Анна Малышева

Задержи дыхание (сборник)

Путешествие Христиана-Августа

Христиан-Август Валленштейн – такое громкое имя носил этот маленький тщедушный человечек, уже заметно лысеющий в свои тридцать шесть лет, – решил наконец съездить на родину. Последние двадцать лет он безвыездно жил в Москве, куда когда-то сбежал из Караганды – форменным образом сбежал, прихватив лишь фанерный чемоданчик с бестолково собранными, сплошь ненужными вещами.

С этим чемоданом в начале сороковых годов прошлого века приехал из Вильнюса в Караганду его дед, толком так и не понявший, за что его арестовали, наспех допросили и приговорили к двадцати годам лагеря. Может, виной тому была национальность, может, дворянское происхождение, возможно, была и другая причина – об этом в семье никогда не говорили. Деда звали точно так же, Христиан-Август Валленштейн, и когда внук открывал чемодан и читал это длинное имя, выведенное на оборотной стороне крышки химическим карандашом, он каждый раз испытывал разочарование.

Христиан считал, что ему очень не повезло унаследовать такое имя. Двум его старшим братьям по традиции тоже достались родовые имена, но это были вполне удобоваримые Рудольф и Альбрехт (на тетрадях в школе брат писал «Альберт»). Христиан полагал, что достанься ему имя попроще, и вся жизнь у него сложилась бы легче. А так… Всегда, везде он становился объектом для вопросов и насмешек. В лучшем случае, его имя вызывало холодное любопытство, которое действовало на скромного, даже робкого парня, как медленная отрава. Больше всего на свете Христиан желал бы не привлекать ничьего внимания, жить тихо, незаметно, слившись с толпой, ничем ни от кого не отличаясь.

Так и получалось, пока ему не приходилось представляться. Тогда все шло прахом, не спасали ни неприметная внешность, ни рабочая профессия. Едва приехав в Москву, он сразу поступил в училище при заводе, на котором и остался, получив профессию токаря. Хоть бы одно из имен на что-то годилось, так нет – и Христиан, и Август одинаково действовали на людей, мгновенно вызывая нежелательный интерес. К тому же начальник цеха оказался книголюбом и каждый раз, видя у станка токаря Валленштейна, сообщал всем желающим слушать, что у Шиллера есть одноименная историческая драма в трех частях. «“Лагерь Валленштейна”, – загибал он бурый от табака палец, – вторую часть забыл, и “Смерть Валленштейна”!» Начальник цеха ценил трудолюбивого, неизменно трезвого токаря высшего разряда и попросту хвастался перед работягами своей эрудицией, но для Христиана эти выпады были сущим мучением. Он втягивал голову в узкие плечи, обтянутые синей спецовкой, и еще прилежнее обтачивал деталь, ощущая колющий жар в позвоночнике при мысли, что было бы, если бы они узнали, что он не просто однофамилец того Альбрехта Валленштейна, главнокомандующего армией Священной Римской империи в Тридцатилетней войне, но его прямой потомок!

Были вещи еще более потрясающие, догадаться о которых, глядя на щуплую фигурку, ссутуленную над станком, не смог бы даже самый заядлый любитель истории и литературы. В частности, старший брат Христиана, Рудольф, был назван не в честь какого-то главнокомандующего, как средний брат Альбрехт, а в честь самого императора Священной Римской империи, короля Чехии, Австрии, Венгрии, Моравии и Силезии Рудольфа II, загадочного, полусумасшедшего монарха из рода Габсбургов, знавшегося с алхимиками и колдунами теснее, чем с послами и министрами. Сам Рудольф II, в довершение своей оригинальности, женат не был и потомства не оставил, зато его мятежный брат Матиас, завладевший впоследствии престолом, имел детей. Кровь одного из племянников легендарного богемского властителя в семнадцатом веке смешалась с кровью девицы из древнего рыцарского рода Валленштейнов и ныне текла в жилах Христиана. Сам же он был назван в честь датского короля Христиана III, с побочным сыном которого род Валленштейнов породнился в начале восемнадцатого столетия. Таким образом, Христиан также являлся представителем Голштин-Готторпской линии, к которой принадлежал Карл-Петр-Ульрих, ставший в 1761 году российским императором Петром III.

Обо всем этом Христиан не рассказывал ни жене, с которой жил уже пятнадцать лет, ни двум дочерям. Он старался забыть об этом сам и порой начинал верить, что ничем не отличается от других людей. То была не ложная скромность. Такую же позицию занимал его отец, никогда не выносивший за порог дома подробности семейной генеалогии. Так же, стремясь слиться с окружением, вел себя дед, получивший некогда срок и путевку на каторжные работы только за свое имя и происхождение. «Хорошая собака помнит, на какой улице ее побили палкой. Плохая собака ничего не помнит. Будь хорошей собакой!» – примерно так звучало поучение деда, который до самой смерти говорил по-русски как-то странно, неуклюже и многословно. Смысл высказывания был прост: «Хочешь жить долго – не выделяйся!»

Он и следовал этому завету, избегая упоминать в разговорах с женой и знакомыми даже город, откуда приехал двадцать лет назад. Название «Караганда» также действовало на людей как раздражитель, вызывая не то любопытство, не то удивление, а Христиан боялся и того и другого. Он хотел бы стать никем из ниоткуда, чтобы раз и навсегда прекратить всякие расспросы. Казалось, он материализовался из сырого, пропахшего гарью воздуха столичной окраины – маленькая фигурка в поношенной куртке, дешевых брюках, в кепке, надвинутой на высокий лысеющий лоб. Лицо бледное, узкое, с несоразмерно крупным горбатым носом и почти безгубым ртом. Большие серо-голубые глаза всегда пусты, как у глубоко задумавшегося человека. На самом деле, Христиан редко задумывался, не умея и не любя рассуждать. Он мыслил воспоминаниями, целыми блоками звучащих красочных картин, населяющих его память. Они и составляли его настоящую жизнь, давали пищу душе, они, а вовсе не та действительность, которая его окружала изо дня в день – квартира на окраине, жена и дочери, дорога на завод, цех, дорога домой…

Христиан обладал счастливой способностью довольствоваться очень малым, занимая в жизни такое незначительное место, что не нашлось бы человека, который бы ему позавидовал или польстился на то, чем он владел. Это был урок, усвоенный от деда. Настоящей жизнью он жил лишь первые шестнадцать лет, в родном городе, и казалось, те впечатления наполнили его душу до краев, так что она не вместила бы уже ни капли. За последние двадцать лет ничто по-настоящему не отразилось в его сознании, не тронуло сердца. Он жил как во сне и отчасти был похож на сомнамбулу, бродящую с широко открытыми глазами, лишенными выражения. Он и грезил наяву…

Бредя ранним утром к остановке автобуса, которым он ездил на завод, Христиан на самом деле шел по улице, которой никто, кроме него, не видел. Это была улица его детства. И в его власти было устроить так, чтобы над ней светило солнце, и утро оказалось майским, а не ноябрьским, как наяву. Он так отчетливо видел эту улицу на окраине Караганды, в Федоровской слободке, где жили в основном бывшие ссыльные всех мастей – и политические, и уголовные! Горожане опасались туда заезжать даже на автобусе, о Федоровке рассказывали ужасные байки, но Христиану не удавалось вспомнить ни одного по настоящему страшного происшествия из своего детства.

Вот она, широкая, пыльная улица с растрескавшимся асфальтом, обсаженная трепещущими серебряными тополями. По обе стороны – ряды голубоватых от извести домиков, сплошь одноэтажных, окруженных крохотными двориками. Здесь только частный сектор. Некогда переводимые на поселение заключенные собственными силами возводили такую мазанку за неделю-другую, прирезая к ней кусочек земли, все дальше отодвигаясь в степь, которую никто не мерил и на которую никто, кроме них, не зарился. От улицы ответвляются переулки – иногда очень короткие, тупиковые. Самые старые дома видно сразу – это низко вросшие в почву землянки, выкопанные еще первыми поселенцами, для быстроты и за нехваткой материалов для стройки. Крытые черным толем плоские крыши порой приходятся по пояс идущему мимо прохожему. Крохотные окошки вмазаны в стенки из саманных кирпичей над самой землей, стекла в них вечно белые от пыли. Ни воды, ни газа, ни канализации там нет. В одной из таких старых землянок жила семья Христиана – дед, мать с отцом, двое старших братьев и он сам. Ну и, конечно, сестра отца, сумасшедшая тетя Мария, которая всю жизнь просидела под землей в своей крохотной комнатушке с никогда не открывавшимся окном под самым потолком.

Христиан видит теплый майский день, воскресенье. Ему десять лет. Братья убежали играть в футбол или в кино, а он не успел улизнуть, и мать заставила его помогать с уборкой. Сегодня решено вытащить во двор тетю Марию, проветрить ее после зимы. К ней относятся, как к неодушевленному предмету, к свернутому в рулон ковру, например. Берегут от моли, пыли и плесени, ухаживают, но по-настоящему не любят. И как любить человека, который вряд ли тебя замечает, сколько с ним ни возись?

– Подхватывай ее справа, а я слева, – решает мать. – Руди у меня получит, когда вернется, я же приказывала ему остаться! Здоровенный лоб, шестнадцать лет, а ума хватило только на то, чтобы обрюхатить соседскую девчонку!

Отец, услышав эти причитания, кричит, что мать получила то, что заслужила, – Руди всегда был ее любимчиком, она даже пороть его не разрешала, и вот результат! Отец сидит в зале, самой большой комнате, и пытается настроить телевизор. Антенна, установленная на крыше землянки, давно стала излюбленным местом свадеб у соседских котов. Они назначают под ней свидания в лунные ночи, трутся об нее так яростно, что шерсть электризуется и начинает сверкать жуткими синими искрами, а потом кричат, как «души грешников в аду», по выражению деда. Антенна в результате начинает барахлить, и телевизор ничего не показывает.

– Нужна бы новая антенна, – говорит отец после очередной безуспешной попытки ее починить.

– Нет, новый дом нужен! – перебивает мать. – Нет сил больше жить в этом блиндаже. Мы тут как заживо погребенные!

– Троих парней нарожала, так, может, родишь мне денег на дом? – огрызается отец.

Последнее слово говорит дед, высовывающийся из своей каморки, где он всегда что-нибудь чинит. Вся улица носит ему сломанные электроплитки, фонарики, будильники и даже наручные часы. Прибыв в Караганду из Вильнюса, дед, по собственному признанию, не умел сам себе галстук завязать. На зоне он научился десятку ремесел. В сорок седьмом году, перейдя из лагеря на поселение, он выкопал эту землянку, возвел над ней низкие стены, покрыл их плоской крышей и обнес крохотный дворик оградой. В том же году здесь родился его первенец. Дедушка утверждает, что лучше этого дома им не сыскать. Зимой в нем тепло, а летом прохладно. Тесновато, да зато не скучно. Если дом хотят продать или, еще хуже, снести, пусть сперва дождутся его смерти. И мать умолкает.

Они тащат тетю Марию под руки, по коридору к входной двери. Та ступает тяжело, неохотно, как бык на бойне, поводя головой из стороны в сторону, туго соображая, куда ее гонят и что с ней хотят сделать. Опухшая, сырая, противно вялая – она кажется Христиану куском студня, вытряхнутым из перевернутого тазика и дрожащим, как от испуга. Наконец совместными усилиями они с матерью выволакивают тетю Марию во двор. Там уже приготовлено деревянное кресло, некогда сколоченное дедом, всегда стоящее под навесом. На этот раз его ставят на самый солнцепек. И вот тетя сидит в кресле, жмурясь от яркого света, продолжая крутить головой, издавая гортанные звуки. Ничего, кроме этого рокота, от нее никогда не слышат. Если тетя хочет есть, она рокочет громче, когда наедается – тихонько урчит. Вкуса еды не понимает, одинаково жадно поглощает и пресную кашу, и вареную картошку, и торт.

– Если мы все вдруг умрем, она не заметит и горевать не будет, – сказала как-то мать отцу. – Я с ней замучилась, руки себе в кровь стерла, стирая на этого бегемота. А какой из-за нее в доме запах! Ведь не уследишь. Комната пригодилась бы Руди. Мальчики растут, им втроем в одной спальне тесно.

– Опять? – сердится отец, с опаской оглядываясь на закрытую дверь в каморку деда. – Никакого интерната. Забудь об этом!

Мать тоже косится на каморку и замолкает. Это бесполезный разговор. Дед никогда не позволит отдать в интернат свою слабоумную дочь, оставшуюся в тридцать лет такой же беспомощной, как при рождении. «У Валленштейнов в каждом поколении обязательно был свой сумасшедший или идиот, – говорит дед, отчего-то не без гордости, как слышится Христиану. – И никогда, слышите, никогда мы от них не отрекались!»

Тетя Мария сидит во дворе, следя пустыми серо-голубыми глазами за крадущейся по крыше дома грязной белой кошкой. Внезапно помешанная издает гортанный звук, и кошка, присев на всех лапах, спрыгивает с землянки в сторону улицы и удирает. Коты отчего-то боятся тетки. Некоторые, привлеченные едким аммиачным запахом, исходящим от женщины, иногда осторожно приближаются, но, бросив на ее отекшее лицо несколько взглядов исподлобья, сразу удирают. Мать уходит в дом и возвращается с двумя пустыми ведрами:

– Сходи за водой, я буду мыть полы.

Христиан идет охотно. Колонка расположена рядом, на углу их переулка, совсем маленького закутка – три дома с одной стороны, два с другой. Вторая сторона короче, потому что на задах ее подрезает длинный глубокий овраг, тянущийся вдоль всей слободки, отделяя ее от городской черты. Валленштейны построились над самым оврагом, на короткой стороне. Напротив живут русские, старуха мать с уже пожилым сыном, бывшие ссыльные из Вологды. Старуха плетет на продажу косынки, а вырученные деньги приносит матери Христиана, чтобы та спрятала. «Иначе мой все пропьет!» – говорит она. Мать прячет деньги в комнате тети Марии, куда, как она говорит, ни один вор не сунется. В каморке всегда стоит оглушительная вонь, потому что тете не удается втолковать того, что понимает даже ребенок.

Старуха маленькая, сгорбленная, спина у нее круглая, как у жука, а глаза добрые, веселые. Сын пьет горькую много лет, с тех пор как от него ушла жена, и ни на одной шахте не держится подолгу. Когда он идет домой пьяный, дети увязываются за ним и хором выкрикивают всякую похабную ерунду. Седой мужчина с трясущейся головой останавливается, сильно шатаясь, роется в карманах и с глупой улыбкой раздает им подтаявшие карамельки. Христиан никогда его не дразнит.

Вслед за русскими на длинной стороне переулка – немецкая семья, Майеры, муж работает с отцом Христиана на одном заводе, сын – шахтер. Их не любят «за гордость». Говорят, у них водятся деньги. Во дворе на короткой цепи прыгает, надсадно хрипя, огромный старый волкодав. Христиан замахивается на него ведром, и пес, задыхаясь, облаивает его, хотя видит по десять раз в день вот уже десять лет.

После Майеров, на углу переулка – казачья семья с Украины, Копатые. Их четырнадцатилетняя дочка Оксана – тайный предмет воздыханий Христиана. У нее синие насмешливые глаза, русая коса толщиной с руку, упругая походка спортсменки. На Христиана она внимания не обращает, после легкоатлетической секции ее провожают домой взрослые парни. Христиану остается утешаться только тем, что даже у этих спортсменов, когда они, расставшись с Оксаной, возвращаются к автобусной остановке, вид пришибленный. Наверное, они ждут, что к ним вот-вот подлетит стая федоровской шпаны и затеет нехитрый разговор на тему, откуда они взялись, такие красивые. «Откуда? Из Города? Так вот, на тебе!» И ножом в живот. Сам Христиан, маленький заморыш, шпаны не боится, ни мифической, ни настоящей, потому что он свой, местный, и ходит за водой даже в потемках.

Вот и вся длинная сторона переулка, а на короткой, кроме Валленштейнов, живет только татарская семья, большая, шумная и невезучая. Муж, дядя Рафаэль, был прежде шахтером, но однажды его засыпало в забое, и к тому времени, когда пришла помощь, мужчина так отравился газом, что навсегда сделался инвалидом. Ему дали большую пенсию, которую он немедленно начал пропивать. Его жена, тетя Венера, боролась с пороком недолго и в результате начала пить сама. Четверо детей на глазах превращались в беспризорников, ночуя где попало, чтобы не попадаться под руку пьяным родителям. Парни вскоре угодили в колонию за вооруженный разбой, младшую дочь после этого забрали дальние родственники, а старшая, Эльмира, была той самой беременной девчонкой, из-за которой ругались мать с отцом. Руди на все упреки отвечал стереотипно: «А что сразу я? С ней все пацаны путаются!»

Христиан останавливается у соседского забора и заглядывает во двор. Эльмира сидит на лавочке и чистит картошку, ее полинявший халатик разъехался над загорелыми коленями. На тонком запястье звякает латунный браслет с подвеской-сердечком, кустарное изделие заключенных из федоровской тюрьмы, расположенной сразу за школой, в которую ходит Христиан. Школу номер десять и тюрьму номер шестнадцать разделяет только полотно железной дороги. Когда из тюрьмы совершается побег, об этом утром объявляют по местному радио, и занятия для младших классов отменяются. Христиану везет подобным образом примерно раз в два-три месяца. Учиться он не любит.

Эльмира косится на мальчика за оградой маслянистым, сердитым черным глазом. Из распахнутой двери летней кухни появляется тетя Венера – огромная, толстая, в грязном тренировочном костюме, в галошах на босу ногу. Она сильно пьяна и смотрит на Христиана тяжелым неподвижным взглядом, будто не узнает. Его всегда поражает, как это имя самой прекрасной богини, которым названа звезда на небе, досталось такой опустившейся женщине. Несправедливо распределяются имена! А ее муж носит такое же имя, как художник, нарисовавший Мадонну, и еще есть такой архангел, но много ли общего между ними и кривоногим, почти горбатым карликом с красным лицом? Не больше, чем между тетей Венерой и влажной вечерней звездой, которая ярче всех горит над оврагом, когда опускаются сумерки.

Христиан торопится пройти, боясь, что его начнут расспрашивать о Руди. Вот и колонка. Опустив ведра, он с силой нажимает рычаг и ждет, пока с шипением выйдет воздух. Вода появляется не сразу. Дед говорит, когда-то она шла, едва нажмешь рычаг, но Караганда стоит посреди бескрайней солончаковой степи, и подземный поток, когда-то хитро пойманный людьми в трубу, иссякает, уходит и однажды может исчезнуть совсем. Христиан считает про себя: «Раз… Два… Три…» В шипении сжатого воздуха ему слышатся бормочущие голоса подземных жителей – кобольдов или гномов, хором читающих заклинания, чтобы не пустить наверх воду. «И четыре… И пять!» – произносит про себя Христиан, и струя желтоватой, смешанной с мелким песком воды ударяет в дно ведра.

Он несет полные ведра обратно. Тетя Мария спит в кресле посреди двора, уронив голову на грудь. На ее затылке, как заколка, сидит оранжевая в черную крапинку бабочка. По колену вверх, распуская и складывая крылья, ползет другая. Шмель кружится вокруг полного плеча, примериваясь, где опуститься. Тетка каким-то волшебным образом приманивает насекомых, отпугивая котов – и в этом есть некая тайна.

Тайна мерещится Христиану и в вечерних посиделках в зале, когда дед, придвинувшись к столу, ближе к лампе, крутит в руках чей-нибудь сломанный будильник, ковыряет в нем отверткой и рассказывает что-нибудь всегда очень интересное. Больше всего Христиан любит историю про Фридриха Барбароссу, германского императора из династии Гогенштауфенов, и про его Третий крестовый поход, в котором он, грозный и непобедимый, сложил свою рыжую голову, утонув при переправе в какой-то мелководной речонке в Азии.

– Но говорят, – значительно добавляет дед, обводя слушателей загадочным взглядом, – что Барбаросса не умер, а только заснул и до сих пор спит в подземной пещере, где-то в Тюрингии, сидя за каменным столом с шестью своими рыцарями. Однажды придет время выйти ему наружу и повести Германию к мировому господству, как он хотел. Но проснется он не раньше, чем его отросшая рыжая борода трижды обовьется вокруг стола!

Христиан замирает, ожидая, не будет ли чего еще, но дед откашливается и снова принимается чинить будильник. Все, будто проснувшись, разом начинают двигаться. Мать отправляется на кухню ставить чайник, отец вместе с Руди поднимается на крышу разгонять котов и чинить антенну. Отличник Альбрехт утыкается в книгу, а Христиан пытается размышлять. Ему кажется, что история рассказана не зря. Многое в ней знакомо мальчику. Барбаросса со своими рыцарями спит под землей, а разве Валленштейны не живут почти что под землей? Разве не из-под земли слышатся те призрачные голоса, которые с шипением вырываются из ржавого крана колонки, если нажать рычаг? Барбаросса рыжий… И дед рыжий, и отец, и он сам, и Руди… Только Альбрехт блондин, в мать-латышку.

– А Гогенштауфены нам не родня? – осторожно спрашивает он деда, так и не придя ни к какому выводу.

– Нет, что ты, – неизменно отвечает тот. – Последнему из них конец пришел еще семьсот лет назад.

Приходит мать и в который раз за день просит Христиана принести воды.

Он тут же бежит за ведрами, потому что нет ничего лучше, чем ходить за водой вот так, поздно вечером. Выйдя в переулок, он останавливается, оглядывая смутно белеющие в сумерках низкие стены землянок. В них светятся окна – то на уровне его пояса, то у самых колен. Христиан кажется себе гигантом, повелителем волшебной страны карликов, их королем. Запрокинув голову, он смотрит, как в бездонном зеленоватом небе, пронзенном длинными закатными стрелами, появляются звезды – целыми пригоршнями, драгоценными россыпями. Закат догорает далеко за оврагом, за грядой старых мертвых тополей, охраняющих границу Ботанического сада. В их ветвях запутались колтуны вороньих гнезд. Чем чернее становятся тени на земле, тем светлее кажется медленно меркнущее небо. Оно, как серебряный парус, сорвавшийся с мачты корабля, тонущего во тьме, улетает ввысь, унося за собой мальчика с пустыми ведрами, оцепенело глядящего вверх. На дне оврага хором надрываются лягушки. Там, в зарослях кустарника, петляет ручеек, вытекающий из затопленной шахты. Из-под железнодорожного моста внезапно появляется пассажирский поезд, освещенный изнутри, мягко шумящий, как дорогая игрушка. Христиан протягивает руку и пристраивает ее на уровне глаз так, чтобы поезд прошел у него по ладони. Потом, встряхнувшись, бежит к колонке.

На улице зажигаются редкие фонари. По обеим ее сторонам, в густой тени тополей, гуляют парочки. Христиан слышит женский смех, стук каблуков по растрескавшемуся асфальту, видит огоньки сигарет, будто сами собой плывущие высоко в темноте. Нажимает рычаг колонки и снова: «Один… Два… Три… Четыре… И пять!»

«Восемь!» – поправил себя тридцатишестилетний мужчина, с обычным отсутствующим видом минуя проходную завода. Он только что скоротал утомительный путь за очередной серией воспоминаний, ловко увернувшись и от дождя, и от битком набитого автобуса. Он доволен. Теперь надо совсем ненадолго подключиться к действительности, чтобы начать рабочий день. Спустя часок можно будет еще что-нибудь вспомнить. «Ручей в овраге. Вокзал. Сургучные печати на почте, похожие на шоколад. Повешенную девочку в лесочке у школы. Только вот… Почему восемь? Я всегда считал до пяти, и шла вода!»

Это был первый случай, когда память, выдававшая прошлое с исключительной точностью, его подвела. Более того, память отказывалась признать свою ошибку, упорно продолжая выдавать не ту цифру. Христиан недоуменно с ней сражался, пока не отступил, побежденный. «Пусть так… Пусть восемь. Но я помню только, как считал до пяти!»

Весь день он был сам не свой, отвечал невпопад, если к нему обращались, не пошел обедать в столовую, а купил булочку и сжевал ее во дворе всухомятку, сидя на лавочке под навесом, у пожарного щита. Снова пошел дождь, мелкий, нудный, бесконечный, но Христиан не замечал промозглого холода и разлившейся у самых ботинок лужи. Он снова и снова подходил к колонке на углу своего переулка, ставил ведра, нажимал на рычаг и считал… «Один… Два… Три… Четыре… И пять!» Повторялось то же самое, память подавала сигнал, что он ошибается. Это было пустяком, но с этого все началось.

Вечером того же дня, возвращаясь домой, Христиан вспоминал, дом за домом, длинную улицу, на которой стояла его школа.

Улица начинается там, где кончается Федоровка, и на ней стоят уже только новые дома, которые кажутся мальчику очень чистыми и красивыми, так же, как люди, живущие в них, – нарядными и счастливыми. Здесь невозможны землянки с крышами по колено прохожим или тетя Венера, лежащая субботним вечером поперек переулка. Улица берет начало у железнодорожного моста. По другую сторону моста тянутся белые высокие стены тюрьмы. Несколько рядов рельсов отделяют от этих стен желтое здание новенькой школы. Христиан пошел в первый класс в год ее постройки. Рядом со школой, словно нарисованный неумелой детской рукой, – чахлый маленький лесок, состоящий из одних осин и колючих кустарников. Там, после очередного побега заключенных, играющие в казаков-разбойников мальчишки-третьеклассники, среди которых был и Христиан, нашли повешенную на дереве девочку. Она висела низко, так что кто-то столкнулся с ней лицом к лицу, пробираясь сквозь кусты, и дико закричал. Сам Христиан видел только кусок коричневой школьной формы, так что совсем не испугался, но мальчишки рассказывали ему, что лицо у девочки было черное, как кусок автомобильной шины. Повесили ее на пионерском галстуке.

Дальше, вдоль железнодорожного полотна, тянутся приземистые здания автокомбината. Иногда после школы Христиан отправляется к ним и любуется, как моют автобусы огромными крутящимися щетками, похожими на белых медведей. Все это отлично видно сквозь огромные окна-стены. Иногда он уходит еще дальше вниз по улице, уже с тайной робостью, хотя на случай опасности у него имеется верное оружие. Стоит любому малышу, попавшему в передрягу, произнести роковые слова: «Я с Федоровки!», и нападающие отступают, понимая, что за него отомстят парни с финками и кастетами, которым все равно, за что мотать новый срок.

Правду сказать, никто и не нападает на тщедушного рыжего мальчишку с истрепанным ранцем за спиной, в заплатанной форме, доставшейся ему после старших братьев, носивших ее поочередно, – Руди и Альбрехт были погодки. Христиан беспрепятственно заходит в крохотную, облицованную голубым кафелем пельменную, где собираются шофера, и покупает себе сочащийся маслом пончик, обсыпанный сахарной пудрой. Христиан предпочитает поголодать в школе, сэкономив обеденные деньги, зато после, вырвавшись на волю, вкусить от запретных плодов. После закусочной он заходит в продуктовый магазин, где иногда, если повезет, продают мороженое. А уж позади магазина, за парой неинтересных жилых домов, находится вокзал – средоточие всех его мыслей, надежд и мечтаний. Отсюда – Христиан это точно знает – он когда-нибудь уедет в Москву.

Мальчик входит в зеленое, украшенное лепниной здание с сердечным трепетом, боясь, что кто-нибудь поймет, что он пока никуда не едет, и выгонит его. Христиан пытается сделать вид, что идет с какой-нибудь женщиной, волокущей сумку или чемодан, но на него и так никто не обращает внимания. Внутри здания всего один зал, также щедро украшенный лепниной. На потолке, высоко-высоко, красуется огромная картина. По краям ее нарисованы могучие мужчины и женщины с красными флагами, снопами колосьев и отбойными молотками на плечах. Все они с блаженными улыбками устремляются к центру потолка, разрисованному под голубое небо. Из сердцевины фрески вырастает большая бронзовая люстра с зелеными плафонами. На взгляд Христиана, выросшего в низкой каморке, обмазанной глиной и побеленной голубоватой известкой, это роскошное зрелище. Настораживает его лишь то, что люди изображены в таком ракурсе, будто вот-вот сорвутся и упадут прямо в зал, калеча пассажиров, ожидающих поездов, своими отбойными молотками, серпами и лопатами. Они такие огромные, что и сами могут запросто кого-нибудь задавить насмерть. Христиан никогда в жизни не видел таких силачей и великанов. Он рассматривает их и делает вывод, что шахтеров явно рисовали не с крошечного дяди Рафаэля, сгорбленного от многолетнего лежания в дальних забоях, где и голову не поднимешь, и не с сына старушки из Вологды, хоть и высокого, но с вдавленной грудью. Даже молодой Майер, красивый, плечистый парень, не сгодился бы для этой удивительной картины. «Раньше люди были больше!» – такую загадочную фразу часто произносит дед, и Христиан решает про себя, что нашел тому доказательство, ведь вокзал построен аж в тридцать каком-то году, когда в Караганду едва начали ходить поезда.

Налюбовавшись могучей картиной, Христиан идет изучать расписание поездов. Мальчик жалеет, что большинство из них отправляется куда-нибудь не очень далеко – в Алма-Ату, например, или в Джезказган. Челябинск интригует уже чуть больше, Уфа, Свердловск или Куйбышев манят настоящим путешествием. Но его интересует лишь Москва. Поезд туда отправляется раз в три дня. Христиан помнит его номер, как помнят номер дома, в котором живут. Это поезд номер…

Мужчина в надвинутой на лоб кепке и промокшей насквозь куртке остановился так резко, что на него сзади налетел прохожий, также спешивший к автобусной остановке. Послышалась короткая брань, Христиана больно толкнули, и он с глупо-виноватой улыбкой посторонился, провожая прохожего невидящим взглядом.

Он забыл номер московского поезда! Забыл не просто какую-то мелочь, а то, что значило для него очень много! Христиан в панике попробовал вспомнить номер поезда, прибывающего из Москвы в Караганду – и снова неудача. Тогда он мысленно выбежал из здания вокзала, окинул взглядом круглую площадь, пересчитывая здания, перечитывая каждую вывеску. Все оказалось на месте – жилые дома, магазины, расположенный здесь же рядом автовокзал (один его фасад, похожий на декорацию, вовнутрь Христиан никогда не заходил). Он вернулся в здание вокзала и снова подошел к расписанию… Но вместо номера московского поезда увидел белое пятно.

И в последующие дни таких происшествий становилось только больше. Прошлое, словно тронутое какой-то стремительной порчей, разъедаемое невидимой молью, ветшало и исчезало на глазах, распадалось в клочки, стоило Христиану к нему прикоснуться.

Вот были решетчатые ворота зоопарка, и вот их нет. Он забыл, как они выглядели и какие клетки стояли внутри ограды, и какие звери в них сидели. Помнил только ослика, сидя на котором ему очень хотелось сфотографироваться, но такой расход был невозможен в семье, где считали каждый грош, потому что на семь едоков приходилось двое кормильцев – отец и дед, зарабатывавший не так уж много своими бесконечными починками. Тетя Мария ела жадно, не понимая, когда пора остановиться. Ей запросто можно было скормить целую кастрюлю каши или супа, а она только поводила пустыми голубыми глазами, будто ждала, не дадут ли ей поесть чего-нибудь еще.

Мать ненавидела ее, да и не могло быть иначе, ведь это безмолвное существо объедало ее детей. Не шевельнув пальцем, отнимало у них новые брюки, ботинки, игрушки… Из-за тети Марии мать не могла пойти работать, потому что бросить ее было нельзя. К вечеру комната была бы измазана фекалиями и обрызгана мочой. Тетя Мария могла часами играть со своими выделениями, урча от удовольствия. Из-за нее Христиан донашивал после братьев вещи, которые разваливались на глазах, и мать даже как-то была вызвана в школу классной руководительницей, которая задала ей несколько неприятных вопросов. Не пьют ли в семье? Кормят ли мальчика – он страшно худой и бледный, невнимателен на уроках, и хотя вроде не лентяй, еле тащится на тройках? И, наконец, не сектанты ли Валленштейны? Последний вопрос был не праздным, в Федоровке существовало несколько сектантских общин, когда-то попавших в Караганду «за веру». В некоторых сектантских семьях детей воспитывали в изуверски строгих правилах, жестоко наказывая за провинности, двойки, лень и непослушание, лишая пищи и даже воды. Одевались сектанты также преувеличенно скромно, считая любую нарядную одежду дьявольским искушением.

Мать Христиана с трудом оправдалась на этом допросе, уверив учительницу, что в доме не бывает ни капли водки, ест ее младший сын столько же, сколько старшие, а худой он от природы. «И мы никакие не сектанты, дети даже не крещены!» – выдала она последний довод. Тут мать солгала. Валленштейны, будучи исторически католиками, тем не менее крестов на шее не носили, ни в какую церковь не ходили, но дед когда-то собственноручно крестил своих сына и дочь, а затем и всех троих внуков, окуная младенцев в обычное ведро, наполненное водой из колонки, и кладя им на язык щепоть соли. Дед рассуждал со свойственной ему прямотой – если он потомок императора Священной Римской империи, христианнейшего короля Богемии и Венгрии, то обладает правом и силой совершать подобный обряд. Разумеется, учительница об этом не узнала и вроде успокоилась, зато мать долго еще после этого разговора ходила сама не своя, твердя, что наглоталась позора на всю жизнь, и все из-за проклятой тети Марии.

Маленький Христиан избегал без нужды входить в каморку тетки, потому что там всегда нехорошо пахло. Но взрослый Христиан, обыскивающий свою память, вбежал туда и торопливо осмотрел стены, оклеенные картинками из журналов, обтянутое клеенкой развалившееся кресло, в котором день-деньской сидела тетка, клеенчатый матрац на дощатом топчане – простыней на него никогда не стлали, в этом не было смысла… Все оказалось на месте, все сохранилось в неприкосновенности, включая саму тетю Марию, сырую, бесформенную, как кусок серого студня. Он забыл имя своей учительницы и ее лицо, от нее остался только голос, вибрирующий, будто зазубренный, тупой пилой врезающийся во время урока в его грезы… Но тетя Мария осталась неизменной.

С остальными картинами прошлого дела обстояли таким угрожающим образом, что Христиан впервые за двадцать лет принял решение навестить родной город. Ни жену, ни детей он брать с собой не собирался. Во-первых, это вышло бы накладно, во-вторых, поездка не имела бы для них такого смысла, каким была полна для него. Те, скорее всего, ничего бы не поняли, не разглядели за скромным обликом города, похожего, в сущности, на ту московскую окраину, где жили они сами.

Как сон, минули недолгие сборы, объяснения в семье и на заводе. Миражом показались трехдневное путешествие на поезде и виды, мелькающие в плохо вымытом окне вагона. И вот он снова стоит на привокзальной площади родного города – стоит наяву, не во сне и не в грезах. В руке у него тот самый фанерный чемодан, совсем легкий. Христиан даже не помнит, что взял в дорогу, купил ли гостинцев… Впрочем, их некому тут дарить, разве что соседям. Никого из семьи Валленштейнов в городе не осталось.

От волнения его бросает в жар, перехватывает дыхание. Он разом попал в другой мир. В Москве все идут холодные затяжные дожди, на газонах медленно тают грязные струпья снега, и никак не наступит весна. А здесь асфальт светел и сух, зазеленевшие липы и клены туго шумят на теплом ветру, и повсюду носятся очумевшие после зимней спячки шмели. Он дышит с осторожностью, пробуя резкий степной воздух на вкус, как давно забытый напиток. Внезапно Христиан ощущает слабость, ему становится страшно. Вот так, взять и приехать, разорвав зачарованный круг, в котором он существовал двадцать лет… Приехать к пустому месту, где никто его не ждет.

«Но ведь оставался дом!» – напоминает себе Христиан, нащупывая в кармане куртки кольцо с большим тяжелым ключом. Это единственный ключ от родительского дома, в нем запиралась всего одна дверь, входная, да и та лишь на ночь. Все эти годы ключ висел на той же связке, где Христиан носил ключи от квартиры, подъезда и почтового ящика. У него ни разу не явилось мысли его снять, хотя ключ часто мешал, попадаясь под руку вместо нужных, утяжеляя связку, больно тыкая в бок бородкой, когда Христиана давили в переполненном автобусе. Зато, когда он прикасался к этому неуклюжему, лишнему, старому ключу, у него появлялось ощущение, что где-то очень далеко, за три тысячи километров к юго-востоку, его кто-то ждет и будет ждать до тех пор, пока существует дверь, отпираемая этим ключом.

Но существует ли еще дом? Христиан напрасно роется в памяти, ослабевшей за последние дни так сильно, что он уже не пытается штопать белые пятна, расползающиеся все шире, поглощающие целые куски прошлого, даже совсем недавнего. Он не помнит, чтобы дом продавали после того, как все разъехались из Караганды, но не помнит и того, что говорила ему на прощание жена, сколько он взял денег и что положил в чемодан. Значит, он мог забыть и такую важную вещь, как продажа дома.

«У меня ведь обратный билет на завтра, – прикидывает про себя Христиан, все еще стоя посреди площади, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, словно летучая мышь, никак не решающаяся начать полет. – Если дом продан или снесен, переночую у соседей, ведь кто-нибудь да остался. А завтра уеду». И ему вдруг хочется уехать прямо сейчас, немедленно, так же остро, как хотелось двадцать лет назад. В ужасе оттого, что память заманила его в ловушку, он озирается, чувствуя себя здесь совершенно чужим. Христиан едва заставляет себя тронуться в путь по улице, так часто являвшейся ему в мечтах.

Он машинально отмечает, что изменилось, исчезло или добавилось. Вместо маленькой пельменной, где закусывали после смены шофера из автокомбината, появилось трехэтажное казино. Корпуса комбината стали как будто ниже, хотя этого, конечно, не может быть. Старые неуклюжие остановки автобусов, похожие на бетонные бункера, где зимой можно было спрятаться от свирепого степного бурана, исчезли, вместо них красуются легонькие навесы с крышами из синего плексигласа, похожие на стрекоз. В них, должно быть, страшно холодно дожидаться автобуса где-нибудь этак в феврале, прикидывает Христиан и сердится на себя – какое ему до этого дело? Тут же он спохватывается, что может сесть в автобус, а не брести пешком. Ведь теперь-то у него есть деньги, не то что у того заморыша младшеклассника, который тащился по этой длинной улице со своим истрепанным ранцем.

Он проезжает две остановки, но, как только за поворотом у моста показываются белые домики Федоровки, просит водителя остановиться и выходит. Сердце колотится так оглушительно, что Христиан не слышит рева отъезжающего автобуса. Следующая остановка раньше была прямо напротив его переулка, но ему кажется, он не выдержит, если так сразу увидит свой дом. Или не увидит – что из этого хуже?

Христиан бредет пешком, перекладывая из руки в руку надоевший чемодан, который, как он поздно соображает, вовсе незачем было брать ради такого короткого путешествия. Федоровка изменилась мало. Все те же вросшие в землю дома с мизерными двориками, тот же растрескавшийся асфальт под ногой, тот же облезлый Дворец культуры, только теперь с торца у него – неоновая вывеска казино. А вот – он не чувствует под собой ног – дорога слегка изгибается, теснее прижимаясь к оврагу, и по правую руку начинаются самые короткие переулки во всей Федоровке. Первый – в восемь домов. Второй – в шесть. Третий – переулок, где жили Валленштейны, – всего в пять домов, и он уже видит, что все они целы!

Христиан на ватных ногах входит в переулок, на миг задержавшись у колонки на углу. Земля вокруг нее сырая, значит, вода еще не ушла совсем, как грозил когда-то дед. По переулку с криками снуют загорелые полуголые дети. Из дальнего двора, где жила старушка с сыном, выглядывает молодая толстая женщина в цветастом платке на голове. Она подозрительно оглядывает Христиана с ног до головы и что-то кричит детям на незнакомом языке. Голос у нее пронзительный, как звук сверла, глаза злые. Это первое изменение, которое замечает ошеломленный Христиан. Тут же он видит второе – двор Копатых теперь объединен с двором Майеров одним новым забором. А дома за оградой все те же, только крыши другие, из цветной железной черепицы. «Майеры уехали, конечно, а Копатые купили у них дом, и когда Оксана вышла замуж, поселили ее под боком!» – молниеносно догадывается Христиан.

Он бросает быстрый взгляд на пустой двор дяди Рафаэля, где, как ему кажется, ничего не изменилось. Даже груда мусора у сарая все та же, и та же грязно-белая курица роется в ней, вытягивая тощую ощипанную шею. Христиан боится смотреть на собственный дом, ему кажется, уж с ним-то обязательно что-то случилось, но все же поворачивается и смотрит, смотрит, пока его не окликает сзади знакомый, почему-то испуганный голос:

– Христиан?! Вернулся?!

Он оборачивается – невероятно, к нему спешит тетя Венера! Но какая она стала сухая, маленькая, какое сморщенное у нее лицо! В довершение всего она трезва, и халат на ней чистый, новый, в лиловых крупных цветах.

– Я… ненадолго… – бормочет он, не находя других слов. – Меня отпустили всего на неделю.

Он хочет объяснить, что из этой недели шесть дней уйдет на дорогу, три туда и три обратно, но тетя Венера не слушает. Она всплескивает коричневыми крепкими руками, усеянными веснушками, и хочет говорить сама. Христиан не сразу понимает, о чем твердит ему соседка.

– Хорошо, что хоть вообще вернулся. – Она обшаривает его лицо маленькими черными глазками с обвисшими веками, похожими на куски сырого теста. – Потому что как хочешь, Христиан, но дальше так не пойдет. Я тоже не каторжная, с теткой надо что-то решать. Сам знаешь, я всегда помочь готова, но у меня своя семья, Эльмиркины дети…

У него голова идет кругом, он испуганно припоминает то лето восемьдесят третьего года, когда между ними и соседями разгорелась вражда из-за беременности Эльмиры. И тут же спохватывается, что тогда девушке сделали аборт, за который заплатили все-таки Валленштейны, и внуков от Руди у тети Венеры быть не может.

– Ну, так что? – спрашивает тетя Венера.

– Хорошо, – говорит он единственное слово, которое приходит ему на ум.

– Значит, будешь оформлять ее в интернат? И давно пора, Христиан, у меня уже руки отнимаются ее ворочать. Взгляни на меня и на нее – она же в сравнении со мною слон!

– Кто? – испуганно перебивает он.

Соседка, собиравшаяся сказать что-то еще, осекается и смотрит на него странным, долгим и пытливым взглядом.

– Ну как это кто? – говорит она наконец. – Тетка твоя родная. Ведь не собака, не удавишь ее, не утопишь. Пристроить надо.

И тут до него доходит смысл ее болтовни, он понимает, что речь идет о тете Марии, и чувствует такое сильное головокружение, что должен ухватиться за низкий заборчик, чтобы устоять на ногах. Тетка все еще здесь! С кем же?! Неужели… Одна?!

Он лихорадочно роется в памяти, как в старом тряпье, побитом молью, выворачивает ее наизнанку, но из складок и прорех выпадают только те факты, которые ему давно известны. Там есть все – и весна восемьдесят восьмого года, когда умерла от рака поджелудочной железы мать, и осень того же года, когда Руди уехал в Германию. Старший брат давно вступил в немецкое землячество, усердно учил язык, и как только закончил училище и получил диплом слесаря по автоделу, засобирался в путь. Дед одобрял его решение, хотя не забывал напоминать внуку, что он, раз уж на то пошло, куда больше чех, чем немец. Отец, оглушенный смертью жены, тоже не сказал ни слова против. Причина его равнодушия скоро стала всем ясна. Он начал пить, и наливал ему не кто иной, как дядя Рафаэль, который обрадовался тому, что нашел нового товарища.

Все заботы о тетке еще во время болезни матери перешли к Христиану, с детства привыкшему к этим тяжелым и неприятным обязанностям. Братья от них увертывались, Руди – с грубой прямотой, хитрюга Альбрехт – придумывая какой-то предлог. Теперь Христиан часто вспоминал слова матери, сказанные ею в какой-то яркий солнечный день, когда тетя Мария грелась во дворе на припеке. «Если мы все вдруг умрем, она не заметит и горевать не будет!» Тетка, в самом деле, не заметила, что исчезла женщина, ухаживавшая за ней долгие годы, изо дня в день. Она по-прежнему поглощала еду в огромных количествах, теперь уже одну кашу без масла, потому что наступили тяжелые времена для семьи, которая и всегда-то жила туго.

В девяностом году Альбрехт, которому исполнилось двадцать два и который как раз оканчивал политехнический институт, внезапно всех потряс, заявив, что женится и уезжает… В Израиль! Его невеста, девушка из самого престижного района города, ни разу не появилась в землянке на краю федоровского оврага. Альбрехт стыдился показать дочери лучшего в Караганде зубного врача эту вросшую в землю хибарку, спивающегося отца, чудаковатого деда и, главное, тетю Марию. Если бы не тетя, догадывался Христиан, знакомство могло и состояться, но при существующих обстоятельствах Альбрехту лучше было назваться сиротой.

Средний брат уехал в начале июля. Вскоре после этого отец впервые явился домой не на своих ногах. Его приволок на спине дядя Рафаэль, скрюченный, жилистый и хотя ужасающе худой, но сильный. Свалив приятеля на топчан в сенях, он принялся утешать деда, выбежавшего из своей каморки с заводным паровозом в руках – кто-то принес ему чинить игрушку.

– Чего он так расстраивается, подумаешь, сын на еврейке женился! – разглагольствовал дядя Рафаэль, наполняя сени удушливым перегаром. Его большая пенсия по инвалидности, полученной в шахте, давно превратилась в гроши, но он все равно умудрялся напиваться каждый день. – Я бы радовался, например, если бы мои бандиты на еврейках женились и в Израиль уехали. Да только кому они такие нужны?

– Он расстраивается не поэтому, – вздыхал дед, осматривая неподвижное тело сына. – Ему другое обидно…

На следующий день, очухавшись после мертвецкого сна, отец незаметно исчез из дома и снова вернулся в бессознательном виде, на плечах дяди Рафаэля, который, судя по всему, считал своим долгом доставлять друга обратно. Вскоре обнаружилось, что отец тайком унес часики покойной жены, лежавшие за стеклом в серванте, новые ботинки Христиана и вещи, взятые дедом в починку, в их числе тот самый паровоз. После этого случая дед слег и больше уже не встал. Он даже не сделал попытки образумить сына, пустившегося во все тяжкие, потерявшего работу, а вскоре и уважение соседей.

Дед умер 1 сентября того же года, в прохладный ясный день, когда по улицам Федоровки тянулись к школе маленькие первоклассники с букетами астр и георгинов. Старик лежал на продавленном диване в зале, глядя в потолок, Христиан, примостившись рядом на табуретке, возился с иглой и нитками, пытаясь самостоятельно заштопать дыру на свитере. У стола, спрятав опухшее лицо в ладонях, сидел отец, страдающий от тяжкого похмелья.

Дед, не отрывая взгляда от неровностей потолка, вдруг заговорил и, к удивлению Христиана, начал рассказывать историю, которая давно уже не звучала в этой комнате, где когда-то собиралась вся семья. Это была история о Барбароссе, легендарном германском императоре, о его жизни и подвигах, и о нелепой смерти, и о пещере в горах Тюрингии, где он спит с шестью своими верными рыцарями… Христиан слушал, как прежде, затаив дыхание, но ничто в этой истории уже не казалось ему похожим на их жизнь, на их дом. Загадка, которая мерещилась ему в детстве, исчезла, осталась только легенда. Дед начал рассказывать о рыжей бороде Барбароссы, которая все растет и когда-нибудь трижды обовьется вокруг каменного стола, и тогда император проснется и вновь встанет во главе своих войск… Но тут отец, ерзавший на скрипучем стуле, вдруг вмешался, чего никогда прежде не бывало, и грубо оборвал рассказ:

– Слышишь, отец, заканчивай эти басни! Не за них ли ты когда-то получил бесплатный билет в Караганду? Барбаросса и его борода – слышали, хватит!

Дед замолчал и больше уже не произнес ни звука. Христиан увидел, как во внутренних уголках его впалых глаз появились мутные капли. Дед опустил веки, и капли высохли. К вечеру он умер.

Наверное, его молчаливое осуждение все же как-то действовало на отца, потому что после похорон, уже никого и ничего не стыдясь, он запил так ужасно, что даже дядя Рафаэль начал осуждать товарища. Жизнь с вечно пьяным отцом, утащившем и продавшем уже почти всю обстановку, и безумной теткой, не сознающей того, что разрушилась ее семья, стала для семнадцатилетнего Христиана невыносимой. Будь отец один, он убежал бы, не оглядываясь, так ненавидел его к этому моменту. Но оставалась ведь тетя Мария, о которой он обещал заботиться сперва матери, потом деду. Он дважды дал слово, а Валленштейн, учил его дед, должен свое слово держать. Как он обошел эту клятву? Как решил задачу и умудрился тогда уехать, на кого оставил тетку? Неужели на отца, потерявшего человеческий облик?

Он напрасно задавал себе эти вопросы, вместо ответов было белое пятно, одно их тех, какими сплошь покрылась теперь его память. Христиан лишь припомнил, что и прежде, все эти двадцать лет отсутствия, он избегал думать о том, какая судьба постигла тетю Марию, жива ли она еще и где, как существует? В этом вопросе для него было что-то неудобное, тревожащее… Но если он уехал, значит, все как-то устроилось – вот был единственный вывод, к которому сейчас пришел Христиан. Кто-то взял на себя бремя забот, освободив его, отпустив в большой мир, куда он так рвался.

Но конечно, это был не отец. К тому же тот умер от пьянства уже в девяносто первом году, спустя год после отъезда младшего сына. Это узналось окольным путем, из письма Руди, которое тот прислал в Москву из Кельна. Значит, за теткой все-таки присматривала соседка. Христиан не помнил, чтобы поручал ей это, и не понимал, как это она согласилась, потому что он сам ничего не высылал в Караганду, а пенсии тети Марии не хватало даже на еду для нее…

Он оборачивается и видит, что соседка исчезла. Это к лучшему, он хочет войти в родной дом один, никем не сопровождаемый, потому что трепещет от ужаса, содрогается теперь, когда стало ясно, что прошлое все эти годы ждало его в низкой землянке, стен которой давно уже не касалась мочальная кисть, смоченная в известке.

Ключ не нужен, входная дверь чуть приоткрыта. Христиан минует сени, спотыкаясь о пустые ведра, валяющиеся в углу, заглядывает во все комнатушки поочередно, будто рассчитывая встретить призраков своей семьи, но нигде нет никого, никого и ничего. Исчезли даже остатки мебели, самодельной и неуклюжей, сработанной руками деда. Нет даже лампочек в пустых черных патронах, торчащих из низких потолков. Лишь одна комната, та, где прежде жил дед, еще напоминает человеческое жилье. В углу – дощатый топчан, покрытый тощим бугристым матрацем, с него свешивается серая изорванная простыня. Под окошком, прорезанным высоко, у самого потолка, стоит покрашенный масляной краской желтый столик. Здесь же приблудился табурет, а в углу, на вбитых в стену крюках, висит какое-то тряпье. Христиан озирается, узнавая и не узнавая каждую деталь этой нищенской обстановки, и кладет на топчан свой чемодан. Здесь можно переночевать, решает он. Христиан не спешит покидать каморку, делая вид, что очень заинтересован стремительной работой паука, натягивающего новую сеть над окошком. Паук работает остервенело быстро, так как видит цель – по мутному стеклу ползает большая, еще неуклюжая весенняя муха, только что очнувшаяся после спячки в какой-нибудь щели. Два события совершаются одновременно – паук заканчивает сеть и муха, старательно почистив крылышки, решается взлететь. Спустя мгновение она уже сотрясает паутину, жалобно визжа голосом, в котором слышится что-то почти человеческое, а паук танцует вокруг нее на сверкающих нитях, ловко увертываясь от резких движений пленницы, и вдруг бросается и замирает, сжав добычу в томительно-долгом объятии.

Христиан с трудом стряхивает оцепенение, вдруг поймавшее его в плен, стоило переступить порог дома. Невозможно дальше откладывать то, от чего он прятался двадцать лет. Он идет в комнату к тете Марии.

Там ничего, совсем ничего, как ему кажется, не изменилось. Стены, покрытые клочьями паутины, кусок рваного линолеума на земляном полу, резкий аммиачный запах, запах зверинца – вот почему маленький Христиан не очень любил ходить в зоопарк. Картинки на стенах, которые когда-то наклеивали дети, воображая, что это развлечет тетку, частью облетели, частью заменены на свежие. Кто-то продолжил эту традицию, хотя тетке, кажется, все равно, на что смотреть. Вот и на подошедшего к ней взрослого мужчину, в котором совсем нетрудно узнать прежнего Христиана-Августа, она смотрит без интереса, и глядит не в лицо ему, а на руки – не принес ли он ей поесть? Тетя Мария совсем не изменилась. Прошло двадцать лет, только и всего – для нее все едино, что два столетия, что двадцать минут, время ничего для нее не значит, как не значит ничего ни комната, где она сидит, ни человеческое лицо, склонившееся к ней. Смотреть на нее – все равно что рассматривать пятно на стене или брошенную в угол сырую тряпку, но Христиан все равно стоит и смотрит, пытаясь понять, как он мог о ней забыть и за двадцать лет ни разу не встревожиться – жива ли она, и чем жива?

В зале за его спиной слышатся шаги. Это пришли тетя Венера и дядя Рафаэль. В руках у краснолицего горбатого карлика большая бутыль с белесой влагой, мутной, как его глаза.

– Это надо отметить, – твердит дядя Рафаэль. – Маше в интернате будет лучше. Там уход и кормежка, можно жить.

– Спасибо, что присматривали, – нетвердо выговаривает Христиан.

Соседи хором отвечают, что все Валленштейны им, как родные, какие могут быть счеты? Они втроем входят в каморку деда, на столе устанавливается бутыль, дядя Рафаэль извлекает откуда-то три самодельных стакана, сделанных из старых бутылок. Христиан отказывается пить, и к счастью, никто его не принуждает. Тетя Венера одобрительно кивает. А дядя Рафаэль замечает, будто про себя:

– Ну, понятно, нельзя так нельзя. Что ж тебя так ненадолго отпустили?

И, не слушая ответа, начинает рассказывать длинную и неинтересную историю про то, как чеченцы, поселившиеся у них в переулке, взяли у него пилу и не отдали. Тетя Венера, только пригубившая налитый на дно стакана самогон, сочувственно смотрит на Христиана и загадочно вздыхает, качая головой:

– Жаль, как жаль мне тебя… Теперь ты, видно, и не женишься никогда!

Христиан хочет возразить, что давно женат и у него две дочери.

Собирается даже вытащить из чемодана блокнот, за обложку которого засунуты фотографии жены и детей, но передумывает и молчит. Ему отчего-то не хочется, чтобы в этом переулке знали о жизни, которую он ведет где-то там, далеко. Ему смутно мерещится, будто соседи могут что-то испортить. Сглазить, сказала бы мать.

– А братья твои хороши, ох, и хороши, – продолжает причитать тетя Венера, снова делая маленький глоток и утирая губы рукавом халата. – Устроились там у себя прекрасно, один в Германии, другой уже в Америку перебрался… Что бы им тебя к себе ни забрать? Кажется, одной матери дети!

– Зачем? – откликается Христиан. – Мне ничего не надо. У меня все есть.

– Да уж, чего еще желать, – мрачно вторит ему дядя Рафаэль. Он выпил уже немало и теперь рассматривает бугристый, утоптанный до каменной твердости земляной пол, ничем не покрытый и слабо пахнущий могилой. – Роскошное житье!

Ему хочется поскандалить, как всегда, в пьяном виде. Тетя Венера спохватывается и утаскивает мужа вместе с бутылью и стаканами. Христиан вновь остается один. Он садится, потом ложится на топчан, отворачивается к стене. Страшная усталость пронизывает все его тело, усталость и тоска. Никогда больше он сюда не вернется! Как мог он вспоминать этот дом с любовью, что здесь могло ему казаться красивым и милым? Какая нищета, безысходность и какая звенящая, оглушительная тишина в этом переулке, словно он находится не на краю оврага, а на краю мира…

Он лежит долго, пока на стене под потолком не показывается розовая полоска закатного света, отраженного от белой стены дома напротив. Прямые солнечные лучи никогда не попадают в окна землянки, все, что можно здесь увидеть, – это отблески, дрожащие тени… Христиан садится, растирает лицо ладонями. Вспоминает, что не умылся с дороги, идет в сени, берет два ведра и выходит в переулок. По детской привычке он запрокидывает голову, чтобы взглянуть на небо.

Закат обрушивается на него, варварски яркий, трагически великолепный. Апрельский закат в Москве – это чаще всего нежная акварель на сыром ватмане, с размытыми переходами тонов, теряющимися в серо-сиреневом небе. Но здесь, посреди степи, это всегда история страсти и мести, с потоками крови, разорванными багряными одеждами, с брошенным посреди темнеющего неба остро заточенным ножом – серпом полумесяца, таким ярким, что на него больно смотреть. Христиан, замерши посреди переулка, вбирает в себя эти краски… Через все небо за гряду черных безлистных деревьев на краю Ботанического сада тянется длинный пронзительно алый след. Раненый ангел или сраженный демон уполз туда после битвы, истекая кровью, и лежит там, припав к земле, прижимая огненными пальцами пламенеющую рану в груди…

И все кончается быстро, в считанные минуты. Солнце исчезает, небо бледнеет, из него вытекла вся кровь, оно становится бездонным и чистым. И вдруг – словно кто-то бесконечно огромный, темный надвинулся и прижался снаружи к светлому зеленоватому стеклу – разом наступает ночь.

Христиан подхватывает ведра и идет к колонке. На душе у него так тревожно, что хочется плакать, и он не может понять, почему. Кого ему жаль – себя ли, кого-то другого, или своей жизни, уже прожитой наполовину, – он не знает, но сердце сжимается так, словно просит пощады. Христиан ставит ведро под ржавый кран, с силой нажимает на рычаг, и вот – ничего не изменилось – вместе со струей сжатого воздуха наружу рвутся бормочущие голоса подземных жителей, троллей, гномов, кобольдов, всех, о ком рассказывал когда-то дед. Христиан ждет и считает: «Один… Два… Три… Четыре… И пять!» Воздух шипит, голоса бормочут торопливо и сердито, Христиан машинально считает дальше: «Шесть… Семь… Восемь…»

И в ведро ударяет струя мутной воды, перемешанной с мелким песком. Вода хлещет все сильнее, вот она уже бежит через край, засоренный кран плюется, обрызгивая брюки Христиана, а тот все стоит, не отпуская ручки, уничтоженный и ошеломленный. «Восемь»! Не «пять», а «восемь», и давно уже «восемь», потому что вода уходит все глубже, прячется под землю… И ведь он это знал. Не мог ниоткуда знать, но знал.

Он возвращается домой, едва не забыв у колонки ведра, одно пустое, другое полное до краев. В землянке темно, только в комнате тети Марии тускло светится слабая лампочка. Тетка боится темноты и спит при свете. Спит она и сейчас, уронив растрепанную рыжую голову на грудь, безвольно свесив отекшие руки с подлокотников кресла. Можно бы выкрутить у нее лампочку и унести в каморку, где собирается ночевать Христиан, но тогда среди ночи жди истошного, наводящего ужас крика, ведь тетка обязательно проснется. Когда лампочке случалось перегореть или кто-нибудь по забывчивости выключал свет у нее в комнате, и тетка, проснувшись, задавала концерт, отец объяснял, что это ее напугал страшный сон. «Я знаю, что ей снится, – говорил он. – Сам всегда вижу во сне одно и тоже, что я уже умер и вокруг нет ничего, кроме черноты!»

Так как лампочку позаимствовать нельзя, Христиан вносит в душную комнатенку тетки свой чемодан, открывает его, разбирает и осматривает немногие обнаружившиеся в нем вещи, пытаясь унять душевное смятение и приготовиться ко сну. Пижама, полотенце, безопасная бритва, мыло и зубная щетка. Вот, собственно, почти все. Еще блокнот, в который вложены семейные фотографии. И паспорт, в котором спрятан обратный билет на поезд. Ему хочется вызвать перед сном в памяти лица дочерей. Старшая, рыжая красавица-хохотушка, похожа на Руди, младшая, полная тихая блондинка, себе на уме – на Альбрехта. Он пытается их увидеть, но вместо лиц сперва появляются белые пятна, потом вдруг – лица старших братьев. Христиан, изумленный этим последним предательством памяти, торопливо припоминает лицо жены, но вместо него видит лицо матери, а затем – ничто, трепещущую пустоту. Он раскрывает блокнот и ищет фотографии, но они пропали. Вместо них за прозрачной обложкой виднеется сложенный лист бумаги. Христиан не помнит, чтобы он клал его туда и не знает, что это может быть. И вместе с тем, знает. Точно так же, как знает, что в паспорте нет никакого обратного билета ни на один поезд, уходящий из Караганды на север или на юг. Как знает имя чеченки, живущей теперь напротив, имена всех четверых детей Оксаны, сильно располневшей, но все такой же красивой и все так же не замечающей его в упор. Как знает все, что происходило здесь за последние двадцать лет, потому что он никуда не уезжал.

В его висках колотится взбесившаяся кровь, он мотает головой, как человек, получивший сильный удар в лицо. Листок за обложкой блокнота притягивает его взгляд и в то же время внушает ужас. Христиан знает, что там написано, в общих чертах знает, потому что такие же врачебные заключения он приносит каждый раз после очередного пребывания в психоневрологическом диспансере, где наблюдается вот уже двадцать лет. Сперва он попадал туда на две-три недели раз в полгода, после отрезки времени, проводимого в больнице, стали расти, а островки свободы сокращаться. Да и что это была за свобода – жизнь впроголодь, рядом с безумной теткой, работа на заводе-банкроте у токарного станка, мастер-книголюб, вечно посмеивающийся над его фамилией… А после, когда болезнь стала прогрессировать, инвалидность, мизерная пенсия, лежание подолгу в стационаре… И тогда, чтобы забыть больницу, завод, тетку, он придумал, что уехал в Москву и лишь скучает о доме, оставшемся где-то очень далеко. Сперва придумал, а потом поверил.

Сидя на полу в теткиной комнате, Христиан вспоминает, как мечты сперва скрашивали его жизнь, а потом стали ее заменять все успешней. Бредя ранним утром к остановке автобуса, которым он ездил сперва на завод, потом в больницу, Христиан на самом деле шел по улице, которой никто, кроме него, не видел. Он не был смел в своих мечтах, не роскошествовал, придумывая себе богатую, вольную жизнь, любовь красавиц, славу и успех. Напротив, Христиан инстинктивно пытался сделать мечты как можно более похожими на действительность, окружавшую его, чтобы зазор между сном и явью сделался тонким, тоньше зеркального стекла, разделяющего два мира, настоящий и отраженный. И однажды Христиан оказался по ту сторону зеркала и забыл, что сам себя обманул. Так основательно забыл, что сегодня, стоя на вокзальной площади, где он всякий раз делал пересадку, приезжая из диспансера, ни на миг не усомнился, что прибыл туда с московским поездом.

«У Валленштейнов в каждом поколении обязательно был сумасшедший или идиот!» – вот какую фразу деда он всегда старался забыть. Когда деда арестовали, у него в Вильнюсе остался старший брат, не сумасшедший в полном смысле слова, но странноватый. Тот носил в будни цилиндр, как трубочист, и кормил изо рта голубей на соборной площади, на потеху мальчишкам. Его тоже допрашивали, но отпустили, а спустя год этого чудака по какому-то нелепому обвинению расстреляли нацисты. Брат деда писал стихи и даже публиковал их в местной газете, но страдал провалами в памяти и вечно терялся. Отец Христиана, до того как начал пить, был обыкновеннейшим, весьма приземленным человеком, не выдающимся ни в хорошую, ни в дурную сторону. А вот его младшая сестра к пятидесяти семи годам не откликалась на собственное имя и не научилась подносить ложку ко рту. Руди, судя по тем открыткам, которые ежегодно получает к Рождеству Христиан, до сих пор совершенно здоров. И конечно, это не Руди написал младшему брату о смерти отца, а наоборот. Христиан, как всегда, ловко перелицевал действительность, вывернув ее наизнанку в своих грезах. Альбрехт не написал в Караганду ни разу, но со старшим братом состоит в переписке, с этим хитрецом тоже все в порядке. Да и сам Христиан лет до восемнадцати не привлекал ничьего внимания. Собственно, он всегда старался держаться как можно незаметнее.

Но дед кое-что замечал. Вероятно, для него с самого начала было очевидно, что на этот раз родовое проклятье досталось младшему Валленштейну. Иногда он останавливал на маленьком Христиане долгий пытливый взгляд и вздыхал: «У тебя глаза моего брата. Никогда нельзя было понять, видит ли он тебя… Будто спит наяву…» Но дед, как понимает теперь Христиан, говорил не все до конца. Унаследуй внук глаза лишь его старшего брата, это бы полбеды. Но у Христиана были также глаза тети Марии. Большие, серо-голубые, лишенные выражения, широко раскрытые, как у сомнамбулы, бродящей по краю крыши.

Христиан с коротким стоном поднимается с пола. Его догоняет и уничтожает эта последняя догадка. У него глаза безумной тетки, всегда были ее глаза, и все это видели и понимали! Лишь он сам, столько лет ухаживая за этим заживо гниющим телом, распростертым сейчас перед ним в старом кресле, не замечал этого сходства и ничего не понимал. Он хочет разбудить спящую женщину и заглянуть ей в глаза, чтобы окончательно удостовериться в губительной истине, но тетка, обычно просыпающаяся от легкого толчка в плечо, на этот раз не откликается. Она лежит, безжизненно обмякнув, будто растекшись по спинке и по сиденью кресла. Голова свешена набок, щека прижата к жирному плечу. В уголках оттопыренных серых губ блестит жемчужная слюна. Под веками виднеются молочные полоски закатившихся белков. Христиан делает еще одну попытку растолкать ее и отступает на шаг, внезапно осознав невероятное. Тетя Мария мертва.

Он стоит неподвижно, силясь что-то сказать и страшась услышать свой голос в этой гнетущей звенящей тишине. В высоко прорезанном окошке черно, давно наступила ночь, похожая на ту смерть, которая снилась отцу и, наверное, его сестре. Христиан отступает еще на шаг и спотыкается о свой раскрытый чемодан. И тут его осеняет мысль, что больше над ним не тяготеет никакая клятва. Он сдержал слово, данное матери и деду, и заботился о тетке до самой ее смерти. Теперь он может по-настоящему уехать! Но это надо сделать немедленно, пока грезы снова не завладели его проснувшимся сознанием и призраки не утащили его в темный омут, из которого он, может быть, уже никогда не вынырнет. Приходил ли он в себя раньше? Быть может, каждый раз, вернувшись из больницы, он обнаруживал себя в этом разоренном пустом доме? Так взрослый человек, найдя на чердаке родительского дома игрушку, спрятанную им в детстве, смотрит на нее, узнавая и не узнавая. Ореол чуда, окутывавший ее, исчез, и все, что он держит в руках, – это пыль, прах, горсть обломков. Христиан не помнит этих прозрений, однако острый ужас откровения, который он испытывает сейчас, определенно ему уже знаком. Но, даже если он и вырывался несколько раз из своих грез, разве мог он убежать от данного слова?

Теперь он свободен.

Христиан опускается на колени и снова упаковывает разобранный было чемодан. Он спешит, будто тетка может ожить и удержать его или отец вдруг войдет в комнату и строго спросит: «Куда это ты, на ночь глядя?» Вещи валятся у него из рук, он комкает их кое-как и защелкивает латунные замки, позеленевшие от старости. Напоследок он хочет погасить свет, но тут же отдергивает пальцы от выключателя. Слишком твердо он выучил правило – не оставлять тетю Марию в темноте. И когда он выходит в переулок, светящееся окошко землянки провожает его пристальным взглядом, будто навсегда прощаясь.

Его некому остановить, в переулке пусто, соседские калитки заперты. Он сворачивает на улицу, освещенную фонарями, и идет в зыбкой тени старых тополей, вдыхая карамельный запах развернувшихся почек. Из оврага тянет сыростью, вдалеке, на болотах, пробуют голоса лягушки. До его слуха доносится мерный шум проходящего под мостом поезда. Христиан решает, что пойдет сразу на вокзал, а завтра вечером сядет на поезд, идущий в Москву. До того побудет в зале ожидания, под знакомой фреской. Зал ожидания для того и создан, чтобы в нем ждать. Ничего невозможного, да, ничего невозможного.

Он двигается почти вслепую, идет на шум поезда, который действует на него успокаивающе, как голос старого друга, сторонится редких фонарей, чтобы не попасть в круг света, замирает в тени домов и деревьев, завидев поздних прохожих. Христиан боится, что его узнают, остановят, начнут расспрашивать. Он выплатил все долги и не хочет ни с кем прощаться. Ему приходит в голову, что теперь он единственный Валленштейн в этом городе. Так же когда-то единственным был здесь его дед, прибывший в арестантской теплушке из Вильнюса с этим самым чемоданом, который сейчас болтается у него в руке. Значит, делает вывод Христиан, именно сейчас у него должно все получиться.

Он идет недолго и вскоре обнаруживает себя на мосту, освещенном оранжевыми фонарями. Христиан подходит к перилам и смотрит вниз, на ряды ртутно поблескивающих рельсов, затем переводит взгляд вдаль, находит здание вокзала, перрон, состав на первом пути. Зачем он поднялся на мост? Христиан не помнит этого момента. Наверное, он решил в последний раз взглянуть на город отсюда, с высоты. Ему некуда спешить, он не опаздывает на поезд, впереди вся ночь и весь следующий день. Его никто не может остановить. Его наполняет небывалое, сладостное чувство свободы, еще никогда не испытанное – ведь даже в своих грезах он не был свободным. На станции женский голос громко и неразборчиво объявляет что-то по селектору. Мост слабо содрогается, под него медленно въезжает тяжелый длинный товарняк.

И вдруг все меняется. Неуловимо, но недвусмысленно. И Христиан, с отсутствующей улыбкой глядевший на перронные фонари и ползущий внизу поезд, внезапно понимает, что отлично помнит лица своих дочерей, Анны и Марии. Вслед за ними из тьмы, наполненной еще неявными образами, проступает лицо жены. И тут же он видит окраинную московскую улицу, на которой живет уже много лет, тополя на обочинах дороги, по которой он ездит на завод, проходную, свой шкафчик в раздевалке, заводской двор, где он съедает прихваченные из дома бутерброды, чтобы не тратиться на столовую, все его лужи и трещины в его асфальте, сквозь которые прорастают пучки чахлой травы…

Христиан впивается одной рукой в чугунные перила моста, другой сжимает ручку чемодана. Он пытается схватиться за все, чтобы удержаться от очередного падения в мир призраков, пагубную ловушку, где от него не требуется никаких действий, где все уже свершено и решено, а то, что ненужно и неудобно, – отодвинуто в область воспоминаний и сильно приукрашено. Он упорно твердит про себя, что стоит на середине федоровского моста, что слева от него школа, а справа тюрьма, впереди вокзал, с которого он завтра должен отбыть на московском поезде… Но память-предательница твердит другое – что все это он видит лишь в мечтах, слишком глубоко задумавшись, слишком, как всегда, Христиан…

Он не сражается с призраками еще и одной минуты, а уже терпит оглушительное поражение. И вот уже в этой реальности повсюду дыры, прорехи, белые пятна, а та, другая, становится все более плотной и действительной. И он уже готов поверить, что задержался после смены, остановился помечтать на мосту, провожая взглядом уезжающие из Москвы поезда, потому что поезда всегда завораживали его своей способностью существовать одновременно здесь и там, в одном городе и в другом, везде и нигде, никому не принадлежа и завися лишь от расписания. Он все еще сжимает перила моста, но это уже другой мост, и огни вокзала вдали освещают уже другую платформу. Он еще помнит, смутно, как помнят сумбурный сон, что тетя Мария умерла, что завтра вечером он хотел сесть на поезд и уехать… Но эти воспоминания, как рука приснившегося утраченного друга. Вот ты держал ее только что, сжимая так крепко, что казалось, ни одна сила в мире не сможет разжать твоих пальцев, и вот ее уже нет, осталось только ощущение, будто мгновенье назад ты что-то осязал.

И внезапно Христиан понимает, что он должен сделать, чтобы разрушить этот обман, паразитирующий в его сознании много лет подряд. Решение так просто, возможно, он уже когда-то его принимал, но не успел осуществить или вспомнил о данном слове – заботиться о тете Марии до самой ее смерти. Но сегодня цепь, державшая его, оборвана.

Внизу все еще ползет товарняк, со станции доносятся раскаты женского голоса, вещающего по селектору. Христиан наваливается животом на перила, перекидывает через них сперва одну ногу, потом, не отпуская перил, другую. И, прежде чем ручка чемодана становится мокрой от внезапно вспотевшей ладони, его тело срывается вниз, туда, где в темноте грохочут катящиеся цистерны, измазанные мазутом и нефтью.

Христиан упал ничком на гравий между путями, а отлетевший в сторону чемодан ударился о рельсы. Крышка, державшаяся на честном слове, отскочила в ров, наполненный дождевой водой, тянущийся под опорами моста и переходящий в овраг, отделяющий предместье от города. К утру, медленно дрейфуя вдоль его склонов, заросших камышами и болиголовом, она достигла откоса, над которым виднелся ряд вросших в почву белых землянок, и запуталась в длинных прядях водорослей, похожих на русалочьи косы. Днем спустившиеся в овраг дети нашли крышку и, обрадовавшись новой игрушке, соорудили из нее плот. Они погнали его дальше, вниз по ручью, подталкивая палками и подбадривая криками.

– Давай, «Валленштейн»! Плыви, «Валленштейн»! – кричали они, в простоте душевной присвоив кораблю звучное имя, которое прочли на внутренней стороне крышки.

Эти буквы, некогда крупно выписанные химическим карандашом, им едва удалось разобрать, так как за ночь фанера успела основательно подмокнуть. К вечеру от букв осталось лишь чернильное пятно. А когда на следующее утро подсушенный на берегу корабль снова отправился в плавание, он уже носил другое имя. Прежнее оказалось слишком трудным, и все его забыли.

Майя

Майя снова открыла сумку и порылась в ней в поисках носового платка, хотя то же самое делала несколько минут назад и ничего не нашла. Она задыхалась от духоты, на лбу и шее выступила испарина, тонкая ткань платья прилипла к позвоночнику. Можно было покинуть здание, но дожидаться снаружи, в чахлом липовом скверике, сникшем от зноя, казалось еще хуже. Когда девушка переступила порог института, у нее на несколько минут появилось ощущение приятной прохлады, исходившей от старых каменных стен… Потом оно исчезло, и Майя опять стала мучиться от жары, немыслимой, невероятной для последних дней московской весны.

«На улицу не вернусь!» – решила она, расхаживая по длинному коридору с высоким стрельчатым потолком. Справа и слева располагались двери, ведущие в аудитории. Если остановиться и прислушаться, за дубовыми створками можно различить голоса лекторов. В одной из аудиторий сидит Александр, и если бы он знал, что она уже приехала, то уж, конечно, нашел бы повод уйти с лекции пораньше. «Если он не появится в ближайшие полчаса, по пути на дачу нас ждет огромная пробка – от центра города до МКАДа и дальше…»

Майя начинала сердиться на жениха, хотя его вины в том, что ей приходилось глотать кислый, прокуренный воздух институтских коридоров, не было никакой. Это она приехала раньше условленного времени и теперь слонялась под закрытыми дверями, прислушиваясь к обрывкам лекций и пытаясь что-нибудь разглядеть там, где между створками была хоть малейшая щель.

В конце коридора было узкое окно с давно немытыми стеклами, радужными от старости. Майя подошла и подергала ручку, надеясь устроить сквозняк, но щели между створкой и рамой оказались закрашены желтоватой масляной краской, и окно не поддалось ее усилиям. Она с досадой присела на растрескавшийся мраморный подоконник. У нее разболелась голова, хотелось пить, а бутылочка с водой, которую Майя принесла в сумке, давно опустела. Девушка закрыла глаза, пытаясь во всех подробностях представить дачу родителей Александра. Но вместо маленького деревянного домика, увитого плющом, вместо старых яблонь и вишен, стоявших теперь, должно быть, в цвету, она увидела лишь чудовищно забитое машинами четырехрядное шоссе, и где-то в этом смрадном месиве из плавящегося асфальта и раскаленной стали – машину своего жениха, маленький черный «Опель».

Собственно, машина принадлежала им на равных основаниях. Год назад они заплатили за нее пополам, и это, как считала Майя, был их первый шаг от простого сожительства к будущей семье. Именно тогда они негласно заключили соглашение, суть которого состояла в том, что отныне все у них будет общее. Свадьбу назначили на конец июня, и хотя Майя сама выбрала дату, это событие все еще казалось ей призрачным, не совсем реальным.

Она бы вовсе предпочла обойтись без свадебной церемонии, если бы не родня – и собственная, и со стороны жениха. Родственники настойчиво требовали соблюдения всех условностей и выложили немалую сумму на костюмы молодых, аренду автомобилей, ресторана, помпезный торт и прочие расходы, связанные с торжеством. Александр пожимал плечами и смеялся: «Это так важно для стариков, почему не сделать им приятное?» В конце концов Майя сдалась и поставила только одно условие, идущее вразрез с традициями.

«Красное платье!»

Майя откинула голову и прижалась виском к косяку, пытаясь украсть у каменной кладки хотя бы немного прохлады. «Платье цвета огня, из невесомого шелка, воздушное, похожее на цветок мака. Красное!» К ее желанию отнеслись, как к чудачеству, но платье было сшито такое, как она хотела. Последняя примерка состоялась только что, и теперь легкий хрустящий пакет, похожий на большое письмо, высовывался из расстегнутой сумки. Майя, снова нарушая обычай, решила примерить его для Александра, как только они приедут на дачу.

«А, в общем, свадьба совершенно ни к чему! – в сотый раз сказала себе девушка, созерцая багровые тени, плавающие под закрытыми веками. Духота действовала на нее усыпляюще. – Мы три года встречаемся, и два из них близки… А теперь устраиваем представление – зачем, для кого?» Только себе самой она решалась признаться, что боится грядущей свадьбы. Майя вспоминала многочисленные случаи, когда отношения пары разлаживались после регистрации брака. Вдруг и для них это будет началом конца?

Внезапно дверь, ближняя к ней, заскрипела и слегка приоткрылась от сквозняка – видимо, в аудитории открыли окно. Сквозь образовавшуюся щель ясно донесся голос лектора, до этого бессвязно бубнивший. Неожиданно девушка услышала свое имя, произнесенное громко, отчетливо, так, что в этом не могло быть сомнений.

– Майя!

Она инстинктивно спрыгнула с подоконника, но тут же поняла, что ошиблась, лектор вовсе не позвал ее по имени, а имел в виду нечто иное. Прислушавшись, Майя догадалась, что в аудитории читают лекцию, посвященную буддизму. Именно история религий стояла последней в сегодняшнем расписании Александра.

– Понятие «майя», с санскрита «призрак, иллюзия», выражает отношение брахманского сообщества к обманчивости и нереальности жизни. От иллюзорности жизни проистекает страдание, неизбежно сопровождающее всякое телесное существование. Как только дух, рождаясь, приобретает телесность, он соединяется со страданием. Смерть, являющаяся освободительницей из этого состояния, изображается обыкновенно как радостное чувство достижения абсолюта и бессмертия. – И, откашлявшись, лектор добавил слегка ослабшим голосом, в котором слышалась улыбка: – Однако подобное толкование еще не исчерпывает всей идеи смерти. Брахманские мудрецы говорили о ней мало и неохотно, сходясь лишь в одном – после смерти нет более сознания, так как умерший сделался «всем», и вне его больше нет ничего, что он мог бы осознавать… У вас вопрос?

И Майя с непонятным волнением услышала громкий голос своего жениха. Очевидно, тот сидел совсем близко к двери.

– То есть жизнь буддистами воспринимается как возмездие?

– Совершенно верно! – весело согласился преподаватель, будто находя что-то особенно приятное в этом утверждении. – Хотя мы в данный момент говорили еще не о буддизме, а о его колыбели, ведийской и брахманской религиях, но это верно и для учения Будды. Душа бесконечное число раз вступает в круг перерождений, причем может возрождаться как в человеческой плоти, так и в образе животного, растения, насекомого или камня, и даже адского или призрачного существа. В двенадцатой книге законов Ману все грехи разделяются на классы, согласно которым определяются следующие рождения. Состояние, в котором освобождаются от переселения душ, называется нирвана… В брахманизме это – гипнотическое состояние покоя, в котором все сознание сливается в одну идею. Во время этого сна дух чужд всяких желаний и не видит никаких грез. Погруженный в это временное угасание сознания человек ближе всего приближается к абсолютному. Находясь в промежуточном состоянии, он обозревает два мира сразу – земной и загробный…

– По-вашему, идеалом существования является кома?

На этот раз вопрос Александра вызвал у девушки раздражение. Она внимательно слушала преподавателя, говорившего вдумчиво и в то же время просто, и ей была неприятна насмешка, различимая в голосе жениха.

– Между комой, в которую впадает тяжелый больной, и состоянием, которого путем духовных практик достигали древние философы, есть существенная разница, – все так же дружелюбно, без тени недовольства ответил преподаватель Александру.

– Ну да, как между несчастным случаем и самоубийством! – немедленно парировал тот.

По особой тишине, повисшей вдруг в аудитории, Майя поняла, что студенты, затаив дыхание, следят за пикировкой, вероятно, не первой.

– Видите ли… – помедлив, другим, задумчивым тоном проговорил невидимый Майе преподаватель. – Единственной общей чертой для человека в коме и для йога в экстазе является их весьма относительная привязанность к бытию. Они и существуют и не существуют, живут и не живут, они есть и их нет… Но для первого это состояние есть топтание на пороге действительной смерти, а для второго – способ избавления от жажды жизни, от привязанности к миру ощущений, а следовательно – и от грядущего переселения душ. Страдание возникает в человеке, потому что люди привязаны к бытию. Человеку присуща жажда не только жизненных наслаждений, но и жажда самой жизни. Стремясь существовать, люди производят различные поступки, которые вновь вовлекают их в круговорот перерождений… Поступки вызывают жажду, жажда порождает страдание. Гипнотический экстаз, или нирвана, разрывает этот круговорот, освобождая человека от желаний и поступков, уничтожая в нем…

– Самого человека! – снова выкрикнул с места Александр.

– Я читаю вам лекции с начала года, – мягко сказал преподаватель, – а мне никак не удается объяснить, что невозможно судить об одной религии, оперируя ценностями другой. Скажем, для представителя любой христианской конфессии загробное существование души в раю является вознаграждением за земную праведную жизнь… А для буддиста ЛЮБОЕ перерождение, будь то в мире людей, предметов или духов, является наказанием. Лишь архаты, святые, искупленные при жизни, не имеющие грехов и заблуждений, страстей и желаний, свободны от власти кармы и после смерти своей уничтожаются без всякого остатка… Что для христианина являлось бы ужасным наказанием, поскольку жизнь души…

Оглушительный треск прокатился по коридору. Майя, содрогнувшись всем телом, отскочила от двери, запоздало сообразив, что сработал прикрепленный под самым потолком допотопный звонок. Он трещал и скрежетал, и в ответ на этот сигнал во всех аудиториях поднялся согласный шум. Сразу где-то открылась дверь, за ней хлопнула другая… Миг – и в коридоре теснились студенты, измученные жарой, долгим сидением на месте… Из аудитории, которую караулила Майя, выходили не торопясь, по одному, будто лекция не показалась слишком долгой. Заглянув в широко отворенную теперь дверь, девушка увидела, что студенты толпятся у преподавательского стола, окружив кого-то невидимого, скрытого их спинами и затылками. Они наперебой совали через головы друг друга зачетки, а получая их обратно с подписью, задерживались еще на секунду, чтобы громко попрощаться с преподавателем. Глядя на эту суету, Майя чувствовала смутную зависть. Ей тоже захотелось быть в числе студентов-филологов, слушать этого лектора, лицо которого она решила увидеть во что бы то ни стало, получать у него зачеты, может, даже спорить с ним… И забыть о своем институте, куда она поступила по настоянию родителей, не чувствуя ни малейшей склонности к профессии экономиста. «И почему я не сказала им “нет”? На тот момент ничего не хотела… Плыла по течению…»

Из толпы, осаждавшей стол, вынырнул Александр и, заметив невесту, бросился к ней:

– Стоит тихо, как мышка! Давно приехала? Почему такая бледная?

– Жара ужасная, – тихо ответила она, впервые испытывая смущение оттого, что он обнимает ее на глазах у всех. – Осторожно, не помни платье!

– Свадебное готово?! Где?

– С собой, – она передвинула шуршащий сверток в сумке. – Решила тебе показать на даче.

– Так поехали!

– Постой… – Майя отняла руку, которую он крепко сжимал. Его пальцы оказались такими горячими, что эти прикосновения были ей неприятны.

– Да чего еще ждать? Зачет я получил.

– Почему ты с ним спорил? – шепотом спросила она, не сводя взгляда с редеющей толпы возле преподавательского стола. – Он так интересно рассказывал!

– Да он чудак, – бросил Александр, с удивлением разглядывая ее. – А ты сегодня какая-то странная!

– Просто жарко, вот и… – Девушка осеклась, не закончив фразы.

Александр подхватил ее под локоть:

– Тебя шатает! Идем на свежий воздух.

Майя хотела ответить, что на улице нет даже подобия свежести, но не успела. Последние студенты отхлынули от стола и, вразнобой прощаясь с преподавателем, исчезли в коридоре. Тот, оставшись в одиночестве, принялся собирать в папку исписанные листы бумаги, но вдруг, почувствовав на себе взгляд, поднял голову и увидел Майю.

У него оказались удивительные глаза – ярко-голубые, ясные и кроткие, излучающие теплую почти видимую энергию. В первый момент Майя странным образом в них погрузилась и, только сморгнув и опомнившись, разглядела бритую голову преподавателя, оранжевый балахон, висящий на его худых плечах, несколько амулетов на кожаных шнурках, обвитых вокруг загорелых запястий…

– Идем же, – потянул ее за собой жених, и, уже переступая порог аудитории, Майя, сама не зная почему, сказала преподавателю:

– До свидания!

– До свидания! – с готовностью ответил тот, и она увидела улыбку, которую во время лекции слышала в его голосе. Так мог бы улыбнуться совсем маленький ребенок при виде матери. Это было необыкновенно, и девушка не сразу поверила, что улыбка адресована именно ей.

Уже во дворе, когда Александр закуривал, прощаясь с расходящимися сокурсниками, она сумела оформить свое изумление в слова.

– Этот ваш преподаватель, он…

– Сумасшедший, – сквозь зубы проговорил парень, щурясь от дыма. – Но тебе он, конечно, понравился! Ты коллекционируешь таких чудаков.

– Я хотела сказать, что он необыкновенный. – Майя всегда высказывалась до конца, не обращая внимания на чьи-либо колкости. Александр был занят сигаретой и не заметил ее возмущенного взгляда. – Обычные люди так не смотрят и не улыбаются.

– Ну да, ну да, – с досадой отозвался тот, провожая взглядом высокую девушку, прижимавшую к груди стопку книг. – Погоди, это староста, я возьму у нее билеты!

Александр бросился вдогонку девушке, шагавшей широко, по-мужски, и переговорив с нею, вернулся, помахивая листами ксерокса:

– Все, едем. Майя? Кого мы ждем?

Она не сразу услышала его, засмотревшись на бледную, похожую на перламутровую пуговицу луну, вдруг замеченную ею в неярком небе, вылинявшем от жары.

– Она как будто спрашивает меня о чем-то… – с удивлением услышала Майя собственный голос, доносящийся словно издалека.

– Что-что? – теперь Александр заговорил почти испуганно. Он всматривался в лицо невесты, держа ее за руку, а та лишь с трудом смогла заставить себя отвести взгляд от луны. – Ничего не случилось? Ты меня не обманываешь?

– Что могло случиться… – Майя вяло высвободила руку и тут же пояснила это движение: – Ужасно жарко, неприятно к чему-то прикасаться.

– Ну спасибо, – фыркнул парень. – А что ты запоешь в машине, когда мы угодим в первую пробку? Кстати, если не хочешь попасть на дачу ночью, ехать надо немедленно.

Она хотела сказать, что разумнее отложить поездку, что у нее в самом деле странное состояние и лучше всего вернуться домой, выспаться… Но, не произнеся ни слова, последовала за женихом, устремившимся к машине.

Салон был так накален солнцем, что некоторое время они стояли рядом с «Опелем», открыв все дверцы, дожидаясь, когда изнутри выветрится мертвый жаркий воздух.

– Когда ты починишь климат-контроль? – спросила девушка, зная, каков будет ответ, и тут же услышала его:

– Осенью, когда похолодает. Ну, сейчас жаль выбрасывать деньги! Как будто мало расходов со свадьбой!

Теперь уже она ответила то, что отвечала в подобных случаях десятки раз:

– Мы бы отлично обошлись без свадьбы. Лучше бы сняли на эти деньги квартиру, а то мне совсем не хочется жить с твоими родителями.

– Но они отдают нам самую большую комнату… И ты же знаешь, что съемное жилье мы пока не потянем.

– Пока! – фыркнула Майя. – Как будто через год или два…

Внезапно она осеклась, будто вдохнув немоту с очередной порцией горячего воздуха, пропитанного выхлопными газами. Ноги ослабли, и девушка, ощущая собственное тело как чужое, угловато уселась в салон, на место рядом с водительским. «Мне так нехорошо сегодня, что правда лучше бы остаться в городе. Что со мной? Я точно знаю, что не беременна, тогда все было бы ясно. Последнюю неделю стоит такая жара, спать невозможно, простыни прилипают к телу, нечем дышать… Язык как деревянный. А может, я больна чем-то и не подозреваю этого?»

Последняя мысль насмешила Майю. Ей недавно исполнилось двадцать два года, она никогда не болела ничем серьезней простуды и только что выиграла заплыв на сто метров в московской студенческой спартакиаде. Девушка помассировала виски, стремясь унять боль.

– Мы едем или нет? – ворчливо обратилась она к усевшемуся рядом Александру, как будто это именно он их задерживал.

Пока пробирались через центр, Майя молчала, зная, что в такие острые моменты водителя лучше не отвлекать, но как только машина оказалась на проспекте, ведущем в сторону МКАД, девушка не выдержала и обратилась к жениху:

– Почему ты назвал его сумасшедшим?

Александр моментально понял, о ком речь, и, не глядя в ее сторону, ответил:

– Потому что он сошел с ума.

– Это официальный диагноз или твои домыслы?

– Не придирайся. – Он сжал губы и тихо выругался, когда грязный, немытый с весенней распутицы джип внезапно поменял ряд перед самым носом «Опеля». – А что, поворотники включать не надо?! Сколько козлов на дороге! Ведь если бы я не держал дистанцию, пришлось бы резко тормозить, и тот жигуль впечатался бы нам в задницу! Вот, запоминай, когда окажешься за рулем…

– Почему он сумасшедший? – упорно повторила Майя.

– Кто?! – На этот раз жених, увлекшийся поучениями, понял ее не сразу. Уяснив же, что речь все еще идет о преподавателе истории религий, он рассердился: – Да что ты прицепилась к этому чудаку?! Ну, сошел с ума, свихнулся, побрил голову и приходит в институт в этих оранжевых тряпках. Он в своей области звезда, и в самом деле, отличный преподаватель, так что ректор смотрит на эти фокусы сквозь пальцы… Не увольнять же его, он ведь и в суд может подать, на почве религиозных гонений.

– Он в суд не подаст, – убежденно ответила девушка.

– Да почему ты знаешь?

– У него глаза не такие и улыбка…

– Да ты прямо им увлеклась! – Александр говорил шутливо, но ей послышалась в его голосе издевка, и Майя взъерепенилась:

– Что за намеки?! Да, он произвел на меня впечатление, и лекция мне понравилась. А знаешь, что не понравилось? Что ты с ним спорил! Зачем?

– Что значит, зачем? – Парень высоко поднял одно плечо, что было у него признаком крайнего раздражения. – Зачем вообще спорят?

– Ты выглядел глупо!

– Ну и ну! Здорово тебя приворожил этот блаженный! – Теперь Александр обиделся всерьез. – Кидаешься на его защиту, а меня оскорбляешь! А ему, между прочим, плевать на этот грешный мир. С тех пор как Павел Сергеевич начал брить голову и прекратил есть мясо, он считает себя неизмеримо выше нас всех. А эта улыбка, которая тебе так понравилась, значит только одно: «Отвалите, не мешайте предаваться медитации!» С ним можно спорить, можно соглашаться – ему, в сущности, все равно.

– Ну, так и не лезь к нему больше, – буркнула Майя, слегка обескураженная отповедью.

– Лекции кончились, зачет я получил, так что лезть к нему уже не придется, – все еще сердито проговорил парень. – А следующий год выпускной, и насколько я знаю, он больше у нас читать ничего не будет.

Поскучнев, девушка отвернулась и стала смотреть в окно, но зрелище ползущих в пробке машин мгновенно ей надоело. Закрыв глаза, она снова попыталась представить дачу, куда они направлялись, но синий домик, увитый плющом, казался таким далеким и недостижимым, что Майя с трудом в него поверила. До нее донесся голос жениха. Тот уже более мирным тоном говорил:

– А на даче-то шаром покати, родители в этом году туда еще не ездили. Забегались со свадьбой…

– Надо купить еды, – машинально ответила девушка. – Мы не проживем два дня на воздухе и воде.

– А вот Павел Сергеевич мог бы… – с усмешкой начал было парень, но Майя его остановила:

– Хватит, надоело.

Александр унялся и некоторое время молчал.

– Заедем по дороге в супермаркет, сделаем запасы, – будто про себя, заговорил он, когда решился нарушить паузу. – Только лучше уже в области, когда пролезем через эти проклятые пробки.

– А у меня кончилась вода, – вспомнила Майя, потянувшись было к сумке. – О чем я думала?! Почему не купила в киоске, возле института?

– Знаешь, у меня создалось впечатление, будто ты находилась в каком-то трансе, – осторожно признался жених.

Девушка не ответила. Высунув локоть в открытое окно, она отмечала взглядом этапы знакомой дороги, постепенно уводящей их из центра города. Вот мост, гостиница, вот казино и памятник французскому маршалу, а вот маленькая речка, петляющая среди многоэтажных домов… Панельных построек и фабрик становилось все больше, впереди уже виднелись развязки кольцевой дороги. Машина двигалась все медленнее, передние автомобили ехали еле-еле, и Александр, высунувшись в окно со своей стороны, авторитетно заявил, что всему виной авария.

– Я ничего не вижу, но она должна быть. Иначе, кого все объезжают?

Мимо разбитых машин проехали лишь через полчаса. К тому времени их уже оттащили на обочину, и Майя, нарочно щурясь, чтобы не увидеть слишком много (крови, например), бегло оглядела измятые капоты, погнутые бамперы, разбитые стекла и фары.

– Сколько там? – спросил Александр, тут же прибавив скорость. Как только они миновали роковое место, все машины, задыхавшиеся в пробке, рванули вперед.

– Три, – отчиталась Майя.

– Сильно побиты?

– Одна очень сильно…

Девушка замолчала, не желая рассказывать, во что превратилась вся передняя часть машины, явно выдержавшей лобовое столкновение. Ей было ясно, что водитель в такой мясорубке уцелеть не мог. Они проехали еще немного, двигаясь то быстрее, то медленнее, миновали городскую черту, и у них уже появилась надежда добраться до дачи в течение ближайшего часа, когда в наколенном кармане широких джинсов Александра зазвонил телефон.

– Вытащи, посмотри. – Он слегка подвинулся к Майе, и девушка, дернув молнию, достала мобильник. Взглянув на экран, она протянула телефон жениху:

– Твоя мама.

– Давай отвечу! – Перехватив аппарат, он нажал кнопку и, едва подав голос, тут же замолчал, слушая торопливую и, видимо, взволнованную речь матери. Его лицо изменилось и стало необычно серьезным. – Да, мам. – Когда Александр снова заговорил, его голос показался Майе незнакомым. – Сейчас повернем. Да, уже ехали на дачу. Да, конечно.

Сунув замолчавший телефон невесте, он принялся выруливать в крайний правый ряд. Подождав, когда машина остановится на обочине, девушка спросила:

– Мы возвращаемся? Я верно поняла?

– У бабушки только что случился сильный сердечный приступ. Приезжала «скорая», сделали укол. Хотели отвезти ее в больницу, но она не далась. Отец уже едет домой с работы.

– А… мы там зачем? – решилась выговорить Майя.

Парень взглянул на нее с укоризной:

– Ну, ты же знаешь маму! Она сама ни с чем справиться не может, впадает в панику. А бабушку нужно уговорить ехать в больницу, иначе…

– Я знаю и твою маму, и бабушку, – все так же внешне невозмутимо ответила девушка, стараясь не выдать обуревающих ее чувств. – Но ведь к ним скоро приедет твой отец! И потом, такой же приступ у бабушки был всего несколько дней назад, а через пару часов она, бодрая и веселая, пошла в гости к подружке. Стоит ли ехать в больницу?

– Не могу поверить, что ты такое говоришь! – возмущенно воскликнул Александр. – А бабушка еще так хорошо к тебе относится!

Возражать было трудно. Майя сама часто спрашивала себя, чем заслужила такую горячую любовь у родни жениха? Ведь она относилась к его домочадцам сдержанно, считая, что они уж очень командуют Александром, да и ею самой. «А ведь я еще не стала их снохой!»

– Ну, хорошо, – смирилась она. – Возвращаемся. В конце концов, вышло так, как я и думала. На дачу мы сегодня не попадем, да и в ближайший месяц тоже не выберемся, не до того будет. И хотя я совершенно не понимаю, чем мы можем помочь бабушке, если твой отец сейчас повезет ее в больницу, придется…

– Нет, постой! – Александр взглянул на невесту с изумлением, будто осененный внезапной идеей. – Ты ведь можешь поехать одна, а я подкачу вечером на рейсовом автобусе! Пройдусь от остановки пешком, всего-то минут двадцать! А ты там пока приготовишь ужин!

– Из чего? – спросила ошеломленная девушка, как будто отсутствие на даче продуктов было единственным препятствием к осуществлению плана.

– Ах да, ничего же нет, – вспомнил Александр, но тут же нашел решение: – А ты по дороге заедешь в супермаркет, тот, перед поворотом, и все закупишь. Ничего сложного!

– Да ты с ума сошел! – возмутилась Майя, окончательно уяснив, что жених говорит серьезно. – Ничего сложного?! Я же никогда не была за рулем одна!

– А давно пора! Ты не начнешь ездить, если не решишься выехать без меня на шоссе! И чего бояться? Сто раз водила эту машину у проселка, даже в магазин как-то сама съездила.

– В сельский магазин! – напомнила девушка. – И ты сидел рядом, а перед нами ехал трактор, так что быстрее сорока километров я все равно бы не разогналась! А тут?! Видишь, что творится?!

Она широким жестом обвела шоссе, по которому неслись машины, вырвавшиеся из пробки. Впрочем, далеко впереди, там, где трепетало повисшее над дорогой серое марево, затор начинался снова, и причиной тому, скорее всего, была очередная авария. Александр взглянул туда, куда указывала невеста, и пожал плечами.

– Ну и что? – небрежно спросил он. – Я сам, когда впервые выехал без инструктора, психовал страшно, а вот видишь – езжу уже год, и все в порядке. И у тебя все будет нормально. Это как с плаванием – пока не столкнут в воду, не поплывешь!

– Я бы с удовольствием столкнула тебя в воду, – угрожающе заметила девушка. – Плаваешь паршиво, а еще нотации читаешь!

– Да почему ты упираешься? – стоял на своем Александр. – Неужели самой не хочется наконец посидеть за рулем? Это незабываемое ощущение, когда едешь в первый раз по шоссе… Наверное, так себя чувствовал Гагарин в космосе!

– Так то Гагарин…

Девушка продолжала возражать по инерции, а между тем в ней подспудно крепло убеждение, что именно сегодня она сядет за руль и доедет до дачи, сделав на пути остановку у супермаркета. «Там очень удобная, большая стоянка, куча мест, и я легко припаркуюсь… Это главное, потому что парковаться я толком не умею, суюсь туда-сюда, машину мотает, как корову на льду… А так правда, ничего сложного… Поставлю на вторую скорость, обгонять никого не буду. А когда сверну на наше захолустное шоссе, пробки закончатся и я спокойно доеду до дачи на скорости шестьдесят… Нет, семьдесят!»

– Ты слушаешь? – обиженно спросил Александр. – Я говорю, бояться нечего, самый тяжелый участок уже проехали. Гендоверенность на управление вот здесь…

Он откинул крышку бардачка и показал помятый файл с документами. Майя молча следила за его движениями. Ее не покидало ощущение ирреальности происходящего. Казалось, в какой-то момент действительность незаметно смешалась со сном, где ничего не следует воспринимать всерьез и невозможное становится возможным. В окне она увидела луну, ставшую за то недолгое время, пока они ехали, ярче и белее. Светило, одиноко висевшее в вечернем небе, налилось изнутри молочным светом и казалось пополневшим.

– Майя!

– Я все слышу, – медленно, как сквозь сон, откликнулась она, не сводя взгляда с луны. – Да, я поеду.

Когда она снова обернулась к Александру, ей показалось, что жених испугался. Он смотрел на нее с недоверием, нервно покусывая нижнюю губу. Девушка улыбнулась, встретив его напряженный взгляд:

– Ты прав, мне пора садиться за руль. Давно пора. И почему не сегодня?

– Раз ты согласна… Хорошо…

Он все мешкал, будто ожидая, что она опомнится и откажется, но Майя уже открыла дверцу и вышла из машины:

– Пусти меня за руль. И если хочешь застать бабушку дома, тебе пора ловить попутку.

Тогда он заторопился и, усадив девушку на свое место, в сотый раз указал ей все педали и приборы, заставил повторить вслух некоторые правила движения и в конце концов надоел ей так, что Майя взмолилась:

– Да уходи, пожалуйста, сколько можно! Все я прекрасно помню!

Александр сунул ей деньги на покупки и побежал к пешеходному мосту, расположенному в двадцати метрах впереди. Майя, глядя ему вслед, думала о том, что он будет хорошим мужем – заботливым, покладистым. Но об этом думалось тоже, как во сне, и мысли о предстоящей свадьбе больше не волновали.

Она поправила сумку, съехавшую на край соседнего сиденья, вытащила из нее помявшийся пакет с платьем и положила его отдельно. Достала затемненные очки, примерила их, но тут же спрятала, поняв, что в них нет нужды. Порылась в бардачке, надеясь найти бутылочку с водой, которую сама же сунула туда в начале весны, но безуспешно. Александр давно выпил воду и выбросил бутылочку, не позаботившись заменить ее новой. «Незапасливый, как все мужчины! – вяло, без раздражения подумала Майя. – Куплю воду в супермаркете, – решила она, в последний раз оглядывая приборную доску, перед тем как тронуться с места. – Большую бутылку воды из холодильника. Нет, две бутылки – с газом и без газа, и еще маленькую бутылочку холодного зеленого чая. И я выпью эту замечательную запотевшую бутылочку до дна прежде, чем поеду дальше!»

Жажда подстегивала ее. Уверенно, будто наблюдая за собой со стороны и контролируя каждое движение, Майя повернула ключ в замке зажигания и, услышав ровный шум мотора, нажала до отказа педаль тормоза. Переключила коробку передач с «паркинга» на «драйв», автоматически повторяя то, что у нее на глазах сотню раз проделывал Александр. Убедилась, что сзади на шоссе образовалось небольшое «окно», и, храбро отпустив ногу с педали тормоза, нажала на газ. «Опель» плавно и покорно двинулся с места, усугубив у Майи ощущение, что она видит все происходящее во сне. Девушка удачно вписала машину в общий поток, и странно, теперь, когда она сама была за рулем, ей казалось, что автомобиль почти не движется, хотя она сразу, чтобы не отставать от соседей, разогналась до восьмидесяти километров.

«Я еду слишком быстро? – спросила себя Майя и тут же решила: – В самый раз. Тащиться еле-еле, включив аварийный сигнал, – это для неврастеников и трусов. И потом, так я буду мешать соседям. Восемьдесят – это мой максимум. Обгонять я никого не собираюсь. Сейчас главное – следить за дорогой и не пропустить этот супермаркет у поворота, иначе потом на много километров вперед ни одного приличного магазина не будет».

Она не очень твердо помнила, где именно располагается этот супермаркет, хотя проезжала мимо него всякий раз, когда они с Александром отправлялись на дачу к его родителям. А это за последние два года случалось часто, так как больше им уединяться было негде. В самом магазине они ни разу не были, так как запасались продуктами еще в Москве, но со слов родителей Александра знали, что выбор там вполне достойный.

«Он справа, перед самым поворотом, не доезжая метров трехсот», – припоминала Майя, пристроившись в хвост белой «девятке», которая шла примерно с той же скоростью и вполне устраивала девушку в качестве флагмана. Их то и дело обгоняли другие машины, со свистом рассекая удушливо жаркий, отравленный гарью воздух и оставляя после себя невидимый шлейф выхлопных газов, но у Майи ни разу не возникло соблазна последовать их примеру.

Машин на шоссе становилось все меньше по мере того, как оно углублялось в область. По сторонам дороги тянулись уже не спальные районы и фабричные пригороды, а зеленеющие поля, окаймленные темными хвойными лесами. Луна окончательно набрала силу и теперь излучала слабое фосфорическое сияние. У Майи появилось ощущение, что это именно она вывезла с собой из центра города бескровное, измученное дневной жарой светило и выпустила его в чистый аквариум темнеющего неба, где луна очнулась и вернулась к жизни. Близилась ночь. Когда она успела подкрасться так незаметно? Девушка ощущала непонятную тревогу, сладкую и вибрирующую, будто ей предстояло долгожданное свидание, исход которого был неизвестен.

Белая машина, долгое время ехавшая впереди, куда-то свернула, а Майя не заметила, как она исчезла. Теперь вместо нее ехал грузовик, и насколько видела девушка, перед ним двигался еще один, а то и два. Александр всегда обгонял грузовые колонны и советовал ей делать то же самое, но она не решалась на такой шаг, хотя к этому моменту окончательно осмелела.

Шоссе давно сузилось с трех полос до двух. Майя смирно ехала в хвосте у грузовика, любуясь хлопающим на ветру, неплотно закрепленным брезентом над его кузовом. Грузовик вез песок. «Сашка не стал бы столько времени тащиться позади колонны», – думала она, глядя в зеркало заднего обзора. Там несколько минут назад появилась фура. Ее огромный красный лоб, покрытый пылью, маячил всего в паре метров от заднего бампера «Опеля». «Действует на нервы. Чего добивается? Перестраивался бы, если больше делать нечего. Я не собираюсь. А эти грузовики едут, как заколдованные – пятьдесят, и точка. Прямо противно…»

Фура еще больше выдвинулась влево и теперь занимала все зеркало заднего обзора, невыразимо раздражая девушку и мешая следить за дорогой. Машины летели по левой полосе на большой скорости, с шипением и свистом проносясь мимо и скрываясь впереди, за подъемом шоссе. К тому моменту девушка уже убедилась, что перед ее «Опелем» идут три грузовика. Фура выбирала удобный момент, чтобы рвануть с места, но цепь несущихся машин на левой полосе почти не прерывалась, и уступать место гиганту никто не собирался. «А вот для меня места как раз хватит!»

Едва подумав так, Майя, вновь глядя на себя со стороны, повернула руль и выскочила из своего ряда перед самым носом у фуры. Оглушенная резким сигналом клаксона, она еле вписалась в левую полосу, выровняв автомобиль в нескольких сантиметрах от бетонного ограждения, делящего шоссе пополам. Майя жала на педаль газа и, только мельком бросив взгляд на спидометр, убрала ногу. Свист ветра в открытом окне стал тише. Взглянув в зеркало заднего обзора, чтобы проверить, на каком расстоянии от нее идет следующая машина, для которой появление «Опеля», конечно, было неприятным сюрпризом, Майя обнаружила там знакомую фуру. Та последовала за ней и по-прежнему держалась почти вплотную. «Наверное, он страшно разозлился, когда я рванула у него из-под носа!» – предположила девушка и тут же убедилась в правильности своей догадки. Фура снова два раза резко, оглушительно просигналила, а из-за нее послышался другой негодующий клаксон, и Майя отнесла эту ругань на свой счет. Она чувствовала себя виноватой, понимая, что нарушила дорожную этику, и должна была предупредить фуру о своем намерении перестроиться в левый ряд. «Я не включила поворотник!» – запоздало осознала Майя. Ей сделалось окончательно скверно, и она вовсю ругала себя за ненужное лихачество. «Тем более, все равно придется возвращаться в правый ряд и опять за кем-нибудь тащиться, потому что скоро супермаркет, и нужно будет заезжать на парковку!»

Легкая ткань платья прилипла к спине, девушка покрылась испариной, выполняя маневры. По виску прокатилась капля пота, которая показалась ей ледяной. Майя облизала пересохшие губы, язык слушался плохо, как чужой. От волнения ее знобило. Она нажала кнопку, и стекло поехало вверх, отрезая ее от шума шоссе и ветра, врывающегося в окно. Фура по-прежнему висела у нее на хвосте, хотя, на взгляд девушки, могла бы свернуть в правый ряд, внезапно освободившийся. «Но ему, видно, нравится действовать мне на нервы! Что ж, тогда сверну я, тем более, вон он – супермаркет!»

Она уже видела впереди обширную парковку, освещенную фонарями, горевшими вдоль фасада большого супермаркета. Зажженные плафоны, похожие на молочно-белые луны, повисшие в синеющем небе, оттеняли сгущающиеся сумерки. Майя повернула направо, краем глаза успев заметить в зеркале заднего обзора, что фура повторяет ее маневр. Испугавшись чего-то, она нажала на газ, от волнения слишком сильно, и, влетев на стоянку, к счастью, полупустую, едва не перескочила через бортик, отделяющий машины от тротуара. Майя скорее почувствовала, чем увидела, как фура с ревом пронеслась мимо, и, обернувшись, успела рассмотреть длинный красно-белый борт, исчезающий за поворотом.

Она сняла занемевшую ногу с педали тормоза. Поставила коробку на «паркинг», повернула и вынула ключ из замка зажигания. Возмущенно урчавший мотор умолк. Наступившая тишина показалась оглушительной. Откинувшись на спинку сиденья, Майя сложила руки на коленях и только сейчас ощутила, как больно ноют плечевые мускулы, которые она все время бессознательно напрягала. Девушка почти не чувствовала рук, болели шея и спина, глаза наполнились холодной влагой, похожей на слезы, а горло, напротив, противно пересохло. Хуже всего была мелкая дрожь, которая сотрясала все ее тело. Майя ощущала ее как боль, разлитую по всем мускулам, и спрашивала себя, неужели фуре удалось так ее напугать? «Но, если бы я потеряла голову, удирая от нее в левый ряд, и нажала на газ чуть сильнее, то могла бы не вписаться, удариться в бетонное ограждение… Меня бы попросту расплющило, потому что фура шла прямо за мной, по пятам! А вообще, зачем я от нее удирала? С ума сошла, не иначе!»

Оглядев дорогу, Майя с удивлением убедилась, что обе полосы опустели. Машины исчезли, и лишь на другой половине шоссе изредка появлялись фары, прорезающие темноту. Стемнело внезапно, резко, и, взглянув на небо, девушка поняла причину этого странного явления. Откуда-то пришли тучи, они затянули весь небосклон, мгновенно превратив сумерки в ночь. Луна исчезла, а фонари у магазина, казалось, засветились еще ярче. Поставив машину на ручной тормоз, Майя открыла дверцу и вышла.

Жажда мучила ее нестерпимо. У нее сводило скулы, когда она представляла, как свинтит крышку с бутылочки и припадет губами к горлышку, втягивая в себя ледяной сладковатый чай…

– Здравствуйте! – раздалось вдруг рядом, и девушка, сжимая в кулаке брелок сигнализации, испуганно обернулась.

– Здравствуйте…

Она с трудом расслышала свой голос, он показался ей странно слабым, приглушенным. А может, он таким и стал от растерянности. Майя никак не ожидала встретить на стоянке у супермаркета человека, которого видела в центре Москвы менее двух часов назад.

Рядом, на расстоянии нескольких шагов от ее машины, стоял преподаватель-буддист. Майя узнала его прежде, чем увидела оранжевое одеяние, бритую голову, блестящую в свете фонаря, амулеты… Она, как и в аудитории, сперва провалилась в его ярко-голубые глаза, удивительно лучистые, но на этот раз не такие безмятежные. В них застыл какой-то вопрос, на дне появилась тень.

Мужчина держал за руку спутницу, женщину лет тридцати, чье лицо неожиданно показалось девушке знакомым. Майя, едва взглянув на нее, поняла, что они виделись прежде, но где – в институте, на улице, в гостях – припомнить не смогла. Забыв о приличиях, она разглядывала худую, длинноволосую брюнетку, одетую в белый брючный костюм, а та равнодушно смотрела на пустую темную дорогу. Вид у нее был отсутствующий. Павел Сергеевич, напротив, был непонятно взволнован и, не сводя с Майи напряженного взгляда, быстро расспрашивал:

– Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

– Как? – Ей подумалось, что она неправильно поняла вопрос. – Я ехала на дачу…

– Здесь нельзя останавливаться. – Мужчина морщился, разглядывая ее «Опель», и, внезапно выпустив руку своей спутницы, подошел к Майе почти вплотную. – Уезжайте скорее! Садитесь за руль и уезжайте, прямо сейчас!

И, пока он твердил это, а женщина в белом костюме смотрела в сторону, терпеливо ожидая, когда бессмысленная беседа закончится, Майя вдруг все поняла. «На стоянке полно свободных мест, а он говорит – нельзя… И почему я должна уезжать?! Сумасшедший! Сашка говорил, что он сошел с ума, и это правда, а мне не хотелось верить! Он просто клинический псих, которого держат на работе потому, что это ценный кадр! А женщина с ним рядом?! Разве она нормальна?! Какой у нее тусклый взгляд, ни одной мысли в глазах, ни единой!»

В страхе оглядевшись, Майя убедилась, что на стоянке, кроме них троих, никого нет. Но в магазине, за освещенными изнутри витринами, виднелись движущиеся фигуры.

– Извините, – прошептала она и, обогнув мужчину, почти побежала к входу. К счастью, тот не погнался за ней, лишь выкрикнул вслед что-то неразборчивое.

Стеклянные двери раздвинулись, и девушка оказалась в торговом зале, ярко освещенном и, как она сразу убедилась, огромном. Отделы с товарами тянулись направо и налево, ряды с полками уходили вглубь, сколько хватало глаз. Майя неверно оценила размеры магазина, глядя на него снаружи. Вероятно, фасад, выходивший на дорогу, был самой узкой стороной здания, поскольку внутри оно выглядело попросту грандиозным. Девушка невольно задалась вопросами, рентабельно ли содержать такой огромный супермаркет вдали от Москвы и на какой покупательский поток рассчитывали владельцы, устраивая его здесь.

То, что большинство касс оказались пустыми, а проходы в зал – перекрытыми тележками для покупок, подтверждало ее сомнения. Работала только одна касса, за ней сидела скучающая женщина в форменном переднике и листала журнал. Неподалеку переминался с ноги на ногу охранник. Это был весь персонал, который заметила Майя, однако девушка сразу успокоилась. Одного охранника за глаза хватило бы, чтобы угомонить сумасшедшего преподавателя, оставшегося вместе со своей спутницей на стоянке. Она прошла мимо кассы и углубилась в зал, отыскивая взглядом холодильник с напитками.

Он нашелся быстро, между прилавком с йогуртами и полками с пивом. Открыв стеклянную дверцу, Майя выбрала бутылочку с чаем, свинтила крышку и жадно припала губами к горлышку. Ее терзала мучительная жажда, но после первого же глотка девушка отняла бутылку ото рта и с подозрением на нее взглянула. Чай оказался неприятно теплым, к тому же затхлого, несвежего вкуса. «Холодильник испорчен!» – поняла она, перещупав с десяток бутылок и убедившись, что все они одной температуры. «Выстроили такой гигант, а за порядком следить некому! Ну, и где менеджер? Кому жаловаться?» В том длинном ряду, где она стояла, виднелось лишь несколько покупателей вдалеке. Завернув за угол, Майя попала в огромный отдел с мягкими игрушками. Здесь бродил только один покупатель – молодой мужчина с маленьким ребенком на руках. Малыш положил светловолосую головку на плечо отцу и, видимо, спал, утомленный долгой дорогой. Крошечная ручка вяло свешивалась с локтя мужчины, стоявшего к Майе спиной. Никаких следов персонала не было и здесь.

«Как глупо!» – подумала она, закрывая и пряча в сумку окончательно нагревшуюся бутылку с чаем. Майя медленно пошла через отдел игрушек. «Нужно сделать какие-то запасы, а вокруг меня одни плюшевые медведи. И что-то я перестала доверять этому магазину. Может, сюда сливают просроченные продукты?»

Все же Майя взяла тележку, сиротливо стоявшую в проходе, и, свернув в другой отдел, начала выбирать продукты. Она взяла несколько пачек печенья, чай в пакетиках, банку кофе и коробку с рафинадом – все это не вызвало у нее опасений. Подумав, добавила несколько банок с консервами и два белых батона. Девушка складывала продукты в корзину тележки будто через силу, от изобилия товаров вокруг аппетит не только не разыгрался, а странным образом пропал окончательно. Все казалось ей испорченным, несъедобным, во рту еще стоял навязчивый вкус прокисшего напитка. Вероятно, сомнения терзали не ее одну. Переходя из отдела в отдел, Майя то тут то там замечала до краев набитые тележки, брошенные далеко не доходя до кассы. Покупатели, которых она видела, инертно разглядывали товары на полках и витринах, не проявляя желания к ним прикоснуться. Все как будто забыли, зачем сюда пришли, и девушка внезапно поймала себя на том же ощущении. «Безобразно, бессмысленно огромный магазин! Еда в таком количестве вызывает отвращение, и я не удивлюсь, если тут вообще все испорчено!»

Толкая тележку, она приблизилась к женщине, созерцавшей холодильник с полуфабрикатами. Холодильник работал – коснувшись его металлического бока, Майя почувствовала сухой холод. Сдвинув в сторону пластиковую крышку, она достала упаковку с морожеными котлетами. Поискав на коробке дату изготовления и нигде ее не обнаружив, девушка окончательно рассердилась. Разговаривать с незнакомыми людьми было не в ее обычае, но тут она себе изменила и обратилась к женщине:

– Скажите, вы тут что-нибудь уже покупали? У меня такое впечатление, что здесь торгуют просроченными товарами!

Та не ответила, не повернула головы, лишь чуть отодвинулась, продолжая с непонятной пристальностью разглядывать пакет с креветками. Смутившись, Майя поторопилась отойти, спрашивая себя, как это она сразу не обратила внимания на то, что женщина не расположена к беседе. «Какая-то странная, бледная, будто замороженная, как эти самые креветки!»

Майя чувствовала себя отвратительно. В зале оказалось очень душно, кондиционеры, если и работали, с задачей не справлялись. Девушка снова покрылась испариной, голова болела все сильнее, в этой боли появилось что-то грозное. «Надо срочно набивать тележку и бежать на свежий воздух! Наверное, тот сумасшедший уже уехал!» При мысли о преподавателе она окончательно пала духом. У Майи было горькое чувство, будто ее обманули, будто Павел Сергеевич просто не имел права оказаться ненормальным, раз произвел на нее такое сильное впечатление при первой встрече. «А котлеты все-таки надо было взять!» Оставив тележку, Майя двинулась в обратную сторону, к холодильнику, перед которым все еще стояла необщительная женщина… И вдруг замерла, увидев ее правый профиль.

Большая кровавая опухоль закрывала правый глаз женщины, ее висок и часть щеки. Лицо казалось подобием карнавальной маски, нелепо и пугающе раскрашенной. Майя почувствовала слабость, у нее вновь, в который раз за вечер, появилось ощущение, что все происходит во сне. Девушка мельком подумала, что, возможно, надо предложить свою помощь, но ничто не заставило бы ее вновь приблизиться к холодильнику. Она развернулась и бросилась наутек, едва не забыв прихватить тележку.

Майя перевела дух только в отделе игрушек. Отец, баюкающий на руках светловолосого малыша, все еще топтался возле стенда с плюшевыми медведями. Похоже, он никак не мог определиться с выбором, и немудрено – перед ним выстроилась целая игрушечная армия. А может, мелькнуло в голове у девушки, он забрел сюда просто, чтобы успокоить капризничавшего ребенка, пока жена делает покупки. Проходя мимо отца и сына, Майя обратила внимание, что одна ножка ребенка босая. Легкий сандалик сполз со ступни и болтался на ремешке, застегнутом вокруг щиколотки. Носочка не было. На пухлом розовом колене, видневшемся из-под задравшихся шорт, девушка заметила темные пятна. Такие же, как тут же бросилось ей в глаза, покрывали светлые брюки мужчины. Она замедлила шаг, и тут, будто впервые почувствовав ее присутствие, мужчина повернулся к ней лицом, продолжая прижимать к груди мальчика.

Страшная глубокая рана рассекала лоб мужчины, засохшая кровь покрывала его неподвижное лицо, белую рубашку на груди. Если на нем имелись и другие раны, заметить их под коркой крови было попросту невозможно. А ребенок, безвольно обвисший у него на руках, оказался на удивление чист, даже кровь отца на нем не отпечаталась. И все же Майя сразу поняла, что мальчик мертв. У него было горестное, осунувшееся, симметрично неподвижное личико, какого не могло быть у живого малыша, как бы крепко тот ни заснул.

«Куда я попала?!» На этот раз Майя бросила тележку и, убыстряя шаг, переходя почти на бег, двинулась обратно к кассе. «Эти несчастные люди, с такими ужасными ранениями, явно в шоке – что они делают в магазине, почему до сих пор не в больнице?! Может, случилась какая-то страшная катастрофа, и они здесь дожидаются врачей?! Почему им не оказали помощь?!» О мертвом мальчике она старалась не думать. Майя не могла лгать самой себе, что ребенок жив и спит. Это было не так, она это знала, и ужас случившегося усугублялся будничной обстановкой, в которой ей явилась трагедия.

Она впопыхах несколько раз свернула не туда и заплутала на подходах к кассе. Магазин был полностью лишен системы указателей – ни надписей, ни стрелок на полу. Иногда Майя видела вдали покупателей, но темный страх, захлестывавший сердце, мешал подойти к ним и спросить о верном направлении. Любой человек, застывший перед прилавком с товарами, теперь казался ей странным, заторможенным, слишком инертным. Иногда ей мерещились какие-то пятна на телах и лицах, пугающие дефекты внешности, но девушка каждый раз предпочитала думать, что ошиблась, что после встреч с жертвами катастрофы ей всюду чудится страшное.

Наконец Майя достигла кассы, за которой восседала единственная скучающая кассирша. К тому времени девушка уже забыла свои претензии по поводу испорченного чая и хотела только одного – скорее покинуть этот магазин, который, как она предчувствовала, будет сниться ей в кошмарах. Она обратилась к женщине:

– Я ничего не брала.

Та едва скользнула по ее лицу тусклыми сонными глазами и снова уткнулась в журнал. Но, стоило Майе пройти мимо кассы, как сработала сигнализация. Кассирша вытянула шею, высунулась в проход и крикнула замершей девушке:

– Оплатите покупки!

– Но я ничего… – начала было Майя, но, растерянно заглядывая в сумку, тут же увидела причину тревоги – початую бутылочку с чаем, и вынула ее, терзаясь смешанным чувством гнева и неловкости. Охранник уже смотрел в их сторону.

– Я взяла чай, но он испорчен. – Майя поставила бутылочку на резиновый транспортер перед кассой. Кассирша, глазом не моргнув, выбила чек.

– По-вашему, я должна за это платить? – возмутилась девушка.

– Пили, значит, платите.

– Да я отравилась, наверное! Мне уже нехорошо!

– Меня это не касается. – Кассирша смотрела на нее без тени интереса, изнемогая от скуки. Охранник, однако, подошел к Майе почти вплотную, она уже чувствовала резкий запах застарелого пота, исходящий от его черной формы.

– Ладно, – в сердцах ответила девушка, роясь в сумке. – Я заплачу, но позвоню в комитет защиты прав потребителей! У вас тут сломанные холодильники, продукты без срока годности, да еще кондиционеры не работают!

В последнем она уже не сомневалась. В магазине было нечем дышать. Козлиный запах, исходящий от охранника, буквально доводил ее до бешенства. Отыскивая кошелек, Майя обшаривала одно отделение сумки за другим, и с каждой секундой ей становилось все жарче. По спине бежали ручейки пота, онемевшие пальцы дрожали, из них выскальзывала мелочь – ключи, ручки, заколки для волос. Она уже понимала, что кошелек исчез, но все продолжала его искать под равнодушным взглядом кассирши. Внезапно девушка остановилась, осененная догадкой.

«Я вынула из сумки пакет с платьем, и, наверное, кошелек при этом случайно выпал на сиденье! А может, скатился на пол?»

– Деньги в машине, – сказала она, пытаясь сохранять независимый вид. – Сейчас принесу.

– Так не пойдет. Дождитесь менеджера! – Охранник впервые вмешался в разговор, голос у него оказался сиплый, будто простуженный. – Вернитесь в отдел и ждите.

Девушка хотела возражать, спорить, доказывать, что нелепо устраивать целое разбирательство из-за грошовой бутылочки, но, взглянув в красное, плоское лицо охранника, вдруг чего-то испугалась и последовала его приказу. Вернувшись в зал, она встала сразу за кассой, опасаясь углубляться в дебри магазина. У нее не выходили из головы тяжело раненые люди, которых она встретила, Майя больше всего боялась вновь увидеть маленького мальчика, безвольно повисшего на руках у отца.

– Рядом случилась какая-то катастрофа? – обратилась она к кассирше, похоже, задремавшей с открытыми глазами от духоты и безделья.

Та вздрогнула и очнулась:

– Рядом?

– Ну да, – девушка облизала сухие губы. – В зале – пострадавшие. Разве им не вызвали «скорую»?

– Я ничего не знаю, – неприязненно ответила женщина.

– Да как же они прошли мимо вас? Или работает другая касса?

Майя очень надеялась услышать утвердительный ответ. У нее мигом созрел план бегства. «Главное, незаметно удрать отсюда, а уж на другой кассе меня не остановят, больше я здесь ничего не брала!» Но кассирша покачала головой, и девушка поняла, что ее надежды напрасны. «И правда, зачем открывать еще одну кассу? Этот гигант работает вхолостую… В зале множество брошенных тележек с продуктами, и хотя кое-какие покупатели там бродят, сюда никто что-то не подходит!»

Она ждала, тянулись минуты, и ей казалось все более странным, что никто, кроме нее, не стремится к единственному выходу из зала. «Они что, просто гуляют здесь?» – недоумевала девушка. Майя видела в отдалении медленно бродившие фигуры, и их бесцельное движение напоминало танец пылинок, хаотично перемещающихся в солнечном луче. Вот в середине длинного ряда внезапно возник мужчина с мальчиком на руках, которого она так боялась снова повстречать. Ему навстречу двигалась пожилая супружеская пара, толкавшая перед собой полупустую скрипучую тележку. Не обратив на жертву аварии ни малейшего внимания, муж и жена прошли мимо. Колесико их покосившейся тележки продолжало жалобно пиликать мелодию из двух нот.

«Они видели его в лицо и даже не оглянулись?!»

– Где ваш менеджер? – нервно спросила она кассиршу. – Его кто-нибудь вообще позвал?

Та невнимательно кивнула и демонстративно открыла новый журнал, сняв его со стойки перед кассой. Майя, быть может, решилась бы на простое, наглое бегство под носом у апатичной кассирши, но охранник, будто угадав ее намерения, практически перекрыл собой выход. Он не глядел в ее сторону, но девушка чувствовала, что стоит сделать неверное движение, как тот отреагирует молниеносно. «Никогда в жизни не была в таком идиотском положении!»

Спустя несколько минут она вновь напомнила о менеджере, но на этот раз кассирша вообще не обратила на нее внимания. Майя не чувствовала ног, мучительно хотелось напиться чистой холодной воды, чтобы уничтожить ядовитый вкус во рту. Но прежде всего девушке не терпелось уйти из магазина. У нее возникла идея, продиктованная отчаянием. «Можно попросить денег у кого-нибудь из покупателей. На десять минут, взаймы!»

Она резко отвернулась от кассы и пошла прочь, углубляясь в лабиринт торговых рядов. Ее никто не окликнул, не остановил, а Майя этого очень боялась. «К кому обратиться? – лихорадочно соображала девушка. – И как попросить? Мне и нужно-то всего рублей двадцать!»

– Наконец я вас нашел!

Испуганно обернувшись, она увидела Павла Сергеевича. Его спутница стояла в десятке шагов от них, разглядывая витрину с сувенирными керамическими кружками. Первым движением девушки было отскочить в сторону и убежать от сумасшедшего преподавателя. Но уже в следующий миг она обрадовалась и быстро, горячо заговорила:

– Понимаете, тут такая смешная история! Кошелек остался в машине, а я здесь откупорила бутылку воды, и теперь меня не пропускают через кассу! Жду какого-то менеджера, но его, кажется, тут вообще нет.

– Вы еще ничего не поняли… – Мужчина смотрел на нее с жалостью и тревогой. Его голубые глаза померкли, переносицу разрезала глубокая, как шрам, морщина. – Вы отсюда не выйдете.

– Как?! – Майя содрогнулась. Она по-прежнему страдала от духоты, но ей вдруг стало зябко.

А Павел Сергеевич, бросив взгляд в сторону кассы, уверенно повторил:

– Там вы уже не выйдете.

– Что… Почему…

Она не стала бы спорить с человеком, которого объявили сумасшедшим, но все, что девушка видела в магазине, внушило ей мысль, что обычная логика жизни действует не всегда. И Майя, с трудом переведя дух (ей вдруг показалось, что у нее останавливается сердце), заговорила:

– Вы что-то знаете? Объясните! Тут бродят люди, которые явно побывали в автокатастрофе. Мужчина с мальчиком и еще одна женщина… Почему им никто не помог? Как это возможно…

– Тут все – после катастроф, – перебил ее Павел Сергеевич. – Не только те трое, о ком вы говорите.

– То есть… Вы хотите сказать…

– Тут все – в коме.

Майя с ужасом огляделась и наконец поняла, что блуждания странных покупателей между полок с товарами не просто казались бесцельными, а были таковыми. Никто ничего не собирался покупать, тележки наполнялись продуктами и вещами без толку, без смысла, и бросались, где придется, вдали от кассы. И было еще кое-что, чего девушка до сих пор не понимала, но подсознательно ощущала все время и оттого терзалась смутной тревогой с момента появления в магазине. Сквозь тихую, монотонную мелодию, звучавшую в торговом зале из динамиков, не пробивалось ни единого человеческого голоса. Звуковой фон, свойственный большим магазинам, отсутствовал.

– А если сомневаетесь, – продолжал Павел Сергеевич, – тогда посмотрите, что вы там видите?

Он указывал на стеклянную стену магазина, ту, где находился вход. Майя взглянула и обнаружила, что за стеклами повисла кромешная тьма. Яркие луны фонарей погасли, настоящей луны тоже не было видно в небе. Стекла казались закрашенными черной краской от пола до потолка.

– Где мы? – вырвался у нее странный вопрос. Девушке вдруг показалось, что магазин перенесся с обочины шоссе, по которому она проезжала десятки раз, в какую-то черную неведомую страну.

– Нигде и везде, – немедленно ответил мужчина.

– Значит, со мной что-то случилось… И я… уже не выйду отсюда? – Отчаяние почти лишило Майю голоса. Она сама едва расслышала себя. – Но как же так? А этот менеджер, которого они позвали, разве он не может меня выпустить?

– Они никого не звали. – Павел Сергеевич смотрел в сторону кассы, где маячили фигуры кассирши и охранника. – Они никого не способны позвать. Тот, кого они считают менеджером, приходит сам. Здесь все его ожидают. И он совсем не то, что вы думаете увидеть.

– Он… Смерть? – безголосо спросила девушка.

– Он Смерть и Жизнь, и Ничто, в зависимости от того, каким лицом к вам повернется. Вы хотите его дождаться?

– А разве есть выбор?

– Я могу вас вывести через ход, которым сам сюда вошел. – Мужчина протянул ей худую загорелую руку. Звякнули талисманы, обмотанные вокруг запястья. – Если получится.

Майя предпочла не спрашивать, что или кто может им помешать. Она торопливо схватила его руку, поразившись тому, какой холодной та оказалась. Павел Сергеевич молча повел ее в дальний конец магазина, широко шагая и не обращая внимания на безмолвные тени, то и дело попадавшиеся им навстречу. Майя тоже старалась ни на кого не смотреть. Уставившись в пол, она считала шаги, и хотя от волнения постоянно сбивалась, это помогло ей выбросить из головы страшные мысли, которые высасывали из нее последние силы.

Она думала, что пересечь огромный торговый зал не удастся и за час, но уже спустя несколько минут ее спутник остановился. Подняв глаза, девушка убедилась, что они находятся в другом конце зала. Касса, видневшаяся далеко позади, казалась крохотным комаром, людей рядом с ней и вовсе не было видно.

Они стояли у белой крашеной двери с лаконичной табличкой «Только для персонала». Майя с надеждой взглянула на своего провожатого.

– Да, вы можете попробовать выйти отсюда, – ответил он на ее немой вопрос.

– Попробовать? – тоскливо переспросила девушка.

– Я вас впущу, и вы пойдете по коридору, в конце которого увидите дверь. Открыта она будет или закрыта, я не знаю.

– А если закрыта?

– Тогда вам придется вернуться сюда и ждать…

– Менеджера?! – Она замотала головой, в то же время понимая, как нелепо это отрицание неизбежного.

– Если дверь окажется открыта, вы попадете прямо на стоянку. Идите к своей машине. Смотрите все время на луну. Если она только будет в небе… – добавил он будто с неохотой.

– А если ее не будет?

– Если луна окажется темной, тогда вам тоже придется вернуться и ждать.

– А если я все же пойду к машине?

Мужчина закрыл глаза, показывая, что не желает спорить, и Майя сама поняла, что задает пустые вопросы. У нее внутри дрожала каждая жилка, вместо сердца образовалась сосущая пустота.

– Если луна будет полной, не сводите с нее глаз все время по пути к машине. Вам покажется, что вы слышите вопрос…

– Да-да, со мной это уже было сегодня! – не выдержала девушка. – А какой вопрос?

– Не знаю, но он будет важным для вас. Если ответите правильно, луна вас пропустит. Если не дадите ей ответа, вам придется вернуться сюда и ждать.

– Правильно? – Майя провела по лбу рукой, пытаясь унять хаос обезумевших мыслей. Они как будто болели, до того сильным было напряжение, в котором она пребывала. – Что значит – правильно? Как я пойму, какой ответ правильный… для луны?

– Толкования этой древнейшей части Упанишад очень сложны и сильно различаются между собой. – Теперь мужчина снова смотрел на нее сияющим, ясным взглядом, и, поймав его, Майя внезапно ощутила облегчение, хотя он не сказал ничего утешительного. – Возможно, «правильный» – значит просто правдивый ответ. Вы поймете, что ответили верно, если пойдет дождь.

– И… что тогда?

– Садитесь в свою машину и уезжайте.

Павел Сергеевич протянул руку и толкнул дверь. Та приоткрылась, и Майя увидела в образовавшейся щели слабо освещенный коридор.

– Идите скорее, – ей почудилось волнение в его голосе, – идите, пока можете.

Девушка, однако, колебалась. Теперь, когда рядом был дружественно настроенный человек, магазин не казался таким ужасным, а вот неизвестность, полная препятствий, пугала. Ей вдруг захотелось остаться, хотя несколько минут назад такое желание показалось бы девушке безумным. Майя уже притерпелась к жаре и духоте, смутные фигуры вдалеке перестали ее пугать, апатичный покой этого места усыплял. Она чувствовала страшную усталость во всем теле, нежелание двигаться. Мужчина пристально взглянул на нее:

– Ну же?

– А где та женщина, которая была с вами? – спросила Майя, не из любопытства, а скорее, чтобы потянуть время.

– Где-то в зале.

– Вы пришли сюда вместе?

– Нет, она попала сюда одна… – Его голос сделался тише и будто тусклее. – Я навещаю ее во время медитаций, каждый раз пытаюсь увести через этот ход, но каждый раз она здесь остается.

– Она в коме? – догадалась Майя. – Давно?

– Скоро год.

– И вы ничем не можете ей помочь?

– Дело в том, что она сама, кажется, уже не хочет возвращаться. – Павел Сергеевич отвел глаза, словно опасаясь, что Майя прочтет в них слишком многое. – Я не знаю, какие вопросы ей задают и пытается ли она на них отвечать… Знаю одно – до сих пор ей не удавалось пройти до самого конца.

– Когда мы встретились на стоянке, луны не было, – припомнила Майя.

– Я увидел вас там и не поверил глазам, – с горечью продолжал мужчина. – Я помню, как встретил вас в институте, после лекции. Вы были такой живой, любопытной, веселой… И вот вы тоже здесь…

– А что со мной случилось? – почти беззвучно спросила девушка.

– Вы сами узнаете, если вернетесь туда. А если останетесь здесь, вам очень скоро станет все равно… Как всем им!

Мужчина обернулся и широким жестом обвел ряды. До Майи донесся визгливый скрип колесика. Где-то неподалеку бродили со своей тележкой пожилые супруги. Где-то там, среди полок с плюшевыми медведями, стоял молодой мужчина, баюкающий своего сына. И женщина, которую Майя встретила первой, механически наполняла одну тележку за другой и бросала их где придется. И где-то рядом блуждала спутница Павла Сергеевича, которую Майя откуда-то знала, но спрашивать о ней подробнее почему-то боялась.

– Я пойду. – Майя сделала шаг, с тревогой глядя в щель приоткрытой двери.

Ее спутник промолчал и лишь протянул руку, указывая путь. Девушка толкнула дверь и, сделав пару шагов, резко обернулась. Ей почудилось, что дверь захлопнулась у нее за спиной, но она была открыта, и в ней по-прежнему маячила фигура в ярко-оранжевом хитоне. «Но он как будто стал намного дальше, чем я ушла!» – отметила Майя. Павел Сергеевич виделся теперь на расстоянии нескольких метров. Он повторил указующий жест, и девушка, поняв его как приказание, двинулась вперед и больше не оглядывалась.

Это был широкий коридор, обшитый белыми пластиковыми панелями несвежего вида, захватанными и обшарпанными. Майе то и дело попадались составленные одну на другую картонные коробки с надписями на разных языках, пластиковые ячейки из-под фруктов, груды сорванного с упаковок целлофана. Осторожно продвигаясь по коридору, девушка спрашивала себя, что она будет делать, если вдруг наткнется на того самого менеджера, о котором так зловеще говорил Павел Сергеевич? Время от времени ей попадались двери – то справа, то слева, плотно прикрытые, но, кто знает, запертые ли? Майя не прикасалась к ним, полагая, что «дверь в конце», которую она искала, должна располагаться в торцевой стене, напротив той двери, в которую она вошла. Проход, с первого взгляда показавшийся ей прямым, все время плавно загибался справа налево, отчего ни начала, ни конца своего путешествия девушка не видела. «Наверное, коридор идет вокруг всего торгового зала, опоясывая здание! – сообразила она. – Какой же он должен быть длины?!»

Если в магазине стояла духота, то в коридоре – прямо-таки адская жара. Кондиционеров не было. Майя услышала бы их шум, потому что оглушительная тишина нарушалась только легким звуком ее шагов. Сандалии почти бесшумно касались цементного пола, и все же девушка различала тихий скрип песчинок, попадавших под ее подошвы. Майя остановилась, глотая горячий воздух, чувствуя металлический вкус во рту и спрашивая себя, не потеряет ли она сознание на полпути?

Редкие лампы дневного света под потолком горели тускло, угрожающе мерцая и потрескивая. Когда Майя оглядывалась вокруг в поисках подходящего ящика, чтобы присесть и передохнуть, ей в глаза бросилась надпись на одной из коробок. «ВСЯКОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ ЕСТЬ СТРАДАНИЕ» – гласили жирные черные буквы на боку огромной коробки, испещренной также незнакомыми девушке буквами-червячками. Русских слов было всего четыре, и они показались Майе знакомыми. Вспомнив, где она слышала их пару часов назад, девушка в изнеможении прикрыла глаза. Та, прежняя жизнь, в которой был невозможен чудовищный супермаркет, казалась ей смутной, иллюзорной, почти совсем не бывшей. Все, чего она сейчас желала, – присесть и немного подремать, избавиться от тягостной усталости, терзающей каждый сустав, каждую клетку мозга. «Немного поспать, совсем немного. Здесь страшно жарко, но такая удивительная тишина… Павел Сергеевич ничего не узнает…»

Но мысль о человеке в оранжевом хитоне подстегнула ее, заставив двинуться дальше. Стоило вспомнить, что он тревожится за нее, ожидая исхода их предприятия, как сонливость прошла. Теперь Майя двигалась быстрее, надеясь одолеть навалившуюся слабость и прогнать одурь. Она принялась считать шаги, больше не глядя по сторонам, и не успела перевалить за вторую тысячу, как оказалась перед дверью, которой заканчивался коридор.

Девушка резко остановилась, слушая биение собственного сердца, отдававшееся у нее в ушах. Узкая облупившаяся дверь, некогда выкрашенная белой краской, оказалась закрыта. Ручка с нее была снята, вместо нее виднелся крохотный стальной штырь, за который Майя не смогла бы даже ухватиться, не то что повернуть.

«Возвращаться?» – с трепетом спросила она тяжелую, давящую тишину коридора. Ей бросилась в глаза исцарапанная наклейка, украшавшая дверь. Это была цветная фотография на клейкой пленке – грошовое рыночное изделие. На картинке красовались синие горные цепи и снежные вершины на фоне арбузно-розового неба. «Гималаи, наверное», – решила Майя, и в следующий момент, будто неслышно ободренная кем-то, толкнула дверь.

Та отворилась наружу, послушно и бесшумно, и девушка едва не задохнулась от потока свежего воздуха, внезапно хлынувшего в коридор. Только сейчас она поняла, какой удушливой смесью дышала до сих пор. Ее легкие наполнились до отказа впервые за время пребывания в магазине, и Майе послышался собственный счастливый стон, донесшийся будто откуда-то очень издалека.

Не колеблясь больше ни секунды, она переступила порог и оказалась на стоянке перед магазином. Первым делом Майя бросила взгляд на небо и отыскала среди затянувших его туч луну. Полная, яркая, та сверкала, растолкав тяжелые темные облака, и девушка снова набрала полные легкие воздуха. Он пьянил ее, как вино. «Только бы тучи не закрыли луну!» – думала она, двигаясь к своей машине.

Майя сразу отыскала взглядом черный «Опель», стоявший вдали, на отшибе. Она поставила его криво, но это не имело значения, так как вокруг были свободные места. Стоянка ночью выглядела огромной, под стать магазину – куда обширней, чем ей казалось, когда она проезжала мимо. Идя к «Опелю», девушка невольно бросала взгляды на другие машины и рассмотрела то, чего не заметила, когда парковалась. Все автомобили побывали в катастрофах более или менее серьезных. У некоторых были лишь незначительные с виду повреждения, другие представляли собой груду измятого металла. Проходя мимо серебристого седана, Майя увидела через сорванную дверцу на заднем сиденье большого плюшевого медведя и покореженное детское автокресло, через поручень которого свешивался одинокий белый носочек. Она отвела глаза и, последовав совету Павла Сергеевича, принялась смотреть на луну. Светлый круг то и дело перечеркивали легкие полосы серебристых облаков, несущихся с сильным, грозовым ветром. Но луна по-прежнему светила ярко, вселяя в нее надежду и вместе с тем тревогу.

«Опель» был все ближе, но никакого вопроса Майя не слышала. Она нарочно замедлила шаг, настороженно прислушиваясь к каждому шороху на огромной стоянке. Но ни звука не исходило от мертвых машин, от черной громады магазина, от погасших фонарей вдоль фасада. Луна смотрела на нее, чего-то ожидая, но ни о чем не спрашивая.

Девушка остановилась. Ее била крупная дрожь, она замерзла в легком платье, не спасавшем от порывистого, холодного ветра. «Еще несколько шагов, и я подойду к машине вплотную!» Она почти с ненавистью глядела на «Опель», блестевший в свете луны. Никаких повреждений на нем Майя не заметила, он казался новехоньким. «И что дальше? Придется вернуться? Я не смогу открыть дверцу? Машина не заведется? Я останусь в этом ужасном магазине на год, как подруга Павла Сергеевича, а то и дольше. И перестану хотеть вернуться, подчинюсь сонной одури, превращусь в бессмысленную тень самой себя, как все тамошние “покупатели”… И потом за мной придет Менеджер – Жизнь или Смерть, или Ничто…»

Майя живо вспомнила сцену у кассы, свою растерянность, когда она обнаружила, что оставила кошелек в машине, и спросила себя, что было бы, если бы ей удалось все же расплатиться? «Да, я уверена, что он выпал, когда я достала пакет из сумки. Кошелек лежит на переднем сиденье, рядом с платьем. Красное платье невесты и красный шелковый цветок в волосах вместо фаты – все, как я придумала, когда мы стали говорить о свадьбе всерьез. Когда наши родители принялись выбирать ресторан, тамаду, оператора, подарки, машины для кортежа и украшения, составлять списки приглашенных… Может, я настаивала на этом цвете, который всех раздражал, так как он был единственным, что я могла изменить в происходящем? Потому что не хотела делать то, что навязывали мне? ПОТОМУ ЧТО МНЕ САМОЙ ЭТА СВАДЬБА БЫЛА НЕ НУЖНА».

Ее плеч и обнаженных рук коснулось нечто влажное, бесплотное, как будто ее обнял кто-то огромный и аморфный, лишенный четких очертаний. Майя инстинктивно подняла голову, чтобы найти в небе луну, но не увидела ее за тучами. Еще не успев испугаться, девушка поняла, что начался дождь.

Она подбежала к машине, нашаривая в сумке брелок сигнализации. Рванула дверцу со стороны водительского сиденья, уселась за руль. Мысли мешались, ее лихорадило. Она ухватилась влажными пальцами за головку ключа, но, так и не повернув его, откинулась на спинку сиденья, пережидая сильнейший приступ головной боли. «Пить, как хочется пить!»

Майя опустила стекло в окне и вытянула сложенную горстью ладонь под дождь, который усиливался и теперь хлестал длинными резкими струями. Набрав дождевой воды, девушка поднесла ладонь к лицу и жадно напилась. Снова выставила руку наружу и тут же, блаженно вздохнув, провалилась в черную яму, в которой не было ни шума дождя, барабанящего в крышу «Опеля», ни темного здания, маячившего рядом, ни длинного ряда искалеченных машин перед его фасадом.

* * *

Первый раз она пришла в себя, когда услышала рядом грубые, громкие мужские голоса. Скверно пахло горелым, визжала пила, резавшая, судя по звуку, жесть или сталь. Открыть глаза не удалось, на лицо будто давила каменная маска, но Майя отчетливо слышала каждый звук. Она чувствовала, как дождь хлещет ее оледеневшую руку, по-прежнему просунутую в окно, понимала, что вся суета кругом происходит исключительно из-за нее. И это о ней резкий женский голос с профессиональным бессердечием сказал:

– Мертва!

«Я живая!» – хотела крикнуть девушка и не смогла. Зато ей удалось приподнять невыразимо тяжелые веки – едва-едва, так что люди, возившиеся у машины, этого не заметили. И она увидела магазин.

Черный, мертвый, без единого пятна света, он возвышался на краю стоянки. Замазанные известью витрины казались бельмами на окоченевшем лице. Разбитые фонари перед фасадом ничего не освещали, но вокруг было светло от фар съехавшихся к месту аварии машин. На «Опель» светили сильным фонарем, но понизу, а не в лицо Майе. Рядом возились спасатели – суровые, сосредоточенные, будто на что-то очень сердитые. И вдруг, возле машины «скорой помощи», мелькнуло яркое оранжевое пятно. Ее сердце сделало несколько лишних ударов, но повернувшийся в следующий миг мужчина не был Павлом Сергеевичем. С его форменного оранжевого жилета ручьями лилась вода, в руке он держал свернутые брезентовые носилки. Майя попыталась застонать, чтобы ее услышали люди снаружи, но снова погрузилась в вязкое беспамятство.

* * *

Во второй раз она открыла глаза в больничной палате. Ощущения, до какого-то момента отсутствовавшие вовсе, возродились все разом и нахлынули, утопив Майю в своем потоке. Ей стало жарко, душно, мешало собственное одеревеневшее тело, ставшее неудобным, чужим. Она попыталась пошевелиться и обнаружила, что к руке («левой», всплыло из темных глубин, «левой») пристегнуто нечто, и она тянет это за собой при малейшем движении. Хотела вдохнуть воздух ртом, но с ужасом ощутила в горле какую-то трубку. Майя широко раскрыла глаза, тут же ослепнув от сотен образов, незнакомых и неприятных.

Прозрев, она увидела себя в большой палате, облицованной растрескавшимся кафелем. Потолок закрывали белые пластиковые панели. Из нескольких ламп дневного света горела, потрескивая, как цикада, только одна. По сумраку в углах и особой тишине Майя догадалась, что стоит глубокая ночь.

Девушка лежала на постели, рядом возвышался штатив с наполовину опорожненной капельницей и еще один – с кроваво-бурым, опустевшим пакетом наверху. Негромко, нудно попискивал какой-то прибор у нее в головах. Скосив глаза вправо и влево, Майя обнаружила рядом еще две постели с такими же неподвижными фигурами, как она сама. Эти люди спали в безвольно-расслабленных позах. Больше в палате никого не было.

Майя продолжала шевелить пальцами, попеременно касаясь грубого одеяла, клеенчатого матраца, сбившейся простыни, исследуя и сравнивая их фактуры. Прикосновения будили странный зуд в пальцах, постепенно распространявшийся по всему телу. Лежать на спине становилось невыносимо. Подать голос она не могла из-за трубки во рту. Майя захотела вырвать проклятую трубку, но рука, едва поднявшись, тут же бессильно упала на постель.

Дверь отворилась и в палату вошла высокая полная медсестра с заспанным лицом. Не глядя на больных, она принялась что-то искать в застекленном шкафчике, стоявшем в углу у раковины. Майя издала тихий хрип – единственный звук, на который оказалась способна. Медсестра замерла и, быстро оглядев кровати, встретилась глазами с отчаянным взглядом девушки. Ее розовые губы округлились, сложившись в правильное «О», похожее на леденцовую конфету.

– Ой, какая молодец! – запела она, бросаясь к постели, где корчилась Майя. Той вдруг свело ногу, от кончиков пальцев до бедра, и девушка безуспешно пыталась ее согнуть в колене. – Ну, какая молодец! Лежите, лежите, я сейчас врача позову!

– У-у-у… – выдавила девушка, с ненавистью косясь на трубку.

Медсестра мгновенно поняла и убрала руки за спину:

– Убрать не могу, это только с разрешения Софьи Марковны… Но какая же вы умница, что пришли в себя! Сколько радости будет! Сейчас, сейчас, бегу! Потерпите минутку! Только не пытайтесь встать!

Она и в самом деле вернулась спустя две-три минуты, а за ней, задыхаясь, спешила пожилая женщина в белом халате, с грубо раскрашенным, обезьяньим лицом. Сходство с шимпанзе усугубляли близко посаженные, маленькие карие глаза, удивительно живые и умные. Схватив запястье девушки, врач проворковала:

– Вот и отлично, вот и славненько!

Она мигнула сестре, и та мгновенно удалила трубку, доводившую Майю до бешенства. Девушку едва не стошнило, потом она долго, мучительно кашляла, так, что у нее наконец закружилась голова. Софья Марковна смотрела на пациентку поистине с материнской любовью, приговаривая:

– Так, так, хорошо! До утра полежите здесь, а утром мы вас переведем в палату.

Майя хотела ответить, что не желает оставаться в этом помещении даже на час, но, когда заговорила, не узнала собственного голоса и не поняла ни слова. Все звуки смешались в неразборчивую массу, похожую на лепет ребенка, начинающего осваивать речь. Софья Марковна ободряюще кивнула:

– Ничего, первое время так и будет. Даст бог, начнете болтать, как прежде. А если будете хорошо себя чувствовать, завтра пустим к вам посетителей.

Она отвернулась к сестре, давая ей указания. Майя продолжала совершать мелкие телодвижения, заново привыкая к своему телу и терзаясь тоской оттого, что придется еще какое-то время оставаться в палате, вызывавшей у нее уже настоящее отвращение. Майя не понимала, почему безликая комната будила в ней такую ненависть, но просто не могла видеть эти стены и потолок.

Ночь тянулась мучительно. Несмотря на слабость, Майя не смогла больше уснуть и проводила время, потихоньку практикуясь в речи. К утру она сделала такие успехи, что смогла сказать сестре, привезшей каталку:

– Доброе утро!

Губы были как ватные, но все же послушались ее. Все звуки стояли на своих местах.

– Еще какое доброе-то! – жизнерадостно отозвалась та.

Отдельная палата оказалась тесной, узкой, как пенал. Окно выходило в каменный мешок, двор окружали больничные корпуса. Майя не успела оглядеться, как дверь снова отворилась. Она думала, что медсестра принесла обещанный завтрак – внутренности раздирал острый голод, но на пороге появился визитер, которого девушка совсем не ждала.

Сияющий, взволнованный до слез Павел Сергеевич сделал несколько неуверенных шагов к постели, сжимая букет белых роз. Майя так изумилась, что села сама, без посторонней помощи. Уронив цветы, мужчина бросился к ней:

– Осторожно!

– Ничего… – Она растерянно натянула на грудь простыню, сообразив, что на ней лишь больничная рубашка с глубоким вырезом. – Как… вы меня нашли?

Мужчина замер, вопросительно глядя на нее и виновато улыбаясь. Потом поморщился и помотал головой:

– Я болван! Они с тобой уже говорили?

– Нет. – Майя беспокойно посмотрела на дверь. – А что? Что такое?! Почему не пришел Саша? А мои родители?

Павел Сергеевич перестал улыбаться, и его переносицу прорезала уже знакомая девушке глубокая морщина. Он положил шуршащий букет в ногах у Майи и придвинул к постели единственный стул:

– Твои родители? Но… А о каком Саше ты спрашиваешь?

– Это мой жених, ваш студент! – пояснила она, попутно отметив, что Павел Сергеевич вдруг стал называть ее на «ты». – Он вчера спорил с вами на лекции! О нирване!

Мужчина внезапно закрыл лицо ладонями и некоторое время сидел, раскачиваясь взад-вперед. Когда он опустил руки, то неожиданно показался Майе старым. Она явственно различила в его глазах застывший страх.

– Александр, твой жених, – севшим, серым голосом заговорил он, – вряд ли придет. Вы с ним расстались десять лет назад. Примерно тогда же я в последний раз читал на его курсе лекцию. Неужели не помнишь? Ты ждала его возле дверей аудитории, потом зашла, мы взглянули друг на друга… И на другой же день ты отменила свадьбу, которая должна была состояться через месяц. – Он прерывисто втянул в себя воздух. – А в конце лета мы поженились. Твой отец уже пять лет живет в Америке, с новой семьей, а мать умерла через год после нашей свадьбы от пневмонии. Ты… не помнишь ничего?

Девушка вытянула руки, будто пытаясь оттолкнуть летевшие в нее слова, и тут же уронила их на одеяло. Мужчина тоскливо поднял глаза:

– Мне говорили, что такое бывает в первые минуты после пробуждения… Но ты ведь проснулась в два часа ночи! И ты уже так хорошо говоришь, Маша!

– Как? – беззвучно переспросила она, и он повторил, уже с нажимом:

– Маша, это твое имя, тебя зовут Мария! И ты моя жена, мы десять лет вместе, а последний год ты провела в коме! Неужели ты ничего, совсем ничего… Ну, а меня хоть помнишь?!

– Вас? – Ее накрыло ледяной волной и тут же бросило в жар. Майя чувствовала, как на затылке сокращается кожа, шевелятся волосы. – Я видела вас вчера в институте, наяву, а потом в супермаркете… Во сне, после аварии!

– Ну вот, ты помнишь аварию! – Он схватил ее слабую исхудавшую руку и несколько раз горячо, отчаянно пожал. – Проклятую аварию, после которой тебя сюда привезли! Что ты помнишь?

– Я ехала в «Опеле», – пробормотала Майя. – Потом стала перестраиваться, а сзади шла фура, и кроме нее, зеркало ничего не фокусировало…

– Нет! – прервал он. – Ты ехала на маршрутке за город, в гости, а черный «Опель» неожиданно вас подрезал. Машины столкнулись на скорости… Все пассажиры маршрутки отделались несерьезными травмами, ты одна была ранена тяжело. Разбила головой стекло, а ноги тебе зажало покореженной дверью. Ее целый час отрезали по кускам, чтобы тебя достать. Думали, что достают труп…

Его напряженное лицо мелко задрожало.

– А… кто тогда ехал в «Опеле»?

– Мужчина. Он как раз пострадал меньше всех.

– Я вам не верю. – У нее прыгали губы, вновь ставшие непослушными. – Вы меня путаете. В коме находится ваша жена или подруга, не знаю кто! Она была с вами в моем сне, вы пытались ей помочь, но не могли! А мне вы показали путь из того страшного места! Вы-то сами почему не помните этого?! Вы сказали, что медитируете, пытаясь достучаться до нее, и каждый раз у вас ничего не получается!

Дико озираясь, рассматривая собственные руки, которые казались ей незнакомыми, слишком худыми, длинными, бескровными, она воскликнула:

– Вы все врете!

Он встал и, сняв маленькое зеркало, висевшее над умывальником в углу, протянул его Майе. Девушка отшатнулась, но тут же подалась вперед, выхватила зеркало и жадно заглянула в него.

В первый момент она ничего не увидела, так сильно было волнение. Но когда зыбкое отражение прояснилось, Майя различила в зеркале женщину, которую встретила в своем сне, сперва на стоянке, потом в супермаркете – худую брюнетку, с измученным бледным лицом. Но во сне у женщины были длинные волосы, а у отражения они оказались коротко, небрежно острижены. Отсутствующий, безжизненный взгляд стал лихорадочным, горящим. Женщина смотрела на Майю с ужасом и изумлением, и ее нижняя губа часто-часто дрожала.

Майя уронила зеркало на одеяло и накрыла его ладонями, пытаясь запечатать там отражение. Попыталась вспомнить собственное лицо, но не смогла. Теперь она видела вместо него лицо темноволосой женщины.

– Я вселилась в ее тело! – убито прошептала она, не зная, как еще трактовать увиденное.

– Нет-нет! – Мужчина снова поймал ее руку. – Теперь я все понял! Ты снилась сама себе, ты увидела во сне себя! Себя, но десять лет назад, двадцатидвухлетнюю девушку, которая когда-то пришла в институт, чтобы встретить жениха после лекции! Это и была ты! Тебе приснился день нашей первой встречи, а когда ты наконец очнулась, тебе померещилось, что я еще не был твоим мужем и мы не прожили вместе десять лет!

– А супермаркет?

Она не отняла руки, хотя в первый миг хотела это сделать. По ее ладони разливалось живое тепло, знакомое больше, чем голос сидевшего рядом человека, его лицо и то, о чем он говорил. Ноющая пустота внутри содрогалась, давая трещины. Там, за тонкой серой пеленой, дрожащей от напряжения, толпились тысячи воспоминаний, готовых хлынуть в первую же брешь. Так гости собираются за дверью, чтобы войти разом и ошеломить растерявшегося хозяина. До нее уже доносился смутный гул собственных мыслей, долгое время томившихся под гнетом безмолвия.

– Ты помнишь супермаркет?

– Я помню только тебя, Маша, – мужчина продолжал гладить ее пальцы.

– Майя, – настойчиво повторила она. – Меня зовут… Меня во сне звали Майя.

Он покачал головой:

– Майя – это то, что с тобой было. Призрак, иллюзия.

И женщина вспомнила свое настоящее имя прежде, чем он наклонился и осторожно ее поцеловал.

Самое страшное

Мы собирались вместе каждый год, в начале июня – этой традиции было уже восемь лет. Именно столько прошло с тех пор, как мы, выпускники Литературного института, получили из рук ректора свои дипломы и устроили по этому поводу веселую попойку на Патриарших прудах, неподалеку от alma mater. Этот импровизированный праздник кончился тем, что некоторых сокурсников наутро пришлось вызволять из милиции, куда они попали по причине полной невменяемости и отказа предъявлять документы. Собираться через год никто, в общем, не договаривался, это случилось как-то само. Один приятель позвонил другому, другой третьему, третий предложил выехать всем бывшим курсом за город на дачу, и в конце концов обнаружилось, что встретиться хотели абсолютно все. С тех пор так и пошло – менялось лишь место действия и количество участников. Один год пировали у кого-то на квартире и являлось человек десять, другой – половина курса отправлялась на пикник в лес, а бывало так, что приезжали почти все, и в таком случае вечеринка обычно устраивалась на даче. Мы вспоминали студенческие приключения, делились успехами и неудачами, сплетничали, запоздало признавались в любви, ссорились и спорили, выпивали бесчисленное количество пива и поедали неизбежный шашлык. Было одно неписаное правило, которое никто из нас не нарушал. На эти сборища все являлись без жен и мужей, без женихов, невест и «просто друзей», отчего те, конечно, были в претензии. Но, пожалуй, только за счет этого нам и удавалось раз в год снова вдохнуть воздух студенческого братства – бесшабашного, ничем не обремененного, презирающего всяческие условности и цепи.

В этом году снова предполагалось собраться на даче.

– У Кости Терлецкого, – сообщили мне по телефону, и я не сразу понял, о ком идет речь. А вспомнив его, удивился, что именно он выступает приглашающей стороной.

Строго говоря, он вообще был не с нашего курса. Появился Костя за год до диплома, прежде учился курсом выше, но брал академический отпуск и отстал. Этот молчаливый, незаметный парень всегда держался чуть в стороне от шумных компаний. Он был симпатичным, но с девушками не флиртовал, и они его как-то не замечали. На экзаменах отвечал ровно, но не блестяще, и ему ставили твердые четверки. Мне он запомнился тем, что перед госэкзаменом по философии вынул из-за пазухи и предложил желающим забрать у него шикарные, развернутые шпаргалки, по всем билетам, до единого. Их живо расхватали, а я поинтересовался, почему он так поступил.

– Ты что, в себе уверен?

– Наоборот, – сразил он меня. – Просто я никогда не решусь их достать.

– Профессора боишься?

– Да не его… – досадливо поморщился он. – Я, знаешь, онемею от позора, если меня за руку схватят. Все слова разом забуду. Понимаешь, получится, что я жульничал… Почти воровал!

Тогда я понял, что передо мной – человек преувеличенной, болезненной честности. Мне сразу представились неулыбчивая, воспитанная в самых суровых традициях мать и грозный, но справедливый отец, часто берущийся за ремень. Теперь становилось ясно, отчего Костя сторонился нашего беззаботного и бессмысленного веселья и всегда выглядел так, «будто у него в кармане судебная повестка» – это выразилась наша первая заноза, Наташа Калмыкова.

Словом, я совершенно не представлял Костю в роли хлебосольного хозяина, и у меня впервые появились сомнения, стоит ли ехать на встречу выпускников. Меня переубедила все та же Калмыкова, позвонившая накануне пикника. Узнав, что я почти отменил поездку, она страшно расстроилась. В ее голосе звучало такое искреннее разочарование, что я спросил себя, а не собиралась ли она мне назавтра признаться в любви? Тем более Наташа недавно развелась, я все еще был свободен, а в годы учебы мы постоянно флиртовали, впрочем, скорее, в шутку.

– Как, ты не едешь?! – протянула она, выслушав мое заявление. – Что случилось?! Дела? В воскресенье?

– Машина сломалась, – соврал я, уже понимая, что так просто не отделаюсь.

Наташа мгновенно ухватилась за мой банальный ответ, радостно сообщив:

– А я свою как раз только что забрала из автосервиса! Я тебя захвачу и доставлю туда в лучшем виде!

– Да стоит ли? – малодушно отнекивался я. – Мне что-то вообще лень ехать.

– Стыдись! – оборвала она мои робкие возражения. – Рано Обломова-то изображать! Или не доверяешь женщине за рулем?

– Я доверяю тебе, безусловно, но слушай, этот Костик такой тоскливый… – Я решил быть откровенным. – С ним никто и не дружил. Какой смысл у него собираться? Просто неудобно. Все равно что у незнакомого!

– Я тебе поражаюсь! – изумленно выпалила Наташа. – Если он зовет нас всех в гости, значит, не считает чужими! Что с тобой, Макс?! Когда ты плесенью успел порасти?! Тоскливый человек к себе двадцать пять гостей не пригласит! Короче, ничего не желаю слушать! Завтра с утра к тебе приезжаю, оттуда на оптовый рынок, покупаем ящик пива, вино, печенье, конфеты и прочую ерунду. А тазик салата я уже сделала, в холодильнике стоит. Не нарушай традиции!

И конечно, я дал себя уломать, как дал бы всякий нормальный человек, которого избавили от перспективы четыре часа стоять в пробках.

– Два часа тридцать пять минут! – Наташа победно указала на часы в приборной доске своего «Пежо», только что остановившегося у въезда в дачный поселок. – И заметь, я считаю не от МКАД, а от твоего дома. Попробуй, скажи, что это долго!

Если учесть, что все эти два с половиной часа Наташа расписывала прелести и недостатки своей обожаемой и многострадальной машины, дорога не показалась мне слишком короткой, но я благоразумно восхитился водительскими навыками своей спутницы. Та расцвела:

– А знаешь, мой муж считал, что я представляю опасность, когда сажусь за руль. У меня всего-то раз подвеска полетела, когда я наехала на пень в темноте, а он уже составил мнение… Из-за чего, собственно, мы и развелись.

– Из-за пня и подвески? – не поверил я, выбираясь из машины и осматриваясь.

– Из-за его мелочности! Он был… – Наташа захлопнула дверцу, огляделась и, мгновенно забыв своего бывшего мужа, ахнула: – Нет, ты посмотри, в каких местах люди живут! Красота! Вон там что – гора?! Здесь, в Подмосковье?!

Справа действительно виднелся довольно крутой гористый склон, поросший вековыми соснами и елями. Из-за него, с востока, только что выползло солнце, а ведь время шло уже к полудню. Пейзаж был совершенно необычным для Подмосковья и напоминал, скорее, Карпаты. Эту загадку уже через несколько минут объяснил встретивший нас у ворот своего участка хозяин.

– Это не гора! – обернувшись к лесистому склону, тянувшемуся вдоль всего поселка, махнул рукой Костя. – Это склон древнего Московского моря. Мы с вами стоим на дне, а наверху – снова равнина, сплошной лес, до самой Владимирской области.

– Да это просто рай! – решительно заявила Наташа, обозревая обширный участок, заросший малиной, крапивой и одичавшими розами. Построенный под самой горой бревенчатый дом был едва различим из-под плюща, пока еще зеленого, но к августу обещавшего стать кроваво-красным. – Здесь жить и жить… Но ты, я вижу, тут не хозяйничаешь?

– Честно говоря, я сюда несколько лет не ездил, – с запинкой признался Костя. – Вот, подумал, что появился хороший повод все тут возродить, позвал вас…

– Надеюсь, не крапиву полоть?! – кокетливо изобразила испуг Наташа.

Обо мне она забыла, настолько ее поглотил необычный пейзаж, в самом деле, напоминающий если не рай, то какую-то романтическую балладу. Примет времени тут совсем не было, если не считать электропроводов, тянущихся к дому от столба, установленного на ближнем к дороге участке, тоже весьма запущенном. Не было признаков жизни и у других соседей. Справа и слева от Костиного участка виднелись все те же крапива, малина и дикий плющ, увивший молчаливые, почерневшие от дождей и времени бревенчатые дома. Создавалось впечатление, что этот романтический уголок был давно забыт и заброшен. Открытие дачного сезона его явно не коснулось.

Мы приехали первыми, вскоре явились и другие гости. Задымился мангал, вытащенный Костей из сарая, заглянул на огонек сторож, удивленный скоплением машин на дороге и необычным оживлением на участке под горой. От моего внимания не укрылось то, что Костя, едва завидев этого старика со сморщенным, словно мятая газета, лицом, поспешил его выпроводить и объясниться за пределами участка. Я решил, что речь идет о каких-то неоплаченных счетах – за электричество или за ту же охрану, осуществляемую этим древним Цербером. Вернувшись, Костя поднял валявшуюся в густой траве тяжелую цепь и запер ворота изнутри.

– Сейчас соседи пронюхают, что я приехал, потянутся на экскурсию, – пояснил он, поймав мой взгляд и отряхивая руки от ржавчины. – А я ни по кому не соскучился.

Через пару часов подъехали последние опоздавшие гости. Всего в этом году собралось девять человек – треть курса. Думаю, Костя в роли хозяина насторожил не только меня, хотя теперь я видел, что совершенно напрасно в нем сомневался. За прошедшие годы он заметно изменился к лучшему. Костя охотно вступал в беседу, поддерживал шутки, сам рассказал пару анекдотов, неожиданно смешных и незатасканных. Не стоило удивляться тому, что наши девушки, узнав Костю с новой стороны, баловали его повышенным вниманием, будто стремясь компенсировать свое прежнее равнодушие. Наташа – та просто следовала за ним по пятам, лишь время от времени посылая мне странные улыбки, то ли виноватые, то ли заговорщицкие. Наконец я отловил ее в углу участка, под старой отцветшей вишней, и не то в шутку, не то всерьез спросил, чего она добивается от Кости?

– А заметно, будто я чего-то добиваюсь? – уклончиво ответила она, отламывая веточку и впиваясь в нее острыми белыми зубами, следуя своей всегдашней привычке что-то кусать или терзать ногтями. Солнце золотило ее каштановые волосы, разбросанные по худым плечам, обнаженные руки, до желтизны загоревшие в солярии, нервно двигались, обрывая листья со сломанной ветки. Наташа была как-то радостно возбуждена, и это ее невероятно молодило. Сейчас она выглядела совсем как на первом курсе – и я сделал из этого вывод, что моя приятельница стремительно влюбилась. Причем, не в меня.

– Костик сегодня похож на человека, – заметил я, следя за ее реакцией. Наташа вспыхнула и уронила веточку. Я понял, что не ошибся, и уже из чистого озорства добавил: – Наверное, недавно женился!

– А вот и нет! – Теперь Наташа явно злилась, что тоже очень ей шло. – Он до сих пор не женат, к твоему сведению!

– Скорее уж, к твоему! – парировал я. – Мне такие сведения не нужны. Скажи лучше, ты всерьез решила за ним приударить?

– А что, если и так? – Она с вызовом задрала подбородок. – Слава богу, я тоже свободна!

– Совет да любовь! – Я успокаивающе похлопал ее по плечу, отчего Наташа отстранилась и даже тихо зашипела. Мой допрос довел ее до белого каления. – Просто я предупреждаю, на случай, если ты еще не поняла, – Костя парень серьезный. Если ты решила присвататься к нему на пару дней, ради скуки, учти, он может решить, что это любовь на всю жизнь.

– И что с того?

Она явно не понимала, чего я от нее добиваюсь, и все время порывалась уйти. Я и сам не знал, чего ради треплю ей нервы. Возможно, бунтовало оскорбленное самолюбие. Признаться, я уже считал Наташу своей потенциальной любовницей, настолько явные авансы она мне делала в течение последних суток. Я не был в нее влюблен, более того – сознавал, что связь с женщиной подобного типа сулит не только массу заманчивых моментов, но и немало неприятностей, сцен ревности, истерик и даже драк. И все-таки меня коробило, что она так быстро переменила свой выбор, предпочтя меня человеку, которого я считал пустым местом.

– А то, что ты его бросишь, а он повесится! – неожиданно для себя самого закончил я.

Наташа посмотрела на меня как на сумасшедшего, покрутила пальцем у виска и молча пошла прочь, туда, где дымился мангал и толпились вокруг кастрюли с шашлыком наши парни, вооруженные шампурами. Девушки накрывали бумажными скатертями длинный стол, вкопанный под яблонями, расставляли тарелки, стаканы, распаковывали привезенные домашние гостинцы, и все наперебой подзывали Костика, чтобы он попробовал то салат, то рулет, то пирожок. Оставалось только удивляться этому громовому успеху и, если хотите, завидовать. Не слишком приятно из лидеров вдруг попасть в аутсайдеры и наблюдать за тем, как вчерашний тихоня пожинает твои законные лавры.

Угомонились наши дамы, только когда был готов шашлык, и все уселись за стол с шампурами наперевес. Ели по-дикарски, услугами тарелок и вилок никто не пользовался, вино пили полными стаканами, пиво – целыми бутылками зараз, и вскоре все опьянели, окончательно развеселились и расслабились. Даже мне удалось простить Костику его триумф и найти в своем поражении смешные стороны. Наташа по-прежнему не сводила с него глаз, опекала его, подсовывала лакомые куски, и если ее кавалеру приходило на ум сострить, настойчивыми криками устанавливала перед этим тишину. Ксения, ее лучшая подруга по институту, пересела поближе ко мне и с насмешливым недоумением поинтересовалась:

– Ты это видишь? Можешь объяснить?

– Он ей нравится, что тут объяснять! – великодушно ответил я, приканчивая очередную бутылку пива. Я в самом деле больше не сердился на свою ветреную приятельницу и даже был ей благодарен за то, что она так быстро переключилась на Костика. – Внезапная роковая страсть.

– Стра-асть? – иронично протянула Ксения. – Брось, она просто почуяла легкую добычу. Наташка же только что развелась со своим занудой, у нее все еще депрессия. Надо на ком-то отыграться! А потом… – Она понизила голос и огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что наш разговор не привлекает постороннего внимания. – Ты погляди, какая у Костика шикарная дача! Ей цена тысяч сто пятьдесят навскидку, место обалденное, земли двадцать соток! Я тебе это как профессионал говорю, все-таки пять лет недвижимостью торгую! Я бы у него такой участочек хоть завтра выкупила и при перепродаже штук двадцать наварила бы! Шутишь этим? Наташка все давно смекнула.

– Да зачем ей эта дача? – не поверил я. – Она не поклонница сельского хозяйства.

– А ты вообще в курсе, с чем она осталась после развода и размена? – осадила меня Ксения. – Паршивая хрущевка-однушка в Беляево, первый этаж, без балкона, без ремонта, короче – слезы! Спорим, она в два счета уговорит Костика продать это фамильное гнездо и обменять свое горе на что-то получше? Вспомнишь мои слова где-то через полгодика!

Я не верил в подобную меркантильность Наташи, но и спорить с ее лучшей подругой не пожелал, а только заметил:

– Может, он вообще не имеет права распоряжаться этим домом! Ты уже целую историю сплела!

Ксения загадочно усмехнулась одними уголками губ. Так могла бы улыбнуться змея, которой сообщили о том, что глотать мышек живьем нехорошо.

– Наташа подробно расспросила Костика обо всем, что касается его права собственности на это райское местечко, – доставая сигареты, просветила меня Ксения. – При мне, полчаса назад, когда заставляла его пробовать свой знаменитый салат с тунцом и авокадо. Костик отвечал всю правду, как под гипнозом. Он – единственный законный хозяин. – И лицемерно, как мне показалось, вздохнув, добавила: – Одна надежда, что салат ему не понравился, а то, помяни мое слово, она его на себе женит. Тс-с, что там еще?

И повернулась на шум. Стас, наш бывший староста, пытался привлечь общее внимание, стуча ножом по пустой бутылке. Когда установилась относительная тишина, он заявил:

– Друзья, не хочу вас заранее радовать, но мне кажется, мы все здорово напились. Выводы такие, что никто за руль сесть не сможет, потому что все, извините, скоро будут в стельку! Посему предлагаю прямо сейчас тормознуть со спиртным и перейти на чай и кофе, чтобы к полуночи мы смогли сказать Костику «до свидания!», а не оставаться всей гоп-компанией на ночлег.

– Ты до тошноты благоразумен, как всегда, – заметила в ответ Наташа, чье лицо заметно раскраснелось, не то от вина, не то от охотничьего азарта. – Может быть, хозяин не против, чтобы кто-то остался ночевать.

– Чтобы кто-то – могу допустить, но чтобы все… – ехидно протянула Ксения. – Короче, Стас прав. Хватит пьянствовать. Мужчины, подкиньте дров в мангал, Костя, дай какую-нибудь кастрюлю! Кофе я привезла, к счастью.

– Не резон тут оставаться, в самом деле, – поддержали ее остальные дамы. – Здесь даже электричество отключено!

И стаей высыпали из-за стола, прихватывая недопитые стаканы, закуривая и шумно восхищаясь пейзажем. Я тоже встал и, отойдя в сторону, повернулся к лесистому склону, в который раз поражаясь его дикой, необычной красоте. За моей спиной тянулся самый банальный дачный поселок, расположившийся на равнине, местами переходившей в топкие низины и болота. В нем не было ничего особенно живописного, он мог радовать глаз разве что владельцев этих дач, потому что, как известно, всякий кулик свое болото хвалит. Но стоило взглянуть на гору, и ты оказывался на границе с настоящим сказочным лесом, со строевыми красными соснами и седыми от старости, необъятными елями с замшелыми стволами. Склон горы был довольно крутым, градусов в сорок пять – пятьдесят, между деревьев густо росли папоротники и ландыши, и я не заметил среди них ни единой тропки.

– До чего здесь дико! – вырвалось у меня. Я хотел сказать «тихо», но само собой молвилось другое слово.

– Летом-то нет, а вот зимой действительно, – неожиданно ответил мне неслышно подошедший сзади Костя. – Летом голоса слышны, машины проезжают, петарды по вечерам взрываются, собаки лают… Дети кричат. А зимой тихо. Понимаешь, в этом поселке газа нет, печки не у всех, а топить электричеством дорого, ну и не зимуют люди… Выйдешь ночью во двор, постоишь, послушаешь – только ветки в лесу скрипят от мороза… А луна в небе яркая, глазам больно, и все вокруг голубое…

– Не жутко? – поинтересовался я, не сумев проникнуться его романтическим настроением.

– Отчего же? – очнувшись, возразил Костя. – Надо только привыкнуть. Знаешь, я ведь здесь вырос, так что, когда переехал в Москву, был совсем дикарем. Представляешь, течет по улице народ, каждый по своим делам, а мне кажется, они все несутся прямо на меня, будто съесть хотят.

– Точно, ты и выглядел так, будто тебя кто-то съесть хочет! – обрадовался я тому, что нашел наконец объяснение былым странностям своего сокурсника. – Неужели только теперь привык?

– Можно сказать, да.

– Послушай, – я вспомнил, что мне говорила Ксения, и забеспокоился. – Ты ведь не продашь эту дачу, нет? Смотри, второй раз такой не купишь! Если к тебе наши девчонки начнут подъезжать с намеками…

Он перебил, даже не дослушав, и меня поразило выражение его лица, ставшего разом суровым, почти агрессивным:

– Я дачу не продам, даже если буду с голоду умирать! Это не обсуждается!

– Отлично, молодец! – слегка растерялся я. – Это же все-таки не квартира, это дом, земля… Тем более ты тут вырос!

Я еще что-то бормотал про традиции, семейные ценности и родовые гнезда, а Костя уже отошел прочь и принялся убирать со стола, накрывая к чаю. «Эх, Наташа! – не без злорадства подумал я. – Придется тебе еще покоптить небо в Беляево!» Меня порадовало и то, что нынешний Костик вовсе не казался слабаком, способным повеситься из-за несчастной любви. В нем появилась какая-то жесткость, безапелляционность, как у человека, много пережившего и понявшего. Именно эта черта притягивала наших девушек, так как женщина, пусть даже самодостаточная и самоуверенная, бессознательно тянется к силе, как цветок к солнцу. Вероятно, не в мозгу, а где-то в самой крови щелкает древнее реле первобытных прабабушек: «Сильный охотник – хорошо!» «А потом всю жизнь удивляешься, как это ты запала на такого козла!» – в минуту откровенности призналась мне Наташа, рассказывая о своем неудачном замужестве.

Кофе был сварен, торты разрезаны, все снова устроились за столом, но прежней оживленной беседы уже не получалось. Хмель понемногу выветривался из наших голов, и мы понимали, что все уже друг другу рассказали. Общих тем у нас с каждым годом становилось все меньше, у всех оказались разные профессии и интересы, а бесконечно муссировать одни и те же воспоминания было не слишком заманчиво. Ситуацию спасла Ирина, к слову, единственная из нас ставшая профессиональной писательницей.

– Давайте рассказывать истории на заданную тему! – предложила она, оглядев наши поскучневшие лица. – Самому оригинальному рассказчику – приз!

– Какой? – мгновенно заинтересовалась меркантильная Ксения.

– «Американка» – исполним любое желание!

– Ого, лихо! – забеспокоился благоразумный Стас. – Тогда нужно поставить ограничение по цене!

– При чем тут деньги? – оборвала его вдруг оживившаяся Наташа. Было видно, что ее осенила какая-то счастливая мысль. – Приз должен быть нематериальный.

– Понятно, типа фанта… – разочарованно протянула Ксения. – На одной ножке прыгать или целоваться. Ладно, впадем в детство. А какая тема?

– Пусть каждый расскажет самую страшную историю, какую только знает. Страшную историю о чем-то потустороннем и необъяснимом.

Ирина произнесла эти слова без всякого пафоса, однако я почувствовал, как у меня мурашки побежали по шее. Ксения, снова усевшаяся рядом со мной, тоже заметно передернула плечами. Я понял, что странное задание ей так же не пришлось по вкусу. Остальные гости, сидевшие за столом или чуть поодаль, в старых выгоревших шезлонгах, в нерешительности переглядывались. Почувствовав общее настроение, Ирина с улыбкой предложила:

– Давайте я начну. К этому нужно отнестись, как к творческому этюду в Литинституте. Сейчас вы убедитесь, что на самом деле это не так просто – рассказать по-настоящему страшную историю, которая бы тронула всех до единого. Ведь каждый рассказывает то, что волнует его лично, а страхи у всех разные. Один боится темноты, другой – высоты, третий – мышей, а четвертый – вампиров. Есть удивительно бесстрашные люди, например, каскадеры, альпинисты, спасатели, которые боятся такой чепухи, что даже стыдно повторить. Числа тринадцать, например, дурного глаза или разбитого зеркала.

– Учитывая, что ты пишешь мистику, победитель почти ясен! – заметил Стас. – Ладно, поборемся. Насколько я понимаю, история должна быть взята из личного опыта, а не из области фантазий или мировой литературы?

– Да, это единственное ограничение, – кивнула Ирина. – Эпизод должен касаться вас лично или близких вам людей. Итак, вот о чем я хотела рассказать…

В маленьком городе, откуда я родом, на самой окраине стоял заброшенный старый дом. Это был помещичий особняк девятнадцатого века, настолько облезлый и облупленный, что казалось, будто здание больно паршой. Кирпично-красные, некогда оштукатуренные стены осыпались на глазах, мраморные ступени и колонны растрескались и приняли цвет грязи. В окнах на обоих этажах не было ни единого целого стекла, перекрытия рухнули, фонтан перед парадным входом завален мусором. После революции в здании какое-то время размещалась местная Чека, потом на долгие годы поселилась туберкулезная больница, а в начале восьмидесятых годов прошлого века оно было наконец признано аварийным и окончательно покинуто. С этим зданием связана одна легенда, которую я слышала от разных людей с некоторыми вариациями. Говорили, будто ближе к ночи в окнах заброшенного дома появляется привидение – призрак молодой девушки в развевающемся белом платье (в другом варианте фигурировал белый больничный халат). Одни считали, что это бродит неуспокоенная душа дочки прежнего хозяина, помещика. Дескать, та не вынесла мук неразделенной любви и повесилась. Другой вариант легенды был связан с деятельностью Чека, а именно, рассказывали, будто это бродит в жажде мщения повешенная девушка-контрразведчица, которую выдал друзьям ее жених-чекист. Наконец, третий, самый любимый девчонками нашего двора вариант гласил, что жуткая белая фигура – не кто иной, как медсестра из туберкулезного диспансера. Она не смогла пережить смерти пациента, в которого была страстно влюблена, и повесилась на пояске от халата во время ночного дежурства. Словом, во всех вариантах фигурировала девушка в белом и смерть через повешение в результате несчастной любви. Это наводило на мысль, что у легенды была некая реальная подоплека, но какова она, я так и не успела узнать.

Наш дом находился неподалеку от этого рокового места, и почти все мои подружки хвастались тем, что видели в окнах заброшенного особняка мертвую девушку в белом. Одна я была лишена этого удовольствия, главным образом потому, что всячески старалась избегать развалин, даже в дневное время. Не то чтобы я боялась призрака, скорее, меня пугала вполне реальная опасность напороться на бродяг или местных хулиганов, которые облюбовали особняк. Время шло, легенда досталась по наследству следующему поколению девчонок, а я и мои подруги интересовались уже совсем иными вещами. Я, например, усиленно готовилась к поступлению в Литинститут и каждый вечер любовалась вызовом на экзамены, который пришел из Москвы. Творческий конкурс я прошла успешно, оставалось не осрамиться, сдавая литературу и русский язык. Я занималась допоздна в районной библиотеке, была поглощена мечтами и надеждами и, конечно, давно забыла эту глупую детскую страшилку.

И вот, буквально накануне отъезда в Москву, я возвращалась домой очень поздно, незадолго до полуночи. Читальный зал закрылся в семь, потом я заглянула в гости к лучшей подруге, с которой непременно хотела проститься, мы засиделись…

– И ты шла мимо этого здания и в одном из окон вдруг увидела привидение? – насмешливо поинтересовалась Ксения. Ее резкий голос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнул и пролил себе на колени остывший кофе из чашки, которую держал на весу.

– Именно это и случилось, – после краткой паузы ответила Ирина, умудряясь сохранять спокойствие, хотя по ее застывшему лицу было видно, как она недовольна вмешательством, испортившим весь эффект. – Это было в конце июня, вечер выдался чудесный. На полнеба горел закат, и на этом небе, нежно-медовом, особняк рисовался какой-то приземистой темной грудой мусора… Я шла в отдалении от него, своей обычной дорогой, которую могла бы пройти по памяти с завязанными глазами. Из-за того, что я шла, глубоко задумавшись, это и случилось. В какой-то миг я очнулась и поняла, что стою прямо напротив парадного входа, у фонтана, хотя вовсе не стремилась сюда попасть. Никогда в жизни я не подходила к этим развалинам так близко, но вот потеряла над собой контроль, и ноги сами привели меня сюда. Ноги привели или меня что-то притянуло – не знаю, как назвать. Что-то было в этом месте, что-то не называемое, и, еще ничего не видя, я поняла, что нахожусь здесь не одна. В здании было невероятно тихо – ни шороха, ни скрипа, и слава богу, потому что если бы раздался хоть какой-то звук, я бы умерла, наверное… Надо бы развернуться и бежать прочь, со всех ног… А я не могла пошевелиться, боясь нарушить хрупкое равновесие, наступившее между мной и неведомым, что смотрело на меня из всех окон мертвого особняка. Я решилась только поднять глаза, и то, что я увидела в круглом окне-фонаре над входом, едва не лишило меня рассудка.

Там стояла женщина и смотрела вниз, прямо на меня. Ее лицо было едва освещено, я заметила только волосы, висящие вдоль щек, темные провалы глаз и руку, которой она опиралась на сломанную раму. Платье на ней было не белое, а бурое, цвета этих развалин и застывших в них сумерек. Пока я, оцепенев от ужаса, смотрела на нее, женщина не двигалась, но стоило мне отступить на шаг, готовясь к бегству, как она тоже пошевелилась и открыла рот…

Я не стала ждать, когда она заговорит, и бросилась прочь. Не помню, кричала я или нет, но все внутри у меня кричало. На другой день я уехала в Москву и, верите ли, не была спокойна до тех пор, пока подобравший меня на станции проходящий сибирский поезд не набрал скорость и мой городок не скрылся с глаз. Навсегда – больше я туда не возвращалась.

– Потому, что увидела привидение? – Ксения все еще пыталась язвить, но я отметил настороженное выражение ее лица. – Или тебе показалось, что увидела?

– Я думаю, это было не привидение, а просто обыкновенная бродяжка, которая устроилась на ночлег в этих развалинах, – спокойно ответила Ирина, вытягивая из пачки очередную сигарету. – Думаю также, что все, кто видел там девушку в белом, видели на самом деле что-то другое, имеющее реальное объяснение. Я хотя и пишу мистику, но по натуре человек абсолютно рассудочный.

– Правильно! – согласился Стас, слушавший ее рассказ, затаив дыхание. – Хирург не должен жалеть пациента, а то рука дрогнет, а у писателя должны быть сухие глаза, или плакать над романом будет он один…

– Так почему ты считаешь, что эта история о самом страшном? О необъяснимом? – впервые подала голос Наташа, задумчиво вертевшая в руках сломанную ветку сирени. Даже сидя на другом конце стола, я ощущал сладкий аромат лиловых цветов. – Ты ведь поняла, в чем дело?

– Самым страшным был мой страх перед призраком, – пожала плечами Ирина. – А то, что я видела в реальности, конечно, не стоило того, чтобы об этом рассказывать. Такого ужаса, который я пережила, увидев женщину в окне «дома с привидениями», я позже не испытывала ни разу. Наверное, тогда я в один миг выбрала весь причитающийся мне запас страха на всю жизнь.

– Что ж, значит, эта история кончилась хорошо! – подвел итог Стас, вероятно, все еще ощущающий себя нашим старостой. – Кто еще может рассказать? Ты, Наташа?

– Я потом, – она опустила глаза и принялась ощипывать цветочную гроздь. – Надо кое-что припомнить.

– Тогда ты, Макс?

Я тоже попросил дать время подумать. Борис и Лена – единственная семейная пара, образовавшаяся еще в годы учебы, – переглянулись и чуть не в один голос заявили:

– У нас есть история о потустороннем!

Лена положила руку на плечо мужу, делая знак замолчать, и явно волнуясь, начала:

– Нашему сыну, Мишке, исполнилось тогда три года, но я вам скажу, он был уже совсем самостоятельный молодой человек. Любил, в числе прочего, подбегать на звонок к двери и спрашивать «кто там?» – совсем как галчонок в мультике. И вот представьте – глубокая ночь, часа два, Борис давно спит, Мишка, естественно, тоже, а я засиделась на кухне, редактировала срочную статью для журнала. И ведь ни звука не слышала! Но что-то меня с места подняло. Выглядываю в коридор и вижу: Мишка в пижаме, босиком, топчется у входной двери и тянется на цыпочках к замку. Дотянулся и скребет его пальчиками, пытается снять задвижку. Я к нему, спрашиваю, что происходит, поворачиваю его к себе и тут вижу, что он спит с открытыми глазами. Понимаете, смотрит мне куда-то в лоб и тихо так говорит: «Дедушка Дима пришел!» А дедушка Дима, отец Бориса, месяц назад умер. Я посмотрела в «глазок», на площадке никого, отнесла ребенка в постель, посидела рядом, убедилась, что он успокоился. А на другую ночь то же самое – дедушка Дима пришел и просит ему дверь открыть. Мы потащили Мишку к психотерапевту, тот стал расспрашивать, и Мишка рассказал, что, мол, недавно видел дедушку в подъезде, тот стоял на лестнице и боялся позвонить к нам в дверь. Тогда дедушка предупредил его, что придет ночью, и Мишка должен его впустить тихо, чтобы мы не слышали. Психотерапевт стал втолковывать Мишке, что дедушка умер, но парень стоял на своем: тот жив и хочет к нам вернуться. Я вам клянусь, эта история с мертвым свекром довела меня до того, что мне самой стали какие-то фигуры в подъезде мерещиться. В конце концов, мы справились с этими ночными прогулками с помощью гипноза. Больше дедушка Дима не приходил, через полгода Мишка и не помнил, какие фокусы выкидывал. Но страху мы натерпелись!

– Вообще-то, это вполне объяснимая реакция трехлетнего ребенка на смерть любимого деда, – авторитетно заявил Стас, явно взявший на себя роль арбитра. – Он пытался его вернуть силой своего воображения. Кто следующий?

– Тогда уж и я расскажу. – Ксения нервно хохотнула и придвинула к себе чашку с холодным кофе. – Быстренько расскажу и пойду сварю еще ведерко этого пойла. До заката нам явно не хватит…

В нашем доме в центре Москвы лифт ползал по старой шахте с сетчатыми проволочными стенами. Этот лифт день работал, неделю чинился, но в общем как-то еще держался… И при этом так жутко громыхал, что люди по ночам в постелях вздрагивали. Впечатление было такое, будто на лестнице кто-то батареи центрального отопления роняет. Однажды он сломался окончательно, застрял на самом верхнем этаже, и чинить его было некому, как раз в этот момент наш дом переходил из одного ЖЭКа в другой. В подъезде у нас в то время никакого порядка не было, многие квартиры поменяли хозяев, везде шел ремонт, валялись груды мусора, мелькали чужие люди. И тут мы узнаем, что в одной квартире пропала пятилетняя девочка. И пропала очень странно, всего-то пошла на другой этаж к подружке, поиграть. Вечером мама отправилась за ней, и выяснилось, что та и не приходила вовсе. Ну, милиция, объявления по телевизору, на всех столбах в районе… Я сама их помогала клеить. А спустя неделю на лестнице, особенно на верхних этажах, стало нечем дышать. Запах был омерзительный. Начали искать, откуда пахнет, и кто-то догадался осмотреть крышу застрявшего лифта. Там ее и нашли. Как она туда попала, кого во всем этом винить – ее родители так и не узнали. Официальная версия была – несчастный случай, ведь дети любят кататься на крышах лифтов и нередко гибнут… Тем более пропала девочка в тот самый день, когда навсегда сломался лифт, и умерла она, опять же по официальной версии, от черепно-мозговой травмы. Но дело-то было в том, что именно эта девочка никогда не стала бы забавляться, катаясь на лифте. Она его боялась, после того как раз застряла там с сестрой на целых три часа.

Внезапно оборвав рассказ, Ксения поднялась из-за стола и ушла к мангалу, еще дымившемуся неподалеку от ворот. Я видел, как она подобрала несколько поленьев, кинула их на угли, и спустя минуту огонь разгорелся снова. Недоуменную тишину нарушила Наташа, шепотом сообщившая:

– Она рассказывала о том, как погибла ее младшая сестра. Дело темное, кто-то мог заплатить следствию, чтобы родителям не говорили правды. У них тогда подъезд был настежь, шатались разные типы… Иностранные рабочие, бомжи, цыгане… Вполне могли напасть на ребенка.

– А бывает и так, что самый послушный ребенок вдруг совершает то, чего никто от него не ждет… – задумчиво проговорила Ирина, комкая опустевшую пачку из-под сигарет.

– Давайте больше не будем рассказывать о детях! – вынес вердикт Стас. – Это ниже пояса… Вот вам моя вполне взрослая история о последней электричке. Это произошло, когда я учился на втором курсе. Тогда мне еще приходилось ездить на занятия издалека, я жил с родителями в Подмосковье, а комнаты в общежитии мне не предоставили. Каждый день я добирался три часа до института, а потом те же три часа обратно. Сами понимаете, как я любил эти поездки в переполненных электричках!

– Кончай жаловаться! – перебила Наташа, вечно вступавшая с нашим старостой в перепалки. – Что с тобой случилось-то?

– А случилось то, что однажды зимой мне пришлось сильно задержаться в Москве, – повысил голос Стас, – и я с трудом успел на последнюю электричку. Вагон был пустой, плохо освещенный, я даже не сразу заметил в углу какую-то пожилую женщину. Одета она была бедно, в поношенное пальто с цигейковым воротником, на голове – вязаная шапка, в руках – газета с кроссвордом, на носу – очки. Обычный персонаж для электрички, словом. Я решил остаться в этом вагоне и уселся за две-три скамейки от женщины, лицом к ней. Поезд пошел, я согрелся и задремал. Я вообще почти всегда спал в электричках, так меня выматывали эти бесконечные поездки. Проснулся уже в Мытищах, мне показалось, будто подошел контролер и потребовал билет. Когда я поднял голову и огляделся, рядом никого не было, только хлопала дверь в тамбур. Кто-то прошел через вагон и не закрыл ее за собой. Я встал и захлопнул дверь, чтобы не выпускать тепло. Возвращаясь на место, я заметил, что женщина тоже дремлет, свесив нос на грудь. Вязаная шапка сползла ей на глаза, газета валялась на полу. Других пассажиров в вагоне все еще не было. Я уселся и снова задремал, на этот раз провалился основательно, прозевал остановку в Пушкино и очнулся только в Сергиевом Посаде. Снова хлопала тамбурная дверь, снова у меня возникло ощущение, будто кто-то потеребил меня за плечо, и по-прежнему в вагоне сидели только мы с соседкой. Та спала. Мне скоро надо было выходить, и я решил постоять в тамбуре, чтобы прогнать сон и не прозевать свою остановку. Да и, кстати сказать, было очень неприятно просыпаться от ощущения, будто кто-то трогает тебя за плечо. Я пошел к выходу из вагона и остановился рядом с женщиной, решил разбудить и ее на всякий случай, чтобы не проспала станцию. Сами понимаете, последняя электричка… Я окликнул ее, потом тронул за плечо. Женщина повалилась на бок, потом соскользнула с сиденья, лицом вниз на заплеванный пол. Она оказалась мертва.

Сдвинув брови, Стас помолчал, глядя в никуда, словно снова рассматривая картину из своего прошлого. Его никто не перебивал, даже Наташа, вечно настроенная к нему критически, не подала голоса.

– Я связался с машинистом и вызвал наряд милиции. Они вошли на следующей станции. Женщина явно умерла естественной смертью, так что меня недолго допрашивали и отпустили. И уже дома, лежа в постели, я задним числом понял, что оба те раза, когда я просыпался и мне чудилось чье-то присутствие, мне снилась именно та женщина в потертом пальто и вязаной шапке. Она подходила и трогала меня за плечо. То же движение я повторил, когда пытался ее разбудить.

– По-моему, пока ты главный претендент на победу! – неожиданно заявила Наташа, звонко ударив в ладоши. На звук от дымящегося мангала обернулась насторожившаяся Ксения, и Наташа крикнула подруге: – Стас уже рассказал историю! Очень страшную!

– Ну и хорошо! – отрывисто ответила та. – Только не надо мне ее пересказывать!

Мне послышалась в ее голосе откровенная обида, будто Ксения сердилась на нас за то, что мы не оценили по достоинству ее рассказ о лифте. С моей точки зрения, Ксении вообще не стоило вспоминать вслух о том, что до сих пор причиняло ей боль. В любом случае, рассказу это пошло во вред. Мы со Стасом встретились взглядами, и он понимающе кивнул, словно прочел мои мысли.

– О победе рано говорить! – наигранно бодро заметил он. – Зажали свои истории Макс с Наташкой, Лейла сидит как усватанная… Особенно меня Лейла поражает! Как о пустяках болтать, так первая, никого вокруг не слышно, а как заняться делом, которому пять лет училась, историю рассказать – нет тебя!

– Да нет, я здесь, – откликнулась Лейла, худая нервная мулатка, разгоняя повисший перед смуглым лицом сигаретный дым. Наша поэтесса, во времена оны считавшаяся на курсе звездой, действительно была в этот вечер непривычно молчалива, хотя прежде азартно бросалась участвовать во всяких конкурсах. – Просто не знаю, как начать. Ира, ты будто слышала мои мысли, когда назначила тему… Я уже месяц думаю, как объяснить один случай с моей близкой подругой.

– Не можешь объяснить, так хоть расскажи! – посоветовал я, предчувствуя за этим предисловием захватывающую историю. Видя, как волнуется Лейла, я заподозрил, что дело касается не какой-то мифической подруги, а ее самой. Перебрасывая из руки в руку полупустой бокал с вином (Лейла была не за рулем), она собралась с духом и начала.

– Моя подруга всю эту весну разводилась с мужем. Процесс был мучительный, они делили двоих маленьких детей, кучу нажитого имущества, припоминали друг другу все обиды, и это было похоже на настоящую войну. Моя подруга, ее зовут Саша, так нервничала, что совсем разучилась спать. Врач в поликлинике выписал ей снотворное, она пошла к платному врачу – и тот выписал ей другое. Подозреваю, что были и еще врачи, и еще таблетки… Без них она уже не могла уснуть, встать с постели, прийти на очередное судебное заседание. Я очень за нее боялась. Понимаете, могло кончиться тем, что она проглотила бы все таблетки разом, чтобы покончить с этим проклятым процессом… Она была на грани, не верила больше ни в себя, ни в своего адвоката, ни в справедливость, ни в людей вообще. Я, конечно, поддерживала ее, как могла, умоляла не раскисать, помнить о детях, ведь ее истеричные состояния могли отразиться на решении суда. Если бы ее бывший супруг узнал, что Саша держится только на таблетках, он немедленно выставил бы ее в суде наркоманкой и психически больной и отнял бы детей. А уж если бы к этому прибавилась попытка самоубийства… Я постоянно звонила Саше, несколько раз приходилось бросать семью среди ночи, брать такси и лететь через весь город, чтобы привести ее в чувство. У меня было впечатление, будто я сама развожусь, честное слово. Понимаешь, Наташа, почему я сегодня сказала, что ты легко отделалась?

– Теперь понимаю, – кивнула та. – Я-то сумела отнестись к этому процессу с юмором.

– А Саша не сумела, – слабо улыбнулась Лейла, принимая из рук молчаливой Ксении чашку с дымящимся кофе. – Так вот, месяц назад, накануне очередного заседания суда, поздно вечером мой мобильный телефон зазвонил. Заиграла полька, которую я выбрала для Сашиных звонков, на дисплее высветилось ее имя. Но голос, который я услышала в трубке, был совсем не Сашин. Какая-то женщина пыталась мне что-то сказать очень низким, хриплым, будто сорванным басом. Я ее окликнула один раз, другой, третий, а она все хрипела, будто не слышала меня. Не могу вам передать, как я испугалась! На мне была ночная рубашка, я уже ложилась, так вот, эта рубашка мгновенно превратилась в мокрую тряпку, такой пот меня прошиб! Я решила, что Сашка все-таки наглоталась своих таблеток и теперь звонит в агонии! Я отключилась, тут же ей перезвонила – занято. Еще раз – абонент недоступен. Хватаю за грудки мужа, ору ему что-то про милицию и «скорую», он звонит в службу спасения, отправляет их по Сашиному адресу ломать дверь. Сами мы прыгаем в машину, сонного ребенка запихиваем по пути к бабушке, и через сорок минут прилетаем к Сашке. Как не разбились по дороге, не понимаю… Значит, Бог не хотел. Видим у ее подъезда машину спасателей, рядом стоят парни в форме, курят, обсуждают что-то. «Скорой» нет, ну, думаю, ее уже увезли. Бросаюсь к спасателям, и выясняется, меня-то они и ждали, чтобы предъявить претензии. Они приехали, но прежде чем ломать дверь, сперва позвонили. Вытащили из постели сонную, полностью адекватную Сашку, поговорили с ней за жизнь и поняли, что их разыграли. Я клялась и божилась, что звонок был, показывала в памяти телефона принятый вызов, но платить штраф все же пришлось. Сама Сашка уверяла, что не звонила ни мне, никому другому, приняла обычные две таблетки успокоительного и легла спать. Отключив перед этим телефон! Понимаете, я ей верю… Но мне до сих пор страшно. У меня тот голос будто застрял в ушах, я постоянно его вспоминаю, а хотела бы забыть! Это был жуткий голос, поверьте! Настоящий голос с того света!

– Мобильники иногда глючат и звонят сами, – заметил я, окончательно убедившись, что Лейла рассказывала не о себе, и сразу потеряв к ее истории интерес. – У меня был такой хитрый аппарат, он раз по десять набирал ночью домашний телефон моей начальницы, а как только та отвечала, давал отбой. Он ее до белого каления доводил, она все обещала придушить того, кто так шутит, а я помалкивал, потому что мы с ней были в контрах, она бы просто не поверила, что я не виноват! В конце концов, она купила определитель номера, а я поменял телефон. Победила техника.

– Это можно считать твоей страшной историей? – саркастически поинтересовалась Ксения, ставя передо мной чашку. – Честно говоря, ты и на кофе не заработал!

– На всякий случай, считай это моим вкладом в состязание, – отмахнулся я. – Была пара идей, но честно говоря, мне больше нравится слушать. Тем более, ничего подобного тому, что вы, ребята, рассказывали, со мной никогда не происходило. Наверное, эта тема меня не любит!

– За что ей тебя любить, ты реалист до мозга костей. – Наташа решительным жестом смела со стола оборванные цветы сирени и критически оглядела присутствующих. – И станешь тут реалистом, в самом деле! Какое было задание, а? Рассказать о сверхъестественном и необъяснимом! Кто об этом рассказал? Лейла поведала нам об испорченном телефоне, Ксения – о не расследованном уголовном деле, Ленка с Борисом – о трудностях роста у ребенка! Ирина, наш мистик-профессионал, сама признала, что видела в окне бомжа, а не привидение!

– Но моя история тебе же понравилась? – недоуменно напомнил Стас.

– Да какое там! – мотнула головой Наташа. – Будила тебя хлопающая дверь, а то, что к тебе подходила умершая женщина, ты уже дома придумал. Сам сказал, что потом это понял.

– Я…

– Тихо! – безапелляционно оборвала его Наташа и подняла обе руки, словно готовясь произнести над нами заклинание. – Никто из вас не рассказал о настоящем привидении! Всем казалось, чудилось, мерещилось, и только!

– Зато сейчас мы получим весть о контакте с внеземными цивилизациями! – не утерпела и подтрунила над подругой Ксения. – Будут предъявлены снимки с автографами пришельцев, образцы их ДНК и детали космического корабля, оказавшиеся лишними при ремонте… Я так поняла, они у тебя в Беляево чинились после аварии? На пятиметровой кухне?

– Какая же ты идиотка! – ровным, не предвещавшим ничего доброго голосом ответила Наташа. – Я просто пыталась объяснить, что по-настоящему тему сверхъестественного никто не затронул. Все подделали к случаю подходящие истории, и только. Может, Ира ближе всех подошла к рассказу о призраке, но и она промахнулась. Я больше скажу, после такого происшествия, как у нее, можно напрочь перестать верить в привидений! Я бы перестала!

– Я тоже, – откликнулась Ирина, слушавшая этот горячий монолог без тени обиды, с глубоким интересом. – Видите, я была права! Рассказать о чем-то необъяснимом безумно сложно!

– Нелегко тебе хлеб достается! – посочувствовала Лейла. – Я вот торгую в своей фирме детской косметикой и подгузниками и в бездны предпочитаю не заглядывать! Стас продает подержанные корейские машины, Ксения – квартиры, Ленка с Борисом трудятся редакторами в издательстве… Все дела земные. Макс, самый хитрый, осел на телевидении и плевать хотел на всякую там мистику!

Я привстал и поклонился:

– Знаете, господа, я предпочел бы торговать подгузниками. Оно, может, не так престижно, зато куда как приятней!

Лейла кинула в меня огрызком яблока и повернулась к Наташе:

– Ты вот у нас звезда, ведешь передачу на радио. Мы все тебя слушаем каждое утро. Скажешь, неужели тоже предпочла бы торговать подгузниками?

– Разве что рейтинги упадут… – Поднявшись из-за стола, Наташа безуспешно пыталась отыскать среди груды грязной одноразовой посуды чистый стакан. – И потом, это тоже надо уметь, как и в бездны заглядывать… Чем бы воды зачерпнуть? Костя по телефону заманивал, говорил, тут есть родник!

– А кстати, где он сам? – удивленно огляделась Ирина.

С того момента, как мы уселись пить кофе, наш хозяин стушевался, совсем как в прежние времена, и все благополучно о нем забыли. Костя обнаружился чуть поодаль от стола. Он стоял, прислонившись к стволу старой яблони, и так слился с ее тенью, что стал практически незаметен. Услышав вопрос Ирины, он пошевелился и обнаружил свое присутствие. Я посмотрел на него мельком, но невольно задержал взгляд. Меня заинтриговало странное выражение его лица – Костя выглядел так, словно стоял на краю трамплина и готовился прыгнуть в воду с большой высоты. Точно такое выражение – решительное, сосредоточенное и упрямое – можно видеть на лицах спортсменов перед стартом.

– Я тоже хочу рассказать историю! – заявил он.

Поскольку мы уже успели уйти в дискуссию о наших профессиях, его слова вызвали легкое недоумение. Многие украдкой взглянули на часы. Близился вечер, с запада шли тучи, в саду стало сыро и прохладно, на нас все ощутимее нападали комары. Мы устали сидеть, хотелось подвигаться, прежде чем опять на несколько часов угодить за руль… Но отказать хозяину было неловко.

– Конечно, что же ты молчал! – Улыбка Ирины была слишком широкой, чтобы оказаться искренней. Она одна в этот день не проявляла никакого интереса к обновленному Костику, так как относилась к тому роду людей, которые составляют мнение об окружающих раз и навсегда. Я убедился в этом еще в институте, после того как потерял ее библиотечную книгу. С тех пор Ирина считала меня легкомысленным, ненадежным типом, хотя я всячески пытался загладить свою вину. – Я просто подумала, что всем надоело играть! Макс и Наташа отказались, вот и…

– Ты, Наташа, – он не дослушал, и это тоже появилось в его манерах совсем недавно, – говорила, что никто не смог рассказать о необъяснимом. Так вот, у меня есть такая история. Это загадка, и разгадать ее я предоставляю вам.

– А сам знаешь ответ? – поинтересовался Стас.

– К сожалению, да. – В голосе Кости что-то зазвенело, словно оброненный гвоздь. – Это случилось по соседству, вон там!

И он указал налево, туда, где за серым от времени дощатым забором виднелся бревенчатый сруб. Дом так потерялся в зарослях плюща, борщевика и крапивы, что я впервые его заметил. Единственное видневшееся окно было забито деревянным щитом. Вероятно, хозяева не заглядывали сюда уже не первый год.

– После того как это произошло, сюда стали избегать ездить. – Костя обвел широким жестом окружающие дачи. – Вот почему здесь все заросло… Раньше было иначе!

– Та-ак… – протянула заинтересовавшаяся Ксения. – То есть, я так понимаю, это нехорошее место?

– Оно было хорошим… – Костя как будто ответил на ее вопрос, но его голос звучал так, словно он говорил сам с собой. Пронзительно-голубые глаза приняли отсутствующее выражение, он явно не видел ни нас, ни стола, заваленного грязной посудой. – Оно было лучшим в мире! Мы с соседями тесно общались, – начал он свой рассказ, – в той семье тоже были дети, и мы часто лазили туда-сюда через забор. Наши родители дружили, к тому же они работали в одной больнице. Это садовое товарищество – все из медработников. Когда я был маленьким, мне вообще казалось, что все люди на свете – врачи. Я единственный ребенок, а в той семье росло двое мальчишек, погодки. Старший был моим ровесником и другом, младший… Наверное, я автоматически относился к нему так же, как его брат, – снисходительно, с презрением, потому что тот ничего из себя не представлял. Какой-то заторможенный, вялый, серый, я бы сказал. При этом у него случались вспышки дикой злобы, совершенно звериной, и тогда он кидался на нас с кулаками, визжал, плевался и царапался, хотя мы всего-навсего с ним играли. Он мог ударить даже свою маму, когда та прибегала нас разнимать. Один раз он так укусил за руку брата, что рана не заживала все лето, а после остался шрам. В общем, это был настоящий крысеныш! Так мы его и дразнили, а он злился еще больше.

Рассказывая о своем маленьком недруге, Костя судорожно морщился, заново переживая подробности старых драк, и я, глядя на него, думал о том, что в жизни любого человека важно только детство. Все остальное – бесконечные воспоминания о нем.

– Однажды мы с ним сцепились в очередной раз, и когда его брат, Витька, нас растаскивал, то выкрикнул нечто такое, чего я не понял. А именно: «Господи, и зачем они тебя, придурка, взяли! Оставался бы, где был!» Мне почудилась в этом некая тайна, тем более что Витька не захотел ничего объяснять. Я спросил у самого Славки, что имел в виду его старший брат, но в ответ получил очередной пинок. Спрашивал я и своих родителей, откуда «взяли» Славку, но те только переглядывались. Поясню – меня очень волновала вероятность того, что подобное несчастье может случиться и в моей семье, и мама с папой «возьмут» неизвестно откуда такое же чудовище. Правду я узнал от соседки, жившей через дорогу. Она все про всех знала и тайны из Славкиной биографии делать не стала. Оказалось, он детдомовский. Мать Вити рожала с тяжелыми осложнениями и не могла больше иметь детей, а очень хотела еще ребенка. Знакомые считали, что эта семья совершает безумный поступок. Лишних денег у них никогда не водилось, а свой ребенок уже был… Однако Славка все же появился. Сперва он прикидывался тихоней и умело давил на жалость, но, освоившись, осмелел и показал себя во всей красе. Он капризничал, требовал к себе повышенного внимания, оскорблял приемных родителей, если ему казалось, что они больше занимаются родным сыном. Витьку он возненавидел люто, явно считая, что тот ему мешает завоевать любовь усыновителей. Кончилось тем, что он возненавидел и родителей. Славка никак не мог поверить, что они его любят наравне со своей родной кровью… Ему тогда было десять лет. Он каждый день доводил мать до слез, отец брался за ремень, но не решался его отстегать… Брат от него прятался и вечно ходил в синяках и царапинах. Но это были еще цветочки. Когда Славке исполнилось четырнадцать лет, жить с ним под одной крышей стало просто страшно. Откуда-то появились его старые детдомовские дружки, он стал с ними хороводиться и таскать из дома вещи. Родителям открыто заявлял, что ненавидит их, Витьку подстерегал в укромных уголках и избивал или подставлял своим враньем под родительское наказание. К шестнадцати годам он превратился в настоящее чудовище, ничего не боявшееся и никого не любившее.

– Кошмар! – не выдержав, воскликнула Лейла, слушавшая рассказ, бессознательно прижав руки к сердцу. – Неужели он не понимал, что эта семья спасла его от детдома?! От улицы?!

– Понимать и испытывать благодарность – разные вещи, – авторитетно заметил Стас. – Такого парня, в самом деле, лучше было оставить в детдоме. Кстати, из какой он семьи? Наверное, та еще наследственность?

– Та еще, – с мрачной усмешкой кивнул Костя, прислушивавшийся к этому обмену мнениями с напряженным вниманием. Так мог слушать только человек, которому болезненно важно, какую оценку дадут его истории слушатели. Я подумал, что с таким трепетным отношением к собственному творчеству Косте не суждено было стать писателем. – Отец неизвестен, мать пила, бродяжничала. Ее лишили родительских прав, когда она уморила голодом Славкину младшую сестру, да и он на ладан дышал… Девочка умерла в больнице, а Славка еле выкарабкался из пневмонии, и его отвезли в детдом.

– Ужас! – уже с другой интонацией произнесла впечатлительная Лейла. В ее черных выпуклых глазах показались слезы. – Бедный мальчик! Он мстил не тем людям…

– Наверное, он уже не мог никого любить, – предположила Наташа, сощурившись и кидая испытующие взгляды в сторону Кости. – Можно только посочувствовать его приемным родителям, а главное, несчастному Витьке! Вот кому досталось ни за что! Взрослые расплатились за свою необдуманную сентиментальность, за то, что взяли чужого ребенка, ничего о нем не зная, а за что пострадал этот мальчишка?! Нет, я думаю, нельзя усыновлять детей в семьи, где уже есть ребенок! Начнется ревность, зависть, ссоры…

– Думаешь, если бы у этих людей не было своего сына, Славка вел бы себя иначе? – усомнилась Лена, которую этот рассказ явно расстроил. – Что тут можно просчитать?! Костя, я боюсь спрашивать, что было дальше?

– А я боюсь рассказывать, – негромко ответил он, и за столом сразу установилась тишина. Слышно было только тонкое пение комаров, вьющихся в зеленоватом вечернем небе над темнеющим садом. – Славке исполнилось шестнадцать, Вите – семнадцать, он готовился к поступлению в институт. Они давно стали врагами, почти не разговаривали друг с другом, у них были совершенно разные интересы. Славка постоянно пропадал в подозрительных компаниях, начал пить и баловаться наркотиками. Витька запоем читал книги и никогда не доставлял проблем. Родители только на него и надеялись… Дальнейшее я знаю со слов самого Витьки, он рассказал мне все, когда мы виделись в последний раз. Здесь и начинается история о необъяснимом.

Я даже не сразу понял, что он имеет в виду, настолько меня увлек вполне прозаический рассказ об этом злополучном усыновлении.

– Был июнь, такой же теплый, вся их семья жила на даче. Взгляните, как стоят дома на этих участках! – Костя указал в сторону сруба с заколоченными окнами. – Под самой горой, ни с дороги, ни от соседей ничего увидеть невозможно. Разве кто-то пройдет по склону горы, но в июне грибников еще нет. Метрах в пятнадцати от их дома расположен пруд. – Он сделал паузу и продолжал чуть осипшим голосом: – Тут почти у всех такие вырыты, чтобы собирать лишнюю воду. Места низкие, топкие… Этот пруд был хотя и маленьким, но очень глубоким, копали его экскаватором, на два с половиной метра вглубь. Такая круглая яма со скользкими краями и отвесными склонами, на дне – густой ил…

– О господи… – тихо вздохнула Ксения.

– Если ты опять начнешь мешать, я тебя пришибу! – с неожиданной злостью в голосе пообещала Наташа.

– Да я молчу, – сконфуженно отозвалась та.

– Был обычный день, – продолжал Костя, словно ничего не слышал. – Отец с матерью возились в саду, Витька сидел в мансарде с книгой, Стас шлялся где-то по поселку со своими местными дружками. Он везде умудрялся собирать вокруг себя отребье. К обеду он все же явился, против своего обыкновения. Ел молча, быстро, словно спешил, но после никуда не ушел, а улегся отдыхать на веранде. Витька поднялся к себе, хотел дочитать книгу, но его стало сильно клонить ко сну. Он удивился, потому что обычно в такое время не спал, прилег на постель и тут же провалился в сон, очень глубокий и тяжелый. Ему чудилось, что какой-то груз давит на грудь, он пытался проснуться и не мог. Знаете, бывают такие кошмары, как китайские шкатулки – откроешь одну, а там еще, откроешь, а там другая… И так до бесконечности. Такой многослойный сон ему и снился, так что он уже не понимал, удалось проснуться или нет. Снились мансарда, смятая постель, солнце, заглядывающее в пыльное окно под крышей, залетевшая в комнату оса, которая никак не могла обнаружить открытой двери, так же, как он сам не мог найти выхода из этого кошмара… Снилось, что удалось сесть на постели, взглянуть в окно… Вместо того чтобы проснуться, он увидел очередной сон. Ему приснилось, что на берегу пруда, который из этого окна был виден как на ладони, стоит Славка с багром в руках и что-то высматривает в воде, словно пытается увидеть на дне оброненную вещь. Вдруг из воды у самого берега показывается по локоть чья-то рука, хватает Славкину щиколотку и рывком стаскивает парня в воду. В воздухе мелькнули его взметнувшиеся руки, полетел в воду багор, вода заходила ходуном в илистых берегах… Витька пытался проснуться, но вместо этого снова увидел сон, в котором была мансарда, книги, оса, ползающая по тарелке с пустившей сок клубникой… Он пришел в себя только вечером, когда стало заметно темнеть. Встал, схватился за голову… Она кружилась и непривычно болела, словно с похмелья. Он пережил это чувство только однажды в жизни и с тех пор не пил ни капли. Витька спустился в кухню, обошел весь дом, пробежался по саду и понял, что остался на даче один. Родители вместе со Славкой куда-то исчезли, причем старенький «Москвич» стоял во дворе, а ворота были заперты на замок. Замок этот висел на цепи, его можно закрыть и оставить висеть с внутренней стороны, находясь при этом снаружи. Все указывало на то, что родители, прихватив Славку, ушли пешком в магазин или к кому-то в гости. Правда, до ближайшего магазина час ходьбы, а в гости эту семью давно не приглашали, так как Славка успел со всеми перессориться и у всех что-то украсть. Витька недоумевал и ждал до позднего вечера, а когда наступила ночь, начал паниковать. Мобильные телефоны в то время имелись только у очень состоятельных людей, так что созвониться с родителями он не мог. Записки они не оставили. Насколько он мог понять, вся цивильная одежда, в которой можно выйти в люди, осталась дома. Значит, они ушли в старых тренировочных костюмах, в которых работали в саду? Не взяли родители ни паспортов, ни денег, ни каких-либо других вещей. Когда Витька нашел оба комплекта ключей от дачи, принадлежащих отцу и матери, он остолбенел. Получалось, они каким-то образом просочились через запертые ворота? Он терзался сомнениями до утра, то порываясь бежать к сторожу и поднять тревогу, то успокаивая себя доводами рассудка, которые становились все более жидкими и жалкими. То он предполагал, будто Славка себе что-то сломал, упав, скажем, с дерева, и отец с матерью повезли его в больницу… Но почему машина осталась во дворе, ключи в доме, ворота на замке, а его никто не попытался разбудить? То Витька воображал, что родители ушли в лес, собирать ягоды или травы, и уговорили Славку пойти с ними, а потом заплутали, вышли к другой деревне и попросились там на ночлег… Но калитка, ведущая в лес, была также заперта, а ключ от нее – единственный – висел в дровяном сарае и основательно зарос паутиной. На каждое объяснение, которое он придумывал, все больше терзаясь страхом за отца и мать, тут же находилось веское опровержение. Витька начал думать, что случилось нечто необъяснимое, из области мистики. Он некстати вспомнил, что науке известны факты, когда люди бесследно исчезали целыми семьями и никогда уже не находились. К утру ничего не изменилось. Он отправился к сторожу и попросил, чтобы тот вызвал милицию. Узнав, что никакой видимой трагедии не произошло и пропавшие были взрослыми людьми, дежурный отказался выслать машину и посоветовал подождать. Витька ждал еще трое суток, из которых не спал ни минуты, и дошел до того, что стал слышать голоса наяву. Родители не вернулись, и Славка не дал о себе знать.

Костя внезапно замолчал, и все, сидевшие за столом, бессознательно подались вперед, словно находились в машине, которая мчалась на полной скорости и вдруг резко затормозила. Пауза затянулась, и когда стало ясно, что продолжения не последует, Стас, решившись, откашлялся:

– Да, победа без вариантов… Это абсолютно необъяснимая история!

– Пропала почти вся семья… И они не нашлись?! – шепотом, словно боясь собственного голоса, спросила шокированная Лена, прижимаясь к плечу мужа. Борис, никогда не отличавшийся словоохотливостью, только покачал головой, давая понять, что комментарии здесь излишни.

– Теперь понятно, почему соседи забросили свои фазенды! – Поставив локти на стол и опершись подбородком на сплетенные пальцы, Ксения гипнотизировала умолкшего хозяина пытливым взглядом. – Они боялись этого самого, необъяснимого! Рядом дремучий лес, можно поверить в леших…

– Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? – неожиданно проговорила Лейла, глядя на закат, ровной алой полосой тянущийся за темными тополями вдоль далекой дороги. – Ездок запоздалый, с ним сын молодой… Дитя, что так робко ко мне ты прильнул?.. Родимый, Лесной Царь в глаза мне взглянул…

– Пожалуйста! – взмолилась, поворачиваясь к ней, Лена. – Я после этого конкурса неделю спать не смогу! Еще и ты про мертвого ребенка!

– Про мертвого ребенка? – встрепенулся Костя, казалось, впервые услышавший чей-то голос. У него был вид внезапно разбуженного человека, который не понимает толком, где находится и кто его окружает. – Какого ребенка?

– Ну, у Гете ведь мальчик умер, – недоуменно пояснила Лена. – Лесной Царь забрал его душу, пока они с отцом скакали через зачарованный лес.

– Да, он умер, – чужим, каким-то угловатым голосом подтвердил Костя и потер переносицу, словно разминая след от несуществующих очков. – Я прослушал… Значит, ты угадала.

– Я ничего не… – начала было вконец оробевшая Лена, но муж дернул ее за рукав, призывая к молчанию.

Костя продолжал, объясняя как будто сам себе:

– Все было так просто, в сущности… Надо было только догадаться, куда могли деться три взрослых человека… Ведь никто из них не умел плавать.

– Господи! Так они утонули в той яме?! – вскочил из-за стола ошеломленный Стас, опрокинув расшатанный шезлонг. – Трое?! Да как это?!

– А я сразу об этом подумала! – перебила его взбудораженная Ксения. – Но мне заткнули рот!

– Следствие несколько лет выясняло, как это могло произойти, и таскало уцелевшего парня на допросы. – Теперь в голосе Кости звучала незамаскированная недобрая ирония. – Они предполагали, что он всех утопил, чтобы завладеть имуществом и не делить наследство с братом.

– Но он же не… Бред какой-то! – не выдержала Наташа, слушавшая до сих пор с жадным, затаенным вниманием. – Разве он мог убить отца и мать?!

– Он не мог… Конечно, не мог, – не глядя на нее, ответил Костя. – Но в пруду нашли три тела. На трупах мужчины и женщины были обнаружены раны, кто-то ударил их тупым орудием по голове, чтобы оглушить. Вероятно, убийца делал это, заманивая к пруду каждого по отдельности, чтобы один не мог помочь другому. Они были оглушены и сброшены в пруд, но на трупе парня не было таких следов, его никто не оглушал. Только на спине и на затылке обнаружились ссадины, словно перед смертью его протащили по земле. Это долго обсуждалось и муссировалось. Получалось, он мог оступиться и упасть в пруд, с перепугу наглотаться воды и потерять сознание… Но тех двоих точно кто-то ударил. Кто? Оставшийся в живых парень, так получалось…

– Господи, но его же не посадили? – воскликнул Стас. – Вот тебе и необъяснимое!

– Его не посадили, но и свободным он все эти годы, можно сказать, не был. Наконец следствие прекратили за недостатком улик. Витя унаследовал дачу и прочее имущество своей семьи. Все эти годы он жил, ощущая на себе пристальные взгляды – следователя, соседей, знакомых. Все как будто ждали, когда же он себя выдаст, накинется на наследство, начнет транжирить, продавать, тратить… Но здесь он никогда не появляется, московская квартира стоит запертая, а он снимает комнату на окраине.

– А что он сам думает о том, что случилось? – Наташа не сводила глаз с рассказчика. – Кто убил его семью?

– Он думает, что родителей убил брат, – твердо ответил Костя. – Он бы никогда не решился выдвинуть такую версию, если бы не тот сон в мансарде… Он думает, что это был не совсем сон. Славка подсыпал ему за обедом снотворное, чтобы убрать с дороги, а потом по одному завел родителей к пруду и сбросил их туда. Помните, Витьке приснилось, что из воды показалась рука и утащила в пруд брата? Это была рука отца. Вероятно, Славка сперва разделался с матерью, потом попытался утопить отца, но тот нашел в себе силы вынырнуть… Может, он не собирался топить Славку, просто хотел за что-то уцепиться… А может, понял, что если не остановит этого подонка, то погибнет и их второй сын… А он хирург, и хватка у него была железная. Я уверен, он бы не выпустил Славку…

В наступившем тяжелом молчании стало слышно, как где-то вдали идет поезд. Закат догорел, и небо стало зеленовато-прозрачным, словно край арбузной корки. Из-за темной лесистой горы выбиралась ущербная мандариновая луна, которая казалась такой близкой, что возникало искушение поднять руку и дотронуться до нее. Меня пробрала дрожь, и я решился пошевелиться. Задвигались и все остальные, кто-то закашлял, кто-то закурил. Оцепенение, сковавшее нас, разрушилось. Костя, опустив голову, перебирал разбросанные на столе скомканные бумажные салфетки.

– Победитель ясен, – громко объявил Стас и тут же понизил голос, испугавшись наделанного им шума. – Какое у тебя желание, Костя? Загадывай скорее, и поедем по домам! Лично у меня после твоего рассказа последний хмель из головы вышибло!

– У меня есть одно желание, но вы его исполнить не можете, – просто, без тени загадочности ответил тот. – Так что давайте собираться.

– Постой. – Ирина отыскала в сумке визитную карточку и протянула ее Косте: – Это не годится, я все равно должна тебе одно желание! Придумаешь, позвони! Знаешь, тебе и вправду удалось меня напугать! Теперь забуду про свой дом с привидениями!

– А я про испорченный телефон! – подхватила Лейла.

– А я ту женщину в поезде не забуду никогда! – упрямо заявил Стас. – Но чего там, масштаб не тот! Тут у вас полпоселка вымерло!

Борис и Лена уже возились возле своей машины. Ксения, задумавшись, позвякивала ключами, надетыми на указательный палец. Поймав мой взгляд, она кивнула в сторону, предлагая отойти. Я понял этот знак, и через минуту мы уже уединились под старыми вишнями, в углу участка.

– Он рассказывал про себя, ты понял? – напористо поинтересовалась она.

– Хочешь сказать, это случилось с ним, здесь? – Невольно содрогнувшись, словно кто-то коснулся иглой моего позвоночника, я огляделся. – Вот же черт… Думаешь, он поменял имена?

– Уверена, – твердо заявила Ксения. – Помнишь, он сказал, что тот крысеныш укусил старшего брата и у того на всю жизнь остался шрам на руке? Так вот, я еще днем обратила внимание на этот шрам. Чуть выше запястья, над часами, такой четкий белый полукруг.

– Они усыновили настоящего дьявола! – пробормотал я. – А что, тот пруд… Он ведь должен быть здесь? Я его в зарослях не заметил.

– Пруда больше нет, его засыпали, – авторитетно пояснила Ксения. – Я осмотрела участок, заметила сруб над родником. Земля вокруг низкая, топкая, сильно заболочена. Логично было бы выкопать прудик или глубокую канаву, чтобы собирать лишнюю воду, а тут все просачивается в почву. Думаю, Костя просто купил пару машин гравия и земли и сровнял с землей свой кошмар… Только из-за этого нарушился дренаж, дом скоро съедет с фундамента. Смотри, уже покосился!

– Да какая разница? – возразил я. – Все равно ни продавать дачу, ни жить тут он не будет.

– Странный комплекс! – заметила Ксения с неприязнью профессионала, которому мешают работать дилетанты. – Забросить дачу, запереть квартиру и считать, что тем самым чтишь память родителей! А жить черт-те как, в съемной комнате!

– Знаешь, если у человека такой скелет в шкафу, надо радоваться уже тому, что он вообще живет и еще гостей приглашает, – парировал я ее обвинения. Мне хотелось заступиться за Костю. – Я его тоже к себе как-нибудь позову.

– Если успеешь, – иронически улыбнулась та. – Смотри, Наташка все-таки наложила на него лапу! Она тебя привезла? Ну, так на обратную дорогу не рассчитывай. Хочешь с нами? Я вас с Лейлой подкину до города, а там уж сами…

Я согласился, прежде всего потому, что ненавижу быть третьим лишним, а Наташа слишком явно увивалась вокруг Кости, помогая убирать со стола. Она по-хозяйски смахивала одноразовую посуду и бутылки в пластиковые пакеты для мусора, зажигала припасенные свечи, о которых все забыли, и судя по всему, никуда не торопилась.

Стас укатил первым, за ним выехали на дорогу Борис и Лена. Ирина, набрав родниковой воды в канистры и помявшись немного у стола, тоже почувствовала себя лишней и, обиженно бросив «пока!», умчалась на своей новенькой «Хонде». Лейла задержалась, прощаясь с Наташей, и мы с Ксенией не раз успели ее выругать, стоя на дороге, возле машины с работающим мотором.

Я не заметил, как из темноты появился давешний сторож, и обернулся, только когда на меня залаяла его собачонка.

– Все там уехали, или еще кто есть? – пожелал знать этот сморщенный реликт.

– Хозяин остался, – кратко ответил я и принялся терзать свой телефон, упорно не желавший находить сеть.

– Какой он хозяин? – протянул старик, явно не считая разговор оконченным. – Хозяева умерли.

– Да он же наследник! – вмешалась Ксения, любившая точность в таких вопросах.

– Какой он наследник? – тем же сварливым тоном возразил старик, предпочитавший изъясняться с помощью риторических вопросов. – Наследник-то умер.

– Один сын умер, зато второй…

– Какой он им сын?! – Старик заметно начинал сердиться, не встречая понимания. – Он приютский!

– Что?! – ахнула Ксения. – Да вы о ком говорите?! Вы с кем сегодня разговаривали при мне?! Его зовут Костя!

– Они его усыновили, а он их в яму… Сын, тоже… Крапивник он! Не приведи Бог… – Продолжая гневно бормотать, старик медленно удалялся, и его голос заглушался подхалимским лаем собачонки. Мы его не останавливали, и когда появилась наконец запыхавшаяся Лейла, не стали ее упрекать.

До Москвы ехали молча, если не считать того, что Лейла, растянувшись на заднем сиденье, болтала по телефону сперва с мужем, потом с сыном, а напоследок с той самой подругой, находившейся в затяжной депрессии. Мы с Ксенией только переглядывались, не решаясь обсуждать заявление сторожа. Нам обоим казалось, что мы случайно узнали чужую тайну, посвящать в которую никого не имели права. Во всяком случае, я именно так себя и чувствовал. Уже в Москве, подъезжая к станции метро, Ксения отрывисто проговорила:

– Как думаешь, Наташе сказать? Она же там с ним осталась.

– Не стоит, – лаконично посоветовал я.

Лейла немедленно заинтересовалась:

– Это вы о чем?

– Беги, вон такси! – Ксения буквально вытолкнула ее из машины, а когда я собирался выйти следом, удержала меня за рукав. – Не понимаю, почему он не сказал всю правду?

– Это и есть самое страшное. – Я с трудом высвободил руку. – Он думал, что в таком случае мы ему не поверим. Одно дело – рассказать, как семья нечаянно приютила звереныша, и совсем другое – убедить нас, что их родной сын был самым настоящим выродком. Был или стал из-за ревности к приемному брату. Так что он не только имена поменял, он и героев местами переставил.

– А если он все наврал?! – изменившимся голосом спросила Ксения. – Если он всех и убил, а?!

– Вот видишь, – после паузы заметил я. – ТАМ ты таких вопросов не задавала. Asta la vista, baby!

Хлопнув дверцей, я пошел к стоянке такси, думая о том, что, возможно, в этом году мы собирались в последний раз.

Успеть все

– Выйди в коридор и подожди.

Ждать пришлось минут десять. Мать о чем-то совещалась со знакомым врачом, а он стоял, равнодушно оглядывая аккуратно выкрашенные в белый цвет стены. В конце длинного коридора бесшумно открылась дверь, оттуда в сопровождении угрюмого санитара появился небритый пожилой мужчина в больничной пижаме и застиранном синем халате в полоску. Они прошли мимо, и лицо санитара выглядело куда более тупым, чем у пациента, которого он сопровождал на обследование.

Он проводил их взглядом. «Вот и сумасшедший», – подумал пятнадцатилетний парень, которого мать непременно решила обследовать на энцефалографе, – благо, что сама работала в больнице медсестрой и могла договориться, чтобы это сделали бесплатно. А у него уже третий год случались приступы невыносимых головных болей. Особенно по ночам – тогда он просыпался в испарине и, сжимая кулаки, глядел в темноту, не позволяя себе закричать, чтобы не разбудить маму. Она спала в той же комнате, в углу за шкафом. И в те краткие мгновения, на смутной грани между окончательным пробуждением и сном, ему мерещилось в серой мгле что-то страшное, как будто там его ожидал враг, более безжалостный, чем сама смерть. И этот кто-то прикладывал к его вискам ладони и сжимал их с беспощадной нежностью, переходящей в злорадное насилие. И тогда он находил в себе силы разомкнуть губы и позвать маму…

Единственный сын, моя надежда, моя опора. И ведь он не лентяй, у него хорошие способности, а в школе его то хвалят, то поливают грязью. Это в зависимости от того, было ли у него желание приготовить уроки. А оно то есть, то нет – и я не знаю, что с ним делать. Пытаюсь объяснить, что мы с ним совсем одни, и если из него ничего не получится, что с нами будет? На большую пенсию я не рассчитываю. А чтобы пробиться в этой жизни, нужны деньги, связи или упорство. И ничего у нас нет. Впрочем, упорство есть, но жаль, что только у меня. Он-то смотрит на жизнь, как на долгую веселую прогулку.

И эти его головные боли! Он просыпается по ночам и еле слышно зовет меня на помощь. Никто бы не услышал, кроме матери. Но мать должна услышать и обязана помочь. И я ему помогу.

– Что они сказали? – начал он с улыбкой, но сразу посерьезнел, увидев вылинявшее от тревоги лицо матери, вышедшей из кабинета. – Что, мама?

– Идем, – сухо сказала она и быстро пошла по коридору.

Они устроились в больничном саду, в синей деревянной беседке, скамейки в которой отчетливо пахли лекарствами и фекалиями, как все тут. Так пахла и мать, он с детства привык к этому запаху, но сейчас аммиачная вонь показалась особенно острой. И в ней было то, чем пах призрак, являвшийся по ночам в углу комнаты. Отчаяние.

– Меня не поздравили, – сказала женщина, упорно глядя в сторону. – Сперва, когда тебе делали энцефалограмму, они решили, что открепились датчики.

– Они же их поправили!

Та посмотрела на него, и на миг ему почудилось, что в ее взгляде мелькнула сдержанная ненависть. Но тут же он понял, что ошибся. Могло ли это быть?

– Поправили, – процедила мать. – Потом, если помнишь, поправили еще раз.

Конечно, он помнил. Медсестра два раза входила в темную кабинку, где его усадили в кресло, весьма напоминавшее электрический стул, поправляла датчики на голове, запястьях и щиколотках, странно посматривала. Впрочем, он не мог отчетливо видеть ее лица в слабом свете, который входил в кабинку вслед за нею. Потом его попросили не дышать. Потом – дышать учащенно. Ни о чем не думать. Подумать о чем-нибудь. Голос врача он слышал через динамики, и голос звучал неприязненно. Потом его «расстегнули», приказали обуться и еще полчаса возились с ним, смазывая голову в разных местах вазелином и прикладывая прибор, похожий на фен для сушки волос. Врач смотрел на компьютер, который фиксировал все, что происходило в мозгу, а через принтер выползала узкая бумажная лента, будто бесконечный приговор, записанный кривыми линиями. Мать стояла в углу.

– Ты станешь овощем, – без интонаций произнесла мать. – Тебе будут подвязывать подгузник и кормить через капельницу.

Он хотел что-то сказать и не мог. Это шутка? Овощем – он?!

– Но не сразу, – все так же ужасающе ровно продолжала она. – Лет через десять-пятнадцать. Это если повезет. Спрашивали, как ты учишься. Я сказала, что с переменным успехом. Спрашивали и о наследственности, были ли у нас в роду алкоголики, сумасшедшие? Я ответила, что нет. Роняли ли тебя в детстве, ушибал ли ты голову?

Тут она наконец взглянула на сына, который слушал ее с расширенными от ужаса глазами. В ее глазах ужаса не было, только отчаяние.

– И я призналась, что роняли. Однажды я пеленала тебя и не доглядела. Ты резко повернулся на столе и выпал у меня из рук. Покричал полчаса и притих. – И вздохнув, добавила: – Может быть, и не оттого… Постой, – он вскочил с занозистой скамьи, но мать схватила его за руку и насильно усадила: – А теперь слушай внимательней! – сурово произнесла она, и сын вдруг ощутил, как резко изменился ее тон.

Она стала говорить с ним, как с дебилом, которому нужно либо приказывать, либо бить его, чтобы он хоть что-нибудь усвоил. И в этот миг он поверил.

– Мы с тобой одни. – Она смотрела ему в глаза, а он не мог выдержать ее взгляда. В нем и в самом деле была ненависть. – Отец нас бросил, когда ты был маленьким. Денег нет. Вообще ничего нет. Я делала все, чтобы ты стал кем-то, чтобы мы выбрались из ямы, в которой живем. А ты не сделал для меня ничего. У меня всегда были сверхурочные дежурства, и никто в больнице так часто не исполнял чужую работу только потому, что боялся быть уволенным. А у тебя были книги, игрушки, хорошая школа, и все это оплачивала я. Я надеялась… – У нее пресекся голос. – Надеялась, что когда-нибудь ты вернешь мне этот долг. Когда ты притворялся больным и не желал идти в школу, я говорила себе: «Пусть отдохнет!» Ты не умел вымыть за собой тарелку, а я утешала себя: «Он не будет этого делать, пока есть кто-то, кто сделает это для него!» С прошлым я покончила, ничего хорошего вспомнить не удается. Я жила настоящим, боролась, смотрела в будущее. А будущего, оказывается, нет.

Она достала дешевые сигареты и жадно закурила. Сын сидел рядом, ошеломленный и подавленный. Ему в лицо бросился едкий табачный дым. Сзади раздался мерный шорох. Он оглянулся. Человек в больничной пижаме и халате выкашивал между сосен разросшуюся за лето траву. У него было оплывшее, благостное лицо идиота, и он делал свою работу с прилежанием школьника, которому наконец-то удалось вывести ровный нолик в тетрадке.

«Когда-нибудь это буду я, – подумал он. И едкий ужас обжег грудь. – Нет, не я! Я буду хуже! Я стану совсем никем!»

– Через десять-пятнадцать лет, ты сказала?

– Если повезет, – механически подтвердила мать.

– Но до тех пор…

– Можно жить. – Она швырнула окурок за перила, в траву.

Сумасшедший, который явно отличался хорошим поведением, раз ему доверили такое орудие, как заточенная коса, бросился к беседке и разом, в одну затяжку, докурил. Мать всегда докуривала сигареты почти до фильтра, и ее мелочная экономность, которая часто бывала для сына в тягость, теперь показалась ему трагичной.

– Можно жить и даже что-то успеть. – Она глядела на больного, который опять взялся за косу. – Если захочешь успеть. У тебя имеются способности, ты можешь чего-то достичь, пока есть время. По крайней мере, чтобы не вспоминали о тебе как о бездельнике, который истратил свою… И мою тоже жизнь на всякие пустяки. А потом стал овощем.

Трава ложилась вокруг лезвия косы ровными, округлыми рядами и сладко, дурманяще пахла, распаренная высоким солнцем. Сумасшедший знал свое дело, наверняка был из сельской местности.

– Но ты ничего не сделаешь, – беспощадно спокойным тоном заключила мать. – Ты всегда был лентяем.

– Я сделаю, мама, – он еле разомкнул губы. – Я… обеспечу тебя.

– Какое там! – отмахнулась та.

– Нет, не говори… Я…

Он встал и внезапно ощутил что-то очень похожее на счастье. Невероятно, но это было так. Ночами, когда он метался в поту на скомканной постели, изнывая от боли, ему хотелось знать, когда он умрет. Но он понимал, что эта роскошь недоступна никому. Ведь это не спорт, где забеги производятся на определенную дистанцию. Ведь он не мог знать, нужно ли ему рвануть с места, чтобы быстро достичь финиша на короткой дистанции, или, как марафонцу, сохранять силы до победного конца. Или же не торопиться вообще…

Теперь он знал.

– Я успею все, мам, – сказал он, стараясь поймать руку, которую та все время отдергивала. – Ты поставила на мне крест? Напрасно. Я успею все!

Проходивший мимо беседки санитар окликнул косца и позвал его обедать. Тот радостно отшвырнул косу и побежал по дорожке к столовой. Он проводил взглядом эту жалкую фигурку в застиранной больничной одежде. «У меня, по крайней мере, есть перед ним преимущество. Пока есть. Я еще могу что-то успеть».

Мать сидела рядом с желчным видом кредитора, который окончательно убедился, что долги ему не будут выплачены, и ничего с этим не поделаешь.

Многие сказали бы, что я была с ним жестока. Жестока? Я мать, и сама принимаю решение, как обращаться с ребенком. Главное – результат. За полгода он стал лучшим в классе. Учителя его не узнавали, он всегда был готов к ответу, сам просил его вызвать и явно шел на медаль. Его глупые увлечения музыкой (от которой у меня уши закладывало), эта ужасная девочка, с которой он точно целовался (а мать-то у нее продавщица, а папа безработный), – все исчезло. Школу окончил блестяще. Я давно заметила, что он стал приносить из библиотеки какие-то книги, однажды заглянула. Не могу сказать, что обрадовалась, они все были по археологии и истории древнего мира. Денег таким путем не сделаешь, ну и пусть! Не в деньгах дело! Да разве я когда-нибудь запрещала ему что-то? Хочет быть археологом, пусть им станет! Он еще и работу себе нашел – редактором в издательстве, в основном издающем мистику. У него ведь абсолютная грамотность! Он ведь…

Мой мир стал очень маленьким, может, оттого, что я отчетливо вижу перед собой финиш. От многого я отказался. Просто нет времени. Когда я несколько минут ничем не занимаюсь (не готовлюсь к экзаменам, не читаю издательскую правку), мне становится страшно, как будто я проигрываю то время, которое у меня еще осталось.

В институт поступил без проблем. Увидел свою фамилию в списках, решил тут же позвонить матери… Не позвонил. Если бы я не знал, что меня ждет, то купил бы шампанское, цветы и помчался к ней. А тут – какой смысл? Чего бы я ни добился, конец слишком очевиден. Это не праздник, просто этап на моем коротком пути. Все пошли пить пиво, все, кто был в списках поступивших. Я не пошел. Нечему радоваться. Я должен спешить, чтобы успеть все.

Никогда не видел таких глубоких глаз, как у девушки, которая читала списки рядом со мной. Я взглянул и понял, что могу в них утонуть. И тут же отвел взгляд. Я не могу себе этого позволить.

И она тоже на меня смотрела – минуты две, не меньше. Правда!

Сокурсникам он казался странным. Тихий парень. Ни с кем не говорит, ведет себя, как монах. Никакого пива, никаких сигарет, вечно с книгой, а то и с двумя сразу. Девушки не было. Мысли только об учебе. Как-то перед сессией, когда ему не досталось списка экзаменационных билетов (экземпляров было мало), он истерично разрыдался, уронив голову на судорожно сплетенные руки, будто случилась катастрофа. Учился лучше всех. Когда на курсе узнали, что он уже приглашен в престижную археологическую экспедицию, в Азию, никто не удивился и не позавидовал. Это был приз, и его получил самый достойный. Но когда обнаружилось, что у него в двадцать два года, перед защитой диплома, вышла книга рассказов, все были ошеломлены. Он с застенчивой улыбкой подарил всем сокурсникам по экземпляру и всем написал одно и то же посвящение: «Вспоминайте меня!» Он вообще ко всем обращался на «вы», и при этом у него был виноватый, загнанный взгляд, как будто он ощущал себя изгоем, недочеловеком среди нормальных людей.

Правда, одно посвящение звучало иначе. Он подарил книжку девушке, которая обычно садилась рядом с ним в аудитории и часто ему улыбалась с веселой, детской симпатией. Когда он передавал книгу, руки у него прыгали, а та, прочитав посвящение, взглянула ошеломленно.

– Мы могли бы быть счастливы? – по слогам повторила она. – Что это значит, постой… Ты же никогда за пять лет не…

– Отдай! – И этот тихий парень, никогда не делавший резких движений, вырвал книгу и скомкал в дрожащих пальцах титульный лист.

– Да что ты делаешь?! – она пыталась помешать, но было поздно. Тоненькая книжка уже превратилась в лохмотья, а он все рвал их и рвал.

– Сумасшедший!

И тут он остановился. Его глаза, где металось что-то отчаянное и жалкое, напугали ее так, что девушка оцепенела.

– Я не сумасшедший, – спокойно, совсем прежним тоном ответил он. – Я намного хуже. Прости, что вообще посмел.

Он не договорил, а она уже и не хотела слышать продолжения. В аудитории остались после лекции они одни, и если сперва это ее обрадовало, то теперь, когда он вышел, девушка с облегчением перевела дух.

Хотя он мне и нравился. Понимаете, такой спокойный, сдержанный и очень целеустремленный. С таким было бы не страшно. Мне очень редко удавалось встретить его взгляд, и вот это мне уже не нравилось. Мне думается, что люди, которые отводят глаза, что-то скрывают. А глаза у него красивые, светло-зеленые, добрые, но только… Как бы это выразить? Напуганные, что ли? Как будто его раз и навсегда ошеломили, и теперь он не может опомниться.

Мне хотелось познакомиться с ним поближе, но так и не удалось. Я не потому к нему тянулась, что других кандидатов не было, были, да еще сколько! Обожглась один раз, другой, потом все надоели. Придурки. Совсем как дети. А в нем чудилось что-то иное, как будто он, еще мальчишка, был старше всех нас, вместе взятых. Или же просто больше нас знал.

Когда был выпуск, уже прошел слух, что его берут в аспирантуру. А что дальше, известно. Защитит диссертацию, станет преподавать, напишет кучу ученых трудов и еще несколько книг, вроде той, что дарил всем сокурсникам.

Мою он разорвал, но я взяла почитать у подружки. Он писал о Древнем Вавилоне. И только о Древнем Вавилоне, как будто современного мира вовсе не существовало. Книгу назвал «Зиккурат», она и была построена по принципу вавилонского храма, где поклонялись богу Мардуку. В ней было семь новелл, как семь ступеней зиккурата храма Мардука. Начиналось с самой большой, кончалось самой маленькой. И все семь мне не понравились. Не потому, что были плохо написаны, напротив, даже не к чему придраться. Но мне почудилось в них что-то страшное. Как будто я заглянула вглубь пересохшего колодца и увидела на дне лицо еще живого, искалеченного человека, который так отчаялся, что даже не зовет на помощь. И я ничем не могу ему помочь.

Я уже почти замужем, во всяком случае, к этому идет. Диплом у меня есть, но работаю не по специальности, менеджером в торговой фирме. Иногда вспоминаю о нем, думаю, что он делает сейчас, чего достиг. Раз не удержалась, зашла в институт, просмотрела расписание лекций, увидела его фамилию. Значит, он уже старший преподаватель. Быстро.

Его самого не видела, на кафедру зайти не решилась. И когда я стояла во дворе, курила напоследок, то вспоминала о том, что он так и не решился взять меня за руку. Хотя бы за руку. Один раз хотел, это желание метнулось в его чудесных, беззащитных глазах. Я видела это так же ясно, как видела бы рыбку в чистом аквариуме. Но он так и не посмел. Как будто не имел на это никакого права.

Я знаю, у него была девушка. Во всяком случае, сын был в кого-то влюблен. Мать не проведешь, она все знает о ребенке. Он изменился, стал застывать над полной тарелкой с отрешенным видом, иногда не сразу слышал вопрос, отвечал невпопад. И порой казался счастливым как-то про себя, будто тайком. Я не спрашивала ни о чем, но втайне рассчитывала, что дело пойдет на лад. А после защиты диплома и поступления в аспирантуру он сразу погас. И я поняла, что все кончено. Спросила, очень осторожно, нет ли у него невесты на примете? Пыталась говорить шутливо, хотя мне было уже не до шуток. Сын почти не спал. Писал книги, работал, учился, добивался все большего и большего. Открыл для меня счет в банке, куда перечислял все, что удавалось заработать. Его книга неожиданно имела успех, ну а потом ему определили стипендию как самому перспективному молодому ученому, которого выпустил институт. И предоставили полную свободу в плане исследований.

Он заставил меня уйти с работы. Купил вино, хотя сам совершенно не пил. Принес цветы, алые розы, чудесные, целую охапку. И как бы я была счастлива, если бы не его глаза! Он смотрел сквозь меня, сквозь все вообще, как будто этот мир не имел для него никакой ценности. И, съев первый кусок жаркого, вдруг вскочил из-за стола и убежал к себе в комнату. Мы уже переехали в двухкомнатную квартиру, с помощью его заработков удалось разменять прежнюю халупу…

– Да что с тобой? – спросила я, входя вслед за ним и присаживаясь на край постели.

Он лежал, уткнувшись в книгу, и едва повернул голову.

– Ничего, мама. Работа.

Он в последнее время говорил резко, будто экономил на словах.

– Так есть у тебя кто-то на примете, или я ошиблась?

Я говорила ласково, как только могла. Мой мальчик, моя надежда, моя гордость! Он достиг всего, на что я только могла рассчитывать. И я бы сказала ему: остановись! Но не была уверена, что он меня послушается. Ему была нужна жена, это я теперь понимала отчетливо. А мне нужны были внуки.

– На примете? – Он повернул голову, и я сразу встала, как будто мне кто-то приказал. Но хуже приказа были его безумные глаза и кривая улыбка, изуродовавшая милое, почти девичье лицо. – Да разве я могу себе такое позволить? Чтобы лет через пять она оказалась прикованной к дебилу, который только и способен на то, чтобы истекать слюнями и ходить под себя?! А ты…

Его глаза опустели, как будто он сознательно вышвырнул из них все мысли, чтобы я не могла их прочесть.

– Ты теперь не пропадешь, – жестким, незнакомым голосом закончил он. – Кредитная карточка на столе, рядом с цветами.

И снова уткнулся в книгу.

В институте меня считают чудаком, я знаю. Никаких пьянок, интриг, никакого флирта – только наука. И мои книги, за которые меня почему-то очень любят студенты. Есть даже поклонники. Приносят на подпись. На маминой карточке уже весьма приличная сумма.

Мама заметно притихла с тех пор, как ушла с работы. Я не хотел, чтобы она там оставалась, хотя бы потому, что где-то в больничном парке все еще стоит синяя деревянная беседка. И какой-нибудь сумасшедший из благонадежных так же обкашивает вокруг нее траву долгими летними днями. Ему что – у него время есть, от завтрака до обеда. А вот мое время очень дорого стоит, дороже, чем у любого другого человека, потому что я знаю, как его мало. И каждый раз, смыкая воспаленные от бессонницы веки, я вспоминаю тот разговор, хотя бы минуту-другую. И это все, что я могу себе позволить в плане развлечений.

Думаю устроиться еще на одну работу. Меня ценят и есть предложения. А сон можно сократить. Все равно вскоре высплюсь как следует. В подгузнике и под капельницей. И тогда я отдохну, и забуду все. И ее забуду.

Он пугает меня! Он почти не спит, не разговаривает со мной, даже слова перестал произносить полностью, как будто не хочет тратить на это времени. Ему двадцать восемь. Он доктор наук, его монографии очень высоко ценятся, книги приобрели поклонников, и в одной рецензии (а я их собираю и храню в папке) его сравнили с Хорхе Луисом Борхесом. Я такого автора не читала, но была польщена. Все так, все хорошо, и на моей карточке уже такой солидный счет, что я решилась съездить отдохнуть в Испанию.

От чего отдыхать, спросите? От него. От этих глаз, которые меня уничтожают, я видеть их не в силах.

В них ужас. Но и это не самое худшее. Хуже, когда в них нет вообще ничего.

А если я совершила ошибку?! Может, не нужно было ничего говорить?

Когда она вернулась с курорта, в кабинете сына разрывался телефон. Ее никто не встретил, впрочем, она и не ждала этого. Сын почти перестал бывать дома, разрываясь между несколькими кафедрами, где преподавал, конференциями и экспедициями. Она взяла трубку и услышала истеричный женский голос.

Звонили из института, где он когда-то учился, а теперь вел научный семинар. С ним случился глубокий обморок, упал во время лекции и его не удалось привести в себя. Вызвали «скорую», студенты столпились вокруг, некоторые девушки, тайно влюбленные в этого тихого, миловидного, молодого доктора наук, вытирали слезы и с ужасом смотрели на его застывшее, будто замороженное лицо.

Мать бросилась в институт, но сына уже не застала. Его увезли в больницу. Она поехала туда на такси, но спешила, как выяснилось, зря. Ее не пропустили дальше регистратуры.

Она узнала диагноз только через день.

Кома.

Он дышал, сердце билось, почки работали, но мозг бездействовал. И когда делали энцефалограмму, врач несколько раз проверял, не открепились ли датчики. И ей сказали, что он может прожить так еще долго.

Меня больше нет.

Что, как, почему?! Да это просто невозможно! Он не видит, не слышит, не думает, питается через уколы, испражняется, и все! Мой сын, моя надежда, мой мальчик! Я должна, должна помочь, хотя они говорят, что он не слышит, и я тоже не дура, знаю, что такие ничего не понимают, это просто организм, который будет жить, пока не сгниет от пролежней, потому что уход всегда плохой, даже если его оплачиваешь и таскаешь конфеты, знаю я этих санитарок, сама была медсестрой и помню… Нет!

Я приведу к нему врача, который делал ему в пятнадцать лет энцефалограмму! Пусть скажет все! Пусть поклянется! Это ведь неправда!

Меня больше нет.

Тринадцать лет назад медсестра, которая работала у нас в отделении интенсивной терапии, во время обеденного перерыва подошла ко мне и со смущенной улыбкой попросила немного помочь. У нас были хорошие отношения. Я жалел и ценил эту скромную работящую женщину, которая все силы тратила на то, чтобы поднять единственного сына. Она сказала, что у мальчика большие способности, но совершенно отсутствует внутренняя дисциплина. Он безалаберный, не ценит своего времени, не думает о будущем. Нужно как-то его подстегнуть.

Идея пришла в голову ей, не мне. Я бы на такое не решился, хотя мы, врачи, порой шутим цинично. Договорились, что она приведет ко мне парня, а я изображу, что результаты неутешительны, напугаю его как следует, чтобы тот взялся за ум. Которого у него (как мы ему скажем) скоро не будет.

А когда парню исполнится тридцать и он чего-то добьется, говорила та сестра, она сделает ему подарок на день рождения. Скажет, что диагноз был фальшивым, и теперь, когда он научился ценить свое время, можно никуда не торопиться. И это будет ему уроком.

Аппарат даже не был подключен, я для вида распечатал первое попавшееся исследование. Так что не могу сказать, виновен ли я в том, что случилось, или парень был изначально болен. Сейчас уже не могу, потому что вымысел стал реальностью, и концов не найти.

А ведь мы могли ему это внушить.

Меня больше нет.

Я привела врача. Он говорил с ним. Ничего! Ничего! Они говорят, у моего сына бездействует мозг. Ровная линия, потом легкий всплеск активности, и снова пусто. Да ведь он был совершенно здоров! Он и до тридцати не дожил, он…

Он жив еще!

Меня больше нет.

В палате отчетливо пахло бедой. Это был запах испачканного памперса, лекарств, вонь тела, которое живет лишь по инерции и только потому, что за ним ухаживают.

Старый знакомый, врач из больницы, где она прежде работала, уже ушел. Напоследок он даже не попрощался, и лицо у него было такое, что она съежилась, как будто он все еще был ее начальником. Женщина подошла к постели сына, сжала его исхудавшую, прохладную руку. Тот лежал, открыв глаза, но в них лучше было не смотреть.

– Я солгала!

Плакать она уже не могла. Ее квартира была забита цветами, которые присылали с его прежних работ, приходили незнакомые люди, выражали соболезнования… Одна молодая женщина постоянно звонила и спрашивала, как это случилось, где он лежит, нужны ли деньги, ее муж человек состоятельный… И главное, он когда-нибудь о ней говорил? Но мать отвечала, что нет, никогда.

– Я солгала, слышишь? – Она склонилась к застывшему, все более уходящему в себя лицу, похожему на слабо улыбающуюся архаическую маску. – Ты никогда не был болен! С тобой было все в порядке! Я хотела только поторопить тебя, потому что, пойми, когда женщина одна и у нее на руках ребенок со способностями, а он ленится, и помочь некому, и…

Меня больше нет.

– Сонный час, – равнодушно сказала медсестра, вкатывавшая в палату капельницу на штативе. Ее грубое лицо не выражало ровно ничего, как у большинства людей, ухаживающих за безответными «овощами».

– У него навсегда сонный час, – тихо ответила мать, отнимая руку от постели. – Пусть отдохнет. Я принесла вам конфеты…

Она вдруг поймала себя на том, что заискивает перед этой дебелой бабой, и узнала свой приниженный тон. Так когда-то говорили и с ней, оставляя на ее безучастных руках оцепеневшие и все же родные тела. И ей совали что-то родители, супруги, дети, чтобы за пациентами ухаживали получше. Не больно укололи, вовремя перевернули, помыли. И эти жалкие, порою купленные на последние копейки взятки раздавались впустую. Ведь такой пациент не мог ни на что пожаловаться, а ей не хотелось тратить на уход за полумертвым телом те душевные силы, ту теплоту, которую она пыталась сберечь для сына. И когда она возвращалась домой, а ее мальчик жадно поедал конфеты, последним, о чем она думала, был пациент в палате.

Мать робко наклонилась, чтобы поцеловать лицо сына, и его открытые глаза показались ей двумя аквариумами со сгнившей, мутной водой, где все мысли всплыли кверху брюхом, как умершие рыбки.

Друг семьи

Горничная внесла в номер чемодан и аккуратно поставила его возле кровати. Включила свет, взглянула на полотенца в ванной, пожелала доброй ночи и ушла. Новый жилец все это время стоял, держась трясущейся рукой за косяк двери, разглядывал на стенах и потолке спящих комаров и часто сглатывал слюну. Из открытого окна тянуло теплой сладковатой гнилью, а за мелкими болотцами с отраженным в них закатом грузно шли бесконечные товарные поезда.

После ухода горничной он немного полежал на постели, затем с трудом встал, открыл чемодан, достал оттуда конверт с фотографиями и вытряхнул его содержимое на подушку.

Первая фотография была самой неудачной, на ней все плакали и были непохожи на себя. Вот низкая железная ограда, за ней – пышный холмик в белых венках, позади семья. Мать, отец, старшие братья, две тетки, какие-то девушки, видимо, подруги покойной сестры. Его здесь нет, он был тогда очень мал и остался дома с нянькой. И чуть за плечом старшего брата – ТОТ ЧЕЛОВЕК. Одну руку он положил брату на рукав, другой поднес к лицу клетчатый носовой платок. Лица не видно.

– Держи крепче, а то клей не застынет! – ласково командовала сестра за год до смерти.

Они сидели за обеденным столом и мастерили елочные игрушки. Он сжимал позолоченную бумагу слабыми пальцами и с обожанием смотрел в лицо бледной, худощавой девушки, так – теперь ему становилось ясно – похожей на него. Она умерла, когда он был совсем малышом, и казалось, отчего бы ее любить сильнее прочих? Но руки сестры были такими белыми, бархатными, взгляд таким нежным, а дыхание – горячим, слегка пахнущим лекарствами. Ей исполнилось пятнадцать, когда доктор произнес свое роковое: «Все!» Мальчик тогда ничего не понял и даже думал, что сестра встанет и вечером поиграет с ним… Но наступил вечер, и в дом пришли чужие люди, и он впервые видел, как мужчины плачут. Тогда он впервые встретил ТОГО ЧЕЛОВЕКА, среди тех, кто пришел на ночное бдение у гроба. Гость пил кофе, аккуратно промокал совершенно сухие глаза, но кто он был такой? В маленьком городе все на примете, и даже пятилетний ребенок может уверенно сказать: «ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА я никогда не видел!» Потом ТОТ пришел на похороны как родственник или друг семьи, возложил венок на могилу, делано поплакал… И исчез на несколько лет. О нем никогда не упоминали.

Он долго и сипло кашлял в скомканный платок, так что уронил фотографию на постель, а отдышавшись, вынул из жилетного кармана карандаш и нарисовал на плече ТОГО ЧЕЛОВЕКА крест.

На второй фотографии вся семья стояла перед оградой, заслоняя аккуратную могилу старшего брата. Тетки (старые девы) глядели глупо и испуганно, как две большие дешевые куклы, потому что ТОТ ЧЕЛОВЕК бесцеремонно взял их под руки. Вышел он прекрасно. Обширное лицо, распаренное от слез, пятна земли на серых брючках (во время панихиды он усердно вставал на колени), жидкие вислые усы. Откуда он явился? Где жил? Почему в семье никогда не упоминали его имени? Что привело его сюда за день до смерти одного из братьев? Кто-то дал телеграмму, что юноша при смерти и уколы больше не помогают? Но кто? Зачем? Так или иначе, ТОТ ЧЕЛОВЕК был на похоронах и убивался так, будто потерял родного сына. Мальчик (уже подросший) помнил, что от него сильно пахло кладбищенской землей и гнилыми зубами. В тот миг, непонятно почему, он возненавидел ТОГО ЧЕЛОВЕКА, который подкрадывался к их семье, когда кто-то умирал. Ведь так было и с сестрой…

Он отметил ТОГО ЧЕЛОВЕКА крестом.

Следующая фотография – двойная могила теток. Он помнит, как отец взял его с собой в контору ругаться из-за страховки, и какой-то прыщавый агент, кисло пахнущий по́том, долго объяснял отцу, что страховка на случай пожара не может вступить в силу при автокатастрофе. На фотографии лицо у отца все еще раздраженное и тягостно-желчное. Он не любил истеричных и глупых сестер, но денег ему было очень жаль. ТОТ ЧЕЛОВЕК снова явился, неведомо откуда, почти одновременно с известием об аварии. По иронии судьбы, тетки ехали отдыхать на море, которого не видели ни разу в жизни, долго собирались в дорогу, переворошили весь дом, всего панически боялись, всему заранее радовались, но – вот… Не добрались даже до аэропорта. ТОТ ЧЕЛОВЕК все брал отца за плечо и задушевно произносил: «Какое горе…»

Он отметил ЕГО крестом.

Похороны отца. Вот он сам, вот мама, вот сослуживцы из конторы. Мать настояла на оркестре, и подвыпившие музыканты часа три подряд исполняли бесконечный, чахоточный мотив на расстроенных инструментах. Мать некрасиво кривила лицо, но не плакала, ее мысли были явно далеко – рядом со средним сыном, который не приехал на похороны, так и не простив покойному отцу слова «неудачник». Его отсутствие было очень заметно, ведь он жил в том же городе. Зато ТОТ ЧЕЛОВЕК приехал – как всегда, неизвестно, по чьему зову и неведомо откуда.

Он отметил крестом ТОГО ЧЕЛОВЕКА, частично захватив и руку матери, которую тот как раз поднес к оттопыренным губам. Поднялся, подошел к открытому окну. Поезда, шедшие до того почти беспрерывно, вдруг исчезли. Из белого домика вышел стрелочник и встал у путей, криво расставив ноги в сапогах. Сгорбился, закурил. Вытащил из-за голенища флажок и выставил его вперед. Прошел пассажирский поезд, и освещенные окна вагонов вдруг так радостно просияли на желтом закатном небе, что он, забыв о болезни, нечаянно глубоко и блаженно вздохнул. Тут же скорчился, обнял себя за грудь, пополз к постели, отдышался, прижимая к губам скомканные семейные фотографии.

«Поезда, поезда… Больше мне никуда не поехать. Я хорошо держался у стойки портье. Стоял твердо, не кашлял, сказал, что проживу здесь пару дней. Тот не заметил, что я умираю. Что мне нужен только ключ от номера, но не билет на поезд, который он предложил заказать. Что этот номер станет моим депо, конечной станцией. Что я устал бежать…»

Следующая фотография. На снегу – растоптанный ельник, алые гофрированные гвоздики. После, оставшись один, он, задохнувшись ледяными комками боли и морозного воздуха, грыз эти цветы, вытаскивая зубами длинные белые основания ярких лепестков. А после брел к воротам, мучительно выискивая на дорожке гладкие, крепкие следы ТОГО ЧЕЛОВЕКА рядом с узкими следами брата. На похоронах матери были всего трое – он, брат и ТОТ.

Он так нажал на карандаш, что проткнул глянцевую бумагу.

Глядя на последнюю фотографию, на двоих людей, стоящих в ограде новенькой могилы, он брезгливо и зябко вздрогнул, как всегда, когда ему вспоминалось, как крепко и упорно держал его за руку ТОТ ЧЕЛОВЕК, словно опасался, что последняя жертва убежит.

Он поставил крест и отшвырнул в сторону снимки. Темнело. В дверь деликатно постучались, но он не ответил. Это звали к ужину, а есть он не хотел и не мог. Он был почти счастлив, впервые за долгие годы, потому что ему все-таки удалось сбежать от ТОГО. «Значит, я умру здесь, – подумал он. – И ТОТ не найдет меня. Я убежал слишком далеко, менял поезда, делал пересадки. МЕНЯ он хоронить не будет!»

Сумерки заполнили комнату, и единственным светлым пятном в ней оставалось большое зеркало, висевшее напротив кровати. Словно слепой глаз, покрытый бельмом, оно смотрело на худого человека, корчившегося на смятой постели.

Внезапно он подскочил и вытер испарину со лба:

– Дверь? Кто отпер дверь? Ведь я не отпирал!

Но дверь отперта, он видит это, и там, в дверном проеме, где видна столовая, сидит вся его семья. Мать, отец, братья, сестра и обе тетки. Они ужинают, деликатно постукивая ножами и вилками, тихо переговариваясь между собой. Родители о чем-то совещаются, братья спорят – оба собирают марки и никак не могут договориться о том, какие серии предпочесть. Тетки сосредоточенно жуют, тряся морщинистыми зобами и кружевными жабо. Сестра задумчиво улыбается, накручивая на указательный палец густую прядь русых волос. Один прибор пуст. Кого-то ждали, но начали ужинать без него.

– Меня! – он встал с постели, сделал шаг. – Я всегда приходил последним!

Он бросился к двери, но натолкнулся на невидимую преграду.

Однако его заметили, все сидевшие за столом обернулись. Мать сдвинула брови, отец качнул головой, тетки, вздрогнув, снова принялись жевать. Братья засмеялись, а сестра ласково поманила его к себе, указывая на пустой прибор.

В глубине столовой открылась дверь, и вошел ТОТ ЧЕЛОВЕК.

– Нет!

ТОТ бесцеремонно подсел к сестре, положил на колени накрахмаленную салфетку, взял вилку и нож.

– Нет!

Он сделал рывок, пытаясь войти в столовую, и откуда-то издалека услышал звон бьющегося стекла. Ему удалось преодолеть невидимое препятствие как раз в тот миг, когда сестра любезно передала ТОМУ ЧЕЛОВЕКУ масло и хлеб. Он все-таки успел.

* * *

– Жилец не выходит вторые сутки, а номер оплачен до…

– Не отвечает, не отпирает, я столько раз пыталась достучаться!

– Ломаем дверь?

Портье, горничная и слесарь ворвались в номер и тут же замерли, теснясь на пороге.

– Я сразу понял, с ним что-то не так, – после короткой паузы сказал портье. – Бледный как смерть, руки дрожали…

– И я! – воскликнула девушка. – Я тоже заметила. Он… А зеркало разбито! Надо же, а казался таким тихим!

Она сделала шаг и машинально наклонилась, чтобы подобрать осколки, но портье ее остановил:

– Что зеркало! Он мертв! Кто его хоронить будет?! За чей счет?! Хотя… Нужно просмотреть вещи. Вдруг есть завещание или предсмертная записка. Не трогайте тело, слышите?!

– Здесь только фотографии… – Девушка подошла к постели. – Все похороны, похороны… И везде поставлены кресты. На пустом месте. Зачем?

– Ничего не трогай!

– Но, – горничная робко взглянула на своего начальника, – где тот, второй?

– Что? – бросил портье, внимательно рассматривая тело постояльца, лежавшее перед разбитым зеркалом. Из рамы вдруг вывалился осколок, и все разом вздрогнули. – Какой второй?

– Ну тот, кто был с ним, – боязливо пояснила горничная, стараясь не смотреть на труп. – Я еще удивилась, почему вы сдали одноместный номер двум людям, но…

– Двум? – возмутился портье. – Он был один!

– Я ухожу, – внезапно заявил слесарь. – Если это убийство, расхлебывайте сами!

– Я видела двоих… Второй шел за ним… – уже еле слышно шептала девушка. – То есть мне казалось, что видела…

– То есть показалось? – с нажимом уточнил портье.

Та, нервно сглотнув, кивнула.

– Ну вот что, – портье заговорил громко и уверенно, окончательно придя в себя. – Неприятностей у нас достаточно. Сейчас я вызову врача, а там видно будет, самоубийство это или что другое. Крови нет, шея целая, разве что таблеток наглотался… Записки нигде не замечаю. Все это может нам повредить. Если пойдут слухи, от номера начнут шарахаться, как от чумы… И зеркало нам будет чего-то стоить… Ладно, ты можешь идти! – Он жестом отослал слесаря. – А ты приберись, как следует, когда его отсюда унесут. И никому ни слова!

Горничная что-то пискнула в ответ и метнулась было к двери, но мужчина ее остановил.

– И главное, больше не заикайся о ТОМ, втором. – Портье больно сжал ее локоть и тут же отпустил. – Потому что я его тоже, кажется, видел, – негромко добавил он, когда девушка скрылась за дверью.

Два по цене одного

Наверное, только автокатастрофа и указала мне верный путь. Ничто иное не смогло бы пробудить меня от спячки, которая длилась уже почти тридцать лет – всю жизнь. У меня была работа (в банке), квартира (небольшая, но обставленная со вкусом), мать (заботливая и педантичная), невеста (мы решили подождать со свадьбой, чтобы накопить денег на стиральную машину). Жил ли я счастливо, не знаю, но меня ничто не тревожило. Нужен был удар, чтобы проснуться, и я получил его как-то утром, в центре города.

Столкнулись две машины. Две маленькие желтые машины, совершенно одинаковые. Это случилось у афишной тумбы, заклеенной одинаковыми плакатами. В наш город приезжала какая-то певичка, а поскольку мы живем в провинции, больше клеить было нечего. Вокруг сразу собралась толпа, все громко кричали, и каждый высказывал свое мнение о том, кто из водителей виноват. У меня тоже имелось свое мнение – никто! Машины были изуродованы одинаково, и оба водителя, распахнув помятые дверцы, ошеломленно стояли, потирая виски и разглядывая друг друга, как во сне. Я стоял в первом ряду зевак и видел, как явились патрульные. В одинаковой форме они были похожи друг на друга, как близнецы. Все говорили одновременно, и я слышал сквозь бурный гул голосов, что говорят они одно и то же. Мне стало скучно, и я отправился наконец своей дорогой, в гости к невесте.

Я нес ей подарок – глянцевый календарь на следующий год, иллюстрированный репродукциями знаменитых женских портретов эпохи Возрождения. Я купил два по цене одного – в магазине была распродажа, а я ни одной не пропускаю. Второй календарь – для матери. На обеих обложках бледная женщина прижимала к бескровным губам тяжелую черную флейту.

На следующий день, придя на работу, я разговорился с коллегой. Он тоже бухгалтер, мы уже пять лет сидим рядом. Я рассказал ему о вчерашней автокатастрофе. Он уже знал о ней из газеты (я выписываю такую же), но позавидовал, что я все видел сам. Мы договорились пообедать вместе.

Во время перерыва, в кафе, он поздоровался с девушкой за соседним столиком. На ней был серый английский костюм в клетку. Мой приятель представил нас (он знает ее давно, она работает на почте) и спросил, как поживает ее пекинес (собака приболела, ее пришлось отвезти в ветеринарную лечебницу, а это недешево). Мы выпили кофе, я хотел закурить, но пачка оказалась пуста. У моего приятеля тоже. «Схожу за сигаретами, – сказал я. – Тебе купить?» Тот дал мне денег, и я вышел на улицу. Табачный магазин был за углом. Возле него я увидел девушку в сером английском костюме. В клетку. Она вела на тонкой цепочке пекинеса. На вид он был совершенно здоров. Я так уставился на девушку, что та несколько раз изумленно обернулась.

Понимаете… У нее было то же лицо, как у той, в кафе.

Каждое утро моя мать начинает с того, что отрывает очередной листок с календаря, открывая то арфисток с бриллиантовыми фероньерками на лбу, то японских гетер, готовящихся к состязанию, и те же самые картинки в той же последовательности наблюдает на другом конце города моя невеста. Они обе очень пунктуальны. Мы почти накопили денег на стиральную машину, так что свадьба скоро. Счастлив ли я? Да, почему же нет. Но я кое-что знаю. В этом городе точно есть дверь, которую я никогда не открывал, но за которой мне наверняка не удивятся. И там – тот же иллюстрированный календарь, такая же мебель в гостиной и… Та же невеста. Два по цене одного.

Завтра свадьба, и мне звонит коллега, уточняет время. «Полдень? – кричит он. – Ровно?» Опаздывать ему нельзя, он мой шафер. Я тоже кричу и плохо его слышу, он живет в Западном районе, я – в Восточном. Связь постоянно прерывается, а нам столько всего надо обсудить! И вдруг он замолкает окончательно, и я собираюсь перезвонить, но слышу в трубке два мужских голоса. Один – его. Второй… В этом городе будет когда-нибудь нормальная телефонная связь?! Кто врезался в разговор?!

Было назначено два бракосочетания подряд. Мы – вторые. Стояли в дверях и ждали, пока отзвучит музыка (для нас заказана такая же), разглядывали затылки жениха и невесты. Собственно, ее затылка я не видел, на девушке красовалась пышная фата. А он… Он почему-то сделался мне ненавистен, хотя и головы не повернул. Не знаю почему. Меня выводила из себя его тонкая шея, слишком короткие щетинистые волосы (явно, как и я, стригся накануне), узкие плечи, обтянутые черным пиджаком (таким же, как у меня). Они расписались, музыка смолкла. Какая-то женщина растроганно всхлипывала. Моя мать тоже начала плакать, по моему мнению, рановато.

Пара обернулась. Невеста удовлетворенно улыбалась, жених глядел в одну точку и явно подсчитывал, во что ему обойдется угощение в ресторане. Шафер покрутился рядом с ними, пошептался о чем-то и бросился ко мне. А я-то гадал, куда он делся?

– Ты уж прости! – выдохнул он, теребя белую гвоздику в петлице. – Но один школьный друг попросил быть шафером на свадьбе… И так совпало, что… Но я же успел! Сейчас твоя очередь.

– Это ничего, – ответил я, беря под руку свою невесту. – Это просто два по цене одного.

Когда я ставил подпись, у меня тряслись пальцы. Но не потому, что я так боялся лишиться холостяцкой свободы. Дело в том, что тот, предыдущий жених… Мы с ним встретились взглядами, когда новобрачные выходили из дверей зала, и мне показалось, что жених тоже вздрогнул.

– Замечательный парень! – заливался мой сослуживец, усаживаясь с нами в машину, чтобы ехать в ресторан. – Я вас обязательно познакомлю!

– Не стоит. – Я крутанул вокруг безымянного пальца обручальное кольцо – новенькое, гладкое, безликое. – Мы знакомы.

Задержи дыхание

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы рассказать о том, что произошло. И тут же умолкаю. Я боюсь не того, что люди узнают о моем преступлении. Я боюсь… самих слов. Главным образом, произнесенных вслух. Потому что никогда не знаешь, кто именно тебя слушает.

Когда я наконец уговорил жену поехать в гости к моему старому приятелю, на Урал, та собирала вещи с непроницаемым лицом. И потом все время, пока мы ехали на восток в спальном купе, пили красное вино и смотрели в окно на яркие, холодные осенние леса, она молчала. За двое суток жена произнесла всего несколько фраз.

Я на нее не сердился, потому что знал – Елена всей душой против поездки. Мне это было даже приятно, и сразу скажу почему. Вот уже четыре года, как она стала моей женой, но до этого считалась девушкой Петра – того самого человека, к которому мы отправились в гости. Я никогда не спрашивал, любила ли она его. Мне было достаточно знать, что теперь она любит только меня. И наверное, из нас троих одна до сих пор помнит о старых временах. Я все забыл, и Петр тоже. Иначе зачем он нас к себе пригласил? Зачем?

Мы вышли на маленькой станции, не доезжая до города километров сорок. Петр встретил нас на изрядно забрызганном грязью армейском уазике. Он обнял сперва меня, потом Елену. Сразу оговорюсь, что ничуть не ревновал. Я думал, что знаю этого человека. Поверить, что он может любить женщину, было невозможно – не зря же Елена с ним рассталась. Для него существовали только горы. Он ими жил, пропадал в них большую часть года, и в конце концов сам стал похож на выветрившуюся скалу из красного гранита. Твердое, шершавое лицо, пронзительные голубые глаза – как два ледника, рот – зарубка от ледоруба. Грубые, корявые, отмороженные во время какого-то опасного подъема руки. Теплый, потрепанный спортивный костюм, щедро изукрашенный репьями и колючками. И разговоры только о горах.

– Наконец-то увидите, как я тут устроился, – говорил он, увозя нас все дальше от станции. В небрежно вымытом окне промелькнул маленький, нищий городишко. Сонные бабы на рыночной площади, бледные худые дети, пьяный мужик с собакой на веревке. Через несколько минут мы выехали за город и стали медленно подниматься в гору. – Продал все – и квартиру, и дачу, и машину. Взамен купил вот эту развалюшку, довел до ума. Лучше не нужно! Домик у меня малюсенький, но зато теплый. А вокруг-то, ребята… Вам понравится – увидите.

Мы поднимались все выше по плавному, на удивление гладкому серпантину. Над нами медленно, как тяжелая карусель, поворачивалась пологая гора, покрытая смешанным лесом. На дорогу косо сыпались розовые и желтые листья, небо было бледным и пронзительно-чистым. Петр опустил стекло, в салоне запахло хвоей, сыростью и ночными заморозками. Елена сидела на заднем сиденье, подняв воротник куртки, и молча смотрела в окно. С тех пор как она поздоровалась, ею не было сказано ни слова.

– Вы такие бледные, – заботливо говорил Петр, почти не глядя на знакомую дорогу. – Молодцы, что приехали! Я кое-что вам покажу. Не знаю даже, как и назвать… Это мое открытие.

– Новая вершина? – спросил я. Альпинизм давно стал для меня воспоминанием. Я перестал ходить в горы с тех пор, как заработал ревматизм – в двадцать-то лет!

– Совсем наоборот, – радостно откликнулся Петр. – Это пещера. Лен, тебе не холодно? Закрыть окно?

Жена не ответила, даже не пошевелилась. Она сидела так тихо, будто ее и вовсе в машине не было. Но, оглядываясь, я всякий раз встречал ее напряженный, грустный взгляд. Как будто она чувствовала… Нет – знала, что должно произойти.

Ехали долго. Я потерял счет склонам, на которые мы поднимались, с которых плавно съезжали. Помню только, что один раз дорогу перебежала линялая тощая белка. Петр коротко просигналил и пояснил:

– Они здесь почти непуганые, так и лезут под колеса. Тут и лоси есть. Ну, как вам дышится после Москвы?

И обернулся. Я – машинально – тоже. Елена упорно смотрела в окно, и в этот миг она, со своими рыжими короткими волосами, бледным лицом и застывшим темным взглядом, удивительно походила на белку, едва не попавшую нам под колеса. Только пуганую белку. Затравленную. В этот миг я впервые пожалел, что уговорил ее поехать. Что не имеет значения для мужчин, связанных многолетней дружбой, то может больно ранить женщину. Все, что угодно, – воспоминания, неосторожное слово, камешек, брызнувший из-под колес.

Петр остановил машину у серой бревенчатой постройки, ничем не огороженной. Я заметил, что к ней не подходили линии электропередачи, и в самом деле, света в домике не оказалось. Петр, едва войдя в сени, зажег керосинку, которую сразу нашел на ощупь. Медовое пламя широко вытянулось, побледнело и застыло, прикрытое закопченным стеклом.

– Вы не пугайтесь – у меня все тут есть. И печь, и скважина с артезианской водой, – говорил он, занося в комнату наши вещи. – Это уже я пробурил, а раньше приходилось ходить на родник, на гору лезть. Запасы сделал – могу не спускаться в город несколько месяцев. Это на зиму, когда занесет дороги. Есть рация на батарейках и приемник. Вот телевизора нет, не обижайтесь. Да он тут и ловить ничего не стал бы – вокруг горы!

Елена медленно, будто неохотно расстегивала куртку. Казалось, она его не слышит. За все время она ни разу не взглянула на Петра, не встретилась с ним взглядом. Села к столу, молча поела вареной картошки и тушеного мяса, молча выпила с нами рюмку водки за встречу. И поднялась наверх, в мансарду, стелить на ночь постель.

– Пойми, – говорил мне размякший от водки Петр. – Ничего человеку не нужно, никаких благ цивилизации. Стоит один раз понять, что все это мираж, шелуха – и уже ничего не нужно.

– И все же, здесь такая глушь, – упрямо твердил я. Что со мной случилось, водка ударила в голову? Или пронзительный воздух, пахнущий молодостью и нетронутым лесом? Или замкнутый взгляд жены? Я горячился: – Что ты здесь делаешь? Кого видишь? Тут поговорить не с кем!

Петр поднял красный, шершавый палец. На его лице застыло торжество:

– Не с кем? Погоди. Я покажу тебе такое, что ты и не поверишь. Я-то кое с кем разговариваю, да! И чаще, чем ты думаешь!

Я подумал, что он пьет нечасто, раз так быстро опьянел и принялся нести чепуху. Выбрал момент, попросился спать и тоже поднялся наверх.

Петр отвел нам теплую мансарду, обшитую струганными досками. Я увидел широкую кровать, застланную чистым бельем, огромные деревенские подушки. На подоконнике в банке стоял букет из осенних листьев и рябины. В углу висел жестяной умывальник. Я ополоснул лицо остывшей водой и подошел к постели. Елена лежала навзничь, залитая лунным светом, падавшим в мансарду из незашторенного окна. Я боялся ее разбудить, но вдруг увидел, что она смотрит в потолок. Сел рядом. Руки у нее оказались холодными, будто обмороженными луной.

– Ну что с тобой? – спросил я. – Почему ты такая? Он, конечно, ничего не скажет, но обидеться может…

– Не нужно было нам приезжать, – тихо сказала Елена. Она по-прежнему рассматривала доски на потолке. Тени от ресниц вытянулись на полщеки, рот казался голубым, лицо пугающе незнакомым. Как будто на подушке лежала не голова Елены, а сама луна – яркая, белая, испещренная резкими тенями.

Наверное, я выпил больше, чем нужно. Проснулся от жаркого солнца, заливавшего постель так же беспощадно, как ночью заливал простыни свет луны. В мансарде явно не хватало занавесок, но Петр к таким вещам равнодушен. Елены рядом не оказалось. На подушке осталось несколько рыжих волосков и ее запах. Я полежал немного, вдыхая его и, как всегда, пытаясь разложить аромат на составляющие. Что это было? Белая лилия, свежая вода, любовь, молодость, слабость?

Я встал. Воды в умывальнике осталось на донышке – Елена умылась тщательно. Спускаясь вниз, уже с лестницы различил в кухне голоса.

На столе красовалась огромная чугунная сковорода с яичницей, на тарелках лежали огурцы, яблоки, хлеб. Елена сидела, подперев подбородок сложенными ладонями, и не мигая, смотрела на Петра. Впервые смотрела прямо, как завороженная. А он безостановочно говорил, то и дело цепляя на вилку куски глазуньи.

– Дело, конечно, в акустике, но я не физик, сама знаешь, и мало в этом разбираюсь. Ясно одно – в пещере другие законы распространения звука. Звук – это волны, верно? Так представь себе волну, которая одновременно и легкая рябь, и барашек, и цунами. И бог знает что еще!

– Вы это о чем? – Я присел рядом, налил себе молока.

Водку Петр не выставил. Я подумал, что меня стошнит, но на лбу выступила испарина, и муть постепенно ушла. Петр увлеченно продолжал, теперь обращаясь ко мне:

– Понимаешь, неподалеку, километров пять отсюда, есть пещера. Глубокий разлом, я спустился туда случайно, когда бродил по горам. И знаешь, сперва ничего не понял. Крикнешь в этой пещере «эй!» и себя не слышишь. Никакого эха – это я еще могу понять, мне это встречалось. Но там себя, собственного голоса не слышно! Будто онемел или оглох. А если постоишь еще минут пять, вдруг откуда ни возьмись – твой голос, и так громко: «Эй!» А потом еще раз, подальше, как из-под земли. Или так, будто кто-то тебе на ухо шепчет.

Он быстро перекрестился. Я не знал, что Петр стал набожен. Поискал глазами и в самом деле нашел в углу закопченную икону.

– В первый раз я так и сказал: «С ума можно сойти!» И сбежал оттуда, от греха подальше. Живу внизу день, два, только об этом и думаю – да разве такое возможно? И не хочу идти, а тянет туда. Все-таки решил проверить – может, мне показалось? Иду в горы, спускаюсь в разлом, стою, слушаю. Боюсь рот открыть. И вдруг слышу откуда-то свой голос, и так ясно, чисто: «С ума можно сойти!» Меня оттуда так и вымело!

Елена улыбнулась и покачала головой. Она не верила ни единому слову, я это видел. Это понял и Петр, у него в глазах появился фанатичный стеклянный блеск.

– Не верите? – горячо переспросил он. – Да я сам не верил, даже после второго раза и после третьего! Привез туда друга, ни о чем его не предупредил. Зашли мы в пещеру, и я, как ни в чем не бывало, с ним заговорил. Он стоял рядом и не слышал ни звука! Глядел на меня, как помешанный, потом вижу, у него тоже шевелятся губы. Спрашивает меня о чем-то, это я понимаю, но тоже ничего не слышу. А когда он «наговорился» и собрался удрать, на нас, как с потолка, упал весь разговор! Фраза за фразой. «Ну как тебе это? – Что? Что ты говоришь? Черт! – Спрашиваю, как тебе моя пещерка? – Да что это?! – Я предупреждал! – Пошли отсюда!» – Петр хохотнул: – Мне-то было смешно, а он чуть сознания не лишился. Крепкий парень, все горы исходил, битый, ломаный, на нем места живого нет. А убежал очертя голову, да еще меня убеждал никогда больше туда не ходить!

Мы с женой переглядывались, но не перебивали. Альпинисты любят рассказывать байки, и Петр не был исключением. Просто немножко перегнул палку, да и то, чтобы нас развеселить. То есть Елену.

– Но самое смешное, – продолжал он, доедая яичницу, – что, когда я через месяц туда спустился, опять услышал его.

– Кого? – спросил я.

– Того парня! Его слова, его голос – будто с того света. А потом и себя. Правда, уже не весь разговор, только обрывки, и все перепутано – будто газету порвали, клочки перемешали и склеили. Он все спрашивал, почему я говорю шепотом, почему он меня не слышит – несколько раз подряд, а я твержу сперва, что предупреждал, а только потом спрашиваю, как ему нравится пещера.

Глаза Петра сияли. Он был так горд, будто в самом деле сделал невесть какое открытие:

– Понимаете? Звук законсервирован! Он куда-то попадает, в какие-то проломы, впадины, черт знает куда, – быстрый взгляд на икону, – может, очень глубоко. И никуда уже не исчезает. Все, что сказано в той пещере, хранится вечно! И через десять лет я буду там звучать, и через сто, и потом, когда уже никого из людей на земле не останется, мой голос будет там жить. Это же бессмертие звука! Каково?

– Ну ладно, не увлекайся, – сухо ответил я. Его запал начинал меня тревожить. Байки так фанатично не рассказывают. – Такого не может быть.

Елена опустила глаза в стол и промолчала.

– Значит, не может быть? – с расстановкой повторил Петр. – Так вот что я тебе скажу. Здесь, на этой горе, давно уже никто не живет. Изба эта выморочная досталась мне чуть не даром. А прежде тут жили какие-то староверы, пара древних стариков. Они умерли, наследников не было, никто к ним не ходил – какие здесь гости! Ну кто, скажи, мог ходить в ту пещеру? Как часто? Да тут на сорок километров ни души! А сколько там звучит голосов, сколько!

Его глаза мечтательно, почти нежно засветились.

– И вот что я тебе скажу – там звучат голоса тех, кого давно уже нет в живых. Может, этих самых стариков, может, их предков, а может, еще кого древней. И говорят они так диковинно, как сейчас уже никто не скажет, даже в самой глухой деревне. И молятся они там, и плачут, и шепчутся, и смеются. Старые, молодые – всякие. А один раз было… – Он понизил голос: – Знаешь, я ведь местные диалекты знаю с юности, тут родился. Иностранные языки тоже неплохо различаю на слух. Но там я слышал такое… Не знаю, с чем сравнить. Это, конечно, был человек, но его голос… И то, как он говорил… – Петр нервно сглотнул: – Это был не то замедленный лай, не то волчий вой… Какие-то странные звуки, гортанные, почти без согласных, без ударений. Я слушал, и у меня мурашки по коже бежали. Что делал этот человек, производя такие звуки, – плакал, забившись в пещеру, голодный, израненный, испуганный, или совершал обряд? У меня ни на миг не появилось ощущения, что я слышу деревенского идиота, случайно заблудившегося в горах. Нет, это был какой-то очень древний человек. С другим строением горла и строем языка. Как он мог выглядеть – не представляю.

Мне было уже не смешно. Я молча слушал Петра и думал о его одиночестве. О том, как оно меняет человека. О том, что может случиться, если месяцами живешь в глуши, без телевизора и электричества, без семьи и соседей. О том, что в таких условиях слишком заманчиво вообразить себе призрак общения. Такую вот пещеру, полную голосов живых и давно умерших людей. И даже не людей. Полулюдей, жалких существ, едва разогнувших спину, вставших с четверенек где-то на заре цивилизации, когда сами эти горы были совсем другими – воистину великими хребтами, рассекающими пополам материк, где не было еще ни Европы, ни Азии.

И тут жена встала.

– Я хочу туда спуститься, – сказала она ясным, бестрепетным голосом.

Я изумленно посмотрел на нее, но она уже надевала куртку, торопливо шнуровала теплые ботинки. Петр тоже оделся. Все еще азартно взглянул на меня:

– Ну а ты, маловер? Это недалеко, пойдем прогуляемся!

– Лучше вас дождусь, – иронично ответил я. Мне очень хотелось посмотреть на лицо Елены, когда она вернется из этой мифической пещеры. Вернется обманутая, смущенная, может быть, злая… А может, будет улыбаться, обратит все в шутку. Но так или иначе веселье будет неискренним, потому что я видел – она поверила Петру. Поверила настолько, что я впервые ощутил что-то вроде ревности и ждал ее возвращения со злорадством.

Больше я не видел ее живой. Через два часа Петр мощным пинком открыл входную дверь и, пошатываясь, внес в комнату труп Елены. Она висела у него на руках, как тряпичная кукла. Голова была разбита, в рыжих волосах запеклась яркая кровь – будто запутался осенний лист. Петр положил ее на серый дощатый пол, сел рядом и молча укусил свое запястье.

Только тогда я смог выбраться из-за стола. Толкнул его, расплескав из кружки молоко, недопитое Еленой. Подошел к телу, склонился над ним. Потрогал холодную, чуть влажную щеку, коснулся голубых век, открытой шеи. Губы моей жены были чуть приоткрыты, а на лице, как мне показалось, застыло выражение испуга. Не смертельного ужаса, а легкого испуга или даже изумления.

– Она оступилась, – с трудом выговорил Петр, хотя я ни о чем его не спросил. У меня исчез голос. – Там, в глубине пещеры, есть трещина, очень опасная. Я давно ее знаю. В темноте можно угодить туда ногой и сломать лодыжку. Мы вошли, осмотрелись, она убедилась, что я говорил правду… Потом отошла от меня в дальнюю часть пещеры, стояла там и слушала голоса. Их сегодня было много… И тут у меня случайно погас фонарь, а она в это время как раз двинулась дальше. И попала в трещину… Ударилась головой о выступ скалы… Когда я включил фонарь, она уже умирала. Я ничего не мог сделать, ничего.

Я увез Елену в Москву и похоронил рядом с ее родителями, в одной ограде. Там оставалось еще одно место, но никто не думал, что оно ждет именно Елену. Ее смерть не расследовали, зарегистрировали как несчастный случай в горах, каких случаются десятки. Петр на похороны не приехал. Он прислал из своей глуши телеграмму – очень короткую, формально составленную. После ее смерти он больше не смотрел мне в глаза, и мы почти не разговаривали.

Только в начале весны я решился прикоснуться к вещам жены и разобрать их. До этого наша квартира имела такой вид, будто Елена все еще тут жила. На подзеркальнике теснились ее духи, в шкафу висели платья. На полочке в ванной по-прежнему стояли две зубные щетки, ее пудра и крем. После уборки я оставил себе на память только одно голубое платье – ее любимое, и янтарный браслет – он был у нее на руке в день гибели. Все остальное решил отвезти к ее сестре. Бумаг у жены было немного – все больше письма, поздравительные открытки, театральные программки. Я перебирал эту пачку, выуженную из старой коробки для обуви, и вдруг увидел на одном из конвертов имя Петра. Еще одно письмо, еще… Она хранила на самом дне коробки с десяток его писем еще той поры, когда не была моей невестой. Я ничего о них не знал. Немного поколебался, держа в руках потертые конверты. Было видно, что эти письма не раз перечитывали. На одном стоял штемпель с датой нашей с Еленой свадьбы.

Только это письмо я и решился прочесть – все-таки оно уже имело отношение и ко мне. Петр писал, что она совершенно напрасно извиняется перед ним за свой поступок. «Таким простым путем совесть не облегчить, – прочитал я фразу в середине письма. – Тебе не станет легче, а я все равно не смогу тебя простить. А ты ведь этого хотела?» Далее он желал моей жене семейного счастья и обещал никогда в жизни не напоминать ей о прошлом. «Но больше никогда не извиняйся, – писал он. – Не хочу тебя обманывать – простить не смогу».

Тогда я прочитал и остальные письма. Они были короткие, и везде я узнавал голос Петра, его отрывистую, а иногда страстную манеру выражаться. Он ее очень любил. Больше, чем я думал. Больше, чем мне говорила Елена.

Я положил письма обратно в коробку, накрыл крышкой. Они не виделись четыре года – с самой нашей свадьбы. Елена никогда о нем не заговаривала, я-то вспоминал друга куда чаще. Откуда я мог знать, что у них все было так серьезно? Она не говорила… Она вообще говорила так мало! Даже не смогла признаться, насколько ей не хочется ехать в гости к человеку, который не «сможет простить». Уступила мне, поехала, ничего не сказав.

Я вспомнил ее бледное лицо в машине, когда мы поднимались в гору, белку под колесами, свет луны на постели, ее слова, что напрасно мы сюда явились. Она была напряжена, ждала чего-то дурного. Объяснения, быть может? Как охотно она вызвалась пойти с ним в пещеру, прекрасно зная, что я туда не пойду, не желая поддерживать глупую шутку! Хотела остаться с Петром наедине? Спросить, простил ли он, забыл ли?

Спросила она об этом или нет? Успела ли это сделать, прежде чем оступилась?

Они вошли в пещеру, и секунды темноты ей хватило, чтобы встретить там свою смерть. Фонарь погас, она ступила в трещину между камнями, ударилась виском о скалу… Петр в это время был далеко, пытался включить фонарь. Что случилось с фонарем?

Да случилось ли с ним что-то вообще? Я похолодел. А если Петр был рядом с ней, а не на другом краю пещеры? Если он ждал этого затемнения четыре года? «Не хочу тебя обманывать – простить не смогу».

Я сказал себе, что это чепуха, я просто ищу виновных. Это происходит потому, что я не могу смириться со смертью Елены – такой внезапной, такой несправедливой.

Да, но для кого-то эта смерть как раз и была выражением справедливости, возразил я себе. Для того, кто не умеет прощать. За четыре года они впервые остались одни, и не прошло двух часов, как Петр вернулся с трупом на руках. А что в действительности произошло в той пещере – мне никогда не узнать.

Я встал, все еще держа в руках коробку. Она вдруг показалась мне очень тяжелой, будто там были не письма, а камни.

Я понял, что могу узнать правду. Если только Петр не лгал.

Через три дня я снова сошел на пустынном перроне, на этот раз один. Вещей со мной не было, только небольшая сумка, которую я повесил на плечо. Я надел защитную куртку на теплой подстежке, вельветовые штаны и ботинки на ребристой подошве. Так я ничем не выделялся среди местных жителей, одетых так же серо и небрежно.

Такси на станции не было, видно, в этом городишке они не пользовались спросом. Я пересек вокзальную площадь, постоял на остановке автобуса, изучил расписание и маршруты. Туда, где жил Петр, никакой транспорт не ходил. Он меня не встречал, я не предупреждал его о своем приезде.

Наконец удалось уговорить одного местного шофера отвезти меня в горы. Тот долго отнекивался, но, увидев деньги, изумился и больше не возражал. Я и в самом деле заплатил ему щедро, даже по столичным меркам. Здесь на такую сумму он мог существовать несколько месяцев вместе со всей семьей.

По дороге я задал ему несколько вопросов и сразу выяснил, что с Петром он незнаком. Водитель удивлялся, чего ради я еду в такую глушь. К кому? Там никто не живет. Километров за шестьдесят от города есть заброшенная деревенька, но там ютятся только неграмотные старухи да один спившийся мужик. И это все. О Петре он даже не слыхал, и был очень удивлен, когда на горном склоне, вдали от дороги, мелькнул серый домик. Из трубы поднимался дымок, запутываясь в голых ветвях весеннего леса.

– Надо же! – воскликнул он. – Кто это тут обосновался?

– Понятия не имею, – ответил я. – Мне нужно дальше. К пещерам. Знаете, где это?

Тогда водитель принял меня за альпиниста и с готовностью поведал о том, что пятью километрами дальше на вершине горы действительно есть несколько разломов. Он знал об этом, потому что туда прежде часто попадали домашние животные – козы, коровы, и ломали себе ноги. Я как будто услышал треск сломанной лодыжки и прикрыл глаза. Через десять минут попросил остановиться и указать направление. Когда машина скрылась, я двинулся вверх по склону.

Эта поздняя нищая уральская весна не трогала моего сердца. Рыжая трава, растрепанный кустарник, взлетающие из-под самых ног птицы, запах сосновой смолы, разогретой полуденным солнцем, – все это проплывало мимо, вне меня, вне моей цели. Я поднимал глаза и видел на вершине горы черные трещины. Довольно большие, если принять во внимание их удаленность. Я не знал, где именно располагается пещера, как она выглядит. А спросить было некого, разве что Петра. Но он не должен знать, что я приехал. Не в этот раз.

Через час я был на месте. Водитель не обманул, здесь оказалось несколько пещер, причудливо прошивших вершину горы, будто следы от чьих-то гигантских, яростных когтей. Которая из них та, я определил легко. В первых двух, самых больших, мне сразу отозвалось эхо, тут же спрятавшись где-то в глубине земли. Я кричал снова и снова, но не слышал ничего, кроме собственного голоса.

Третья пещера заросла у входа кустарником, диким мхом и лишайниками. Она была похожа на разинутый старушечий рот, беззубый и кривой. Я продрался сквозь колючки и, войдя под низкие своды, сразу почуял неладное. Как будто в уши положили ватные тампоны – такая здесь была тишина. Я открыл сумку и не услышал звука раздвигаемой «молнии». Включил фонарик, направил его на своды, на стены, обозревая обветренный сизый камень. Наконец, решился крикнуть… И не услышал себя. Я попал, куда хотел. Теперь оставалось только молчать и ждать.

Я осторожно положил сумку на пол и сел на нее. Не хотелось застудить почки, проведя несколько часов на голом камне. Я полагал, что ждать придется достаточно долго. Пот медленно застывал на моем лице, хотелось курить, но я не доставал сигарет. Эту тишину нельзя было нарушать, засорять посторонними звуками. Чирканьем зажигалки, шагами, даже учащенным дыханием.

И когда я уже хотел посмотреть на часы, вдруг кое-что услышал.

Как будто рядом, в двух шагах от меня, появился человек и торопливо заговорил. Звук был таким ясным и чистым, что я даже подпрыгнул и включил фонарик. Но никого рядом не было. Только голос.

– Иди сюда, – сказал мужчина. Не Петр. Голос был совсем молодой. Он слегка охрип, от сырости или от волнения. – Дай фонарь, я хочу рассмотреть…

И звук шагов, как шлепанье капель пещерной воды о камень. Тот, кто говорил, наверняка постепенно уходил в глубь пещеры, но я-то слышал шаги все яснее, будто он приближался ко мне… Наступил на меня… Вошел в меня, совпал со мной, медленно продолжал шагать в моем теле…

И вдруг исчез. Растворился в тишине.

Я вытер лоб и все-таки достал сигарету. Петр не солгал. Но даже если через много лет кто-то услышит чирканье моей зажигалки, он все равно не узнает, кто именно здесь побывал. Кто сидел тут и ждал. Главное – не произносить ни слова, задержать дыхание.

Неожиданно в глубине пещеры раздалось пение. Пели женщины и мужчины, нестройным, заунывным хором. Я прислушался, уже без того первобытного ужаса, который испытал вначале. На этот раз звук не удалялся и не приближался, он застрял где-то вдали. Пели, казалось, по-русски, но я почти не мог уловить смысла, хотя слышал все достаточно ясно. Насколько я мог понять, речь шла о некоем белом голубе. Сколько я ни слушал поющих, больше не разобрал ничего. Но сами эти голоса… Я понял, что имел в виду Петр, когда говорил о голосах давно умерших людей. Разница между ними и современными звуками была разительная.

Голоса исчезли, и больше часа не происходило ровным счетом ничего. Меня начинало угнетать ощущение ватных тампонов в ушах. Впервые в жизни я не слышал собственного дыхания, и минутами у меня возникало ужасное подозрение, дышу ли я вообще? Жив ли еще? Что делаю здесь и сколько понадобится так просидеть, чтобы узнать то, зачем я приехал? Сутки? Неделю? Год? Сколько веков назад пел этот хор, поклонявшийся белому голубю? Кто в последний раз его слышал? Может быть, я первый? Но разве этого послания я жду?

Близился вечер. Оглядываясь на вход в пещеру, я видел, как извилистая щель понемногу начинает бледнеть. Потом она подернулась розовым туманом, каким заливались бледные щеки Елены, когда она размыкала влажные веки, лежа навзничь в постели и благодарно глядя на меня. Полгода назад – вечность назад.

– Ответь, – прошептал я в надежде, что этот тихий звук пещера у меня не украдет. – Скажи мне правду. Я здесь.

Что произошло, я до сих пор не знаю. Может ли звук быть разумен? Может ли голос умершего человека, давно и насильно оторванный от тела, вдруг ответить на зов?

– Вот ведь странное место, – сказала вдруг Елена. Я тут же закрыл глаза, сердце почти остановилось. Она стояла рядом. Я слышал ее дыхание возле моего уха, не слыша своего. Она запыхалась после долгого подъема в гору. – И как темно!

– Я зажгу фонарь, – ответил Петр. – Теперь смотри. Слушай.

Сорвалось несколько капель, или это моя жена сделала несколько шагов? Ее голос звучал почти у меня в мозгу. Она пробормотала:

– И забавно тут, и немножко страшно. Жаль, что он с нами не пошел.

– Хотел бы я знать… – неожиданно громко и резко заговорил Петр.

У меня было ощущение, что он подошел ко мне вплотную. Только ко мне или к ней?

А потом… Пауза – леденящая, ватная, мертвая. Голоса исчезли, сбежали от меня в глубь камня. Я вскочил, протянул руки, будто мог их поймать, и вдруг отшатнулся, едва не упал, ударенный пронзительным криком жены:

– Нет, нет, не надо! Не надо, не трогай меня, не…

– Рлайх! Ктулху! – утробно завыл в отдалении дикий хор, отнюдь не похожий на тот, что пел о белом голубе. По сей день не знаю, были то человеческие или звериные голоса. Или это могильный ветер выл в подземных трещинах, древних, как первые дни человечества, а то и еще древнее?

– Рлайх! – с мерзким торжеством прокатилось прямо надо мной. Казалось, рушится свод, осыпаются камни, время пущено вспять…

Я сам кричал, жалко и хрипло кричал, когда вылетел на склон горы. И мой голос показался мне единственным человеческим голосом на свете, где отныне жили только жестокие, уродливые твари, воющие хором в недрах земли. Только через полчаса я решился вернуться в пещеру и забрать брошенную сумку. Теперь я знал, куда мне идти и что делать.

Я добрался до серой избушки, когда совсем стемнело. Пронзительный воздух резал мне горло, а может, то была ярость – не знаю. Помню, что отворил дверь пинком, так же, как сделал это Петр, внося в дом тело Елены. Сидевший за столом человек обернулся и привстал.

– Прости, что не предупредил, – сказал я, переступая порог и ставя сумку на пол. – Захотелось тебя увидеть.

На его лице показалась неуверенная улыбка. Было странно видеть, как улыбаются губы, будто вырезанные из сероватого гранита.

– Как ты сюда добрался? – только и сумел он произнести.

За это время я успел осмотреть комнату и убедился, что Петр по-прежнему живет один. Один стакан со следами молока, одна вилка. Та же икона в углу. Я хотел сказать: «Подонок!», но не сказал ничего. Слова иной раз возвращаются с той стороны, откуда их не ждешь. Мое время уходило, нельзя было терять ни минуты.

– Хочу помянуть Лену, – сообщил я. – Водка у меня в сумке. Ты должен отвести меня в ту пещеру.

Петр отодвинул стул и выпрямился во весь рост. Он был намного выше меня, но сейчас это уже не имело значения.

– Я туда больше не хожу, – сдавленно ответил он.

Петр боялся, это я понимал очень даже хорошо. Боялся ее пронзительного, умоляющего, обличающего убийцу голоса. Боялся бессмертия, настигшего ее на самом пороге смерти. Он не смог простить? Я знал еще одного человека, который никогда не простит.

– Ради меня, – сказал я. – И ради нее. В шесть утра у меня поезд.

Вероятно, он подумал, что я рехнулся. Но мне было все равно. То, что он думал, меня больше не волновало. Петр покорно оделся, и мы вышли из дома в непроглядную, остро пахнущую тьму. У меня из-под ботинка грузно вырвалось что-то тяжелое и липкое.

– Жаба. – Он как будто извинялся. – Здесь их полно весной, и все такие огромные…

Я не ответил. Стоило большого труда не бежать, не показывать, что путь к пещере мне уже известен.

Никого, кроме нас, в пещере не оказалось. Ни единого голоса не донеслось из тьмы, прорезанной лучами двух фонарей. Но я знал, все они наготове – и мертвые, и живые. И она, Елена, где-то здесь, в тени, ждет момента, чтобы отделиться от камня и заговорить. Но пока молчит. Я даже был рад этому. К чему лишние свидетели? Говорил Петр или нет, я не знал, он смотрел в сторону, и я не видел его губ.

А потом он посмотрел на меня, кивнул и пошел в глубь пещеры. Я следовал за ним по пятам. Нагнулся только раз, чтобы поднять с земли крупный камень. Я его приметил еще в первый раз.

– Здесь, – вероятно, сказал Петр, остановившись возле глубокой трещины в скале и осветив ее фонариком.

Я молча ударил Петра камнем по затылку. Крикнул он или не успел, не знаю. Потом я пристроил его ногу так, чтобы было похоже, будто он попал в трещину и поскользнулся. Разбитую голову бережно прислонил к острому выступу скалы. Камень положил в свою сумку. Теперь я мог уйти. Кто бы, когда бы ни вошел сюда, он никогда не узнает о том, что я сделал. Петр дурного не заподозрил, а значит, ни слова, обличающего меня, не сказал. Если пещера сохранила его голос, то это будут ничего не значащие фразы. Других свидетелей не было. В шесть утра на станции остановится пассажирский поезд. Он уйдет дальше на восток, я пересяду в первом же большом городе на встречный состав и замету следы. Вернусь в Москву, уничтожу все письма в коробке из-под обуви. И может быть, впервые за полгода усну спокойно.

– …Немножко страшно. Жаль, что он с нами не пошел, – подошла ко мне Елена.

Я вскрикнул, но не услышал себя.

– Хотел бы я знать, что ты сейчас говоришь, – ответил ей Петр. – Жаль, он мне не поверил, ну ничего, в другой раз.

Елена звонко хлопнула в ладоши, попыталась отбить какой-то ритм и засмеялась. Тут же послышался раздраженный голос Петра:

– Постой, садятся батарейки, что ли… Стой на месте, Лена, там впереди…

Я услышал быстрые шаги, легкий вскрик, над тем самым местом, где сейчас выглядывала из щели нога Петра. Потом мучительный стон, и снова его голос издалека:

– Лена, ты где?! Я сейчас!

И звук приближавшихся ко мне шагов. Я смотрел в темноту, но оттуда пришел только звук. Только Петр. Он остановился над трещиной и испуганно заговорил:

– Не дергайся, я сейчас вытащу ногу. Откуда эта кровь?! Не шевелись, я поворачиваю! Вот так…

– Нет, нет, не надо… Не трогай меня, не надо! – Замирающий голос Елены утекал в трещину.

Там он живет, мелькнула у меня догадка, оттуда приходит. Я снова включил фонарь, который погасил, чтобы не видеть разбитой головы Петра.

– Больно… – еле слышно пробормотала жена. – Голова…

Кто застонал над ее еще живым телом – над мертвым телом Петра? Он или я сам? Он оплакивал себя заранее, склонившись над Еленой, как над собственной могилой… Помню, когда я выскочил из пещеры, на небо карабкалась луна и как оскорбленная женщина, презрительно смотрела поверх меня. К утру я дошел до станции, сел в поезд, выпил чаю, закрыл глаза. Добравшись через несколько дней до Москвы, я уничтожил все бумаги Елены, отнес ее вещи к сестре. Только тогда и позволил себе принять душ, переодеться в городскую одежду, разобрать сумку.

И вынул камень – тяжелый серый камень, заостренный то ли природой, то ли древними человеческими руками. Возвращаясь домой, я забыл его выбросить на каком-нибудь перегоне, как намеревался. Просто забыл. Не выбросил и до сих пор, потому что начинаю понимать – ничто, ничто в этом мире не исчезает бесследно. Иногда я обращаюсь к камню с просьбой, ведь он из той пещеры. Прошу отдать мне голос Елены, ее последние слова. Если он что-то пропустил в первый раз, мог пропустить и во второй. Может быть, жена вспоминала обо мне? Звала? Или снова просила прощения у человека, который все же смог ее простить, теперь я знаю, что смог…

Пальцы

«Поселок Пушкино горбил Акуловой горою…»

Или:

«Пригорок Пушкино горбил…»

Стихи забыты, поселок давно стал городом, Акулову гору срыли до основания, чтобы выстроить плотину, в болотистой низине полощутся утки, истерично ссорятся невидимые лягушачьи семьи… Спустись с шоссе, скользя среди белесых тополей и зарослей полыни, ступи на рыжую тропинку в камышах… В ноги, как верный пес, бросится быстрый ручей, а в бледном небе сверкнет фиолетовый селезень… И поднимись на пригорок, к деревянным избушкам, к пушистой иве, к изуродованному гипсовому памятнику…

Ложно мужественное лицо, старомодные отвороты белого пиджака, отбитые пальцы…

Там, на хвойной подушке, лежала девочка в ярких шортах. Пустые серые глаза, бледные губы, наивно вздернутый нос. Рядом пакет – она несла на пляж полотенце, бутылку минеральной воды, несколько подгнивших на корню бананов. Еще несколько шагов – и она бы вышла из-под сосновой тени к светлой речке, к собачьему лаю, к голосам…

Но осталась здесь. И все, кто видел ее правую руку, отворачивались на мгновенье.

– Уцелела одна фаланга указательного пальца, – диктовал следователь, осматривая тело. – Средний, безымянный и мизинец обглоданы до костей.

– Обглоданы?

В низине звонко залаяла собака, и вся группа, выехавшая на место происшествия, разом обернулась в ту сторону.

– Других следов насилия не обнаружено, слово за экспертами, – продолжал следователь. – Предположительно, смерть наступила в результате болевого шока и потери крови.

Но и эксперт не смог назвать другой причины. Остановка сердца, большая потеря крови – вот и все, что узнали родители пятнадцатилетней школьницы, ее одноклассники, ее молодой рыжий исповедник, отслуживший заупокойную службу по «невинно убиенной…» А убийцу не нашли.

«Пригорок Пушкино горбил…»

Старик, собиравший первые грибы в обществе немецкой овчарки, был найден тем же летом в болоте, среди вязкой ряски и пухлых камышей. Ополоумевший пес метался на пригорке, облаивая всех, кто пытался спуститься в низину. Шерсть на загривке стояла дыбом, пенная слюна заливала сухую летнюю пыль, и чтобы добраться до тела, собаку пришлось застрелить. Она умерла, тоскливо глядя на своих убийц глубокими янтарно-карими глазами. В них отражалась белая тень – как отсвет летнего солнца.

– Уцелела одна фаланга указательного пальца, – диктовал следователь. – Средний, безымянный и мизинец…

На этот раз приехали эксперты из Москвы. Запахло серийными убийствами, картина повторилась один в один, изуродованная правая рука жертвы была осмотрена в мельчайших деталях.

– По-вашему, мог он умереть на месте от таких ран? – спрашивал районный эксперт столичного коллегу.

– Навряд ли сразу. Потеря крови не так велика, жилые дома рядом, он мог до них добраться, попросить помощи. Скорее, не выдержало сердце.

– А как искажено лицо! Кого он мог так испугаться? Бывший фронтовик, ветеран, не то что та девчонка! И не сердечник!

– Да и собака-то будто взбесилась, хотя у нее все прививки имелись. Явно что-то на психику подействовало.

В последующую неделю погибло два десятка бродячих собак, доверчиво посещавших окрестные помойки. Их убивали местные жители – обладатели дробовиков, и вооруженные милиционеры, патрулировавшие болото. Убили даже двухмесячного щенка по кличке Сонька – белого, как снег, черноглазого и ласкового. Владельцы домашних собак выводили их на прогулку под косыми, опасливыми взглядами соседей. А спустя неделю на Акуловой горе снова нашли труп.

Пожилая женщина, по всей вероятности, собиралась спуститься под гору, пересечь болотистую низменность по тропинке и зайти в гости к сестре, чей дом возвышался на другой стороне. Именинница-сестра успела приготовить салаты, включить телевизор, поправить розы в хрустальной вазе… Деревенская гостья «с той стороны» запаздывала, за окном начинало темнеть, и женщина вышла на шоссе, придирчиво оглядывая расстилавшуюся под ногами болотистую низменность.

– Я услышала крик, – говорила она следователю. – Потом еще, еще… Это кричала она, но как же страшно!

– Уцелела одна фаланга указательного пальца, – обречено повторял следователь, – средний, безымянный и мизинец…

– Ей надо было только болото перейти, но вот… – обморочно твердила сестра.

Лес был рядом, но мог ли забежать оттуда волк? Таких случаев никто не припомнил. Бездомные собаки? Но все они ласкались к людям, стоило их позвать, да и кто из них мог воспроизводить из раза в раз один и тот же «почерк»? Бродяги? К чему им было уродовать руки случайных прохожих, не трогая ни одежды, ни денег, ни украшений?

– Объявился маньяк, – горестно заметил местный следователь. – И гадать нечего!

Проверили списки бежавших из ближних колоний. Ужесточили контроль на железнодорожных станциях, утроили патрулирование на вокзалах. Арестовали всех бывших заключенных, которые «баловались» в прошлом членовредительством. Вразумительных показаний никто не дал.

За это время число жертв увеличилось до пяти.

– Мы шли как раз под гору, к реке, – рассказывала пожилая крестьянка, собирая в рваную гармошку коричневое лицо. – И на Володечкином пепелище, в золе…

«Володечкиным пепелищем» местные жители называли кирпичный остов летней дачи, где в двадцатых годах отдыхал Маяковский. Несколько лет назад дача сгорела, исчезли в пламени фотографии поэта, его роковой возлюбленной, оригиналы черновиков… Земля на взгорье была дорогая, и многие считали, что дачу сожгли неспроста, – нищенский музей мешал кому-то откупить участок. Но пепелище до сих пор никто не тронул, и уродливый гипсовый памятник по-прежнему возвышался над болотом. В левой руке поэт все еще сжимал записную книжку, в правой предполагался карандаш, но пальцы были давно отбиты…

«В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето, была жара, жара плыла, на даче было это…»

– Одна фаланга… Две…

Дети лежали в таких позах, словно собирались зарыться в землю. Их уцелевшие скрюченные пальцы вцепились в траву, ноги прочертили по мягкой почве длинные борозды, и даже вывороченный мох как будто звал на помощь. Старуха медленно, аккуратно плакала, будто делала тяжелую работу:

– Близняшки, кому помешали? Отец в Москве, мать умерла, жили у тетки… Господи, лягушки не обидели!..

– Девушка, дети, двое пожилых людей, – удрученно подводил итоги следователь. – Маньяк? Однако никакой избирательности. Ничего характерного. Только…

– Откушенные и обглоданные пальцы.

И удалось выделить еще одну общую черту для всех преступлений – все они совершались на закате. В последний раз убитых видели в тот час, когда за остаток срытой Акуловой горы неторопливо садилось летнее солнце.

«В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето…»

Дни стояли такие жаркие, что по ночам от болота поднимался плавный истошный вопль. Раздувшиеся лягушки стонали, тяжело и важно. Скрипели утки, на рассвете учившие летать своих детенышей. Звенели камыши. Наивно лаяла уцелевшая бродячая собака, перебегавшая ледяной, веселый ручей.

Дети очертя голову бросались в мелкую речку, и чайки клевали серебряных мальков на перекатах, алые лохматые розы продавались за бесценок в окрестных садах… И солнце цеплялось оранжевыми пальцами за Акулову гору.

– Значит, засада?

– Другого выхода нет.

Перед ним маячил памятник. Слева в наступающих сумерках виднелось пепелище. Сквозь рыжие сосновые иголки с еле слышным звуком прорастал гриб. Было так тихо, что тот, кто ждал в засаде, слышал интимный треск расправляющихся волокон. Нечто метнулось в траве – направо, налево, прямо… В болоте отчаянно вскрикнула лягушка – будто увидев свою смерть.

Пляж за его спиной опустел. Послышался яростный шлепок – крупная рыба запуталась и забилась в водорослях на мелководье. Ее можно было взять голыми руками… Но он не должен был уходить с поста. В сиреневом небе показался прозрачный огрызок луны. Ущербное светило прощалось с заходящим солнцем. Оранжевый луч тянулся через речку, как призрачный пустой рукав, трогал траву, ласково гладил прораставший гриб по скользкой желтой голове. Находил засаду за памятником и как будто иронично улыбался, касаясь затаившегося в траве тела.

Судорожно плеснула вода – рыбе удалось уйти из западни водорослей. Где-то в отдаленье залаяла собака. Земля стала тверже и холодней. Впереди, среди тополиных зарослей, что-то шевельнулось. Он затаил дыхание.

В сосновых сумерках на тропинке мелькнула белая фигура. Штанина облегала колено гипсовыми белыми морщинами. Лягушки внизу на миг потрясенно умолкли. Солнце втянуло оранжевый рукав и безразлично упало за дальнее село. Луна налилась мертвой белой кровью. Он нащупал пистолет.

– В июнь катилось лето!

Голос – густой, но странно приглушенный, как будто пришедший издалека, отозвался эхом на похолодевшей реке, взошел вверх по ребристым серым перекатам. Откуда-то потянуло дымом костра.

Он приподнялся, опершись на локоть. Выстрелил, целясь в колено. И опустил пистолет. Человек в белом все еще шел к нему, будто не заметив раны.

– Была жара, – доверительно сообщил тот, минуя пепелище сожженной дачи. – Жара плыла…

– Сейчас, – лунатически пообещал он и выстрелил еще раз. Рядом с ним в траву лег белый осколок. Грязный гипсовый скол, мертвее мертвой плоти.

«Я промазал, – подумал он. – Попал в памятник».

– На даче было это, – заметил незнакомец, делая еще шаг. Земля содрогнулась. Сосновые иголки бросились в лицо мужчине, лежащему в засаде, ржавым мертвым вихрем.

– Сейчас, – он опять прицелился. Ему в лицо вновь брызнул гипс. Теперь белая фигура была совсем рядом. Он выстрелил еще раз, и пистолет дал осечку.

Сквозь тенистые ветви прорвалась безумная белая чайка и вонзилась в темнеющее небо – как шальная пуля, как крик, которого никто не услышит. Пистолет снова дал осечку, послышался беспомощный сухой треск. За болотом, в белом панельном доме постепенно загорались окна. Земля наливалась холодом. Река притихла. Луна, изваянная из пористого гипса, наливалась белизной в лавандовом небе. Из садов тянулся приторный, безрассудный аромат расцветающих роз.

– Поговорим? – предложил он, стараясь сохранять спокойствие.

Белая фигура сделала еще один шаг. Болото в низине мертво затихло – царь лягушек приказал своим подданным молчать. Еще одна осечка. Береза над обрывом шепнула что-то – пугливо и нежно.

– Где мои пальцы? – пожелал узнать тот, кто подошел уже вплотную и склонился над человеком, лежавшим в засаде. – Да вот же они!

Его правой руки коснулось что-то сухое, ржавое и холодное, похожее на обломки сгнившей арматуры. Это было не больно – как будто пролетавшая мимо птица задела его острым крылом. Белая тень склонилась ниже, четко обозначилось правильное, ложно мужественное лицо.

– Что я наделал? Я погиб! – иронично заметила тень.

И снова настойчивое, ищущее прикосновение к руке. Это была уже не птица. Яркая луна оскалила кривые зубы и спустилась ниже, будто почуяв добычу. Руку охватил ледяной холод – это были болотная грязь и осыпающаяся ржавчина, и умолкшие в тине лягушки, и последний отсвет ушедшего за село солнца…

– Не надо!

Впервые в жизни он издал этот беспомощный крик. Как и обещал ему приобретенный опыт, на крик никто не ответил. Его пальцы стискивало что-то безжалостное, твердое, мертвое. На другом берегу зажглось еще несколько окон.

– Чего ты хочешь? – спросил он, переведя дыхание.

– Пальцы, – ответила тень. – Мои пальцы. Отдай их… Это мое место, зачем вы приходите сюда?!

– Поговорим? – уже ни на что не надеясь, предложил он.

– Чем так, без дела, заходить, ко мне на чай зашло бы! – бессмысленно выкрикнул сумасшедший.

– Зайдем-зайдем!

Когда говоришь с маньяком, главное – не противоречить ему.

– Поздно, – безумец взглянул туда, где исчезло солнце. Река как будто была изрисована пастельными мелками – голубыми, сизыми, розовыми. Цвета не сливались – они плыли вниз по течению яркими разводами, вместе с пятнами бензина и подгнившими водорослями, поднявшимися с глубины. – Мне нужны пальцы.

– Зачем?

– Писать.

– Что?

Тот стиснул руку еще сильнее, и вот нет боли – как будто пылающих раздавленных пальцев коснулась холодная вода уснувшей реки. Как будто свет далеких окон упал на кожу, будто любопытная луна опустилась ниже, чем обычно.

– Стихи, – скорбно произнес густой голос. – Ты не понимаешь? Вы отбили у меня пальцы, а мне они нужны. Смотри. Я должен писать про это!

Вверху по течению на берегу горел костер. На болоте опять надрывались лягушки – влажно и плавно. Царь лягушек решил, что все кончено. Дым тянулся по воде, цепляясь за перекаты, и грустно, по-детски пахло смолой. Луна рассыпала между сосен голубые гипсовые осколки.

– А чтобы писать, мне нужны пальцы.

– Ты убивал!

– Нет. Я только забирал пальцы. Я должен писать. На правой руке должны быть пальцы, которые держат ручку. А у меня их больше нет. Их отбили. Не знаю, кто. Но мои пальцы у кого-то из вас.

– А если, – у него кружилась голова, он едва понимал, что говорит, – мы поправим памятник? Восстановим его?

– Поздно. – Белая тень наклонилась еще ниже. – И не дергай так руку.

Бесполезный пистолет валялся рядом, в траве. Тень переступила с ноги на ногу, и мягкая почва содрогнулась. Сколько должен был весить этот человек? Мужчина, лежавший на земле, вспомнил про фонарик. Выцарапал его левой рукой из кармана куртки, направил в лицо тому, кто стоял над ним. Грязное гипсовое лицо слегка растянуло в ответ полные, твердо очерченные губы. Луч фонаря ударил между сосен, коснулся пьедестала. Пустого.

– Не дергай руку! Кто-то из вас забрал мои пальцы!

– Но это был не я, – прошептал он, ловя меркнущим взглядом белое лицо гипсовой статуи.

– Я не помню, кто из вас. Но ты тоже был здесь и тоже ничего не сделал для меня. Вы все только смотрели на меня и ничего не делали. Мой дом сгорел. Моя любовь умерла. Но писать я должен, ведь я поэт.

– Мы восстановим памятник!

– Может быть. Потом. Но писать я должен всегда.

Ржавые прутья арматуры с хрустом оплелись вокруг его сломанных пальцев. Он ждал невыносимой, сводящей с ума, последней боли, но ее не было. Склоненное над ним серое гипсовое лицо как будто попыталось улыбнуться. Лягушачья истерика охватила подгнившее летнее болото. И еще одно окно зажглось в дальнем доме. И последний луч солнца исчез за Акуловой горою.

– Уцелела фаланга указательного пальца на правой руке… Средний, безымянный и мизинец обглоданы до костей. Рядом лежит пистолет.

– Он стрелял три раза, а маньяк все равно ушел. Следов крови нигде нет. Пистолет в полной исправности.

– Возможно, у него сердце остановилось.

– Выяснить бы хоть, почему маньяк так привязан к этому месту! Именно к этому! Пол и возраст жертвы ему безразличны, но вот место!

– Возможно, ритуальные жертвоприношения?

– В конце концов, он попадется. Рано или поздно кто-нибудь его заметит и сможет описать.

Следователь обошел тело и остановился над обрывом. Внизу орали лягушки, как будто хотели дать свидетельские показания, да не могли, не зная человеческого языка. Мужчина оглянулся на место преступления, на памятник, маячивший в жидкой тени умирающих пихт.

– Вандалы повсюду, – произнес он. – Пальцы отбиты, на колене и на плече – дыры. Можно подумать, что в памятник стреляли! Здесь когда-то жил Маяковский?

– Наверное, – послышалось из-за сосен. – Иначе, зачем его тут поставили?

– Хорошо бы выяснить, кто изуродовал памятник? Рука повреждена очень похоже. Вдруг действовало одно и то же лицо?

– Будем говорить с соседями.

– Посадить бы здесь цветы, что ли? – вздохнул следователь. – Привести в порядок памятник… Вы помните эти стихи: «В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето…»

– Не помню, давно читал, – безразлично ответили сосны. – В школе. Наверное, сейчас этого уже не проходят.

– Наверное, – согласился следователь, глядя вниз, на болото. – Как там дальше… «Была жара, жара плыла…» И я не помню. Все забыл.

Отто

Женщина вошла в кабинет, склонилась над столом, заваленным бумагами, и задула свечу. Комнату наполнил молочный сумрак, какой бывает лишь ранним декабрьским утром, когда за окном густо валит снег. Мужчина поднял воспаленные от бессонницы глаза и обнял ее за талию, стиснутую жестким корсетом:

– Ты не ложилась, Мина?

– Как я могу спать…

– А дети?

– Спят, бедные…

Она отстранилась от мужа, подошла к окну и резко открыла створку. В прокуренную комнату влетели хлопья снега, женщина жадно вдыхала холодный воздух. На ее ресницах повисли капли – то ли слезы, то ли растаявший снег. Когда она закрыла окно и повернулась, мужчина продолжал сидеть за столом, опершись локтем о рукопись, прикрыв дрожащими пальцами усталые глаза.

– Наконец ты все знаешь, – пробормотал он. – Мы разорены. И во всем виноват я.

– Ты должен был сказать раньше! – воскликнула женщина. – Три года сочинять эти несколько стихотворений, за которые никто не заплатит, и лгать мне, что пишешь новый исторический роман! Так же нельзя!

– Пожалуйста, попроси подать чай. Я засыпаю, а мне еще надо…

Она гневно повернула голову:

– Чай?! А на какие деньги его купить? И кто его подаст? Прислуга ушла. Ты обманул меня. Я выходила замуж за популярного писателя, а не за сумасшедшего, который способен проесть деньги собственных детей! Ты обманывал, обкрадывал нас! Ты не работал!

Женщина зарыдала и опустилась в кресло, шумя пышным подолом черного шелкового платья. На груди дрожал золотой медальон с портретом Вагнера. Мина любила оперу, и пока в доме водились деньги, всегда посещала его премьеры. Их даже обещали познакомить, но сорвалось – ей пришлось заняться хозяйством, и она ломала розовые отполированные ногти, отмывая кастрюли и растапливая печи… Драгоценности были проданы. Платья заложены все, кроме самых простых. Она никуда не смела показаться, стыдилась собственной тени и избегала встреч с подругами.

– Несколько стихотворений! Да ты же никогда не писал стихов! И потом, если бы это было что-то стоящее, тогда… Но я кое-что понимаю в поэзии, и уж поверь, – она вскочила с кресла и издевательски погрозила пальцем, – никто не заплатит тебе ни гроша!

– Но это не совсем стихи, – робко проговорил муж, пытаясь застегнуть пуговицы потертого любимого рабочего сюртука. Некоторые оставались в руках – висели на гнилых ниточках. – Это были сны. Только не совсем сны. Это правда было. То есть будет… Этого… Не было еще… Мина, мне страшно! Я не умею писать стихов, я всю жизнь писал исторические романы, и вот…

– Знаешь, сейчас тебе нужно подумать о том, чтобы найти хорошего доктора, а не о снах! – вспылила она. – В стране творится черт знает что, наш Людвиг Баварский совершенно рехнулся – все так говорят, денег нет, идет война, а ты, ты…

– Да я и был на войне! – закричал он в ответ. Рванул пуговицу, и та запрыгала по истоптанному паркету, который уже несколько недель не натирали воском. – Я там был!

– О, ты был… – иронически начала женщина, но муж схватил ее запястье и сдавил его:

– Замолчи!

– О господи! – вскричала она, когда ее швырнули обратно в кресло. – Теперь ты еще и бьешь меня!

– Погоди… – он присел рядом, крепко сжал ее локоть. – Я страшно виноват. Это не повторится. Это все из-за Отто.

– Из-за… – пробормотала Мина, пытаясь прибрать растрепанные волосы, – из-за… Кто он?

– Я не знаю! – в отчаянии застонал мужчина и, бросившись к окну, рванул створку на себя, хватая пересохшими губами воздух. – Он… Его даже еще нет. Как-то я заснул. А когда проснулся среди ночи, он уже был у меня в голове. Весь, целиком. Его будут звать Отто. Это будет в окопах на Марне.

– Где?!

– На Марне. Я не знаю где. – Мужчина не оборачивался, он глотал хлопья снега, запахивая на груди борта сюртука. – Совсем еще мальчишка, а рядом, в грязи, сидел его друг, Гюнтер.

– Кто? – в отчаянии приподнялась женщина. – Послушай… У нас среди знакомых нет ни единого Гюнтера!

– А у меня есть. – Муж несколько отдышался. – Блондин, приятное лицо, хорошая улыбка. Они вместе учились в школе, а уж оттуда их угнали на фронт.

У нее перехватило горло.

– А с другой стороны лежал труп, – упрямо продолжал мужчина. – Они только что ходили в атаку, но отступили. В того парня попало пуль двадцать. Ему тоже было семнадцать лет. И вот что я тебе скажу, они все безумно боялись идти в новую атаку. Было ясно, что многие не вернутся. И к тому же ведь наступил Новый год! И мальчишки хотели получить свой Новый год. Но у них не было ничего, кроме тетрадки со стихами Отто. И он решил развлечь ребят. Стал читать им стихи. Ну, хоть что-то, верно? Впереди – изрытое минами снежное поле. Правда, грязи там было больше, чем снега. Иногда взлетала осветительная ракета…

– Что-что?!

– А он читал.

Одиночество. Снег. Все ребята сошли с ума.

В эту ночь между декабрем и январем – война.

Новый год, и синяя смерть на твоем штыке,

Кружка с замерзшим пивом – в твоей руке.

И пока ты жив – отсюда ты не уйдешь,

И за все, что стоит сотню, – получишь грош.

– Я ведь не писал этих стихов, – сказал мужчина после паузы. – Я их только записал. – Да, стиль не твой, – пробормотала Мина. – Когда я понял, что стихи постепенно стираются из моей памяти, я бросился записывать. Отто читал ребятам из голубой школьной тетрадки. Я побежал в магазин и купил такую же. А написано все было синими чернилами. Тетрадь была в клеточку. – Он на миг задумался, а потом удовлетворенно кивнул: – Точно, в клеточку. А на первых страницах – алгебраические задачи. За последнюю Отто даже не успели выставить балл. Угнали на фронт. А дальше – стихи. Не пропадать же бумаге… Знаешь, я могу восстановить его судьбу по стихам. Вот следующее. Полагаю, ему изменила девушка, которая осталась в тылу.

Забудьте своих невест. На самом деле

Честнее всех нас любит девушка из борделя.

Любит солдата до смерти – ты завтра умрешь.

Любит на все те деньги, что ей даешь.

– А потом его явно ранили, и он попал в госпиталь.

Ночь прошла. Полчаса до утра.

Надо мной склонилась сестра,

Будто смерть в оперенье белом

Над забытым душою телом.

«Я вызову доктора Хонигбергера. Детей можно отвезти к маме, в Ингольштадт. А что дальше? Банковский счет пуст. Проклятые стихи, которые ему снятся, свели его с ума, разорили нас, но я не сдамся! Никакого Отто нет!»

Она встала и протянула мужу руку – чуть дрожащую, но все же ласковую, теплую:

– Пойдем. Я уложу тебя спать. Утром поговорим.

– Но уже утро! – его воспаленные глаза учащенно моргали. – Знаешь, ведь Гюнтера убили.

Мой друг уже не слышит

Сирены тяжкий вой,

Мой друг уже не дышит,

А я еще живой.

Ракета догорает,

Мы встанем и пойдем.

Мой друг лежит, и знает —

Я думаю о нем.

– Ты говоришь, наш добрый Людвиг Баварский сошел с ума? – тихо спросил он после паузы. – Как жаль… Впереди – новый, страшный, безжалостный мир. Горе Германии! Горе всем!

– Умоляю, – жена теребила его длинные поседевшие волосы, плача, осыпала его руки поцелуями. – Пойдем спать! Ты разбудишь детей! Мы все читаем газеты, мы все знаем, что идет война, но нельзя же принимать все так близко к сердцу!

Он оттолкнул ее с силой, женщина чуть не упала. Его лицо исказилось, взгляд стал незнакомым. «Боже, что делать?! – она отступала шаг за шагом, то и дело спотыкаясь о подол шелкового платья. – Он не ударит меня! Этого не может быть! К доктору посылать в такой час рано, а сама я с ним уже не справляюсь. Дети проснутся, испугаются… Кончена моя жизнь! Кончена!»

– ТА война еще не идет! – кричал ее муж, колотя судорожно сжатым кулаком по столу, заваленному бесполезными бумагами. – А за ней, за ней будет… ДРУГАЯ!

* * *

Ты читаешь письмо на кухне,

Ты меня продолжаешь ждать,

Если свет в окне не потухнет,

Я смогу тебя отыскать.

Я живу, пока ты читаешь,

И пока этот свет горит,

И пока ты еще не знаешь,

На каком я фронте убит.

– И сколько тебе за это заплатят? – спокойно спросила женщина, заглядывая в опустевшую чашку. – Будь так любезен, налей еще чаю. Я как раз успею выпить вторую чашечку, а потом побегу на работу.

Он, как сомнамбула, сделал то, о чем его просили. С ноги слетела тапочка, мужчина с трудом ее подцепил, с отвращением оглядывая убогую комнату, которую они снимали уже третий месяц. Истертый до дыр линолеум, отсыревшие обои, ветхая мебель с блошиного рынка… Сборная дешевая посуда оттуда же – а дома они ели только на фамильном мейсенском фарфоре, серебряными вилками с вызолоченными гербами… «Дома… Дома больше нет. Что толку о нем думать! Надо еще сказать спасибо за то, что нас пустили в эту трущобу, – документы-то не в порядке. Все не в порядке».

Депрессия стала его обычным состоянием. Всеми делами занималась Ольга, с той самой поры, как они бежали из Германии. Зарабатывала одна она, умудрилась устроиться продавщицей в магазин грампластинок. Нелегально, конечно, потому что разрешения на работу у нее не было, и потому платили ей вдвое меньше. Если бы не ее энергия и выдержка, они бы давно пропали. А он… Ему снились сны. Реальной жизнью он, можно сказать, и не жил. На родине он был популярным журналистом. Одним из лучших в Баварии. Здесь, в Париже – никем. И он бы давно повесился, если бы не жена и не эти сны.

«Какой-то мальчишка. Отто. Первая мировая война. Так давно. На Марне. Это даже нелепо! И конечно, никто за это не заплатит».

Он смотрел на жену, которая, стоя у окна, читала при свете снежного зимнего утра исписанные страницы. Электричества она не включила. Удивительно, как быстро Ольга привыкла экономить! «А дома, дома… Чуть не ежедневно кабаре, такси, рестораны. Платье надевалось два-три раза, потом его дарили горничной. Я покупал жене подарки каждую неделю, без всякого повода, а что подарю на этот Новый год? У меня ни гроша. Пальто, что сейчас на ней, все еще выглядит шикарно, но через год… Что будет через год? Если она будет плохо одета, то потеряет работу. У нас постоянно ни гроша. Я не дружу с французским языком, и к тому же про меня кто-то пустил слух, что я писал статьи для нацистов. Я?! Оправдываться бесполезно. Конкуренция среди эмигрантов беспощадная. Это сделал кто-то из своих. На Новый год я хотел бы подарить ей перчатки. Она часто выходит, ей нужны перчатки, а она их забыла дома. Я помню, как мы убегали ночью, как метались по квартире, роняя стулья, пытались захватить самое необходимое, а в результате взяли самое ненужное. Мне кто-то позвонил и шепотом сообщил, что меня собираются арестовать. Мы заказали такси, но боялись даже шофера. До вокзала не доехали, Ольга хотела замести следы. Вышли где-то на перекрестке, пересели в другую машину. Потом вокзал, поезд, и дикий страх всю дорогу до границы: а вдруг остановят?! Когда в купе неожиданно заглянул продавец сигарет, Ольга чуть сознания не лишилась. А потом Париж, и это медленное гниение на шестом этаже, в комнате без воды, туалета и лифта. Перчатки… Я даже не могу подарить своей жене перчатки! Она оставила их в прихожей, на подзеркальнике. И вот теперь надо копить на новые. Копить на перчатки! Те были из саксонской кожи, а теперь мы едва можем купить шерстяные!»

«Как долго она читает… Даже по спине видно – ей не нравится. Да и что тут может нравиться? Я совсем бесполезен. В такой Германии мы жить уже не сможем, а в Париже никому не нужны. Нигде не нужны, и дома у нас больше нет. Самое смешное, что мы с ней и не евреи, и не коммунисты! Она дворянка, я – незаконный сын разбогатевшего лавочника и кафешантанной певицы. Все наши предки чистокровные арийцы, но это ничего не меняет».

Я вернулся. Сижу за дверью,

Не могу на звонок нажать.

Я вернулся. Я сам не верю,

И хочу отсюда сбежать.

Здесь капустой тушеной пахнет,

И тепло из щелей идет,

Я боюсь, что кто-нибудь ахнет,

Потому что таким – не ждет.

Прочтя стихотворение вслух, Ольга вытащила портсигар, взяла сигарету и пристально взглянула на мужа.

– Я думаю, за это не заплатят ни гроша. Довольно странный сон. Еще и со стихами!

– Это не совсем сон!

– Ну да. Знаешь, – задумчиво проговорила женщина, чиркая спичкой, – я все пыталась понять, что означает это стихотворение. Каким «таким» его никто не ждет? Почему он сидит за дверью и не может нажать на звонок? Она поправила накинутое на плечи пальто. В комнате было холодно, за уголь они уже месяц не платили, и им перестали его приносить.

– Какой снег сегодня, – ее пальцы скользнули по запотевшему оконному стеклу. – Пушистый! Как у нас дома в Баварии. Наверняка будет оттепель, вот и обойдемся без угля. Ловко выкрутились, да? Сама природа за нас! – Она невесело улыбнулась и вдруг серьезно добавила: – А знаешь, жить хорошо.

– Даже здесь?

– Везде. Особенно после того, как я прочла твое последнее стихотворение.

– Оно не мое. Мне это снится. Это просто было. В белом свете наступающего дня не подкрашенное, усталое лицо жены казалось старше своих законных сорока лет. Ольга сильно изменилась с тех пор, как им пришлось бежать, потому что он сказал несколько лишних слов не там, где надо… А где, собственно, можно было что-то говорить?! Но она ни разу не упрекнула его за это. Пока – ни разу.

Весь день я на панели

Сижу без рук и ног.

Я выжил еле-еле,

Мне старый врач помог.

У нас была атака,

Я выжил, ну и вот…

Вы скажете – бродяга,

Вы скажете – урод.

А я и сам не знаю,

Зачем себя терплю,

Свои стихи читаю,

И спички продаю.

Закончив читать, она одну за другой сделала две затяжки и осторожно погасила окурок в блюдце. После из этих окурков делали самокрутки.

– Насколько я помню, – тихо проговорила женщина, снова отворачиваясь к окну, – в Германии после первой мировой войны инвалиды повально продавали спички. Просто замаскированное нищенство. Официально нищенство было запрещено. Он сгнил на улице, этот Отто. И возможно, где-то рядом шлялась его невеста, которая не дождалась парня и пошла на панель, чтобы выжить. Возможно, ей опротивел эрзац-хлеб и маргарин из машинного масла, от которого можно было потерять зрение. И они узнавали друг друга, возможно, даже перекидывались парой слов, стреляли сигаретку. А что? Тот, кто хочет выжить, не должен задирать нос.

Она склонилась над столом.

– Что я и пыталась вчера объяснить тебе. – Ольга принялась убирать остатки скудного завтрака – куски хлеба, обрывок бумаги с остатками маргарина, пустые чашки. Она двигалась с четкостью автомата, как будто у нее никогда не было прислуги. – Ты должен устроиться на работу… Я почти договорилась. Я понимаю, что там ты был популярным журналистом, а здесь станешь просто уборщиком при магазине, но надо же с чего-то начать!

– Да, да, но… Послушай… Этот сон… Я как будто получил послание от давно умершего человека, и оно не дает мне покоя! Ты ведь знаешь, что я никогда не писал стихов!

– За сны не платят! Вот, отмыла эти чернила, давно собиралась. – Ольга положила на край стола мочалку и сладко потянулась. Взглянула за окно. – А снег все гуще. Нужно бы купить сливочного масла… В честь Нового года. Все-таки праздник. Я кладу деньги вот сюда – сходи. А мне пора бежать.

– Я схожу. – Он поднялся со стула, разглядывая спину жены. Та уже шла к двери, застегивая пальто.

– А про Отто забудь, – сказала она, обернувшись на пороге. – Таких Отто был миллион, а будет… Будет еще больше.

Споры разума

Едва завидев Безымянный город, я уже знал, что город этот проклят.

Г.Ф. Лавкрафт. Безымянный город

– Я никогда не видел ничего более совершенного!

Произнеся эти слова, наш капитан умер.

Говорят, трупы умерших моряков выбрасывали в море. Мы не выбрасываем мертвых в космос, согласно конвенции по утилизации космического мусора, а замораживаем их и оставляем на борту корабля. Молитву перед заморозкой читаю я – корабельный психолог. Я один из немногих, кто еще может это делать. Настоящих священников давно уже нет. На Земле они не нужны, а в космосе опасны. Если что-то изменится, то не сегодня. Не сейчас.

Это не было ни болезнью, ни самоубийством, клянусь людьми и не людьми, населявшими корабль, нашим погибшим кораблем и проклятой планетой, на которую мы опустились. Капитан был убит. Я свидетельствую об этом, делая последнюю запись в своем дневнике. На рассвете мы снова отправимся в лес… О, этот зловещий рассвет, зеленые сполохи молний на сизом небе… Есть всего три страха в жизни: первый – родиться, второй – жить и третий – умереть. Глядя на этот рассвет, я испытываю все три страха сразу.

Мы были в рейсе уже несколько лет, а впереди у нас оставался еще добрый десяток. Я знал капитана, как самого себя, и не очень удивился, когда он пришел ко мне исповедаться. У меня тоже были к нему вопросы. Прежде всего я спросил, почему мы вдруг переменили курс и не собирается ли он, чего доброго, объявить посадку на планету, параметры которой третий день введены в бортовой компьютер?

– Я болен, скоро умру, и не желаю, чтобы меня заморозили и обезводили, как пакет мусора. Я хочу быть похороненным в земле, – сказал он.

Рано или поздно страх смерти испытывают все. Я в шутку ответил ему:

– Просите, и дастся вам.

Затем я спросил, с чего он взял, что конец так близок, а капитан улыбнулся. В тот миг мне впервые показалось, что мы близки к катастрофе. Он знал нечто, чего не знал я, а чего мог не знать я, корабельный психолог?

– В земле, – повторил он. – Вот в этой.

В иллюминаторе росла бугристая серая опухоль – планета, на которую стремительно падал наш корабль. Спуск разрешил он – он один. Капитан повернул голову и слегка мотнул хвостиком черных волос, связанных на затылке золотою нитью, знаком капитанской власти.

– Я никогда не видел ничего более совершенного! – произнес он. И через несколько часов после посадки умер.

Он был из людей. Не хочу показаться расистом, просто должен уточнить, что половина экипажа была набрана из людей. Это нужно для полноты отчета. Я ведь должен сообщить о тех, кто выжил. В данный момент на борту осталась половина команды – все не люди, в том числе и я, корабельный психолог. Слово «клоны» давно уже запрещено. Я сам голосовал против его публичного употребления, в тот самый год, когда нам впервые было дано право голоса. Но в таком случае, почему люди все равно командуют, а мы только подчиняемся? Почему? «Перед Эволюцией все равны!» Я был неопытным юнцом, когда написал это на плакате и вышел с ним на улицу. Меня избили. Мне было так же больно, как было бы вам…

Говорят, что клоны, то есть не люди, не могут смотреть людям в глаза. Так-то их и опознают, они отводят взгляд. Так вот, глядя вам в глаза, я говорю – это уже неправда. Сто лет, как неправда. Ищите новый способ, чтобы нас распознавать. Когда умирал капитан, я видел все, что творилось в его глазах. Я выдержал. Он закрыл глаза первым.

День приземления.

Нечего сказать, милая планетка! Вечный дождь, почва – сплошное болото… Удивляюсь, как это мы сели, могли бы и утонуть. Впрочем, штурман был из наших, так что… Он говорит, нам повезло опуститься на скалистый участок. Какие там скалы! Все, что я вижу на экране внешнего наблюдения, это болотистая низина. Далеко, на горизонте, виднеются какие-то заросли. Лес?

Животных не замечаем. Можно подумать, на планете вообще нет никаких форм жизни, кроме растительных. Это странно, ведь условия вполне приемлемые. Небо низкое, мглистое, в воздухе висит какая-то морось. Поразительно влажно, по сравнению с Землей.

Впервые в жизни видел дождь.

Не выходя из корабля, взяли пробы, произвели анализы внешней среды. Я бы сказал, что они удовлетворительны. С людьми куда хуже, капризничают еще больше, чем обычно. «Зонтик» – что это такое? Люди сказали, что я в качестве нового капитана нужен им, как рыбе «зонтик». Рыбу я знаю, видел в зоопарке на Земле. Это было нечто, вся оранжевая… Говорят, их осталась всего сотня. Что такое «зонтик», понятия не имею, наверняка не осталось ни одного. Вымерли из-за глобальной засухи, как многие другие виды. Может быть, люди и сами не знают? Спрашивать стесняюсь. Это и есть расизм, карманный такой расизм. Клоны бывают застенчивы до такой степени, что часто себе вредят. Боятся показаться неполноценными… На выпады не отвечаю. Мне нечего стесняться, ведь я клонирован с капитана. Устав гласит: в случае смерти капитана его место занимает корабельный психолог.

Никому не разрешаю выходить. Корабль стоит твердо, но у меня на душе тревожно. Я помню, как обсуждалось, есть у нас душа, или нет? Сейчас даже смешно об этом вспоминать. Она есть, я чувствую, как она болит. Как ушибленное место… Мне не по себе.

День второй.

Двое людей просятся наружу. Отказал, не объясняя причин. Я и сам их не знаю. Не могу даже сослаться на неблагоприятные условия. Влажность здесь чересчур высока, но атмосфера по составу достаточно близка к земной. Большой процент метана, углеродных соединений, а вот кислорода маловато. Скафандр необязателен, достаточно маски. Все так… Но что-то меня останавливает. Люди этого не понимают.

День третий.

Настоящий бунт среди людей! Оскорбления и угрозы. Что с ними случилось? Нас было поровну, поэтому мы сумели с ними справиться. Поскольку каждый из нас был клоном каждого из них, силы оказались равны, а мое присутствие определило перевес. Это все так неприятно… Люди лежат связанные, упрекают меня, что капитан до сих пор не похоронен, согласно его желанию. Давно пора, но мне так не хотелось открывать корабль… Может, люди успокоятся, когда я на это решусь?

А у меня душа к этому не лежит. Смотрю на приборы и вижу – корабль не оседает. Вроде бы все в порядке. Зыбкая почва вполне выдерживает наш вес. Но вот у меня в душе что-то не выдерживает… Оседает.

День четвертый.

Вышли наружу и похоронили капитана. Я прочел: «De ventre, clamavi, et exaudisti vocem meam, et projecisti me in profundum, in corde maris, et flumen circumdedit me…»[1]

Не думал, что кто-то из людей знает латынь. Это уму непостижимо, как они могут удивить… После похорон один из них спросил, верю ли я в огонь, который горит вечно? Я ответил, что такого огня никогда не видел, но верю и буду верить, потому что вера отличается от знания тем, что не обсуждается. Он замолчал.

Пока я молился, могила капитана заметно просела. Боюсь, что завтра на этом месте появится яма, полная воды и тины. Так я и знал – почва слишком зыбкая, сырая. Стоит остановиться, и вскоре погружаешься в грязь по колено. Не земля, а сплошная трясина! Странно, что наш корабль до сих пор стоит твердо.

Сможем ли взлететь? Вот о чем я думал, когда мы вернулись на борт. Если мы и впрямь стоим на скале, то нам повезло, и корабль не опрокинется при взлете. Думаю только о том, чтобы лечь на прежний курс.

Смерть капитана необъяснима. Я лично следил за посмертной компьютерной диагностикой, и она не показала никаких аномалий, кроме внезапного увеличения основных внутренних органов. Новая форма рака? Последствия радиационного облучения, вызванного сближением с неисследованной планетой? Но здесь фон спокоен, даже на удивление спокоен для первобытной планеты. Меня особенно настораживает то, что капитан предчувствовал свою смерть.

Наблюдаю за людьми, но никаких подозрительных симптомов не замечаю. Настроение у экипажа подавленное, но все здоровы. Вечером устроили общий совет. Удивительно, как резко разделились мнения! Не люди выступили за то, чтобы улететь немедленно. Люди были против, их привлекала возможность исследовать лес, виднеющийся на горизонте. Я высказался в том плане, что это исследование совершенно бесплодно. Мы не разведчики, не геологи, а обычное транспортное судно.

Было еще нечто, чего я не решался сказать при всех. Этот лес вдали… Вот уже четыре дня я пристально наблюдаю за ним и поражен тем, как быстро меняются его очертания. Там, где высилась роща, на другой день виднеются низкие заросли. И наоборот. Все меняется так быстро, что кажется миражом. Судя по всему, самые большие деревья в этом лесу огромны, намного выше корабля. Куда же они исчезают на другой день?

Своими глазами видел, как рухнуло одно такое дерево. Приборы дали лишь приблизительные его очертания, но я все равно разглядел, как согнулся ствол и крона упала в заросли. Как будто дерево мгновенно сгнило. Не нравится мне этот лес…

День пятый.

Исчезла половина команды! Все – люди!

Они ничего с собой не взяли – ни кислородных масок, ни снаряжения, ни оружия. Не оставили никаких записок, ничего – взяли да ушли!

Приняв все меры предосторожности, я вышел наружу с небольшим отрядом. Двое клонов остались на борту. Велел им держаться начеку. Эта сырая молчаливая планета меня пугает.

Могила капитана уже превратилась в небольшой пруд. Мы прошли по берегу, вглядываясь в свои отражения, и мне вдруг показалось, что в глубине что-то движется. Я замер и взял оружие наизготовку. Ничего – это перемещались донные слои ила.

Следы беглецов тоже наполнились водой. Их ноги выдавили в болотистой почве глубокие ямки, и следуя за ними, я понял, куда пошли люди. В лес!

День шестой.

Мы все еще их не догнали. Невероятно – что они едят, что пьют? Неужто эту омерзительную мутную воду? Без кислородных масок они и дышат-то с трудом. Я пробовал снять маску – нет, сразу закружилась голова. Наполненные водой ямки по-прежнему ведут к лесу. Он стал ближе и, кажется, еще выше. На моих глазах рухнула целая роща, и на ее месте тут же начала расти новая.

Теперь я наблюдаю за лесом невооруженным взглядом. На Земле деревьев давно уже нет, но я знаю их по энциклопедии. Не помню, чтобы они были такой формы. Один из наших высказал предположение, что на этой планете те же самые условия, какие были некогда на Земле – миллионы лет назад. Все может быть. Кажется, я заметил вдали действующий вулкан. В воздухе висит теплый туман, оседающий на коже крупными каплями. Почва прогибается под ногами, а когда мы улеглись на привал, мне в горло хлынула вода, выдавленная из земли моим телом. Пришлось расстелить кусок водонепроницаемой ткани – по крайней мере, не утонем.

До крови расчесываю тело, искусанное незаметной мошкарой. Значит, жизнь здесь все-таки есть.

День седьмой.

Этот лес! Этот лес! Теперь я вижу его совсем ясно! Это не деревья, это грибы! Клянусь, что я видел грибы невероятных, гигантских размеров, метров пятьдесят в высоту. Растущие, гниющие, толстые, тонкие – всякие. То, что я принимал за стволы, – это их ножки, а кроны мнимых деревьев – шляпки. Один гриб, за которым я следил, стремительно рос на моих глазах в течение нескольких часов, а потом переломился. Брызнул млечный сок.

Портативная энциклопедия дала мне кое-какие сведения о грибах – о тех грибах, что некогда росли на Земле. Их нет уже столько веков, что сведения давно не освежались.

Их ели! С ума можно сойти!

Итак, грибы – это не растения и не животные, а нечто иное. Они росли намного быстрее, чем любой другой организм на Земле. Любили влажность и небольшое количество света. Были калорийны и плохо переваривались. Делились на съедобные, несъедобные, условно-съедобные и ядовитые. Съедобные грибы могли стать ядовитыми, и наоборот – ядовитые можно было приготовить таким способом, что они становились съедобными. Их называли «лесным мясом».

Грибы делились на высшие и низшие. Высшие грибы, собственно, собирали и ели. Низшие с трудом можно было разглядеть в микроскоп. К тому времени, когда грибы стали исчезать, насчитывалось более ста тысяч их видов. Новые виды и формы появлялись каждый год. Этот лес уж точно состоит из высших грибов – во всех смыслах этого слова.

Основная масса грибов скрывалась под почвой и была во много раз крупнее плодовых тел на поверхности. Эта масса называлась грибницей или мицелием. И грибница и сами грибы состояли из однородного вещества – тонких нитей, так называемых гифов. Плотная сеть, сотканная из белков, жиров (!), минералов и микроэлементов.

Так растения то были или животные? Грибница существовала глубоко под землей, обладала свойством перерождаться самым невероятным образом, менять место обитания и свои качества. Тончайшие нити гифов могли проникать в мельчайшие отверстия, что позволяло грибам внедряться в растения и в животных в любом месте, где поверхностные ткани были повреждены (раны, порезы). Многие деревья сплошь порастали грибами. Паразитами их назвать было нельзя. Они что-то брали, но что-то давали взамен. Гриб поставлял своему растению-хозяину воду с минеральными веществами (из почвы, по нитям гифов, как по трубопроводу). От хозяина он получал готовые органические вещества, которые не мог синтезировать сам. Определенные виды грибов предпочитали определенные виды деревьев. Доказано, что гриб, который собирались срезать, слегка пригибался, прячась под листву. Правда, невооруженным глазом этого разглядеть было нельзя.

То есть они были разумны?

Мы остановились на границе леса. Все вымотаны и одновременно возбуждены. Я запретил отряду туда идти. Поспим, сколько удастся, а утром посмотрим…

День восьмой.

Ужасные сны…

Смотрел в энциклопедии – это называется «кошмары». Никогда в жизни мне не снились сны. Капитан рассказывал, какими они бывают, но не испытав этого, нельзя понять… Ты живешь и вместе с тем не живешь. Однако та жизнь, что происходит во сне, вполне реальна.

Клоны снов не видят. Наверное, именно поэтому многие из нас склонны к мистике и интересуются историей религий. Нужна же какая-то замена… В душе бывают полости, пустоты, которые должны чем-то заполняться. Так любая рана должна, в конце концов, затянуться… Видел в энциклопедии картинку – дерево «береза» все в грибах. Возможно, для «березы» снами или религией были эти самые грибы, которыми она залечивала свои раны и заполняла гниющие пустоты.

Перечитал последние записи и заметил, что снова начал употреблять слово «клоны». Впервые за многие годы. Это я-то! Но здесь, далеко от Земли, оно уже не кажется оскорбительным. Все условно.

Проснувшись, вспоминал, как стоял с плакатом перед зданием суда. И как меня избили… Тогда я выкрикивал лозунг: «Перед Эволюцией все равны!» И все-таки люди били меня… Разве мне так уж нужно было избирательное право? Я далек от политики. Мы получили право входить в кафе для людей… Ах, господи, за это ли мы боролись!

Тот мальчик, который держал в руках плакат, хотел сказать всем только одно. Он, как и все, родился не по своей воле. И не его вина, что он появился на свет в этом теле… А главное – с этой душой. Я не оспаривал того, что тело мне отдал капитан. Так отец отдает тело сыну. Но душа! Послушайте! Неужели она могла быть точно такой же, как у него? И что это вообще такое?

Может быть, я сильно ошибался, когда тряс плакатом перед зданием суда. В ту пору мне не снились сны, и я считал себя обделенным. Если бы я знал, что это такое!.. Я думал, люди устроены сложнее нас, любое повторение несовершенно, и потому чувствовал свое унижение и боролся за равные права. Сейчас я понимаю, что был не прав. Каждому свое! Тот, кто выступает против расизма, сам в душе расист, просто потому, что понимает, что это такое. Свободный человек не ведает ни страха, ни унижения, как бы его не пугали и не унижали. Свобода внутри тебя, а плакаты и марши протестов тут ни при чем.

Я встал на колени и помолился:

«Non timebo milia populi circumdantis me. Exsurge, Domine, salvum me fac, Deus, quoniam intraverunt aquae usque ad animan meam. Infixus sum in limo profundi, et non est substantia»[2].

Мне снилось нечто вне разума, нечто вне меня. Я был на Земле – и вместе с тем, это была не та иссохшая морщинистая Земля, с которой мы взлетели.

То была младенчески влажная, зыбкая Земля. Зародыш Земли, край папоротников, копошащихся в тине червей и хрупких креветок. На горизонте извергался вулкан, и вода с шипением принимала в себя раскаленную лаву. Это было похоже на бесконечные родовые схватки – огонь пожирал воду, вода исторгала пар, пар становился дождем, дождь гасил огонь…

Мглистое небо обрушивало на землю шквальный дождь, а безбрежные болота извергали теплый туман. Их воды встречались, смешивая земное с небесным. Здесь были вечные жемчужные сумерки, и пока никаких континентов, никаких морей… Сплошная трясина, дождь и туман, и было так далеко до мальчиков с плакатами перед зданием суда… Но в каждом пузыре на поверхности болота, в каждой капле дождя было все предрешено. И я, и синяки на том, что я зову душой, загадочная смерть капитана, наш корабль, бунт, и этот лес на горизонте…

Тучи прорезал багровый шар. Вода вскипела, и горячие волны плеснулись на изменчивый болотистый берег. Нечто вонзилось в материнскую мглу болот и осталось там, затаившись, как зародыш… А потом на Земле появились грибы. Сперва образовалось нечто вроде влажной щетины. Затем на ней появились черные точки – шляпки, глаза? День пришел, и день ушел, и они стали выше папоротников и разумней креветок.

И я прожил во сне миллионы лет. Я видел первых чешуйчатых тварей, населивших Землю, и почва уже не прогибалась под тяжестью их медленных шагов. Я слышал тяжелый запах гниющих болот, под моей ногой хрустела, ломалась засохшая тина. И воздух становился все суше, а солнце ярче, дождь шел уже через день, а не каждую минуту… Наконец, я увидел деревья, похожие на те, что были в моей энциклопедии на самых первых страницах. А еще миллионы лет спустя я столкнулся с предком человека – сутулым, злым, заросшим рыжими волосами. А вот грибы…

Они стали меньше раз в пять. И если те особи, что вышли из корабля в первые минуты после падения, оказались сильней и разумней всех видов жизни на Земле, то эти были воистину жалки. Они все еще разглядывали странный, новый мир своими матовыми разноцветными зрачками. Так же вытягивали шеи, стараясь увидеть побольше, так же прятали головы, когда их хотели съесть…

В ту пору их как раз и стали массово поедать. И чешуйчатые твари, и волосатые предки людей, все хотели добыть это покорное, вкусное мясо, не способное ни ударить, ни укусить в ответ… Хотя, скажу я вам, в ту пору все ели всех. Если не ел ты – ели тебя.

Грибы пытались защищаться. Многие стали ядовитыми. Некоторые – несъедобными. Они меняли внешность быстро, чтобы охотники не могли их распознать, но это мало помогало. Тогда они стали уменьшаться и вскоре, чтобы найти их в зарослях травы и папоротников, приходилось низко нагибаться.

Чешуйчатые твари вымерли, а грибы выжили. Мир менялся так стремительно, что у меня кружилась голова. Появлялись и пропадали континенты, разверзались пропасти и поднимались горные хребты – а они жили, исподволь разглядывая мир, окончательно спрятав тело под землей и выслав наружу разведчиков – свои глаза.

Они были инородцами в этом изменчивом, коварном мире. Но сумели сохранить себя, приспособиться, переждать, притвориться своими. У них была цель – когда-нибудь вернуться на свою планету, на родину. Не знаю, что случилось с их кораблем, но починить его они не смогли, построить новый тоже. Им оставалось только ждать попутки…

Утро мглистое, очень темное. Снимаясь с места, обнаружили под водонепроницаемой тканью, покрывавшей нашу стоянку, несколько грибов. Они выросли за ночь, вечером их тут не было. Не потому ли я видел такие сны?

Конечно, ничего никому не рассказал.

Вечер восьмого дня.

Угрожая отряду оружием, заставил всех вернуться на опушку леса. Людей нам не найти, это уже ясно. Клоны рвались на поиски, и мне с трудом удалось их образумить. Такое рвение понятно, ведь каждый пропавший был одновременно братом и отцом кому-то из них… Единственной семьей, которая у них есть. Я сам со смертью капитана осиротел.

Лес ужасен. Он живой, он… Не могу об этом говорить. Я видел… Один из серых стволов зашевелился у меня на глазах, на нем вспухли странные бугры… И мне почудилось, что я различаю под плотной белковой тканью очертания человеческого тела…

Они их съели! Вы понимаете?! Заманили к себе и съели! Я на пределе. Гоню отряд прочь от леса. Нужно уйти как можно дальше, одна мысль о том, что будем спать вблизи от грибов-людоедов, невыносима. Поздно ночью, устраивая привал, пытался заставить всех читать общую молитву. Выбрал самую подходящую… Никто не присоединился. Я читал один: «Omnes qurqites tiu et fiuctus tiu super me transierunt…»[3]

Показалось, что слышу грязную ругань в ответ на молитву. Не хочу в это верить.

День девятый. Утро.

Господи, спаси меня!

Это уже не сны, это иное, грозное, то, что далекие предки людей именовали «видениями». Теперь я знаю все, но как это принять? Чем виноват я, чем провинился капитан, мой друг, брат, отец, точной копией которого я являюсь? Сам дьявол надоумил его переменить курс и опустить корабль на эту планету! Имя этому дьяволу – грибы!

Они нас поймали, как ловят попутную машину, чтобы добраться до своей родины. Как, спросите вы? На высохшей Земле грибов давно уже нет. Никаких! Ни один из них не проникал на корабль. И все же они были на нем. В нас! В них, в людях! Они приказали капитану опуститься, и он послушался. Наверное, мы ближе всех прочих кораблей подошли к этой солнечной системе. Топлива на спуск как раз хватало… И они решили действовать.

На обратный путь топлива не хватит. Наши запасы не были рассчитаны на подобное отклонение от маршрута. Еще после похорон капитана я предпринял попытку связаться с Центром управления полетами на Луне-2, доложить обстановку и вызвать спасателей. Обнаружил, что передатчики, основной и дублирующий, сломаны, отсутствуют важнейшие детали. Сразу подумал о капитане. Ключ от рубки был только у него и перешел ко мне после его смерти. В поисках пропавших деталей я заглянул даже в утилизатор мусора, а обнаружив в выходной камере гранулы пластика и металла, понял все. Это конец. Но я не имею права сдаваться, пока у меня на руках экипаж.

У нас ушло три дня, чтобы добраться до леса. Обратный путь будет дольше, мы слишком устали. Ставлю перед собой самые простые цели – вернуться с отрядом на корабль и не дать возникнуть панике.

Ноги распухли, лицо горит от бесчисленных укусов невидимой мошкары. Или это не мошка? В лесу меня изжалили в кровь. Возможно, то были ядовитые споры.

Кружится голова, боюсь уснуть на ходу. За мной тащится измученный отряд. Утром выяснял – многим тоже приснились сны, но почти никто ничего не помнит.

А я помню… Грибы со мной говорили. Они рассказали мне все.

Потерпев катастрофу, грибы решили ждать удобного случая, чтобы вернуться на родину. Шансы были ничтожны. Оценив состояние планеты, на которую они попали, грибы поняли, что единственными кандидатами в попутчики из всех ее обитателей являются люди. И они стали за ними наблюдать. У них было всего одно преимущество перед людьми – грибы стремительно размножались. Жили они не больше трех недель. Зато рождались массово и очень быстро росли.

Ждать пришлось долго, и временами казалось, что надежды на возвращение нет. Однако люди мало-помалу стали оправдывать их ожидания. Появилась вероятность того, что начнется покорение космоса. Тогда и началось то, что они называют смешением.

Они вошли в организм каждого евшего их человека на генном уровне. То был единственный способ вернуться на родину, пусть в чужом теле, под чужим именем. И если потомки человека, однажды евшего грибы, сами уже их не ели, то на генном уровне они все равно оставались едоками. Человек заражался низшими формами грибов походя – съев хлеб, тронутый плесенью, поселившись в доме с отсыревшими стенами, коллекционируя старинные книги и просто вдохнув воздух, насыщенный спорами.

Случалось, что грибы убивали, совершенно подавляя человеческий организм и вызывая разрастание тканей, поражая внутренние органы. Настал период, когда массовое генное смешение породило вирус, едва не уничтоживший иммунитет человека. Люди беспрерывно искали лекарства против возникавших болезней, не подозревая, что, в сущности, уже много столетий подряд борются лишь с грибами.

И вот наступила эра покорения большого космоса. К тому времени на теряющей воду планете Земля не осталось ни единого гриба!

И в то же время они остались. И их власти оказалось достаточно, чтобы заставить капитана направить корабль в нужном им направлении, сломать передатчик, нарушить присягу и погубить экипаж.

Я вспомнил его последние слова, обращенные к планете, на которую садился корабль. Он говорил, что никогда не видел ничего более совершенного… Но это говорил уже не совсем капитан. Теперь мне ясно, что значило то странное увеличение его внутренних органов, которое выявила диагностика. То были грибы, почуявшие власть. Унюхавшие родину.

Вечер девятого дня.

Привал. Двое просятся обратно в лес. Пригрозил пристрелить.

День десятый.

Эти двое оказались людьми! Их клоны ушли с человеческим отрядом и пропали в лесу! Люди признались в том, что были осведомлены об этой самовольной экспедиции. Оказывается, их оставили… наблюдать за нами! Твердят, что все мы непременно должны вернуться в лес. Отвел их в сторону и поведал о том, что видел под поверхностью одного гриба. Они похожи на одержимых – ничего не хотят знать.

У меня был выбор – убить соглядатаев в назидание прочим бунтарям или отпустить. Я причастил их и отпустил. Оставшиеся члены отряда подавлены. Мы смотрели вслед людям, бегом пустившимся к лесу, и молчали. Я скомандовал подъем.

Пошли быстрее, чем я рассчитывал. Достигли пределов видимости корабля. Надежд никаких, но на душе все же стало спокойней. Хоть что-то родное… Уложил всех спать.

Итак, это конец. Завтра мы поднимемся на борт, но что дальше? Если и взлетим, на возвратный курс вряд ли ляжем, а уж до обитаемых зон с таким количеством топлива не доберемся. Корабль станет нашей вечной гробницей. Рассчитывать, что на нас наткнется случайный патруль, невозможно. Значит, придется остаться тут?

Самая страшная мысль – я, возможно, схожу с ума. Поверите ли? Ни единый клон до сих пор с ума не сходил. Клонируют только лучших особей, лишенных наследственных заболеваний, а клоны наследуют особенности психики абсолютно, не приобретая впоследствии самостоятельно никаких пороков, не заложенных генетически. Я всегда считал, что мы в этом смысле куда совершеннее людей, способных в любой момент совершить безумный поступок, дать волю гневу, одурманить свой разум несбыточными фантазиями. Но тогда… Как быть с теми двумя, что ушли в лес вместе с отрядом людей?

День одиннадцатый. Утро.

Не спал, потому что боялся снов. Подниму отряд и поведу его на корабль. Более дальние цели ставить боюсь. Что я скажу им, когда мы вернемся? Что Земли нам уже не видать?

Слишком вымотан. Главное – дойти, а там будь что будет.

Мне привиделось, что впереди маячит какой-то кустарник. Принял за мираж. Подойдя ближе, увидел, что мы добрались до озерца, поглотившего просевшую могилу капитана. Его берега поросли извилистыми рыжими грибами. Помню, что захохотал и упал на колени, повторяя: «Ты добился, чего они хотели, добро пожаловать домой!»

Очнулся на борту, в лазарете. Стыдно и страшно. Вокруг сидела уцелевшая часть команды. По их глазам понял, что насчет топлива они уже осведомлены. Попытался сказать нечто ободряющее. Их взгляды меня остановили.

Вечер.

Подводим итоги. Климат планеты вполне пригоден для выживания. Оказалось, что на обратном пути из леса большая часть отряда сняла кислородные маски. Отделались легкой глухотой и головокружением из-за избытка метана и углекислоты. Сейчас эти симптомы исчезают. Значит, кислородную установку можно отключить. Мы приспособимся.

Вода не вполне пригодна для питья, но думаю, что и с этим мы справимся. Построим простейшие фильтры… Обезвоженной еды на борту достаточно. Я предложил постепенно вводить в рацион грибы. После адаптации придется окончательно перейти на них. Резкий переход может кончиться фатально.

И все бы ничего, но эта планета… Выжить мы сумеем, но все равно останемся ее пленниками. Пришлось выслушать бредовое мнение, что часть отряда, ушедшего в лес, все еще жива. Жива-то она, может, и жива, но как? В ком, в чем? Возможно, грибы кормят их по гифам и поставляют им кислород напрямую в кровь, что-то беря взамен. Что именно? Раньше грибы росли на деревьях. Теперь люди растут на грибах. Нет, я бы не согласился на такую жизнь!

Уже все хотят идти в лес.

День двенадцатый.

Все мысли о том, чтобы выжить. Стараюсь не думать, зачем?

Патриархи Ветхого Завета были людьми, не рассуждавшими впустую. Для них важнее всего было племя. Они уводили народы в пустыни, в другие земли, проповедовали новые религии… А я – кто я такой? Лишь чей-то клон, заучивший пару страниц мертвых молитв на мертвом языке.

Но сейчас и я должен стать патриархом. Быть может, я не самый достойный и не готов к этому… Я думал, это благодать, а оказывается – проклятие.

Снов больше нет. А может, то были видения? Иногда во сне открывается путь, который невозможно увидеть наяву. Я делаю последнюю запись в своем дневнике. Завтра на рассвете мы снова отправимся в лес.

Око за око, зуб за зуб. Если они смогли выжить, приспособиться и дождаться случая, то сможем и мы. Они ждали миллионы лет. И мы подождем – не ради себя, ради потомков.

Среди уцелевших есть три женщины. Думаю, этого достаточно.

Конечно, тот, кто вернется на Землю, уже не будет мной. Но разве я – это нечто неповторимое? Я сам являюсь только повторением, и в этом залог нашего успеха.

Нам придется к ним приспособиться, стать необходимыми, хотя и малозаметными. Дождаться удобной минуты. На это уйдет не одна эпоха. Но я у них кое-чему научился.

Они думают, что добились своего?

Поживем – увидим.

Ребенок Марса

Меня украли и привезли на Марс. Так когда-то воровали черных невольников в Африке. Так цыгане воруют детей. Я сразу ощутила себя рабыней. Только не понимала, зачем я им нужна?

Мой хозяин (к ощущению, что у тебя есть хозяин, пришлось привыкать долго) все мне объяснил. Мы сидели в большой комнате с белыми стенами и огромными, ничем не завешенными окнами. Кстати, занавесок у них вообще нет. Им нечего скрывать, и окно для них – главный источник света. Или тьмы, смотря по времени суток. В этой комнате я потом проведу многие часы. Привыкну к ней и даже почувствую себя уютно. Но из всего того дня я запомнила только страшное ощущение рабства и заброшенности, да еще светлую пыль, которую гнал вдоль улицы ветер. И конечно, наш разговор.

Мы сидели за стеклянной стойкой бара, в углу комнаты. Когда к хозяину приходили гости, за эту стойку становился мальчик-бармен и раздавал желающим коктейли. Но я этого еще не знала. Для меня это была просто стеклянная изогнутая трубка, отгораживающая угол. На вечеринках внутри нее тек ледяной воздух – он охлаждал стаканы с коктейлями, которые ставились сверху. Сейчас трубка была пуста. Хозяин сидел на высоком табурете, облокотившись о стойку, и говорил со мной. Очень спокойно. Я повторю эти слова еще не раз, потому что на Марсе все беседуют очень спокойно. Даже когда злятся.

Когда я говорю «беседуют», это не значит, что они открывают рты и издают какие-то звуки. Они просто направленно думают. Все марсиане телепаты. Впрочем, это неточное слово. У них есть уровень слышимости мыслей, который предназначен для общения, – то есть речь. И есть собственно мысли, которые никто друг у друга прочитать не может. Как бы две радиоволны – для других и для себя. Возможно, кто-то из них владеет телепатией в нашем понимании – то есть читает мысли, не предназначенные для прочтения. Но мне такие марсиане не встречались. Иначе я не смогла бы в конце концов сбежать.

Так или иначе, мне не пришлось учить их язык, им не пришлось осваивать мой. Мы думали друг с другом, не раскрывая рта. Сначала я путалась, тайные мысли думала более явно, «вслух», если можно так выразиться. Но это быстро прошло, и мне уже не приходилось за собой следить. Говорить по-настоящему они тоже умеют, я это наблюдала как-то на улице. Мне послышалось, что залаяли две сцепившиеся собаки, я поискала их взглядом и увидела, что это спорят двое молодых парней у магазина. Кстати, смысла их речей я не поняла. Но у меня создалось впечатление, что это низшая, почти отмершая форма общения, что-то вроде атавистического жаргона. Образованные люди им не пользуются, а мои хозяева были интеллектуалами. У меня создалось такое впечатление.

…Кроме хозяина за стойкой бара сидела еще и хозяйка. Она расположилась чуть поодаль, у стены, и я видела, что она волнуется. Точнее, чувствовала. Потому что эта молодая черноволосая женщина не подумала ни одного слова, не сделала ни единого движения. Она только часто поднимала на нас глаза, а потом принималась разглядывать свои руки, сложенные на коленях. Для марсианки такое поведение – все равно что для земной женщины нервное хождение из угла в угол, заламывание рук, покусывание губ. Сперва я решила, что это дочь или даже внучка моего хозяина. Потом я поняла, что это его жена.

Он был старый. Попробую его описать. Высокий, стройный, одет в черное – брюки и рубашка с наглухо застегнутым воротом. На Марсе очень любят одеваться в черное, особенно мужчины. Волосы густые, темно-русые, зачесаны назад. Никакой седины, и это не потому, что он их красил. Ни единой морщины на лице, и вовсе не из-за пластических операций. На Марсе нет стариков в нашем понимании – никаких дрожащих коленей, мешков под глазами, отсутствующих зубов. Тем не менее, когда видишь рядом двух людей с одинаково гладкой кожей лица, сразу определяешь, что один – юноша, а другой – старик. У стариков почти нет мимики. Это притом что марсиане крайне редко к ней прибегают в любом возрасте. Они старятся красиво, но выглядят немного пугающе. У всех стариков на Марсе очень надменный вид. Впрочем, надменность – отличительное качество этой расы. Они этого и не скрывают.

У моего хозяина было застывшее, будто замороженное лицо. Довольно красивое, если можно считать красивым лицо покойника, который уже лежит в гробу. Подтянутое, изящное и совершенно безжизненное. Высокий лоб, резко заломленные брови, твердо очерченный рот. Глаза темные, непроницаемые. Взгляд неподвижный, как у всех стариков на Марсе. Когда ему нужно было на что-то посмотреть, он не переводил взгляда, а поворачивал всю голову. Это у него получалось очень царственно. Как будто оживала статуя. Кожа у него была очень белая, а вот у его жены смугловатая.

– Моя жена беременна, – подумал он мне, когда услышал мой вопрос. Я хотела знать, зачем меня украли и привезли сюда.

И я узнала, что марсианка не может выносить ребенка, если рядом с ней не будет безотлучно находиться человек с Земли. То есть я должна буду ее хранить на протяжении всей беременности.

– Беременность длится пять месяцев, – подумал мой хозяин. – Ваши обязанности…

Я мысленно увидела список своих обязанностей, из десяти пунктов. Там было записано все, что я должна делать. Не такие уж сложные обязанности. Просто все время находиться рядом с хозяйкой. Есть то, что она, то же самое пить. Сопровождать ее, когда хозяйка идет гулять. Сидеть рядом, если она решила присесть. Спать в той же комнате, только на другой кровати. Список возник у меня в голове, и я его прочитала. Все это меня очень напугало, но я не хотела обнаружить свою тревогу. Когда я находилась рядом с хозяином, мне хотелось быть такой же невозмутимой и сдержанной, как он. Может, потому, что я все время ощущала унижение. У меня была слишком живая мимика, слишком много любопытства и страха, да и прочих чувств тоже слишком. Наверное, я напоминала им обезьяну. Очень на них похожую, но стоящую неизмеримо ниже по развитию. Впрочем, со мной обращались очень корректно. Бесчувственно, но при этом безупречно. Меня ни разу не оскорбили мыслью. Но я думаю, только потому, что они до этого не снисходили.

– В списке десять пунктов, – подумала я хозяину. Я старалась думать как можно безучастней, будто речь шла не обо мне. – Но есть еще одиннадцатый.

– Нет, – возразил он.

– Есть, – настаивала я. – Что со мной будет, когда я исполню все обязанности и ваша жена родит?

Женщина очень волновалась – она снова на нас посмотрела. В основном на мужа, меня разглядывать пока избегала. Мне показалось, хозяйка чего-то боится, хотя ее лицо оставалось неподвижным. Почти. Она все-таки была очень молода.

– Вы умрете, – ответил хозяин. Он подумал это совершенно беззлобно.

– Но почему?! – Тут я не выдержала и стала думать слишком импульсивно. И сразу же ощутила исходящую от мужчины волну брезгливости – обезьяне не удалось долго ломать комедию, она показала свою настоящую природу. Но мне было плевать. – Я окажу вам такую услугу, а вы меня убьете! Почему не вернуть меня на Землю?!

– Потому что вы расскажете о нас, – подумал хозяин. Еще одна волна брезгливости и презрения, уже не ко мне лично, а ко всей Земле. – Мы всегда уничтожаем землян, которые тут жили.

– В таком случае я отказываюсь вам помогать, – заявила я.

– Вы можете умереть прямо сейчас или прожить еще пять месяцев, – парировал мой выпад он.

На женщину я даже не смотрела. Я сразу себе уяснила, что ее мнение в этом доме веса не имеет, она слишком уважает мужа, чтобы думать иначе. И позже я ее вполне поняла. Хозяин презирал меня, возможно, в глубине души ненавидел, и это именно он как-то раз безапелляционно сообщил мне, что марсиане – высшая раса, а земляне – нечто настолько пошлое, что воспитанные люди о них не говорят. Но при этом не могу не сознаться – я его уважала. Он был поразительно рационален. Позже я узнала, что марсианам присущи вполне «пошлые», «земные» грехи, только поданные с большим достоинством. Например, ложь, зависть, ханжество. Мой хозяин не был ни ханжой, ни лжецом. Он мог бы солгать мне, что после родов его жены я буду отправлена на Землю. Но сказал правду, не желая унижаться до лжи даже перед землянином, и тем самым честно предоставил мне выбор, пусть небольшой. Немедленная смерть или пять месяцев жизни. Я подумала ему, что согласна. Что пять месяцев лучше, чем пять минут, пусть даже на Марсе. Хозяин не подумал в ответ ничего, просто наклонил голову, потом встал и оставил меня наедине с женой. Я поняла, что мой рационализм его устроил.

Итак, пять месяцев на Марсе. Наш дом – я стала называть его своим, потому что другого у меня не было, – оказался небольшим, по земным понятиям. Мои хозяева были состоятельными людьми и, наверное, могли позволить себе что-то побогаче… Но они жили в этом одноэтажном доме с плоской крышей. В нем имелось всего несколько комнат, зато очень просторных. Все стены выкрашены белым, изнутри и снаружи. Окна огромные, кое-где во всю стену. Занавесок, как я уже говорила, не было. Ни занавесок, ни ковров, ни драпировок, ни подушечек – ничего, что в нашем понимании составляет уют. И все же этот дом начинал казаться мне уютным. Белые стены, много стекла. Стеклянные столешницы, например. Высокие черные табуреты, похожие на изящных пауков. Ничего лишнего. Дом без эмоций – но красота в нем была.

Наши прогулки. Хозяйка ни на час не расставалась со мной. Мы каждый день выходили в город и пересекали его из конца в конец. Делали покупки, иногда заглядывали к кому-то в гости. Город – громко сказано, всего несколько длинных пыльных улиц, вдоль которых чинно стоят белые дома с плоскими крышами. По земным меркам, большая деревня. Деревня без кошек, собак, других домашних животных. Без признаков растительности. Ничего этого я на Марсе так и не увидела. Те несколько жилистых, безлистных растений, которые моя хозяйка выращивала в своем домашнем садике, были предметом ее гордости. Садик имелся не у каждого. Эти растения вызывали у меня презрение и ненависть. Я хотела подумать ей, что это просто уродливые сорняки, которые на Земле вырывают и бросают на помойку, но не стала этого делать. Все-таки она была беременна и нуждалась во мне.

Деревню окружала пустыня, песчаные ребристые дюны, которые ветер гладил то по шерсти, то против. Дюны каждый день менялись, а вот небо – нет. Оно было очень бледным, высоким, почти бесцветным. Я ни разу не видела ни единого облачка. Ни разу не пошел дождь. Ночью небо начинало меня пугать, таким оно казалось чужим и незнакомым. Особенно гнетущее впечатление производило на меня то, что я видела в нем Землю. Крохотный, жемчужно светящийся шарик среди искаженных, совершенно незнакомых мне созвездий. Тех же самых, на которые я смотрела с Земли, только в другом ракурсе. Когда я увидела планету по имени Земля, я была очень близка к тому, чтобы заплакать. Мне хотелось бежать, но бежать было некуда. Я чувствовала себя ребенком, которого родители оставили на дополнительный сезон в лагере и ни разу не навестили. Отчаянно хотелось домой, но я знала, что это невозможно.

Наши ужины. Мы всегда ели втроем – хозяева и я. Я сидела с ними за одним столом, ела то же, что они, – сухое печенье из большой стеклянной вазы. Пила коктейли, всегда очень холодные. Когда я привыкла к ним, они стали казаться разными. А сперва я не различала их по вкусу. Ничего иного мы ни разу не ели.

За ужином мы почти не думали друг с другом. Хозяин ел очень мало. Разжевывал два-три печенья и все. Я помню его непроницаемый, отсутствующий взгляд, немного печальное выражение лица. Печальное и замкнутое, как у покойника в гробу. В такие минуты я остро ощущала, что ему очень много лет. Наверное, больше, чем я могу себе представить. Хозяйка ела почти жадно и, похоже, немного стеснялась своего аппетита. Ее живот был уже заметен.

Наши мысли. С хозяином я почти не думала. Если я задавала вопрос, он или отвечал прямо и предельно сухо, или думал, что не хочет отвечать. В конце концов, я просто перестала к нему обращаться. Во время этих бесед я ощущала свою временность, конечность. Для него не имело никакого смысла думать с кем-то, кто скоро умрет. Он ничего не делал впустую. И я думала со своей хозяйкой.

Наверное, до беременности она, как все марсиане, была замкнутой. Но сейчас она чувствовала себя тревожно. Вероятно, поэтому я часто замечала на ее лице какие-то эмоции. Как и мой хозяин, она не умела и не любила лгать и старалась отвечать на все мои вопросы. Я задавалась еще одним вопросом (конечно, только глубоко про себя): любят ли они друг друга? Я никогда не замечала между ними ничего похожего на ласку. Он не брал жену за руку, не гладил ее великолепные черные волосы, ни разу не поцеловал. Думал с ней столько, сколько необходимо, чуть больше, чем со мной. И тем не менее они ждали ребенка.

Именно о ребенке мы с ней чаще всего и говорили. Как-то я спросила, почему для благополучного созревания плода необходимо присутствие землянина?

Хозяйка ответила, что марсиане – очень древняя раса. Она слышала, будто в прежние эпохи в землянах не нуждались. Но потом что-то начало меняться. Женщины беременели все реже, предельный срок беременности становился с веками все короче, и наконец, нормальными родами стало считаться то, что некогда называлось поздним выкидышем. Сделалось очень трудно доносить дитя и родить его живым, способным дышать. Она, конечно, не думала прямо, что их раса вырождается. Как все марсиане, хозяйка была очень горда своим происхождением. Но из ее объяснений следовало, что теперь для благополучного разрешения от бремени необходимо, чтобы ребенок во чреве матери постоянно ощущал волны существа другой расы. Человека с Земли.

– На Марсе теперь рождается один ребенок в пятьдесят лет, – честно подумала она. – Это очень мало. Весь Марс знает, что я беременна, и все ждут, когда я рожу.

Я также узнала, что они живут дольше людей в два-три раза. Что мой хозяин, по земным меркам, уже миновал двухсотлетний рубеж. А она еще очень молода. И что на Марсе уже давно нет больших городов, все живут в подобных поселках. Я хотела подумать: «Вы вырождаетесь», но не смогла. Это было не так. Они не походили на вырождающийся народ. Ни на распутных римлян периода упадка, ни на опустившихся жителей покоренной Византии, пасущих свиней на развалинах дворцов. Ни на погибающее от голода и болезней африканское племя, ни на гниющих от жира и безделья таитян. Они не вырождались. Они просто очень давно существовали. Их кровь понемногу остывала, лица становились малоподвижными, возможно, отмирали какие-то чувства. Но они старились медленно, не быстрее, чем старится целая планета. Их Марс.

Однажды хозяйка меня удивила, потому что сама задала вопрос. Это произошло впервые. Она спросила, как беременеют и рожают на Земле. Я подробно рассказала об этом, начав с полового акта. Хозяйка слушала, затаив дыхание, даже чуть приоткрыв рот. Она была невероятно похожа на землянку, а я нарочно рассказывала расчетливо и спокойно, наслаждаясь этим контрастом. Если бы хозяин увидел нас в этот миг, он был бы неприятно потрясен.

– Как же вам повезло! – подумала она, когда я закончила рассказ.

– Почему?

– У наших мужчин ничего подобного нет, – призналась она, почти улыбаясь. – Мне было бы интересно посмотреть…

Так я узнала, что марсиане лишены того, что мы называем первичными половыми признаками. Мужчины и женщины в этом смысле устроены практически одинаково, и эти органы служат им не для совокупления, а только для отправления естественных нужд.

– Как же вы зачинаете детей?! – изумилась я.

– Если бы мы знали, то могли бы рожать больше, – грустно ответила она. – Это случается само собой, или не случается вообще. Это…

Она подумала что-то вроде «чудо» и удивила меня еще больше. Я не подозревала, что такая рациональная раса, как марсиане, знакома с этим понятием. И тогда я впервые задумалась, такие ли уж они бесстрастные педанты, как мне казалось сначала. Непорочное зачатие, безгрешное супружество… Для землян это, в самом деле, чудо, символ святости. Для марсиан это, наверное, беда. Беда, о которой не спорят, из которой ими, возможно, создан очередной повод для гордости… И которая заставляет их идти на убийство землянина, чтобы сохранить жизнь еще не рожденному ребенку. И разве не чудо, что маленькому марсианину необходимо ощущать волны человеческой мысли, земного тепла, чтобы сформироваться и выжить? Впрочем, всеобщая телепатия – уже вполне достаточное чудо, чтобы удивляться чему-то еще.

В тот вечер, когда вернулся хозяин, к нам пожаловали гости.

Они приходили в строго определенный день. Я бы сказала «день недели», если бы они считали время неделями. Но день всегда был определенный. Я уже знала его и ждала. И как сейчас, я помню эти вечерние собрания, так непохожие на земные. Признаюсь, вспоминая их, я ощущаю какую-то ноющую тоску. Беспричинную, почти унизительную, ведь я была только незначительной деталью этих сборищ. Чем-то вроде системы жизнеобеспечения для своей хозяйки. Но никто, никогда не дал мне этого понять ни взглядом, ни мыслью. Они были безупречны. И я вспоминаю их с тоской.

Мужчины садились вокруг большого стеклянного стола и начинали играть в перья. Зрелище, на земной взгляд, странное. Восемь-десять мужчин, одетых в черное, сидят вокруг стола, безучастно глядя на лежащие перед ними цветастые перья. Никаких птиц на Марсе я не видела, но перья были, несомненно, естественного происхождения, а не поддельные. Наверняка старинные и очень дорогие. Прикасались к ним крайне бережно, с уважением. В этой игре было что-то аристократическое, играли в нее только мужчины. Правил я так и не узнала (подозреваю, что моей хозяйке они также были неизвестны), но внешне игра заключалась в том, что время от времени кто-то протягивал руку и перекладывал какое-то перо на другое место. После этого все опять глубоко задумывались, бог знает о чем. Это было бы смешно, если бы не производило впечатления глубокой серьезности. Что-то вроде шахмат, десять игроков за одной доской, и полное безмолвие. Я не слышала в это время их мыслей. Они думали про себя.

Кстати, когда я привыкла к телепатии, меня перестал удивлять эффект, который возникал во время этих вечеринок. В гостиной находилось человек двадцать, а то и больше. Они думали друг другу – как люди друг с другом говорят. Но мысли – это все-таки не слова, они не заглушают друг друга, не путаются, как голоса при обычном разговоре. Гул множества мыслей был удивителен, я слышала всех сразу и понимала каждого в отдельности без всякого труда. Это было очень необычно, пока не стало простым, как все на Марсе.

Женщины обсуждали хозяйственные проблемы, здоровье и больше всего беременность моей хозяйки. Беременность была здесь предметом невероятной гордости. Я, мое происхождение, мое присутствие не обсуждались никогда. Но меня не игнорировали, вовсе нет. Если бы я «задумала» с кем-то из гостей, мне бы обязательно ответили. Безупречно вежливо и с готовностью. Но я не делала этого. Никогда. Ни разу.

Как одевались на Марсе мужчины, я уже сказала. Женщины придерживались примерно тех же пуританских взглядов на моду. В доме собирались представители местной буржуазии, но я ни разу не увидела ни на одной женщине украшений. Никаких излишеств, ни кружев, ни перьев, ни мехов. Никаких отделок на платьях. Платья были сшиты по фигуре, не слишком короткие, не очень длинные. И всегда однотонные. Черные, белые или голубые – неизменно однотонные. Тот же принцип соблюдался во всем – никаких узоров. Цвет в чистом виде, и только.

Я как-то спросила хозяйку, есть ли на Марсе живопись? Ни разу, ни в одном доме я не видела картин. Вопрос я задала потому, что подумала – наверное, тут бы имел успех «Черный квадрат» Малевича. Она не поняла. Я объяснила, что на Земле дома украшают произведениями искусства, рассказала о картинах. И все-таки хозяйка не понимала. Я слышала смутный, бесформенный вопрос, который она обратила ко мне, и ощущала свое бессилие. И одиночество. И их превосходство. Потому что живопись, будь она великолепна или низкопробна, им просто не нужна. Так же, как и музыка. Я ни разу не услышала на Марсе ни единой мелодии, кроме песен ветра. Зато имелось что-то вроде книг, хозяин много читал у себя в комнате. Но только это были не книги в нашем понимании, а сконцентрированные мысли. Хозяйка не очень старалась мне объяснить, каков принцип чтения. Думаю, она считала, что я не пойму, ее ответ звучал высокомерно. Но как бы то ни было, я очень сомневаюсь, что эти книги служили для развлечения. Такой вывод я сделала из одного разговора, когда речь невольно зашла о литературе.

Однажды, когда беременность хозяйки уже подходила к концу, она задала мне очередной неожиданный вопрос. Я вообще не думала, что это может ее волновать, но… Она спросила, как земляне представляют себе марсиан?

– Они думают, что вас просто нет, – ответила я.

Мне показалось, что хозяйка обрадовалась. То ли они в самом деле нас боялись, то ли это прозвучало для нее как удачная шутка. Наверное, она расскажет ее подругам, когда гости соберутся на очередную вечеринку. Безмолвную вечеринку – ни музыки, ни смеха. Только вой ветра за стеклами, четкие удары песка в стены дома, симфония множества мыслей. Черные фигуры мужчин, сосредоточенно перекладывающих яркие перья. Хозяйка подумает подругам: «На Земле считают, что нас просто нет». Свежая шуточка, несколько рискованная, поскольку упоминается слово «Земля». И она подумает об этом, когда я отойду подальше. Из деликатности.

Так или иначе я решила быть последовательной, на Марсе этому учишься быстро. И рассказала, что существует род литературы, повествующей о жизни на других планетах. О Марсе написано немало. Я передала ей некоторые подробности из «Марсианских хроник» Брэдбери.

– Он писал, что вы можете произвольно изменять внешность, что в городах у вас стеклянные башни и глубокие каналы, что марсиане смеются серебристым смехом, слушают музыку, вы катаетесь на песчаных кораблях, носите маски, развевающиеся длинные одежды, а дети играют с дрессированными пауками…

Она сосредоточенно слушала, а потом задала вопрос – откуда он все это взял?

– Он это придумал, – ответила я.

– Зачем?

Я попыталась объяснить… С тем же успехом, как и необходимость живописи, музыки, прочих видов искусства. Как напрасно пыталась объяснить земную любовь к украшательству. Нерациональную. Бессмысленную, с точки зрения марсиан.

Вопрос «зачем» так и остался без ответа. Ни одно из объяснений хозяйку не устроило. Думаю, она еще больше укрепилась во мнении, что земляне – неразвитые дикари, которым жизнь не в радость без бусины в носу. И, наверное, была права.

Ее роды приближались, и с ними приближалась моя смерть. Я не сделала ни одной попытки переубедить своих хозяев. Я понимала, что как только они перестанут во мне нуждаться, моя жизнь потеряет для них любую цену. Всякий смысл. А без смысла они ничего не сохраняли. Так же бессмысленно было бы убедить любого человека не выбрасывать обглоданные кости или пустые консервные банки. Или, если выразиться еще точнее, использованную туалетную бумагу. Это было унизительно и страшно, а главное, сопротивляться бесполезно.

Я прожила с ними под одной крышей почти пять месяцев. Ела с ними за одним столом. Присутствовала на их вечеринках. Ходила по тем же улицам, что и они. Я привыкла к ним, почти привязалась, только тогда этого еще не понимала. Зато понимаю теперь, вспоминая, как мы ужинали по вечерам, методично разжевывая печенье, прикладываясь к ледяным коктейлям, глядя в никуда. Очень близко друг от друга и очень далеко. Слышен был только шорох песка, который вечерний ветер часто бросал в оконные стекла, и редкие мысли мужа и жены.

– Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Хорошо. – Какая-то помеха и уже яснее: – Немного устала.

– Тебе нужно больше спать.

– Я и так проспала почти весь день. У меня до сих пор ноет спина.

И тогда он опускал бокал и поворачивал голову в ее сторону плавным движением, в котором я различала глубоко похороненную тревогу. И она долго смотрела в его молодое, старое, мертвое, живое лицо. В комнате медленно темнело. Никакого света не зажигали, потому что его не было. Здесь вставали вместе с солнцем и шли спать, когда оно садилось. Никаких развлечений. Ни алкоголя, ни танцев, ни телевизора. Ни косметики, ни бриллиантов, ни секса. И этот пуританский мир, где всего было так мало, уже казался мне идеальным. Высшим. Возможно, марсиане просто подавили меня своим числом. Навязали свой образ жизни, убедили в том, что лучше ничего и быть не может. Теперь для меня страшнее всего была не приближающая смерть, а их презрение. Возможно, они не заслуживали уважения, а просто его мне внушили. Но как тогда объяснить чувство, с которым я теперь вспоминаю эти ужины в пустой столовой, где не было ничего, кроме стола, трех табуретов, нас троих и наших мыслей? Это ностальгия. Чистая, сильная и все еще унизительная для меня. Потому что я не должна вспоминать об этом так. Или же нужно признать, что на Марсе в самом деле существует высшая раса.

Но я не хотела умирать только потому, что должен родиться еще один марсианин. Я хотела бежать. А для этого сперва нужно было сделать так, чтобы после рождения ребенка я все еще была им нужна. И я искала решение.

Оно пришло само. Мой хозяин владел небольшой фабрикой по производству посуды. В основном из фарфора. Я побывала на фабрике вместе с его женой, когда она отправилась туда во время прогулки. Фабрика находилась на окраине поселка. Мы встретились с хозяином в комнате, где на длинном столе стояла готовая продукция. Невинно-чистый, белый фарфор. Очень изящные формы. Полное отсутствие цвета.

И тогда, впервые за последний месяц, я обратилась к хозяину. Я спросила, нет ли у него намерения слегка разнообразить ассортимент. Он не подумал «зачем?», как я боялась. Позже я случайно услышала чью-то мысль, что у него на тот момент появился серьезный конкурент в другом городе, и возникли проблемы со сбытом. Он был готов выслушать даже меня. И я попросила краски.

– Мы выпускаем и цветную посуду, – подумал он.

– Дело не в цвете, – ответила я. – Дайте мне чашку и блюдце, и я сделаю узор.

Он не знал, что такое узор, и я убедилась в том, о чем догадывалась уже очень давно. На Марсе никто не умел рисовать. Здесь знали только чистый цвет, тон, полутон. Но зачем нужен узор, они не постигали. То, что мне дали кисть и краски, я объясняю только возникшим где-то конкурентом. Хозяин не хотел упустить ни одного шанса его задавить.

Через час я вернула ему чашку с блюдцем. Теперь они были темно-синими, с узором из белых созвездий, таких, какие видно с Земли. Никогда не забуду, как мои хозяева разглядывали эту чашку. Как нечто чужеродное, упавшее с неба. Хозяин спросил, что это значит. Я объяснила, что такими видятся созвездия с Земли. И предложила расписать таким образом чайный сервиз и назвать его «Земная ночь».

Если узор показался им пошлостью, то название, думаю, шокировало. Но хозяин велел отправить на дом сервиз и все необходимое для работы. И я занялась делом.

Первые несколько сервизов «Земная ночь» были проданы мгновенно. Мне была доставлена следующая партия, и теперь я целыми днями сидела в отдельной комнате, занимаясь делом. Хозяйка устраивалась в углу и заворожено следила за движениями кисти. Хозяин заходил к нам несколько раз в день и молча наблюдал, как продвигается работа. А потом сообщал, что поступила еще одна партия заказов. Что все хотят купить «Земную ночь», и как жаль, что нельзя наладить массовое производство. Я ждала этих слов. Марсиане рисовать не умели и со свойственным этой расе высокомерием, учиться ничему новому не собирались. Я не думала хозяину о том, что теперь мою смерть придется, по крайней мере, отложить, если он не хочет потерять прибыль. Я знала, что он и так это понимает. Теперь тяжелый выбор приходилось делать ему.

День, когда родила хозяйка, я провела, как обычно, за росписью очередной «Земной ночи». Мне до смерти надоел этот узор, а ничего другого хозяин пробовать не желал. Он думал мне, что этого вполне достаточно, что это даже слишком. В самом деле, «Земная ночь» вызвала у марсиан настоящий шок. Особенно это ощущалось на вечеринке, которую никто и не подумал отменить из-за близившихся родов. Здесь жили по раз и навсегда заведенным порядкам, неторопливо двигаясь по рельсам, проложенным много эпох назад.

Один особенно ярый радетель старых законов постоянно присутствовал среди гостей на наших вечеринках. Это был, пожалуй, единственный марсианин, который не мог и не хотел скрыть своей ненависти ко мне. «Земная ночь» его бесила до колик. Он прямо думал, что с Земли не может прийти ничего хорошего и что само название сервиза звучит грязно, а узор отвратителен. Выражения были сильные, у него кривился рот, когда он это думал. Казалось, еще немного, и этот пожилой марсианин, нарушая последние приличия, заговорит вслух, и я услышу речь, напоминающую замедленный лай. Это были единственные звуки, которые тут еще не разучились издавать.

– Вы должны убить ее, как только ваша супруга родит, – подумал этот гость, глядя на моего хозяина.

– Я сделаю то, что сочту нужным, – спокойно ответил тот.

И я поняла, что видела зависть. Обыкновенную зависть. Я почувствовала очень быструю, отчаянную мысль хозяйки, мысль-вскрик. Оглянулась, но та сидела с бокалом возле стойки и думала с подругой. У нее участились и усилились начавшиеся еще с утра схватки, вот что это было.

Она родила поздно вечером, после того как гости разошлись. При родах я не присутствовала, меня отослали, как только явился доктор. Ночью я ждала смерти, впервые лежа в комнате совершенно одна. Когда хозяйка рожала, она кричала точь-в-точь, как земная женщина. Я впервые слышала ее настоящий голос, пронзительный, сверляще-визгливый. Думаю, хозяин очень страдал от этого крика. Его голоса я так и не услышала.

А утром мне принесли еще один сервиз на роспись. Я взялась за дело.

После этого я провела на Марсе еще месяц. Теперь я гуляла одна, спала одна, ко мне стали относиться почти как к члену семьи. Я принесла им процветание. «Земная ночь» по-прежнему пользовалась почти скандальным успехом. За столом хозяин иногда думал со мной о деле. Я знала, насколько он консервативен, но мне почти удалось убедить его попробовать новый узор. Хотя я знала, что все равно не буду ничего делать. Мне просто доставляло удовольствие спорить с ним.

У хозяйки родился мальчик. Его прятали от чужих глаз, пока ему не исполнился месяц, а потом устроили вечеринку. Это был мой последний вечер на Марсе. Я решила бежать именно в тот момент, когда у хозяина будут гости. Никто не обратит внимания, что я вышла из дома, если только среди приглашенных не окажется настоящий телепат, который прочтет мои тайные мысли.

Мужчины играли в перья, но на этот раз не так сосредоточенно, как обычно. Игра часто прерывалась, когда кто-то поворачивал голову и смотрел на ребенка. А тот лежал на коленях у матери, глядя куда-то в пустоту темными блестящими глазами. Он никогда не кричал, то есть не кричал вслух. Иногда до меня доносилось его хныканье, и ребенка тут же окружали женщины, которые старались понять, чего он хочет. Мысли у младенца были спутанные и бесформенные, и было очень забавно их слушать. Но он мыслил и уже пытался делать выводы. Узнавал мать, отца, меня. Кто-то из гостей ему нравился, а кто-то нет. Это был здоровый мальчик, он всегда хотел есть и всем интересовался.

Мать, одетая в красное платье, выглядела очень гордой и счастливой. Она забыла обо мне. Я нашла взглядом хозяина. Тот сидел за игровым столом и рассматривал перо. Я услышала слабое эхо его мысли, он задумался и нечаянно подумал тайное вслух. Мысли были связаны с моим предложением – новый узор на чашках сделать на основе этих перьев. Ведь они-то узорчатые, немного похожие на павлиньи. Марс когда-то был не однотонным. Может быть, еще лет пятьсот назад, когда водились такие птицы.

Я подошла к стойке бара и поставила пустой стакан. Настала пора уходить. То, что мне было нужно, чтобы бежать, стояло прямо за домом. Когда оно поднимется, все будут увлечены игрой, ребенком, беседой. Мое исчезновение заметят не скоро, и меня уже не успеют догнать.

– Я не дам вам убежать, – подумал вдруг мальчик-бармен, стоявший прямо напротив меня.

Это был подросток в белой рубашке, смуглый, черноглазый, не старше двенадцати лет по нашим меркам. Его всегда приглашали прислуживать на вечеринках. Он был из небогатой семьи.

– Тише, – подумала я. – Дайте мне улететь. Иначе меня убьют.

– Вас и надо убить, иначе сюда прилетят с Земли и начнется война, – серьезно подумал мальчик.

– Почему вы так боитесь Земли? – спросила я.

Каким надменным движением он закинул голову! Он был подростком, и движения у него все еще оставались порывистыми. В марсианском понимании, конечно. На Земле он показался бы заторможенным, медлительным парнем.

– Здесь никто не боится, – подумал он, с достоинством роняя мысли. – Вы не знаете, что значит воевать с нацией, которая может думать как один. Вы нас не понимаете. Я сейчас подумаю громко, и вас убьют.

И тогда я заплакала. Впервые на Марсе. Он изумленно смотрел на меня и не понимал, что происходит. Он никогда этого не видел.

– Тише, пожалуйста, – думала я сквозь слезы. – Я просто хочу на Землю. Я никому ничего не расскажу.

Он неторопливо смешал и поставил на стойку готовые коктейли. Предложил их женщинам, которые как раз подошли к бару. Те даже не посмотрели на меня – как раз в тот момент начал плакать ребенок. Плакать вслух, впервые! Все всполошились, то есть повернули головы в его сторону. Я смотрела только на бармена.

– Уходите скорее, – вдруг подумал он. – Сейчас на вас не смотрят.

И когда я сделала первый шаг, мне в спину острым камешком ударилась его нечаянная мысль – он просто не успел ее остановить:

– Я тоже хочу на Землю. Хочу ее увидеть.

Я не оборачивалась, и уже не потому, что гости могли заметить мои слезы, услышать мои мысли, броситься в погоню. Я не оборачивалась, пока шла в сумерках по огромному двору, потому что в этот миг уже сама не знала, хочу ли убежать. Потому что был миг, когда я хотела только одного – навсегда остаться в этом доме, жить этой жизнью, думать по вечерам с хозяином, расписывать чашки, пить коктейли, отвечать на странные вопросы моей хозяйки. Смотреть, как медленно взрослеет их сын, в котором уже была часть меня, который выжил только потому, что я была рядом. Потому что я уже стала частью Марса. А Земля была только очень маленьким шариком, одним из тех, которые я рисовала на чашках.

В момент удара о Землю я проснулась и забыла половину всего, что произошло. Другую половину я забыла в первый час пребывания на Земле, пока умывалась, варила кофе, намазывала хлеб маслом. Я не помню имен моих хозяев, а ведь мы звали друг друга по именам. Не помню, как выглядел дом напротив. Не помню, как выглядело и называлось то, на чем я вернулась на Землю. Помню только, что оно управлялось очень просто, иначе я бы не решилась бежать. Несколько часов я могла восстановить на языке вкус своего любимого вечернего коктейля – смесь мяты, крепкого чая и мускатного винограда. Конечно, ни того, ни другого, ни третьего в нем не было, я просто подбираю слова… И тут же теряю, и уже не уверена, что нашла их правильно. Но кое-что останется навсегда. И самое главное – это осознание, что я прожила на Марсе полгода, ни днем меньше. Знаю, что все это время я лежала в своей постели, на Земле. Что просто уснула, а потом проснулась. На Земле прошло полтора часа, только и всего. А сам сон, говорят, редко занимает больше пяти минут.

Я, конечно, спала и видела сон. Но я не знаю, правда не знаю, чем бы он кончился, если бы мне не удалось бежать. И очень подозреваю, что в среднем раз в пятьдесят лет на Земле кто-то умирает во сне без всяких видимых причин. Только потому, что на Марсе рождается ребенок. Пятьдесят лет, пять месяцев или пять минут – какая, в сущности, разница?

Примечания

1

Из глубины ада воззвал я к тебе, и глас мой был услышан. Ты ввергнул меня в пучину морскую, и волны обступили меня (лат.).

2

Не убоюся полчищ, обступающих меня! Услышь меня, Господи, спаси меня, Боже мой! Спаси меня, Боже мой, ибо воды растут и поднялись до самой души моей. В глубокой трясине увяз я, и нет вблизи твердой опоры (лат).

3

Все хляби и потоки твои прошли надо мною… (лат.)

Content

Анна Малышева
Задержи дыхание (сборник)

Путешествие Христиана-Августа

Майя

Самое страшное

Успеть все

Друг семьи

Два по цене одного

Задержи дыхание

Пальцы

Отто

Споры разума

Ребенок Марса

Примечания