Маргарет Мерфи

Изгои

Клану Мврфи – с благодарностью за все

Глава 1

Джефф Рикмен, внимательно смотревший, как из него толчками вытекает кровь, почувствовал, что его замутило. Рот наполнился слюной, и он с трудом заставил себя перевести взгляд на балку церковного свода. Здание насквозь пропиталось запахами старого дерева, свечного воска и ладана. Аромат святости и благочестия не смогли развеять ни годы запустения, ни секуляризация[1].

Из-под высокой готической арки западного окна воскресший Христос улыбался, простерев к нему длани. Октябрьское солнце светило сквозь цветной витраж, и красный свет лучился от ран Христовых.

Рикмен ощутил отстраненную головокружительную ясность сознания. Мысль работала на удивление четко. Каждая пылинка в солнечных лучах стала частью игры света, расположение и чередование деревянных балок следовали перемещению солнечных лучей. Он даже различал медленное движение солнца по навощенному полу. Закрыл глаза и представил себе, что слышит стенания и молитвы ушедших поколений кающихся грешников.

Сердце часто и сильно забилось – сказывалась потеря крови, и Рикмен открыл глаза. Сглатывая набухший в горле ком, он боролся с тошнотой, сосредоточив взгляд на колонне из розового гранита. На ее отполированной поверхности он нашел среди розовых кристаллов белые, золотые и серые прожилки и крапинки. Он смотрел на виноградную лозу с резными мраморными листьями, обвивающую колонну от основания до капители. Там, наверху, серые гроздья винограда казались мертвенно бледными на живом тепле розового гранита. Мало-помалу тошнота отпустила.

«Здесь все о крови», – думал он. Принеси кровь свою в жертву, и она будет принята. Религия на этом основана и этим пропитана. Церковь всем хороша, но утверждает, что ничего нет крепче кровных уз: на них держится и семья, и нация. А Рикмен вовсе не был в том уверен. Он-то считал, что семья – не более чем имя. Какая разница – Рикмен, Райхманн или Рихтер? В его семье даже сохранилась легенда, что изначально их фамилия была Лихтманн, однако наследственная шепелявость носителей и леность иммиграционных чинуш закрепили фамилию в ее нынешнем произношении. Во всяком случае, так говорили.

Дружба всегда значила для Рикмена гораздо больше, чем церковь, семья или нация. Он слегка повернул голову. Рядом с ним, так близко, что можно коснуться, лежал Ли Фостер: левая рука откинута в сторону, а правую он запястьем положил на глаза. Рикмен уже давно был знаком с Фостером, а два последних года они работали бок о бок. Он знал, что нынешнее суровое испытание для Фостера гораздо тяжелее, чем для него. И ноги Фостера здесь бы не было, если бы Рикмен силой его не заставил. Мужчины не смотрели друг на друга и не разговаривали. Они молча истекали кровью, занятые каждый своими собственными мыслями.

Кто-то легонько похлопал его по плечу. Рикмен взглянул: над ним стояла темноволосая женщина в белом халате.

– С вами все, – сказала она, пережимая и отсоединяя трубку от руки Рикмена и мастерски останавливая кровотечение.

– Ну и натерпелся же я по твоей милости, Джефф! – раздался голос Фостера.

Рикмен повернулся к нему. Галстук ослаблен, ботинки спрятаны под каталку. И все же Фостер ухитрялся выглядеть элегантным.

– Ты же вызвался на это добровольно, Ли. Забыл, что ли?

– Ну да, конечно. Но чтоб я вызвался еще хоть раз! – глуховато забурчал из-под руки Фостер. – Посадите меня тогда в каталажку, пока мой добровольный порыв не иссякнет, ладно?

– Следующая сдача крови планируется в полицейском управлении, – сказала женщина. – Если инспектор Рикмен застолбит для этого отдельную камеру, убьете сразу двух зайцев.

Она улыбнулась Рикмену, и у того стукнуло сердце. Она была бледна, болезненно бледна, словно все лето просидела взаперти. Но кожа ее словно светилась, а глаза, большие, с длинными ресницами, были золотисто-карего цвета. Она закончила возиться с Рикменом и направилась к Фостеру.

Рикмен заметил, что Фостер пристроил правую руку так, чтобы случайно не примялись волосы, которые, как всегда, были тщательно уложены. Он расчесывал их до тех пор, пока не начинала сиять каждая темно-каштановая волосинка. Ли Фостер был не лишен тщеславия. И эта черта одновременно и забавляла женщин, и выводила их из себя.

– Понежнее, пожалуйста, – попросил он. – Я ненавижу иголки. Просто этот тип пригрозил разболтать всему участку, что я струсил, если я сюда не приду, – продолжал он, выглядывая из-под руки. – Ведь это низко, правда? Шантажировать человека его фобиями!…

– Вы не поверите, но когда-то он был морским пехотинцем, – встрял Рикмен.

– Валяй, сыпь мне соль на раны, – не унимался Фостер. – Выставляй мои недостатки напоказ, слабости мои маленькие – на посмешище.

В глазах женщины сверкнуло изумление, но она промолчала, позволяя им и дальше валять дурака, пока она пережимала трубку и останавливала кровоток.

– Вам лучше не смотреть на это, – сказала она, когда закончила. – Сейчас я удалю шунт.

– Никому не удалить никакой шунт из Ли Фостера! – заявил он, отнимая руку от лица и с улыбкой возводя очи. – Между прочим, это мое имя.

Она наклонилась поближе и прошептала:

– Вы не в моем вкусе.

Он с трудом приподнялся на одном локте.

– Это не брачное предложение. – И тут же спросил: – А кто в вашем вкусе?

И она, и Рикмен, оба услышали жалобную нотку в его голосе и быстро обменялись веселыми взглядами. Фостер понял это неправильно.

– Он?! – вскричал Фостер. – Грубый римский профиль, конечно же, всем хорош в «Гладиаторе», но мы-то уже в двадцать первом веке, радость моя.

– Забавно, – парировала она. – А я по-прежнему чувствую запах троглодита. Так вот, чтоб вы знали: шунт – это та гибкая трубочка, которая введена вам в вену. И если вам хочется смотреть – вам и решать.

– Я считал, что вы, медсестры, обязаны успокаивать своих пациентов, – сказал Фостер, все еще пытаясь быть обаятельным, но Рикмен заметил, что он слегка побледнел.

– Я не медсестра, а флеботомист, а вы не пациент, а донор. Вы собираетесь закрывать глаза?

– Лучше я буду смотреть в ваши.

Эти слегка раскосые глаза… Они кого-то напоминали Рикмену, но сходство исчезло раньше, чем он смог зафиксировать его в сознании, оставив лишь неясное чувство беспокойства.

– Так вы хотите смотреть в мои глаза? – спросила она Фостера.

Благодаря выражению детской наивности в широко распахнутых синих глазах Ли выглядел моложе своих тридцати. Он одарил ее улыбкой больного щенка и с обожанием на нее уставился. Она, не отводя глаз, улыбнулась легкой скользящей улыбкой… и с усилием дернула. Фостер завопил.

– И совсем не больно, правда? – Она положила два пальца поверх ватного валика на сгибе его руки. – Крепко прижмите.

– Крепко прижмите? – Фостер нахмурился. – Да теперь я едва в силах прижать обвиняемого.

Она тихонько прыснула, заканчивая перевязку:

– Не поднимать ничего тяжелее пивной кружки в ближайший час, понятно?

Фостер с сомнением повертел головой.

– Думаю, мне сейчас придется нести вахту, – сказал он. – Работа такая. – Он запнулся на секунду. – А вы свою во сколько заканчиваете?

Снежно-бледные щеки женщины мгновенно залились румянцем досады.

– Вы не забыли, где находитесь?

Глава 2

На улице было холодно. Грейс Чэндлер в нерешительности остановилась на пороге, размышляя, не вернуться ли за курткой.

Едва видимый молочный диск солнца проглядывал сквозь тонкий слой облаков. Грейс решила, что не успеет замерзнуть, и спрыгнула со ступенек, чувствуя дрожь возбуждения от свежести утра, сулившего хорошую погоду. Бросила портфель в багажник машины, а сумочку засунула за сиденье, чтоб была под рукой.

От дома до центра Ливерпуля было двадцать минут езды, но поскольку она припозднилась, то попала в час пик, что могло вдвое увеличить время поездки.

Она повернула к Сефтон-парку и поехала вдоль верхней оконечности озера, огибая парк вместе с устойчивым потоком любителей окольных путей, которые, как и она, пытались избежать светофоров и пробок на основных городских магистралях.

За рулем она предалась приятным воспоминаниям о сегодняшнем утре. Пока она в спальне насухо вытиралась после душа, Джефф сидел в кресле. В его карих глазах она видела любовь и желание.

Она притворилась, что не замечает его. Он был уже выбрит, элегантно одет, готов к работе. Кто-то из сослуживцев говорил, что Джефф выглядит как боксер-профессионал: нос не раз сломан и неправильно сросся, несколько шрамов, один из которых рассекает правую бровь. Каштановые волосы коротко острижены, как у большинства полицейских. Тот, кто видел Джеффа впервые, мог принять его за крепкий орешек. Грейс ничего такого в нем не замечала. Его твердый характер и физическая сила дарили ей спокойствие и уверенность в себе.

– Ты, кажется, что-то интересное увидел? – спросила она.

– Конечно! – улыбнулся он в ответ.

Он поймал ее руку, когда она шла к туалетному столику. Притянул на колени, целовал ее губы, шею, груди. Затем поднял ее и отнес на постель. Ее пальцы нашли пряжку его ремня, она вздохнула, выгибаясь навстречу ему.

Солнце набирало силу. За пять минут, пока она ехала вдоль Сефтон-парка, оно сожгло туманную дымку облачности и уже светило сквозь листву платанов и конских каштанов, покрыв мостовые круглыми пятнами медового цвета. Подогревало фасады викторианских особняков, этих жемчужин старого города, окруженных небольшими водоемами, лужайками и деревьями, которые казались Грейс легкими и сердцем города.

Поток автомобилей вернулся на основную магистраль, она включила указатель правого поворота и вскоре свернула в один из боковых проездов. Он и так был узким, а припаркованные с двух сторон машины сужали его еще больше. Она втиснулась в просвет, пропустив встречную машину. В тридцати ярдах от конца проезда стояла под косым углом к тротуару, работая на холостых оборотах, мусорка. Места мало, но проехать можно. Неожиданно грузовик сдал назад, перегородив проезд. Водитель смотрел на нее в зеркало, она даже видела огоньки в его глазах.

– Черт, – пробормотала она и включила радио. Музыка оглушила, и она откинулась в кресле, приготовившись к долгому ожиданию.

Сопровождающие грузчики подкатили два мусорных бака и зацепили их за рычаги. Сгустившаяся вонь гниющих пищевых отходов, сладкая и тошнотворная, изрыгнулась из открывшегося бункера мусорки. Из пакетов и валяющихся просто кучей отходов, забитых в грязную емкость, вырывались пузыри зловонного газа, настолько большие, что их даже было видно в свете солнечных лучей.

– Ну спасибо, парни, – недовольно сказала Грейс, закрывая решетки воздухозаборников.

Грузовик подал на три ярда вперед и с содроганием опять встал.

– Да чтоб тебя! – Она рванула ручник сильнее, чем следовало бы, и зло посмотрела на водилу, по-прежнему пялившегося на нее в боковое зеркало.

Еще два бака опрокинули в бункер и пустыми откатили к тротуару. Гидравлический подъемник с воем и скрежетом поднимал два следующих. Тут бессмысленная трескотня какой-то певички стала совсем уж нестерпимой, и Грейс достала пленку с записью Пэгги Ли. Она опустила взгляд, вставляя кассету в магнитолу, и откинулась на спинку сиденья. Содержимое баков валилось в бункер. Пакеты, газеты, картонные коробки, овощные очистки. Содержимое левого бака упорно не хотело вываливаться, потом наконец выполз кусок ковра.

А прямо за ним…

Труп.

Женщина. Совершенно голая. Сначала показалась голова. Роскошные темно-каштановые волосы испачканы какой-то грязной слизью. Зеленые глаза. Ярко-зеленые. Рука поднята к лицу, будто в попытке защититься. Кусок промасленной оберточной бумаги приклеился к левой ягодице. На внутренней стороне бедер блестело что-то красное. Эмоции Грейс перемешались: она ощутила ужас, и сострадание, и гнев. Тело плавно скользнуло вниз и с глухим стуком упало в утробу мусорки. Затем со дна бака медленно потекло тягучее, темно-красное. Кровь.

Констебли Аллен и Танстолл первыми оказались на месте происшествия. У мусоровоза они заспорили, не успев выйти из машины. Танстолл был более опытным констеблем. Высокий, широкий в плечах, с резким ланкаширским акцентом, он был из тех мужчин, которых переубедить невозможно.

– Я же сказал тебе нет, – гудел он. – Только один из нас останется рядом с телом, чтобы сохранить место нетронутым. Ты знаешь правило.

– Ну, напарник, это моя первая подозрительная смерть, – уговаривал Аллен.

Они вылезли из машины. Аллен продолжал спорить, но Танстолл оборвал его:

– Ну-ка заткнись и достань из багажника спецкомплект для места преступления.

Аллен все ворчал, но приободрился, когда Танстолл сказал ему, что он может огородить участок полицейской лентой.

– А ты что собрался делать? – допытывался Аллен.

– Подтвердить тот факт, что мы находимся на месте преступления…

– Ты хочешь сказать – взглянуть на труп.

Танстолл проигнорировал его реплику.

– … затем я вызову полицейского врача, следователя и криминалистов. А ты что, еще не прошел судебный курс?

– Ну, вводный.

– И то хорошо, – прокомментировал Танстолл. – Подрастешь – пошлют на настоящую учебу.

Танстолл действительно бросил взгляд на труп, прежде чем записал имена свидетелей, затем позвонил дежурному сержанту в полицейский участок района Токстет.

– Пришлите полицейского врача и криминалистов, – попросил он. – И как там насчет следователя?

– Тебя это не колышет, Танстолл.

– Ну да, я только имел в виду, что он типа тоже подскочит?

– Зачем? – спросил сержант.

Танстолл не был уверен, что сможет правильно объяснить.

– Ну… следователи по важнякам выезжают, когда для них есть работа, так ведь?

– Ты что, первый год замужем? – удивился сержант.

– Не то чтобы первый… Я не хочу выглядеть глупо, сержант, но не вышло бы так, что они захотят, ну, ты понимаешь, взяться за расследование.

– Да ведь все равно они не смогут хоть что-то предпринять, до тех пор пока криминалисты не отработают свою часть. Это твое место преступления, Танстолл. Ты не пропустишь туда никого, кому не следует там находиться. Заставь ждать, пока криминалисты не закончат работу.

– Есть! – Танстолл все-таки не был полностью уверен, что сможет удержать следователей за линией ограждения, но раз сержант приказал, то все будет в порядке…

– Опиши мне место, – потребовал сержант.

Танстолл бросил взгляд на констебля Аллена.

– Мы огородили лентой участок от заднего бампера мусоровоза до дома, из которого в баки выносят мусор.

– Дом также относится к месту преступления, – добавил сержант. – Вы установили маршрут подхода к бакам?

Об этом Танстолл не подумал.

– Аллен уже предположил возможные пути подхода, сержант.

– Аллен служит без году неделя и толком еще ничего не знает, – возразил сержант. – Разберись сам. Не давай никому пользоваться входной дверью.

Танстолл решил эту задачу: послал Аллена стучать во все двери подряд и просить жильцов входить-выходить по пожарной лестнице. У жильцов первого этажа такой возможности не оказалось. Туда можно было попасть только через входную дверь.

– Ты велел им не выходить, пока мы здесь не закончим? – спросил Танстолл вернувшегося Аллена.

Аллен ухмыльнулся.

– Об этом не беспокойся, напарник, – ответил он. – Большая часть жильцов этого дома – девушки, работающие в ночную смену, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– А? – переспросил Танстолл. Шестеренки в его черепушке слегка провернулись со скрипом, и он повторил: – А! – на этот раз более осмысленно. – Что ж, раз они проститутки, то лучше одному вернуться переписать их имена на тот случай, если им вздумается слинять.

– Нечего смотреть на меня, – сказал Аллен, готовый сражаться за свое право оставаться в первых рядах.

С двух противоположных концов проезда одновременно подлетели две полицейские машины. Танстолл и Аллен ухмыльнулись друг другу.

– Отсекли! – сказали они в один голос.

В течение десяти минут улица была блокирована, у подножия пожарной лестницы выставлен полицейский. Через кордоны пропустили полицейского врача, пришедшего пешком. Возле одной из машин он натянул поверх одежды белый защитный костюм. Прежде чем идти дальше, он прикрепил поверх костюма бедж с удостоверением личности и надел бахилы. Проходя мимо второй машины, он заметил женщину, сидевшую на заднем сиденье. Хрупкая, лет тридцати с небольшим. Роскошные волосы до плеч, рыжеватая блондинка. На ней были хорошо скроенные брюки и свободная красная туника.

– Грейс?

Дверь машины открыта настежь, она, должно быть, слышала его голос, но почему-то не отозвалась.

– Грейс, ты?… – Врач посмотрел на мусоровоз с выключенным двигателем и мусорщиков, кучкой сбившихся у кабины. – Так это ты ее обнаружила?

Грейс медленно подняла на него глаза. Лицо бледное, волосы взъерошены.

– Она совсем еще девочка?… – полувопросительно сказала Грейс. Во взгляде ее застыли тревога и непонимание. – Ей вряд ли больше семнадцати.

– Ты прикасалась к телу?

Грейс покачала головой. Это движение вызвало у нее приступ тошноты, и она судорожно сглотнула, на секунду закрыв глаза.

Полицейский врач натянул перчатки и закрыл маской рот и нос. Только после этого натянул капюшон. Казалось бы, пустячная деталь, но такова установленная процедура, а он любил процедуры: они вносят порядок в хаос нашего мира.

Он прошел к мусорке, кивнув одному из постовых полицейских. Много времени ему не потребовалось.

– Можно увозить, – сказал он вскоре.

Грейс пришло на ум, что он говорит как копы в американских боевиках. И другие полицейские тоже. Она даже подумала, какие можно дать толкования всему тому, что ей довелось услышать сегодняшним утром, но затем поняла, что это не имеет никакого значения.

Ничто не имеет значения по сравнению с такой ужасной смертью.

Глава 3

В отделе уголовного розыска полицейского участка Токстет вовсю кипела работа. Вооруженный грабеж, взлом в начальной школе, угнанная машина найдена сожженной на Грэнби-стрит, несколько краж мобильных телефонов у студентов.

– Если бы они не носили эти чертовы телефоны как модные побрякушки, их бы не воровали, – ворчал сержант Фостер.

У Ли Фостера и Джеффа Рикмена был на двоих один закуток, отделенный хлипкой стеклянной перегородкой, в дальнем конце занимаемого отделом помещения.

– Обычно тебя не приходится упрашивать поболтать с какой-нибудь наивной первокурсницей, – заметил Рикмен, взглянув на друга поверх бюджетного отчета.

Фостер только что вернулся из отпуска, который провел, сплавляясь по бурной реке в Скалистых горах Канады. Он похудел, и его зеленовато-синие глаза выразительно сверкали, подчеркнутые загаром. Рикмен мимоходом поинтересовался, сколько сердечных побед удалось одержать Фостеру в отпуске и не слишком ли этому мешало отсутствие фена и фиксажа для волос.

Фостер засмеялся:

– Я предпочитаю опытных женщин, а им плевать на мелкие недостатки внешности!

– Ты, конечно же, шутишь? Да никакая женщина с опытом не подпустит тебя ближе чем на три шага!

Фостер милостиво соизволил согласиться:

– Это моя личная трагедия: я обречен быть непонятым и недооцененным.

– Твоя личная трагедия, – возразил Рикмен, – это отсутствие такта.

Фостер задумчиво кивнул. Достав из кармана скомканный клочок бумаги, он развернул его и зажал между указательным и средним пальцами.

– Наверно, ты прав.

– Что это?

Фостер улыбнулся. Что-то плотоядное было в этой улыбке, почему Рикмен и предположил:

– Неужто флеботомистка?

– Номер домашнего телефона. Видишь ли, Джефф, не все девушки относятся к типу непоколебимых молчуний.

Рикмен не смог сдержать улыбку:

– К счастью для тебя – не все, так ведь, Ли? Во всяком случае,»ты знаешь, чего от них ожидать.

– Это ты о чем?

– В тихом омуте черти водятся, – сказал Рикмен, постукивая себя по носу.

Фостер расхохотался:

– Тебя послушать, так не тихий омут представишь, а скорее грязный!

Зазвонил телефон, и Рикмен поднял трубку.

– Не знаю, почему мы не можем просто присвоить каждому заявлению номер для получения страховки да и отправить всю эту кипу макулатуры в корзину, – бормотал Фостер, листая полицейские рапорты. – Только у нас и дела, что разыскивать такую мелкую хрень, как эти мобильники. И даже если б мы их вдруг понаходили, как мы будем их идентифицировать? Это ведь не…

Рикмен прикрыл трубку рукой:

– Да заткнись же!…

Фостер примолк, продолжая продираться дальше сквозь рапорты и вполуха слушая разговор Рикмена. Он чувствовал нарастающее волнение.

– Бросай все это, – распорядился Рикмен, положив трубку.

Не задумываясь, Фостер швырнул пачку рапортов:

– Что прикажете, босс?

– Похоже, нам поручают расследование убийства, – сказал Рикмен.

– Класс! Итак, отбываем на место преступления. – Фостер снял темные очки с ручки своей кофейной кружки, на которой был запечатлен некий заокеанский пейзаж.

Рикмен покачал головой. Фостер сник:

– Что, не едем?!

– Пока мы должны быть наготове, – терпеливо, как разочарованному подростку, объяснил Рикмен. – Как только место убийства будет обработано криминалистами, выдвигаемся туда.

– И к тому времени там уже не останется ничего интересного, – со вздохом констатировал Фостер. Он знал, что спорить бесполезно: Рикмен ни за что не пойдет на то, чтобы нарушить криминалистическую чистоту места происшествия. Он пожал плечами и спросил: – А что нас ждет прямо сейчас?

– Совещание командного состава.

Этих слов было достаточно, чтобы заставить Фостера почувствовать острейший приступ тоски по замечательной стопе бумаги, лежащей у него на столе, где каждый листок содержал рапорт о краже очередного мобильного телефона.

Они прошли в конференц-зал, славный разве что именем, а не обликом. Это была длинная комната с ковролином на полу и гипсокартонными стенами, выкрашенными в белый цвет. Обтянутая войлоком доска объявлений висела на задней стене. Маленькие окна почти не пропускали света, поэтому жужжащие люминесцентные лампы не выключались никогда, придавая лицам собравшихся нездоровый серый оттенок.

На совещание из полицейского управления прибыл старший инспектор Хинчклиф, высокий, аскетического вида седовласый мужчина с глубокими морщинами между бровей. Рикмен знал его лишь по рассказам. Хинчклиф представился и кивнул Фостеру, с которым когда-то работал.

– Полагаю, вам всем знаком Тони Мэйли, – представил он прибывшего с ним человека.

Мэйли был криминалист-координатор. Ему едва исполнилось сорок пять, но он был уже экс-копом: шесть лет в униформе, десять – сержант-детектив в отделе уголовного розыска. Он прошел обучение как эксперт-криминалист и стал штатским служащим полиции. Выйдя на пенсию, получил ученую степень, а затем вернулся в полицию уже криминалистом-координатором. У него был твердый пристальный взгляд и невозмутимое хладнокровие опытного офицера, что в сочетании с беспристрастностью ученого и наблюдательностью исследователя делали его лучшим криминалистом из всех известных Рикмену.

Представление закончилось, все расселись вокруг стола, и Мэйли ввел их в курс дела.

– Молодая белая женщина, – докладывал он. – Труп был спрятан в мусорный бак на одной из боковых улочек, выходящих на Аллет-роуд. Тело обнаружено сегодня утром при вывозе мусора. На левой ноге в паховой области обширная рана. Похоже, она умерла от кровотечения уже в этом баке.

Тишина. Каждый подумал, сколько же крови должно было вытечь.

– Патологоанатом из министерства, возможно, прибудет на вскрытие уже сегодня, если сможет перепланировать свой рабочий график.

– Ее связывали? – спросил Рикмен.

– Следов нет, хотя они могли быть удалены после ее смерти.

– Либо она была накачана наркотиками, – предположил Хинчклиф.

– Фотографии готовы? – поинтересовался Рикмен.

– Я предоставлю вам их сразу же, как только в фотолаборатории закончат работу, – пообещал Мэйли. – Очевидно, в течение часа. Технический отдел говорит, что копии видеозаписи будут готовы к шестнадцати часам.

– С какими вещественными уликами работают криминалисты? – спросил Рикмен.

– Мусоровоз. Мы арестовали его для досконального осмотра. Мусорный бак, само собой. Похоже, она жила в том самом доме, из которого в этот бак и выносили отходы, поэтому мы относимся к нему как к основной улике.

Пока Рикмен делал пометки, вступил Хинчклиф:

– Одна из девиц показала, что жиличка из соседней квартиры не появлялась дома со вчерашней ночи.

– Почему бы не доставить ее на опознание? – спросил Фостер.

– Нет, не сейчас! – вскинулся Мэйли. – Я не хочу, чтобы кто-либо оказался рядом с жертвой раньше, чем мы получим все пробы на ДНК, которые бы нам хотелось иметь.

– Созвонитесь с Фостером, когда все сделаете, – сказал ему Хинчклиф. – Он сможет доставить соседку на опознание тела.

– Имя известно? – спросил Рикмен.

Хинчклиф покачал головой:

– Остальные девицы утверждают, что знали ее только в лицо.

– В доме полно проституток, – подтвердил Мэйли и продолжил: – У нас есть и другие улики – пятнышко крови в коридоре, хотя оно может быть старым, и кровь на одежде, обнаруженной в ее квартире.

– Стоит пригласить криминалиста осмотреть кровяное пятно? – спросил Рикмен.

– Не ранее, чем мы будем уверены, что кровь ее. Пятно, как мы все понимаем, могло появиться в результате пьяной драки субботней ночью.

– А сколько времени займет полный анализ следов крови на одежде?

– На это обычно уходит неделя, – сказал Мэйли. – Однако лаборатория могла бы сделать анализ и в двадцать четыре часа, если вы заплатите им премиальные.

– Джефф? – спросил Хинчклиф.

– Это не моя идея, сэр, – отозвался Рикмен. – А я бы предложил посмотреть, что у нас есть, прежде чем начнем тратить большие бабки. – Он начал размышлять вслух: – Если соседи опознают тело и расскажут какие-нибудь любопытные подробности, это сэкономит нам время. Стоит опросить всех живущих в этом доме – посмотрим, что это нам даст.

Хинчклиф одобрительно кивнул:

– Это и есть ваша идея. Несколько ближайших дней я буду занят: еще не все ясно с той перестрелкой на Мэтью-стрит.

Шесть месяцев назад разгорелась война за влияние между соперничающими бандами наркодельцов, поставляющих товар в фешенебельные клубы в центре Ливерпуля. Кульминацией стала перестрелка в одном из пабов.

– Вы назначаете меня старшим следователем?

– Вы ведь подавали в министерство документы о присвоении звания старшего инспектора? – спросил Хинчклиф.

– Так точно, сэр. – Рикмен взглянул на Фостера.

– В этом исключительном случае вы назначаетесь исполняющим обязанности старшего инспектора. Докладывать будете непосредственно мне, если же я недоступен – то суперинтенданту. Это временно, – предупредил Хинчклиф. – Только до тех пор, пока я не разделаюсь с обязанностями по предыдущему делу.

– Все ясно, сэр, – сказал Рикмен, мысленно потирая руки, готовый принять этот вызов. – Когда вы сможете разрешить нам доступ в дом? – обратился он уже к Мэйли.

– Мы освободим вам дорогу в течение часа.

– Свидетели?

– В настоящий момент есть грузчики, водитель и женщина, которая остановилась на улочке из-за мусоровоза. Должна быть хорошим свидетелем: она врач.

Рикмена укололо тревожное предчувствие.

– Врач? Как ее имя?

– Это будет написано в журнале регистрации, – ответил Мэйли.

– Думаете, свидетельница может оказаться вашей знакомой? – спросил Хинчклиф.

Рикмен ответил не сразу. Он, конечно, знал, что Грейс иногда срезает путь, добираясь этими улочками на работу, но стоит ли заявлять об их знакомстве? Он действительно подал документы на старшего инспектора, но пока-то был еще только инспектором – а инспекторам так запросто не поручали расследование особо важных дел. И если Хинчклиф усомнится в объективности Рикмена, то отстранит его от дела.

– Маловероятно, сэр, – ответил он.

Хинчклиф секунду подозрительно смотрел на него, затем сказал:

– Для расследования этого преступления вам лучше перебраться в участок Эдж-Хилл. Я распорядился, чтобы для вас там подготовили рабочее помещение.

Дальнейшие действия отложили больше чем на час: Рикмен должен был распределить самые неотложные дела среди подчиненных и отменить пару встреч. Еще он должен был разыскать Грейс – и сделать это втайне от коллег.

Пока Фостер собирал вместе следственную бригаду, Рикмен пытался дозвониться в госпиталь.

– Ты нашел ее? – поинтересовался Фостер между звонками.

– Из госпиталя она уже уехала. Вторую половину дня она проводит в клинике, – объяснил Рикмен.

Грейс работала неполный рабочий день консультантом в отделении экстренной медицинской помощи и на полставки врачом общей практики, возглавляя группу помощи беженцам. – Мобильник у нее выключен, а телефон в клинике безнадежно занят.

– У нее полно работы – наверно, это сейчас лучшее для нее.

– Видимо, ты прав…

Фостер вздохнул:

– Тебе бы лучше съездить туда.

Рикмен колебался. Уклонившись от ответа на вопрос Хинчклифа, он поставил себя в ложное положение и теперь реально рисковал, если рванет в «самоволку» в самом начале расследования. Сейчас он должен был организовывать бригаду, давать инструкции по матчасти, разрабатывать стратегию расследования, а не сачковать, бросая работу ради встречи с любимой женщиной.

– Ты ни на что не годен, пока будешь дергаться из-за Грейс, – настойчиво твердил Фостер. – Я же смогу достать тебя по мобильнику. Если босс спросит, то ты находишься в пути на место преступления. – Он осклабился, по-волчьи сверкнув зубами. – Если хочешь, даже встречу тебя там. – Похоже, Фостер сам решил бросить взгляд на место, где произошло убийство.

– Спасибо, Ли, – сказал Рикмен, стаскивая со стула пиджак. – Жаль, если она попала в эту передрягу.

– Как бы нам не пришлось жалеть самих себя, дружище, – ответил Фостер.

Терапевтическое отделение располагалось в приземистом, специально спроектированном здании. Крутая крыша и ярко-красные оконные переплеты делали его похожим скорее на детский сад, чем на медицинское учреждение.

Инспектор Рикмен предъявил удостоверение в регистратуре – восьмиугольном сооружении с коммутатором и регистрационными журналами, возвышающемся в центре здания. Женщина указала ему налево, где толпилась очередь из людей различных национальностей. Очевидно, все они ждали приема у доктора Чэндлер.

Он дождался, пока откроется дверь, и вошел как раз тогда, когда Грейс собралась пригласить следующего пациента.

Выражение профессионального радушия на ее лице слегка поблекло, когда она заметила его.

– У меня прием, Джефф, – сказала она тихо.

– Ну да, я вижу.

Она была очень бледна, кожа казалась молочно-белой на фоне желтой меди волос, ярко-красная туника лишь подчеркивала бледность лица, а светло-голубые глаза Грейс светились каким-то неестественным блеском. Рикмен узнал этот потрясенный взгляд человека, столкнувшегося с насильственной смертью. Он подумал, что сейчас она выставит его вон. Но она отступила в сторону и пропустила его в кабинет.

Внутреннее убранство комнаты несло на себе безошибочный отпечаток личности Грейс: на стене висел забавный ростомер для детей, изображающий Джека и Бобовый Стебель, – в рисунке Рикмен узнал акварель самой Грейс. Пробковое покрытие позади ее стола было увешано сотнями фотографий: дети, взрослые, семейные группы – дни рождения, крестины, пикники.

Сидевшая на стуле сбоку стола смуглая стройная женщина изучающе смотрела на него. У нее было удлиненное лицо и темные настороженные глаза. Темные, почти черные волосы были зачесаны назад и собраны в конский хвост.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я не знал, что у вас пациент.

– Это Наталья Сремач, – представила Грейс. – Мой переводчик.

Рикмен протянул руку.

Наталья поднялась одним плавным движением. Она была высокая, длинноногая и худая. Здороваясь, она лишь коснулась его руки – ее ладонь была влажной.

– Грейс много рассказывала о вас, – сказал он.

– Вам, вероятно, нужно остаться наедине. – Голос у нее оказался низковатый, глубокий. Она говорила с сильным среднеевропейским акцентом.

Грейс улыбнулась ей:

– Полиция проявляет бдительность.

Наталья улыбнулась в ответ. У нее был широкий полногубый рот, но улыбка почему-то вышла кривоватая, будто неискренняя. Девушка смутилась.

– Я хочу курить, – торопливо произнесла она. – Побуду на воздухе.

Она тихо закрыла за собой дверь, а Грейс скрестила руки на груди:

– Ты ее напугал.

– Что я такого сказал? – Он развел руки жестом оскорбленной невинности.

– Не в словах дело…

– Она твоя подруга. Сколько вы уже знакомы, а? Лет шесть-семь?

– Семь.

– А я до сих пор ее не видел.

– Она застенчива.

– А я любопытен.

– Ты смотрел на нее оценивающе. Даже с подозрением!…

Рикмен шумно вздохнул:

– Что я могу тебе на это сказать? Я коп.

– Во-первых. И в-последних.

Он заметил шутливый огонек в ее глазах и решил, что можно безболезненно вернуться к цели своего визита.

– Я переживал за тебя.

Грейс неожиданно перешла в наступление:

– Ты врываешься сюда, прерываешь мой прием, пугаешь мою переводчицу своим сходством с копом…

– Да-а? И на кого это, интересно, похожи копы?

Тень улыбки пробежала по ее губам.

– На тебя, – сказала она.

– Помнится, раньше ты говорила, что я похож на боксера, – парировал Рикмен.

– На боксера, проигравшего матч. – Сейчас она уже действительно шутила. – Чересчур много ран для удачливого драчуна. – Кончиками пальцев она провела по шраму на его подбородке, дотронулась до рассеченной брови.

Он поймал ее руку и посмотрел ей в лицо:

– С тобой все в порядке?

– Все хорошо. – Голос был тверд, но на Рикмена она не глядела.

Он пытливо заглянул ей в глаза, и она, вздохнув, объяснила:

– Я уже видела трупы раньше, Джефф. Работала с ними. Делала вскрытия. Я даже расчленяла их, когда была студенткой.

Он продолжал смотреть на нее.

– Но никогда не обнаруживала труп, так ведь? – сказал он.

Он заметил в уголках ее глаз слезы. Румянец к ней так и не вернулся, а морщинки между бровей казались заметнее, чем обычно. Она повторила:

– Все хорошо. Не беспокойся.

Он перевел дыхание.

– Расследованием руковожу я, – сказал Рикмен и погладил ее руку, лежавшую в его руке.

Она кивнула и нахмурилась, пытаясь уяснить серьезность ситуации. Повторила слово в слово:

– Расследованием руководишь ты, – будто желая вникнуть в смысл его слов. И тут же, мотнув головой, отбросила задумчивость, став вдруг бодрой и деловитой. – И это правильно. Мы должны обсудить это дома.

Он смотрел на ее ладонь, такую маленькую, такую искусную.

– Ли Фостер оказался прав, – сказал он. – Он говорил мне, что ты будешь держаться молодцом.

– Он мудрый и чудный сержант-детектив, – рассмеялась она.

– Ты просто не умеешь быть серьезной! – Рикмен нагнулся поцеловать ее.

Губы Грейс были холодны как лед.

– Он уехал.

Наталья сидела, съежившись, на низком парапете, окружавшем площадку для парковки позади клиники. После холодного утра воздух, тяжелый и неподвижный, так и не прогрелся; неясный солнечный свет мерцал бликами на крышах машин.

– Что?

На лице Натальи застыл испуг, лицо вытянулось и пожелтело. Грейс стало неловко: она вовсе не рассчитывала застать Наталью в такой сложный эмоциональный момент, но невольно обнаружила страх подруги перед полицией. Грейс решила применить отвлекающий маневр.

– Дай и мне одну, – попросила она.

– Сигарету? – удивилась Наталья. – Я и не знала, что ты куришь.

Грейс села рядом на парапет:

– Эх, не видела ты меня в моей бесшабашной юности! Пятнадцать лет прошло, а меня все еще тянет.

Наталья передала ей пачку вместе с зажигалкой и с любопытством смотрела, как Грейс закуривает.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

Грейс нахмурилась, подумав: «Только что Джефф спрашивал то же самое».

Наталья ждала ответа. Не услышав, поторопила:

– Ну?

– Сама не знаю, – ответила Грейс. С Натальей ей проще быть откровенной, чем с Джеффом. – Скорее я чувствую какое-то оцепенение. – Она взглянула в сочувствующее лицо Натальи, понимая, что в Хорватии той пришлось видеть кое-что похуже. – Видишь ли, я не испугалась, но меня потрясло… – «Какое же тут уместно слово? А, вот!» – Презрение! Как можно так пренебрежительно обращаться с другим человеком, с женщиной?!

– Можно, если не считать ее за человека. – Глаза Натальи вспыхнули, она отвернулась, встала и, раздавив каблуком недокуренную сигарету, сказала: – Нам пора. Следующая – миссис Дюбуассон.

Грейс подставила лицо теплому осеннему солнцу. По ту сторону паркинга в ветвях платана монотонно чирикал воробей.

– Миссис Дюбуассон, – повторила она со вздохом.

Они знакомы с Натальей уже семь лет: вместе работают, вместе ходят обедать и по магазинам, а подруга по-прежнему уходит от разговоров о своем прошлом. Грейс встречала такое у людей, перенесших травму: неуместный стыд за свое увечье. Чувство вины за то, что остался в живых. Она считала своей личной неудачей то, что так и не смогла убедить Наталью, что той не за что себя осуждать.

Глава 4

Сержант Фостер остановился чуть дальше нужного ему дома. Часть улицы все еще была выгорожена лентой, и найти свободное место было труднее, чем обычно. Фостеру позвонил Тони Мэйли – криминалисты взяли все необходимые им пробы, теперь можно начинать расследование, проводить опознание.

Ли махнул удостоверением, и ему разрешили перескочить через ленту ограждения. Перед домом дежурил здоровенный румяный констебль. Фостер засунул большие пальцы за ремень и, стараясь не привлекать внимания, осмотрел дом. На окнах верхнего этажа не было ни штор, ни жалюзи. Проемы, как заплатами, закрыты кусками картона, перекрещенного лентами скотча. Одно из окон второго этажа затянуто грязной простыней, прибитой гвоздями. Цвет стен определить невозможно, поскольку почти вся краска давным-давно отслоилась. На крыльце, растрескавшемся и неровном, не осталось ни одной целой плитки – в прошлом, судя по осколкам, плитка была красной. Палисадник состоял из одного-единственного одичавшего куста златоцвета, сумевшего прорасти сквозь безобразно положенный асфальт. Несколько запоздалых бабочек порхали над его цветами в поисках нектара.

– Симпатично, правда? – спросил Танстолл.

«Ланкаширский акцент, – отметил про себя Фостер. – Захолустье».

– Отличный участок под застройку, приятель, – сказал он вслух.

Танстолл глянул через плечо, на лице сомнение.

– Думаете?

– Были бы деньги, я бы и сам поучаствовал в торгах. – Критическим взглядом Фостер окинул могучий златоцвет и ржавый мотоцикл, стоящий под окном в луже вытекшего масла. – Конечно, придется сначала сделать дезинфекцию, лишь после браться за снос.

– Не-а, – возразил Танстолл. – Можно не утруждаться с дезинфекцией. Паразиты предпочитают помойки не такие загаженные.

Изнутри дом насквозь пропах плесенью, сырой штукатуркой и гниющей древесиной. В холле было темно, и Фостеру пришлось продвигаться вперед с осторожностью, чтобы не навернуться, зацепившись за рваный линолеум. Он нашел выключатель – примитивное устройство с таймером – и стал подниматься на второй этаж. Едва он дошел до верхней ступеньки, как свет с громким щелчком погас, и ему опять пришлось нажимать на таймер.

Дверь слева от лестничной площадки была заклеена полицейской лентой. Фостер постучал в соседнюю и стал ждать. Услышал приглушенные шаги, одновременно чувствуя под ногами вибрацию хилых перекрытий.

– Н-да-а? – Высокий пронзительный голос, слегка огрубевший от бесчисленных сигарет и ночей, проведенных на улице.

– Полиция, мисс Карр.

Пауза. Затем:

– Ну и?…

Восхитительно, ему попался очень общительный образчик для проведения опроса.

– Не могли бы вы открыть? Хотелось бы побеседовать.

Звякнула цепочка, дверь приоткрылась на дюйм с небольшим, в щели показались нос и один глаз. Глаз был серо-голубой и тусклый, едва различимые в темноте губы покрыты тонким слоем розовой помады. Фостер предъявил удостоверение и представился.

– Ну и? – повторила она.

– Может, я войду? – предложил он. – А то я чувствую себя идиотом, разговаривая через эту щель.

Глаз моргнул.

– Только хитрозадого, блин, копа мне и не хватало.

– Либо мы беседуем сейчас, либо я повторно приду в приемные часы, и мы потопаем беседовать в участок, – сказал он и подчеркнул: – В ваши приемные часы, не мои.

Она что-то пробормотала шепотом, дверь закрылась, и он услышал, как с грохотом сдергивается цепочка. У нее было усталое лицо, полинявшее, как и тоскливые глаза. Кожа, увядшая от выпивки, курения и чрезмерных невзгод, хотя женщине едва ли перевалило за тридцать. На ней был розовый махровый халат, а на голове упрямо курчавились мокрые волосы.

Открытая дверь почти упиралась в боковую стену. Кровать, полтора на два, занимала почти всю площадь комнатенки. Раковина и двухконфорочная плита стояли в дальнем углу, справа от окна.

– Вы Трайна Карр?

Она пренебрежительно вздернула голову: да.

– Можете сесть сюда. – Женщина указала на ярко-розовое надувное кресло у окна.

В комнате было слишком много розового: розовые стены, розовый коврик, недавно почищенный пылесосом, чистые розовые простыни на постели. Даже китайские фонарики, развешанные над передней спинкой кровати, были розовые.

Перспектива втиснуться в пукающий пластик надувного кресла не привлекала, и Фостер отказался. Оглядевшись, он прошел к дальнему концу кровати и осторожно снял зверинец мягких игрушек с прикроватного стула.

Она смотрела, как он садится, с таким видом, будто была уверена, что под его весом стул отдаст концы.

– Милая комнатка, – сказал он. – Очень… розовая.

– А что плохого в розовом? – спросила она.

– Ничего, – ответил Фостер. – Это ведь дамский цвет, не так ли?

Ответ, видимо, успокоил ее, она села на кровать, слегка наклонившись в его сторону, открыв ложбинку между грудей больше, чем это было необходимо.

– Ну а мне нравится, – сообщила она.

Фостер решил извлечь выгоду из этого успеха и прибегнул к лести:

– У вас опрятно.

Трайна тут же села прямо, оскорбленная, и немедленно перешла в наступление:

– А ты чего ожидал увидеть? Мерзкую постель с обтруханными простынями и пользованные презервативы в пепельнице?

Фостер примирительно поднял руки и слегка откинулся на стуле.

Она продолжала сидеть прямо как стрела.

– Ну? – Выражение лица у нее оставалось подозрительным.

– Квартирка у тебя первый класс, – начал он успокаивающим тоном, переходя на доверительное «ты». – Но вот сам дом…

– Ага. Так ты бы рассказал это хозяину!

– Тебе следовало бы обратиться в жилищную ассоциацию, – посоветовал он. – У них есть неплохие варианты в центре города.

Она фыркнула:

– Разок у них уже снимала. Они не больно-то благоволят к таким, как я.

– Могла бы поменять работу.

– А то у меня есть выбор!

– Выбор есть всегда, – сказал Фостер. Он увидел, что она опять собралась на него обидеться, и поэтому поспешил задать следующий вопрос: – Девочки водят сюда клиентов?

– У них и спрашивай.

– Ну а ты?

Она пожала плечами:

– Я к себе вожу не часто. Только если чистоплотный и платит сверху.

– Стены тонкие, – продолжил Фостер. – Ты должна слышать, как мужчины входят и выходят. Прости за каламбур.

– Это не бордель, если ты это хотел сказать.

Он было решил, что опять задел ее, но она продолжала:

– Я работала в публичном доме. Это целая структура: штат на телефоне, администратор, расписание дежурств девочек, заказы от владельца. Старик Престон, наш домохозяин, в этом смысле бессилен. Прости за каламбур.

Фостер засмеялся. Ему нравился ее стиль, если только она не водит его за нос, пытаясь увести от темы.

– В котором часу ты вернулась домой? – спросил он.

– Когда?

– Вчера вечером.

Она пожала плечами:

– Да как сказать. То приходила, то уходила. Так весь вечер.

Фостер воздержался от шуточек, лишь спросил:

– Со своими чистоплотными?

Она непонимающе нахмурилась.

– Ты приводила сюда клиентов?

– А, ну да.

– Ты что-нибудь слышала?

Она насторожилась:

– Типа чего?

– Да я почем знаю! – сказал Фостер, уже начиная терять терпение. – Какие, по-твоему, звуки издает девушка, когда, умирая, истекает кровью?

Трайна вздрогнула. Вскочила с кровати и направилась к каминной полке за сигаретами. Сразу не закурила, а вертела в руках пачку, открывая и закрывая.

– Она была новенькой.

– Ты это к чему?

– Ну а если ты новенькая, то бывает…

– Бывает – что? – поторопил он.

Она перевела дыхание, будто всхлипнула:

– Я, должно быть, слышала ее рыдания. – Она смотрела на него, словно моля о понимании.

– Когда?

– Сразу же после половины третьего, когда я пришла домой на перерыв.

– Одна?

Она строго посмотрела на него:

– Одна, понятно? Видишь ли, я замучилась торчать на улице и морозить сиськи, поэтому пришла домой выпить чашку горячего кофе.

– Я не твой сутенер, детка, – сказал Фостер. – Я не обвиняю тебя в нерадивости, я хочу всего лишь выяснить, есть ли у нас другие свидетели, чтобы опросить их.

– Никаких клиентов, – твердо сказала она. – Я пришла сама по себе.

– А у твоей соседки кто-нибудь был?

– Откуда мне знать.

Он с силой стукнул по стене за кроватью:

– Этот кусок дерьма обладает такой же надежной звукоизоляцией, как и занавеска в душевой. Ты слышала, что у нее кто-то был?

Трайна уставилась на чистый розовый коврик:

– Вроде бы слышала мужской голос, но он просто говорил. По звукам не было похоже, чтобы он обижал ее.

– Ладно. А ты что делала?

Трайна вытащила сигарету и закурила:

– Она часто плакала. Все мы через это проходим. – Она избегала его внимательного взгляда. – Надо перетерпеть, потом становится легче.

– Что, – повторил Фостер, – делала ты?

Она отвернулась к окну, открыла его и пускала сигаретный дым в морозный воздух:

– Заткнула уши сидюшником.

Фостер смотрел на ее спину. Через несколько секунд она повернулась к нему, сверкая глазами.

– Нечего меня осуждать! – выпалила она. – Если бы я только знала, что… что она… – По ее щеке поползла слеза. Она вытерла ее дрожащей рукой.

– Значит, ты думаешь, что этот мужчина был ее клиентом, – сказал Фостер.

– А что мне еще думать?

– Выходит, она водила сюда мужчин?

– Она пробыла здесь всего несколько дней.

– И имени ее ты не знаешь?

– Я же сказала, что нет. Господи! – Она выбросила сигарету в окно и схватила с прикроватного столика салфетку.

– Откуда она?

Она вытерла нос:

– Да почем мне знать? Я мама ей, что ли?

– В данный момент, Трайна, ты ей ближе всех ее родственников, – сказал Фостер, приподняв бровь и ожидая, пока до нее дойдет смысл его слов.

Когда она поняла, что он имеет в виду, вся ее агрессивность улетучилась, плечи опустились.

– Ну ладно, парень, двигай отсюда, а то меня эти разговоры уже совсем затрахали.

Фостер сморщил нос:

– Прости, голубушка, еще не совсем. Нам с тобой еще нужно на опознание.

– Нет! – Ее голос сорвался на панический визг. – Не заставишь. Я ее даже не знала.

– Но ты знаешь, как она выглядит. Сможешь подтвердить, если это девушка из соседней квартирки.

– Я вечером работаю, – сделала она последнюю безнадежную попытку избежать визита в морг.

– Нет проблем, – успокоил Фостер. – Примерно через час мы закончим. Я подвезу тебя куда будет надо. Идет?

Она обиженно посмотрела на него:

– Выбора у меня ведь нет?

Он улыбнулся в ответ:

– Абсолютно никакого.

Глава 5

Подготовленное для их следственного отдела помещение в полицейском участке Эдж-Хилл к приезду Рикмена уже функционировало. Он проехал за двухэтажное здание из грязного кирпича. Магазины на противоположной стороне были по большей части заброшены. В середине ряда – поблекший желтый фасад магазина по продаже велосипедов, на соседнем углу белыми буквами на черном фоне – горделивая вывеска другого прогоревшего оптимиста: «Специалисты по мебели и роскошному интерьеру». Почти весь ряд домов стоял с опущенными рольставнями и заложенными кирпичом окнами верхнего этажа.

Школьные микроавтобусы съежились на стоянке среди полицейских автомобилей ради безопасности. Рикмен отвинтил радиоантенну и бросил ее в багажник. Хотя высокое ограждение и камеры наблюдения довольно надежно защищали машины от вандализма и взломов, у такой антенны не было шансов уцелеть. Он пошел кругом к входу в здание. Бывшие газоны, обозначенные низенькими кирпичными заборчиками, заросли сорняками. Он предъявил удостоверение личности, и его без задержки проводили к кабинетам налево от дежурки.

В помещении отдела поставили несколько дополнительных столов, и теперь каждый дюйм площади был занят компьютерным оборудованием, шкафами для документов и коробками. Рикмен немного задержался, наслаждаясь приглушенным рабочим шумом, разогреваясь, перед тем как приступить к делу.

Высокая блондинка проскользнула мимо него и начала обсуждать с другой женщиной-полицейским результаты поквартирного опроса жильцов. Несколько человек были заняты телефонными разговорами, задавая вопросы и делая пометки. Мужчина, в котором Рикмен узнал детектива с юга города, уткнулся в монитор, просматривая рапорты о пропавших. У него зазвонил телефон, и он поднял трубку. Разговаривая, он не отрывал глаз от экрана компьютера.

В дальнем конце помещения Рикмен увидел Фостера. Тот стоял под снимком с места преступления, прикрепленного магнитом к белой доске, и подробно описывал внешность погибшей. Задевая за стулья и углы столов, он начал пробираться к месту, где стоял сержант. Рикмен был высоченный, импозантный – его нельзя было не заметить, и уже через несколько секунд прекратились телефонные разговоры, стих стук клавиш и наступила тишина.

Рикмен заметил рвение и возбуждение на одних лицах, неприкрытое честолюбие на других. Когда установилось всеобщее внимание, он начал:

– Вы все уже прослушали предварительный инструктаж. Нам известно: жертва – женщина, вероятно, не старше двадцати, имени мы пока не знаем. – Он взглянул на Фостера, ожидая подтверждения, и тот быстро кивнул. – Криминалисты собрали улики на месте преступления, – продолжал Джефф, – но потребуется некоторое время для получения результатов, поэтому сейчас мы должны определить очередность действий. Первое, что следует сделать, – опросить свидетелей. Все они временные жильцы, поэтому, если мы их быстро не разыщем, потеряем совсем.

Следующее – выяснить все о жертве. Ее имя, друзья-подруги, если таковые имелись, контакты, привычки и – главное – ее передвижения в последние часы перед гибелью.

– Надеяться можно только на одно: они раскроют глотки, если им заплатить. На что они и рассчитывают, – сказал Фостер.

Рикмен уже привык к более чем бестактным замечаниям друга. В ответ он лишь поднял бровь и продолжал:

– Осторожно, но настойчиво. Убита одна из проституток, другие, возможно, в опасности; попробуйте до них достучаться. Необходимо установить личность погибшей.

Он отыскал взглядом полицейского, просматривавшего список пропавших, и спросил, есть ли что-то новое.

– Пока ничего, босс, – ответил тот. – Я успел просмотреть лишь информацию за последнюю пару недель. Насколько далеко назад мне стоит отлистать?

Рикмен задумался. У убитой не было друзей в доме, по крайней мере, никто не признался, что дружил с ней. Странно: эти девушки обычно тянутся друг к другу.

– Кто-нибудь разговаривал с домовладельцем?

Докладывать вызвалась та самая высокая блондинка.

– Я – Наоми Харт, сэр. Имя домовладельца Престон. – Она приподняла плечо. Завитые волосы подчеркивали длину и стройность шеи. Рикмен заметил, что мужская половина команды обратила на нее внимание. – Все непросто, – продолжала Харт. – Жильцы часто меняются. Девушки нет в книге регистрации жильцов. Престон утверждает, что это не редкость для многоквартирных домов. Книгу регистрации передают из рук в руки друзьям и знакомым, экономя время на поисках жилья. Его это не волнует, лишь бы платили вовремя.

– А она? – спросил Рикмен.

– Она и недели там не прожила. Соседка это подтверждает, – вмешался Фостер.

– Еще раз переговорите с владельцем дома, – приказал Рикмен детективу Харт. – Напомните ему о юридической ответственности. Вдруг он вспомнит предыдущую жиличку, возможно, та была знакома с убитой.

Рикмен снова обратился к полицейскому, занятому списком пропавших:

– Попробуйте отработать данные за последние три месяца, берите только подходящих под словесный портрет и близких по возрасту. Нужно установить ее личность как можно скорее.

– Если у нее есть гражданство, то существует шанс найти ее ДНК в базе данных.

Рикмен обдумал предложение:

– Я попробую запросить ДНК-профиль жертвы и анализ крови, обнаруженной на одежде в ее комнате. Если нам повезет, то найдутся и данные убийцы.

Кивки одобрения, новички делают записи, прилежно отмечая ключевые пункты совещания. Довольный Рикмен еще раз напомнил:

– Записные книжки всегда должны быть с собой, ведь любые записи – это часть доказательств; вам нужно будет делать беспристрастные подробные заметки по делу, каждый день обновляя их. – Он смотрит, улыбаясь про себя, как молодые полицейские выводят запись в блокнотах о необходимости иметь записную книжку. – Необходимо сегодня же вечером опросить девиц на Хоуп-стрит, Маунт-стрит, Сент-Джеймс-стрит. Любые подходящие мелочи – раз она была в игре, кто-то должен ее знать. Была ли она новенькой на панели? Одна ли она работала? Если нет, то кто ее сутенер? Может быть, это и есть наш основной подозреваемый.

– Если она была новенькой, – вмешался Фостер, – то, возможно, никто ее пока и не знал.

– Вот поэтому мы и будем продолжать отрабатывать список пропавших. Может, завтра мы узнаем ее имя, если результаты ДНК-анализов попадут в цель. Тем не менее нам нужно выявить как можно больше связей убитой. Хочешь найти убийцу – изучи жертву.

Опытные сотрудники закивали, одобряя этот мудрый полицейский афоризм.

– Кто проводил поквартирный опрос?

Встал отвечающий за опрос детектив.

– Мы начали непосредственно с этого самого дома, – заговорил он. – Большая часть девиц вчера вечером работала и вернулась только к утру.

– Нужно установить точное время ухода и возвращения каждой, так мы сможем максимально сузить предполагаемое время смерти. Что говорит ее соседка?

– Ночью она слышала рыдания, – ответил Фостер. – В половине третьего утра. Она, конечно же, и не подумала сообщить об этом.

– А что она сделала?

– Включила музыку, дождалась, пока все стихнет, и опять отправилась трудиться.

Несколько сотрудников переглянулись, недоверчиво повертев головами.

– Она заметила что-нибудь необычное? Посетителей, незнакомые машины на улице? – спросил Рикмен.

– У этого дома днем и ночью паркуются незнакомые машины, босс, – сказал Фостер. – Но она говорит, ее удивило, что баки уже выставили на улицу, когда она возвращалась в половине шестого утра. Она обычно возвращается в это время.

– Значит, это убийца позаботился выставить баки. Отпечатки пальцев?

– В изобилии, – ответил Фостер. – Да только ничего полезного. В основном пальчики девушек. Да парочки сопровождающих грузчиков. Между прочим, эти двое вместе с водителем оказались премилым образчиком трех мудрых обезьян.

Рикмен тут же ухватился за его слова:

– Они что-то скрывают?

Фостер пожал плечами:

– Да ни черта они не скрывают, просто пользы от них никакой.

– Не повезло. – И все же Рикмену казалось, что в целом общая картина начатого ими расследования выглядит удовлетворительно. Настало время самому сообщить кое-какую информацию. – Медицинское заключение по результатам вскрытия пока можно расценивать лишь как предварительное.

Один два открытых от удивления рта. Все уже знали, как была обнаружена девушка, а Танстолл с тошнотворными подробностями описал обилие частично свернувшейся крови, тягуче вытекающей из бака в мусоросборник.

Танстолл был прикомандирован к следственной бригаде. Он, как школьник, поднял руку:

– Не хочу выглядеть глупо, сэр, но и без врачей понятно, что она умерла от потери крови.

Несколько человек захихикали, но Рикмен остановил их одним хмурым взглядом.

– В нашей команде есть сотрудники, только начавшие набирать баллы, – сказал он, – и есть опытные полицейские, которые, конечно же, считают, что всё уже повидали. – Он окинул взглядом комнату, умудрившись зацепить глазами всех и каждого. – С самого начала я хочу внести ясность. Мы строим свою работу на фактах, а не на допущениях, инстинктивных чувствах или неопределенных признаках.

– Сэр, – пробормотал Танстолл, съежившись на стуле.

– Патологоанатом не готов назвать причину смерти, не получив результаты токсикологической экспертизы, – продолжал Рикмен. – Возможно, наркотики окажутся одной из причин. К счастью, – добавил он, – Танстолл и Аллен превосходно выполнили свою работу, поэтому криминалисты получили отличнейшие пробы с места преступления. – Он хотел лишь призвать всех к порядку, а не давить инициативу констебля при первом его появлении на совещании.

В дверях появился полицейский в форме, дежуривший на коммутаторе, и одними губами произнес:

– Телефон!

Через головы собравшихся Рикмен сказал ему:

– Передайте, что я перезвоню.

Констебль почесал затылок:

– Это из госпиталя, босс. Говорят, срочно.

Грейс. Джефф вдруг почувствовал, что у него подламываются колени.

Народ заерзал на стульях. Рикмен подавил желание рвануться к двери и обратился к собравшимся, возвращая их внимание к цели совещания:

– Теперь можете задавать вопросы либо высказывать соображения сержанту Фостеру. Помните, что каждый из нас должен внести свой вклад в это дело. Можно даже глупые вопросы, если других нет.

Он вышел.

– Прошу прощения, сэр, – сказал констебль, – я думал, вы ждете этого звонка.

– Вы поступили совершенно правильно, – ответил Рикмен, чувствуя, как свело челюсти и напряглась шея. – Вы не могли бы переключить звонок на мой кабинет?

Он не хотел, чтобы его разговор кто-нибудь услышал. Грейс, казалось, была в полном порядке, когда они встретились, но вдруг это было последствием шока? Большинство этих людей не знают его – они должны видеть, что их босс хладнокровен и полностью сосредоточен на расследовании, но он вполне мог доверить Фостеру проводить вопросы-ответы как шоумену, которым тот и был; все, что Рикмену нужно было, так это поддерживать иллюзию собственной уверенности и спокойствия.

Он шагнул в приготовленный для него кабинет и, едва дождавшись звонка, схватил трубку.

– Инспектор Рикмен? – Иностранный, возможно, азиатский акцент.

– Что случилось?

– Вы действительно Джеффри Рикмен?

«Мое полное имя! Боже, так копы обращаются, когда приходят арестовывать. Либо приносят дурные вести».

– Я инспектор-детектив Джефф Рикмен, – представился он взвинченным от тревожного ожидания голосом.

«Она была чересчур бледна, когда я уходил от нее, – подумал он и тут же вспомнил последний поцелуй. – И губы у нее были ледяные».

– Я по поводу вашего брата, инспектор Рикмен.

Поначалу до него вообще не дошел смысл сказанного. Брата? Он тупо уставился на трубку. Затем, словно цифровой сигнал, набирающий силу, цветные кусочки мозаики собрались в нужном порядке, и он увидел всю картину, увидел ясно и четко.

– Инспектор?

Рикмен, осознав, что нужно ответить, снова приложил трубку к уху и спросил:

– С кем я говорю?

– Я доктор Пратеш, – сказал голос. – Ваш брат доставлен к нам в госпиталь.

– Мой брат… – Он так и не мог поверить в реальность происходящего, даже произнеся эти слова вслух.

– Мистер Саймон Рикмен.

– Ну да, это его имя.

– Его госпитализировали…

– Почему вы звоните мне? – перебил его Рикмен. Тревога уступила место подозрительности, а подозрительность раздражению.

– Почему? – повторил Пратеш, явно шокированный. – Потому что вы его брат.

– Это он так сказал? И вы звоните мне, потому что я, видите ли, его брат?

– Да, потому я и звоню. – Пратеш явно не мог понять, что происходит.

– Простите, доктор Пратеш, но мне это до лампочки. – Он уже почти брякнул на рычаг трубку, но усилившееся смятение в голосе врача заставило его передумать.

– Сэр, – сказал тот, – вы так и не спросили, что же с Саймоном.

Называет только по имени, автоматически отметил Рикмен. Это уже серьезно, когда человека так запросто называют по имени. Либо он дошел до ручки от болячек, либо уже отключился, и ему не до формальностей.

– Я не спросил, доктор Пратеш, потому что знать этого не желаю. – И Рикмен положил трубку.

Глава 6

Грейс со стуком поставила портфель, скинула туфли и бросила ключи в низкую вазу, стоявшую на подзеркальнике. Приятный аромат имбиря и жареных овощей доносился из кухни. Этот дом достался ей от родителей, и порой, особенно в осеннее время года, когда в холодные вечера она ступала с мощеной подъездной дорожки в тепло ароматов стряпни, она чувствовала волнение ребенка, вернувшегося из школы.

– Джефф?

Она прошла на кухню. Ее сердце до сих пор радостно вздрагивало и начинало биться сильнее, когда она видела его. А ведь они уже три года прожили вместе. Стоило ей хоть мельком увидеть этот слегка неправильный римский профиль или услышать, как он тихонько подпевает, слушая радио, и все ее тело пронизывал трепет наслаждения. Смотреть, как он готовит, было особым удовольствием. Вытяжку над плитой установили вместе с новой кухней за год до их знакомства. Сделали под человека среднего роста, поэтому Джеффу приходилось пригибаться, чтобы видеть, что он делает.

Обычно он был сдержан, даже неласков, но когда готовил, нарезал, жарил, приправлял блюдо, то превращался в истинного художника, профессионала высокого класса, артистически преображающего ее скромную кухню. Таким он не бывал больше нигде, и она любила его за это.

Его темно-каштановые волосы были слегка взъерошены, как будто он в спешке натягивал через голову домашнюю футболку, на плечах играли мускулы, когда он закладывал продукты в сотейник. Почувствовав, что она смотрит на него, Джефф обернулся, продолжая помешивать в кастрюльке.

– Ты упустил свою настоящую профессию, – сказала Грейс.

Он рассмеялся. Она не смогла определить: с горечью, что ли? Может, даже слегка сердито? Его теплые карие глаза сверкали, как наэлектризованный янтарь. Она заглянула в них, и ей показалось, что в ее тело потек заряд электрической энергии.

Джефф часто готовил, если был голоден. Он снова отвернулся к конфорке, и она подумала: «А может, он чем-то озабочен?» Порой он принимался готовить, если его что-то беспокоило.

– Ужасный день? – спросил он.

– Да нет, все как всегда. Не считая мертвой девушки по дороге на работу.

– Постарайся не думать об этом.

Он пытается успокоить ее, поняла Грейс, – и это после того, как она была с ним так холодна в клинике! Ее охватило чувство острой вины.

– Ты рано сегодня, – пробормотала она.

В ответ он только задумчиво хмыкнул – значит, сейчас не хочет об этом говорить.

Кухня была слишком велика для них двоих. Ее проектировали в прежние времена, когда в таких домах жили большие семьи и народу хватало, чтобы заполнить дом и содержать его в должном виде. Однако Грейс любила свою кухню. Когда собирали новую мебель, здесь переложили плитку. Розовая мраморная плитка, оставшийся от родителей сосновый буфет, кажущийся очень теплым рядом с холодной сталью плиты и вытяжного шкафа. Всю середину занимал старый дубовый стол. Он уже стоял здесь, когда отец с матерью въехали в дом в 1950 году. Да он и семьдесят с лишним лет назад, без сомнения, стоял здесь же! Сейчас он приобрел цвет слоновой кости, посредине столешницы образовалось углубление. Иногда Грейс, когда вспоминала, натирала столешницу маслом, которое впитывалось в старое дерево и исчезало, как ливневый дождь в растрескавшейся сухой глине.

За этим столом они и ели, как ела она каждый день со времен своего детства, кроме тех нескольких лет, которые Грейс провела в Кении, где работала после получения диплома, а по возвращении купила квартиру в центре города, чтобы быть ближе к госпиталю и ночным развлечениям. Вернулась она сюда уже в возрасте двадцати девяти лет, после того как у отца обнаружили рак, который и унес его жизнь через восемь быстротечных месяцев. Мать умерла четыре года спустя, оставив Грейс этот дом. Мысли продать его никогда не возникало: это ее дом, он был им всегда и всегда им останется. В этом доме она мечтала завести детей. Этот вопрос еще не обсуждался, хотя она знала, что Джефф хочет того же.

Она видела, что он кладет в сотейник последние ингредиенты, хвастливо зашипевшие: королевские креветки и спаржу. «И ни кусочка мяса», – отметила Грейс. Они даже не заговорили еще об утренних событиях, тем не менее он прекрасно чувствовал ее настроение.

Бокал-другой вина – и она готова к разговору. Но ей было трудно заставить себя начать, потому она опять спросила:

– Так почему же ты сегодня так рано?

– Не смог быть далеко от тебя.

Теперь уже она задумчиво хмыкнула.

– Извини, что спугнул Наталью.

Грейс пожала плечами:

– Ну, она недалеко убежала.

Последовала неловкая пауза. Они оба знали, что рано или поздно она перейдет к главному, но Джефф, очевидно, не собирался ее торопить.

– Наталья многое пережила.

– Я представляю.

Они смотрели друг на друга поверх пустых тарелок. Он не подталкивал ее, просто ждал, давая возможность самой высказать то, что у нее наболело, о чем не могла промолчать. И наконец она заговорила:

– Я все еще вижу ее.

Рикмен понял, что она говорит об убитой.

Она торопливо пригубила из бокала, чувствуя, как ее покидает приятное тепло легкого опьянения, и судорожно глотнула.

– Она… все падает и падает. Я хочу поймать ее, остановить… – И Грейс содрогнулась, в который раз слыша глухой стук, с которым тело шлепнулось в мерзкую помойную пещеру.

Джефф через стол взял ее за руку. Она подняла на него глаза почти со страхом.

– Полицейский врач – я знакома с ним по госпиталю – спрашивал, не прикасалась ли я к ней. Там был кусок оберточной бумаги… Я хотела… – Она смотрела ему в лицо, пытаясь заставить его понять. Рикмен гладил ее руку и молча слушал, ожидая окончания. – Ее выбросили голую, Джефф, без всякой одежды. Не как человека – как ненужную тряпку!…

Она зарыдала и не могла остановиться. Он держал ее в объятиях, и они стояли на кухне, пока Грейс плакала, уткнув лицо ему в грудь, а он нежно гладил ее рыжевато-золотистые волосы, вдыхая их аромат. Жар ее страдания передался и ему. Так они и стояли в объятиях друг друга, пока не утихли слезы, не притупилась боль. Она чувствовала себя опустошенной, но это было к лучшему, потому что ее так истерзали грубое оскорбление, боль и гнев, что это уже невозможно было вынести.

Они вымыли посуду, передавая тарелки из рук в руки, не разговаривая до тех пор, пока Грейс постепенно не почувствовала, что пришла в себя. Когда Джефф ставил в буфет последнее блюдо, она встала на цыпочки, поцеловала его в мочку уха и спросила:

– Ты когда-нибудь скажешь мне, почему пришел так рано?

Он вздохнул, понимая, что она не успокоится, пока не узнает.

– После еще одного бокала вина, – пообещал он и поцеловал ее в губы. – М-м-м… теплые!

– Хотелось бы надеяться.

Она уже забыла, как мерзла целый день, как ругала себя за решение не возвращаться в дом за курткой. А ведь ее как в лихорадке бил озноб, у нее стучали зубы и тряслись руки. Она проклинала осенний холод, работающие кондиционеры, но даже и мысли не допустила, что у нее шок. Сейчас, дома, холод ушел, и она чувствовала себя согретой и защищенной его присутствием.

Джефф наполнил бокалы, а Грейс поставила диск Норы Джоунс, зажгла свечи и легла на диван, свернувшись калачиком. Он присел рядом, слушая музыку, рука с бокалом свесилась через диванный валик, глаза закрыты. Он был одет по-домашнему, в джинсы и футболку, и сидел босиком, неуклюже вытянув на ковре длинные ноги.

Грейс поглядывала на него время от времени: он изредка делал глоток вина, но напряжение так и не отпустило его – плечи и грудные мышцы периодически вздрагивали. В конце концов Грейс не выдержала и ткнула его пальцем.

– Ну же! – потребовала она. Действие вина уже сказывалось. – Немедленно сознавайся.

Он взглянул на нее из-под полуопущенных век:

– Мне позвонили из госпиталя.

Грейс нахмурилась:

– Кто-то из сотрудников?

– Мой брат.

Она замерла, не находя слов, а когда заговорила, он услышал в ее голосе боль и потрясение.

– Ты говорил, у тебя нет родных!

Какая-то мышца снова дернулась у него на груди.

– Я говорил правду.

– Но…

– Он ушел из дома, когда мне было десять лет, Грейс. Я не видел его двадцать пять лет.

Запутанные семейные отношения. Грейс все это понимала. Но двадцать пять лет! Разве недостаточно, чтобы распутать эти узелки? Она не стала заострять внимание на том, что он ее как-никак обманул, и спросила:

– Что ему было нужно?

– Не знаю. Мне звонил врач. Сказал, что Саймон назвал меня как ближайшего родственника.

Грейс прищурилась. У Джеффа есть брат, а у брата есть имя. Саймон. Она прокрутила это в уме. Саймон Рикмен.

– Он хочет меня видеть.

– А ты… Ты не хочешь?…

– Двадцать пять лет, Грейс, – повторил он, глаза его были темны и бездонны. – Какого черта я ему вдруг понадобился?

Она смотрела на огонек свечи через бокал с красным вином, думая, как мало она знает о его родных. Отца нет, мать умерла в возрасте сорока пяти лет от сердечного приступа. Она сделала глоток, глядя на него поверх бокала:

– Есть только один способ выяснить это.

Глава 7

У Грейс это прозвучало так просто. Но Рикмен уже битый час сидел в машине, так ничего и не решив. Стоянка госпиталя была пустынной: время для посещений давно закончилось, остались только дежурный персонал да охрана. Отделение экстренной медицинской помощи ночью работало как автономный блок. Конечно же, Грейс просилась поехать с ним. «Для моральной поддержки», – настаивала она.

Но он решил ехать один. Минимальный контакт – недвусмысленный намек на то, что любые родственные связи между ним и Саймоном разорваны давным-давно. Грейс бы этого не поняла, да Рикмен и не хотел, чтобы она стала свидетелем возможных неприглядных сцен: она и так была опустошена. Того, что ей пришлось хлебнуть в один день, с лихвой хватило бы на целый месяц.

Двадцать пять лет. Две трети его жизни Саймон отсутствовал, а теперь захотел снова войти в жизнь Джеффа так, будто все время был где-то рядышком, а сейчас заскочил за пачкой сигарет.

Рикмен задумался: готов ли он простить? Он знал людей, ждавших очень долго – порою и по двадцать пять лет – возможности получить деньги или отомстить; видел таких, кто боролся за справедливость, за оправдание своего доброго имени. Но ждать двадцать пять лет, чтобы простить? Нет уж.

Он постарался разобраться в собственных чувствах. Что он испытывает? Беспокойство? Может ли он чувствовать беспокойство за человека, которого практически не знает? Или он приехал сюда, чтобы высказать Саймону, что он о нем думает? Нет, это не в его духе. А вот злость… да, злость шевелится в сердце, распирая грудную клетку, хотя он и старается загнать ее на самое дно души…

Выйти из машины его в конце концов заставило любопытство.

Изо рта шел пар, шаги громко хрустели по мерзлой земле. Одинокая дворняга, рывшаяся в пакетах из-под чипсов, подняла голову. Собачьи глаза под искусственным освещением блеснули, как осколки желтого стекла. Мгновение она смотрела на него, затем, поджав хвост и пригнув голову, крадучись убралась прочь.

Увидев полицейское удостоверение, охрана беспрепятственно пропустила его внутрь. Поднявшись в лифте на пятый этаж, он вышел на пустую лестничную площадку. Серая плитка на полу, перламутрово-серые стены, слабый запах дезинфекции и спирта и полная тишина. Пол, казалось, качался под ним, и он подошел к окну, чтобы успокоить нервы.

Внизу парковочные стоянки прострочили асфальт крупными белыми стежками. Там, где заканчивается территория госпиталя, – городская радиовышка, увенчанная телефонными и радиоантеннами, подсвеченная прожекторами – синими, рубиновыми и зелеными. Цветовой узор постоянно менялся, что создавало эффект цветомузыки. Береговая линия была невидна под этим углом, но маячная башня на католическом соборе указывала, где она проходит. Вдруг заспешив, Рикмен оттолкнулся от перил ограждения и направился к двойной двери в травматологическое отделение.

Тишина коридора сменилась едва слышным неясным шумом: шипение и хлюпанье аппарата искусственного дыхания, щелчки и жужжание насосов капельниц, подающих дозы лекарств и плазмы. Слева от Джеффа переговаривались приглушенными голосами две медсестры. Пока он бегло просматривал список палат и пациентов, открылась дверь, и он услышал быстрые шаги.

К нему шла женщина, высокая и элегантная, одетая в коричневое замшевое пальто и высокие сапоги, в темных волосах – золотые и медные пряди. Она держалась с приятным изяществом, и от нее просто-таки несло деньгами.

Выглядела она расстроенной. Увидев Рикмена, женщина остановилась и подвергла его тщательному и критическому осмотру.

– Должно быть, вы и есть тот самый Джефф. – У нее была правильная речь образованного человека, что Рикмен отметил с некоторым удивлением. В ее приветствии не было ни капли тепла.

– Да, я Джефф Рикмен, – кивнул он. – А вы кто?

Она не ответила, только внимательно смотрела на него. У нее были прекрасные глаза, большие и карие, но наполненные горечью.

– Он будет рад вас видеть, – сказала она. – Придя в себя, только о вас и говорит.

– Послушайте, – сказал Рикмен. – Я понятия ни о чем не имею…

– Не вы один. Я тоже ни о чем не имею понятия, хотя мы женаты уже двадцать лет. Ступайте и поговорите со своим старшим братом. Расскажите, как сильно вам его не хватало. – И, обойдя его, она заспешила к дверям.

– Миссис Рикмен, – окликнула ее одна из медсестер, вышедшая узнать, что означает вся эта суета. Женщина не обернулась. Тогда сестра подошла к нему. – Вторая дверь направо, – сказала она, дернув головой в направлении палаты, из которой вышла миссис Рикмен. – Ваш брат там.

«Сегодня, – подумал Джефф, – я не нуждаюсь в представлениях. Все узнают меня сами. А ведь мы с Саймоном никогда не были похожи. Вероятно, это Грейс по телефону расчистила мне путь». Он мысленно пожал плечами.

Дверь в отдельную палату была слегка приоткрыта. Он толкнул ее, раскрыв пошире, но все еще не решаясь войти. Какой-то мужчина взволнованно мерил палату решительными шагами. Он был высокий, почти как Рикмен, но более худощавый и поджарый. У него были широкие германские скулы и густые брови, которые с годами из пшеничных стали скорее седыми. Его ходьба носила маниакальный, навязчивый характер, и Рикмен почувствовал внезапную вспышку возбуждения. Показалось, что он видит своего отца. Хотя в семидесятых их отец носил длинные волнистые волосы, а полуседые волосы Саймона были коротко подстрижены, но напряженные плечи, постоянный нервический позыв к ходьбе, даже легкий широкий размашистый шаг создавали зловещее сходство.

Время от времени, не переставая вышагивать, Саймон встряхивал головой, будто вел сам с собой какие-то внутренние дебаты и вдруг наткнулся на довод, с которым не мог согласиться.

Саймон ходил не переставая. Если он остановится, то начнет сходить с ума. Его голова разлетится вдребезги как яичная скорлупа, и мозги забрызгают стены. И весь мир взорвется. Вот что он чувствовал, вынужденный выслушивать всякую чушь от людей, которые поначалу казались серьезными и заботливыми, внушающими доверие, от людей в белых халатах – врачей и медсестер. На вид вроде нормальные люди, но говорят какие-то глупости, ожидая, что он должен соглашаться с их словами, и к тому же не выпускают его, когда он хочет уйти.

Это, кажется, не тюрьма: на окнах нет решеток и двери открыты; ведь какая же это тюрьма, если камеру не запирают? С другой стороны, может, это дурдом; он знал, что есть другое, лучшее слово, но слова все время от него ускользали, подразнив мнимой досягаемостью. У него перед глазами вставала картина: он пытается дотянуться до верхней полки буфета, где папочка держит свой табак и папиросную бумагу. Один раз он даже прикоснулся к ним кончиками пальцев… но все равно не смог достать. Вот так и с этими словами… Но как это может быть дурдом, если двери никогда не запирают, ведь не запирают же? Разве что ночью… Но на улице темно, значит, сейчас ночь, а дверь открыта. Может быть, потому что здесь все время та женщина, которая все смотрит и смотрит на него?…

Та женщина. Господи! Он провел рукой по волосам. Это не его! Слишком короткие. Его волосы длинные и волнистые, а ему твердят, что такими они были очень давно. А когда он спросил: я так долго спал? каким-то особым, очень тяжелым сном? – ему ответили: нет, прошла всего неделя. Это глупость, потому что совершенно очевидно, что этого быть не может.

Он потер виски, пытаясь заставить мозги шевелиться, но это было все равно, что копаться в вате. Как будто он простудился, и всего его закутали так, что вздохнуть нельзя, только у него-то закутали мозги, и они толком не работают. А если твой котелок не варит, то кто ты после этого? Сумасшедший? Тот, кого надо изолировать для безопасности остальных?

Он опять… опять отклонился от того, что она ему твердит. Она? Все было слегка зыбким, как во сне. Но если то был просто сон, он бы сейчас уже проснулся, разве нет? Он попытался сосредоточиться. Эта женщина. Ну да, перед этим он думал об этой женщине. Она оставила фотографию, где они оба у такой вроде тумбочки, а на ней книга. Как же эта штука называлась? Короче, она сказала, что на фотографии он и она во время венчания. А он там ни капли не похож. Это скорее папочка, только такой современный весь. Ну а женщина, она сказала, что ее зовут Таня. Так вот, эта Таня похожа. Постарела, но еще соблазнительна. Нет, это невозможно, не может быть, чтобы он забыл свою собственную свадьбу! И потом, тот парень на фотографии: говорят, что он и есть тот самый парень, а он такой старый. Если он и в самом деле такой старый, значит, потерял где-то аж полжизни.

Потом его подвели к зеркалу, и он испугался, потому что оттуда на него смотрел папочка, только чуть постаревший и бритый.

– Нет, Саймон, – твердили они ему благоразумными профессиональными голосами. – Это твое отражение. Это ты в зеркале.

Он был в коме. Кома! Вот это слово. Был в коме, и у него какая-то там амнезия. В кино герои всегда впадают в кому. Правда, когда приходят в сознание, у них всего лишь немного болит голова и им нельзя резко садиться в постели. А потом уж они в порядке. Ну а он нет. Сколько дней прошло, а он все еще не в порядке. Поэтому он и попросил вызвать Джеффа. Нет, на самом деле сначала он попросил привести мамочку, но ему сказали, что она давно умерла, и это был шок, потому что ему казалось, что она должна быть где-то рядом, особенно сейчас, когда она ему так нужна. И тогда он разрыдался. Ужас охватил его. Сковал ему руки, сдавил грудь так, что он не мог ни двигаться, ни думать, ни даже умолять оставить его одного.

Он забывался и продолжал ее звать, но сейчас уже твердо усвоил: мама умерла. Остались только они с Джеффом. Джефф сможет заполнить пустоту. К тому же если Джефф окажется старым, то он во все поверит. Поверит, что он тоже старый и, видимо, забыл, как жил все эти годы. Джефф поможет ему вспомнить все, что он забыл, и все будет хорошо, потому что они с Джеффом всегда были близки. Они были похожи. «Похожи, как горошины в стручке», – часто говорила мамочка. Хотя он никогда толком не понимал, что это значит. Он спросит Джеффа, когда тот придет.

Внезапно он остановился и обернулся. Джефф!

Физический эффект присутствия отца разрушился вмиг, и Рикмен увидел Саймона таким, каким он был двадцать пять лет назад, летом семьдесят девятого. Тощий белобрысый взлохмаченный юнец, обожающий драные джинсы и немного важничающий в черной армейской шинели, купленной в стоке при армейских вещевых складах. Рикмен смотрел в ярко-голубые глаза своего семнадцатилетнего брата, человека, которого он любил и которому верил больше, чем всему остальному миру. Странно он чувствует себя: ожили старые страдания, но ожила и надежда, кровь быстрее заструилась по венам.

– Старик, как я рад тебя видеть! – Саймон рванулся к нему, оскалив зубы в ухмылке шире плеч.

Рикмен взглядом остановил его. Этот взгляд был выработан тринадцатью годами тяжелой работы в полиции, напряженными обходами участков в Токстет, патрулированием на пустошах; позже – расследованиями дел наркоторговцев и сутенеров, бандитских убийств и организованной преступности. Тринадцать лет лицом к лицу с закоренелыми преступниками и психопатами.

Ухмылка полиняла и потухла, и Саймон остановился с обиженным выражением лица, безвольно опустив руки. И снова появился он, их отец, только более смуглый и морщинистый и менее рыхлый. Обиженный вид и озадаченное выражение, казалось, говорили: а что я такого сделал? Эту черту Саймон унаследовал от отца.

– Джефф? – промямлил он.

Рикмен почувствовал жалость к нему, затем раздражение, оттого что способен был еще что-то чувствовать.

– Что тебе от меня нужно, Саймон?

– Ничего, я…

Яркие голубые глаза Саймона затуманились, и Рикмен вздохнул. Складывалось все не так, как он предполагал.

– Твой врач сказал, что ты хотел меня видеть.

– Да. – Он нахмурился, будто пытаясь вспомнить беседу с врачом.

– Зачем?

– Ты мой брат, Джефф. Я только… Я хотел увидеть брата.

– До сих пор тебя это как-то не волновало.

Саймон вновь мучительно наморщил лоб, будто с трудом переваривая слова брата, не в силах сосредоточиться.

– Подумал о тебе сразу после того, как очнулся, – наконец заговорил он. – Я был в… – Он сжал губы, пытаясь вспомнить слово, а в памяти Рикмена снова вспыхнуло воспоминание: сорокалетний отец уставился в пространство, стараясь ухватить слово, поймать его в воздухе. – Я крепко спал, – произнес Саймон, явно сбитый с толку невозможностью подыскать нужное слово. И покачал головой – этот жест Рикмен успел подметить раньше. – Слова… Как рыбки. Скользкие… Глубокий сон… Как еще его назвать?… – Он явно просил подсказки.

– Кома, – помог ему Рикмен.

Саймон кивнул.

– Кома, – повторил он, пытаясь сохранить слово в памяти. – Была автомобильная катастрофа. – Он почесал макушку. – Ничего не помню. – Наморщил лоб от напряжения. Затем взглянул на Рикмена, и его лицо прояснилось, он даже слегка улыбнулся. – Хотя нет, тебя я вспомнил.

– Восхитительно, – сказал Рикмен. – Наконец-то ты меня вспомнил!

Саймон не заметил иронии.

– Я вспомнил… – Он нетерпеливо потряс головой. – Я все вспомнил, Джефф, – поправил он себя.

– Все ли?

Рикмен вгляделся в лицо брата. Он увидел неясные проблески чувства – вины, осознания? И тогда Рикмен сказал:

– Ну, раз ты вспомнил все, то поймешь, почему я сейчас отсюда уйду.

И Джефф ушел, а он так и не понял, что же произошло. К тому же он забыл спросить у брата о всех тех вещах, о которых спросить собирался. Например, помнит ли Джефф, как он венчался, и действительно ли та женщина на фотографии его жена. И почему он не может вспомнить названия таких вещей, как… как кома. Ну да, он не понимал этого. Правда, что толку, если он и вспомнит нужные слова, когда уже слишком поздно?

Джефф был зол на него, это точно, а он так и не понял из-за чего. Может, у них с Джеффом произошел скандал и поэтому он разбил машину? Они всегда воевали. Он легонько покачал головой: они всегда воевали, когда были детьми. Они уже больше не дети, потому что сейчас Джефф был… старый.

Несмотря на то, что они ему твердили, несмотря на очевидность собственного отражения, смотрящего на него из зеркала, Саймон все ждал, что в дверях его палаты действительно появится Джефф – десятилетний Джефф с полными карманами всяких сокровищ: резиновая лента, карманный фонарик, серебристый перочинный нож, который Саймон подарил ему на день рождения – Джеффу исполнилось тогда девять. Им удалось утаить ножик, мамочка не сумела его конфисковать. Джефф с вечно разбитыми коленками и потрясающими идеями. Не этот старый Джефф, этот огромный, пугающий Джефф, казавшийся таким сердитым… И голос у него совсем как у папочки.

Этот Джефф, приходивший его навестить, был совсем взрослым. Значит, врачи не врали: ему, Саймону, действительно сорок один. Он посмотрел в зеркало и с новым ужасом увидел глядящего на него отца – с его беспокойными, покрасневшими, испуганными глазами. Он услышал шум в ушах и не понял, что это его собственная бешено пульсирующая кровь.

Ему хотелось броситься за Джеффом, извиниться, только чтобы они снова были друзьями, ведь он не может остаться один. Вот только мир стал больше, враждебнее, ужасно изменился за потерянные годы – между юностью и этой нелепой зрелостью, и он так и не нашел в себе храбрости переступить порог.

В фойе у входной двери Рикмен увидел жену Саймона. Она курила, а охранник делал вид, что не замечает этого, что было весьма трудно, поскольку он глаз с нее не сводил. Рикмен понял, почему тот пялится: природную красоту женщины подчеркивала ее манера держать себя. Джефф предположил, что в свое время она работала моделью. Возможно, тогда-то они с Саймоном и познакомились.

Увидев Рикмена, она выбросила окурок за дверь и заспешила к нему. У нее был смугловатый цвет лица, в темно-карих глазах светился интеллект.

– Послушайте, – сказала она. – Я хочу извиниться за… Дело в том, что, когда он вышел из комы, он как помешался: твердил не переставая только о вас.

– Он говорит, что не помнит саму катастрофу.

Выражение полной безнадежности промелькнуло на ее лице.

– Он ничего не помнит. В памяти остались дни детства и то, как он пришел в сознание уже здесь, в госпитале. Остальное – чистый лист.

Потрясенный услышанным, Рикмен спросил:

– Это надолго?

Она беспомощно приподняла плечи:

– Это называется посттравматическая амнезия. Обычно она проходит, но у некоторых… – Ее глаза снова наполнились слезами, и она нахмурилась, глядя поверх его плеча, пытаясь вернуть самообладание. – Он обращается со мной как с совершенно чужим человеком. Готова поклясться, что к медсестрам он и то испытывает больше теплых чувств. У нас двое сыновей. А он их видеть не желает. Господи, не хочет видеть своих собственных детей! – Она прикрыла рот рукой и всхлипнула.

Рикмен взял ее под руку и отвел присесть. Она стала судорожно рыться в сумочке. Достав салфетку, дрожащими руками промокнула глаза.

– Простите, – сказала она, – но все это так…

– Вы пережили сильнейшее потрясение, – проговорил Рикмен, желая сказать больше, но чувствуя себя более чем неловко.

Она взяла себя в руки, решив объясниться:

– Видите ли, мне совершенно не к кому здесь обратиться.

– Сколько лет мальчикам? – Он не смог заставить себя произнести эти непривычные слова – «мои племянники».

– Джеффу семнадцать, а Фергюсу двенадцать.

– Ого! – Рикмен был потрясен: Саймон назвал сына Джеффом. – Они, должно быть, пропускают занятия.

– Да, мне придется отправить их назад, они учатся в Британской международной школе в Милане, но хотят перед отъездом повидаться с отцом, а тот отказывается их видеть.

– Я хотел бы познакомиться с ними, – сказал Рикмен.

Она, похоже, и удивилась, и обрадовалась:

– Обязательно. Думаю, мальчики тоже не станут возражать. – Слезы опять наполнили ее глаза, и она достала салфетку. – Господи! Удивительно, что я еще не сморщилась от всех этих слез как сушеный чернослив!… Целую неделю мы не знали, выживет ли он, а потом, при первой встрече, он не узнал меня… Все бы не так страшно, но мои родители уже совсем стары и больны – они не в силах приехать из Корнуолла. – Она замолчала, по ее щеке медленно поползла слеза.

– Вы живете в Корнуолле?

Она отрицательно помотала головой:

– В Милане. Там у Саймона основной бизнес. В Корнуолле живут мои родители, там-то я и выросла.

– Как вы оказались в Ливерпуле?

Вопрос, казалось, ее немного испугал. Рикмен понял, что это прозвучало резко, и улыбнулся, извиняясь:

– Мой напарник говорит, что я разговариваю, как допрос веду.

Она улыбнулась в ответ, видимо, успокоенная таким откровенным признанием.

– Мы приехали по делам, – объяснила она. – Саймон сказал, что нам выпала возможность показать мальчикам город его детства за счет торговых расходов. Он занимается экспортом: в основном одежда и изделия из кожи.

– Я знаю – Рикмен увидел немой вопрос в ее глазах и, пожав плечами, пояснил: – Была же заметка в одном из воскресных приложений.

Она кивнула, серьезно глядя на него, ее глаза увеличивались стоящими в них слезами.

– Я знаю, что вы стали чужими друг другу, – сказала она, внимательно глядя в его лицо.

– Он так сказал?

Она кивнула:

– Перед катастрофой. Сейчас-то он помнит только хорошие времена.

«Удобно», – подумал Рикмен.

– А он рассказал вам, почему мы стали чужими? – Это было нейтральное слово, свободное от эмоций, на которые он, как сам с удивлением обнаружил, был еще способен.

Она заглянула ему в глаза:

– Он говорил мне, что это была его ошибка.

Оба замолчали. Она потеребила ремешок сумочки, затем достала из нее сигарету.

– Вы вернетесь? – спросила она.

– Не знаю. – Ответ был хоть и жестоким, но честным. Рикмен увидел, как она напряглась, и пожалел о своей черствости. – Если вам что-то понадобится… – Он достал визитку и написал на обратной стороне домашний телефон и адрес.

Она улыбнулась:

– Я не стану злоупотреблять вашим гостеприимством. Мы остановились пока в «Марриоте». Отель в центре, что удобно. Если нам придется здесь задержаться, я попробую снять дом.

– Послушайте… – Он вдруг понял, что до сих пор не знает ее имени.

– Таня, – подсказала она.

– … Таня, – повторил Рикмен. – Я спорю не с вами.

Она подала ему узкую холодную руку:

– Понимаю. Но я надеюсь, что вы вернетесь. Возможно, он и не заслуживает этого, но… – Она мягко улыбнулась. – Думаю, ему было одиноко без вас. Знаете… – Таня колебалась. – Что бы там ни было, он раскаивается в том, что случилось между вами.

Глава 8

Грейс проснулась сразу же, как только он на цыпочках вошел в их спальню. Горела настольная лампа, и книга в бумажной обложке, которую она перед сном читала, с глухим стуком упала на пол.

– Ш-ш-ш… – прошептал Рикмен, целуя ее в лоб и пристраивая книгу на столик возле кровати.

Она потерла ладонью лицо.

– Господи, Джефф, извини. Я хотела тебя дождаться. Что же произошло? – спросила она неразборчивым со сна голосом. – Как он?

– У него все в порядке, – ответил Рикмен. – Поговорим об этом завтра.

Вид у нее был измученный, и Рикмен предположил, что это проявившиеся с запозданием последствия шока.

– Но, Джефф…

– Завтра, – повторил он, погладив ее по волосам.

Она пролепетала что-то бессвязное и тут же провалилась в сон.

Рикмен всю ночь пролежал не сомкнув глаз. Грейс спала неспокойно, вздрагивала и металась, иногда начинала тяжело дышать, и большую часть времени он провел, гладя ее и успокаивающе шепча. Наконец она, казалось, забылась без сновидений, и он затих рядом, слушая ее дыхание. Около четырех утра он отбросил мысль о сне и сидел в столовой, дожидаясь рассвета, когда уже можно будет готовить завтрак.

Он принес Грейс в постель тосты и кофе. Они избегали острых тем – не говорили ни о его брате, ни о пережитом ею накануне, но он заметил, как она украдкой поглядывает на него.

Пока она принимала душ, он смотрел на небольшой садик за окном спальни. Когда он переехал сюда три года назад, они с Грейс посадили молодую березку. Сейчас, трепеща удержавшимися на ветках крепкими ярко-желтыми листьями, она солнечным пятном сияла на фоне немного пожухшей травы.

– Ну, ты уже готов? – спросила Грейс.

Он обернулся на ее голос. Она завернулась в банную простыню, ее кожа порозовела от горячего душа. Грейс была готова взвалить тяжкий груз его семейных проблем на свои хрупкие плечи, и он изумился и восхитился: неужто это ему выпало счастье быть рядом с ней? Как же ему повезло, что эта прекрасная женщина избрала его!

– Готов к чему? – спросил он.

– К разговору.

Он уже набрал воздуху в легкие, чтобы предложить перенести эту беседу на потом, но Грейс выставила руку.

– Я терпеливый человек, – сказала она. – Но и моему терпению есть предел. – Она слегка улыбнулась, показывая, что может дать ему еще отсрочку, но по выражению ее лица он понял, что и всяким отсрочкам, конечно же, есть предел.

– У Саймона посттравматическая амнезия, – начал он.

– Насколько серьезная?

– Катастрофическая.

Она поискала на его лице хоть какой-то отзвук эмоций и, ничего похожего не обнаружив, сказала:

– Не хочу показаться навязчивой, но… ты все еще имеешь на него зуб?

– Да нет же, дело совсем не в этом!… – почти выкрикнул он. Вопросы Грейс обнажали те его чувства, которые он много лет скрывал – даже от себя самого. Скрытность была его защитным механизмом, а возвращение брата разбередило раны, которые, как он думал, давно зарубцевались. Он тяжело вздохнул. – Это не семейные распри, – проговорил он наконец. – И не соперничество братьев, и не мелкая ревность.

Она ждала, не отводя глаз, таких ясных и синих, таких доверчивых, что он почувствовал себя полностью обезоруженным любовью к ней:

– Я давно должен был рассказать тебе, Грейс…

– Но вместо этого на двадцать пять лет спрятал это внутри себя и боялся выпустить джинна из бутылки.

Он помолчал, потом кивнул.

Она обвила его руками. Ее волосы были еще влажными, тело теплым и ароматным после душа.

– Ты знаешь, где меня найти, если понадоблюсь.

Он посмотрел на нее с удивлением:

– Но у вас же будет прием, доктор.

Грейс рассмеялась. Она и не думала дразнить его:

– Все равно приезжай! Только при условии, что не будешь допрашивать моих пациентов и пугать мою переводчицу.

– Дорогая, ты уверена, что справишься? – спросил он. Ведь прошли всего одни сутки, как она обнаружила жертву убийства, а теперь еще думает о его проблемах, озабочена его состоянием.

– Я хорошо выгляжу? – Она отодвинулась от него, чтобы он мог лучше рассмотреть, и, по правде говоря, выглядела она более чем хорошо: кожа как будто излучала легкий свет, глаза лучились, словно это не ее мучили всю ночь кошмары, а блестящие, роскошные волосы, все еще влажные после душа, приобрели цвет осенней листвы.

– Грейс…

Она приложила палец к его губам:

– Перестань тревожиться обо мне.

Он не мог этого сделать, но понял, что спрашивать ничего не надо. Она оделась, досушила волосы, и они разъехались из дома каждый на своей машине в дружелюбном, пусть и настороженном молчании.

В следственном отделе яблоку было негде упасть. Было еще только семь тридцать, поэтому наскоро поглощались бутерброды, сандвичи и шоколад. Две-три женщины предпочли более здоровый рацион – фрукты. Столы были заставлены чашками, издававшими специфический запах плохого кофе, купленного в автоматах. Рикмен нервничал. Бессонная ночь, крепкий кофе чашка за чашкой и адреналин в избытке – вот с чего он начинал руководить первым в своей жизни расследованием особо важного дела.

Уровень шума повысился по сравнению со вчерашним вечером, что Рикмен посчитал добрым знаком. Это означало, что его сотрудники воодушевлены, а энтузиазм – залог высокой результативности. Это также значило, что люди, познакомившиеся лишь вчера, постепенно превращаются из разношерстной толпы в коллег. Они уже больше не выясняли, кто из каких подразделений откомандирован, и не доказывали друг другу, что каждый знает больше фактов дела. Сегодня они были игроками одной команды.

В дальнем углу комнаты Рикмен увидел компанию довольно мрачных и невыспавшихся полицейских. Это были те, кто во главе с Фостером совершили набег на восьмой округ Ливерпуля с целью опроса ночных бабочек. Они проработали далеко за полночь и сейчас угрюмо зыркали покрасневшими глазами.

Надо начать с группы Фостера, поддержать их, дать понять, что проведенный ими поиск хоть и оказался бесплодным, но был очень важен, и таким образом сразу изгнать с совещания негативный настрой. Он подозвал Фостера.

– Большой жирный нуль, босс, – доложил Фостер. Спал он меньше пяти часов, тем не менее был гладко выбрит, а волосы тщательно уложены – как всегда. На нем была свежая, тщательно отглаженная рубашка с коротким рукавом, призванная демонстрировать его загар и незаурядные бицепсы. – Девчонка всего несколько дней как появилась на панели. И ни черта не преуспела в ремесле – была слишком застенчива. Никто из девиц ее толком не знал. Никогда не видели ее с сутенером. Никогда не спрашивали, откуда она. И ни одна не видела ее в ночь убийства…

– Короче, вы бились головами в кирпичную стену.

– Причем с громким стуком. Но я не думаю, что девицы заранее сговорились молчать. Как считаете, Наоми?

Ли Фостер ни в чьей поддержке не нуждался, но Рикмен понял, в чем дело: сержант подбивал клинья под детектива Харт. Спрашивая ее мнение, он делал некий дружеский жест в надежде на нечто большее, чем дружба.

– Она никогда ни с кем из них и словом не перекинулась, сэр, – сказала Харт. – Ни разу рта не раскрыла.

– По крайней мере для того, чтоб заговорить, – вмешался Фостер – он просто не мог удержаться от грязных намеков.

Это вызвало смешки, однако Рикмен заметил, что Ли потерял несколько очков, которые заработал накануне вечером у Наоми Харт.

Она глянула на Фостера с неприязнью и добавила:

– Я подумала: может, она была глухонемой?

Рикмен согласился:

– Стоит навести справки в школе для глухонемых, в социальных клубах. Вдруг они ее признают. Вон там есть целая куча фотографий. Пусть каждый возьмет по нескольку штук.

Офицер, обложенный пачками фотографий, принялся сортировать их, раскладывая на кучки.

– Что-нибудь уже известно по поводу крови Кэрри[2], босс? – спросил молоденький детектив.

Рикмен резко повернулся к нему:

– Что вы сказали?

Тот, встревоженный, оглянулся на товарищей:

– Я поинтересовался анализами ДНК, босс.

– Как вы назвали ее? – спросил Рикмен, и в комнате установилась тишина – затишье перед бурей.

Офицерик поерзал на стуле:

– Кэрри, босс.

Рикмен внимательно посмотрел на него:

– Ваше имя?

– Детектив Рейд, босс. – Он облизнул губы.

– Так вот, детектив Рейд, нам неизвестно имя этой девушки. Неизвестен и возраст. Мы лишь полагаем, что, вероятно, она была еще почти подростком. И эту девочку выбросили как мусор на помойку, где она медленно и мучительно скончалась от потери крови. – Ему вспомнились слова и слезы Грейс накануне вечером.

Среди команды царила стыдливая тишина: видимо, юный детектив был не единственным, кто называл жертву «Кэрри».

– Как мусор, – с намеренным нажимом повторил Джефф. – Сейчас мы уже ничего не можем изменить, но мы должны хотя бы с элементарным уважением относиться к человеческому достоинству, которого лишили ее убийцы.

Рейд принес свои извинения, и через некоторое время народ угомонился.

– Отвечая на ваш вопрос, – продолжил Рикмен, – могу сказать, что ДНК-профиль жертвы не обнаружен в базе данных. Результаты анализов других пятен крови из лаборатории пока еще не поступали. Есть и хорошая новость: с девяти ноль-ноль текущего дня нас подключают к программе «Холмс-два» в режиме реального времени.

Поднялся приглушенный одобрительный ропот, даже группа Фостера слегка посветлела. В подразделении «Холмс» работали квалифицированные специалисты: классификаторы, аналитики, поисковики, программисты. В базу данных «Холмс-2» заносились многочисленные результаты оперативной работы, которые затем обрабатывались компьютером. В считанные секунды регистрировались и сортировались тысячи версий расследования, обрабатывались тысячи перекрестных ссылок. Младшим чинам это нравилось, потому что программа в приоритетном порядке просеивала такую массу данных, от которой человеческий мозг давно бы закипел. К тому же каждый понимал: раз используется «Холмс-2», значит, ты задействован на важняке, а такие дела светили продвижением по службе.

– Все рапорты, оформленные в установленном порядке, – он взял в руки копию отчета в четырех экземплярах, – должны передаваться непосредственно диспетчеру подразделения «Холмс» в комнату двести восемь.

– Кто сегодня распределяет задачи, босс? – спросил кто-то.

– На сегодняшний день – сержант Фостер. Команда «Холмс» уже загружена обработкой данных, поэтому, если у вас будет что-то требующее, по вашему мнению, срочного внимания, обращайтесь к Фостеру, а также сигнализируйте диспетчеру «Холмс». Что касается завтрашнего дня, то за мероприятия будет отвечать прикрепленный к нам диспетчер «Холмс».

Он подождал и, поскольку вопросов больше не было, предоставил слово сержанту-детективу Фостеру. Сержант одним духом выпалил первые три задачи еще до того, как Рикмен вышел из комнаты.

Фостер дождался, пока инспектор-детектив Рикмен отойдет за пределы слышимости, и повернулся к молоденькому детективу:

– Рейд, ты должен составить список всех социальных клубов для глухих. Пусть это будет тебе уроком, чтоб язык не распускал.

– Да все зовут ее Кэрри, – начал оправдываться Рейд с видом оскорбленной невинности. – Еще как Танстолл сказал…

– Ага, – Фостер уставил на него палец. – Да только никто не называет ее Кэрри в разговоре с боссом, правда ведь?

– Так точно, сержант, – пробормотал Рейд.

Фостер ухмыльнулся:

– Если бы ты действительно видел этот фильм, то знал бы: в самом конце единственная оставшаяся в живых думает, что пойдет на кладбище и покроет ущерб, если повинится перед Кэрри, но девчушка выскакивает из могилки и хватает ее за ноги.

Глава 9

Грейс прижала пальцы к векам и на минуту замерла в неподвижности. День был долгий, тяжелый; в сознании то и дело возникали обрывки снов, мучивших ее накануне: она видела снова и снова, как падает эта девушка. Во сне Грейс стояла рядом с бункером, бросалась вперед, пытаясь спасти девушку от удара при падении. И каждый раз опаздывала.

Наталья протянула руку и сжала ей плечо.

– Это пройдет, – сказала она.

Грейс открыла глаза, но Наталья уже отвернулась и собирала вещи, готовясь уходить. В этом была вся Наталья: она пребывала в постоянном движении – поймай, если сможешь. Она никогда не рассказывала о своей жизни в Хорватии во время войны и никогда не общалась с другими югославами.

Зазвонил внутренний телефон, и Грейс взяла трубку.

– Простите, доктор Чэндлер. – Голос принадлежал работавшей в регистратуре девушке по имени Хелен. – У нас в приемной женщина. Приехала из госпиталя. Говорит, что ее направили к доктору Грейс.

– Я уже приняла последнего пациента…

– Она в шоковом состоянии, доктор…

Грейс взглянула на Наталью. Та пожала плечами – она не против.

– Что с ней, Хелен? – поинтересовалась Грейс.

– Ничего понять не могу… – Голос Хелен стал приглушенным, и Грейс сообразила, что та повернулась к женщине, прикрыв трубку ладонью. – Она почти не говорит по-английски. Только все твердит о докторе Грейс.

Грейс вздохнула:

– Пропустите ее.

Минуту спустя в дверь ворвалась женщина, что-то быстро говоря, явно не в себе. Округлая выпуклость живота под тонким жакетом с очевидностью указывала на то, что она месяце на четвертом-пятом.

– Ее необходимо успокоить, – сказала Грейс, беря женщину под руку и усаживая ее на стул.

– Ираки? – начала Наталья. – Ирани? Фарси?

Женщина в ответ что-то прошептала, и Наталья повернулась к Грейс:

– Она иранка.

– Она говорит на фарси?

Наталья кивнула.

Наталья усваивала языки с феноменальной легкостью. Помимо родного сербскохорватского она бегло говорила на французском и английском, немного на албанском и русском. Языку фарси она научилась от бывшего бойфренда, а навыки приобрела в процессе работы. Женщина говорила быстро, слова вылетали хриплыми очередями.

– Вы должны успокоиться, – говорила на фарси Наталья, произнося это твердо и четко. – Вы должны успокоиться ради ребенка.

Женщина несколько раз судорожно вздохнула и положила руку на живот.

Ее звали, как выяснилось, Ануша Табризи. В Соединенном Королевстве она находится около двух недель. Грейс подала ей стакан воды и перекатила свое кресло вокруг стола, чтобы сесть рядом с пациенткой.

– Ну вот, теперь рассказывайте, что с вами случилось.

Пока Наталья переводила, Грейс сидела, держа миссис Табризи за руку. Она не отводила взгляда от лица женщины, ясно давая понять, что говорит с ней, а не о ней. Она уже давно работала с Натальей, и обычные формальности перевода – все эти паузы и инструкции «скажи ей» – были не нужны, они обходились без этих помех, поэтому вопросы Грейс и ответы миссис Табризи непринужденно, почти естественно чередовались, будто они говорили на одном языке.

Семья Табризи проживала во временном жилье, пока рассматривалось их прошение о предоставлении убежища. Миссис Табризи почувствовала себя плохо. Поначалу решила, что съела что-то не то, но потом у нее открылось кровотечение. Наталья внимательно выслушала, затем перевела:

– Мужа не было дома, он находился на занятиях английского языка. Она не могла с ним связаться, поэтому отправилась в госпиталь одна.

Миссис Табризи казалась очень юной. Ее личико, туго обвязанное шарфом, скрывавшим волосы, было бледным и тревожным.

Она заговорила снова, запнулась на середине фразы от душивших ее рыданий. Закончив говорить, разрыдалась опять.

– Говорит, что ей отказали в госпитале, – озадаченно проговорила Наталья. – Сказали, что она должна обратиться в другое место. Грейс, она утверждает, что там ей сказали, будто у нее… будто она не сможет родить ребенка.

Грейс почувствовала смутную тревогу:

– Куда ей рекомендовали обратиться вместо госпиталя?

Наталья перевела вопрос, и женщина, освободив руку, продолжала говорить, роясь в сумочке.

– Ей посоветовали найти переводчика. Она растерялась, но друзья порекомендовали ей пойти сюда, – перевела Наталья.

Наконец миссис Табризи, найдя сложенный листок бумаги, протянула его Грейс дрожащей рукой.

– Вот куда, сказали ей в госпитале, она должна обратиться, – пояснила Наталья.

Грейс развернула бумажку и уставилась в нее. Ее охватили противоречивые чувства: потрясение, сострадание к молодой женщине – и бешенство. Как мог человек, называющий себя врачом, выставить эту девочку, не дав ей внятных объяснений?!

– У них не оказалось никого, чтобы перевести? – спросила она.

Наталья коротко спросила и выслушала ответ миссис Табризи.

– Они сказали – это срочно, – сказала она. – Никого, владеющего фарси, не оказалось поблизости.

– Вы не обращались к врачу до приезда в Великобританию?

Она не обращалась. Медицинское обслуживание в ее стране находится в зачаточном состоянии. Роды принимают в основном повивальные бабки. У них и не принято, чтобы женщина ложилась рожать в госпиталь, – за редким исключением.

Грейс снова взяла руку женщины:

– Миссис Табризи, у меня очень плохие новости.

Наталья перевела женщине, что сказала Грейс, и миссис Табризи, прикрыв живот свободной рукой, произнесла короткую фразу. Ее жест и тон ясно показали: тут не нужен никакой перевод, она поняла, что с ее ребенком случилось что-то страшное.

Грейс кивнула:

– Мне очень жаль.

Миссис Табризи заговорила. Наталья посмотрела на Грейс:

– Она хочет знать, что же все-таки с ее ребенком.

Грейс беспомощно смотрела на пациентку. Как сказать этой женщине, что плод, который она носит под сердцем, который баюкает и любит, это вовсе не ребенок и никогда им не был? На самом деле это чудовищная опухоль, которая убьет Анушу, если ее не удалить, а место, куда ее направили, – это отделение онкогинекологии.

– Эта записка, – начала Грейс, – врача, который вас осматривал. Вам показывали сделанные снимки?

Миссис Табризи посмотрела на Наталью в ожидании перевода. Выслушала, закивала, затем снова заговорила. Как красноречивы ее озабоченно сдвинутые брови и легкое пожатие плеч!

– Она не поняла, что там ей демонстрировали, Грейс, – перевела Наталья.

Грейс взяла себя в руки.

– У вас новообразование в матке, – начала она. Она объясняла подробно, стараясь сохранить самообладание ради женщины, смотрящей на нее так тревожно, с еще оставшейся робкой надеждой в глазах.

Миссис Табризи словно окаменела. Долго не могла выговорить ни слова.

– Вам придется удалить опухоль, – сказала Грейс. Голос Натальи, мягкий и ненавязчивый, зазвучал рядом с ней как тихая молитва.

Миссис Табризи резко согнулась пополам, обхватив руками живот.

Грейс взглянула на подругу:

– Господи, Наталья…

Наталья нахмурилась:

– Что-то еще?

– Да… Скажи ей… – Грейс на секунду закрыла глаза. – Скажи ей: когда удалят опухоль, она не сможет больше иметь детей.

Наталья в ужасе уставилась на нее:

– Я не могу ей это сказать!

– Ты должна.

– Грейс, ведь это у нее должен был быть первый ребенок! Не надейся, будто я скажу, что у нее никогда не будет детей.

– Я надеюсь, что ты скажешь ей правду.

Миссис Табризи переводила взгляд с одной женщины на другую. Она инстинктивно чувствовала, что худшее еще впереди.

– Наталья, даже если она не узнает это от нас, то поймет, когда ей придется срочно обратиться в госпиталь с обильным кровотечением. – Грейс на секунду умолкла, вглядываясь в лицо Натальи, пытаясь передать той свое убеждение, что нет другого пути. – Скажи ей, Наталья. Прошу тебя.

Конечно, Наталья сказала миссис Табризи все. Понадобился час без малого, чтобы успокоить женщину. Грейс вызвала для нее такси, чтобы ее отвезли в общежитие, после того как Наталье удалось дозвониться и выяснить, что муж Ануши вернулся домой. Он порывался приехать за женой, но Наталья убедила его, что проще дождаться ее дома. Миссис Табризи тоже минут десять проговорила с мужем. Наталья, уже опаздывавшая на свидание, убежала, а Грейс проводила пациентку к машине.

Помогая миссис Табризи сесть в такси, Грейс с удивлением заметила мужчину, опершегося на один из столбиков, перекрывавших въезд. Она заплатила водителю и повернулась, решив выяснить у этого мужчины, какое у него дело. При ее приближении он распрямился. Торговый агент, решила она, оценив его элегантное черное пальто и дорогие перчатки.

– Доктор Грейс?

Нет, пожалуй, она была не права в своей оценке: «доктор Грейс» называли ее пациенты и другие беженцы. Она воспринимала такое обращение как комплимент, как знак симпатии. Значит, этот человек тоже беженец, на что определенно указывал и его акцент. Она определила его как сербскохорватский, но была уверена, что они никогда раньше не встречались. Впрочем, хоть он и назвал ее по имени, она отнеслась к нему с подозрением.

– Да, я доктор Грейс, – сказала она, подумав: «А это чертово устройство персональной сигнализации с сиреной я оставила в кабинете».

Он был высок, крепко скроен, смуглокож и кареглаз. Его черные волосы блестели под светом уличных фонарей.

– Меня зовут Мирко Андрич.

Совсем молодой, лет двадцати – двадцати пяти, прикинула она, но в нем чувствовалась уверенность и спокойный авторитет зрелого, опытного человека. Его рукопожатие было крепким и сердечным.

– Вы заболели, мистер Андрич?

Он улыбнулся:

– Я вполне здоров, спасибо. – При этом он слегка поклонился, и Грейс была обезоружена его старомодной вежливостью. – Я искал вашего коллегу.

– Доктора Коркорана? Боюсь, его уже здесь нет.

– Простите. – Он слегка смутился. – Похоже, я употребил не то слово. Я имел в виду вашу помощницу – Наталью Сремач.

– Нет, вы прекрасно выбрали слово. Это я ошиблась, – сказала Грейс, уже внимательнее вглядываясь в него. Быть может, он был знаком с Натальей в Хорватии? Грейс проработала с беженцами достаточно долго, чтобы понимать: не всякого человека из прошлой жизни следовало принимать с распростертыми объятиями.

– Вы знакомы с Натальей?

– Мы с ней старые друзья. – Он снова улыбнулся.

Зубы у него были слегка неровные. И прическа немодная – с чубом, спадающим на лоб. На лице лежала тень усталости, той самой, какую она иногда замечала у Натальи, усталости, которая напоминает о боли и лишениях войны.

– Боюсь, она уже ушла, – сказала Грейс. – Вы, должно быть, просто разминулись с ней.

Он заметно огорчился:

– У вас нет номера ее телефона?

Грейс наклонила голову, словно извиняясь:

– Боюсь, я не…

Он вскинул руки:

– Конечно! Глупо с моей стороны было спрашивать. Извините. – Он склонил голову, и чуб упал ему на глаза, придав незащищенно-мальчишеский вид, и от этого ей захотелось поверить ему.

– Послушайте, – сказала Грейс, – почему бы вам не дать мне свой номер? Она вам позвонит, если сможет.

Он распахнул пальто, аккуратно залез в карман пиджака, достал маленький серебристый футляр и несколько театральным жестом извлек из него визитку.

Грейс взяла ее, слегка позабавленная этим хвастливым жестом. «Верв», – прочитала она название фирмы.

– Отличное решение проблемы, – отметил он, вписывая новую строчку под словом «Верв».

– Ну что вы, – сказала Грейс безо всякой рисовки. – Она, конечно же, позвонит, мистер Андрич.

Он сдвинул брови:

– Мирко, с вашего позволения.

Грейс улыбнулась:

– Пусть будет так, Мирко. – Она протянула руку. «Его рукопожатие не просто дружелюбно, – подумала она. – В нем чувствуются энергия и страсть».

Мистер Андрич уже ушел к тому времени, как она собрала вещи и закрыла кабинет. Пожелала Хелен спокойной ночи и оставила ее закрывать жалюзи и включать сигнализацию. Она пошла вокруг клиники на стоянку. Вечер был темным, безлунным и чрезвычайно холодным. Сигнализация мигнула и щелкнула, как только она обогнула угол здания. Оставалась только ее машина, сиротливо уткнувшаяся носом в низкий парапет. Грейс положила портфель в багажник, засунув его за запасное колесо.

Внезапное беспокойство охватило ее, и она посмотрела в зеркало заднего вида. Ничего, только металлические жалюзи вибрировали и скрежетали на окнах.

Она выехала задним ходом и направила машину по Принсес-бульвар в сторону дома. Стоя на светофоре на Аллет-роуд, она опять почувствовала это странное беспокойство. Волосы зашевелились на затылке, и она нервически глянула в зеркало. Ничего не увидела. Тем не менее Грейс дотянулась до сумочки, на ощупь нашла в ней персональную сигнализацию, убедилась, что ее плетеный шнурок плотно охватил запястье.

Она осторожно тронулась, но тут на светофоре переключился свет. Секунду спустя она скорее почувствовала, чем увидела какое-то шевеление у себя за креслом и повернулась, широко распахнув глаза. Кроме нее в машине кто-то был!

Грейс пронзительно вскрикнула, выдергивая стопор из сигнализационного устройства и выставляя перед собой барьер из душераздирающих звуков, наполнивших салон, отражающихся от крыши и дверей.

– Прекрати, Грейс! Успокойся, все в порядке. Это я!

Она опять вскрикнула, пытаясь отстегнуть ремень и выскочить из машины, и только тут узнала фигуру, скорчившуюся на полу за водительским креслом. Наталья!

– Какого черта ты здесь делаешь? – заорала Грейс.

– Выруби ты эту хреновину! – в свою очередь завопила Наталья.

Грейс потянулась к персональной сигнализации, визжавшей и мигавшей на соседнем сиденье, но столкнула ее на пол, и понадобилось несколько мучительных секунд, чтобы ее разыскать. Бедлам в их машине привлек внимание: водитель соседней машины что-то орал Грейс, крутя у виска пальцем. Грейс мотала головой, дергаясь от мощного звука сигнализационной сирены, долбящего по барабанным перепонкам, пытаясь объяснить, что она ищет стопор, чтобы вставить его на место. Наконец это было сделано, и в машине установилась звенящая тишина.

– Черт возьми, Наталья! – Грейс пыталась перекричать эхо сирены, все еще звенящее у нее в ушах.

– Прости. – Наталья вскарабкалась на заднее сиденье и тяжело дышала, откидывая волосы с лица и собирая их в пучок на затылке.

– Ты меня чуть до инфаркта не довела.

– Грейс, я…

– Я думала ты уже давно…

Сзади взревел клаксон, и Грейс чуть не выпрыгнула из кресла. Уже загорелся зеленый. Она включила первую передачу, но слишком быстро отпустила сцепление, и машина заглохла.

– Проклятие!

Пока она возилась с зажиганием, Наталья пыталась дать объяснения:

– Там был…

Двигатель заработал, и Грейс рванула со светофора на только что загоревшийся красный, оставив злиться у себя в кильватере очередь разгневанных водителей.

– Что ты хочешь сказать этим своим «там был»? – потребовала Грейс, полуобернувшись и глядя через плечо. – Ты имеешь в виду этого мужчину?

Наталья кивнула.

– Какого же черта ты меня не предупредила?

– Я не смогла! Я увидела его у ворот и… Нет, не испугалась, я просто не хочу с ним встречаться.

– И поэтому вломилась ко мне в машину. – Новая волна возмущения накатила на нее. – И каким же образом ты ее вскрыла?

– Эту-то жестянку?

– Но для побега, я вижу, она тебе сгодилась! – в сердцах откликнулась Грейс.

– Только не воображай никаких ужасов, ладно? – выпалила Наталья в ответ.

– А что прикажешь мне думать? – Грейс продолжала злиться, поворачивая на Смитдаун-роуд. Интересно получается, она же еще и оказалась виноватой! – Ты, значит, прокралась через черный ход, вскрыла мою машину и затаилась на полу, избегая встречи с человеком, которого ты якобы не испугалась.

Наталья замолчала, но Грейс не желала сдаваться:

– Раз ты не боишься его, то почему не скажешь прямо в лицо: «Мирко, я не желаю тебя видеть»?

Помолчав, Наталья со вздохом призналась:

– Потому что все сильно запуталось. Я знаю Мирко еще по Хорватии. Если человек твой земляк, он считает, что вас связывают какие-то особые… Я не знаю слова… вроде как «узлы».

– Узы.

– Узы, – повторила Наталья. Грейс ни разу не видела, чтобы она записывала новое слово, однако Наталья запоминала новую лексику с изумительной легкостью.

Они проехали мимо Брук-Хаус-паба и вереницы неряшливых кафе-баров и пиццерий.

Грейс спросила:

– Он из Книна?

Наталья бежала из Книна, когда началась война на Балканах. Сейчас город находился под хорватским контролем, и Наталья, сербка, вынуждена была отбросить всякую надежду на возможность возвращения.

– Д-да, – выдавила Наталья с неохотой. – Из Книна. По крайней мере, именно там мы познакомились.

Грейс снова взглянула в зеркало. Лицо Натальи стало замкнутым, как и всякий раз, когда упоминалась Хорватия или конфликт в Югославии.

– Тебе не хочется об этом говорить, – сказала Грейс.

– Да не о чем говорить, вот и все.

Грейс проехала под железнодорожным мостом и повернула налево.

– Что ж, как знаешь.

Наталья наклонилась вперед, ее губы почти касались лица Грейс.

– Пожалуйста, попробуй понять. Это было жуткое для меня время, но оно уже в прошлом. Лучше всего забыть.

– Иногда прошлое настигает нас, – сказала Грейс, думая о Джеффе и его брате.

Припаркованные машины забили улицу с обеих сторон, но она умудрилась найти просвет в пятидесяти ярдах от Натальиного дома и приткнулась к бордюру.

Наталья смотрела куда-то мимо нее.

– Я была уверена, что он в Лондоне, – задумчиво сказала она.

– Кто? Мирко? – уточнила Грейс. – Но ты уж сколько лет не живешь в Лондоне. Как же он узнал, где тебя искать?

Наталья не знала, что на это ответить.

– У него есть друзья среди беженцев. – Она приподняла одно плечо. – Меня знают в диаспоре, ведь я переводчик.

– Зачем он здесь, как ты думаешь?

– Не знаю. Бизнес?

Грейс вспомнила о визитной карточке. Вручая ее Наталье, она пыталась увидеть на лице у той признаки тревоги. Но ничего похожего не обнаружила.

– «Верв», – с удивлением прочитала Наталья.

– Это означает: духовная или созидательная энергия, – пояснила Грейс. И удивилась, увидев, как благородной формы рот Натальи исказился в улыбке.

– «Верв», – повторила та. – К тому же рифмуется с «нерв».

Глава 10

Раздался звонок в дверь. Было поздно, и Рикмен никого не ждал. Он посмотрел в глазок на фигуру, переминавшуюся с ноги на ногу под фонарем на крыльце, и, начиная раздражаться, открыл дверь.

– Чего тебе, Фостер?

Фостер, не отвечая на вопрос, задал свой:

– Зачем тебе телефон, если ты забываешь его включать?

Рикмену сейчас не хотелось видеть никого из коллег, Фостера в том числе.

– Если ты хочешь обсудить что-то, относящееся к делу, то обращайся к старшему инспектору Хинчклифу.

Фостер и совет пропустил мимо ушей.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– О чем вы, сержант? – перешел на официальный тон Рикмен.

– О том, что за твои грешки Хинчклиф наладил тебя в помойное ведро, хотя помойка не лучшее слово при данных обстоятельствах. – Фостер сознательно его провоцировал.

Рикмен промолчал.

– Может, попробуем вдвоем закрыть дверь с внутренней стороны, босс? – задал вопрос Фостер. – Здесь снаружи чертовски холодно.

– Ну а если я скажу нет, ты уберешься?

– Не раньше, чем ты объяснишь, что же все-таки происходит.

Рикмен вздохнул:

– Ну что ж, входи… Я как раз собирался приступить к увлекательнейшему рассказу о событиях.

– У-у, лицемер! – Фостер потер руки. – Так я войду?

Рикмен вместо ответа одарил его таким тяжелым взглядом, что Фостер поежился.

– Я вышел за рамки приличия? – спросил он, протискиваясь мимо Рикмена и продолжая болтать, чтобы заполнить неловкую паузу. – Ну, если я это сделал, а я почти уверен, что да, приношу свои извинения, сэр.

Рикмен перевел дыхание. Он не знал, поколотить Фостера или рассмеяться. В конце концов удовлетворился тем, что заметил:

– С такими манерами, сержант, будет чудом, если ты когда-нибудь получишь повышение.

Фостер осклабился:

– Возможно, но держу пари, что жизнь моя намного веселее, чем у большинства сослуживцев.

Рикмен закрыл дверь и пошел на кухню. Следом за ним топал Фостер.

– Мы как раз собирались поесть, – сказал Рикмен, вводя его в столовую.

– Привет, док! – завопил Фостер и заграбастал Грейс в свои медвежьи объятия.

Грейс рассмеялась, отводя руку с разливательной ложкой в сторону, чтобы не закапать соусом одежду сержанта.

– Рада видеть тебя, Ли, – сказала она, полузадушенная, отодвигаясь от него.

Держа Грейс на расстоянии вытянутой руки, он серьезно посмотрел ей в лицо:

– Как ты после… ну… – Он опустил голову. – Сама понимаешь…

Грейс ответила так же серьезно:

– Все нормально, Ли.

Она заметила, что он машинально перевел взгляд на еду на столе. Дубовый стол, буфет, навощенный деревянный пол поблескивали, отражая огоньки свечей. Тихонько играл джаз в стиле кул.

– Славно, – сказал Фостер и жадно оглядел тарелки. – Думаешь, все это съедобно? Чуть ланч не пропустил и обедать, вижу, предстоит жрачкой, купленной в дешевой забегаловке.

– А тебе некогда задерживаться, чтобы поесть, – сказал Рикмен.

Грейс прошла к буфету и достала еще одну тарелку и приборы.

– Тебе придется простить его, – обратилась она к Фостеру. – Он добрый, просто у нас нет собаки, чтобы было кого пинать.

– Да все в порядке, док, – отозвался Ли. – Я вообще никогда не обращаю на него внимания.

Грейс положила ему порцию лазаньи.

– Налей вина сержанту, – сказала она, вручая Рикмену бокал и взглядом давая понять, что не допустит никаких возражений. – Накладывай салат, угощайся, – добавила она, подбадривая Фостера.

– Не стоит и пробовать эту дрянь, – пробормотал Фостер с выражением деланного испуга на лице. Он потыкал лазанью вилкой. – Впрочем, это великолепные объедки.

– Благодарите шеф-повара, – улыбнулась Грейс.

– Никогда не поверю, что он, – Фостер головой указал в сторону Рикмена, – умеет готовить. Ты еще расскажи мне, что он отлично поет.

Грейс покатилась со смеху. Рикмен, однако, не нашел в этом ничего смешного. Он сердито вперился в Фостера, но сержант был так увлечен поглощением еды, приготовленной Рикменом, что тот смог тихо сообщить новость Грейс. Поняв, что от Фостера скоро не отделаться, он наполнил свой бокал до краев и сел за стол.

Какое-то время они молча ели, нарушая тишину лишь просьбами передать хлеб или салат с одного конца стола на другой.

И именно Фостер, человек, никогда не смущавшийся в подобных ситуациях, начал обсуждение непростого предмета своего визита.

– Итак, – сказал он, – продолжим интереснейший рассказ, к которому вы без меня уже было приступили.

Рикмен посмотрел на Грейс.

– Ну что ж, ответь на мой вопрос, почему тебя временно отстранили, – попросила Грейс.

– Он не временно отстранен, док, – поправил Фостер с набитым ртом. – Он в отпуске по семейным обстоятельствам.

– Не видел ты лица Хинчклифа, – сказал Рикмен. – Еще как отстранен!

В кабинет старшего инспектора Хинчклифа Рикмен прибыл прямо с вечернего совещания. Начальник потребовал для ознакомления записи Рикмена обо всех шагах расследования, предпринятых с начала ведения дела. Хинчклиф сидел за рабочим столом и выглядел серым и уставшим.

Хинчклиф был высокий, чуть нескладный и немного стесняющийся своей нескладности человек. При этом он отличался прямо-таки патологической аккуратностью, чем вызывал зависть всего Мерсисайдского полицейского управления. Вся его документация, от момента заведения дела и до передачи его в суд, была безукоризненно оформлена: зафиксированы малейшие улики, строго по форме изложена последовательность доказательств, зарегистрированы все произведенные опросы, логически обоснован каждый важный вывод. Того же он требовал и от своих подчиненных.

Недостаток внешнего изящества он с лихвой компенсировал остротой и тонкостью ума. Рикмен знал, что предстоит доскональное обсуждение совещания, доклад по ходу расследования на настоящий момент и обоснование его, Рикмена, решений.

– Присаживайся, Джефф, – пригласил Хинчклиф.

Входя в кабинет, Рикмен заметил Мэйли, державшегося в тени. Джефф кивнул ему, а Мэйли вздернул подбородок и отвел глаза.

«Странно, – подумал Рикмен. – Очень странно».

– Мы только что получили результаты анализов следов крови на одежде жертвы, – сказал Хинчклиф.

– Ну и?… – Рикмен посмотрел на Мэйли, но тот хранил молчание. Очевидно, говорить собирался Хинчклиф.

– Это не кровь жертвы, и информации по этому образцу нет в полицейской базе данных ДНК.

– Черт! – Рикмен устало потер ладонями лицо. – Мы преследуем неизвестного, напавшего на неизвестную, – сказал он. – Это не лучшим образом повлияет на боевой дух личного состава.

– Это еще не все, – сказал Хинчклиф вкрадчиво, но Рикмен услышал в его голосе нотки гнева и удивленно поднял глаза.

Хинчклиф кивнул Мэйли.

– Как вы знаете, – начал Мэйли, – мы регулярно прогоняем образцы ДНК через антивирусную базу данных на случай выявления заражения.

Рикмен внимательно смотрел на него. Почувствовав взгляд Хинчклифа, повернулся к нему, но тот сидел с каменным выражением лица.

– Криминалисты получили точное соответствие, инспектор… с твоим ДНК-профилем, Джефф. – В голосе Мэйли прозвучало горькое сожаление. Рикмен продолжал смотреть на старшего инспектора.

– Идеальное совпадение, – сказал Хинчклиф.

– Это какая-то ошибка. – Рикмен прокрутил в голове события и свои действия за последние двадцать четыре часа, отчаянно пытаясь понять, где он допустил нарушение.

– Никаких ошибок.

Мэйли заговорил громче:

– Мы подумали, может, ты, когда осматривал место преступления, случайно оставил эту улику.

– Я лично проверил журнал регистрации, – сказал Хинчклиф, кладя на стол две прошитые тетради. – Запись о том, что ты побывал хотя бы где-либо поблизости, отсутствует. У тебя же как-никак репутация, инспектор! Ты, как положено, дал возможность криминалистам выполнить работу без своего вмешательства.

– Все верно, – подтвердил Рикмен спокойным голосом, хотя чувствовал себя препаршиво. – Меня там не было. Ни вчера, ни когда-нибудь еще.

– Тогда каким образом твоя кровь попала на одежду жертвы?

– Понятия не имею… – Рикмен лихорадочно соображал: «Что, черт возьми, происходит?» Внезапное воспоминание: старая церковь, запах ладана, кровавое жертвоприношение. – Несколько дней назад я сдавал кровь, – сказал он, стараясь подавить нотки безысходности в голосе. – Возможно…

– Ты предполагаешь, тебя подставляют, инспектор? – Хинчклиф не скрывал скепсиса.

Рикмен ответил ему злым пристальным взглядом.

– Ты можешь это как-то объяснить? – требовательно спросил Хинчклиф. – Последние полгода ты работал на операции «Безопасные улицы», и что же, ты полагаешь, что один из несовершеннолетних разбойников решил тебе отомстить?

Все пришедшие Рикмену в голову объяснения еще больше усугубили бы его вину, поэтому он не сказал ничего.

– Отправляйся домой, – приказал Хинчклиф.

– Вы временно отстраняете меня? – задал вопрос Рикмен.

– Мы можем обойтись без ненужной огласки, – ответил Хинчклиф. – У тебя серьезно болен брат.

– Как быстро разносятся новости, – прокомментировал Рикмен, не в силах скрыть горечь в голосе.

Хинчклиф поднял бровь:

– Это полицейский участок. Сделать личный звонок отсюда все равно, что разместить его содержание на сайте в Интернете: через считанное время все кому не лень будут обсуждать и высказывать свое мнение. Поскольку пресса проявляет к делу повышенный интерес, ты вынужден будешь проводить время со своим братом. Я лично возьму на себя управление и контроль на период твоего «отпуска».

– А все-таки проверьте сданную кровь, вдруг что-то пропало, – попросил Рикмен.

Терпение Хинчклифа иссякло, он встал.

– Я расследую это… событие так же тщательно, как я проверяю каждую версию следствия, – сказал он. – Ну а тебе тем временем придется побыть дома.

Рикмен стащил себя со стула, остро чувствуя каждый натруженный мускул и каждую минуту недосыпа.

Грейс смотрела на него, ее поднятая бровь ясно говорила: «Ну, я жду».

– Мою ДНК обнаружили на одежде жертвы, – сказал Рикмен.

Грейс мигнула и положила вилку с куском на тарелку:

– На ней вообще не было никакой одежды.

– Одежду нашли в квартире.

– Но как?…

– Я не знаю, Грейс. – Он хотел сказать больше, но не знал, с чего начать.

Грейс, не отводя взгляда от его лица, спросила:

– Хорошо. Ты не знаешь как. Но ведь должно же у тебя быть какое-то предположение – зачем?

Он начал рассказывать ей о сдаче крови, Грейс слушала не перебивая. Когда он закончил, она повторила:

– И все-таки ты не ответил: зачем?

Рикмен с Фостером переглянулись.

– У меня есть кое-какие идеи, – ответил Рикмен.

– Да-а? А ты посвятил шефа в эти «идеи»?

– Есть вещи, о которых инспектор-детектив с амбициями стать старшим инспектором не докладывает своему начальнику.

– Например?… – Грейс сдерживалась, но он чувствовал ее раздражение и видел холод в глазах.

Он не ответил.

– Что же ты будешь делать? – настаивала Грейс.

Рикмен взглянул на Фостера.

– Ладно. Я ненавижу влезать в ваши игры, мальчики. – Грейс начала убирать со стола.

Рикмен видел, что она сердита и задета его молчанием. Как, черт возьми, он вляпался в эту грязь? Он подождал, пока не услышал, как она закрыла за собой дверь, затем сделал глоток вина.

– Она не знает? – спросил Фостер.

– Нет.

Фостер запустил пятерню в волосы:

– Черт возьми, старик! Тебе надо было ей рассказать.

– А как, Ли? Как я объяснил бы ей, зачем я… – Он не смог закончить.

Они оба знали, что он натворил. Ведь Фостер помогал ему избавиться от неприятностей.

– Я не убивал эту девку, – сказал Рикмен.

– А то я не знаю?! – Фостер был оскорблен тем, что ему пришлось это сказать.

Рикмен почувствовал закипающий стыд:

– Ну извини, Ли.

– Я и предположить такое не могу, дружище. Знаю тебя с моего первого важняка. Когда ж это было, пять лет назад, что ли? Уже два года, как мы делим один кабинет. Ты помогал мне пройти сержантскую комиссию. Надрался со мной, когда умерла моя мама. Организовал все эти похороны, когда я не в состоянии был ни о чем думать. Я знаю, что ты лучше, чем даже сам о себе думаешь, старик. Ты соблюдаешь правила, не терпишь беспорядка и страстно увлечен криминалистикой. Как же ты мог оставить такую большую жирную улику на месте преступления?

Рикмен рассмеялся:

– Может, ты так старательно изображал меня чуть ли не ангелом, чтобы уверить самого себя, что я не способен переспать с проституткой, а потом убить ее?

Брови Фостера дернулись:

– Да ладно, ты сам говаривал, босс: «В тихом омуте…»

Рикмен досадливо цыкнул.

– Сам напросился… – отреагировал Фостер.

– Что говорят в команде?

– Хинчклиф выдал нам по полной программе официальную версию: твой брат тяжело болен и все такое. Тут народ начал интересоваться, почему до сих пор не пришли результаты ДНК-тестов. – Фостер, смутившись, сцепил руки на затылке. – А потом кто-то, знающий кого-то в лаборатории, пустил слух, а вечером в пабе это стало уже почти и не сплетней.

– Черт! – Рикмен провел рукой по глазам. Он налил вина в бокал Фостера и попросил: – Помоги мне, Ли.

Фостер криво улыбнулся:

– А зачем же я здесь?

Глава 11

Люди не любят смотреть на трупы. Фотолаборатория сделала цифровую обработку фотографий так, чтобы глаза девушки казались открытыми. Но даже и с открытыми глазами она выглядела мертвой. Детектив Харт предъявляла фотографию множество раз, и большинство людей пугалось: «Господи, она что?…»

Да, это труп, хотелось ей ответить. А как иначе можно установить личность убитой? Они что, ожидали увидеть праздничный снимок? Желательно на вечеринке. И чтобы девица нетвердо стояла на ногах. Столкнувшись с ужасной реальностью, все начинали нервничать и злиться на себя за собственное легкомыслие.

За пять часов беготни она встретилась с четырьмя членами Ассоциации глухонемых, завучами всех школ Ливерпуля с классами для глухих детей и, конечно же, с директором школы для глухонемых. Председатель Ассоциации согласился отсканировать фотографию и посмотреть, сможет ли он чем-то помочь.

Харт не питала по этому поводу особых надежд. Девушка появилась неприметно в этом городе, и он ее поглотил – она исчезла так же тихо, как и возникла.

В отделе кто-то писал рапорты, некоторые офицеры звонили по телефону, еще несколько тихонько болтали за чашкой кофе. Доска все еще выглядела полупустой: только фото места преступления и убитой – это было почти все, что они имели, не считая адреса жертвы. Кэрри – они все теперь ее так называли, поскольку Рикмена не было поблизости, чтобы сделать втык, – оставалась бесформенной как тень. Рикмен осудил бы употребление данной ей клички, но для команды имя делало жертву более реальной, более материальной, позволяло говорить о ней как о человеке.

Когда Харт заканчивала рапорт, просигналил ее почтовый ящик. Заправив белокурую прядь за ухо, она схватила «мышку» и открыла электронную почту:

Дж. Мак-Кормак детективу Наоми Харт.

Тема: Поиск по базе данных.

Я проверил по различным параметрам: цвет глаз, приблизительный возраст, цвет волос и т. д., затем произвел визуальное сличение с имеющимися в картотеке фото.

К сожалению, в нашей базе она не значится.

Сообщите, чем еще я могу быть вам полезен.

Джейсон.

– Ну что ты будешь делать! Не везет, – пробормотала Харт и вернулась к своему рапорту.

– Облом?

Она повернулась в кресле и посмотрела на сержанта Фостера. Он, видимо, стоял за ее спиной уже какое-то время.

– Да, сержант, – сказала она, отворачиваясь от него хорошо продуманным движением.

– Возможно, это тебя подбодрит. – Он сделал шаг к столу и положил факс поверх ее рапорта. – Лабораторные результаты.

Детектив Харт взяла листок. Большую часть занимали технические подробности, ей не интересные, но выводы были понятны. Кэрри определяли как представительницу одной из ближневосточных национальностей, возможно, полукровку.

– Это поможет, – согласилась она.

– Объясняет, почему она не больно-то трепалась?

Она одарила его таким тяжелым взглядом, что он спросил:

– Ты чего?

– Это предложение мира, сержант? – Гнев ее давно прошел, но просто так отделаться она ему не даст.

Брови Фостера слегка приподнялись, и он спросил:

– Ты еще не перестала злиться на меня за ту маленькую шутку?

Она не ответила, и он продолжил:

– Да ну, Наоми, это было всего лишь что-то вроде сигнала сбора войск и все такое…

– Ты хотел сказать «сигнал сбора парней»?

Брови Фостера от удивления поднялись еще выше, и Харт уже ожидала от него какой-нибудь ремарки по поводу того, что она феминистка.

Фостер открыл было рот, но снова закрыл.

– Возможно, я был несколько не в себе, – наконец сказал он.

– То, как она погибла… – начала Харт. Несколько секунд она смотрела сквозь него. – Это было отвратительно…

– Смерть никогда не бывает симпатичной.

– Да, – согласилась она и пристально посмотрела на него. – Мы уже не можем ничего поправить. Но, как сказал босс, мы должны оказать погибшей хоть чуточку уважения, разве нет?

Он медленно кивнул:

– Д-да, должны…

Оба замолчали, и неловкая пауза грозила затянуться.

– Одному из нас следует уйти, – произнесла Харт. – Но этот стол – мой.

Фостер очнулся:

– Верно.

Он потянулся к факсу, но Харт остановила его.

Она никогда не видела его присмиревшим. И посчитала, что это ему больше подходит, чем его обычный имидж крутого парня.

– У меня есть кое-какие наметки, – сказала она. – Благотворительные учреждения для беженцев, еще кое-что. Оставь, я посмотрю, что можно сделать.

– Ты молодчина! – оценил Фостер. – Сдай это в комнату команды «Холмс» вместе со своим рапортом, когда закончишь. Расскажи диспетчеру все, что говорила мне. Может, захочешь связаться с НСПБ и иммиграционной службой. Национальная служба поддержки беженцев отвечает за финансовое обеспечение и временное расселение иммигрантов на период рассмотрения их заявлений о предоставлении убежища – это может быть полезно. И посади кого-нибудь из стажеров на обзвон. Ты же не хочешь попусту тратить время, прослушивая музычку, пока тебя целую вечность будут переключать с одного болтуна на другого.

Харт не смогла сдержать улыбки.

– Чем это я тебя так развеселил? – настороженно спросил Ли Фостер.

– Я просто увидела тебя по-новому.

Такого Ли Фостера, подумала Наоми, она смогла бы научиться любить.

Глава 12

Стоянка рядом с госпиталем была забита машинами. Приехавшие на дневной прием амбулаторные больные и посетители, явившиеся к госпитализированным знакомым и родственникам, конкурировали за ограниченное пространство. Если его еще не заперли бампер в бампер между двумя другими машинами, подумал Рикмен, то лучше повернуть назад. Потом настала его очередь платить, и Рикмен удивился: «Какого черта?» – когда он приезжал к Грейс, с него платы не требовали.

Время растянулось до бесконечности в часы вынужденного безделья. Он загрузил себя работой по хозяйству. До обеда сгребал листья на лужайке позади дома, чинил садовую калитку и мыл машину. И все это время пытался придумать, как рассказать Грейс о том, о чем не смог доложить старшему инспектору. Преуспел только в придумывании оправданий, как не рассказывать ей вообще. В то утро они не сказали друг другу ничего, кроме вежливого «до свидания». Он понимал, что причиняет ей боль своим молчанием, но не нашел слов, чтобы утешить ее и исправить ситуацию.

Рикмен прослушал новости на Радио-4, жуя сандвич с ветчиной и не чувствуя вкуса. Постоял у окна, наблюдая, как листья снова покрывают лужайку. Деревья долго сохраняли летнюю зелень, но две морозные ночи разожгли осенний костер. Листья тлели золотым и кроваво-красным ложным жаром в этот унылый октябрьский день. Промокшие, опадали с клена и березы догнивать за изгородь. Грейс не вернется домой до половины седьмого, от расследования он фактически отстранен, а читать не хватает терпения. Он прошел в гостиную и сердито пощелкал по телеканалам. Похоже, все передачи предназначались исключительно для несчастливых семей. Дневной фильм, беседы со знаменитостями, мыльные оперы – всё, казалось, погрязло в семейных неурядицах.

Так что у него оставалось два выхода: закатиться в паб и мертвецки напиться или поехать к брату в госпиталь. Ни то, ни другое особенно не привлекало. Но Рикмен, всегда испытывавший отвращение к пьяницам и пьянству, все же выбрал второй вариант.

Облака толпились низко над землей, окутывая город неверным сумраком, поэтому в центр он поехал в мрачном расположении духа. Повернул на стоянку под шлагбаум и еле втиснулся между тяжелым джипом и стареньким «рено», припаркованными под невообразимым углом.

Рикмен спустился по бетонным ступеням к входу и по выложенному серой плиткой коридору прошел к лифту в центре здания. Он считал, что со смертью матери порвались все семейные узы. Ему едва исполнилось двадцать, когда он сдал выпускные экзамены и был зачислен на службу в полицию. С этого момента полиция стала его семьей, его жизнью, центром его мироздания. Неужто он и в самом деле хотел приобрести новую семью с полным набором старых чувств – вины, зависти, неустроенности?

Он не знал ответа на этот вопрос. А пока обдумывал варианты ответа, поднялся на лифте на пятый этаж и пошел в отделение. Вышедшие вместе с ним из лифта посетители несли больным цветы и фрукты. Дальше по коридору шумел телевизор. Медсестры теснились в стеклянном «аквариуме», служившем им сестринской, недоступные для пациентов и требовательных родственников.

В одной из палат двое мужчин сидели, сгорбившись над шашками. Они подняли на него глаза, и Рикмен увидел по их беспокойному и разочарованному выражению, что те и не думают, как сделать следующий ход. Правила этой простой игры, как и все правила жизни, были сейчас далеко от них. Самое печальное было то, что они об этом знали.

Рикмен отвел взгляд и слегка ускорил шаг. Он услышал громкий возбужденный голос брата, в котором звучало маниакальное убеждение, что необходимо говорить без остановки, что его жизнь или рассудок зависят от этого. Рикмен иногда наблюдал что-то подобное у жертв насилия, а чаще у свидетелей страшных преступлений. Они снова и снова переживали ужас, обвиняя себя за то, что не вступились, осуждая свое невмешательство. И все снова и снова, по кругу, пока он не прерывал их, чтобы успокоить. Вы поступили правильно. Вы все равно ничего бы не сделали. В большинстве случаев это была правда, приносившая людям некоторое утешение.

Он остановился, не доходя палаты, пытаясь расслышать, что же говорит Саймон. На него тоже давит бремя вины, не дающей ему покоя? Как только Рикмен появился в проеме, тот повернулся, сердитый и решительный. Увидев его, Саймон замолчал и встал как вкопанный. Несколько минут он вглядывался в Рикмена, словно пытаясь сфокусировать свой взгляд на его лице.

Он продолжал говорить, но они не хотели слушать. Он твердил, что они совершили ошибку, но они, похоже, были уверены в своей правоте. И эта женщина, Таня, все приходила, словно она была одной из них. Все часы бодрствования громадная черная дыра в его памяти, страх того, чего он не помнил, грозили перевернуть всю жизнь вверх тормашками.

Таня его пугала: ее ожидания, ее эмоциональные вопросы – этого было слишком много, рассудок не справлялся. Он говорил им снова и снова, что в этом кресле должен сидеть Джефф, а не какая-то незнакомка. Маленький Джефф с пачкой комиксов про Супермена, потому что это его любимый герой. Саймону всегда больше нравился Бэтмен из-за его технических прибамбасов, а еще он казался более взрослым, более реальным, чем Супермен. Бэтмен был человеком и использовал собственные мозги, чтобы победить всяких гадов, что и привлекало Саймона. Он называл маленького Джеффа Робином[3], а Джефф бесился, потому что хотел быть большим и сильным, как Супермен, а не каким-то тощим мальчишкой, как Робин. Хотя он, конечно же, и был им, этим худым пацаненком. Он был маленьким и слабым и ненавидел это, ненавидел быть слабым. Но он был мужественным. Саймон помнил, что Джефф всегда был мужественным.

Он остановился. Попытался сосредоточиться. Что-то силилось всплыть, какое-то воспоминание. Но он не знал, на чем именно нужно сосредоточиться. Осталось только ощущение, что он забыл что-то важное…

Затем он увидел Джеффа. Джеффа постарше, Джеффа-мужчину. Ему твердили, что он забыл многое – годы и годы, – но он не верил. Однако сейчас, глядя на этого возмужавшего Джеффа, ему волей-неволей приходилось верить. И хотя это печально, что Джефф постарел, а он и не заметил, Саймон был рад его видеть. Джефф пришел, он знал, что так будет. Он почувствовал, как его лицо расплывается в улыбке, и шагнул вперед:

– Джефф!

Рикмен не подал брату руки и вопросительно посмотрел на Таню.

– Он не помнит, – объяснила она. – Он забыл, что вы здесь уже были.

– Я не забыл! – неожиданно завопил Саймон, задрожав от ярости. – Я помню то, чего вы никогда и не знали!

Таня вжалась в кресло, испуганная и подавленная.

Рикмен заговорил мягко, зная, что его голос дойдет до Саймона:

– Что же ты помнишь, Саймон?

Саймон обернулся. Он казался потрясенным и сбитым с толку, словно не понимал причины своего возбуждения. Неужели его память повреждена настолько, что он уже забыл, почему накричал на Таню?

Он начал рассказывать про их детские игры, про шалаш, который они построили в чаще Крокстет-парка, про запруду, которой перегородили ручей, как исследовали ночные улицы, пока все спали… Рикмен почувствовал, как участился его пульс. Эти воспоминания имели власть над ним. Он обнаружил, что реагирует вопреки своему желанию, понял, что готов все простить брату.

Саймон рассказывал с мельчайшими деталями, вспоминая начало лета в парке. Как однажды они, лежа на влажной траве, пытались сосчитать сверкающие капли росы, нагрузившие кончик каждой изогнувшейся травинки, и желали, чтобы они превратились в алмазы. Тогда они набьют ими карманы и принесут домой. Он начал успокаиваться, излагая в подробностях их детские фантазии. Когда он замолчал, на губах блуждала легкая улыбка, а сияние тех летних дней светилось в голубых глазах. Рикмен с потрясением осознал, что Саймон не просто успокоился, забыв, почему он был в ярости на Таню, он вообще забыл, как страшно только что разъярился.

– Я попал в аварию, – вдруг сказал Саймон. – Нет, не так. Не было аварии.

– Да нет, Саймон, – поправил его Рикмен, тронутый переживаниями брата. – Все так. Ты побывал в аварии.

– Я ведь знаю. Знаю, что был.

Саймон попытался сосредоточиться. Джефф смотрит на него, будто на сумасшедшего. Боже… почему же он не может объяснить? Это неверно, что он попал в аварию, потому что он хотел сказать не это: он имел в виду, что впал в кому, а слово «авария» просто вырвалось, как будто он не контролирует свой язык. Слова по-прежнему ведут себя странно: либо их совсем не находишь, либо выскакивают не те. Это плохо – не контролировать материальный мир – так считают врачи и люди, которые приходят навестить его. Это наполняло Саймона ужасом: его разум отказывает, а значит, он… он…

Слово, которое наконец пришло к нему, было «безумен».

Он внимательно смотрел, как вылетают слова изо рта Джеффа, потому что очень трудно услышать, что говорят, если не видишь губ. Джефф объяснял: он знает о том, что случилось, ведь он приходил навестить его накануне. Саймон верил Джеффу, он просто не мог вспомнить.

– Кома, – сказал он, когда окончательно рассортировал слова в голове. – Не авария.

А Джефф по-прежнему смотрел на него как на придурка.

Саймон все хотел узнать о тех вещах, которые забыл, но у Джеффа, похоже, тоже не все в порядке с памятью: тот все твердил, что не знает. А потом Джефф сказал: «Спроси у жены». Спроси у жены! Но он не может и представить Таню своей женой. О чем он будет ее расспрашивать?

– Ты зол на меня, Джефф? – спросил он.

– Нет, Саймон. – То была правда. Рикмен был зол на кого-то еще – на того, другого Саймона, который знал, что делал, и помнил это.

Брат начал задавать Джеффу вопросы о его жизни: где работает, женат ли он, сколько у него детей. Тут эта женщина достала фотографии и сказала, что это снимки его детей на каникулах. Сначала он подумал, что она говорит о детях Джеффа, потому что один из мальчиков необыкновенно похож на Джеффа. Но это были цветные снимки, а их папочка делал только черно-белые, значит, это точно был не Джефф. Но мальчик выглядел в точности как Джефф, когда тот был маленьким, только в цвете. Спутанные каштановые кудри, настороженные карие глаза, худые локти и коленки – это был Джефф. Юный Джефф. Не этот взрослый с суровым взглядом. Таня сказала, что его зовут Фергюс и он их ребенок, ее и Саймона. Он больше не мог ни о чем думать, ему пришлось попросить ее помолчать, потому что ему показалось, что сейчас голова расколется.

Джефф уже долго здесь сидит, хотя он полицейский и произошло убийство, которое он… Как же это?… Ну, когда полиция беседует с людьми, задает вопросы и находит того, кто совершил преступление. Короче, Джефф этим и занимается. Боже, как унизительна эта потеря языка!

– Итак, – сказал Саймон. – Ты легавый.

Именно так они называли копов, когда были детьми.

– Мне больше нравится «офицер полиции», – поправил Джефф, но при этом слегка улыбнулся, как будто на самом деле не обиделся.

– Я имею в виду… – Саймон пожал плечами, почувствовав его усмешку. – Ты все-таки стал Суперменом: борешься со злом, защищаешь невинных.

«Хотелось бы, чтоб все было так просто», – подумал Джефф.

Джефф немногословен, но если он что-то говорит, то в его словах скрыт глубокий смысл. Только трудно разобраться какой. Джефф всегда лучше умел слушать, чем говорить. Он слушал так, как будто ожидал и от тебя весомых слов, большего, чем просто слова, и порой Саймону казалось, что он видит под мужским лицом брата образ юного Джеффа, всегда солидного и серьезного. Он запишет, что приходил Джефф, и в следующий раз уже будет помнить.

– Я называл его своей маленькой проблемкой, – обратился Саймон к Тане, чтобы доказать, что он вспоминает что-то, а не потому, что хотел, чтобы она знала об их с братом прошлом. – А он сказал, что устроит мне большую проблемищу.

Он рассмеялся, и почему-то слезы навернулись ему на глаза. Потрясенный, он отвернулся от них и подошел к окну. Таким слезливым он стал после катастрофы, и ему было неловко.

Наконец Джефф сказал, что ему надо идти. Саймон смотрел, как он выходит из палаты, и чувствовал легкую дрожь, как будто небольшое землетрясение расшатывает фундамент здания и вот-вот превратит бетон в кашу. Джефф больше не казался слабым и нуждающимся в Бэтмене и его поддержке.

Глава 13

Это был день успехов и разочарований. Результаты ДНК-анализов по жертве убийства приблизили их к установлению ее личности, зато деловые отношения с Национальной службой поддержки беженцев принесли больше трудностей, чем кто-либо ожидал. Проблемы с программным обеспечением, незавершенные задания, сверхурочная работа, нехватка оборудования и персонала – так работники службы пытались оправдаться, почему они не могут помочь установить имя девушки.

После позднего вечернего совещания со злым и помятым старшим инспектором Хинчклифом Фостер предложил дневной смене сходить попить пивка на Пиктон-роуд. К десяти вечера собралось около двенадцати человек. Хозяин паба послал официанта в ближайшее кафе купить жареной рыбы с картошкой, чтобы сэкономить время для выпивки, а они устроились на редкость уютно после того, как местные ханыги испарились, решив, что им не стоит делить паб с легавыми.

Детектив Харт выбрала себе в стажеры Рейда. Она поручила ему связаться с НСПБ и попросить оказать помощь в идентификации жертвы. Его дважды прерывали в течение сорока пяти минут, пока он висел на телефоне, и в обоих случаях сообщили, что нет возможности восстановить соединение с человеком, с которым он только что разговаривал.

Сейчас, пока Харт налегала на пиво, Рейд разглагольствовал:

– Я ей говорю: дайте мне отдел претензий. А она мне говорит: у нас нет такого отдела. Тогда я говорю…

– А должен быть, черт бы вас побрал! – заорали в унисон все хором.

– Полтора часа! – Он покрутил головой. – Они даже музыку тебе не играют, поэтому не знаешь, на связи ты или связь прервалась.

– Почти не сомневаюсь, она дала отбой, едва ты рот открыл, – сказала Харт, ставя перед ним кружку. – Услышав тебя, она, вероятно, подумала: «Да этот клоун и по-английски-то не говорит».

У Рейда действительно был резкий провинциальный акцент.

– Ну спасибо, Нэй, – обиделся стажер.

Наоми выхватила у него кружку, в которой тот даже губ не успел намочить.

– На-о-ми! Три слога. Сможешь так, Энди? Сможешь? – Она улыбалась, но в том, как она схватила кружку, была завуалированная угроза. Так что Энди мог запросто обнаружить свое пиво на своих же штанах, вздумай он не выполнить просьбу.

Послышались насмешки, едва он правильно повторил ее имя и отыграл назад свое пиво.

Она взъерошила ему волосы и принялась теперь уже за свою кружку.

– Под конец мне пришлось натравить на них Хинчклифа, – закончила она рассказ Рейда.

Фостер подошел от стойки, поставил поднос с выпивкой и добавил:

– Он был счастлив.

– Ну и когда, хотя бы приблизительно, мы узнаем результат? – спросил кто-то.

Фостер пожал плечами:

– У них есть ее возраст, описание внешности и национальность. Ты что думаешь, они просто так сунули это в базу данных и запустили поиск, да?

– Но… – начала Харт.

– Вот тебе и но! Сказали, что это может занять несколько дней, потому что часть документации еще не введена в компьютер.

– Да ты чё? – влез Энди Рейд. – Это получается, мы арестовали шайку хулиганов в Кенсингтоне, но не можем передать их дело в суд, потому что у нас не нашлось времени для бумажной работы. Я хочу сказать: так я и поверил!

– Он дело говорит, – сказал Фостер, ополовинив кружку.

Поскольку наблюдалось всеобщее согласие, то Фостер надеялся, что закончит задуманное на этот вечер без особых трудностей. Однако беседа от расследования перешла на футбол, на телик, затем вернулась опять к работе, только когда кто-то упомянул, как чертовски мало заложено в бюджет для оплаты расследования в сверхурочное время.

К чести сержанта Фостера, его стараниями разговор держался в стороне от темы отстранения Рикмена вплоть до этого момента, но час, проведенный за выпивкой, размыл границы дозволенного. Вдобавок стало очевидно, что Фостер не собирается сворачивать мероприятие пораньше. Поэтому, поначалу сбивчиво, беседа повернула к главной сплетне дня.

Фостер хранил молчание, позволяя коллегам слегка выпустить пар. Ему было совсем невыгодно вставлять реплики, чтобы не заставить их намертво замолчать. После того как ужин был съеден, присутствующие смогли полностью переключить внимание на интересующий всех предмет и большинство из них высказывали собственные догадки и соображения. Мало-помалу исчезло их стеснение перед другом Рикмена, и люди стали более откровенными.

Фостер сдержался, когда кто-то сказал: «Нет дыма без огня». Он придержал язык, когда другой член команды назвал Рикмена «темной лошадкой». Рикмен частенько критиковал его за то, что он говорит раньше, чем думает, но и привычка Рикмена тщательно продумывать все и вся, чтобы сохранить беспристрастность, в некоторых случаях Фостера забавляла. Но сейчас он медленно цедил вторую половину кружки, выжидая нужный момент, чтобы подкинуть один-два намека, которые повернут разговор в запланированном им направлении.

– Как ты полагаешь, Ли? – Наоми Харт выпила больше своей обычной нормы и почувствовала храбрость от недавней стычки с Фостером.

Фостер лишь вопросительно поднял брови, не желая, чтобы случайно прорвавшиеся в голосе нотки осуждения спугнули ее откровенность.

– Ты проработал с Рикменом сколько? Уже года два? Что ты думаешь по поводу этой блузки с его кровью?

Фостер понимал, что, если он помедлит достаточно долго, вступит еще кто-нибудь, и пока тянул время, с восхищением любуясь почти льняными волосами Харт.

– Мой знакомый в отделе криминалистики говорит, что блузка вся в крови, – наконец вмешался еще кто-то.

– То-то и оно, – рассудительно сказал Рейд. – Ведь он же коп. Он не оставил бы такую явную улику на месте преступления, разве не так?

– И я так полагаю, – тихо произнес Фостер, про себя подумав: «Отлично, стажер!»

– Кто-нибудь заметил у него какие-нибудь порезы? – спросила Наоми, оглядывая коллег. – Я хочу сказать, если крови так много, то должна остаться рана.

Все согласно закивали.

– Носовое кровотечение? – предположил Рейд. – Ну и потом, порезы можно скрыть под одеждой.

«Пометка неблагонадежности стажеру», – подумал Фостер и вслух сказал:

– Я слышал, ее было около полупинты.

Это было преувеличением, но, внушая эту мысль, он надеялся, что ему не придется ничего доказывать.

Стажер тихонько присвистнул:

– Да это же половина донорской дозы!

Все замолчали. Пока затуманенные выпивкой головы переваривали этот факт, Фостер смог перевести дыхание.

– Если кто-нибудь выкрал пластиковый контейнер с его кровью, то сфальсифицировать улику – минутное дело, – нарушила тишину Наоми.

– Ну, – согласился Фостер с ее высказыванием, к которому он мастерски ее подтолкнул. Он отхлебывал из кружки и вглядывался поверх ободка в задумчивые лица мужчин и женщин вокруг него.

– Боже! – выдохнула Наоми, когда до нее дошел смысл того, что она сама же и сказала. – Так ведь любого из нас могут подставить!

Фостеру это понравилось: паранойя замечательная вещь для того, чтобы сплетники взялись за дело.

– Любой завистник… – добавил он, оставляя мысль незаконченной, чтобы казалось, что он всего лишь согласился с ее предположением.

Опять последовала пауза, во время которой потрясенный народ рылся в памяти, вспоминая тех, кого они могли не на шутку разозлить в прошлом месяце. Теперь угроза уже совсем не казалась пустой.

– Если в донорской команде работает нечестный человек, то он может продавать кровь копов, – ужаснулся Энди Рейд.

«У этого стажера есть воображение», – с удовольствием отметил про себя Фостер. Он заказал всем еще пива, чтобы поощрить их задержаться и развить свои теории.

Пока он ждал, чтобы наполнились кружки, дружески болтая с барменом, он вполуха слушал громкие голоса за столом. Раздавались восклицания, делались решительные утверждения, и он почувствовал тепло удовлетворения. К утру это все будет известно всей следственной бригаде уже как установленный факт, а не как единственно возможное объяснение, почему кровь Рикмена оказалась в квартире погибшей девушки. Естественная тревога о том, что их кровь может быть так легко использована убийцей, заставит людей восстановить честь Рикмена. Если они поверят, что на его месте мог быть любой из них, тогда мало кто станет утешаться тем, что Рикмена подставил кто-то, кому он внушал личную неприязнь.

Он готов был держать пари на невыгодных для себя условиях, что Наоми Харт при первой же возможности окажется в кабинете босса, настоятельно желая узнать, что Хинчклиф делает, чтобы выяснить вероятность кражи донорской крови.

Он посмотрел на часы:

– Ну, мне пора.

– Капитулируешь, сержант? – спросила Наоми. – А я собиралась заказать еще…

– Ты уже лыка не вяжешь, девочка, – сказал он. – Тебе было бы благоразумнее закончить пораньше.

– Да он сам уже на ногах еле стоит… – съязвил Рейд.

«Ну, это мы еще посмотрим», – улыбнулся про себя Фостер и произнес:

– Ну что? По домам?

– В такое-то время? – сопротивлялась Наоми, хотя хозяин уже запер паб изнутри.

– Сейчас около полуночи, – покосился Рейд на свои часы.

– Тебе уже давно пора баиньки, стажер? – спросил Фостер и добавил: – Я пригласил всех выпить, но не с каждым из вас мечтал провести ночь.

Они посмотрели, как он вышел, затем Рейд вернулся к столу и утешил себя добрым глотком.

– Вот сукин сын! – буркнул он. – Не понимаю, как ему удается всегда оставить за собой последнее слово?!

Наоми переглянулась с единственной, кроме нее, женщиной в их компании.

– И я тоже не понимаю, – сказала она улыбаясь.

Глава 14

Они гуляли где хотели и брали что хотели, если считали, что это им нравится, и никто не мог их остановить. Они передвигались быстро, наблюдая за полицейскими машинами, замотав головы и лица как современные ниндзя.

Они не повторялись в боевых действиях, поэтому владельцы магазинов и охранники не могли принять против них меры. То снимут с кого-нибудь куртку в кондитерской, то натаскают шмоток из спортивного магазина, когда нужна новая одежда. Когда в магазин заваливает целая банда, продавцы не знают, кого хватать первым.

После окончания начальной школы[4] они назвали себя «Рокеби Рэтс» – Крысы из Рокеби. Они придумают что-нибудь еще в следующем году, когда перейдут в среднюю школу Хоуп-Вэлли-Хай. Даз предложил «Вэлли Вермин»[5], потому что Даз был любитель строить планы наперед. А Бифи сказал, что он сам решит, когда сочтет нужным. Но только при условии, что они перестанут ныть, как один педик из книжки, что читала его сестра. Дело было в том, что Бифи не знал, что крысы – вредители, а значит, преступники, и название «Вэлли Вермин» звучало бы остроумно. Бифи вообще не любил, когда Даз умничал, это его, главаря, позорило.

Главарем банды должен был бы стать Даз. Только у Бифи удар был, как у американского боксера-тяжеловеса Холифилда, а нрав крутой, как у Тайсона, тогда как Даз был не такой сильный, да и боец никуда не годный. Так что обошлось без войны. С таким боссом, как Бифи, парни чувствовали себя в безопасности, до тех пор пока он не начинал кого-нибудь из них чморить, травить то есть. В любом случае будущий год казался бесконечно далеким, а прямо сейчас они были Крысы – герои их собственного боевика, воители глухих улиц, ловившие кайф от выброса адреналина и еды из забегаловок фастфуда.

Два других члена банды – Джез и Минки. Джез был очень быстрым – он мог стащить мобильник и быть уже за милю от жертвы ровно через пять минут. В большинстве случаев они скидывали мобильники старшему брату Бифи за ничтожную цену. Тот говорил, что дороже заплатить не может, потому что многие провайдеры научились отключать ворованные мобильники, а значит, толку от них никакого. Брат Бифи был шести футов ростом и сложен как кирпичный сортир, что давало ему преимущество в большинстве споров. Еще у него были связи, чтобы сбывать краденое, чего не было у Крыс. Поэтому они не могли красть сигареты и игрушки, что было бы клёво, – у них не было посредников, чтобы сбывать видеоигры. Так что уж лучше, когда Джез выхватывал кошелек или бумажник.

Минки был младшим братом Джеза и настоящей занозой в заду. Ему было только десять, а выглядел он, маленький и худосочный, лет на пять. Эти два обстоятельства означали, что Бифи не признавал его полноценным членом банды. Они звали его уменьшительно Минки, потому что у него еще не выпали молочные зубы. Он таскался следом, потому что Джез не любил оставлять его дома из-за того, что там творилось. Но Минки мог быть и полезен в минуты опасности, потому что выглядел так невинно и начинал реветь так отчаянно, если какой-нибудь придурок не вовремя и косо смотрел в их сторону.

Весь день до самого вечера они проболтались на улицах, шныряя по магазинчикам у монастыря Святого Иоанна. Стащили несколько мелких побрякушек. Просто так, чтоб руки не отвыкли. Еще стибрили шарф и футболку с лотка на Чёрч-стрит, а на Лорд-стрит Даз нашел пару мусорных мешков с макулатурой и тряпками позади одного из офисов, поэтому они смогли сделать Гая[6] в надежде на то, что патриоты прохожие поддержат их верноподданнические чувства материально.

Два часа они проторчали перед «Уиндзор-пабом» на Пембрук-плейс, пока моросящий дождик не перешел в дымку измороси, а та не сгустилась в клочковатый туман.

– Чья была идея пойти на Пембрук? – требовательно спросил Бифи.

– Точнее, Ни-Пенни-брук, – сострил Даз.

Никто не осмелился напомнить Бифи, что эта идея была как раз его. Они набрали только два фунта двадцать три пенса, большую часть которых добыл Минки, единственный из них выглядевший невинным заморышем из приличной семьи.

Минки запищал:

– А чему тут удивляться, а? Наш Гай – дерьмо.

Бифи велел ему заткнуться, но Минки никогда не понимал, когда нужно остановиться. Он слегка надул губы и сказал:

– Смотри сюда – это даже и не голова.

– Можно и твою приставить. – Бифи схватил его за вихор и покрутил. – Знаешь, почему у тебя все еще молочные зубы? – продолжал Бифи. – Слишком долго мамкину титьку сосал.

Джез выставил обе руки:

– Брось, Бифи… Он только…

В этот момент Минки размахнулся и кулаком левой ударил Бифи по яйцам, а Джез выдернул его из рук главаря.

– А ну иди сюда, мелкий ублюдок! – взревел Бифи. Но Джез и Минки были уже вне пределов досягаемости. Бифи не стал париться их догонять. Вместо этого он набросился на чучело, в ярости растоптал его и разнес на куски.

– Ты чё творишь? – удивился Даз. – Ему же полный трындец.

Бифи еще пару раз ударил чучело ногой.

– У-у, никчемный кусок дерьма! – орал он. – А ты! – Бифи ткнул пальцем в сторону Минки. – Ты труп!

Спрятавшись за брата, Минки осмелел и заверещал в ответ:

– Ты поймай меня сначала, борец сумо!

Глаза Бифи расширились, и он рванул за обоими. Минки с Джезом ринулись по переулку, который вывел их на пустырь.

Мощный взрыв раздался над головой Джеза. Он заорал, будто его ударили, а Минки завизжал. Затем Джез предпринял контратаку. В следующую секунду он одним движением выхватил петарду, поджег ее и бросил – все это так быстро, что Бифи не успел спрятаться в укрытие. Кр-ра-сота!

– Война! – кричал Бифи.

Туман сгустился в низинах, что придавало реализма их сражению. Он кружил вокруг них как дым, сохраняя запах пороха, вызывая испуганные вскрики прохожих, когда взрывалось рядом с ними. Они маневрировали между машинами вдоль по улице, ныряя и кружа, проводя контратаки и нападения из засады, пока не израсходовали почти все свои боеприпасы. Это побудило их перейти от войны к игре. Они то вскрикивали, то хохотали. Они чувствовали себя сильными и энергичными. В такую ночь, как эта, не было ничего невозможного.

Джез предложил перемирие после того, как израсходовал все свои боеприпасы. Но Бифи и Даз бомбардировали его позицию за стальными баками в переулке позади новостройки на Шоу-стрит до тех пор, пока, помирая со смеху, Джез не запросил пощады.

Бифи согласился, если Джез и Минки поклянутся в вечной преданности и склонятся перед Бифи Великим.

Они уже шли домой, снова – лучшие друзья, когда заметили впереди мужчину. Тот быстро семенил, повесив голову и сутулясь.

– Помирает, как на горшок хочет, – сказал Джез, и они покатились со смеху.

– Молодой человек? – Это был уже Даз.

Он начал новую игру и сейчас передавал пас Бифи, который крикнул:

– Эй, пак!

Прохожий был восточной внешности, возможно, араб, но «пак» звучало лучше всего.

Мужчина оглянулся через плечо. Они даже увидели белки его глаз.

– Не найдется пенни для Гая, приятель?

Он отвернулся и заспешил дальше, чем крайне взбесил Бифи.

– Ты чё, парень? – заорал тот. – Пожалел пенни для Гая?

Они уже почти нагнали прохожего, но он то появлялся, то исчезал из поля зрения в клочьях тумана. Бифи поджег петарду и долго держал ее, пока они не закричали ему бросать. В самый последний момент он швырнул ее повыше и подальше. Она рванула как раз над головой мужчины.

– Как классно, парни… – зашептал Джез, хотя сам перепугался.

Прохожий издал ужасающий рык. Мальчишки переглянулись, слегка встревоженные тем, как он закричал. Бифи же задыхался от хохота:

– Поди, думает, что он в И-ира-аке. Эй, Саддам! Еще ракету в зад хошь?

Еще одна петарда разорвалась справа от мужчины, и тот бросился бежать. Они рванули следом за ним. Джез, самый быстрый, действовал как разведчик.

– Он срезал по Конуэй-стрит! – кричал он остальным. – Подбегает к блочным домам!

Все знали, что старые многоквартирные дома были заселены иммигрантами.

Они мчались за ним сломя голову, лая и подвывая точно псы. Мужчина пробежал мимо лифта и распахнул дверь запасного выхода. Взбежал по бетонным ступеням с наступающими ему на пятки пацанами. Вторая дверь вела на лестничную площадку. Четыре входных двери располагались по длине дома. Он кинулся к своей и, бросив последний яростный взгляд через плечо, вставил ключ в замок и ввалился внутрь.

Жена ждала его возвращения из ночной аптеки на Лондон-роуд с лекарствами для их малыша. Она увидела ужас в глазах мужа и вопросительно уставилась на него, прижимая младенца к груди.

– Что там такое? – с трудом выговорила она.

Он сунул пакет с лекарствами ей в руку.

– Иди в заднюю комнату, – велел он. – Запри дверь.

Мальчишки улюлюкали и завывали, прижимаясь лицами к стеклу двери.

– Пожалуйста, уходите, – попросил он. – У меня больной ребенок.

– У мэня балной рэбёнык! – повторил Бифи, передразнивая его акцент. – Господи помилуй!

Они забарабанили в дверь, визжа, как вурдалаки. У Даза родилась идея.

– Трик-о-трит! – выкрикнул он[7].

У Даза всегда появлялись отличнейшие идеи. Он сунул в руку Бифи свою последнюю петарду и снова завопил:

– Трик-о-трит!

Бифи свирепо ухмыльнулся и полез в карман за зажигалкой. Он просунул подожженную петарду в щель почтового ящика и заорал:

– Сгори в своей норе!

Они дружно пригнулись, как партизаны, закрыв ладонями уши. И услышали замечательный «Бу-у-ум!», когда взрыв раскатился по коридору квартиры.

Вскрикнула женщина, зашелся в плаче ребенок. Они повернулись бежать и увидели, что пути к отступлению отрезаны. Двое огромных мужчин неприятного вида загородили лестницу, по которой они прибежали, еще один, больше похожий на бизнесмена, чем на крутого парня, стоял у них на пути, вздумай они убегать через лестничную площадку в дальнем конце дома. Под балконом была высота в три этажа, поэтому единственно возможный путь был мимо этого высокого, элегантно одетого молодого человека, смотревшего на них довольно снисходительно, как банковский менеджер разглядывает клиента, превысившего свой кредит.

– Прочь с дороги, придурок! – потребовал Бифи с напускной храбростью.

Остальные нервно посматривали то в одну сторону, то в другую. Бифи блефовал, и то был худший выход из положения, но у них не было выбора, кроме как вверить себя ему, – вдруг удастся.

– Прежде ты должен войти в дом и извиниться, – сказал мужчина.

Бифи выдал пару непечатных словечек, подражая его акценту. Мужчина резко выбросил руку и отвесил Бифи подзатыльник.

Шокированный и потрясенный, Бифи сразу ощетинился:

– Ты не имеешь права меня трогать!

– Уверен? – спросил мужчина так, будто эта новость представляла для него реальный интерес. – Ну да, конечно, я всего лишь тупой иммигрант, что я могу понимать?

– Гребаный пак! – заорал Бифи, неуклюже пытаясь протиснуться мимо него.

Мужчина улыбнулся и с неожиданной силой оттолкнул его одной рукой. Бифи отлетел и грохнулся задом на бетонный пол. Слезы ярости и унижения наполнили его глаза, пока он силился вздохнуть. Остальные мальчишки стояли тихонько, надеясь, что их не заметят.

– Ты! – Мужчина протянул руку, указывая на Даза. Тот попятился. – Это ты сунул ему взрывчатку.

– Нет, не я! – Даз перепугался. Мужчина был спокоен и вел себя как человек, который умеет управлять собой и знает, как управлять другими. Хуже того, Даз понял, что сейчас произойдет, раз он обладает такой силой.

– Не ври. – Мужчина говорил медленно, тихо, но в этом голосе была такая угроза – у Даза прямо яйца свело.

Даз пожал плечами, но плечи его плохо слушались – остальным показалось, что его передернуло.

– Мы просто пошутили.

Мужчина наклонил голову, прислушиваясь – внутри квартиры не прекращались отчаянный рев малыша и всхлипы женщины, – и произнес:

– Что-то не слышу смеха.

Минки тихонько заплакал.

– Подойди сюда, – приказал мужчина, и Даз с неохотой подвинулся вперед. – Ближе.

Быстрым, почти незаметным движением он схватил Даза за шиворот и сзади за штаны и перенес через перила.

Минки пронзительно взвизгнул.

Одно леденящее душу мгновение казалось, что сейчас мужчина разожмет руки, но он перехватил Даза за лодыжки, держа его вниз головой над заросшим сорняками асфальтом двора. Далекая земля то исчезала, то появлялась, поскольку туман то редел, то сгущался. Даз попытался закричать, но всё, что они услышали, был только задушенный хрип.

– Перестаньте! – умолял Минки. – Пожалуйста, мистер.

Тот улыбнулся, взглянув сначала на двух других мужчин, а затем на мальчишек. Бифи сидел с открытым ртом, с ужасом готовясь стать следующим.

Мужчины двинулись вперед, и он отшатнулся. Они засмеялись – мальчишкам показалось, что с низким громыханием покатились шары по деревянному настилу боулинга.

– Просто «пошутили», – повторил мужчина.

Он перенес парализованного ужасом Даза назад через перила и бросил на пол.

– Доставьте их домой, – сказал он двум другим. Он не смотрел на Даза, который лежал, захлебываясь блевотиной, на полу перед ним. – Убедитесь, что адрес верный.

Он повернулся, вглядываясь в лица мальчишек:

– Знаете, что будет, если проболтаетесь об этом?

Они закивали.

Он выбрал Минки:

– Объясни своим друзьям, что произойдет.

– Я… я… – выдавил Минки, заикаясь, и, не выдержав, разрыдался.

– Ладно, – простил его мужчина. – Я сам скажу. Если вы проболтаетесь о случившемся хоть кому-нибудь, – он с нажимом произнес последнее слово, – то вы умрете. – Он стоял, наклонившись к ним, дожидаясь, пока каждый не поднимет на него глаза. – Вы поняли?

Они судорожно закивали.

Он вытянул вперед шею, как будто с напряжением прислушиваясь:

– Не слышу.

Ответили все, даже продолжавший реветь Минки.

Мужчина распрямился, внимательно поглядел на них еще немного и отступил в сторону:

– Ну, пока, ребятки. Скоро увидимся.

Глава 15

Весь следующий день стоял густой тяжелый туман. Заползал в пустые подвалы Фолкнер-сквер и Хоуп-стрит, в окна заброшенных зданий в Кенсингтоне и на Уэйвтри-роуд. Через реку Мерси взад и вперед вслепую ползали паромы, и за те двадцать минут, что требовались на переправу, песни «Битлз» взрывались в тумане с такой частотой, что даже туристы обалдевали от многократных повторов. Дальше, в устье реки и по направлению к Ирландскому морю, туман стоял плотным молочно-белым валом, и только бесконечные унылые гудки удерживали паромы с острова Мэн от столкновения с дублинскими.

Рикмен провел день на чердаке, стирая пыль с воспоминаний, которые охотнее похоронил бы в памяти навсегда. Наконец он нашел ледериновый альбом, засунутый в картонную коробку без надписи, вытер его, долго на него смотрел, но так и не смог заставить себя открыть. Когда он прикрыл за собой дверь чердака, в руках у него было пусто.

До него донесся отдаленный звонок. Он понял, что разрывается телефон в холле, и рванул вниз по лестнице, борясь со смутной тревогой за Грейс.

Но это был Хинчклиф.

– Ты можешь срочно подъехать? – спросил тот.

– Я же в отпуске, – напомнил ему Рикмен.

– Жду тебя в течение часа, – сказал Хинчклиф. – Осторожно, гололед. – И положил трубку.

Рикмен задумался над загадочным советом начальника: «гололед» – что это означает? Хинчклиф не дурак. Узнал об участии Ли Фостера? Но когда он открыл дверь и вышел на улицу, его обожгло ледяным ветром и он увидел, развеселившись над собственной подозрительностью, что забота Хинчклифа была искренней. Вся земля была покрыта толстым слоем инея. Инеем были оторочены деревья в саду перед домом. Иней покрыл ослепительно белыми иголками каждую голую ветку и края еще не облетевших листьев. Поверх всего лежал туман.

Рикмен натянул перчатки, но пальто застегивать не стал, с удовольствием ощущая покусывание морозца и прикосновение влажного воздуха. Туман разрывался, курясь, как дым, пока он быстро шагал сквозь него, скручивался и вихрился в воздушных воронках, созданных полами его пальто, затем снова оседал в пустом белом безмолвии.

В коридоре он обогнал Фостера, лишь бросив ему отрывисто: «Доброе утро». Некоторые пялились на него с удивлением и быстро отводили глаза, если встречались с ним взглядом. Он прошел прямо в кабинет старшего инспектора.

Хинчклиф сидел за столом, Мэйли – на стуле справа от двери.

– Дежавю, – пробормотал Рикмен.

Хинчклиф, похоже, иронии не оценил. Он устремил на Рикмена глаза-бусинки и пригласил:

– Входите, инспектор.

Рикмен не уловил ничего похожего на желание извиниться ни в его тоне, ни в поведении, но попытался успокоиться.

Когда он сел, Хинчклиф кивнул Мэйли.

– Мы обнаружили аномалию в пятнах крови на блузе жертвы, – сообщил Мэйли.

– Аномалию… – повторил Рикмен.

Хинчклиф бесстрастно смотрел прямо перед собой, но Мэйли, как показалось Джеффу, был смущен, что Джефф посчитал добрым знаком.

– Они попали туда не в результате обычного кровотечения, – продолжил Мэйли.

– Что… аномально, – констатировал Рикмен. Не то чтобы у него было чувство обиды на Мэйли – тот сделал свою работу беспристрастно, как делал ее всегда, – он только желал, чтобы все поскорее выяснилось.

– В пробе обнаружено присутствие химиката, – вступил в разговор Хинчклиф.

– Этилендиаминтетрауксусная кислота, ЭДТУ, – пояснил Мэйли.

– Добавляется в пробы крови для предотвращения свертывания, – сказал Рикмен. Это знал любой человек, закончивший полицейскую школу, и уж тем более каждый, получивший специальное образование. – Ах да, еще в кровь, сданную для переливания. А это означает, что кровь на одежду жертвы попала из донорской партии, как я и предполагал.

– Это заставляет меня вернуться к моему изначальному вопросу, – подхватил Хинчклиф, пристально глядя на него. – Почему?

– Возможно, мне просто не повезло. – Рикмен повернулся к Мэйли. – Вы проверяли сданную кровь? Есть недостача?

Прежде чем ответить, Мэйли взглянул на Хинчклифа, затем произнес:

– В вашей порции не хватает примерно пятидесяти миллилитров. С пятьюдесятью миллилитрами крови можно наделать много гадостей.

– А то я не знаю, – произнес Рикмен с горечью. – Еще какие-нибудь контейнеры с кровью повреждены?

– Мы сейчас проверяем, – ответил Мэйли. – Некоторые должны были уже использовать.

Рикмен посмотрел на Хинчклифа:

– Восстановите меня.

– Полицейский участок Хай-Парк-стрит. Завтра же с утра.

Рикмен покачал головой:

– Нет.

Хинчклиф прищурился. Прежде чем он успел разозлиться на такое грубое нарушение субординации, Рикмен продолжил:

– Видите ли, сэр, я должен закончить это расследование.

– Не может быть и речи, – отрезал Хинчклиф.

Мэйли начал подниматься со стула:

– Мне нужно… – Он махнул в сторону двери.

– Сядь, Тони, – сказал Хинчклиф.

Мэйли бросил на Рикмена извиняющийся взгляд и сел.

– Сэр, – настойчиво продолжил Рикмен, – если вы направите меня на другую работу, вы тем самым подтвердите, что все-таки что-то было в этой… – Он пренебрежительно взмахнул рукой – … улике и что я с помощью какой-то уловки сумел вывернуться. – Он посмотрел Хинчклифу прямо в глаза. – Будут думать, что вы мне не доверяете.

Он шел на риск, при свидетеле заявляя начальнику, что тот не прав и как ни трудно старшему инспектору изменить свое решение, но, отодвинув проблему сейчас, он получит еще большую в будущем.

– Восстановите меня, – еще раз повторил Рикмен.

Он ждал ответа тридцать мучительных секунд.

Рикмен заглянул в свой кабинет. Хинчклиф добросовестно переориентировал его работу. Лоток для входящих был пуст, в нем лежал только один лист с указанием, набранным крупным шрифтом: «Всю корреспонденцию, пришедшую на имя инспектора-детектива Рикмена, следует переправлять в кабинет старшего инспектора-детектива Хинчклифа».

Фостер оторвался от позднего ланча, состоявшего из сандвича с ветчиной и хрустящего картофеля в пакетике, и поднял глаза.

– Все в порядке? – спросил он.

Обычно эта фраза служила универсальным приветствием. Сегодня это был вопрос.

Рикмен усмехнулся:

– Больше, чем в порядке. – Он повесил пальто за дверью, затем взял из лотка памятную записку и, скатав в шарик, бросил в корзину. – Я хотел бы назначить срочное совещание. Собери всех, кого только сможешь. Не хочу, чтобы мое возвращение выглядело так, будто я тайком пробрался через заднюю дверь.

Первыми Фостер оповестил офицеров, работавших в тот момент в отделе. Одного из детективов он послал на кухню – посмотреть, не шатается ли там кто-нибудь. Потом поручил обзвонить офицеров, занятых на опросах и других направлениях расследования.

Совещание было запланировано на шестнадцать часов, и реакция последовала исключительная. Прибыла почти вся дневная смена: никто не хотел пропустить развязку этой маленькой драмы.

Рикмен подождал еще несколько минут после назначенного времени. Он знал, что Фостер не объяснял причину столь раннего сбора, поэтому представлял, сколько слухов незамедлительно возникнет – как о его отставке, так и о реабилитации. Уж Рикмен-то знал копов. Он только надеялся, что о реабилитации будут болтать с большим энтузиазмом.

Он вошел, и воцарилась тишина. Проходя через комнату, заметил несколько удивленных взглядов. Рикмен знал, что ему придется найти способ еще раз объединить участников этого дела в команду, сплоченность которой нарушена спорами, был ли он виновен или произошло недоразумение. Ему необходимо было привести их к согласию. Быстрый осмотр комнаты подсказал Рикмену тему для обсуждения. Пакет с вещдоком был засунут под один из стульев, рапорты валялись на столах, хотя им давно надлежало быть подшитыми и заархивированными. Повсюду пластиковые стаканчики, пакетики из-под сластей и картофеля, корзины переполнены картонками из-под сандвичей и выброшенными бумагами.

– В этом помещении, – произнес он выразительно, – ужасающий бардак.

На лицах некоторых офицеров он увидел негодование. Это те, предположил он, кто поставил против него.

– Мы проводим расследование особо важного дела, сидя в комнате, напоминающей спальню тинейджера.

Люди начали переглядываться. Даже те, кто был у него в чести, почувствовали себя пристыженными. Ну что ж, ладно. Значит, они не будут злорадствовать над товарищами и делиться на группы.

– Вещественные доказательства должны быть упакованы, подписаны, зарегистрированы и сданы в хранилище сразу же по прибытии. Никаких отклонений, никаких проволочек. Рапорты должны быть написаны немедленно по возвращении в офис и сданы диспетчеру группы «Холмс». Все понятно?

Им было понятно.

Он затребовал устный отчет о проведенной работе за этот день. Служба поддержки беженцев продолжала гнуть свою линию, утверждая, что они не в состоянии работать быстрее по идентификации девушки, поэтому чиновник по связям с общественностью попросил помощи у землячеств: возможно, удастся таким способом достичь некоторого прогресса.

– Хорошо, – сказал Рикмен. – Я организую пресс-конференцию, покажем портрет девушки, выполненный художником, в выпуске региональных новостей. Быть может, это поспособствует пробуждению чьей-нибудь памяти.

– Сэр? – Рикмен узнал слегка пришепетывающий ланкаширский акцент Танстолла. – Не хочу выглядеть глупо, сэр, но почему бы просто не предъявить ее фото?

– Потому что не хочу расстраивать показом фотографии мертвой девушки всех этих мамочек-папочек, смотрящих телик вместе с детьми во время вечернего чая.

Танстолл не уловил сарказма в голосе Рикмена.

– А-а, – проговорил он довольно. – Понятно.

Рикмен колебался. Он не знал, как объяснить факт своего возвращения к этому расследованию. Он не хотел, чтобы его слова прозвучали как попытка обороны, но и не желал, чтобы эта история осталась предметом дальнейших кривотолков.

– Сэр? – Это снова Танстолл. – Вы навсегда вернулись, сэр?

– Да, Танстолл, – сказал Рикмен.

– Просто мы слышали, что ваш брат совсем больной, сэр.

Рикмен не мог сказать, был ли этот человек превосходным актером или непроходимым тупицей: в его голосе не было ни капли иронии, а на лице – ни тени ухмылки. Зато все остальные шутку прекрасно поняли.

Перед ним была дилемма: сохранять достоинство и выглядеть при этом идиотом либо воспринять все с юмором. Рикмен ответил, как будто вопрос был ироническим:

– Скажем так, произошло чудесное исцеление.

Улыбок мало. Смех, выдаваемый за кашель.

Танстолл, единственный, кто шутки не понял, не унимался:

– Ну а что за штука с этой донорской кровью, сэр?

Рикмен не ожидал такой наглости. Он заметил, что некоторые неловко заерзали, считая, что товарищ слишком далеко зашел. Посмотрев в лицо Танстоллу, он увидел лишь кроткое смущение. Тот понял, что допустил ляп, но не знал где и как. Что ж, это давало Рикмену возможность разрядить атмосферу.

– Кровь была похищена из донорской партии, – начал он, тщательно подбирая слова. Поднявшийся ропот изумления заставил его повысить голос: – Служба внутренней безопасности ведет расследование, но я хотел бы предложить и вам опросить весь персонал, работавший на донорском пункте в тот день, я подчеркиваю – всех, от регистратора до водителя. – Эти слова встретили всеобщее одобрение, и Рикмен кожей почувствовал, что выигрывает. – Где детектив Харт?

– Здесь, босс, – откликнулась Наоми.

Она назвала его «босс», принимая его восстановление в качестве руководителя расследования и ясно показывая остальным, что она думает по этому поводу.

– Я хотел бы, чтобы вы возглавили расследование этой маленькой грязной аферы.

– Есть. – Она выглядела довольной.

Это самое малое, подумал Рикмен, что он может сделать для нее за то, что она всегда была на его стороне.

Глава 16

– Тебе не кажется, что ты пьешь слишком много кофе? – спросила Грейс.

В пять часов они с Натальей устроили небольшой перерыв.

– Я столько курю, что не стоит переживать о лишней чашечке кофе. – Наталья встряхнула головой, отбрасывая волосы назад, и искоса посмотрела на Грейс. – А вот тебе взбодриться кофеином не помешало бы.

Грейс взяла карту следующего пациента:

– Возможно, ты и права.

Джефф спал плохо, вскочил в три утра и в постель уже не вернулся. За завтраком он заметно нервничал, словно ожидая, что вот-вот что-то произойдет. Они так и не поговорили.

Она вздохнула и потянулась к телефону сообщить в регистратуру, что ее кофе-брейк закончился.

Следующей пациенткой была чешская цыганка. В ее медицинской карте значилось, что ей двадцать семь, но выглядела она гораздо старше: усталое, изнуренное лицо испещрено морщинами, волнистые иссиня-черные волосы собраны в пучок. Пока она говорила – с Натальиным переводом, гладким и ненавязчивым, как всегда, – Грейс заметила, что женщина избегает смотреть на нее. Цыганка обращалась к Наталье, немного отвернувшись от Грейс. «Словно хочет от меня спрятаться», – подумала Грейс.

– Они живут ввосьмером в доме с двумя спальнями, – переводила Наталья с чешского. – Там нет воды. Ее малышка болеет.

– Ребенок здесь? – спросила Грейс. Чехи часто приходили на прием целыми семьями. – Я могла бы ее посмотреть.

Наталья перевела, и женщина, нервно потирая ладони, что-то ответила по-чешски.

– Она говорит, что пришла сюда не из-за ребенка.

Грейс ждала, и женщина заговорила снова.

– Она пришла из-за своего жилья. Оно совсем не годится для восьми человек, – перевела Наталья.

Грейс удивленно подняла брови.

– Если ваш ребенок болеет, я могу помочь вам заставить домовладельца улучшить ваши условия – сделать ремонт, например, – сказала Грейс. – Но, простите, обеспечение жильем – не моя работа.

Женщина слушала Наталью с возрастающим раздражением. Наталья, похоже, не хотела переводить последовавшую реплику.

– Смелее, – подбодрила Грейс. – Я толстокожая.

– Это было оскорбление.

Грейс продолжила:

– Представители Службы поддержки беженцев будут здесь завтра. Вам стоило бы переговорить с ними. – Она подождала, пока Наталья переведет. – Если вы болеете, я буду вас лечить. Вот это моя работа.

Пока Наталья переводила последнюю фразу Грейс, цыганка смотрела на доктора с укоризной, в ее черных глазах блестела горькая обида.

Затем она что-то сказала уже Наталье, и та сердито ответила. Женщина подхватилась и живо направилась к двери.

– Подождите. – Грейс поняла, что не давало ей покоя во время приема. Ей была знакома эта женщина.

Та остановилась и повернулась, глядя с откровенным презрением.

– Спроси, у нее есть сын шести лет? – сказала Грейс.

Женщина слушала Наталью, и выражение ее глаз менялось: теперь во взгляде сквозил страх.

– Как Томаш? – спросила Грейс, адресуя вопрос женщине напрямую.

Услышав имя, та побледнела.

– Простите, – сказала она по-английски. – Вы ошибаетесь. – Цыганка быстро направилась к двери и поспешно вышла.

Грейс вскочила, готовая догнать, но ее остановила Наталья.

– Оставь ее, Грейс, – попросила она.

– Не помнишь ее? – Грейс возбужденно схватила «мышку» и стала просматривать в компьютере файл пациенток со ссылками на анамнезы детей. – Она была здесь в прошлом году. Но только под другим именем. Заявление о предоставлении убежища было отклонено, и их выслали на родину.

Наталья выхватила у нее «мышку».

– Ну и что с того, что она бывала здесь раньше? – спросила она нервно и продолжила, понизив голос: – Цыганам нужно пробыть здесь всего несколько месяцев, чтобы заработать денег на сельскохозяйственных работах. Что в этом такого? Больше желающих-то нет.

Раньше чешские цыгане могли приезжать в Англию на несколько месяцев в летне-осенний период для работы на фермах за плату ниже узаконенной минимальной. Им этого было достаточно, чтобы по возвращении содержать семью в течение всей зимы. Но теперь законы изменились: цыгане должны были подавать прошение о предоставлении убежища, иначе их, как положено, высылали домой.

– Я знаю, для чего они едут, Наталья.

Гнев сверкал в темных глазах подруги, поэтому Грейс добавила:

– Я ничего не имею против нее.

– Тогда почему ты ее травишь?

Грейс ушам своим не поверила.

– Я? Травлю? – повторила она. – Боже праведный, ты же не думаешь, что я донесу на нее в иммиграционную службу?

Наталья, похоже, смутилась, но пересилила себя и, расправив плечи, осведомилась:

– Тогда к чему все эти вопросы?

– А к тому, – проговорила Грейс, чувствуя, что сама закипает, – что у ее сына Томаша диабет. Если Томаш не получит нужного лечения, он может умереть.

Пораженная, Наталья прижала руку к груди.

– Прости меня, – сказала она. – Это все из-за… той убитой девушки…

Сердце екнуло. Грейс показалось, что она на грани какого-то признания, но Наталья, видимо, передумала продолжать.

В сознании Грейс опять пронеслось как вспышка: полудетское лицо, пустые пугающие зеленые глаза, густая кровь, выползающая из бака.

– При чем здесь она? – спросила Грейс, подавляя подступившую тошноту.

Наталья опустила голову:

– Полагаю, меня это выбило из колеи.

У Грейс появилось ощущение, что та старательно уходит от другой, более страшной темы.

– Но почему на тебя это так подействовало?

– Вечно тебе надо все знать! – взорвалась Наталья.

Грейс была ошеломлена этим упреком:

– Наталья, да разве я когда-нибудь лезла тебе в душу?!

– Пойду покурю. – Наталья, не отвечая на упрек Грейс, схватила свою куртку и сумочку.

Следующих двух пациентов Грейс приняла, объясняясь с помощью мимики и простейших английских слов. Она никогда раньше не видела, чтобы Наталья так нервничала. Та несколько раз, пока курила на морозе, звонила кому-то по мобильному телефону. Грейс слышала приглушенные обрывки фраз на сербскохорватском.

Грейс сделала запись для патронажной сестры, чтобы та дозвонилась до цыганской семьи и осмотрела детей. Понадобится переводчик, но, видимо, Наталья тут им не помощница.

Грейс задумалась о людях, которых ежедневно видела у себя на приеме. Что заставляет их идти на риск, всеми правдами и неправдами ища способа остаться здесь вместе с семьями? Через какой ужас должна была пройти Наталья, когда убили ее родителей? И еще она размышляла о Джеффе. Что могло произойти между братьями, если сейчас он не желал помочь попавшему в беду Саймону?

Джефф Рикмен, перед тем как уйти домой, сдал под расписку телефон спецсвязи. Было девять тридцать вечера, он был измучен недосыпом и нервным напряжением, но как все же замечательно снова оказаться на работе! Теперь ему предстоит налаживать отношения с Грейс, потому что утром он был еще в вынужденном отпуске, а когда Хинчклиф вызвал его в участок, уехал, не оставив ей ни записки, ни сообщения.

– Что вы успели сделать? – Он разговаривал с невозможно юным детективом со здоровым румянцем на лице и двухдневной «щетиной», представлявшей собой не более чем пушок на верхней губе и подбородке.

– Массу звонков, босс. Но все они говорят одно и то же. – Он протянул Рикмену пачку бумаги. На каждом листе дата, время звонка, пол, имя и телефон абонента.

Рикмен бегло просмотрел полдюжины первых. Таксисты, проститутки, жители квартир и домов в районе Хоуп-стрит – все утверждали, что жертва искала клиентов.

– Это заставляет нас вернуться на улицы, – сказал он, возвращая записи.

«Это заставляет нас вернуться на улицы», – думал он за рулем по дороге домой. Уличная жизнь, уличные ценности, девицы, зарабатывающие на улице. Мужчины, грабящие этих девиц. И это заставляет его… вернуться к себе. К тому вечеру два месяца назад, когда он потерял контроль над собой и уже почти утратил представление о том, кто он такой. Или порочное бездумное животное, каким он стал в тот вечер, это и есть его истинное «я»? Эта мысль неотступно преследовала его с тех пор, потому что все годы, прошедшие со времени детства, он твердил самому себе, что сможет изменить себя, что ярость не будет управлять им, что правоту нельзя доказывать кулаками.

Он бросил ключи в низкую вазу у зеркала в прихожей, а пальто – на перила лестницы. В доме было тихо.

– Грейс? – крикнул он наверх.

Он нашел ее спящей на диване в гостиной. Медицинский журнал лежал на коленях. Она была бледной, какой-то взъерошенной и выглядела ранимой и беззащитной. Иногда она хмурила брови, когда мимолетное сновидение тревожило ее.

Камин еле горел. Он добавил дров и сел на пол рядом с диваном, глядя, как отблески огня играют на ее лице, смягчая его черты. Он почувствовал обжигающую любовь и страстное желание защитить, хотя он и не знал от чего.

Через какое-то время она завозилась и застонала.

– Ш-ш-ш, – прошептал он, убирая упавший локон у нее со лба. – Все хорошо.

Грейс открыла глаза, и блики огня заплясали в них, как будто она смеялась.

– Привет, – сонно пробормотала она.

– И тебе привет. – Он поцеловал ее, и поначалу она ответила, но затем, словно опомнившись, оттолкнула его, сонная и хмурая.

– Не прикасайся ко мне, Рикмен.

– Что? – спросил он, округлив глаза.

– Сам знаешь что. – Она приподнялась на локте. – Я жду объяснений, Джефф.

– Меня восстановили… – Он надеялся увести ее от более трудных тем.

Она хмыкнула:

– Что, ваш маленький заговор с Ли Фостером увенчался успехом?

Он смотрел на огонь.

– Ну?! – воскликнула она, уже полностью проснувшись. – Почему ты не можешь быть со мной откровенным?

– Потому, – начал он, еще не в силах смотреть на нее, – что я не могу быть с тобой откровенным.

– Я сдаюсь, – сказала она. – Я всего лишь любитель. А у тебя годы учебы у профессиональных трепачей и лгунов.

Он поморщился:

– Я никогда не лгал тебе, Грейс.

– Ну, значит, ты был не вполне правдив.

Он не мог с этим спорить. Он не был правдив. Для этого были причины, но ни одну из них он не мог обсуждать с Грейс.

– Я пытаюсь защитить тебя, Грейс, – выдавил он наконец.

– Это от чего же?

Что тут скажешь? От того, чего он и сам стыдится? От грязной стороны его работы? А может, в конечном счете от самого себя.

Она отлично его знала и будто читала его мысли.

– Работа, – сказала Грейс. – Мужское дело.

Он не ответил. Если это худшее, что она о нем думает, то, вероятно, он еще легко отделался. Они надолго замолчали. Огонь с радостным треском плясал в камине, а он мучился, думая, что же сказать, чтобы не увеличивать расстояние между ними.

Грейс села, спустила ноги на пол и, засунув руки под бедра, пристально разглядывала его профиль, словно внушая рассказать ей все.

– Ты в самом деле не собираешься мне ничего объяснить?

– Это рабочие моменты, – с неохотой произнес он. – Я не могу их обсуждать.

– Ладно, но тогда ты хоть для себя реши: это конфиденциальная информация или ты хочешь защитить меня. – Ее светло-голубые глаза темнели, когда она злилась, вот и сейчас они стали серо-голубыми.

– Извини, Грейс, я и не думал…

– Мне лгать? – подсказала она.

– Я хотел сказать «держать тебя в неведении».

Наконец Грейс вздохнула:

– Твой брат звонил сегодня вечером.

– Вот как. – Его голос вдруг упал до шепота.

Она строго смотрела на него, ожидая продолжения. Он не мог поднять на нее глаза.

– Мог бы и спросить, как он себя чувствует!

– Грейс…

– Он душевно страдает, он сбит с толку. Не понимает, почему брат не хочет его видеть.

– Я был у него, – с трудом выдавил Рикмен. – Дважды.

– Но ты этого не хотел.

Он горько усмехнулся:

– Ну, это совсем другой вопрос.

– У нас впереди уйма времени, – сказала она тихим и печальным голосом, проникшим прямо в его сердце.

Он заговорил, пытаясь рассеять ее обиду:

– Все очень сложно… Я пока не понимаю, как ко всему этому относиться. Я не знаю, о чем стоит говорить, а о чем лучше забыть навсегда.

– Ты полагаешь, нужно отмерять и взвешивать каждое слово, прежде чем мне его сказать?

– Грейс, я не о том. – Он протянул руку, чтобы дотронуться до ее лица, но она уже встала и уходила прочь, теперь на ее щеках полыхал румянец ярости.

– Проблема в том, Джефф, что ты мне совсем ничего не говоришь.

– Я всю жизнь прятал это глубоко в себе, Грейс.

Она остановилась в дверном проеме спиной к нему, но он ощущал, что она внимательно ловит каждое его слово.

– Я даже вспоминать не хочу свое детство, – сказал Рикмен. – Я справился с этим, сбросил с себя, а теперь мой брат, который, между прочим, ушел двадцать пять лет назад, вдруг желает об этом поговорить. Вот только чертовски поздно!

Грейс повернулась к нему:

– Я не твой брат, Джефф.

Он чувствовал неловкость и не мог смотреть ей в глаза.

– Думаешь, я буду шокирована? – спросила она. – Джефф, я изо дня день работаю с несчастными семьями и их несчастными детьми. Моя работа – помогать людям.

– Я не твой пациент, Грейс. – Он закрыл глаза: «Боже, почему я такой кретин?» – Я хочу сказать, что мне нужна твоя любовь, а не… – Он чуть было не сказал: «… а не твоя профессиональная забота», но это тоже прозвучало бы грубо, а он в самом деле не хотел причинять ей боль.

Но ее прелестное лицо было искажено болью, и она с трудом заставила себя выговорить:

– Я живу… Я люблю тебя. А люди, которые любят друг друга, друг другу и помогают.

Рикмен начал было отвечать, но она уже ушла, закрыв за собой дверь.

Глава 17

Грейс присела на корточки рядом с ревущей девчонкой и попыталась ее успокоить. Вокруг них шумело отделение экстренной помощи: раздавались телефонные звонки, слышались слова ободрения и поддержки, четкие инструкции врачей и сестер, иногда крики боли и рыдания облегчения.

Кирсти Брукс загремела с велосипеда по дороге в школу и выбила передние зубы. Ей было шестнадцать, и в списке ее увлечений – если б, конечно, кому-то вдруг пришла в голову идея попросить ее составить такой список – были парни, косметика, шмотки, поп-музыка… и еще раз парни. Именно в такой последовательности. Энди Картер, старшеклассник, околачивается у дверей школы, потому что хочет проводить ее домой.

Спрашивает, можно ли присесть к ней за столик в школьной столовой. На нее обращают внимание. У Энди есть мотоцикл. И вот теперь, на грани несомненного признания, на пороге искушения, жизнь ее рухнула.

– Я выгляжу как кошмарная уродина! – выкрикнула она, голос сорвался на визг. Губы и язык распухли, и любое произнесенное слово вызывало боль. Она страдала, стонала и закрывала лицо руками.

Мать Кирсти стала извиняться, но Грейс покачала головой. Она держала Кирсти за руку и говорила мягко, но настойчиво, объясняя, что произойдет, когда придет машина «скорой помощи» и отвезет ее в Стоматологический центр.

– Мы собрали выбитые зубы, – утешала Грейс. – Там смогут поставить их на место.

– Ага, сейчас! – Слезы боли и жалости к себе исчертили щеки Кирсти.

– Когда опухоль спадет, тебе поставят скобки, чтобы зубы были прямыми.

– Скобки! О боже…

Слезы полились ручьем, и Грейс, желая подбодрить ее, сказала:

– Прекрати, готова спорить, половина ребят в вашем классе носят скобки.

Кирсти пожала плечами, не желая вникать в смысл. Энди Картер станет гулять с девчонкой, которая носит скобки на зубах? Ни за что!

– Вам не понять! – рыдала она.

На стоянку въехала «скорая помощь». Грейс подняла глаза, но регистратор сделала знак, что еще рано.

– Том Круз носит на зубах скобки, – сообщила Грейс.

– Не может быть!

– Еще как может, – уверила Грейс. – С тех пор как поставил новые коронки.

Глаза Кирсти стали круглыми от удивления.

– Коронки?

– А почему, ты думаешь, голливудские звезды щеголяют безукоризненными улыбками?

Девочка на минутку над этим задумалась, прикладывая салфетку то к глазам, то ко рту.

– Я считала, что они… это… ну, рождены шикарными.

Грейс подняла брови, и Кирсти спросила:

– Чего?

– Бен Аффлек? – Тон Грейс стал заговорщицким, и Кирсти подалась вперед, страстно желая услышать сплетню. Грейс постучала по своим резцам. – Коронки.

Собственная беда показалась Кирсти сущей ерундой.

– Так значит, мои зубы закроют коронками?

– Сколотые – конечно. Восхитительными фарфоровыми коронками.

Кирсти уже почти успокоилась к тому времени, когда подошла «скорая», чтобы отвезти ее в Стоматологический центр. Глядя, как санитар провожает ее пациентку до машины, Грейс заметила у входа мужчину, стоявшего с выражением восторженного изумления на лице. Наружностью он был явно европеец, высокий, довольно элегантный, одет в длинное шерстяное пальто. Он шагнул вперед, стаскивая перчатки и протягивая руку:

– Это было впечатляюще!

Она сразу же узнала голос:

– Мистер Андрич! Вы изменились.

– Мирко, – напомнил он.

– Сменили прическу!

Его волосы теперь были коротко острижены. Они блестели, густые и черные, оттеняя оливковый цвет его кожи.

– Я подумал, что пора входить в двадцать первый век. – Он провел рукой по волосам и улыбнулся с обезоруживающей застенчивостью, обнажив свои слегка искривленные зубы.

– Вам идет, – сказала Грейс.

В ответ он чуть наклонил голову – этакий намек на официальный поклон.

– Простите меня, – перешел он к делу. – Я понимаю, что вы заняты, но мне хотелось бы с вами минутку поговорить.

Беспокойство на его лице заставило Грейс тотчас же подумать о Наталье. Тревожное состояние переводчицы и ее недавняя выходка во время приема угнетали Грейс почти так же сильно, как и молчание Джеффа.

Она провела мистера Андрича в комнату для родственников. Удобные кресла, салфетки, телефонный аппарат, даже кофе-машина – место, где можно успокоиться, снять напряжение. Грейс попыталась избавиться от гнетущих ее мыслей и предложила Андричу присесть. Он неловко сел на краешек кресла, очевидно стесняясь, может, даже нервничая – так ей показалось.

Андрич положил перчатки на стол, давая себе время собраться с мыслями и решить, с чего начать.

– Доктор Грейс, – сказал он. – Вы меня не знаете, и я не удивился бы, если бы вы отнеслись ко мне с некоторой долей подозрительности. Но, пожалуйста, поверьте, я друг Натальи еще по Хорватии.

– Конечно же, – заверила Грейс. – Наталья мне рассказывала.

Целая гамма чувств промелькнула на его лице: радость, облегчение, возможно, даже удовольствие. Он скрестил руки, обхватив ладонями локти.

– Родные Натальи были убиты. – Он поднял глаза на нее, и Грейс подтвердила, что ей известна эта часть Натальиной истории. – Она пережила очень плохие времена. – Его пальцы сжали локти еще сильнее, так, что побелели суставы.

– Она сказала, что вы познакомились в Книне.

– Уже после смерти ее родителей.

– Вы заботились о ней?

Он нахмурился:

– Я делал что мог.

Грейс ощутила, что он винит себя за что-то.

– У Натальи и вправду дела наладились после того, как она перебралась сюда, – сказала она, желая его успокоить.

Он чуть заметно улыбнулся:

– Это хорошо. – Он колебался в нерешительности: – Вы ее ближайшая подруга, ведь так?

Грейс пожала плечами:

– Надеюсь, что да.

Он вновь опустил глаза и стал разглядывать скрещенные руки.

– Я разговаривал с ней вчера. Она была… как бы это сказать? – Он сдвинул брови, пытаясь подобрать точное слово.

– Возбуждена? – подсказала Грейс.

– Это значит «нервничает, кричит»?

Грейс ответила ему грустной улыбкой, подумав: «Значит, не только на меня?»

– Мне кажется, ее что-то гнетет. Но она могла бы поделиться своими тайнами с другом. Таким, как вы, – продолжил он.

Грейс была тронута. Она решила, что он пришел с просьбой о защите, а Мирко Андрич пытается помочь Наталье.

– Возможно, вы и правы. Но не думаю, что она мне доверится.

– Вы же ее друг, – сказал он. – Вы врач – она должна вам доверять.

– Наталья – очень скрытный человек, – попыталась объяснить Грейс. – Она не любит рассказывать о своем прошлом. Я даже не знаю, как она сюда попала.

– Вот как! – Мирко откинулся назад, разжал руки, положил их на подлокотники кресла и повторил: – Вот как! Очень жаль.

Тут до Грейс дошло, что Мирко Андрич, несмотря на элегантный и самоуверенный вид, еще очень молодой и неопытный человек, который и хотел бы помочь другу, но не знает, как к этому подступиться.

– Все, что мы можем сделать, так это находиться рядом на случай, если ей надо будет к кому-то обратиться.

Он нахмурился, не до конца убежденный, но не желающий показаться невежливым.

– Вы мудрая женщина, доктор Грейс, – сказал он.

Грейс улыбнулась, смутившись от лести.

– Не мудрая, – поправила она. – Уступчивая.

Он выглядел озадаченным, и она продолжила:

– Я имела в виду, что нам придется этим довольствоваться. Если Наталья не хочет рассказывать, мы не сможем ее заставить.

– Да, – хмуро согласился он. – Это так.

Он на время замолчал, а Грейс ждала, чувствуя, что он на что-то решается.

– Мне кажется… – замялся он, – Наталья мучается из-за чего-то, что она совершила в прошлом. Но это была борьба за выживание. Может, мой вид вызывает у нее тяжелые воспоминания о тех поступках. Поэтому… – ему явно трудно было закончить фразу, – я думаю, что не буду с ней видеться, пока она сама не захочет.

Грейс легонько сжала ему руку. Он, казалось, был приятно удивлен пониманием.

– Дайте ей время, – сказала она, и Андрич печально улыбнулся в ответ.

Вскоре после этого он ушел, добившись от нее обещания связаться с ним, в случае если он сможет хоть чем-то помочь, и вручив ей еще одну визитную карточку.

Обычно Грейс сразу ехала в клинику на дневной амбулаторный прием и уже там съедала ланч в современной светлой ординаторской. Однако сегодня она была не в состоянии проделать двадцатиминутный путь за рулем без кофе. Поэтому она купила сандвич и вернулась с ним в ординаторскую госпиталя. Кто-то сварил целую кастрюлю кофе, и она налила себе чашку. Кофе был плохонький, но Грейс слишком устала, чтобы варить свежий, поэтому села на диван перед телевизором и стала смотреть последние региональные новости через «снежок» помех.

Пожалуй, она догадывалась, что за «ужасные тайны» хранила Наталья. А мистер Андрич, конечно же, знал их наверняка. Может, если поговорить с ним чуть подольше, попросить под большим секретом посвятить ее…

Грейс остановила себя: «Наталья права, тебе всегда все надо знать». Она откусила сандвич и сказала вслух:

– Займись лучше своими треклятыми проблемами, Грейс Чэндлер.

Она посидела еще минут десять, вполуха слушая новости сквозь шипение помех, и начала уже клевать носом, когда диктор вдруг объявил, что полиции удалось установить личность убитой, обнаруженной в мусорном баке в ливерпульском районе Токстет. Грейс резко встала, сильно ударившись ногой о журнальный столик и пролив кофе на диван, и без того усеянный пятнами разнообразнейших форм и расцветок. Внезапная вспышка ее активности вырвала из сладкой дремоты врачей-стажеров, дежуривших по двое суток и сейчас посапывавших на диванах в ожидании вызова.

Бранясь сквозь зубы, она поставила чашку и захромала к телевизору. Изображение было нечетким, и Грейс стала нетерпеливо вертеть антенну, пока помехи не исчезли и изображение не прояснилось.

– Министерство внутренних дел Великобритании, не подозревая о смерти, предоставило молодой женщине статус беженца как раз два дня назад, – говорил комментатор.

На экране появилась фотография, и Грейс всматривалась в нее, пытаясь найти что-то общее между голодным подростком на снимке и образом убитой девушки, выжженном в ее памяти.

– Полиция сообщает, что жертва, София Хабиб, афганка, исчезла из временного жилья несколько недель назад.

Девушка на фотографии выглядела истощенной, волосы были тусклыми и бесцветными. Ее можно было узнать только по изумительному оттенку зеленых глаз. Эти глаза преследовали Грейс во сне, и даже в минуты пробуждения она все еще видела тело девушки, падающее в отвратительную внутренность мусоровоза. Глаза с застывшим выражением страха свидетельствовали о пережитых мучениях. Грейс вернулась к дивану, потеряв аппетит, ее усталость сменилась нервным возбуждением.

Где же справедливость? Эта юная жизнь была изуродована войной и жестокостью, а страна, которая должна была предоставить девушке убежище, швырнула ее на панель торговать собой, отняла у нее безопасность и достоинство, а в конечном счете и саму жизнь. Грейс вылила остатки кофе в раковину, выбросила сандвич в корзину и отправилась на дневной прием.

Небо плотно затянуло низкими облаками, ветра не было, деревья уже скинули свой яркий осенний наряд. Пока она ехала на юго-восток по Принс-авеню, солнце попыталось пробить толстый покров облачности. Когда-то вдоль дороги росли в два ряда платаны, их пестрая кора улавливала солнце даже в самый пасмурный день. Но они давно засохли и были заменены темнокорыми липами.

Их листья толстым слоем устилали утрамбованный гравий и кювет, превращаясь в бурый перегной. Одинокий серебристый луч все же пробился сквозь облака и осветил опавшую листву, превращая грязно-коричневый цвет в кроваво-красный. Потом облака сомкнулись, и небо вновь стало бледным, серым и неподвижным, будто труп.

Грейс поставила машину на стоянку позади клиники и пошла вокруг здания к центральному входу. К ней образовалась уже целая очередь, хотя прием должен был начаться лишь через двадцать минут. Люди пришли искать у нее помощи и утешения, совета и облегчения, а она чувствовала себя сегодня не готовой это им дать.

Наталья сегодня была сама не своя, путалась, переспрашивала пациентов, не поспевала за Грейс. Во время паузы – один больной вышел, а очередной не успел войти – Грейс легонько дотронулась до Натальиной руки.

– У тебя все в порядке? – спросила она.

– Со мной все… – начала Наталья дежурный ответ, но потом вздохнула и сказала: – Нет, на самом-то деле все паршиво.

Она посмотрела в глаза Грейс, и та увидела те же боль и муку, что на фотографии Софии Хабиб.

– Паршиво, – повторила Наталья. – Но ты ничем не можешь помочь, Грейс. Ничем.

Она помолчала, и, когда заговорила снова, в голосе слышались слезы:

– Я должна справиться с этим сама.

Глядя на встревоженное лицо подруги, темные круги у нее под глазами, Грейс вспомнила свой недавний совет Мирко Андричу. Почему-то давать хорошие советы всегда легче, чем самому им следовать.

– Я разговаривала сегодня с Мирко, – сказала она. – Он приходил в госпиталь.

Наталья вспыхнула:

– Он не имел никакого права!…

– Он переживает за тебя, – заступилась за Мирко Грейс. – И я тоже.

– Я сама могу о себе позаботиться.

– В самом деле? А та несчастная девушка не смогла?

Привычная осторожность вернулась в Натальины глаза.

– Какое это имеет отношение ко мне? – вызывающе спросила она.

– Ну да, понимаю… Ты не тот случай. Ты пошла дальше. У тебя есть работа. Что же ты тогда так нервничаешь? Почему не хочешь поделиться со мной?

– Это не имеет отношения к работе, Грейс.

– Если тебе хоть что-то известно о ее смерти…

Робкий стук в дверь предварил появление невысокого, испуганного на вид мужчины.

– Мне выйти? – тут же спросил он.

– Нет, – сказала Наталья раньше, чем Грейс успела ответить. – Оставайтесь. Наш разговор уже закончен.

Грейс смотрела на Наталью, борясь с желанием схватить подругу за плечи и встряхнуть как следует. Наталья избегала ее взгляда. Тогда, изобразив на лице профессиональную улыбку, она пригласила мужчину:

– Пожалуйста, входите.

Грейс стоило большого напряжения закончить прием: она боялась сорваться – уж слишком много всего навалилось на нее за последние дни. Она мучительно размышляла, что же на самом деле так тревожит Наталью. Грейс была озадачена, раздражена и ничего не могла с этим поделать.

Глава 18

В тот день после обеда шел нескончаемый холодный дождь.

Комната, предоставленная группе, расследовавшей дело Софии Хабиб, гудела: промокшие офицеры приходили и уходили. Вода натекала лужами под куртками, наброшенными на спинки стульев. Окна запотели, а помещение пропахло мокрой одеждой и несвежей едой. Этажом выше перед комнатой группы «Холмс» выстроилась очередь.

Нескольких полицейских отправили опросить иммигрантов во временном общежитии, где предположительно проживала София Хабиб. Городской совет и благотворительные организации выручили переводчиками.

Наоми Харт ждала звонка. Она коротала время, заполняя записную книжку. Ее сослуживцы занимались собственными версиями расследования, не всегда удачно: в частности, никто из них не мог найти юриста, подготовившего прошение мисс Хабиб о предоставлении убежища.

Жертву опознали в одной из благотворительных организаций, к данному моменту полиция уже получила подтверждение из Министерства внутренних дел и Службы поддержки беженцев. Установление имени жертвы породило новый всплеск энтузиазма. Полицейские стремились достичь реальных успехов. Для честолюбивых это было как соревнование.

Взрыв хохота в углу комнаты заставил Харт поднять глаза. Ну да, сержант Фостер отмочил очередную непечатную шутку. Каждый раз, когда ей казалось, что он уже начинает ей нравиться, Фостер выдавал что-нибудь такое, что выводило ее из себя и отталкивало от него. Она вернулась к своим записям и скорее почувствовала, чем увидела, как он продефилировал мимо нее и вышел из комнаты.

Некоторое время спустя Харт подошла к кабинету инспектора Рикмена. В приоткрытую дверь она увидела инспектора и сержанта Фостера, с головой ушедших в бумажную работу. Она легонько постучала по косяку, и Рикмен поднял голову.

– У нас имеются успехи, босс, – доложила она, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно. Несмотря на противоречивое отношение к детективу Фостеру, ей хотелось выглядеть в его глазах особой сдержанной и невозмутимой.

Рикмен вздернул подбородок – жест любопытства и ободрения.

– Знаете такого Джордана? – спросила она.

Рикмен медлил с ответом.

– Алекса Джордана? – наконец спросил он.

Харт утвердительно кивнула:

– Его сестра работает на станции переливания крови.

– Ну и?

Харт почувствовала смутное раздражение. Он что, хочет, чтобы она ему разжевала и в рот положила?

– Дженнифер Грант, урожденная Джордан. Она брала у вас кровь во время донорской сдачи.

Фостер даже не поднял глаз от своей работы, и ей пришлось подавить в себе порыв выхватить эти дурацкие отчеты у него из-под носа. Сестра Джордана подставила Рикмена, это очевидно, но ни Фостер, ни сам инспектор этим даже не заинтересовались.

– И мы можем связать ее с кражей крови? – спросил Рикмен.

Харт почувствовала легкое разочарование. Рикмен со своим нудным вниманием к мелочам портил все удовольствие от ее успеха в расследовании.

– Ну конечно, она не одна имеет доступ, – неохотно согласилась Наоми. – Но учитывая характер деятельности ее брата…

Фостер бросил ручку на стопку бумаг, которые читал, и перебил Харт:

– Ладно. Это вроде как присутствовать при чужом телефонном разговоре: один говорит, а что другой отвечает – неизвестно. Как насчет того, чтобы заполнить пробелы?

– Джордан – сутенер, – пояснила Харт. – На него работает по меньшей мере полдюжины проституток.

Фостер наморщил лоб, затем его осенило:

– Так это Лекс Джордан! Никто, кроме мамаши, Алексом его не зовет.

– Лекс, Алекс – какая разница, – сказала Харт, теперь даже не пытаясь скрыть свое разочарование. – Я думаю, это именно его сестра взяла вашу кровь, босс.

– Выходит, это она хотела подставить Рикмена? – спросил Фостер.

Харт не успела заметить, как на секунду напряглось лицо Джеффа.

– Вот это я и собираюсь выяснить, – сказала она. – Составите мне компанию, сержант?

Фостер одарил ее одной из своих хитрых улыбок:

– Ли Фостер – парень не компанейский, Наоми.

Харт переводила взгляд с одного на другого. Ну что такое? Какой-то мальчишеский клуб – девчонкам ничего знать не положено? Она подавила в себе раздражение несправедливостью системы и сказав: «Отлично», развернулась на каблуках.

– Детектив Харт, – окликнул Фостер.

– Сержант? – Она не пыталась быть вежливой.

– Вы проделали огромный труд. Не так ли, босс?

– Да, – согласился Рикмен. – Отличная работа.

Брови Харт полезли вверх. «Ну дела! Он чуть не подавился этими словами», – подумала она.

Рикмен ждал, пока стук каблучков детектива Харт стихнет в конце коридора. Сестра Джордана. Он должен был понять это раньше. Он ведь уже почти догадался: перебирая в памяти процедуру сдачи крови – минуту за минутой, – он был близок к тому, чтобы узнать это лицо.

Рикмен с недоверием уставился на Фостера:

– Черт тебя дери, Фостер! Ты не знал, что она сестра Джордана?

Фостер ощетинился:

– Да уж поверьте, босс, не знал! – Через мгновение он сам себе улыбнулся: – Хотя она могла бы и подороже ценить свои таланты. Телка, чей язычок способен выговорить слово «флеботомистка», не должна так легко сдаваться какому-то копу… вроде меня.

– Ли, это может доставить и тебе серьезные неприятности.

Фостер пожал плечами:

– Ну была у меня пара свиданий с хорошенькой женщиной со станции переливания. И что? Не моя вина, что она оказалась бякой.

Несколько мгновений Рикмен рассматривал Фостера. Его наглость способна просто-таки в могилу свести.

– Как бы то ни было, я больше переживаю за тебя, – сказал Фостер.

Рикмен почувствовал, как ему сводит челюсти:

– Почему бы это?

– Потому что за всем этим стоит Джордан. И ты это тоже понимаешь.

Рикмен не ответил. Перед глазами промелькнула картинка-воспоминание: теплый августовский вечер, поднятый кулак Джордана, женщина с распахнутыми от ужаса глазами, кровь на ее лице, окровавленный кулак Джордана.

– Лекс Джордан, босс, – повторил Фостер. – Вряд ли он твой фанат и горячий поклонник. Ситуация меньше всего похожа на случайное стечение обстоятельств, зато отчетливо напоминает злой умысел, разве нет?

Рикмен отъехал с креслом от стола и запустил пятерню в волосы:

– Ты прав. – Он устал обманывать, устал держать это в себе, сидеть по ночам без сна, потому что беспокойство и вина не давали ему уснуть. – Возможно, если бы я рассказал Хинчклифу правду…

– Подожди, – сказал Фостер, вставая со стула, чтобы запереть дверь. – Ну скажешь ты ему правду, и что это тебе даст? Еще один отпуск по семейным обстоятельствам. На этот раз постоянный. Девушка мертва, босс. Если ты потеряешь работу, это не поможет ни ей, ни кому-то еще – разве что таким, как Джордан.

– Если мы выдвинем обвинение его сестре, предъявим ей…

– И тебя ткнут носом в дерьмо. Она будет твердить, что знать не знает, как донорская кровь попала на одежду Кэрри, и мы ничего не докажем.

Рикмен понимал, что Фостер прав. За время, прошедшее между сдачей крови и обнаружением факта ее пропажи, много людей могли иметь к ней доступ. Иди докажи, что кровь не взял некто, решивший отомстить всем копам и рассуждавший попросту: подойдет кровь любого гада.

– Позволь мне поболтать с ней по-дружески, – попросил Фостер. – Посмотрим, может, я смогу чего добиться.

– Нет, Ли, это не твоя проблема.

– Давай посмотрим правде в глаза, босс, – сказал Фостер. – Я и так пострадал из-за своей наглости. По собственной воле попал в переплет. – Не дойдя до двери кабинета, он вдруг остановился. – Ты Грейс еще не рассказал? – Не дождавшись ответа, продолжил: – Ты все-таки намерен покаяться старшему инспектору? – Ли покачал головой. – Если тебе так уж нужно прощение, то у дока более отходчивая натура.

Простит ли его Грейс? За то, что не рассказал ей. За то, что натворил. За то, что он ничем не отличается от Лекса Джордана.

Фостер прошагал через всю комнату прямо к ней. Харт почти собралась уходить.

– Можно на пару слов? – спросил он.

– Конечно.

Ли почувствовал зимнюю стужу в ее спокойном взгляде. Харт вышла из сети, отключила компьютер и подняла на него глаза, скрестив руки.

– Кофе сварим?

– Там уже сварили. – Она указала подбородком в сторону кофе-машины.

Фостер почесал затылок. Она имела право на подобную холодность после того, как они столь несерьезно отнеслись к ее серьезному выводу. Он оглядел комнату. Никто не обращал на них никакого внимания, но он все же предложил:

– Пойдем отсюда.

Он даже не оглянулся посмотреть, пошла ли она за ним. Знал, что простое любопытство гарантирует ему по меньшей мере несколько минут ее внимания.

В кухне никого не было. Фостер нырнул внутрь, придержав дверь для Харт, затем прислонился к косяку, чтоб не открыли.

Она смотрела на него внимательно, руки скрещены, одна бровь соблазнительно изогнута дугой.

– Прежде всего хочу извиниться за пустую болтовню в кабинете босса, – начал он. – Ты действительно проделала работу отлично.

Наоми осталась равнодушной. Она не клюнула на неуклюжую лесть. Фостер набрал побольше воздуха:

– Дело в том, что сестра Джордана… короче, я ее знаю.

– Ты знаком с Дженнифер Грант?

Он прочистил горло:

– Знаком – это еще мягко сказано…

Харт прикрыла глаза:

– Я должна была и сама догадаться! И что стряслось? Ты ее жестоко обидел, она решила слямзить твою кровь и перепутала?

Фостер не стал пускаться в объяснения, что никогда не дает своим женщинам повода для обид. Он постарался изобразить смущение:

– Как ты посмотришь на то, если я переговорю с ней до тебя?

Харт с сомнением покачала головой:

– Я, право, не знаю, сержант…

– Ну же, Наоми! Ты ведь понимаешь, что она легко от всего откажется. А я смогу по крайней мере выяснить, нет ли у нас еще каких-то причин для беспокойства.

Она пристально смотрела на него несколько секунд в нерешительности, потом заявила:

– При одном условии. Все, чего ты от нее добьешься, попадет в мой рапорт.

Он вскинул руки, не то клянясь, не то защищаясь.

– Господь с тобой! Я и не собираюсь присваивать твои лавры, – горячо сказал он.

И сказал, как ни странно, чистую правду.

Дженнифер Грант позвонила ему несколько часов спустя после их разговора:

– Ты жалкий лукавый козел, Фостер!

– Пусть, лишь бы справедливость восторжествовала, – ответил он. – Неужто ты тратишь на то, чтобы выругать меня, единственный телефонный звонок, положенный при аресте?

Ли и сейчас лукавил: он отлично знал, что никакого вреда ей не причинили. Харт рассказала, что Дженнифер все отрицала, а доказательств для серьезного обвинения было явно недостаточно.

– Размечтался! – откликнулась Дженнифер. – Я звоню из собственной квартиры, которую, между прочим, как раз дезинфицирую.

– Ну, я-то вряд ли занес в твой дом инфекцию. Разве что у тебя там завалялась пара пыльных чертей под кроватью…

– Или таракан в человеческий рост, – добавила она.

Фостер медленно улыбнулся, откинувшись в кресле.

– Детка, ты дивно хороша в постели, но, понимаешь, я же все-таки коп, – ласково сообщил он. – Каково мне было узнать, что ты связана родственными узами с этим куском сутенерского дерьма?

– Меня тошнит от тебя, Фостер.

Улыбка Фостера стала шире:

– Ты гонишь, Джен. Тебе просто по кайфу меня изводить.

– Знаешь что, Фостер? Ты ведешь себя прямо как бесстыжий прыщавый мальчишка-школьник.

Фостер так и расплылся, будто она сделала ему невесть какой комплимент:

– Ну конечно! Только не говори, что тебе не нравятся мальчишки.

Глава 19

Джеза мучило дурное предчувствие. Он попытался сказать об этом Бифи, но тот был не в настроении слушать. Зато он мог орать громче, пихаться и махать кулаками сильнее, чем любой из них, поэтому, как всегда, Бифи в споре выиграл.

Они шли быстро, будто Бифи панически боялся, что Джез передумает. Вниз по холму, через Уитли-гарденс, только мокрая трава повизгивала под ногами. Бифи толкался, внезапно отвесил Джезу звучный подзатыльник, бил его ногами по лодыжкам, чтобы не останавливался. Все время долдонил, что они должны держаться вместе. Что они просто обязаны это сделать, раз они Крысы из Рокеби, или их прикончат.

Даз тащился в нескольких шагах позади, пристыженный, а может, запуганный – вероятно, и то и другое. Джез хорошо усвоил за последние дни, что боязнь и стыдоба чуть не родные сестрички.

Каждый раз, когда он пытался остановиться и урезонить Бифи, тот начинал драться, а раз даже схватил Джеза за шиворот и протащил по земле.

Они пересекли Шоу-стрит возле основательно перестроенного громадного здания из песчаника. Теперь городские богатеи снимали здесь дорогие квартиры. А когда-то это была школа для мальчиков, но задолго до того, как Крысы появились на свет.

Ребята спорили и дрались, их голоса перекрывали шум движения в час пик. Дождь в конце концов прекратился, лунный свет и свет уличных фонарей смешались, слабо мерцая на мокрых тротуарах и в лужах. Машины медленно ползли, как асфальтовые катки, шурша мокрыми покрышками и разбрасывая грязные брызги.

Они шли по боковым улицам: Бифи не хотел, чтобы их увидели и смогли запомнить. Но он так орал, что было непонятно, почему их не сцапали раньше, чем они смогли выполнить задуманное.

Джез узнал улицу, где они впервые увидели нелегального иммигранта. «Нелегальный» и «иммигрант» одновременно всплыли в мозгу Джеза. Ему не пришло на ум, что эти два понятия не обязательно соседствуют. Как он хотел, чтобы они никогда не преследовали того араба до дома! Страстно желал, чтобы никогда не нападали на его квартиру, никогда не слышали бы крики женщины и ее малыша и, того хуже – намного хуже, – ужасные крики Даза не громче шепота, когда этот парень-иностранец держал его над тридцатифутовой пропастью.

Сейчас они опять направлялись в тот многоквартирный дом, и у Джеза было предчувствие, болезненное ощущение неотвратимой гибели.

Всего двадцать минут назад он сидел вместе с Минки перед теликом, смотрел «Симпсонов» и жевал чипсы. Вдруг появился Бифи – постучал в окно. Когда Джез подошел к входной двери, Бифи велел ему надеть куртку, потому что они идут громить иммигрантов. Джез не хотел. Он сказал это Бифи и спорил с ним, пока мамин ухажер не спустился в холл и не выгнал его за то, что впускает в дом холод. Джез пробкой вылетел на улицу, и дверь наглухо захлопнулась за ним.

– Ты взялся за это, Джез, – говорил Бифи. – Мы все взялись. Только одна эта работа, и мы выпутались из ситуации. Они сказали, что оставят нас в покое, если мы провернем это дельце.

Джез через плечо посмотрел в окно передней. Минки веселился, давясь от смеха над тем, что только что отмочил Барт. Наверное, посоветовал: «Катись колбаской!», что Джез и сам, имей он мужество, сказал бы Бифи.

– Минки остается, – заявил Джез, готовый драться с Бифи, если до этого дойдет.

– Минки? – Бифи посмотрел в окно за его спиной. – А кто пукнул про Минки? Он даже и не в банде.

Джез не вернулся за курткой. Он шел по улицам, дрожа от холода, в школьных толстовке и брюках, маясь дурным предчувствием и зная, что, если он поступит так, как требует Бифи, он умрет.

Бифи продолжал разговор о чести, славе и их банде – как они прикрывают друг друга и все такое. Но Джез не думал, что им принесет особую славу то, что они собирались сделать. Как и не считал, что тычки и запугивание – это защита и прикрытие.

Чтобы поднять себе настроение, Джез вспомнил, как Бифи распускал нюни и просил пощады. Это не особенно помогло ему, но по крайней мере позволило не разреветься. Он дал самому себе слово: он не будет плакать что бы ни случилось.

Блочные многоквартирные дома стояли на высоком склоне. Их подновили за два года до этого, но работа была сделана тяп-ляп, и уже шелушилась краска, оконные переплеты пропускали дождь и ветер. Нигде не висело белье, поскольку жильцы пользовались балконами на другой стороне здания. Стоянки пустовали за редким исключением, когда приезжал с визитом кто-нибудь из благотворительной организации либо появлялась полиция по экстренному вызову, если местные юнцы решали потренироваться в меткости, целясь по окнам.

Резкий шквал ветра ударил по ним, как только они пересекли изрытую асфальтовую площадку в двадцати ярдах от дома, и Джеза переполнило смятение. Ему показалось, что тень здания давит на него холодом самой смерти.

Бифи схватил Джеза за толстовку и, похохатывая, крутанул его, показывая Дазу:

– Взгляни-ка на Джеза, старик. Он трясется!

– Я не трясусь! – выкрикнул Джез обиженно. – Я чертовски замерз, понятно?

– Понятно, – ответил Бифи, встревоженный шумом. – Ты замерз. Я тебе верю. А теперь заткнись, понял?

У Бифи были четкие инструкции. Ему точно объяснили, куда идти. Они прошли мимо блока, где гнались за арабом. Тогда это было для хохмы, теперь – все до смерти серьезно.

В последнем блоке они поднялись на третий этаж. Дом будто вымер. Правда, сквозь тонкие занавески просвечивали огоньки лампочек, и они слышали разговоры, когда проходили мимо дверей квартир, иногда взрывался рекламой телевизор. Но никто не стоял на пороге, чтобы заметить их присутствие, никого не было на лестничных площадках, чтобы спросить, что они здесь делают.

Третий этаж, третья дверь справа. Номер девятнадцать. Света нет. Джез опять почувствовал себя плохо и облизнул губы, пытаясь поймать взгляд Даза. Но Даз избегал смотреть на него. С тех пор как иностранец напугал Даза, тот страшно изменился. Он никому не смотрел в глаза, его взгляд будто ускользал. Он перестал выдавать хорошие идеи, перестал разговаривать. С того самого вечера Даз просто тусовался с ними, делая все, что велит Бифи, а если вдруг все-таки удавалось поймать его взгляд, в нем жил постоянный страх. Джез решил попытаться в последний раз: если внутри никого, может, удастся уговорить Бифи убраться подобру-поздорову.

– Бифи. – Джез старался шептать.

– Чё?

– Света нет.

Бифи посмотрел сквозь стекло двери. В коридоре темно, никакого мерцания телевизора.

– Ну и?…

– Ну и зачем проблемы?

– Затем, что я так сказал, – отрезал Бифи.

– Мы могли бы пройти по Лондон-роуд, набрать еще хлопушек для праздничной ночи, – предложил Джез.

Хэллоуин еще не прошел, а они уже израсходовали все свои запасы. Все, кроме тех, что тащил сейчас Бифи.

Бифи сгреб его спереди за толстовку и прошипел:

– Я обещал, что мы выполним эту работу, и мы ее сделаем.

Джеза это уже достало. Он осмелел: ведь Бифи следует быть осторожным, он побоится сильно его бить во избежание громких криков.

– Мы собираемся это сделать, потому что ты так сказал? – Джез насмешливо улыбался. – Ты в этом уверен, а, Бифи?

Бифи мог отколотить его, а он Бифи – нет. Бифи положил руку на плечо Джеза и придвинулся почти вплотную. В ожидании ссоры Джез сжал руку в кулак, но Бифи был не в настроении драться.

Его глаза расширились.

– Он приходил к нам домой. – Джез понял, что Бифи говорит про иностранца. – Просто взял и заявился домой, Джез. «У меня есть работа для вас, – сказал он. – Одна маленькая работенка, и вы меня больше не увидите».

Бифи резко скосил на сторону глаза, будто боялся, что мужчина стоит у него за спиной, готовый схватить его и выкинуть через перила ограждения. Когда он снова посмотрел на Джеза, в глазах у него стояли слезы.

Джез снова вспомнил, как Бифи ерзал на своей толстой корме перед иностранцем, и принял решение. «Хрен с тобой, – подумал он. – Это в самый последний раз. Мы с Минки найдем другую команду. Бифи свою потерял. Бифи обделался».

Бифи, похоже, почувствовал, что теряет власть:

– Отвали!

Он резко оттолкнул Джеза в сторону. У него уже были наготове петарда и одноразовая зажигалка.

– Гори, гори ясно, – дурашливо приговаривал Бифи, поджигая взрывчатку. – Отошли все.

Он открыл почтовый ящик и сунул петарду в прорезь, как добрый сосед неправильно доставленную почту. Петарда издала удовлетворительный «Бум!» в пустом коридоре. Бифи уже убегал – тяжелый топот забухал по площадке. Джез тоже развернулся, когда услышал странный шипящий свист. Через стекло он увидел змейку бледно-голубого пламени, довольно лениво поползшую в холл.

– Что за хрень? – Джез повернулся к Дазу.

Тот тоже смотрел через матовое стекло на пляшущий синий огонь. В его глазах появилось нечто большее, чем привычный страх последних дней. Они расширились, и Джез прочитал в них ужас.

– Погнали, старик, – нервно позвал Даз, но Джез не мог сдвинуться с места. – Если нас увидят, мы пропали.

Джез собрался бежать, но крутанулся на левой ноге и вернулся. Он почувствовал запах пожара: пороха, бензина и дыма. Он даже чувствовал жар через дверь. А вдруг внутри люди? И если они спят в задней комнате? Что, если они в ловушке?

– Джез! – позвал Даз. – Джеззер! На фиг, старик, я линяю! – И Даз помчался следом за Бифи к ближайшему пожарному выходу.

Джез слышал, как грохнула о стену дверь, слышал удаляющийся топот своих друзей, катящихся вниз по бетонным ступеням.

У огня появился звук. Звук был как стон, затем он услышал «ффум», будто включилась газовая колонка. Он вглядывался в стекло, но шторы на окнах были задернуты, и было плохо видно.

– Господи… – Он задрожал, схватился руками за голову, дергал себя за волосы. – Господи…

Огонь, похоже, повернул назад, приливная волна жара вздымалась из дальнего конца коридора. Теперь языки пламени были желтые и оранжевые, уже не ленивые, а горячие, яростные и неистовые.

Он заколошматил кулаком в стекло, но кожу на кулаке обожгло, и он вскрикнул, отдергивая руку.

– Уходите! – закричал он. – Бегите на хрен отсюда!

Он начал стучать в дверь ногами и почувствовал, что они скользят – резиновые подошвы начали плавиться. Ему показалось, что он слышит ответные крики, но это был только стон и визг огня да отражение его собственного голоса, высокого и задыхающегося.

Никто не шевелился в квартире, хотя горело несколько тел. Кожа пузырилась, волосы тлели и вспыхивали. Но все равно никто не шевелился.

Дальше по площадке открылась дверь. Мужчина крикнул с сильным акцентом:

– Ты что здесь делаешь?

– Па-а… – Джез задыхался. – Па-а-жар!

Он в последний раз крикнул им, чтоб выбегали, и тут стали лопаться стекла в двери и окнах. Осколки искромсали его левую щеку. Заноза воткнулась в плечо. Палящий воздух вздыбился волной, сбил его с ног и бросил, с силой припечатав к стене. Коротко стриженные волосы вспыхнули. Толстовка, еще не тронутая на спине, уже прогорела до дыр на груди, остатки приплавились к коже. К нему бежали крича люди. Раздавались вопли тревоги, ужаса и отчаяния. Джез не слышал их, не слышал и своих мучительных стонов. Джез был где-то еще, между жизнью и смертью, где самым важным решением было – уходить или остаться, бороться или уступить, жить или умереть. Скоро он примет это решение, но не сейчас. Не сейчас.

Глава 20

Джез стал главной сенсацией утреннего регионального выпуска новостей, но слава пришла к нему лишь потому, что полиция желала допросить его в связи с гибелью четырех человек в результате поджога. Старший инспектор Хинчклиф подготовил конференц-зал в Главном полицейском управлении, которое было удобно расположено, как раз через дорогу от телестудии «Гранада». Это было единственное помещение, достаточно вместительное для всех желающих. Репортеры общенациональной прессы, почуявшие сенсацию, прибыли толпой на лондонском поезде как раз ко времени брифинга. Съемочная бригада Би-би-си явилась из Манчестера. Среди ожидающих начала были представители благотворительных организаций, работающих с беженцами, а также Службы поддержки беженцев при Городском совете.

Старший инспектор Хинчклиф и инспектор Рикмен сидели на пресс-конференции бок о бок.

– Допускаете ли вы связь между этими смертями и убийством Софии Хабиб, инспектор Рикмен? – задал вопрос репортер «Ливерпул Эко».

– Мы сохраняем объективность в подходе к вопросу, – ответил Рикмен. – В данный момент рассматриваем их как отдельные эпизоды. Старший инспектор-детектив Хинчклиф возглавляет расследование всех эпизодов, и мы работаем в постоянном тесном контакте.

– Погибшие находились в общежитии для беженцев, – настойчиво продолжал репортер. – И было бы правильным предположить, что они были беженцами.

– Предположение отнюдь не «правильное», – сухо сказал Рикмен. – Если они были беженцами, это означает, что они имели законное право находиться в Соединенном Королевстве, следовательно, они не должны были проживать во временном общежитии. – Рикмен был чересчур педантичен, так как по опыту знал, что настырных репортеров лучше сразу осаживать. – Тела были обнаружены в квартире, владелец которой предоставляет временное жилье только лицам, ищущим убежище, другими словами, людям, по чьим заявлениям окончательное решение еще не принято. В этой квартире вообще никого не должно было быть. Хозяин утверждает, что она пустует.

– Можете вы прокомментировать слухи о том, что. беженцы в предоставленных им квартирах укрывают нелегальных иммигрантов?

Рикмен посмотрел на задавшего этот вопрос. Судя по выговору, парень из Лондона. Судя по тону вопроса, представляет какой-то бульварный листок. Вероятно, его объяснения о различии между ищущими убежище и беженцами у этого журналюги в одно ухо влетели, в другое вылетели.

– Не в правилах полиции комментировать слухи, – ответил он в следующую секунду.

Он встретил взгляд еще одной журналистки и собрался выслушать ее вопрос, но в этот момент Хинчклиф наклонился к микрофону.

– Мы будем расследовать все аспекты этой трагедии, – сообщил он. – Все версии следствия одинаково значимы для нас. Но мы призываем к спокойствию обе стороны.

Грейс, смотревшая новости по телевизору, увидела, что Рикмен слегка напрягся. «Стороны, – подумала она. – Хинчклиф, может, и не желая этого, разделил людей на два враждующих лагеря».

– Преступление совершено сегодня, – говорил Рикмен. – Погибли четверо мужчин. Но я совершенно уверен, что правосудие свершится.

Снова вступил Хинчклиф:

– Мы тщательно расследуем обстоятельства их смерти. Мы собираемся тесно сотрудничать с общественными организациями по этому делу.

– А что вы можете сказать о пострадавшем мальчике?

– Мы ждем возможности опросить его, – ответил Рикмен. – Но он получил серьезные ожоги и в настоящее время находится без сознания. Мы просим всех, кто заметил троих, возможно, четверых мальчиков в возрасте десяти – двенадцати лет возле многоквартирных домов на Грейт-Хоумер-стрит, помочь полиции в сборе информации.

– Вы можете назвать имена убитых мужчин?

– Об этом еще рано говорить, – сказал Рикмен. – Посмертное вскрытие будет проведено сегодня вечером или завтра рано утром. Мы сообщим вам, когда у нас будет больше данных.

Информационный видеосюжет переключился на изображение выгоревшей квартиры. Внизу собралась толпа, отдельной кучкой стояла молодежь из временного общежития. Оператор дал в кадре бейсбольную биту, раскачивающуюся в руке одного из подростков, его разгневанное лицо.

– Мы имеем право защищаться, – говорил тот. – Нам надоело, что нас третируют. – Он недурно говорил по-английски и уже успел подхватить характерный ливерпульский акцент.

В толпе присутствовали также и местные жители.

– Это небезопасно, когда их повсюду полно, – сказал один остролицый юнец без тени иронии.

– Они постоянно к тебе пристают ни с того ни с сего, – согласился другой.

– Кто эти «они»? – спросила женщина-репортер.

– Иммигранты. Они достают, даже когда ты просто по улице идешь. Но это свободная страна, разве нет? У нас столько же прав ходить, где нам вздумается…

– У нас больше! – выкрикнул кто-то. – Мы здесь родились!

– Да, мы – часть этой страны.

Журналистка повернула к камере сосредоточенное лицо:

– Напряженность между местными жителями и иммигрантами резко возросла с того момента, когда молодая женщина, тело которой было обнаружено в мусорном контейнере десять дней назад, была опознана как София Хабиб, лицо, ищущее убежище…

– И ты здесь не помощница, – пробормотала Грейс, беря пульт, чтобы выключить телевизор, но остановилась, увидев знакомое лицо.

– Я беженец, – говорил мужчина.

Мирко Андрич смотрелся на экране великолепно. Он отлично выглядел по сравнению со многими людьми вокруг него, и оператор удачно использовал этот контраст.

– Я благодарен вашей стране за предоставление мне убежища, – продолжал он. – Я прибыл сюда во время войны в Югославии, где люди, такие же, как я, стремились меня убить. В их жилах текла та же кровь, они говорили на том же языке, они даже жили на той же улице. Они убили моих друзей, семью. Мне удалось уйти от преследователей. У большинства ищущих убежище схожие истории. Я сам зарабатываю деньги, у меня есть жилье. Это то, чего хочет большинство иммигрантов: самим себя содержать. Я ничего не прошу у этой страны, кроме права жить в мире.

Он смотрел прямо в камеру. Оператор дал изображение крупным планом, затем переместил фокус на репортера. Она не считала нужным что-либо добавлять к словам Андрича и просто подала знак окончания передачи, но Грейс успела заметить раздраженные лица стоящих за ними местных.

Хлопнула входная дверь. Грейс услышала звон ключей, брошенных в вазу, вздох Джеффа, стаскивающего пальто. Привычные, успокаивающие звуки после того, что она слышала в новостях.

В комнату вошел Джефф:

– Привет.

Она улыбнулась ему:

– Привет.

– Поедим?

– Это приглашение или требование?

Он задумался:

– Не знаю.

– Будем считать, что и то и другое. – Она протянула ему руку, и он поднял ее из кресла. – Тосты с сыром пойдут?

Джефф потер лицо рукой. Он был так бледен от усталости, что шрам, пересекавший правую бровь, проступал как иззубренная серебряная линия.

– Джефф?

– Да?

– Тосты с сыром?

– Да. Извини. Тосты – замечательно.

Она оценивающе посмотрела на него:

– Тебя как будто поколотили на этом телевидении. По ящику ты выглядел вполне здоровым, а сейчас – как выжатый лимон.

– Спасибо за комплимент. Только я не просто лимон, а исполняющий обязанности старшего инспектора.

Грейс задумалась, затем махнула рукой:

– Как ни назови, а все равно выжатый лимон.

Он хмыкнул, прошел за ней на кухню и бессильно рухнул на стул. Она достала зеленый лук, чеддер, соевый соус и перец:

– Я не ждала тебя так рано.

Он посмотрел на электронные часы на духовом шкафу:

– Уже пол-одиннадцатого…

– А тебя только что показывали в новостях.

До него не сразу дошло сказанное, он закрыл на секунду глаза:

– А, понял. Они записывали пресс-конференцию в девять часов.

– В таком случае, что тебя задержало?

– Я заскочил в госпиталь по дороге домой.

Она перестала тереть сыр:

– К Саймону?

Он нахмурился, как будто первый раз слышал это имя:

– Нет. К мальчишке, Джерарду Флинну, Джезу для своих приятелей.

– Ой! – Сейчас, конечно, не время напоминать Джеффу о его трудных отношениях с братом. Она отложила сыр и вытерла руки. – Как он?

– Умирает, – ответил Рикмен. Он поднял на нее глаза, и она увидела в них отчаяние. – Он умирает, Грейс, – выдохнул Джефф.

– Господи… Сколько ему, десять?

– Одиннадцать.

– Это он устроил пожар? Одиннадцатилетний мальчик?

– Я не знаю. – Он взял нож и начал резать лук с отсутствующим видом и почти небрежным мастерством. – Странно, что он, как показал один из свидетелей, пытался спасти людей в этой квартире.

– В новостях сказали, что это преступление на расовой почве: сначала София Хабиб, теперь эти.

Он не ответил, и, взглянув на него, она поняла, что он не услышал. Они закончили готовить в тишине и стали есть.

– Заявление Софии утвердили как раз в день смерти, – сказал Рикмен.

Грейс отодвинула тарелку:

– Уверен, что именно ее?

– Я устал. И мои мозги работают по принципу: никаких всесторонних подходов, никаких скачков фантазии. Почему же это должна быть не она?

Грейс пожала плечами:

– Возможна тысяча причин. Понимаешь, я подумала о том, как это могло произойти, а не почему.

– Ну ладно, – сказал Рикмен. – Я слушаю.

– Для большинства людей все иммигранты на одно лицо. И если кто-то присвоил ее карточки на получение пособия… – Грейс склонила голову. – Она к тому же не жила в предписанном ей временном жилье.

. – Ну да. – Он жевал в задумчивости. – Ее там несколько недель не видели.

– У чиновников по этому поводу совесть чиста, – продолжала Грейс. – Ищущие убежище должны постоянно проживать по предоставленному им адресу, в противном случае они лишатся пособия и всех остальных преимуществ.

– Но власти не узнают о подобных случаях, поскольку другие иммигранты не спешат сообщать об этом. Да и потом: София получала пособие, так же как и почтовую корреспонденцию, – перебил Рикмен.

– Возможно. А возможно, кто-то взял ее почту раньше нее и получил деньги от ее имени.

– Это действительно возможно, – согласился Рикмен со вздохом. – Почему она ушла из своего временного жилья, рискуя не получить статус беженки?

– Наркотики? – предположила Грейс.

– Мы все еще не получили токсикологическое заключение, но патологоанатом сказал, что явных следов интоксикации не было.

– Явных может и не быть, – сказала Грейс. – Люди подсаживаются на кокаин или героин чрезвычайно быстро, и поначалу признаки наркотической зависимости незаметны.

Рикмен кивнул:

– Я проверю это в первую очередь.

Он закончил есть, аккуратно положил нож и вилку. Когда он снова заговорил, Грейс почувствовала, что ему неловко, возможно, даже стыдно.

– Твоя подруга, Наталья…

– Да?

– Она по характеру своей работы должна знать людей, к тому же она сама беженка…

– Скажи, а ты не предлагал ей сотрудничать с полицией?

Рикмен кивнул. Грейс вспомнила сцену, которую устроила Наталья в кабинете в тот день, когда она упомянула Софию Хабиб.

– А ты не помнишь, как она из-за тебя разнервничалась, Джефф?

– Ну, если бы ты ей объяснила…

– Объяснила что? Что ты хочешь, чтобы она доносила на людей, которые ей доверяют?

– В твоих устах это звучит зловеще.

– А как иначе, если иммиграционный чиновник при поддержке полиции может в любое время постучать в твою дверь, даже среди ночи, и отправить тебя в тюрьму?

Рикмен отозвался скептически:

– Но ведь не без причины.

– Не ответил на письмо? Пропустил собеседование? Я не назвала бы это причиной, особенно если письма написаны на английском и, возможно, получатель ничего не понял.

– Вот поэтому им и предоставляется бесплатная юридическая помощь. За это и получают деньги солиситоры[8].

Она подняла брови.

– А если солиситор высылает предписания всего за неделю, не отвечает на их звонки и все услуги оказывает с опозданием? – Она остановилась, внимательно глядя на него. – Ты что, не знал? – спросила с удивлением.

Он пожал плечами и поднялся помочь ей с посудой:

– Я считаю, система устроена с большим к ним сочувствием.

Грейс фыркнула:

– Сочувствие! Не смеши меня!…

– Ну, будет. Я на их стороне, Грейс. Я только пытаюсь найти возможность предотвратить дальнейшее кровопролитие.

– Я знаю это, Джефф, – сказала Грейс с убеждением, – но они не верят тебе. Они даже друг другу почти никогда не верят. – Она вздохнула и продолжила: – Никак я не пойму, что заставляет человека постоянно искать различия между собой и… другими. Это начинается на спортивных площадках, а заканчивается в местах массовых расстрелов. Семья, нация, раса. Высокие понятия. Но в конечном итоге значение имеет только биохимическая реакция: совместима чья-то кровь с твоей или не совместима. Если речь идет о жизни и смерти, кого волнует, к какой расе принадлежит донор?

Рикмен нахмурился:

– Я никогда об этом так не думал. Мне кажется, что дело не в совместимости, а в возможности отождествления себя с какой-то группой – тогда не чувствуешь одиночества.

Он отлично знал это по себе: в университете он то и дело записывался в общества и спортивные команды, практически каждый курс в новые, пытаясь найти группу, в которой не чувствовал бы отторжения. В результате он почувствовал себя на месте, только когда поступил в полицию. Здесь он обрел ощущение собственной значимости и семьи. То, чего он раньше никогда не испытывал.

– Но принадлежность к одной какой-то группе, классу, расе или нации автоматически отделяет тебя от других, – признал он.

– И порождает предрассудки и представление об избранности, культивирует преданность не всегда достойным идеалам, – продолжила его мысль Грейс.

Рикмен сгреб последний кусок своего тоста в корзину и сложил тарелки в посудомоечную машину. Этот разговор вернул его к неприятным воспоминаниям об истории с пропажей крови, об истинных причинах которой он так и не мог заставить себя рассказать Грейс.

– А преданность идеалам приводит к поискам компромисса, – сказал он, зная, что говорит двусмысленно.

– В области нравственности?

Он улыбнулся:

– Ты же осуждаешь меня за осведомителей.

Грейс на улыбку не ответила.

– Мы опять вернулись к работе?

Он взглянул на Грейс – она давала ему шанс признаться.

– Ведь не только врачи соблюдают конфиденциальность, – сказал он с усмешкой, переводя все в шутку.

Боль и разочарование блеснули в ее глазах.

– Тобой движет только необходимость сохранять конфиденциальность или инстинкт самосохранения?

– По правде? Понемногу и того и другого. – Он привлек ее к себе и поцеловал.

Немного погодя она прервала поцелуй и положила голову ему на грудь:

– Ты же знаешь, что можешь доверить мне все? Знаешь, Джефф?

– Конечно.

Но есть вещи, о которых он никогда не сможет ей рассказать. Грейс по роду своей деятельности, да и по характеру своему, просто не способна до конца его понять: недоверие, подозрительность, жестокость – это, увы, его мир. Как вспышка – его окровавленный кулак врезается в чужую плоть. Брызги слюны и крови. Вопли боли и страха. Как он сможет оправдать такого рода нравственный компромисс?

Глава 21

Мирко Андрич припарковался на стоянке для жильцов дома, в котором он снимал квартиру. В этот момент какой-то человек выскользнул из тени дверного проема и заспешил в его сторону. Шаловливый ветер подхватил полы расстегнутого пальто Андрича и захлопал ими, приглушив звук шагов за спиной. Андрич продел верхнюю пуговицу в петлю, нагнулся в салон за портфелем и захлопнул дверцу.

Неизвестный напал на него, когда он повернулся в сторону дома. Неясное движение на краю поля зрения заставило Андрича инстинктивно поднять руку.

Нападавший с силой ударил его, но Андрич сумел перехватить руку.

– Боже! – воскликнул он. – Наталья?

– Ты не имел никакого права! – кричала она.

– О чем ты? – спросил он, держа ее за запястье.

– Сам прекрасно знаешь! – Она сверкнула на него глазами, безуспешно пытаясь освободиться.

– Это оттого, что я разговаривал с доктором Грейс? Ну прости меня, Таша… – произнес он на их родном языке. – Я всего лишь…

– Простить тебя?! – воскликнула она. – Я ведь знаю, что тебе надо. Ты выясняешь, как много я ей рассказала.

Андрич отпустил ее, и она чуть не потеряла равновесие. Он хотел поддержать Наталью под локоть, но она резко вырвала руку.

– Ты мне не веришь, – угрюмо сказала она.

– Зайдем ко мне, – предложил он. – Выпьем. И поговорим.

Она насупилась, еле сдерживая слезы, и он подвинулся ближе. На этот раз она позволила ему дотронуться до своего плеча. Затем он, изогнувшись, поставил на землю портфель и обнял ее. Поначалу она сопротивлялась, затем затихла и начала тихонько плакать.

– Таша, уже очень поздно. Пойдем.

– Я не могу пойти с тобой, Мирко.

Она стояла неподвижно, безвольно свесив руки вдоль тела, а он целовал ее прекрасные темно-каштановые волосы. Сейчас они были не короткие, как в дни их знакомства, а длинные и вьющиеся. Она пахла соленым воздухом и осенним лесом. Неожиданно она освободилась из его объятий и крепко обняла сама.

Немного погодя она отодвинулась, чтобы взглянуть на его лицо.

– Ливерпуль стал моим домом, – сказала она. – Я не хочу возвращаться в Лондон. – В ее глазах он увидел ужас прошлого.

Для Натальи Лондон означал иммиграционные власти, офисы солиситоров и бесконечные вопросы об одном и том же. Отказы, недоверие, снова вопросы, пока боль не становилась такой страшной, что не давала ей говорить. Отчеты иммиграционного чиновника содержали бесстрастные сообщения о том, когда она начинала плакать, когда просила сделать перерыв, когда перестала отвечать.

Позже она рассказывала ему, что, когда пыталась говорить, горло будто сжималось и она едва могла дышать. Долгое время после этих изнурительных допросов ему приходилось нянчиться с ней, а Наталья, немая и страдающая, писала ему благодарные записки, где слезы кляксами покрывали бумагу.

Она ощущала немоту как глубокий колодец, где было темно, холодно и плескалась боль. Вопросы и необходимость рассказывать о вещах, о которых она едва могла даже думать, сталкивали ее в этот колодец. Она будто наяву чувствовала падение, и темнота была для нее реальной. Ей приходилось с трудом выкарабкиваться наверх из тьмы на звук его голоса, который поддерживал и помогал ей. Его терпение и доброта и огромное напряжение воли Натальи позволили восстановить способность говорить.

Власть слова. До приезда в Англию Мирко считал это выражение странным, неправильным. В Югославии, разорванной на куски, заново поделенной, власть заключалась в мощи армии, оружия и денег.

В Англии все оказалось по-другому. Он был вынужден выслушивать насмешки иммиграционных чиновников – ничтожных мужчин и безжалостных женщин, чье могущество состояло не в их физической силе или умении обращаться с оружием, но в словах закона. Он слышал, как Наталья пыталась рассказать свою историю, а они обращали ее же слова в розги для порки, в камни, чтобы гнать ее прочь.

– Прости, Таша, – повторил он. – Я боялся. Я должен тебе верить.

Она взяла его лицо в свои холодные ладони. Ее глаза сияли любовью и грустью.

– Да, Мирко. Должен. – Она погладила его по щеке, на которой от холода покраснел и вздулся шрам. – Грейс знает только, что мои родители были убиты, и это все. Понимаешь, я больше ничего не могу ей рассказать.

Он нагнулся, поцеловал ее и почувствовал, что она отвечает.

– Ну вот, – сказал он, беря ее за руки, – теперь, раз мы поняли друг друга, пойдем выпьем чего-нибудь?

Она улыбнулась:

– Нет, Мирко.

– Как?! – сказал он с поддельным возмущением. – Ты и теперь мне не веришь?

Она нежно поцеловала его в губы:

– Я не верю сама себе.

Глава 22

Рикмен проснулся, чувствуя холод и одиночество. Он потянулся к Грейс, но ее половина постели была пуста, простыни уже остыли. Было еще темно, часы на прикроватном столике показывали шесть утра.

Он повернулся на спину, размышляя, надо ли ему вставать и искать ее. Он сам мучился и прекрасно понимал, что мучает и ее, уходя от разговора, недоговаривая, рассказывая Грейс полуправду.

Он вздохнул и сел, свесив ноги с кровати. Он и сейчас не мог рассказать ей больше, чем она знала, но по крайней мере она не будет чувствовать себя покинутой и думать, что он не обращает на нее внимания.

В спальне было прохладно, центральное отопление только что отключили, поэтому он схватил халат и накинул на плечи. Звук низкого рокочущего голоса заставил его остановиться и прислушаться. Грейс смотрит телевизор? Вот уж чего она никогда не любила! Все только «крестные родители» знаменитостей да мыльные звезды, впаривающие последние сценарии, говорила она. Услышав голос Грейс, он встал и спустился на три ступеньки. Кажется, будто она кого-то успокаивает.

Затем опять вклинился бас. Мужской голос. В доме кто-то был. Ли Фостер? Да нет. Грейс сразу бы его разбудила, понимая, что это по службе. Тогда пациент? К Грейс, случалось, заходили домой пациенты-иностранцы из клиники, и она никогда не могла понять, как они добывают адрес. Раньше они иногда звонили на домашний телефон, но, с тех пор как их номер исключили из справочников, это прекратилось. Рикмен забеспокоился: для консультации на дому уж слишком рано.

Мужчина рассерженно повысил голос, и Рикмен почувствовал уже тревогу. Кто, черт возьми, находится в их доме? Сердце заколотилось, он бегом одолел оставшиеся ступени и холл и ввалился в гостиную.

Они замолчали, застыв от удивления, стоило ему открыть дверь. Грейс, сидевшая в кресле, выглядела еще более маленькой и хрупкой, чем обычно. Волосы спутаны со сна, лицо бледное, руки чуть подняты в успокаивающем жесте. Саймон, длинный, жилистый, стоял перед ней, указывая куда-то вверх. Одежда на нем была явно с чужого плеча, и Рикмен решил, что он стащил ее у кого-то из пациентов.

– Саймон? – В голосе Джеффа прозвучали и вопрос, и предупреждение.

Саймон уронил руку и спрятал ее за спину, как ребенок, пойманный на запугивании младших, заулыбался. Это была та же самая глупая улыбка, какую Рикмен наблюдал, когда приходил навестить брата в госпитале в последний раз. И в предпоследний. Рикмен не ответил: он был не в настроении восторженно приветствовать своего давно потерянного родственника.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросил он.

Саймон как будто смешался.

– Ну-у, пришел повидать тебя, – с запинкой ответил он.

– В шесть часов утра?

Грейс украдкой посмотрела на Рикмена и улыбнулась:

– Саймон прибыл в пять. – Уловив его возмущение, добавила: – Ты так сладко спал.

– Нырнул с головой, родная, – преодолевая раздражение, ласково ответил Джефф. – Нырнул и лег на дно.

Саймон переводил взгляд с одного на другого, будто они говорили на иностранном языке, а он не успевал переводить.

– Я не понимаю, – сказал он обиженно, и его лицо внезапно покраснело и нахмурилось от раздражения, как в детстве.

Для Рикмена это было воспоминание отнюдь не из приятных, и он спросил намеренно грубо:

– Ты как меня разыскал?

Лицо Саймона приняло хитрое выражение:

– Я заставил Таню рассказать мне. – Он произнес имя жены, словно говорил о какой-то – пусть действующей из лучших побуждений, но довольно надоедливой – незнакомке.

– Заставил? – Рикмен шагнул вперед, но Грейс вмешалась, вклинившись между ними.

– Он ее уговорил, – твердо сказала она.

Саймон неуверенно кивнул – он был не вполне согласен с этим утверждением.

– Ты дал Тане свой адрес и номер телефона, а Саймон решил, что он может зайти к тебе – как твой брат. – Она выделила последние три слова и многозначительно взглянула на Рикмена, будто говоря: «Назад!»

Он подчинился.

– Что тебе надо, Саймон? – вдруг почувствовав страшную усталость, спросил Рикмен.

Саймон мигнул, на лице появилось наивное детское выражение.

– Хотел тебя повидать, – повторил он. – Когда ты не пришел…

– Я был в госпитале дважды, – прервал его Рикмен.

– Знаю. – Саймон улыбался, он казался счастливым, наполненным до краев хорошей новостью, которой готов был поделиться.

– Я помню этот второй раз. Врачи сказали, что мое рабочее упоминание… – Он запнулся, и Рикмен увидел панику на его лице. – Не так, да? – Минуту он растерянно переводил взгляд с брата на Грейс, прося помощи.

– Память, – мягко подсказала Грейс. – Рабочая память. Не переживай из-за слов – они придут.

– Рабочая память, – повторил он с выражением сосредоточенности и страдания на лице. – Она… она налаживается. Говорят, что у меня один из случаев амнезии. Но слова возвращаются… не по порядку… Я знаю, что должно быть все другое, потому что слишком много дней…

Рикмен покачал головой:

– Не понимаю…

– Они все не подходят.

Саймон бессмысленно уставился в одну точку, он сжимал и разжимал кулаки, будто пытался выцарапать слова из тайника, где они были спрятаны.

– Тебе же говорили, Саймон, что память обязательно вернется, только нужно подождать, и ты вспомнишь все слова. А пока говори, как можешь, – произнесла Грейс успокаивающим и обнадеживающим тоном.

Саймон вновь закивал как-то вбок, неуверенный, что согласен.

– Да, да, я буду, – заговорил он, возвращаясь к детской манере речи, которая удивила Джеффа в предыдущие встречи. – Я много чего помню!

Рикмен хмуро, исподлобья взглянул в лицо брата. Саймон его провоцирует? Дразнит?

– У меня тоже оч-чень хорошая память, – сказал Джефф тихо.

Саймон, казалось, не уловил иронии. Такого не случилось бы, когда они были детьми. То ли это симптомы сотрясения мозга, то ли с возрастом он перестал обращать внимание на насмешки.

– Я могу вспомнить все что угодно, – продолжал Саймон. – Еще с тех пор, когда мы были детьми…

– Пошли, – прервал его Рикмен, беря за локоть и подталкивая к двери.

– А куда мы пойдем?

– Назад в госпиталь.

– Но я как раз собирался рассказать Грейс…

– Ты Грейс и так уже достаточно нарассказывал, – оборвал его Джефф и краем глаза заметил, как брови Грейс поползли вверх.

«Что это? Удивление? Вероятно. И, конечно же, досада», – ответил он про себя на свой невысказанный вопрос.

Грейс пожала плечами, отстраняя от себя все загадки этой неурочной беседы.

– Может, ты сначала хотя бы штаны наденешь? – спросила она.

Саймон захохотал. Глянув на свои голые ноги, улыбнулся и Рикмен. Что было к лучшему: ничто, кроме смеха, не смогло бы растопить лед отчуждения. Но Саймон не унимался – все хохотал и хохотал. Грейс и Рикмен обменялись встревоженными взглядами: у него начиналась истерика. Саймон, видимо, переживал только крайние эмоции: гнев, боль, разочарование, восторг. Для него в чувствах не существовало оттенков и полутонов.

– Ладно, Саймон. Пошутили – и хватит. Уже не смешно.

– Да смешно же! – Саймон уже плакал от смеха. – Если ты в таком виде привезешь меня в госпиталь, решат, что это ты их пациент!

Грейс всплеснула руками и засмеялась вместе с Саймоном.

Рикмен со вздохом отпустил руку брата:

– Пойду оденусь.

– Я с тобой. – Грейс, должно быть, увидела тревогу на лице Рикмена, потому что спросила: – А ты есть не хочешь, Саймон? Я как раз собиралась готовить завтрак.

– Разогревать?

– Стряпать.

Когда, приняв душ и побрившись, Рикмен спустился вниз, Саймон вилкой гонял остатки еды по тарелке и безутешно плакал. Грейс легонько поглаживала его по плечу, пытаясь успокоить. Она подняла глаза, услышав, как открывается дверь. На ее лице застыло выражение жалости и смятения.

– Он рассказывал мне, как вы были близки, – пояснила она.

– Настолько близки, что двадцать пять лет он обо мне не вспоминал, – резко сказал Рикмен, однако почувствовал, как болезненно сжалось сердце.

Саймон повернул к нему заплаканное лицо:

– За что ты меня ненавидишь?

Видя неподдельное недоумение на лице брата, Рикмен смягчился:

– Вовсе нет, просто я… – В конечном итоге легче соврать. – Извини за резкость… я беспокоюсь о том деле, которое сейчас веду. Если ты готов, – добавил он, – я тебя подброшу.

Грейс предложила позвонить в госпиталь и сказать, что она привезет Саймона чуть позже, к началу своей смены, но Рикмен отказался. Она, конечно же, хотела еще поговорить с Саймоном, и Джефф это прекрасно понял.

Так уж вышло, что Рикмен едва ли слово сказал за время поездки, позволяя литься через край непрерывному потоку сумбурных идей и воспоминаний брата.

Было жутко холодно, и, когда они подъехали к госпиталю, Рикмен снял с себя пальто и набросил брату на плечи. Саймон обрадовался, начал восторгаться и витиевато расхваливать теплую вещь – теперь уже Рикмен не сомневался, что это проявление заболевания.

– Ты особенно-то к пальто не привыкай, – сказал он сухо, – а то мне еще в нем на службу ехать надо.

Они прошли через турникет главного входа в фойе. Саймон продолжал возбужденно болтать без умолку. Рикмен заметил краем глаза Таню, идущую к лифтам. Услышав голос Саймона, она обернулась, а вслед за нею повернули головы два мальчика, шедшие рядом с ней. Старший был похож на мать – такой же овал лица и темно-каштановые волосы. Он был высокий, смуглый, держался с застенчивой самоуверенностью молодого итальянца. Младший мальчик был маленький, стройный, волосы – короче, чем на фотографиях, которые показывала ему Таня – были насыщенного каштанового цвета. Через все фойе Джефф не мог разглядеть цвет глаз мальчишки, но они были темными и настороженными. Смотреть на Фергюса было все равно, что смотреть на свое собственное отражение в двенадцать лет.

Фергюс неуклюже стоял немного в стороне от брата с матерью. «Вот и я был таким же, когда Саймон ушел от нас с мамой, – подумал Рикмен. – Неприкаянный храбрящийся пацан, старающийся держаться мужчиной». Саймон тоже их увидел и застыл, уставившись на мальчика.

Старший мальчик – Рикмен про себя назвал его Джефф-младший – поддерживал мать подруку, и они вдвоем поспешили к мужчинам. Фергюс остался стоять у лифта, недоверчивый и, наверно, чуть обиженный.

Таня взяла Рикмена за руку и легко чмокнула в щеку:

– Слава богу! – Затем она повернулась к мужу: – Саймон, мы тут чуть с ума не сошли от беспокойства. Ну что же ты делаешь?

Потеряв похожего на маленького Джеффа мальчика из поля зрения, Саймон тут же о нем забыл. Он сердито смотрел на Таню:

– Понятия не имею, зачем надо было вам сообщать.

– Ты пропал, мы волновались…

– Я не «пропал», – настаивал Саймон, – я точно знаю, где я был. Я ездил повидать брата. Но я не понимаю, что за дело…

– Папа? – Старший мальчик выступил вперед. Его голос дрожал от возбуждения.

Саймон безучастно посмотрел на него.

– Папа, это я, Джефф. – Было заметно, как он побледнел под загаром.

Саймон не отвечал, только пялился на мальчишку. Голова у него опять как-то нелепо задергалась.

Сердце Саймона колотилось. Его глаза метнулись на брата, стоящего рядом, затем на мальчика, который назвал его папой. «Это нечестно. Как только я начинаю соображать, меня тут же сбивают с толку, – думал он. – Слишком много нужно вспоминать. Слишком много».

– Думай! – сказал он уже вслух. – Просто думай! – И с силой хлопнул себя по лбу ладонью, пытаясь разогнать туман в мозгах.

Мальчик опасливо отступил назад. Таня положила руку на плечо сына:

– Это твой сын Джефф.

Саймон захныкал. Она упрашивала его вспомнить, а он не мог. Этот мальчик ничего для него не значил.

– Болван! – выкрикнул он, опять хлопнув себя по лбу.

Рикмен глянул на Таню, слегка покачав головой. Сейчас было не время, но Таня боролась с амнезией каждый день с момента аварии. Она была уверена, что если Саймон приложит усилия, то узнает своего сына.

– Постарайся, Саймон, – настаивала она. – Постарайся вспомнить.

Саймон дико смотрел на брата:

– Я стараюсь, Джефф. Честное слово! Но не могу.

Он чувствовал себя раздавленным этими бесконечными усилиями. Он измучился вспоминать, систематизировать то, что произошло с ним, и решать другую задачу: что же произошло у них с Джеффом?

– Болван, – повторил он шепотом.

– Нет, – возразил Рикмен. – Ты просто болен.

– Я попал в… – Нужное слово вновь ускользнуло от него. – … Машину? – закончил он, уже понимая, что ошибся, расстроенный и униженный тем, что не может вспомнить.

– В аварию, – подсказал Рикмен.

– В аварию, – радостно повторил Саймон и, хитро глядя на Таню, добавил: – В машине. – Возможно, она не заметила его ошибки.

– Да, – согласилась Таня. – В машине. Ты потерял память. Ты забыл… – Она сглотнула. – Ты забыл важные моменты своей жизни. Меня. Своих детей. Ты не хочешь поздороваться с Джеффом? – Она не смогла скрыть мольбы в голосе.

Саймон бросил взгляд на брата.

– Не со мной, – поправил Рикмен. – С твоим сыном.

Саймон медленно качал головой. «Это какой-то розыгрыш. Зачем они так со мной?» – думал он.

Он двинулся мимо жены и сына. Младший мальчик отступил в сторону, пропуская его, на лице застыло выражение ужаса. Что-то было в этом выражении, что остановило Саймона: «Это абсурд. Какой-то кошмар».

Саймон переводил взгляд с мальчика на Джеффа и снова на мальчика.

«Это Джефф. И это… Джефф. Как он может быть сразу и молодым, и старым? Как он может стоять и там, и здесь, прямо передо мной?»

Голова разболелась, и он почувствовал слабость. «Дыши, – приказал он себе. – Дыши глубже. Тебе это кажется. Как такое может быть?» Ему стало лучше, как только он объяснил себе это, и он улыбнулся.

Мальчик осторожно улыбнулся в ответ:

– Папа?

– Нет! – Он, опять запутавшись, затряс головой. Затем поднял палец, и мальчик вздрогнул. Хитрое выражение исказило лицо Саймона, сделав его неузнаваемым для жены и детей.

– Вы мне просто снитесь, – пробурчал он.

Пока Таня присматривала, как Саймона водворяют в отделение черепно-мозговых травм, Рикмен повел мальчиков завтракать в столовую для персонала.

Они молча выбрали блюда и так же молча отнесли их на стол.

– Ты выглядишь совсем как я в двенадцать лет, – сказал он Фергюсу, – поэтому твой папа растерялся.

– Вы хотите сказать, он потерял разум, – резко вставил Джефф. У него были материны темные глаза. – Это ведь очевидно? Но он… выздоровеет?

Рикмен смотрел через стол на мальчишек. Их оберегали, держали от этого подальше, рассказывая истории, в которые никто не верил с первого дня несчастного случая с их отцом. Настало время кому-то сказать им правду.

– Придет ли он в себя? Не знаю.

Мальчики переглянулись, отчего Рикмен, узнавая, вздрогнул: через стол сидят он и Саймон детьми, а впереди маячит очередная беда. Только ты и я, братишка. Только ты и я в целом мире.

Этот момент прошел. Фергюс сказал:

– По крайней мере, он честный.

– Ваша мать черпает в вас силы жить и терпеть, – продолжал Рикмен. – Она полагается на вас.

– Мы знаем, – ответил Джефф.

Рикмен заметил, что они обиделись, и в качестве извинения добавил:

– Конечно, вы это знаете.

Джефф чуть дольше задержал на нем свой взгляд. Потом, убедившись, что их не опекают, начал поддразнивать брата:

– Видел бы ты себя сейчас.

Он взъерошил Фергюсу волосы, и младший мальчик, жарко вспыхнув, с силой отбил его руку:

– Что-то ты расхрабрился!

Они чуть было не затеяли потасовку, но вовремя опомнились, прикончили свои порции и большую часть порции Рикмена. Катая в пальцах хлебный мякиш, Фергюс спросил:

– Значит, когда я состарюсь, буду выглядеть, как вы?

Рикмен устремил на него печальный взгляд:

– Только если будешь очень-очень злым.

Фергюс не знал, как ему реагировать, и нерешительно посмотрел на брата. Джефф захихикал, набив хлопьями рот. Тогда Фергюс сказал с серьезным видом:

– Ха-ха-ха.

А Рикмен подумал: «Это не так уж и плохо. Быть дядей совсем неплохо».

Глава 23

Рикмен купил пачку газет и устроился почитать в кабинете. К тому времени, когда без пятнадцати восемь вкатился Фостер, он в деталях изучил, как освещают поджог два таблоида, три общенациональных и одна местная газета.

– Готовишь очередное выступление по телику? – поинтересовался Фостер.

Рикмен так увлекся чтением, что не понял вопроса:

– Телевизионное выступление?

– Ну да. Собираешься принять участие в обзоре «Газеты этой недели»?

– Не молоти вздор, Ли. Это текущие дела.

Фостер осклабился:

– Да я никому не скажу, что ты на работе газетки почитываешь. – Он с грохотом поставил кружку кофе на рапорты на своем столе, забрызгав при этом часть из них, рядом бросил свежий номер «Сан» и стянул с себя пиджак. – Ну что, они вывернули нас наизнанку?

Рикмен вздохнул:

– Хорошо бы ввести закон, запрещающий печатать домыслы. «Дейли пост» не считает перспективной «иммигрантскую» линию расследования, остальные же…

– Не переживай. – Фостер, развалясь за столом, прихлебывал кофе. – Большинство местных паршивцев вообще читать не умеют.

Рикмен поднял брови:

– Зато остальная часть населения умеет. А «Сан» рассчитана на читателей в возрасте от десяти лет, так что даже ты осилишь.

Фостер взглянул на заголовок.

– Ты меня заинтриговал. Ну-ка я это почитаю.

Утреннее совещание они начали с освещения событий в прессе. Газетные шапки были самые разные: от крайних – «Вендетта» или «Массовое убийство из расовой ненависти» до более уравновешенных – «Трагедия на Хэллоуин». Эта последняя была в «Ливерпул Дейли пост». Когда репортеры общенациональной прессы укатили в Лондон, и эта история исчезла с первых страниц газет, «Ливерпул пост» и «Эко» продолжали проявлять горячее участие к этой криминальной драме. Заинтересованные в росте тиража, они готовы были мириться с последствиями того, что разворошат осиное гнездо иммиграции, но все же более осмотрительно выбирали заголовки.

– Группе офицеров полиции будет поручено поработать со школами и молодежными клубами, чтобы совместно предпринять меры, ограничивающие активность детей на период Хэллоуина, – сказал Рикмен.

Хинчклиф добавил:

– Я попрошу перебросить нам личный состав из других подразделений сверх штата для патрулирования иммигрантских общежитий по всему городу. Мы должны пресечь в зародыше возможные проявления самосуда.

– Есть шансы получить показания мальчика, босс? – задала вопрос Наоми Харт.

– Я разговаривал с врачом-консультантом ожогового отделения, – ответил Рикмен. – Они вкачали мальчишке за последние двенадцать часов восемь литров плазмы, но пока никакого улучшения. У него поражены внутренние органы. Нам необходимо опросить его младшего брата. Они очень дружны, как я понял. Вы можете оказать в этом помощь инспектору по делам несовершеннолетних, Наоми?

– Так точно, сэр.

– Хорошо. Мы рассматриваем поджог как эпизод, связанный с убийством мисс Хабиб, – продолжал Рикмен. – Старший инспектор Хинчклиф является главным руководителем расследований. Все, что становится известным мне, также докладывается ему. Сэр? – Он отступил назад, предоставляя Хинчклифу возможность выступить.

– Доподлинно неизвестно, существует ли связь между двумя убийствами, – предостерег их Хинчклиф. – И пока у нас нет веских доказательств, позволяющих объединить два дела, прошу непредвзято расследовать оба преступления.

– Мы уже точно знаем, что четверо мужчин были живы, когда их охватило пламя, – сказал Рикмен. Он дождался, пока стихнет ропот комментариев. – Они были живы, но не предприняли никаких попыток выбраться из огня.

– Они были связаны? – спросил Фостер.

– Никаких признаков насильственного удержания не обнаружено, – ответил Рикмен.

– Наркотики? – предположил Фостер.

– Результаты токсикологических анализов будут готовы сегодня чуть позже. – Рикмен оглядел комнату и отыскал взглядом нужного человека. Тот расположился за одним из столов у стены. Хороший выбор: с этого места он будет виден всем присутствующим, когда возьмет слово.

– Вы все знаете Тони Мэйли из отдела криминалистики, – сказал Рикмен. – Тони опишет нам место пожара.

– Пожар начался от входной двери, – начал криминалист-координатор, сразу же завладев всеобщим вниманием. – Наиболее интенсивное горение происходило в гостиной. Мужчины были облиты легковоспламеняющейся жидкостью, вероятно, бензином. Скорее всего, дорожка бензина тянулась от двери к телам.

– Получается, что кто-то подготовил квартиру к поджогу, а тут подвернулся наш маленький фейерверкер, решивший поразвлечься, и бросил петарду внутрь, – предположил Фостер. – Ерунда какая-то!

– Не надо торопиться! – предостерег его Мэйли.

Рикмен скрыл улыбку: идеальное объяснение, он и сам не смог бы лучше придумать.

– Все-таки это больше похоже на умышленное, чем на непредумышленное убийство, – продолжил Мэйли. – В комнате не обнаружено никаких личных вещей: ни бумажников, ни мобильных телефонов. Трупы очень сильно обгорели, поэтому идентификация будет весьма затруднена.

– А как насчет стоматологической записи? – спросил Танстолл.

– У иммигрантов? У них в избытке других забот, и вряд ли они лечили здесь зубы, – пояснил Мэйли, – так что никаких записей скорее всего не существует. Да и вопрос этот чисто академический. У них удалены зубы.

Фостер сглотнул:

– То есть как удалены? Дантистом с анестезией?

Мэйли посмотрел на него:

– Дантист вряд ли вырывал зубы пассатижами. Нам еще предстоит выяснить, давали ли им обезболивающее.

Раздались возгласы негодования.

– Господи! – Лицо Фостера налилось кровью. – Что за чертовщина происходит?

– Я не знаю, – ответил Рикмен. – Но мы собираемся это выяснить. Группа «Холмс» назначит офицеров для беседы с родителями Джеза и завучем его школы. Необходимо выяснить, кто его приятели и не попадал ли он раньше в подобные передряги. Остальные продолжат работать по делу Хабиб. Ответ от ее солиситора, Грегори Капстика, нам ничего не дал. Мистер Капстик утверждает, что слишком занят, чтобы поддерживать связи с каждым клиентом, проходящим через его офис. В соответствии с порядком делопроизводства он вчера выслал копию письма министерства о предоставлении ей постоянного вида на жительство. Пока мы не получили никаких сведений из иммигрантского общежития. Придется повторить запрос. Вскрытие погибших при пожаре будет сделано сегодня.

– Я надеюсь, мы ознакомимся только с результатами? А то получишь отвращение к поджаренному бекону на всю жизнь, – заявил Фостер, и все присутствующие посмотрели в его сторону.

Кто-то хихикнул, большинство с неодобрением зашикали.

Хинчклиф пристально взглянул на него, и Фостер затих.

– Теперь следующее, – сказал Хинчклиф. – Я знаю, что было много… сплетен, назовем это так, по поводу хищения крови. – Весь отдел уставился на него с выражением удивления: «Мы? Сплетники?» – Есть… признаки, – продолжал он, тщательно подбирая слова, – что еще одна, возможно, две упаковки сданной крови вскрывались.

– Чьи? – спросил Фостер.

Рикмен с удивлением посмотрел на него. Что за комедию, хрен его дери, он там разыгрывает?

– Нам нужно знать! – настаивал Фостер. – Кому следует готовиться к тому, что его в любой момент могут в чем-то обвинить? – Он с ударением произнес слово «нам», ища поддержки у остальных, и несколько голосов его поддержали.

Когда ворчание стихло, Хинчклиф сообщил:

– Заинтересованные офицеры проинформированы, но для пресечения слухов скажу, ни тот, ни другой не работают в этой команде.

Народ расслабился: не у нас – нет смысла дергаться.

Хинчклиф продолжал:

– Дженнифер Грант, основная подозреваемая, отказывается сотрудничать, поэтому уличить ее в хищении невозможно.

– То есть она вышла сухой из воды? – задала вопрос детектив Харт. Это она расследовала связь между сданной кровью и фальсифицированной уликой и не собиралась сдаваться так скоро.

Хинчклиф посмотрел на нее.

– Нет, не вышла, – невозмутимо сказал он. – Но если мы не можем доказать версию…

Реакция команды была неодобрительной, и Хинчклиф понял необходимость уточнить информацию:

– Поскольку следственные мероприятия пока не дали результатов, дело приостановлено. Когда у нас появится время, мы к нему вернемся, а сейчас у нас пять трупов.

– У кого есть предложения или замечания? – сказал Рикмен, продолжая совещание.

Харт была опытным офицером и поняла, что Хинчклиф сделал уступку, согласившись расследовать служебный проступок, пусть даже и в неопределенном будущем, вместо того чтобы совсем прекратить им заниматься. Она вздохнула и задала вопрос:

– По поводу дела с поджогом… Есть ли информация о других случаях нападения в районе?

– На носу праздничная ночь, – напомнил Танстолл, сделав страшные глаза. – Конечно же, нападения были. Вот детвора в районе Шоу-стрит, кажись, бросала петардочки в прохожих просто так, чтобы повеселиться.

– Я имела в виду – нападения на иммигрантов, – равнодушно пояснила Харт.

– Участковые бобби доложили бы.

– Значит, пока нападений не было. Хорошо, – сказал Рикмен, делая пометку для диспетчера группы «Холмс». – Теперь пора за дело.

Люди начали расходиться, и Рикмен заметил, как Фостер строит глазки Наоми Харт. Он пригласил его, кивнув на дверь, и прошел в кабинет. Фостер выглядел беззаботным. Он закрыл дверь и сел за свой стол, лениво перелистывая корреспонденцию за день.

– Что, черт возьми, ты творишь? – требовательно спросил Рикмен.

– Я поговорил с ней, как и планировал, – доложил Фостер. – Признания получить не смог, но мы ведь на это и не надеялись?

Рикмен внимательно изучал его лицо:

– Это ты насоветовал ей вскрыть другие контейнеры с кровью?

– Мы не можем доказать, что это сделала именно она, босс, – напомнил Фостер.

– Не морочь мне голову, – предостерег Рикмен. – Мы оба знаем, что именно я был мишенью. Она выкрала мою кровь, чтобы впутать меня.

– Ну да.

– Ну и откуда теперь там взялись еще два вскрытых контейнера?

Фостер пожал плечами:

– Да понятия не имею. Но радует то, что это выводит из-под удара тебя. А, босс?

– И ставит под удар двух других офицеров, которые здесь уж совершенно ни при чем.

Фостер смотрел на него как на идиота.

– Ты что, притворяешься? – осведомился он. – Вот смотри, от одного контейнера с неполной дозой крови еще можно как-то отбояриться, но от трех?… Это уже выглядит как саботаж. Это выглядит, будто кто-то решил измазать дерьмом всю полицию. Что вовсе неплохо для тебя, потому что эта очаровательная штучка, Дженнифер Грант, не станет признаваться, что нагадила именно тебе. И даже если ей это вступит в голову, она потеряет работу и, вероятно, наживет себе кучу неприятностей.

– Ты монстр!

– А ты безгрешный ангел.

– Я не просил тебя стряпать улики.

– Ты что? Надорвался умственно? – удивился Фостер. – Это ведь тебя подставили!

– Действия порождают последствия, Ли, – устало сказал Рикмен.

– Ты не несешь ответственности за смерть этой девки, Джефф, – начал Фостер, перестав ёрничать. – Какие-то ублюдки убивают беженцев в городе. Кэрри была беженкой. Джордан, конечно же, замешан, иначе как бы он узнал, куда подбрасывать улику – краденую кровь, которую как-то уж очень вовремя слямзила его сестренка. Может, и сам Джордан ее убил, а может, и не он, но мы этого не раскроем, если тебя посадят в камеру за то, чего ты не совершал.

К концу своей речи он тяжело дышал, сердитый и раздраженный, но Рикмену был нужен прямой ответ, и он собирался его получить.

– Ты советовал ей вскрыть другие упаковки? – медленно повторил он, еле сдерживая себя.

Фостер с минуту подумал, прежде чем ответить:

– Я сказал ей, что у нас с ней все кончено и намекнул: я знаю, что она натворила. Возможно, упоминал, что собираюсь пошептаться с ее шефом. Если она проявила творческую инициативу, то это на ее совести. Но я ничего не советовал.

Рикмен смотрел на него с недоверием. Он дивился простоте и гибкости морали приятеля. Его же и на самом деле мучил вопрос: все ли средства Хороши для достижения благой цели?

В это утро в отделении экстренной помощи была запарка. Дождь, шедший накануне, стих, но слегка подморозило. Как всегда в гололед, в отделение везли людей, в основном пожилых, С переломами шейки бедра и запястий. Потянулись курильщики и астматики – их состояние всегда ухудшается в такую погоду. У нескольких из них на рентгене обнаружили подозрительные очаговые затемнения. Этих, не привлекая всеобщего внимания, запустили на комплексное обследование: анализы крови, компьютерная томография, бронхоскопия.

Пришли двое с ожогами от фейерверков, эти случаи вызвали взволнованный интерес и даже тревогу в отделении: полиция обратилась к персоналу с просьбой отслеживать мальчишек, которые могли быть вместе с Джезом Флинном во время пожара. Возбуждение быстро спало, когда стало ясно, что ожоги слишком свежие, а парнишки не подходят по возрасту.

Есть ли хоть крупица истины в домыслах прессы? – размышляла Грейс. Действительно ли существуют головорезы, избравшие своей мишенью национальные меньшинства города? В газетах все это окрестили вендеттой. Преступления-де имеют признаки кровной мести, в первую очередь – картинные методы убийства: София умирала долго и мучительно в мусорном контейнере от потери крови, четверо мужчин были заживо сожжены. Но это может быть и борьба за власть между иммигрантами: кто-то решил заявить о своем первенстве в среде беженцев. Но во внутренние разборки был вовлечен посторонний – белый английский мальчик, а это не имело никакого смысла.

Она была уверена, что Наталья что-то знает о Софии. Наталья работала переводчицей не только в клинике, но еще и в Городском совете и ряде благотворительных организаций. Следовательно, если даже она и не была лично знакома с Софией, то могла знать людей, которые с той встречались.

Один за другим поступили несколько жертв ДТП. Начавшаяся оттепель превратила дороги в идеальный каток.

Были и тяжелые: девушка с многочисленными ранениями, восемнадцатилетний юноша с открытым переломом. Затем столкновение автобуса с грузовиком доставило им сразу двадцать пострадавших. Закончив возиться с ними, Грейс вышла на улицу для короткой передышки.

– Ты в порядке, док?

– Ли?

Заботливый взгляд сержанта Фостера заставил ее улыбнуться: уж очень он был непохож на его обычный радостный цинизм.

– Бывают времена, когда я думаю, что жизнь была бы намного приятнее, если б я работала укладчицей товара в супермаркете. Тогда в моей жизни не было бы ничего страшнее необходимости объявить людям, что запасы их любимой крупы закончились, – поведала Грейс.

Он засмеялся – больше для того, чтобы подбодрить ее.

– Замучилась? – пожалел он Грейс и добавил раньше, чем смог остановиться: – Однако должен заметить: хирургическая роба тебе к лицу.

Она шлепнула его ладонью по руке, а он подчеркнуто картинно вздрогнул.

– Хотя, если серьезно, не понимаю, как вы тут работаете, – вздохнул Фостер.

– И это я слышу от человека, который расследует изнасилования, ограбления и убийства с целью наживы?

– Правда, у тебя есть уютный кабинет с чудными пациентами среднего класса, тебе не нужно распределять свое время между местом кровопролития и стадом беженцев.

– Мы работаем и с беженцами, спасаем людей, – сухо ответила Грейс. – Беженцы – люди, Ли. Все очень разные, интересные и достойные уважения.

– Ну да, – согласился он, сконфуженный тем, что Грейс подловила его на предрассудках. – Само собой разумеется. У тебя тяжелая работа.

Она улыбнулась:

– Здесь, в неотложке, мы спасаем от смерти больных, израненных, изувеченных – это ни с чем не сравнимое ощущение, когда ты вытащил человека с того света.

– Да, это здорово, – признал Фостер.

– Это не просто здорово, Ли, это счастье. – Она пожала плечами. – Но здесь оказываешь помощь и отправляешь в реанимацию, в другие отделения и можешь больше никогда не встретиться со спасенным человеком. А своих амбулаторных пациентов я хорошо знаю, знакома с их родственниками, детьми. Они приходят и делятся своими бедами и добрыми новостями: рождение, свадьба, получение вида на жительство. Я чувствую с ними связь, и это доставляет мне удовольствие.

– Ну, мне это не грозит. В нашем деле вряд ли возникнет желание познакомиться с родственниками убийц и насильников.

Грейс кивнула с пониманием:

– Мы заговорились, но ты ведь не для беседы со мной пришел.

– Я присутствовал на повторном вскрытии. У патологоанатомов нет уверенности, что именно послужило причиной смерти Софии, – сказал он, понимая, что лучше не употреблять прозвище «Кэрри» за пределами отдела, – наркотики или рана на бедре.

Грейс подавила тошноту – образ голого тела девушки промелькнул как на экране перед глазами.

– А поджарен… – Он вовремя спохватился и поправил себя. – Сегодня они начинают работать с жертвами поджога.

– Тебе тоже надо присутствовать?

Он кивнул:

– Небольшой перерыв, и назад – в мясную лавку.

– Ужасная работа. Твое присутствие обязательно на всех вскрытиях?

– Господи, – Фостер заметно побледнел, – хорошо бы не на всех. Зависит от того, насколько выдохся босс. – Тут он снова взбодрился. – Сейчас он переживает кражу со взломом, к которой я причастен.

Грейс улыбнулась, качая головой.

– Ладно, – сказал Фостер, – я побежал… – Он махнул в направлении морга.

Грейс остановила его вопросом:

– У Джеффа теперь все в порядке на работе?

– О чем ты?

– Это так ужасно для него – подозрение в убийстве.

– А он и не был под подозрением. Я же позаботился.

Грейс почувствовала оттенок неодобрения в его словах – Ли расценил ее вопрос как неверие в собственные возможности, – но не смогла остановиться и сказала с обидой:

– Тебе-то он доверяет.

– Ты хочешь узнать, не была ли это подстава?

– А была?

– Да, – ответил Фостер.

– Что же он от меня скрывает? – Сейчас, когда Ли кое-что ей рассказал, Грейс надеялась, что может добиться от него всей правды.

Но Фостер смотрел в сторону:

– Ты знаешь его лучше, чем кто-либо, док.

– Беда в том, что я в этом уже не уверена, – с горечью сказала Грейс. – У него есть брат, о котором я не знала, двое племянников… – Ужасная мысль пришла ей на ум, и она спросила: – Ли, а ты знал?…

– Нет, Грейс, – твердо сказал Фостер. – Я не знал о существовании его брата. – Должно быть, он разглядел недоверие на ее лице, потому что добавил: – Тебе надо понять, док: служба у нас такая – мы видим много дерьма. Людского дерьма. И каждый из нас нуждается в друге, который не предаст, прикроет тебя со спины.

Грейс нахмурилась:

– Значит, ты ничего мне не скажешь?…

Фостер не отвечал, но Грейс ждала, сурово и напряженно глядя ему в лицо.

Фостер в смущении запустил пятерню в волосы:

– Говорил же я, что ему лучше быть с тобой откровенным.

– Ли, договаривай, раз уж начал!…

Фостер покачал головой:

– Тебе бы самой у него спросить.

– Я пыталась. Много раз.

Он шумно выдохнул:

– Могу одно сказать: он не сделал ничего дурного. Джефф просто немного… ну, не знаю… старомоден, что ли. Считает, что женщин нужно защищать.

Грейс поняла его по-своему:

– Я сама о себе позабочусь, Ли. Так и передай, если хочешь.

Глава 24

– Ты сегодня сама не своя, – заговорила Наталья.

Дневной прием шел уже около часа: простуды, воспаления, вывихи… Они были так заняты, что едва ли словом обменялись со времени Натальиной вспышки накануне. Грейс показалось, что в голосе подруги она слышит намек на извинение.

– Тяжелый день. Авария на дороге. Ребенок умер… – Она проглотила комок в горле. – Ему было два годика.

Наталья вздрогнула, как будто увидела трагедию воочию.

– Это ужасно, Грейс, мне так жаль.

– Да, это трагедия, – вздохнула Грейс, но разговаривать было некогда – за дверью ее помощи ожидала очередь пациентов, – и она спросила: – Кто следующий?

– Еще минутку. Можно?… – попросила Наталья.

Грейс посмотрела на подругу. Ее лицо, казалось, осунулось со вчерашнего дня, чудные миндалевидные глаза запали.

– По поводу вчерашнего… – начала Наталья. – Мне не следовало так кричать на тебя.

– Ты хочешь поговорить об этом? – спросила Грейс, принимая невысказанные извинения.

– Я встречалась с Мирко Андричем вчера вечером. – Наталья покраснела и поспешила добавить: – Мы просто поговорили. Думаю, теперь все будет хорошо.

– Вы пришли к взаимопониманию?

– Взаимопониманию… – повторила Наталья. – Да, пришли.

Следующим пациентом был неулыбчивый молодой литовец, Якубас Пятраускас, очень плохо владевший английским. Он сел и схватился за сиденье стула обеими руками. Грейс представила Наталью и объяснила, что та будет переводить с русского. Найти знающих литовский язык было трудно, а большинство литовцев худо-бедно говорили по-русски. Якубас согласно кивнул, избегая смотреть доктору в глаза.

– Чем могу вам помочь? – спросила Грейс.

– Я здесь два года, – начал он по-русски.

Грейс слушала Натальин перевод, это была тщательно подготовленная речь, и, пока он ее произносил, нервно ерзал на месте.

– Он пробыл здесь два года, хотел получить статус беженца, – переводила Наталья. – Говорит, что подчинялся всем правилам: ходил на уроки английского, не работал.

Якубас был предупрежден своим солиситором, что ему следует готовиться к репатриации. Грейс знала, что за этим последует, и знала, что ничем помочь не сможет. Это была история, которую она слышала множество раз с незначительными вариациями: люди терпеливо ждали иногда по четыре года, только чтобы получить отказ в ответ на свое прошение о предоставлении убежища. Они шли к Грейс в надежде найти медицинскую лазейку, чтобы остаться в стране.

– Извините, – сказала она. – Я не могу изменить закон. Я не могу вам помочь.

Наталья перевела.

Пятраускас заспорил с ней. Наталья уставилась на мужчину, а Грейс удивилась: он что, угрожает?

Наталья повернулась к Грейс:

– Он говорит, что вы можете.

– Я всего лишь врач, – стала терпеливо объяснять Грейс. – Если у вас заболевание, которое невозможно вылечить в Литве, либо оно мешает вам выехать…

Молодой человек, не отрываясь, смотрел на Наталью, а та опустила глаза в блокнот, покрывшись лихорадочным румянцем и прерывисто дыша. Она явно не все перевела.

Грейс нахмурилась:

– Объясни ему…

Но Якубас перебил ее, заговорив быстро и резко, забыв, что он пришел к врачу, и обращаясь только к Наталье.

Она сердито отвечала, а изумленная Грейс переводила взгляд с одного на другого. Наконец она смогла вставить:

– Достаточно. Это медицинское учреждение. Если вы больны, я постараюсь вам помочь. Если же нет, я должна буду попросить вас удалиться.

Якубас резко встал, пробормотав еще несколько слов на русском, затем перевел взгляд на Грейс:

– Спросите ее, почему она еще здесь. – Его английский, хоть и с сильным акцентом, был, оказывается, довольно беглым. – Почему она в Англии, когда ей уже неопасно возвращаться на Балканы?

– Выйдите, пожалуйста, – потребовала Грейс спокойно, но твердо.

Мужчина сверлил ее взглядом, на его лице появилось презрительное выражение, и на мгновение она испугалась. Но он развернулся и вышел. По пути сорвал со стены один из плакатов, скомкал в руках и швырнул на пол. Грейс подошла к двери и заперла ее.

Наталья продолжала сидеть, глядя в чистый лист блокнота.

– О чем он тебе говорил? – спросила Грейс, чувствуя, что дрожит.

– Я переводила. – Она не поднимала глаз.

– Явно не все.

– Мне нужно покурить, – сказала Наталья и встала, но Грейс ее остановила.

– Останься, нечего от меня сбегать.

Та насупилась:

– Я хочу курить.

– Это отговорка. О чем вы спорили?

Наталья смотрела в сторону, сжав губы так, будто боялась, что вопреки ее желанию они выболтают секрет.

– Что он имел в виду, говоря про возвращение на Балканы?

Наталья улыбнулась. Улыбка была печальной.

– У нас на Балканах есть поговорка: «Правда – истинная ложь». – Она вздохнула. – Я не хочу лгать тебе, Грейс. Пожалуйста, не задавай вопросы, на которые я не могу ответить.

Была уже середина дня, когда Джефф Рикмен выкроил время, чтобы осуществить свой план по «ограничению домыслов в прессе», о котором он говорил Фостеру. После появления Мирко Андрича в телепередаче все захотели взять интервью у красивого серба, говорившего так искренне. Местные газеты напечатали его фото с доброжелательными комментариями, а в радиовыпуске новостей он был назван выразителем интересов беженцев.

Рикмен разыскал его квартиру на верхнем этаже дома у пристани Альберта. Он въехал в ворота и повернул налево, на засыпанную гравием автостоянку. Солнце стояло низко над перестроенными пакгаузами, обрамляющими центральный причал, но между строениями он увидел свет, внезапно вспыхнувший на воде. Парусное судно причаливало по спокойной волне к одной из пристаней рядом с насосной станцией, его такелаж пел и позвякивал на ходу.

Андрич ждал его. Тем не менее Рикмену пришлось предъявить удостоверение охраннику, дежурившему в фойе. Охрана, похоже, входила в солидную сумму арендной платы. Он поднялся на лифте на верхний этаж и ступил в застеленный ковром коридор. На этом этаже было только две двери, по одной с каждой стороны холла.

Андрич был один. Он любезно поздоровался с Рикменом, но выглядел немного настороженно. Рикмен вспомнил их разговор с Грейс предыдущим вечером. Без сомнения, у Андрича есть основания не доверять полиции.

Они прошли в просторную гостиную, к потолку которой тянулись стройные колонны. Из ряда окон открывался красивый, как на открытке, вид на золотой закат за рекой Мерси. Основательные дубовые полы и дорогие ковры, разбросанные как ненужные воскресные газеты возле диванов, каждый из которых был рассчитан на пятерых сидящих. В огромном камине с дымоходом из нержавеющей стали полыхали дрова.

– Неплохо для съемной квартирки, а? – спросил Андрич.

– Очень уютно.

– Что до меня, то я не люблю запаха горящего дерева. Это напоминает о войне. Мы вырубали на дрова деревья в парках и на улицах. В Сараеве не осталось даже кустика.

– В трудные времена людям надо как-то выживать, – сказал Рикмен.

Он увидел искру изумления в глазах Андрича.

– Странно слышать подобные вещи от полицейского.

Рикмен неловко повел головой:

– Ну, мы тоже люди.

Андрич склонил голову в знак согласия и, несколько заинтригованный, указал Рикмену на один из диванов.

Телефон разок чирикнул, и тут же включился автоответчик. Во время их беседы звонили еще несколько раз – вне сомнения, с радио и телевидения с просьбами об интервью.

– Вы привлекаете внимание средств массовой информации, – заметил Рикмен.

Андрич глянул в сторону телефона:

– Не такое, как вы. – Он невозмутимо сидел напротив, элегантный, одетый во все черное.

– Я так не считаю, – возразил Рикмен. – Вы произвели большое впечатление. – Он опять заметил мимолетное изумление на лице серба.

– Я сказал то, что думал, и вам это не понравилось.

Рикмен пожал плечами:

– Я уважаю вашу точку зрения… Иммигрантам и беженцам трудно разговаривать с нами, я это знаю, и я их понимаю. Но мы стараемся защищать людей в этой стране, и нам приходится прибегать к различным видам сотрудничества.

Андрич внимательно смотрел на него, его глаза были темны и непроницаемы.

«Он мне откажет», – подумал Рикмен.

Андрич подошел к окну и стоял, глядя за реку.

– Я не стану осведомителем.

Но он не все еще сказал – Рикмен был уверен. Он ждал, и после короткой паузы Андрич продолжил:

– Я, возможно, мог бы переговорить с людьми. Разъяснить то, что вы сказали мне. Если они пойдут навстречу, очень хорошо. Если же нет… – Теперь он пожал плечами, и у Рикмена, смотревшего на его спину, сложилось впечатление, что хорошо сшитый пиджак скрывает впечатляющую мускулатуру.

– Звучит разумно. – Он ощущал, что Андрич все еще колебался, и знал, что попытка убеждать его дальше может только подтолкнуть к безоговорочному отказу.

Немного погодя Андрич глубоко вздохнул и спросил:

– Чего вы хотите?

– София Хабиб, девушка, которая была убита. Нам известно, что она не проживала в предписанном ей общежитии. Нам нужно знать почему.

– А вы видели эти общежития? – спросил Андрич.

Рикмен постарался скрыть улыбку:

– Вопреки тому, что показывают по телевизору, инспектор-детектив крайне редко выезжает на бытовые вызовы.

Андрич отвернулся от окна вполоборота, держа руку в кармане брюк, вежливый и безразличный.

– Буду откровенен. В большинстве случаев дома, отведенные под временное жилье, переполнены. Там сыро, грязно, а для девушки может быть и небезопасно. – В ответ на вопросительный взгляд Рикмена он пояснил: – На каждую одинокую женщину, прибывающую в вашу страну в поисках убежища, приходится двадцать мужчин. Некоторые из этих мужчин… – плохие люди. Другие… – Он вытащил руку из кармана и поднял ее, пытаясь подобрать слово. – Голодные? А она одна-одинешенька. Что она может сделать, чтобы защитить себя?

– Ладно, – сказал Рикмен, чувствуя, что сейчас он хоть чего-то достиг. – Я понимаю, почему она могла не захотеть остаться на месте. Но нам нужно знать, куда она отправилась. Кто ее приютил. Кто отправил ее на панель.

Андрич только молча кивал.

– К тому же ее пособие получали каждую неделю, но не она, насколько мы выяснили.

– А вот это уже опасно, – нахмурился Андрич.

– Вам что-то известно? – спросил Рикмен резче, чем хотел бы.

Андрич улыбнулся:

– Я этого не говорил. Но там, где деньги, там и риск.

– Мне нужно только имя.

Андрич наклонил голову:

– Я попытаюсь, но ничего не обещаю.

Глава 25

Следствие шло своим чередом, но до раскрытия преступления было еще далеко. Еще четыре смерти, враждебность со всех сторон: местной общественности, иммигрантского сообщества и прессы. Рикмен возглавлял расследование особо тяжкого преступления – и никаких успехов. Моральный дух команды упал. Это слышалось в раздраженных диалогах и вялых ответах на телефонные звонки. Это было понятно по задержкам в сдаче рапортов и в появлении на совещаниях мужчин в помятом и растрепанном виде. Женщины скрывали круги под глазами тенями, а бледность румянами. Нельзя только было скрыть тот факт, что задор и энергия начальной стадии расследования иссякли, и людей засосала изнурительная рутина долгого следствия, Ведущего пока в никуда.

Финансовая служба прикрыла начисление сверхурочных. Подразделение уже исчерпало бюджет, и любые работы сверх лимита времени могли теперь выполняться только за оклад.

Кто-то записал региональные новости на Би-би-си и Ай-ти-ви, и, когда люди собрались в отделе на вечернее совещание, все расселись вокруг телевизора с кружками кофе в руках.

Один сюжет был о продаже фейерверков несовершеннолетним. Двенадцатилетний мальчишка в центре города заходил в один магазин за другим, и только в двух ему отказали. Из остальных он выходил с полным пакетом.

Другая студия показала репортаж о нападениях на дома иммигрантов. Со времени, когда было обнаружено тело Софии, произошло уже двадцать инцидентов: разбивали окна камнями, в прорези почтовых ящиков заталкивали отбросы и экскременты, забрасывали в квартиры петарды. Появились и встречные иски от местных жителей к иммигрантской молодежи, терроризировавшей детей на автобусных остановках и в парках.

Было показано интервью с директором начальной Римской католической школы, запретившим празднование Хэллоуина в своей школе: директор объявил праздник пережитком языческих ритуалов и сокрушался о падении нравов и забвении христианских идеалов. На его заявление окружающие ответили ироническими возгласами. Журналист попытался перевести все в шутку, но директор стойко придерживался своих высоких моральных принципов. «У нас христианская школа, – говорил он, – и мы проводим христианский фестиваль на День Всех Святых. Те же, кто восхваляет силы зла, столкнутся со страшными последствиями».

– Вот черт! – удивился Фостер. – Да им не полиция нужна, а Баффи – истребительница кровавых вампиров.

В комнате раздался смех – впервые за долгое время.

Рикмен ощутил подавленность и раздражение команды, когда прибыл на совещание. Группа опроса отработала на участке три часа, с пяти до восьми вечера – лучшее время, чтобы застать людей дома. Их встречали с безразличием, если не с откровенной враждебностью.

– Считай, тебе повезло, если хотя бы один из трех этих педиков уделит тебе время, – ворчал Танстолл.

– Хуже нет, чем работать с этими иммигрантами, – поддержал еще кто-то.

– Возможно, нам это поможет, – сказал Рикмен и передал пленку через комнату в угол, где была установлена аппаратура. Фостер вынул запись региональных новостей и поставил новую кассету.

Запись была сделана в этот же день, чуть раньше. На экране – лазурно-голубое небо над многоквартирным домом, затем переход, и крупным планом – черная от копоти дверь и окно квартиры с балконом, где погибли четверо мужчин. Голос за кадром рассказывает о преступлении, потом объектив камеры опускается вниз, на репортера, стройную темноволосую женщину в красном костюме.

– Рядом со мной, – говорит она, – находится Мирко Андрич, представитель общины беженцев. – Она немного повернулась, и камера отъехала, чтобы включить в кадр высокую элегантную фигуру Андрича. – Мистер Андрич, вы серб из Хорватии, и вам по собственному опыту знакомы подобные случаи, когда застарелая неприязнь между соседями перерастает в акты жестокого насилия.

– Если все время помнить о зле и ненависти, то это пользы не принесет, – начал он. – Мы все схожи…

Она перебила его:

– Вы приехали в Великобританию, пережив личную трагедию, – ваша семья была уничтожена во время войны. Что вы чувствуете сейчас, когда вас и ваших друзей по несчастью называют паразитами, стремящимися поживиться на системе помощи беженцам?

Он взглянул на нее, явно оскорбленный вопросом:

– До сих пор мне такого никто не говорил. – Голос у него был на удивление спокойным.

Женщина не нашла что сказать, а он использовал эту возможность и продолжил:

– Я сам зарабатываю себе на жизнь. Я уже объяснял это. Но я считаю важным сказать людям следующее. Моя семья погибла в Балканской войне. Ваша страна предоставила мне кров и пищу. Дала надежду, которой у меня уже не было. И я всегда буду за это признателен.

Не получив ответа, которого добивалась, репортер задала следующий вопрос:

– Пятеро человек погибли в столкновениях на расовой почве – вас это не тревожит?

– Конечно тревожит. Но я считаю, что еще слишком рано кого-то обвинять, – ответил он. – В Соединенном Королевстве человек считается невиновным, пока не будет доказано обратное, ведь так?

Рикмен улыбнулся про себя. Андрич удачно изобразил простачка, поставив журналистку на место.

Но она еще не сдалась и предприняла последнюю попытку:

– Что вы думаете о действиях полиции в данной ситуации?

Все дружно затаили дыхание возле телевизора, а кто-то даже охнул.

Андрич ответил не сразу. Подумав, он сказал:

– Я считаю, кто бы ни совершил эти преступления, он страшный, безнравственный человек, и полиции приходится нелегко, поскольку убийца хитер и коварен. Но я уверен, что полиция делает все возможное, чтобы найти и задержать его.

– То есть вы верите, что все эти убийства взаимосвязаны, – ухватилась она за высказанное Мирко допущение.

Он пожал плечами:

– Кто знает? Но я совершенно уверен, что невозможно раскрыть преступление, если мы не поможем полиции. Мы все – иммигранты, жители Ливерпуля, работники телевидения и радио, журналисты.

Пошел следующий информационный сюжет, и Фостер нажал «стоп» на пульте.

– Комментарии? – спросил Рикмен.

– Потребуется кое-что большее, чем добрые слова Андрича, чтобы удержать ситуацию под контролем в воскресную ночь, – сказал Фостер.

Воскресенье, на которое попадал Хэллоуин, обещало стать тяжелым. Веселье праздничной «Ночи озорства» давно сменилось разрушительной вакханалией. Правила нормального поведения отметались, и полиция не успевала реагировать на случаи мелкого вандализма и антисоциальное поведение. В 2003 году особо мощные петарды использовались для подрыва автомобилей, телефонных будок и даже полицейских участков. Правда, после нескольких недель, когда город жил как в осаде, жизнь постепенно вернулась в нормальное русло. Но, поскольку расовая напряженность в городе резко возросла, темные личности могли легко использовать эту возможность для организации новых нападений.

– Потребуются дополнительные силы для патрулирования в вероятных очагах напряженности, и не на одну ночь…

– Они получат сверхурочные, босс? – вылез Танстолл.

У Рикмена дернулся уголок рта.

– Что это ты заговорил про переработку, Танстолл? Изнываешь от скуки на расследовании особо важного дела? Предпочитаешь снова влезть в униформу?

– Нет, нет, босс, – залепетал Танстолл. – Это просто… праздное типа любопытство.

Рикмен продолжил:

– Школы устраивают дискотеки и другие мероприятия, и мы категорически не рекомендуем «Трик-о-трит», если за детьми нет пристального надзора. Появились слухи об отравлениях шоколадом и сладостями.

– Зачем мешать естественному отбору? – проворчал Фостер.

– Что?

Смешки затихли, толком и не начавшись.

Фостер округлил глаза.

– Недостатки воспитания, босс, – начал он оправдываться, поняв, что выступил слишком громко. – Никак не соображу, когда надо держать рот на замке.

– Учись, – посоветовал ему Рикмен. – И побыстрее. – Он дождался, пока каждый не уяснил себе, что он не находит подобные замечания забавными, и тогда продолжил: – Результаты повторного вскрытия Софии оказались неубедительными, но мы точно знаем, что она была не связана, но зато накачана наркотиками, как и жертвы поджога. Итак, один и тот же прием как лишнее доказательство возможной связи этих дел. И если кто-то нацелил свой удар на здешних иммигрантов, мы должны выяснить почему.

– Не хочу глупо выглядеть… – Рикмен чуть не вздрогнул, опять услышав голос Танстолла. – Это, понятное дело, какой-то расист, а как же еще? – закончил Танстолл.

– Почему ты так думаешь?

Танстолл заерзал на месте:

– Потому что все они иностранцы.

– Да, – подтвердил Рикмен. – Но могут быть и другие – необычные – причины, почему были выбраны именно эти люди. Нужно не предполагать, а искать и доказывать.

Он мог бы привести в качестве примера свой случай: анализ крови, обнаруженной на одежде Софии, позволил предположить, что Рикмен побывал у нее на квартире, что он был с ней знаком, что, видимо, порезался тем самым ножом, которым убил ее. Однако он решил не привлекать лишний раз внимания коллег к этому набору фактов.

Наоми Харт надевала пальто, когда зазвонил телефон. Было уже поздно, почти все разошлись по домам, поэтому она с неохотой подняла трубку свободной рукой, продолжая попытки другой попасть в рукав.

– Детектив Харт.

Вдруг лицо ее сделалось сосредоточенным, она заметно волновалась и чуть не порвала подкладку рукава, торопясь выхватить ручку и сделать запись. Через некоторое время она постучала в дверь кабинета инспектора Рикмена.

– Джордан, похоже, попался, босс. Позвонили на телефон доверия.

Рикмен поднял на нее глаза:

– Звонок анонимный?

– Только агентурная кличка, – ответила Наоми, – но информацию проверили, все сходится.

– Рассказывай.

– Согласно источнику, София жила с Джорданом несколько недель. Затем он отправил ее работать. Похоже, на панели она пробыла всего несколько дней, до того как ее убили.

Рикмен перевел дыхание:

– Так. Нам нужны вещественные доказательства. Я получу ордер на арест, а вы позвоните в отдел криминалистики, пусть будут готовы прислать специалиста.

– Все пока работают на месте преступления с поджогом, босс, – ответила она. – У них нет свободных криминалистов.

– Скажите, пусть вызывают свободного от дежурства. Я хочу, чтобы криминалист прибыл, как только Джордан окажется под стражей.

Он передал информацию Хинчклифу, но извещать группу «Холмс» было уже поздно: их рабочее время закончилось. Утром он запросит новую схему, включающую последнюю информацию. Она позволяет выявить связи, которые невозможно проследить при изучении письменных рапортов, – суммирует информацию, выделяет взаимосвязанные факты, упрощает элементы расследования.

Хинчклиф вызвал Рикмена и Фостера к себе в кабинет, когда доставили Джордана. В этот день старший инспектор проторчал шесть часов в суде, куда был вызван для предъявления доказательств по перестрелке на Мэтью-стрит.

Последние четыре часа он проводил пресс-конференцию, затем обсуждал с начальством вопросы координации оперативных и следственных подразделений, состояние которой суперинтендант охарактеризовал как «кризисное». Группа опроса в следующие два дня будет уменьшена, пока не пройдет Хэллоуин. Отдел по связям с общественностью должен более интенсивно работать с иммигрантскими организациями. Возможно, удастся выявить информацию для следствия. Выходные и отпуска до понедельника отменяются.

Начинало сказываться напряжение. Щеки Хинчклифа покрылись красными пятнами – у него явно поднялось давление. Он даже ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Сержант Фостер, я хочу, чтобы допрос вели вы, – сказал Хинчклиф.

Фостер тревожно глянул на Рикмена:

– У меня с Джорданом вышла небольшая история.

– История?

– Я задерживал его несколько раз, – начал Фостер, рассчитывая, что старший инспектор не станет это проверять. – Это может помешать его сотрудничеству со следствием.

Хинчклиф сверкнул ледяной улыбкой:

– А я и не жду от него сотрудничества, сержант Фостер.

Фостер кашлянул:

– Сэр, но было бы хорошо, если бы мы услышали от него чуть больше, чем фразу «Никаких комментариев!».

Фостер очень старался, но его глубоко угнетал тот факт, что для убеждения начальника он не мог использовать свою ослепительную улыбку. Лицо Хинчклифа опасно потемнело, и Рикмен был вынужден вмешаться.

– Детектив Харт уже проводила допросы по моему указанию, – доложил он. – Она опытный работник. Я считаю, что она справится с этой задачей.

Хинчклиф уже собрался отказать, но Рикмен заговорил снова:

– Сержант Фостер мог бы присутствовать на допросе, чтобы вмешаться, если возникнет необходимость.

У Хинчклифа заходили желваки. Он переводил взгляд с Рикмена на Фостера, обдумывая решение.

– Мне нужна будет видеозапись допроса, – выдавил он наконец. – Адвокат Джордана присутствует при обыске. К тому времени как он заявится сюда, комната для допросов должна быть подготовлена к работе.

Глава 26

Джефф Рикмен потер глаза – в них будто песку насыпали. Дожидаясь, пока Харт кончит допрашивать Джордана, он, чтобы успокоиться, переделал всю накопившуюся бумажную работу. Рикмен хотел быть уверен, что Джордана уже увезут, когда он начнет просматривать запись допроса.

Он страшился увидеть Лекса Джордана даже на пленке. А ведь Джордан был всего лишь сутенер, мелкий мошенник с большим самомнением, тип, создавший собственную извращенную вселенную и поместивший себя в ее центр. Его авторитет зиждился на жестокости: он зверски обращался с проститутками, держа их в страхе, а страх заразителен. Другая мелкая шпана – прихлебатели этого дутого гиганта – уважала его, потому что о нем шла слава чувака буйного и опасного. Хотя много ли надо, чтобы заставить женщину бояться? Рикмен знал это на собственном опыте.

На самом деле Рикмен страшился не Джордана, а самого себя, полностью потерявшего самоконтроль. Джордан увидел ту часть Джеффа, которую он старательно прятал, и она довольно долгое время о себе не напоминала.

Он пристально смотрел на видеокассету, датированную и подписанную присутствующими офицерами и Джорданом. Подпись сутенера – тщательно отработанный росчерк из петель и завитушек. Рикмен смотрел на нее, чувствуя слабость и отвращение к себе. Он заставил себя взять кассету и понес в демонстрационную, где находился телевизор и видео и где, он знал, его не потревожат.

Он сел в первом ряду кресел и нажал кнопку на пульте.

Наоми Харт сидит прямо и уверенно, локти на столе, руки крепко держат кожаную папку с тисненой эмблемой полицейского управления Мерсисайда. Ли Фостер в стороне от основной группы пытается выглядеть спокойным – неудачно.

– Расскажите, что вам известно о Софии Хабиб, Лекс, – начинает Харт.

Джордан сдвинул брови. Темноволосый, широкий в кости, с длинным туловищем и коротковатыми ногами, с развитой мускулатурой – употреби он свою силу с добрыми намерениями, мог бы заставить многих женщин чувствовать себя защищенными.

– Хабиб? – повторил он. – Не думаю, что мне известно это имя, милочка. – У него было южноливерпульское протяжное произношение, медлительное и вкрадчивое.

Харт чуть опустила подбородок и пристально посмотрела на Джордана:

– Не называйте меня милочка.

Он кивнул:

– Прекрасно. Тогда не называйте меня Лекс.

Харт улыбнулась. Он не смутил ее.

«Молодец», – подумал Рикмен.

– Она была беженкой из Афганистана, – пояснила Харт.

Он покачал головой:

– Никаких воспоминаний.

Он развалился на стуле, слегка отвернувшись от двух офицеров, проводящих допрос. У Рикмена сложилось впечатление, что, если бы стул не был привинчен к полу, Джордан откинулся бы назад на двух ножках, а ноги водрузил на стол – ступни широко расставлены, одной он отбивал какой-то ритм.

– Мы полагаем, вы с ней сожительствовали, – сказала Харт.

Он смотрел на нее недоверчиво:

– Только не я, дорогуша. Меня не привлекают ананасы – предпочитаю английские яблочки. Ну, ты понимаешь?

– У нас есть свидетельские показания, согласно которым София жила у вас в течение трех недель в период с конца сентября до середины октября.

«Хорошо. Заставь его отрицать, а потом дожми фактами. При таком методе суд присяжных видит, кто на самом деле лжет».

Джордан улыбнулся. Один из верхних клыков у него был кривой и выдавался вперед, будто у ощерившегося бульдога.

– Что за свидетель? – Он резко наклонился вперед.

Харт не шелохнулась:

– Этого я сказать не могу.

Плотоядный оскал исчез с лица Джордана – Рикмен понял, что тот заволновался. Догадался ли он, что это был звонок информатора? Вот, должно быть, Лекс изумится, если узнает, что кто-то из его девиц осмелился донести на него!

– Мы имеем право знать, – вступил адвокат Джордана.

Джордан вновь широко улыбнулся. Несомненно, он уверен: стоит ему узнать имя информатора, проблема исчезнет. Глядя на его огромные, как у грузчика, руки, зная, на что Джордан способен, Рикмен почувствовал, что тот, наверно, прав.

Джордан откинулся назад, громко хлопнув ладонями по столу:

– Меня это не колышет, голубушка. Мне нечего скрывать.

Присутствующие-то знали, что есть, но присяжные нет, и если Харт не припрет его каким-нибудь фактом, они скорее вспомнят его слова, чем ее.

– Криминалисты собрали большое количество улик. – Харт доверительно подалась вперед. – Вы не особенно следите за чистотой в доме, мистер Джордан. – Джордан смотрел на нее как кот на птичку, но на Харт это никак не действовало. – Я думаю, что криминалисты докажут присутствие Софии в вашем доме. А вы как считаете?

Джордан выключил улыбку. Он не отвечал целых полминуты, пока пережевывал то, что сказала Харт. Она спокойно ждала, опираясь на локти, положив свободно сложенные руки перед собой.

– Как она выглядит, эта София? – спросил наконец Джордан.

Харт по достоинству оценила этот вопрос: для умного присяжного было бы очевидно, что сначала он не знал точно, о какой Софии идет речь. Она достала фото из папки и повернула его к камере.

– Я предъявляю мистеру Джордану фотографию мисс Хабиб, – четко произнесла она.

Тот сделал вид, что внимательно рассматривает фото, затем пожал плечами:

– Я встречаюсь с множеством девушек.

– Уверена, что да, – с презрением сказала Харт. – Это был первый знак враждебности, проявленный Наоми.

Рикмен напрягся: «Не горячись, Наоми. Покажешь свои чувства и упустишь его».

Он удивился, увидев, что Джордан улыбается. Похоже, он, самовлюбленный и заносчивый, неверно истолковал ее замечание, приняв за комплимент.

– Показали бы сразу, я бы и ответил.

Харт чуть склонила голову на сторону: она еще не получила прямого ответа.

Джордан слегка пожал плечами:

– Она пожила у меня немножко. Хорошая девочка. Мы нашли общий язык. У нее была небольшая беда…

– Что за беда?

– Откуда мне знать. Она не говорила по-английски.

– Тем не менее вы умудрились «найти общий язык».

– Мы пользовались международным языком, понимаешь, о чем я, лапуль? – Он ухмыльнулся, будто говоря: «Почему бы нам было не порезвиться?»

Фостер неловко передвинулся, и Джордан уставился на него провоцирующим взглядом. Глядя на его лицо, Рикмен предположил, что сестра Джордана рассказала ему о своих лихих плясках с сержантом. После минутного колебания Фостер скрестил руки и затих.

– Вам следует высказаться точнее, мистер Джордан, – продолжала Харт. – Каков был характер ваших взаимоотношений с мисс Хабиб?

Следующие несколько вопросов должны стать решающими. Если Харт сошлется на криминальное досье Джордана – в особенности на осуждение его за сутенерство, – это видеодоказательство будет неприемлемым в суде.

– Вы хотите знать, занимались ли мы сексом?

– А вы занимались?

Джордан самодовольно растянул губы в ухмылке:

– Она была девушка нежная. Хотела показать мне свою признательность.

Рикмен почти увидел, как Харт считает до десяти, не отводя взгляда от Джордана.

– Вы подтверждаете, что занимались сексом с мисс Хабиб?

– А вам-то что до этого?

– Нам нужно установить факт.

Джордан взглянул на своего адвоката. Тот поднял брови: «Тебе решать».

– Ну да, я занимался с ней сексом. Ну и что?

– Вы знаете, сколько ей было лет?

Джордан колебался. Он толком не понимал, чем ему может грозить этот вопрос. Харт действовала просто замечательно.

Он прищурился и сказал:

– Девятнадцать, судя по ее словам.

Харт пристально смотрела на него некоторое время, прежде чем начала говорить. Качество видеозаписи было не настолько хорошим, чтобы Рикмен мог разглядеть пот, выступивший на верхней губе Джордана, но он очень выразительно вытер рот тыльной стороной ладони. Парень заволновался.

– Ей было семнадцать, согласно официальным записям.

Джордан облегченно улыбнулся:

– Бабы! Всегда врете про свой возраст.

Харт спешила, пока Джордан расслабился:

– Когда ушла мисс Хабиб?

– В середине месяца, – ответил Джордан.

– Число?

– Я вам не долбаные говорящие часы.

– Почему она ушла?

– Я не знаю. Я уже говорил, она была не больно-то сильна в английском.

– Она жила у вас три недели?

Он пожал плечами:

– Примерно так.

– И она нисколько не преуспела в английском?

Он снова осклабился, показывая свой кривой клык:

– Выучила с десяток слов. То, что можно назвать профессиональной терминологией.

Она упустила момент, и Рикмен выругался от разочарования.

– Итак, вы не знаете, почему она ушла?

– Слушайте, – начал он, раздражаясь от настойчивости вопросов. – Однажды я проснулся, а ее нет. Такое случается – она была взбалмошной, у нее часто менялось настроение.

– Раньше вы сказали, что она была «хорошей девочкой».

– Тинейджер. То золото, а не ребенок, то мегера – не дай бог никому.

– Женщины, тинейджеры… – Харт вздохнула. – Они для вас сплошная головоломка. Да? Мистер Джордан?

Он уставился на нее сквозь полуопущенные веки, затем отвел взгляд, смеясь про себя над какой-то своей шуткой.

– Вы готовили ее к определенному роду деятельности, мистер Джордан? – Его голова дернулась назад, он зло уставился на нее, и Харт продолжила. – Готовили на панель? То есть взяли к себе домой, занимались с ней сексом. Учили ее «профессиональной терминологии»…

– Она его за пояс заткнула, – прошептал Рикмен.

Джордан выпучил глаза. Подался к ней, и Рикмен увидел, как напрягся Фостер, готовый среагировать.

– Вы вовлекли мисс Хабиб в проституцию? – спросила Харт.

Джордан чуть нахмурился, но плечи оставались расслабленными. Рикмен ждал, что сейчас Харт провалит допрос, предъявив его криминальное досье.

– И на кой мне это надо? – спросил он.

– Вот это вы мне и объясните. – Харт откинулась назад. – Я никак не могу понять, почему некоторые мужчины стремятся жить, используя девушек как источник прибыли.

Рикмен подался вперед. На этот раз она, пожалуй, не сдержится.

– А я не могу понять, почему вы обо мне такое подумали.

– Потому, мистер Джордан…

«Не делай этого, Наоми. Замолчи! Не говори присяжным, что он известен как сутенер», – взмолился про себя Джефф.

Но Наоми оказалась хитрее.

– Мисс Хабиб находилась под вашим покровительством около месяца, – сказала Харт. – Она жила у вас, делила с вами постель. Затем она покидает ваш кров и спустя несколько дней начинает работать проституткой. Вывод напрашивается сам собой.

Рикмен выдохнул, широко улыбаясь. Ай да Харт!

Сбитый с толку, Джордан повернулся к адвокату:

– Ты не хочешь перевести это на английский?

– Здесь, в Ливерпуле, вы были единственным близким человеком мисс Хабиб. Очевидно, она принимала решения, в известной мере подсказанные вами, – пояснил тот.

Джордан снова повернулся к Харт:

– Да вы, я вижу, и не догадываетесь, кто ей был действительно близким человеком! Насколько я знаю, один из старших офицеров был отстранен от расследования.

Харт с минуту колебалась:

– У вас неверная информация. Но поскольку мы заговорили…

Он фыркнул:

– Собираетесь приняться за Дженни, да? Даже и не дергайтесь. – И выпалил одним духом, разложив все по полочкам: – Ей не предъявлено обвинение и никогда не будет, потому что вы побоитесь представить его начальству. А почему? Да потому что это недоношенное дело завернут вам взад.

– Кровь, пропавшая из донорской партии, которую отбирала ваша сестра Дженни, оказалась на блузке в квартире, снимаемой мисс Хабиб. И вы мне говорите, этот факт и то, что у вас были интимные отношения с мисс Хабиб, – просто совпадение?

– Любой мог спереть эту кровь. – Он слегка повернулся и посмотрел в видеокамеру на стене. – Любой, имеющий доступ к улике, мог ее подделать.

Рикмен напрягся, но Харт сохраняла невозмутимость.

– Я считаю, вы попросили вашу сестру выкрасть кровь. Я считаю, что затем вы использовали ее, чтобы попытаться инкриминировать преступление офицеру полиции, – отчеканила она.

– И зачем? С какой целью?

– Отвлечь внимание от себя.

– И что, получилось?

– Нет, – медленно и четко произнесла Харт. – Не получилось.

Они еще с полчаса ходили кругами, ведя «бой с тенью». Джордан стоял на том, что он знает порядки, знает, сколько дозволяется допрашивать, – он знает все что нужно. Поэтому, как только истекло двадцать четыре часа его пребывания под арестом, они были вынуждены отпустить его, не дожидаясь лабораторных результатов анализов проб ДНК, взятых в доме Джордана.

Вечер был морозным. Огоньки сигнализации мигали в заиндевевших лобовых стеклах машин, припаркованных за зданием на огражденной стенами стоянке. По ту сторону ослепительного света фонарей Рикмен уловил легкое движение и повернулся, вглядываясь в сгусток тени, которой не должно было быть у внешней стены.

Внезапно в темноте вспыхнула и разгорелась сигарета, и Рикмен, весь напрягшись, направился туда. Постепенно из темноты проступили очертания человеческой фигуры. Мужчина. Он сделал последнюю затяжку и швырнул окурок к ногам инспектора. Рикмен остановился, оказавшись лицом к лицу с Лексом Джорданом. Оба были одного роста, только Джордан тяжелее на несколько стоунов.

– Понравилось видео? – спросил он.

– Прямо кино, – ответил Рикмен. – Даже захотелось попкорна купить.

Они стояли в слепом пятне камер наблюдения. Джордан должен был прождать в этом месте, не шевелясь, на жутком холоде, больше часа, стараясь не привлечь внимания, только ради возможности переговорить с Рикменом. А это означало, что Джордан нервничал.

– Ну, – сказал Рикмен. – Это, конечно, мило с твоей стороны – слоняться здесь поблизости, просто чтобы узнать мое мнение, но сейчас ведь начинается твой рабочий день, так? Мне не хотелось бы тебя задерживать.

– Ты выглядишь не слишком-то радостным для легавого, только что увильнувшего от служебного расследования, – заметил Джордан.

Кровь. Крики. Дрожащая всхлипывающая девушка, умоляющая остановиться, – вспомнил Рикмен и почувствовал обжигающий стыд.

– Что стряслось? – спросил Джордан, разглядывая лицо Рикмена. – Подружка не дает?

Рикмену пришлось обуздать мощный позыв заехать Джордану в пасть. Джордан, должно быть, понял это, потому что заметно напрягся, но продолжил поддразнивать:

– Я мог бы подослать тебе одну из моих телок на пару часиков. Глядишь, и узнал бы, что такое настоящая мочалка.

Рикмен засунул руки в карманы пальто, прижав локти к бокам.

– Рубцы, смотрю, затянулись, – отметил он.

Джордан улыбнулся:

– Вы мне угрожаете, мистер Рикмен?

В этот момент Рикмен понял, что не станет драться с Джорданом, что бы тот ни сказал. С мальчишеских лет он жил по правилу, что к насилию прибегают лишь те, кто не способен добиться своего при помощи доводов рассудка. В тех случаях, когда он был все же вынужден прибегнуть к насилию, использовал свою силу по минимуму. Его девиз был «обуздать и укротить». Перед глазами промелькнул стоп-кадром эпизод того вечера: разбухшая морда Джордана вся в крови, глаза почернели, руки подняты в слабой попытке закрыться, и его затошнило от тогдашней своей ярости.

– Что ты здесь делаешь, Джордан?

Джордан улыбнулся:

– Всего лишь возобновляю старое знакомство.

– Ты убил ее, Джордан, и я это докажу.

Джордан резко подался вперед. Рикмен даже не вздрогнул.

– Очнись, Рикмен. Ты ничего не докажешь и знаешь почему? Я ни в чем не собираюсь сознаваться. Признание – для недоделков, считающих, что этим они очистят свою совесть. Это миф, который придумали попы да копы. «Признание облегчает душу», – твердят они тебе. И что? В девяти случаях из десяти ты просто вляпался в дерьмо.

Джордан, вероятно, битый час готовил эту речь, но Рикмен не мог не согласиться в душе, что доводы Лекса убедительны. Он снова увидел кровь, изувеченную плоть и услышал крики. Он, конечно, может во всем откровенно признаться Хинчклифу, чтобы «облегчить душу», но разве это поможет доказать вину таких, как Джордан? Зато он, Рикмен, может сразу распроститься со своим продвижением по службе. И при первой же возможности его турнут из полиции.

Глава 27

По дороге домой он купил готовый ужин. Грейс смотрела видеофильм, сидя по-турецки на сброшенных на пол диванных подушках перед их крошечным портативным телевизором.

– Стрельба и гонки? – удивился Рикмен. – Необычный для вас выбор вечернего просмотра, доктор Чэндлер. Выдался тяжелый рабочий день?

Она улыбнулась, протянула руку и усадила его рядом с собой на подушки.

– Новый лосьон после бритья? – спросила она. – Ты обычно так вкусно не пахнешь.

– Китайский банкет, – сказал он, не отвечая на ее вопрос. – Здесь на двоих, хочешь?

– Поесть? Конечно.

Они ели прямо из картонок, пока Грейс досматривала фильм.

– Что это? – спросил Рикмен, когда очередная бомба разорвалась на рыночной площади.

– Фильм Майкла Уинтерботтома «Добро пожаловать в Сараево», – пояснила Грейс.

– Тебе на работе ужасов не хватает?

– У меня, конечно, нелегкая работа, но нас, как ни странно, не бомбят.

Он подцепил последний фаршированный блинчик.

– Остроумие – не самое твое соблазнительное качество.

– А жадность – не твое, – улыбнулась Грейс, как хищная чайка стаскивая остаток блинчика с его китайских палочек. – Она помолчала. – Я хочу… понять, что же пережила Наталья.

– Почему бы ее не спросить?

Грейс положила надкусанный блинчик назад в картонку:

– Потому что она не желает об этом говорить. Да и как объяснить тому, кто там не был? – Она кивнула в сторону телевизора.

В кадре – открытый участок местности. День. Многие здания разрушены до основания. Те, что остались, изрыты рубцами и ямками, как лица переболевших оспой. Траншеи соединяют части города, и по ним бежит мужчина, нагруженный огромными флягами с водой, подвешенными ремнями к коромыслу.

Горит маленький костер – тут Рикмену вспомнился Мирко Андрич и его отвращение к запаху дыма.

– Когда вырубили все деревья, – объяснила Грейс, словно говоря сама с собой, – стали жечь книги.

– Почему-то мне кажется, что это ранит тебя больше, чем судьба того парня с флягами, который уворачивается от снайперов, чтобы добраться до воды.

Она прищурилась, глядя на него:

– Уничтожение книг имеет символическое значение. Вместе с книгами гибнут культура и цивилизация.

– Ну, раскисла, – рассмеялся Рикмен.

Она ткнула его в ребра:

– Пенек бесчувственный! – И тоже засмеялась.

После тяжелого дня, который выдался у Рикмена, после беседы с Джорданом смех Грейс был настоящим бальзамом для его сердца.

Они убрали остатки еды, Рикмен налил выпить, и они сели смотреть, как последнее полено медленно превращается в пепел.

– Сегодня я разговаривал с Мирко Андричем, – сказал он. Они сидели на подушках, упершись спинами в диван, подбородок Рикмена покоился у Грейс на макушке.

– Я видела его в новостях. Он… – Грейс задумалась. – Его слова звучат так искренне!

– Он не из тех, кто говорит то, во что сам не верит.

Грейс подняла к нему лицо:

– А мы говорим то, во что сами не верим, так, что ли, Джефф?

– Я имел в виду, что он не будет повторять чужие слова.

Грейс согласилась и снова устроилась у него в объятиях:

– Следовательно, нужно, чтобы он тебя понял и поверил.

Рикмен поцеловал ее в макушку:

– Я попросил его навести справки, выяснить, кто мог выкрасть у Софии бумаги на получение пособия.

– И он согласился?

– Почему же нет?

Грейс взяла его руку, провела пальцами по предплечью, приглаживая волоски и удивляясь их густоте и мягкости, а потом сказала:

– За последние полгода было подано около сорока тысяч заявлений о предоставлении убежища в Соединенном Королевстве. Если хотя бы один процент заявителей лишился документов на пособие, то несчастные сорок фунтов в неделю на каждого становятся шестнадцатью тысячами, а это почти миллион в год. И теперь это выглядит уже как крупный бизнес. Бизнес, стоящий того, чтобы защищать его даже тяжелой артиллерией.

Она почувствовала, что он убрал подбородок – пытался заглянуть ей в лицо. Она представляла себе, как он нахмурился, собрав лоб в морщины, сморщив серебристый шрам, рассекавший его правую бровь.

– Люди не дураки, – сказал он. – У них есть юристы, работают благотворительные учреждения.

Грейс дернула за волоски на его руке:

– Если иммиграционные власти предложат для оказания помощи благотворительную организацию, можешь быть уверен, что значительная часть беженцев в это не поверит. Представляешь, в Дувре деляги ждут в микроавтобусах, чтобы отвезти их к солиситорам в Лондоне. Они вынуждают голодных, измученных, полупомешанных от переживаний людей подписать бумаги на оказание бесплатной юридической помощи. Ну а после ни черта не делают, чтобы помочь им.

Рикмен мысленно сделал пометку проверить это.

– Сколько процентов беженцев обращается к таким молодчикам, а не в официальные организации? – спросил он.

– Я лечу больных, Джефф, – прошептала она, сонная от еды, выпивки и позднего времени. – Я не выспрашиваю их о доходах, легальные они или нет.

Они еще немного посидели, слушая треск и шипение догорающих в камине углей. Грейс в полусонном состоянии чувствовала, как ее пульс постепенно начинает совпадать с его глухим сердцебиением.

Она задремала и сквозь сон услышала, как Джефф сказал:

– Держу пари, твоя подруга Наталья могла бы поведать многое из того, что нам так нужно знать.

– Что? – переспросила Грейс и тут же очнулась от дремы. – Мы же выяснили этот вопрос, Джефф. Не жди, что я стану лезть в ее личную жизнь, чтобы удовлетворить твое любопытство.

– Грейс, ты только что целых два часа потратила, чтобы понять хоть что-то в ее личной жизни. Не говори мне, что ты нелюбопытна.

Грейс выпрямилась, сильно ударив его снизу головой в подбородок. Оба вздрогнули, но Грейс была не в настроении извиняться.

– Я волнуюсь, Джефф, а не любопытничаю. Думаю, что ей необходимо помочь, но не знаю как.

– Думаешь, я не волнуюсь? Господи, Грейс! У меня пять трупов, ни одного подозреваемого и ни одного видимого мотива. Если считаешь, что это просто полицейская назойливость, извини, но мне нужно понять, что же движет преступниками. Я не прошу тебя вторгаться в личную жизнь, я просто ищу подход, а ты не хочешь помочь.

Грейс воскресила в памяти сегодняшнее примирение с Натальей, неприятный разговор с литовцем, мольбу Натальи не задавать вопросов. У нее сердце сжалось от всех этих тайн и полуправды. Она еще могла понять Наталью, но чего может бояться Джефф?

– Если уж хочешь знать, каково это – оказаться в чужой стране, в иной культуре, где люди говорят слишком быстро, не считаясь с тем, понял ты или нет, – сказала Грейс, – спроси у своего брата.

Рикмен отодвинулся от нее и вскочил на ноги:

– Грейс, пожалуйста, не начинай опять!

– Посмотри на происходящее с его точки зрения, Джефф. – Она искоса глянула на него, слегка захмелевшая от выпивки и усталости. – Мы в новом тысячелетии, а память Саймона осталась где-то в восьмидесятых. Музыка в стиле нью-романтикс, накладные плечи и длинные волосы. Он помнит тот день, когда застрелили Леннона, но у него никаких воспоминаний о падении Берлинской стены. Уверена, он соберет кубик Рубика с завязанными глазами, но понятия не имеет, с какой стороны подойти к компьютеру.

– А ты понятия не имеешь, что предлагаешь, – хрипло сказал Рикмен.

– Он иностранец в своей собственной стране, и ему необходимо общение с близким другом. А это значит с тобой, Джефф.

Рикмен покачал головой:

– Все гораздо сложнее, чем ты думаешь.

– И ты еще просишь «найти подход» для тебя к моим пациентам.

– Это не то же самое! – сердито воскликнул он.

– Да нет, Джефф. Это как раз то самое. Я призвана помогать людям. Я не смогу это делать, если они будут думать, что я строчу в полицию доносы, пересказывая то, чем они поделились со мной, и ставя их под удар.

– Они находятся в опасности, Грейс. Мы пытаемся помочь.

– Да, я знаю, но у людей долгая память. Они не забывают и не прощают. Мне же придется работать с ними еще долго после окончания твоего следствия.

– Пять человек убиты!

– А некоторые из этих людей приехали сюда с воспоминаниями об убийстве всех своих родственников. Для них главное – личное выживание, и каждый, кто подвергает их риску, даже из лучших побуждений, является врагом.

Рикмен отвернулся, глубоко вздохнул, прежде чем возразить:

– Мы не враги, Грейс. Полицейские в этой стране не враги.

– Нет, – бросила Грейс ему в спину. – Вы – враги. Этих мужчин и женщин полиция в их собственной стране могла травить, арестовывать, избивать, даже пытать. Конечно же, вы враги.

Он повернулся и посмотрел ей в лицо, обожая ее за пылкость и стойкую преданность, хоть и был сильно задет ее нежеланием ему доверять.

– Взгляни с их точки зрения, Джефф. Ты офицер полиции, которого впутали в убийство Софии. Сейчас ты возглавляешь расследование. И ты просишь их верить тебе?

Рикмен был ошеломлен, почти оцепенел от скрытого обвинения, которое она только что бросила ему. Он не сразу смог спросить:

– Ну а ты, Грейс? Ты-то мне веришь?

У нее выступили слезы. Она не собиралась так далеко заходить, но что сказано, то сказано, и она должна была закончить, раз уж начала. Всхлипывая, она попыталась успокоиться:

– Я знаю, что ты и Фостер заключили какой-то договор тем вечером, когда он приходил сюда, и вскоре после этого тебя восстановили на работе.

– Боже, Грейс! – вырвалось у Джеффа шепотом.

Она закусила губу.

– А что мне оставалось думать? – выдавила она с трудом.

Рикмен, нащупав стул, плюхнулся на него.

– Боже, Грейс! – повторил он чуть громче. – Ты считала… ты считаешь, что это я ее убил?

Грейс не ответила, но у нее полились слезы. И увидев, как она стоит, дрожа от ужаса, что обвинила его, и в страхе услышать правду, он понял, что же ей пришлось пережить с самого начала следствия. Грейс обнаружила труп Софии. Она понимала, насколько страшной была смерть девушки. А он избегает объяснений, уходит от разговоров, только уверяет, что защищает ее покой.

– Я не был знаком с этой девушкой, Грейс. Я с ней никогда не встречался. Я никогда не был в ее квартире, даже в интересах следствия. – Он провел рукой по лицу. – Моя кровь никак не могла там появиться. – Он пожал плечами. – Единственно возможное объяснение – я сдавал кровь, и эта кровь из донорского контейнера каким-то образом попала на блузку девушки. И я верю, что старший инспектор тщательно расследует это дело.

С каждым словом ему становилось все труднее говорить; усталость и чудовищность произошедшего, переживания за Грейс оказались для него непосильным грузом.

– Я убедил Ли Фостера намекнуть, что еще нескольким людям стоит беспокоиться о возможных последствиях, только чтобы отвести от меня подозрения и не навредить следствию.

Рикмен видел, что она поверила ему, но даже сейчас он не был искренним до конца. Он так и не рассказал ей о происшествии с Джорданом: ведь если Фостер шантажировал сестру сутенера, его история выглядит несколько иначе.

– Прикрываешь свой зад, – сказала Грейс.

– Что?

– Ничего. Просто так сказал Ли.

– Мы сразу же выяснили, что София жила с сутенером по имени Джордан. Я уверен, что он послал ее на панель, и считаю, что это он убил ее.

– Зачем? – удивилась Грейс. – Зачем ему ее убивать?

– Не знаю, – признался он.

– Но почему он хотел тебя подставить?

– Мы не можем доказать, что это был он, – признался Рикмен. Заметив, как растет ее раздражение, добавил: – Я понимаю, что Джордан – удобный обвиняемый. И он ненавидит копов.

– Тебя в особенности?

Рикмен решился:

– У нас была с ним стычка пару месяцев назад. А Джордан из тех, кто способен затаить злобу.

– Ты допускаешь, что София могла спросить его о пропаже ее документов на пособие?

Рикмен пожал плечами, чувствуя себя глупым и беспомощным.

– Бог даст, узнаю, – ответил он подумав. – Остается надеяться, что я не дал Джордану возможности открутиться от тюрьмы.

Глава 28

Комнатка Якубаса Пятраускаса находилась на третьем этаже викторианского дома в Уэйвтри. В здании было пять спален, помещение для прислуги, три гостевых комнаты, кухня в цокольном этаже и посудомоечная, выходящая в маленький огородик, ныне заросший травой. Условия для жизни сносные: ванная комната на каждом этаже, свежая горячая пища три раза в день в этой самой кухне – правда, так себе еда. Остальные помещения были перестроены и разделены на четырнадцать маленьких комнат, каждая с отдельной дверью на замке.

Комнатка была меблирована по минимуму: узкая кровать, стул, маленький столик, гардероб, дверь которого все время распахивалась, как ее ни закрывай. Зато постоянно была горячая вода и отопление работало с восьми утра до девяти вечера. Безусловно, это было лучше, чем на Скотланд-роуд, где плотно заселенные многоквартирные дома притягивали разбойников, как волков притягивает неохраняемое стадо овец.

Несмотря на холод, сырость и недоброжелательность со стороны местных жителей, Якубасу нравилось жить в Англии. Ему нравилось просыпаться осенью от запаха прелой листвы, нравились машины, люди, магазины – все это казалось ярче, привлекательнее, чем на родине. Шум улиц и запах бензина возбуждали его, а девушки, которые смеялись слишком громко, а надевали на себя слишком мало, и шокировали, и восхищали одновременно.

Здесь было так много всего. Даже правительственные здания в центре города подсвечивались по ночам, просто так, для красоты. Он любил смотреть вверх, в ночное небо, и не видеть звезд, потому что это означало расточительное освещение и богатство, означало, что не надо учиться при свечах, не надо натягивать на себя всю имеющуюся у тебя одежду, чтобы не замерзнуть, когда в очередной раз отключат электричество.

Летом он спускался к Королевской пристани и садился поближе к шатру цирка, где живые поп-легенды выступали для состоятельной публики. Великих исполнителей, таких как Боб Дилан и Пол Саймон, он слышал так же ясно, как если бы сидел внутри под тентом, дыша тем же горячим воздухом, что и люди, заплатившие по тридцать фунтов за место.

Он любил Англию больше, чем вся эта родившаяся здесь малолетняя шпана. Он видел, как они сбиваются в стайки для защиты от других, им же подобных, и понимал, что участие в банде давало им желанное чувство особенности. Свежим взглядом чужака он сделал много подобных наблюдений о том, как устроено это общество. У Якубаса была жажда всего нового: знаний, опыта, работы. Англия виделась ему страной больших возможностей и богатства. Для него не имело значения, что одни имеют больше, чем другие, ведь сам он будет упорно работать и станет одним из тех, кто имеет много.

Он ходил на занятия по изучению английского языка четыре раза в неделю. Это не было необходимым условием – он сам так хотел. Он должен больше трудиться, если хочет добиться другого, достойного его положения. Вернувшись домой, он смотрел все телепередачи подряд, повторяя фразы, подражая голосам. Порой это сбивало с толку, ведь существует так много вариантов английского языка. Но он был упорен: он очень хотел приспособиться.

Он выполнял все, что ему предписывалось делать. В то время как другие надолго исчезали из общежития, он каждый вечер возвращался в свою комнатенку. В то время как другие подряжались на тяжелую работу либо прислуживали в кабаках за наличные, он считал каждый пенни от понедельника до понедельника, дня выплаты пособия. Если бы его спросили, почему он предпочитает жить бедно, хотя мог бы и богато, по их меркам, он бы пожал плечами и ответил: «Таковы правила».

Другие беженцы его дразнили, обзывали «Мистер Инглиш», но он не обращал внимания, поскольку это была всего лишь зависть. Когда он научится хорошо говорить по-английски, ему уже не придется общаться с этими насмешливыми, язвительными людьми. Он заведет себе английских друзей, будет ходить в английские пабы пить пиво, есть чипсы и беседовать о футболе.

Вот такие были у него мечты, пока вдруг все не полетело вверх тормашками.

Ладно бы он не учил английский и нарушал правила проживания. Тогда было бы не так обидно! Да он скорее умрет, чем вернется на родину. Если бы хоть эта сука Наталья соизволила помочь. А она даже разговаривать с ним не стала. И если он доставил ей неприятности, то пусть пеняет только на себя. Он уже все испробовал, но кто же будет выслушивать нищего?

Его священник когда-то говорил, что все люди равны пред лицом Господа. Но это же не Бог установил такие правила, а люди. И равноправие можно купить или договориться с теми, кто одарит тебя им. У него же нет ни денег, ни связей. Зато он знает кое-какие имена и уверен, что полиции это будет интересно. Это будет рискованно, но разве он не рисковал, когда ехал сюда?

В этот раз он не станет играть по правилам. Если он выложит имеющуюся у него информацию, то будет представлять важность для британского правительства. Может, тогда и ему обеспечат то, что, как он слышал, называется «охрана свидетелей», которую обеспечивают людям, давшим свидетельские показания против опасных преступников. И в конечном итоге им придется оставить его здесь до окончания судебного процесса. А суд обязательно будет. То, что ему известно, свалит очень многих.

Он включил радио, чтобы заглушить телефонные переговоры, убедился, что дверь заперта, прежде чем достать клочок бумаги с номером, записанным им с экрана теленовостей.

Сначала он набрал один – четыре – один: не хотел, чтобы вычислили номер его мобильного телефона. Он не хотел даже, чтобы с ним могли связаться до тех пор, пока не будет четкой договоренности.

– У меня есть информация об убийствах, – выпалил он. – Я знаю, почему убили этих людей.

Ему ответили не сразу, и Якубас уже почувствовал ледяной озноб – он ошибся номером?

– Вы говорите о тех людях, что сгорели во время пожара? – наконец спросил полицейский.

– Пожар… убитая девушка… обо всех.

– Назовите ваше имя и контактный телефон, – попросил тот.

– Нет. Не раньше, чем мы согласуем условия.

Опять долгая пауза, затем мужчина произнес:

– За информацию никакого вознаграждения не выплачивается, сэр.

– Мне не нужны деньги. Мне нужен статус.

– Что?…

– Статус беженца. Мне нужен вид на жительство, – пояснил Якубас.

Полицейский был в нерешительности:

– Послушайте, сэр, я не уполномочен…

– Вы что, не хотите знать, кто убил всех этих людей?

– Я только сообщаю вам, что обязан доложить по команде. Скажите номер, мы вам перезвоним.

– Дураком меня считаете?! – выкрикнул Якубас. Он подвергает свою жизнь смертельной опасности, а этот пентюх занимается глупыми полицейскими играми. – Я перезвоню. Через час. И лучше вам принять мои условия, или не получите никакой информации.

Он нажал «отбой» и сунул мобильник в карман. Козлы!

В течение получаса он мерил комнату шагами. Затем услышал шаги на лестнице. Тяжелые, торопливые. Он застыл посреди комнаты, окоченев от страха, его сердце колотилось тем быстрее, чем ближе становился звук шагов. Вот преодолен последний пролет лестницы. Он застонал. Он слишком много болтал на занятиях. Слишком громко.

– Я знаю правила! – завопил он. – И знаю тех, кто их нарушает!

О Господи! Господи! Люди узнали – так или иначе, они всегда все узнают. Как-то сразу все узнают, кто может помочь купить новое удостоверение или кому отказали в предоставлении убежища. А если ты угрожал тем, кто оказывает незаконные услуги, даже просто болтал о них по простоте душевной, то и об этом рано или поздно узнают: этот знает еще одного, который скажет другому, а тот доложит третьему. И ты уже в беде.

А теперь они за дверью, и привела их сюда его собственная глупость. Они колотят кулаками так, что трещит дверная коробка и трясутся гипсокартонные стены, грозя развалиться.

– Заткнись, твою мать! – услышал Якубас из-за двери.

Его глаза расширились от ужаса, затем он обеими ладонями зажал рот, чтобы заглушить истерическое хихиканье. Это был всего лишь иракец из комнаты под ним.

– Ты дашь человеку поспать?!

Якубас медленно опустил руки.

– Извините, – заговорил он, борясь с начинающейся истерикой. – Извините, я больше не буду топать.

Он даже слышал, как иракец топчется за дверью, подумывая, не высадить ли ее к чертовой матери. Потом открылась чья-то дверь и послышался разговор. Его сосед снизу перебросился несколькими словами со своим земляком, затем шарахнул по двери в последний раз.

– Русский придурок! – прорычал он.

Только когда он услышал, что шаги удалились и хлопнула дверь комнаты под ним, Якубас выключил свет и сел у окна на неудобный стул с прямой спинкой. Он стал смотреть на движение транспорта внизу. Проехало несколько легковушек, процокали копыта лошади, запряженной в экипаж, раз или два – полицейские машины. Отопление отключилось, и стало холодно. Настолько холодно, что он видел вырывающийся изо рта пар, оранжевый в свете уличных фонарей вдоль проезжей части.

Он не заметил, как они появились, не слышал, как крались по лестнице. Может, задремал. А может, они были, как герои сказок, способны принимать звериное обличье, незаметно подкрадываться и снова превращаться в людей, когда намеченной жертве уже некуда бежать.

Он вскочил на ноги раньше, чем до сознания дошло, что же случилось. Слышалось слабое звяканье металла о металл. Кто-то упорно ковырялся в замке. Замок был старый, и отмычка всякий раз прокручивалась.

Якубас, затаив дыхание, на цыпочках подкрался к двери, отметил нужное место ногтем большого пальца и приложил ухо к стене. Металлический звук вдруг прекратился. Тишина.

С наружной стороны стены прислушивался какой-то мужчина. В плаще и маске, точь-в-точь как в фильме «Крик». Он кивнул партнеру, который был одет точно так же, и начал простукивать стену кончиками пальцев, выясняя, где пустота звучит глуше. Найдя, улыбнулся и полез в куртку. «Трик-о-три-ит», – пропел он вполголоса, чарующе и зловеще.

– Уходите! – Голос Якубаса был не громче шепота. – Я вызову полицию. Уходите. Прошу вас…

Опять тишина, в которой Якубас слышал только стук своего сердца, чувствуя, как пульсация передается тонкой стенной переборке.

– Лучше бы вышел. – Голос прозвучал так близко, будто говорящий находился уже в комнате. Якубас подпрыгнул и испуганно взвизгнул. – Надо поговорить.

– Нет, – выдохнул Якубас. Непрошеные слезы потекли по лицу. – Не надо.

– Ладно. Не надо. Но раз ты не хочешь нас угостить, мы тебя заколдуем. Таковы правила.

Якубас застонал. «Ты дурак, дурак, дурак, Якубас! Почему ты не держал рот на замке?» – билась в голове единственная мысль.

Острая белая вспышка боли. Кровавое пятно быстро расцветало на рубашке и стене. Кожа стала невыносимо горячей, а его самого прошиб озноб. Он попытался оттолкнуться от стены, но что-то не пускало. Он посмотрел вниз, не понимая, что же произошло.

Снаружи ворчал мужик, пытаясь выдернуть нож, застрявший в гипсокартоне.

Якубас судорожно ловил воздух ртом. Боль исчезла. Исчезло все, кроме звука его собственного дыхания. В комнате стало темнеть, он начал терять сознание. Из последних сил нашарил телефон в кармане. На ощупь нажал три девятки.

Якубас умолял о помощи на английском, литовском и русском. Голос слабел, силы кончались.

Мужик пыхтел и матерился, безуспешно пытаясь выдернуть нож из стены.

Его партнер отступил на шаг, откинул полу плаща и достал пистолет. Быстро взвел курок и прицелился в стену чуть выше торчащей рукоятки ножа. Первый увидел и отбил руку с пистолетом в сторону.

– Ne! – Голос был низкий и властный. – Nikakvog oruzja. Ne na ovom poslu[9].

Он уперся в стену ногой и выдернул нож. Выходя, лезвие перерезало Якубасу аорту. Струя мощно брызнула на стены, дверь, потолок и быстро иссякла. Последнее, что увидел Якубас Пятраускас, было огромное пятно крови на абажуре.

Он упал.

Глава 29

Помещение для проведения опросов несовершеннолетних находилось в отдельном здании на территории полицейского участка Хэйлвуд. Спланированное для удобства детей, оно было оформлено и оборудовано как квартира: мебель, обои на стенах, картины в рамах. Все было не совсем низкого качества, но и не слишком дорогое.

С детьми-свидетелями сначала проводили экскурсию по помещению, показывали кухню и туалетные комнаты, заодно и студию записи, смежную с комнатой опросов. Разъясняли, что по желанию в любой момент можно устроить перерыв. Как правило, родители не находились вместе с ними в комнате опросов, но детям сообщали, что мама или папа будут рядом, по другую сторону полупрозрачного зеркала, и все увидят. Исключение составляли, конечно, дела о жестоком обращении родителей с детьми.

Мальчишек опрашивали поодиночке. Минки был по очереди последний. Он сидел, подложив под себя руки, в середине кресла, поставленного между двумя настенными видеокамерами в углах комнаты, и изучал окружающее широко раскрытыми глазами. У Минки были белокурые волосы, немного длиннее, чем у его старших друзей, – сегодня в честь особого случая мать уложила ему их с помощью геля и высушила феном.

Просматривая запись в полной тишине, хотя комната отдела была забита людьми, Рикмен поразился невинности этого детского личика. Оно было удивительным образом не испорчено жестокостью существования.

Минки беспрестанно жевал изнутри свою щеку, изредка кивая в ответ на вопросы инспектора по делам несовершеннолетних.

Наоми Харт, уже предварительно просмотревшая запись, выделяла нужные куски, делала замечания, неинтересные места прокручивала. У них не было времени на необработанную информацию. Пресса зверски травила полицию с момента смерти Якубаса. Сообщество беженцев – те его члены, кто не был парализован ужасом – грозило возмездием. Даже Мирко Андрич высказал неодобрение в адрес работы полиции. Рикмен уже позвонил ему в этот день.

– Если бы я не стал вам помогать, – заявил Андрич, – может, этот человек был бы сейчас жив.

Может, и был бы – ночью звонили на горячую линию, мужской голос предложил информацию об убийствах. Акцент, вероятно, восточно-европейский. Якубас Пятраускас был литовцем. Запросили распечатку всех звонков с его мобильного телефона за последние несколько недель. Сам телефон обнаружили на месте преступления. Кровь на кнопке с цифрой девять доказывала, что, умирая, он пытался звонить на экстренный номер. Запросили запись этого звонка. Вполне возможно, что там окажется полезная информация. Но нет – в устном рапорте из диспетчерской оператор доложил, что жертва выкрикнула несколько искаженных слов на английском и «что-то иностранное», а потом – тишина.

Инспектор предложила Минки пакетик сладостей. Он с сомнением посмотрел на нее, а затем на полупрозрачное зеркало, через которое, как он знал, наблюдала его мать.

– Ну, – сказала инспектор ободряющим голосом. – Я оставлю их здесь на случай, если захочешь попозже.

Она положила фруктовые пастилки на журнальный столик и продолжила расспрашивать Минки о его симпатиях и антипатиях, рассказывала ему о своем собственном сыне в надежде разговорить.

Харт сверилась со своими записями и нажала кнопку ускоренного просмотра на дистанционном пульте. В ускоренном режиме язык телодвижений Минки стал даже выразительнее: его взгляд задержался на столике, где лежал пакетик, затем скользнул в сторону, точно мальчик чувствовал что-то зазорное в своей жадности. Потом посмотрел на полупрозрачное зеркало. Все это были хитрые, затаенные взгляды, а то, как он постоянно жевал щеку и нижнюю губу, придавало ему вид пойманного зверька, отчаявшегося выбраться на свободу.

Рикмен посмотрел на счетчик времени. Опрос шел уже пятнадцать минут, а инспектор еще ничего не узнала. Офицер с меньшим жизненным опытом, возможно, уже отчаялся бы, а она продолжала задавать несложные вопросы, и мало-помалу, по прошествии длительного времени, резкие повторяющиеся движения мальчика стали не столь явными. Похоже, он начал успокаиваться.

Харт нажала «воспроизведение», и вернулся звук.

– Мой сын любит «Симпсонов», – говорила инспектор мелодичным приятным голосом.

Минки перестал рассеянно изучать комнату, а она продолжала:

– Ты знаешь, что мне кажется, Минки? Я считаю, нам следовало назвать сына Бартом из-за тех неприятностей, в которые он попадает.

– Вот и про нашего Джеза мама всегда так говорит. – У Минки был пронзительный голос и быстрый северо-ливерпульский говорок.

И они долго беседовали, обсуждали «Симпсонов», сравнивали персонажей с людьми, Минки знакомыми, проводили параллели с излюбленными эпизодами, и через какое-то время инспектор вернулась к пункту, который ее на самом деле интересовал:

– Значит, ваш Джез, он как Барт, да, Минки?

Минки закивал с энтузиазмом:

– Он ненавидит школу и всегда попадает в истории. Его уже три раза оставляли после уроков в этом семестре.

– А не в школе он тоже попадает в переделки, а, Минки?

Он на секунду нахмурился, раскачивая ногами и слегка качаясь сам:

– Не очень. Его не забирали в участок.

До сих пор Минки говорил правду. У Джеза не было приводов в полицию, это подтверждали бобби с их участка.

– Вы ведь много гуляете вместе, не так ли?

– Я в его банде… – Осознав, что сболтнул лишнее, он обеими руками закрыл рот.

– Крысы из Рокеби, – закончила она, рассеянно кивнув, будто ничего особенного не заметила.

Он осторожно убрал руки, словно боясь, что какое-то другое, более важное откровение может вырваться у него раньше, чем он успеет его остановить.

– Откуда вы узнали про Крыс?

– Бифи мне рассказывал.

Его это не убедило, и она решила отступить, предложив ему еще раз сладости. На этот раз он взял.

– Дальше всё светские разговоры, – пояснила Харт, прокручивая пленку.

Минки быстро и громко чавкал, разговаривая с набитым ртом.

Потребовалось время, мастерство и огромная осторожность, чтобы вернуть Минки к вечеру, когда с братом произошел несчастный случай, и чтобы он вновь надолго не замолчал в испуге. «Симпсоны» во второй раз принесли пользу. Вспомнив, что их постоянное время в программе – шесть вечера, инспектор спросила:

– Ты смотрел «Симпсонов», когда ушел Джез?

Он кивнул, вдруг сникнув, рука в пакетике, и Рикмен подумал, что он похож на Винни-Пуха, запустившего лапу в горшок с медом. Она помогла ему обойти этот трудный момент, попросив описать эпизод из «Симпсонов». Что он и сделал с подробностями, повторяя некоторые полюбившиеся реплики:

– А Барт сказал: «Катись колбаской!» – Он очень точно скопировал голос, и инспектор рассмеялась.

– Джез смотрел это вместе с тобой?

Он, похоже, забеспокоился:

– Немного.

– А потом он вышел.

Он кивнул.

– Ты видел, как Джез выходил?

Мальчишка совсем перестал чавкать пастилками и опять согнулся, стараясь стать невидимкой.

– Минки?

– Нет, – пропищал он слабым голосом, не глядя ей в глаза.

– Минки, когда-нибудь раньше Джез поджигал петарды?

– Нет. – На этот раз он ответил слишком быстро, а на лице изобразил полнейшую невинность.

– Понимаешь, многие мальчишки бросают петарды в почтовые ящики…

Глаза Минки расширились, ноздри раздулись. Казалось, он смотрит на что-то, находящееся всего в нескольких футах от него. На что-то, что вселяет в него ужас.

– А мы нет! – закричал он, и голос сорвался на визг.

Она перекричала его, объясняя, что понимает, как это трудно – говорить о том вечере, когда с его братом произошел несчастный случай, и на время сменила тему.

Харт перемотала пленку до следующей попытки инспектора обсудить вечер несчастного случая. Минки выглядел расстроенным, но спокойным.

– Ты видел кого-нибудь с Джезом в тот вечер? – спросила она.

– Нет.

– А что это за толстый парень, которого я видел возле вашего дома? – раздался грубый мужской голос. Минки сильно вздрогнул и начал дико озираться.

Харт нажала кнопку «пауза».

– Мамин бойфренд, – пояснила она. – Он настоял на том, чтобы находиться в студии записи. Нажал громкую связь раньше, чем его успели остановить. Его выставили, но пришлось на целый час отложить опрос, чтобы успокоить мальчонку. Мама делала что могла, но этим все только испортила.

Рикмен помнил мать Джеза и Минки по короткой дискуссии, которая у них произошла, когда она подписывала в участке заявление. Ей было под тридцать, но лицо уже в морщинах, глаза красные и отекшие. Волосы забраны в пучок, лицо без косметики.

У нее был прокуренный голос, глухой и слегка хрипатый после пары лет хронического бронхита, нервозная улыбка, обнажавшая плохие зубы: такие зубы бывают у тех, кто лечился метадоном, который применяется в заместительной терапии для наркоманов, сидящих на героине.

– Они немногого от него добились, – продолжала Харт, запуская пленку уже ближе к концу.

– Джез никогда меня не исключал, – говорил мальчишка, словно вопреки всем доказательствам рядом с сожженной квартирой никак не мог находиться Джез, потому что если бы он решил поджечь квартиру беженцев, то он, естественно, взял бы на вылазку и Минки. – Мы всегда все делали вместе, – закончил Минки.

– Бросали петарды через почтовые ящики? – спросила инспектор.

Глаза мальчишки метнулись в сторону полупрозрачного зеркала.

– Все в порядке, Минки. Там только твоя мама, и она хочет, чтобы ты рассказал правду.

Минки бурно выразил неодобрение, жуя слова так же активно, как он до этого жевал фруктовые пастилки. Он часто и с трудом задышал и под конец разрыдался, повторяя:

– Прости, мампростимам… – И бормотал это, пока опрос не пришлось закончить. На этом кончалась и запись.

Наступила мертвая тишина, затем начался тихий обмен мнениями между присутствующими офицерами.

– Одежда Джеза почти вся сгорела, – сказал Рикмен. По комнате пронесся коллективный сдавленный вздох. – Но Джез был легко одет, не по погоде – только в школьные брюки и толстовку. А в тот вечер шел проливной дождь. Северо-западный ветер и дождь с градом. Почему же он выскочил в такой вечер без куртки?

– В том конце города проживает крепкая порода людей, – заметил Фостер.

Рикмен покачал головой:

– Мне кажется, он не хотел, чтобы его брат знал, куда он идет. Думаю, он оберегал Минки. Выскочил на холод в одной рубашке, потому что не хотел втягивать младшего брата в какую-то беду.

В памяти всплывали различные картины: как Саймон вытаскивал его из дома играть в футбол, как они строили запруды и шалаши или ходили далеко-далеко, на самый конец мола, смотреть, как причаливают паромы. Саймон тоже защищал его. Он был на семь лет старше и никогда не жаловался, что его младший брат следует за ним по пятам. Он вытирал ему слезы, отвечал на его бесконечные вопросы и следил, чтобы братишка был сыт. Саймон как мог оберегал его от беды.

– Я думаю, Джеза на это подбили, – закончил он свою мысль.

– Когда инспектор спросила, делал ли Джез такие вещи раньше, он ответил «мы нет», а не «он нет», – напомнил Фостер.

Рикмен согласился:

– Он был не один. Отдел по делам несовершеннолетних сегодня попозже еще раз опросит этого мальчишку Бифи. Он, похоже, подходит под описание того «толстого парня», которого видели с Джезом в вечер несчастного случая.

– Анализы одежды мальчика показывают наличие компонентов горючей смеси из петарды, но полное отсутствие бензина, – продолжил он. – Таким образом, кто бы ни превратил эту квартиру в крематорий, это были не мальчишки. Кто еще хочет высказаться?

– Нам нужны свидетели, босс.

Это было очевидное утверждение, но от этого не менее справедливое. Без свидетелей невозможно подтвердить участие в этой трагедии других ребят. Джез один будет обвинен в поджоге, и они никогда не узнают, почему была выбрана именно эта квартира и в то время.

– Ладно, – сказал Рикмен. – Начинаем снова в обратном порядке опрашивать каждого в тех блочных домах. Постараемся убедить людей, что мы на их стороне. Нам нужно еще как можно быстрее отработать общежитие, где проживал Якубас Пятраускас. Похоже на то, что он пытался сообщить нам информацию, поэтому-то его и убили. Переговорите в доме с каждым, включая обслуживающий персонал, выясните, не доверился ли он кому-нибудь.

– Не хочу показаться глупым, босс… – Танстолл, пухлый, в рубашке на два размера меньше нужного, поднял руку, привлекая внимание.

Рикмен сомневался, может ли этот мужик хоть раз открыть рот так, чтобы не показаться глупым. Он выждал, и Танстолл заговорил:

– Этого малого, Пятраускаса, убрали, и он не сумел нам кое-что рассказать. Вряд ли кто-то собирается строиться в очередь для дружеской беседы с нами, разве нет?

– Если мы не будем опрашивать людей, то мы никогда и не узнаем. Разве нет, Танстолл? – поддразнил его Рикмен. Но про себя он думал, что Танстолл прав. Никто не пойдет на риск сразу после того, что случилось с Пятраускасом.

Через несколько минут совещание закончилось. Рикмен задержал Наоми Харт:

– Ты хорошо провела допрос Джордана вчера вечером.

Уголок ее рта чуть дернулся – не будет же она при парнях радостно улыбаться, как девчушка, только потому, что босс ее похвалил.

– Благодарю, босс. Жаль, что это не принесло никакой пользы.

– Время покажет. Передашь это на рассмотрение в социальную службу? – спросил он, показывая на видеопленку.

– Этот бойфренд? – догадалась Харт. – Вы предполагаете?…

– Я знаю, – ответил Рикмен. – Он только вредит мальчишке, а это надо прекратить.

Глава 30

Если Грейс не вызывают на работу, то в субботнее утро она обычно приводит в порядок бумаги, читает и занимается домашним хозяйством. Вчерашний мороз сменился угрюмым туманом, стекавшим с каждого дерева в саду.

Джеффу позвонили в четыре утра. Еще одно убийство проживавшего во временном жилье. С того времени телефон Джеффа отвечал: «Абонент недоступен», и по опыту она знала, что вероятнее всего домой он допоздна не вернется. Погода была слишком суровой для прогулок, обстоятельства слишком беспокойные, чтобы сидеть без дела, поэтому она просмотрела свою электронную почту, вычистив из компьютера сообщения последних недель, затем рассортировала почту обычную. В большинстве это был ненужный мусор, но пару счетов необходимо оплатить. После она приступила к уборке дома, небрежно протирая пыль, собирая газеты на выброс и расставляя книги по своим местам.

К половине второго она вытерла пыль с мебели, вымыла и продезинфицировала кухню и ванную, намного превысив привычный лимит времени на домашние дела. Она шлепнулась на диван в гостиной с кружкой чая и щелкнула пультом, чтобы посмотреть новости.

Она узнала Якубаса сразу же, как только увидела фотографию. У него было то же самое свирепое выражение лица, с каким он заявился к ней в кабинет, хотя сейчас она поняла, что это скорее для защиты, чем для нападения. На приеме его враждебность – очень схожая с нервным перевозбуждением – была пугающей, а глядя на снимок на экране, она увидела следы тревог и неприятностей, отразившихся на его лице, и прочитала тревогу в глазах.

Она тогда поссорилась с Натальей. Что он там такое сказал, уходя? «Спросите, почему она все еще здесь». До войны Книн был сербским анклавом в Хорватии, это Грейс усвоила хорошо. Натальины родители погибли, когда хорваты отвоевали Книн у республики Сербская Краина в девяносто шестом году. Сто пятьдесят тысяч сербов бежали после этого из Хорватии. Разве Наталья может рассчитывать вернуться на родину?

В течение часа Грейс мучилась сомнениями. Если она не расскажет Джеффу то, что ей известно, это может в достаточной степени затруднить Полицейское расследование целой серии убийств. Если же расскажет, то может подвергнуть свою подругу неведомой опасности. Наталья начала с ней работать вскоре по приезде в Ливерпуль из Лондона. Это было весной девяносто седьмого. В Лондоне она работала в благотворительной организации, помогавшей ей с прошением о предоставлении убежища, сначала на общественных началах, потом как наемный работник. Грейс вспомнила, что еще спрашивала у нее рекомендательное письмо.

Грейс спрыгнула с дивана и побежала наверх. Она сохраняла большую часть своей деловой корреспонденции, примерно за последние пять лет, сортируя и выбрасывая ненужное в мусор, только когда ее чердак был уже настолько завален коробками и папками с документами, что она не могла найти то, что хотела.

Папки не оказалось там, где она ее оставляла: должно быть, здесь рылся Джефф. Она начала просматривать стоявшие штабелем коробки, сначала беспорядочно переставляя, пока до нее не дошло, что она берется по второму разу за уже отставленные в сторону. Тогда она стала действовать более методично, даже попутно отложила кипу бумаг, чтобы их сжечь. В конечном итоге нашла нужную папку под налоговыми декларациями за последние три года.

Она извлекла на свет два скрепленных, слегка пожелтевших листа и стала просматривать.

«Н. Сремач». За именем следовал большой перечень обязанностей, которые она исполняла в лондонской благотворительной организации, крайне похвальная оценка ее компетентности и надежности и в самом низу страницы то, что Грейс и искала, – имя и контактный телефон.

Не отряхнув пыль и не дав себе времени выяснить, не поменяла ли Хилари Ярроп работу, Грейс схватила мобильник и набрала номер. Она чувствовала себя предательницей и потому с облегчением услышала пиликанье автоответчика. Она уже собиралась дать отбой, когда голос проговорил: «Если вам нужно срочно связаться со мной, вы можете позвонить мне на мобильный…»

Грейс схватила подвернувшийся маркер и набросала номер жирными черными цифрами на обороте рекомендательного письма. «Вероятней всего, это служебный номер, – сказала себе Грейс. – Без сомнения, в уикенд он выключен».

Она набрала номер и нажала «вызов» лишь после некоторого колебания. Ответили уже через пару гудков. Голос женщины был напряжен, она явно ожидала от звонка проблем, поэтому Грейс поскорее представилась. Мисс Ярроп оборвала ее краткое резюме:

– Я знаю, кто вы такая, доктор Чэндлер. Читала вашу статью в «Ланцете». Вы поставили в ней ряд важных вопросов.

«Слава богу, ей понравилось», – подумала Грейс и сказала:

– Мне очень не хотелось беспокоить вас в выходной день, но…

– Все в порядке, – прервала ее мисс Ярроп. – Я слежу за событиями по газетам.

Грейс еще раз почувствовала облегчение: объяснить, почему она звонит, было бы непросто.

– Вы догадались о причине моего звонка. У меня переводчиком работает Наталья Сремач.

– Наталья. Да, я помню.

– Вы были ее куратором? – осторожно начала Грейс.

– Да, – подтвердила мисс Ярроп. – Как она?

– Неважно, – ответила Грейс. – Меня беспокоит ее состояние. С тех пор как начались все эти убийства, оно, на мой взгляд, стало критическим.

– Наталья ведь тоже беженка, доктор Чэндлер. Ее это неизбежно затрагивает.

– Да, конечно, – согласилась Грейс, – но здесь нечто большее. Мне кажется, она что-то знает.

– Об убийствах? – Мисс Ярроп явно была потрясена. – Вы с ней говорили?

– Она отказывается это обсуждать.

– А я чем могу здесь помочь?

– Вы были куратором Натальи и…

– Мы это уже установили. – Грейс услышала намек на раздражение в ее голосе, это уже не был дружеский обмен мнениями между двумя профессионалами.

– Я понимаю, что это… не отвечает правилам. Но, пожалуйста, поверьте мне на слово, я никогда не решилась бы вас расспрашивать, если бы видела другую возможность.

– Спрашивать о чем? – произнесла мисс Ярроп ледяным тоном.

«Черт!» – Грейс поняла, что мисс Ярроп не ответит на ее вопрос. Но она задаст его в любом случае, поскольку не может подвергать жизнь Натальи опасности из-за своего щепетильного нежелания задавать бестактные вопросы. Она чувствовала, что ее подруга страдает. Ей казалось, что Наталья в беде, и она ни за что не бросит ее справляться с бедой в одиночку. Даже если это будет вмешательством в личную жизнь.

Она решила задать прямой вопрос:

– Не вспомните ли вы что-то, что… сможет объяснить…

– Наталья больше не является нашим клиентом, – прервала мисс Ярроп.

– Я понимаю. Но я спрашиваю не из любопытства, я пытаюсь помочь ей.

– У нее есть право неприкосновенности частной жизни.

– Я знакома с правилами конфиденциальности, – сказала Грейс, соблюдая корректность, понимая, что сможет добиться сотрудничества с мисс Ярроп, только если сохранит трезвый профессиональный подход. – Но уверена, что она нуждается в помощи.

– Ну так и поговорите с ней.

– Я пыталась. – Она задержала дыхание и добавила: – Мне кажется, она боится рассказать мне, что ее гнетет.

– Не понимаю, чем я могла бы помочь, – произнесла мисс Ярроп с очевидным нетерпением. – Я не видела ее… так… почти семь лет.

– Я надеялась, что вы сможете рассказать мне об обстоятельствах ее прибытия в страну.

– Нет. – Мисс Ярроп сейчас уже сердилась, тон ее был непреклонен. – И я удивлена, слыша подобные вопросы от коллеги-профессионала.

– Я не собираюсь использовать это против нее. Я всего лишь хочу помочь молодой подруге. Я уверена, она находится в беде, с которой сама справиться не в силах.

– Ну, не такой уж и молодой, – поправила мисс Ярроп. – И эта Наталья, я уверена, вполне способна позаботиться о себе сама.

Грейс начала было говорить, но мисс Ярроп, повысив голос, закончила:

– Ничем не могу вам помочь. И если хотите узнать о Наталье больше, то вам следует разговаривать с ней.

Глава 31

Из-за того что работы среди иммигрантской общины стало намного больше, а нужно было еще расследовать новое убийство, людей им теперь катастрофически не хватало. Управление прислало им в помощь всего лишь нескольких офицеров, которые занимались бумажной работой. Единственное, что еще мог сделать Рикмен, – это требовать от своей команды продолжать работать сверхурочно без оплаты. Он понимал: если они в ближайшее время не добьются видимых успехов в расследовании, ситуация еще больше осложнится.

В восемьдесят первом массовые беспорядки бушевали совсем рядом с их домом. Тем летом было тепло, и он слушал звуки погромов и грабежей, подняв повыше раму, вопреки указаниям матери держать окна закрытыми, а шторы задернутыми. Правда, он не верил, что у них есть нечто такое, что стоило бы украсть.

Их дом стоял в нескольких минутах ходьбы от Лодж-лейн, где больше всего и свирепствовали грабители. До него доносились крики, звон разбитых стекол и следом вой сирен полиции, пожарных, машин «скорой помощи». Иногда водители, пренебрегая опасностью, пробивали бреши в баррикадах, и вскоре запах дыма от горящих автомобилей волнами растекался в воздухе. Горели разгромленные магазины, и, хотя уличные фонари не включали, ночью оранжевое зарево подсвечивало небо.

Он слушал карманный приемник, прижав его к уху, поэтому родители не догадывались, что он еще не спит. Встревоженный голос репортера описывал толпы, выносящие холодильники, телевизоры и прочие товары из разграбленных магазинов.

На следующий день, рано утром, он незаметно выбрался из дома и, хотя это было строжайше запрещено, отправился по магазинам. Глаза горели от сажи, как грязный снег падавшей с бесцветного неба, на котором не было ни облачка. На улицах стояла тишина. Не было слышно привычного громыхания транспорта на главной магистрали. Единственным звуком стало монотонное жужжание какого-то двигателя. Сначала он подумал, что это автобус, ожидающий пассажиров, но, обогнув угол, обнаружил, что это работает не один, а целых три пожарных насоса.

Кое-как он перебрался через разваленную каменную кладку в полкирпича и обломки шифера. Тротуары сверкали битым стеклом. Долгое время после этого его будут преследовать сны, в которых зачерненные сажей окна пугающе пялятся на него пустыми глазницами. Повсюду сожженные машины со снятыми или горящими черным дымом покрышками. На некоторых участках асфальт был оплавлен и изрыт огненным жаром.

Булочная Уильямса в середине квартала была разорена, крыша обвалилась, стропила едва не превратились в уголь. Уильямс продавал домашние пирожные, порой кривобокие, но всегда потрясающе вкусные. В лепешках было полно изюма, пирожные плевались в ладонь джемом или кремом, если ты сжимал их посильнее. Женщины за прилавком, которая смеялась над тем, как он долго пересчитывает монетки в потной ладошке, но всегда выбирала ему самый большой кекс и самую толстую лепешку, сейчас не было.

По соседству, в мелочной лавке, пахнущей мылом и пылью, его мать покупала тарелки и блюдца поштучно на замену битым. Еще здесь продавались пугачи и бумажные пистоны, взрывавшиеся как бомбочки. Они были незаменимы для дворовых войнушек на темных зимних улицах. Фейерверки в октябре, блестки и мишура в конце года, а весной пестрая смесь цветов – яркие маргаритки его мать высаживала на узкой полоске земли под окном.

Мелочная лавка была разграблена, окна разбиты, неузнаваемые остатки товаров валялись покрытые толстым слоем сажи. Ряды магазинов стояли пустые, вылизанные огнем и обреченные на уничтожение.

Тогда казалось, что идет война и он, одиннадцатилетний мальчик, находится в самом ее центре. И в его душе родилась боль, которая раздирала грудь и стала его неотъемлемой частью на долгие годы. Иногда она увядала до тупой, ноющей, но никогда не покидала его совсем. Теперь, когда Джефф смертельно устал, он наконец понял, что означает эта боль: бессильную ярость, унижение и разочарование, загнанные внутрь и взорвавшиеся жестокостью, которую он не смог сдержать.

После грабежей и пожаров сносили целые кварталы, сравнивая их с землей.

Он видел все это от начала до конца: зарождающиеся беспорядки, пожары, нарастание грабежей, массовые беспорядки и мертвые дома после. И он не хотел снова увидеть такой Токстет на своем веку. Ни за что.

После совещания со старшим инспектором Хинчклифом Рикмен прошел прямиком в отдел. Разговоры перешли в тихое жужжание, и он почувствовал, пока шел от двери к белой доске в дальнем конце комнаты, что все взгляды обращены на него. Разгон, который он устроил им за задержку регистрации рапортов и оформления вещдоков, возымел некоторое действие, но пятьдесят человек, использующих помещение в течение двенадцати часов, причем кто-то уходит, кто-то возвращается с задания, неизбежно создают неразбериху и путаницу. Столы были завалены кипами бумаг, всюду валялись пустые упаковки и использованные одноразовые стаканчики, в помещении стоял спертый дух поздних вечеров и дешевой еды.

Посмертные фотографии Софии Хабиб и жертв поджога были прикреплены к доске магнитами. Ниже фломастером написаны даты обнаружения тел и предполагаемые время и причины смерти. Новым добавлением было фото Якубаса Пятраускаса, отсканированное с его иммигрантского удостоверения и увеличенное для публикации в прессе. Вторую доску целиком занимала схема, созданная при помощи программы «Холмс-2», которая представляла в цвете сводную диаграмму основных версий и связующих звеньев расследования.

От всех жертв шли двунаправленные стрелки к рамке, озаглавленной «Лица, ищущие убежище». Рисованный портрет женщины на розовом фоне с подписью «Мисс Хабиб» был связан красной линией с Лексом Джорданом, который выглядел как пьяный работяга. Другая линия соединяла четырех жертв поджога, пока еще безымянных, с Джерардом Флинном, известным как Джез. Пунктир обозначал предполагаемую связь с Крысами из Рокеби, бандой Бифи.

От портрета Якубаса Пятраускаса тянулась стрелка к двум мужчинами в масках, которых свидетели видели выходящими из общежития, после того как он набрал три девятки. Версия по кражам документов на пособия была заключена еще в одну рамку. До настоящего времени единственным подтверждением данной версии было исчезновение бумаг Софии Хабиб.

Рикмен несколько минут изучал схему, пока народ заканчивал телефонные разговоры и занимал места. Когда установилась относительная тишина, он повернулся и спросил:

– Ну и чем удивите?

Никто не жаждал принимать вызов – команда молчала. И тут поднялся Фостер, принимая удар на себя: он понимал, что раздраженный после совещания босс может оттолкнуть от себя людей.

– Оказывается, я ошибался, босс.

– Что?

– Ну вот – ты уже удивился, – сказал Фостер, прекрасно сознавая, что Рикмен не удивлен, а недоволен.

– Нельзя ли по существу, сержант?

– Я считал, что опрос иммигрантов ничего нам не даст, – пустился в объяснения Фостер. – Я ошибался. Мы постарались, и в результате всплыло одно имя. – Он сделал паузу. – Лекс Джордан.

Может, Рикмен и думал, что сумел подавить блеск глаз, но Фостер его знал, и он разглядел эту вспышку, как луч маяка в тумане.

– Что они говорят о Джордане? – заинтересовался Рикмен.

– Он доит одиноких женщин и запугивает мужчин послабее.

– Что значит «доит» женщин? – не понял Рикмен.

– Запугивает и облагает «налогом» их пособие…

– Он отбирает деньги у иммигрантов? – Рикмен вспомнил, что говорила Грейс о больших деньгах, которые можно получить от кражи документов на пособие, и ощутил горькое удовлетворение. – Похоже, мы установили новую связь между Джорданом и жертвой убийства.

– Никто не хочет давать показания, но болтовня не в пользу Джордана, – продолжил Фостер.

– Есть что-нибудь конкретное по Якубасу? – спросил Рикмен.

– Сосед слышал шум в квартире Якубаса около половины третьего ночи, – доложил Фостер.

– Он видел нападавших?

– Не-а. Он слышал, как Якубас включил радио на полную громкость и долго мерил шагами комнату. Разбудил соседа снизу, иммигранта из Ирака.

– Выяснили время, когда звонок поступил на телефон доверия?

Фостер кивнул:

– За полчаса до нападения. Но что забавно, тот же самый сосед втирает, что ничего не слышал, когда два привидения воткнули здоровенный нож в стенку и закололи бедолагу Якубаса.

– Сон праведника, – заметил кто-то.

– Сон перепуганного праведника, – уточнил Рикмен. – Запись еще не удалось разобрать?

– До сих пор у криминалистов, – ответила Харт.

– Что по мужчинам, которых видели выходящими из дома?

– Ничего, кроме того что на них были плащи и маски – как в фильме «Крик».

– Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки. Патологоанатомы сегодня тоже кое-чем порадовали: у жертв поджога обнаружены ранения внутренней стороны бедра. Криминалисты исследовали остатки ковролина – он был пропитан кровью… – Рикмен подошел к схеме, пока люди переваривали новую информацию. – Здесь должна быть связь между Софией и жертвами поджога, – сказал он, проводя пунктирную линию красным маркером. – Убийства совершены по одному сценарию: наркотики в крови, вскрыта бедренная вена, за исключением того, что девушку не сожгли.

– И у нее все зубы на месте. – Хотя Фостер и пытался шутить, вид у него был довольно бледный. Рикмен вспомнил, что он присутствовал при вскрытиях и Софии, и жертв поджога.

– Прикажешь арестовать Джордана? – спросил Фостер. – Обыскать его квартиру?

Рикмен отрицательно покачал головой:

– Пока у нас недостаточно оснований для его повторного ареста. Но я прикажу установить за ним наблюдение. Я хочу знать, с кем он встречается, куда ходит, кто его деловые партнеры. Раз он такой крутой, что обирает беженцев, мы можем задержать его за угрозу физическим насилием.

Только около полуночи Рикмен отправился домой. Правый поворот на светофоре выведет его на Танл-роуд, а дальше прямой отрезок пути через Сефтон-парк. Он автоматически переключал скорости, поглощенный мыслями о деле и отсутствием в расследовании заметных успехов. Похоже все-таки на то, что именно Джордан убил Софию, но неясен мотив. Никто не слышал, как они ссорятся, нет свидетельств того, что София чем-то не угодила Джордану. Им нечего предъявить ему. Если бы они смогли доказать, что она утаивала доходы или не подчинялась ему!… Но невозможно: никто ее не знал и не интересовался ею. Ни одной из ее товарок-проституток, никому в иммигрантском общежитии даже и в голову не пришло сообщить о ее отсутствии.

Выходит, Джордан был единственным, кто действительно имел с ней какой-то контакт, присвоил деньги девушки и вышвырнул работать на панель. Что делает его растлителем и вором, но необязательно убийцей. «Зачем? – спрашивала Грейс. – Зачем ему ее убивать?»

Джордан задал Джеффу тот же самый вопрос предыдущим вечером, дождавшись его на автостоянке полицейского участка:

– На кой мне ее убивать?

– Может, услышала то, что ей не следовало знать, – сказал Рикмен. – Она жила с тобой три недели.

– Я трахал ее три недели.

Они стояли лицом к лицу, и Рикмен разглядел в глазах Джордана бессильную ярость – как тому хотелось ударить! Хотя бы один долбаный свинг! Но Джордан знал, когда нужно попридержать свой норов. Поэтому он с усилием улыбнулся.

– Думаешь, я так и разбежался разбалтывать свои секреты всяким дешевкам? – спросил он. – Да ты шутишь, парень!

«Какая еще причина могла у него быть? – размышлял Рикмен. – Ревность? Слепая ярость из-за какой-нибудь неудачи?» Он уже встречался с этим в своей практике. «Но, – думал он, – раз Джордан так уверен, что у нас на него ничего нет, зачем тогда ему было искать на свою задницу приключений и ждать меня на морозе?»

Он не знал. Но вдруг сообразил, кто может знать. Он резко нажал на тормоз, и сзади пронзительно загудел клаксон. Такси-малолитражка резко увернулась и пошла на обгон. Водитель, проезжая мимо, показал ему средний палец. Рикмен глянул через плечо и, выполнив разворот, поехал в обратную сторону по тому же маршруту, затем повернул налево на Аппер-Парламент-стрит. Справа от него величаво вздымалась на вершине холма, крутым склоном спускавшегося к Мерси, массивная громада англиканского собора. Сложенный из местного песчаника, подсвеченный снизу и сверху, собор, казалось, вырастал прямо из камня.

Он припарковался на Хоуп-стрит рядом с перилами ограждения, поставленными на крутом склоне, что спускался к викторианскому кладбищу. Согласно городской мифологии Ливерпуля, Джордж Харрисон и Пол Маккартни сбегали сюда от скуки из школы и прогуливали уроки грамматики и латыни среди надгробий.

Поначалу он ничего не увидел, но знал, что на него смотрят. Как только он запер машину, из тени выплыла, расстегивая куртку, чтобы продемонстрировать свои достоинства, фигура в шортах. Остальные прятались под деревьями. Одна девушка стояла в портале собора. В этот момент она как раз с нарочитой театральностью прикуривала сигарету. Рикмен оглядел их лица. Той, которую он искал, среди них не было.

Рикмен дружелюбно отмахнулся, и они вернулись в свои укрытия. Он прошел вперед, повернул за угол на Аппер-Дюк-стрит. Порыв ветра ударил в лицо, обдав его облаком мельчайшего дождя. В пятидесяти ярдах впереди под навесом автобусной остановки светился красный огонек сигареты. Девушка, сидящая на узкой полоске желтого пластика, служившей скамьей, как раз и была ему нужна.

Дезире сидела, вытянув и скрестив ноги, розовые туфли на шпильке зрительно удлиняли ноги и подчеркивали их форму. У нее были тонкие губы и длинные темные волосы, слегка вьющиеся на сыром воздухе.

Она встала, увидев приближающегося мужчину, сделала шаг вперед, даже начала привычно прихорашиваться. Под пальто на ней было кораллового цвета платье без бретелек. Она была сильно близорука, потому узнала его, лишь когда Рикмен подошел к ней почти вплотную.

– Какого черта тебе надо? – грубо спросила она.

– Просто хочу поговорить.

– Все, что тебе осталось, малыш? – она презрительно усмехнулась. – У тебя не стоит?

– Я хочу поговорить о Софии.

Она безучастно посмотрела на него и величаво пошла прочь, вниз к собору.

– Дезире…

Он нагнал ее у соборной площади. Охранник смотрел на них с любопытством из своей кирпичной будки. Она повернулась к Рикмену.

– Что ты все лезешь куда не просят? – сердито спросила она, глядя мимо него на вершину холма, будто ждала, что Джордан может явиться в любой момент.

– Я не знал, где еще тебя искать.

– Что-то я не видела тебя в списке приглашенных, – сказала она полным презрения голосом. – Так что свали и оставь меня в покое, Рикмен. Смерть ходячая, вот ты кто.

– Я мог бы помочь тебе, – говорил он, стараясь держаться спиной к дороге и закрывая ее своим телом, поскольку знал, что ее боязнь быть замеченной с ним вполне обоснована. – Мог бы поискать тебе защиту…

Она расхохоталась ему в лицо.

– Я мог бы остановить Джордана, засадить его за решетку, но только с твоей помощью. Тебе надо принять в этом участие, – настаивал он. – Дай показания.

– Показания? – удивилась она.

– О Софии.

– А это кто?

– Перестань, Дезире, ты должна ее знать. Джордан привел ее сразу после того, как выставил тебя.

– Ну и что?

– Стало быть, ты ее знаешь.

– Я этого не говорила, понял? – зло бросила Дезире, и ее губы вытянулись в тонкую розовую полоску.

– Ну ладно, – сказал он, тоже рассердившись. – Я расскажу тебе о ней. Ее отца убили талибы. По их законам, женщины не имеют права выходить из дому без сопровождения мужчины. Ее мать забили камнями до смерти, после того как она вышла в поисках еды для себя и дочери. – Он передернул плечами. – Либо так погибнуть, либо с голоду умереть. София осиротела в двенадцать лет. После этого мы не знаем наверняка, что с ней случилось, потому что она не хотела ничего рассказывать ни врачам, ни кураторам. Но медицинские записи показывают, что ее избивали и насиловали. В течение долгого, долгого времени.

– Хватит! – Она попыталась проскочить мимо него, но он загородил ей дорогу.

– София Хабиб, – повторил он. – Ей было семнадцать лет. Она приехала в Британию за помощью, надеясь на защиту, а закончила у Лекса Джордана, черт возьми!

– Оставь меня в покое, – попросила Дезире упавшим голосом.

– Джордан убил Софию, Дезире, и собирается уйти от наказания.

– Я ничего не знаю, – сказала она, устало прикрыв глаза рукой.

– Нет, знаешь, – возразил он, хватая ее за руку выше локтя. – Ты единственная, кто знает.

Дезире с минуту оцепенело смотрела мимо него, и он слегка встряхнул ее. Очень медленно она перевела взгляд на Рикмена. Ее глаза были мертвенно-пусты. Проиграл.

– Я всего лишь глупая телка, своей звездой за налик торгую. – Ее слова были обдуманно отвратительными, сознательно шокирующими.

– София умерла от кровотечения, – еще раз попытался он. – Ей вскрыли вену, как…

– Как поросенку, – закончила она, – или корове.

Он сжал ее руку посильнее:

– Четверых мужчин облили бензином и сожгли. Одиннадцатилетний мальчишка обгорел так, что скорее всего не выживет.

Она вздрогнула от этих слов, а он заспешил, решив пробудить в ней человеческие чувства:

– Теперь зарезали еще одного мужчину. Это само не прекратится, Дезире. Он сам не остановится.

– А ты ничего не понимаешь, да? – вскрикнула она. – Тебе надо было быть рыцарем в этих грёбаных сверкающих доспехах? Почему ты не мог остаться в стороне? Это все твоя вина. – Она освободилась, сбросив его руку.

Он ошалело уставился на нее:

– Ты считаешь, он убил Софию, чтобы отомстить мне? – Он покачал головой. Он мог понять, почему Джордан желал бы впутать его в убийство Софии, но даже Джордан не убил бы женщину хладнокровно. Нет, это было уж слишком. – У них произошла какая-то ссора, так? И поэтому он убил ее. Она отказывалась работать?

Она отрицательно покачала головой:

– Он внушал ей ужас. Она делала все, что бы он ни приказал.

– Она была еще ребенком. Хотела уйти от него. Джордан не мог с этим согласиться.

– Ты безнадежен, Рикмен. – Она помолчала, глядя на него. – Может, у него и была другая причина убить ее. Но ты бы подумал, как именно он это сделал? Это же было послание его наркодилерам, всем его девочкам и мне. И если бы ты не был таким тупым, ты бы понял, что это послание и тебе тоже, инспектор.

Рикмен подставил лицо под дождь, глядя вверх на собор. Ему было худо от сознания вины и стыда. Изморось падала вниз, цеплялась за зубцы башни и спиралью взлетала вверх, курясь, словно дым в ночном небе.

Когда он снова посмотрел на нее, в ее глазах было презрение.

– Ладно, – сказал он. – Пусть это моя вина. Но ты-то дай показания.

Какое-то время Дезире просто стояла пред ним, безвольно опустив руки. Затем резко шагнула вперед и с силой ударила Рикмена коленом в пах.

Боль пронзила его насквозь, распространяясь волнами к желудку, и он сложился пополам В приступе рвоты. Сквозь шум дождя и шуршание Покрышек случайной машины он слышал, как она быстро уходит прочь, в ярости стуча шпильками по мостовой.

– Вам, я гляжу, здорово досталось. – Мужской голос прозвучал прямо над его головой.

Рикмена снова вывернуло.

– Хотя обычно она такой чертовкой не бывает.

Рикмен с трудом посмотрел вверх. Дождь, прохладный и успокаивающий, приятно омыл лицо.

Мужчина протягивал ему руку. Это был охранник собора. Боль стала стихать, но Рикмен пока не мог справиться со сложной задачей встать на ноги.

– Ну и не ангел, – сказал он. – Ангелы не такие скверные.

– Когда как, – сказал охранник, убирая руку. – Я подумал, вам, возможно, нужна помощь. Но если вас это оскорбит…

– Знаете ее, конечно же? – спросил Рикмен, доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть рот. Он все еще опирался на другую руку, борясь с новым приступом тошноты.

– Дезире? Хорошая девушка.

– И конечно же, вы рассказали полиции все, что вам про нее известно?

Уголки рта охранника опустились:

– Первый день, как вышел. Я был в отпуске, когда ваш тип приходил сюда со своими вопросами.

«Мой тип… Как печать на лбу, проклятие учителей и копов: их всегда узнают».

– Почему вы так поздно еще на работе? – спросил Рикмен.

– Я не из тех, кого стоит опасаться по ночам, – ответил мужчина. – Но и объяснять вам ничего не собираюсь.

Рикмен посмотрел на него. Сложно быть внушительным, стоя на коленях в луже и глядя снизу вверх, но, видимо, взгляд был достаточно выразительным, потому что охранник, вздохнув, пояснил:

– У нас круглосуточные дежурства во все дни, включая Рождество.

– Исключая отпуск, – добавил Рикмен.

– Ну, ведь даже копы отдыхают.

Рикмен с трудом поднялся на ноги. Какое-то время ему пришлось стоять согнувшись, упираясь руками в колени. Почувствовав себя лучше, он осторожно принял вертикальное положение и отыскал в кармане фотографию Софии.

– А о ней что вы можете сказать? – спросил он, показывая снимок.

Охранник повернул снимок к свету.

– Видел ее пару раз. Новая девочка. Но я бы сказал, душа у нее к этому не лежала. Ее окунули в это дерьмо. Сукин сын вышвырнул ее из машины прямо сюда, на ступени. Сказал, посмотрит, на что способна отставная любовница. Дезире позаботилась о ней.

– Это как?

– Подняла, отряхнула. Оставила на дверце тачки этого парня вмятину своей шпилькой, все дела. – Он улыбнулся воспоминаниям.

Хромая назад к перекрестку, Рикмен увидел на миг Дезире, стремительно идущую к католическому собору в четверти мили отсюда. Два собора и четыреста сорок ярдов проституток, вышедших «на работу». Девушек, принимающих экстази, чтобы выстоять ночь, морфий, чтобы заглушить боль. Они растянулись вереницей, как бусины четок между двух соборов. Вдоль улицы, названной Хоуп – надежда.

Глава 32

В доме было тихо, только тикали часы да скрипели остывающие половицы. Грейс, верно, уже легла. Рикмен обдумал свой разговор с Дезире и находился во власти противоречивых эмоций. Он хотел рассказать Грейс о том, что только что узнал, одновременно страшась ее реакции.

Грейс подложила дров в камин в гостиной перед тем, как идти в постель. За каминной решеткой пламя лизало края поленьев, и комната была наполнена усыпляющим теплом, хотя он еще чувствовал озноб. Он прошел к шкафчику с напитками и, налив большую порцию скотча, выпил одним глотком. Виски обожгло глотку и пищевод, но нисколько не согрело.

Он налил еще и сел в кресло. Начал пить медленнее, глоточками, глядя в огонь и размышляя над словами Дезире.

– Полностью моя вина, – произнес он вслух.

От своей участи не убежишь, и, что еще хуже, он боялся, что уже никогда ничего не исправишь.

Он проснулся в три тридцать утра оттого, что затекла шея. Грейс стояла в дверном проеме. Свет из холла и его затуманенное зрение превратили ее в сверкающего ангела, но затем она переступила порог, и он увидел, что ее волосы взъерошены, а пижама помята. Она выглядела растерянной и сердитой.

– Где же это видано?… – Она сама себя оборвала, заметив полупустую бутылку виски у его ног. – Ты же знаешь, это нисколько не поможет.

– Знаю. – Он осторожно поставил стакан с недопитым виски на пол и снизу посмотрел на Грейс. – Произошло еще одно убийство.

– Сообщили в новостях. – Грейс села на диван рядом с его креслом. Ей следовало бы рассказать ему, что она узнала Якубаса, но чувствовала, что должна сначала поговорить с Натальей. – Оно как-то связано с предыдущими?

Джефф провел рукой по лицу. Он смертельно устал, выдохся и хотел выпить еще.

– Убитый – иммигрант. Убит таким же оружием, что и София, – тихо сказал он.

Грейс вздрогнула, перед ее глазами опять возникла яркая картинка: кровь тягуче, медленно Стекает из мусорного бака на труп Софии. Она испытала такое же потрясение, как и в первый раз.

– У вас есть версии? – спросила она, пытаясь избавиться от видения.

У Рикмена заходили желваки. Теперь, когда он уже мог рассказать ей о Джордане, он понял, что не знает, как начать.

– Есть… – сказал он наконец и заставил себя продолжить. – Ты была права. Похоже, кто-то все же эксплуатирует беженцев в своих интересах.

Она рассмеялась:

– Свеженькая версия! Да это целая индустрия, на которую работают иммиграционные чиновники, полиция, благотворительные организации, переводчики, медицинский персонал. Мы все в доле, все извлекаем выгоду из их страданий. Может, и из лучших побуждений, но…

Грейс пригладила волосы пальцами, и он разглядел ее бледность, темные круги под глазами. Она толком не спит с тех пор, как все это началось, да еще он прибавляет ей забот.

Она вздохнула:

– Ты найдешь этих людей, Джефф? Сможешь остановить убийства?

– Не знаю, – ответил он. – Это всегда непросто. Нам нужны люди, которые помогали бы нам, Грейс.

Она почувствовала себя виноватой: ведь она могла рассказать о Якубасе Пятраускасе, но молчала, боясь навредить Наталье. Грейс утешила себя тем, что она сможет узнать у Натальи больше, чем полиция. Хотя от этой мысли ей стало ненамного лучше.

– Я… поговорю с некоторыми людьми, – сказала она уклончиво.

– Это наша работа, Грейс. Назови мне имена, мы…

– Не могу, Джефф. Они…

– Знаю, – перебил он. – Они много пережили. У них есть основания не доверять властям. Я понимаю все это, Грейс, но я устал слышать ложь и полуправду.

Она тут же вспыхнула:

– Тебе тоже не нравится?

Он на мгновение закрыл глаза, и Грейс немедленно извинилась.

– Прости, я тоже устала, – сказала она. – Устала, запуталась и…

Какое-то время Рикмен молчал, пытаясь решить, с чего начать. Как объяснить ей: все, что он сделал, сделано только потому, что он сам пережил унижение и побои? Он не желал жалости, он хотел, чтобы она поняла.

– Я сегодня попытался спасти десятилетнего мальчишку… – Ему почему-то показалось, что есть смысл начать с мальчика.

Грейс ждала.

– Сожитель его матери настоял на своем присутствии во время опроса. Он… мне не понравился…

– Чем? – спросила Грейс.

– Социальная служба тоже спрашивала. – Он помолчал. – Я не смог им объяснить… – Он почувствовал, что ему трудно дышать. – Но тебе я попытаюсь рассказать…

Она внимательно вглядывалась в его лицо, и он видел заботу и сосредоточенность в ее напряженном взгляде, в маленькой морщинке между бровями.

– Я слушаю.

Джеффу понадобилось еще немного времени, чтобы собраться с мыслями и силами.

– Тебя удивляет, почему мне так тяжело видеть Саймона.

Она не ответила, но он заметил, как дрогнули ее ресницы – достаточное подтверждение.

– То, что он вспоминал о нашем детстве, действительно правда. Мы были очень дружны. Саймон был мой чемпион, герой, образец для подражания. – Теперь начиналось самое тяжелое. Он сделал глубокий вдох, как новичок на вышке перед первым прыжком в воду, и продолжил: – Наш отец был жестоким человеком. Он избивал мать. Избивал нас, если мы пытались помешать. Иногда нам удавалось остановить его, если он напивался. Хотя ему не всегда нужен был алкоголь, чтобы… – Рикмен непроизвольно коснулся шрама, рассекавшего бровь. – В то время мы с Саймоном были одни в целом мире. Он на семь лет старше меня, и потому я смотрел на него как на взрослого. Хоть он и не был таким уж взрослым, но не позволял себе дурачиться. Думаю, он чувствовал, что должен заботиться обо мне, младшем братишке. Самое лучшее в моем детстве связано с Саймоном.

Он замолчал, и Грейс спросила:

– Что же случилось?

– Он ушел, когда ему исполнилось семнадцать. Однажды летним утром я проснулся, а он был уже одет. – Джефф помнил запах свежести, как шторы в спальне шевелились от теплого ветра, Саймона с наброшенной на одно плечо шинелью. Помнил, как испугался. – У него была сумка с вещами и билет до Лондона. Вот так вдруг Саймон ушел из моей жизни. Мне было десять лет. Я не знал, что делать.

Грейс ждала продолжения.

– У отца появился еще один повод, чтобы издеваться надо мной – уход Саймона: «С чего бы это он ушел, раз ты такой хороший?» – Рикмен вздохнул, помолчал. – После ухода Саймона отец стал просто зверем: он мог разбудить меня среди ночи и стащить вниз, чтобы я видел, как он «учит» мою мать.

Грейс почувствовала, что дрожит, представив эту картину: десятилетний мальчик в пижаме с расширенными от ужаса глазами, бровь рассекает свежий багровый рубец. «А когда появились другие шрамы? – подумала она. – Позже, когда он пытался защитить свою мать?»

– А потом я стал слишком большим для его забав, к тому времени выпивка сделала его ленивым и обрюзгшим. Несколько раз я сбивал его с ног, и после этого он перестал бить маму, ушел и оставил нас в покое. – Он поднял с пола стакан и с яростью посмотрел на золотистую жидкость.

– Почему же ты ничего мне не рассказывал, Джефф? – спросила Грейс, беря его руку. – Думал, не пойму?

– Нет. Знаю, что поняла бы. Но когда для этого было подходящее время? Когда мы впервые встретились? Когда я переехал сюда? Тут нечем гордиться, Грейс. Я стараюсь об этом даже не вспоминать. На службе приходится скрывать свою личную жизнь, и со временем скрытность становится привычкой.

Рикмен так долго старался забыть эту часть своей жизни, что сейчас ему было трудно вспомнить, как он тогда думал, что чувствовал. Но Грейс он обязан рассказать, поэтому он продолжил, стараясь понять сам и объяснить ей:

– Первое время я фантазировал, что Саймон в шикарном костюме приедет домой за рулем сверкающей машины и заберет нас с мамой… Потом кое-что случилось… – Он надолго замолчал, затем мягко освободился от ее руки и откинулся в кресле.

– Джефф, ты не обязан… – начала Грейс.

– Мне необходимо это рассказать, все сразу, до конца, – сказал он, боясь, что она его остановит.

Она кивнула.

– Зимой восемьдесят девятого случилось резкое похолодание. Школьная бойлерная вышла из строя, и нас рано распустили по домам. Я сразу пошел домой, как делал это всегда, потому что знал: когда я рядом, мама чувствует себя в безопасности.

Был такой ледяной холод, что он не чувствовал пальцев рук, спрятанных в карманы школьной куртки. Он нащупал ключ, думая о том, что у них сегодня на обед. В четырнадцать лет он был постоянно голоден, поэтому сначала он всегда заходил на кухню.

Радио было включено на полную громкость, хотя мать всегда просила, чтобы он сделал потише, потому что не все соседи разделяют его музыкальные пристрастия и потому что сама она ненавидела поп-музыку. Та ее нервировала. Она не слушала ничего, кроме классики.

Он нерешительно окликнул мать. Расслышал что-то странное – слабые вскрики, шепот. Он побежал, бросился на кухонную дверь. Закрыта. Там творилось что-то неладное. Всхлип, приглушенный голос матери, потом голос отца, требующий, чтобы она заткнулась.

– Я всем телом ударил в дверь, так что разбил стекло и расщепил раму. Обнаружил его… их… – Он запнулся. Голос стал едва слышен. – Она застегивала юбку, пытаясь меня успокоить, бормоча: «Не лезь, Джефф. Это не имеет значения». – Грейс судорожно вздохнула, и Рикмен поднял на нее глаза. – Он копался, натягивая штаны. Ухмыльнулся мне, будто говоря: «Ну что ты будешь делать?» Я увидел след от пощечины у нее на лице, ее блузку, порванную в клочья, и она еще говорила мне «не имеет значения»!

– И что ты сделал? – чуть слышно спросила Грейс.

– Я вышвырнул его. – Глаза Рикмена вспыхнули незнакомой жестокостью. – Я гнал его пинками до конца улицы. Он отползал в сторону, пытался натянуть штаны, ободрал об асфальт колени и все время рыдал и умолял пощадить. Я сказал, если еще хоть раз увижу его – убью.

Какое-то время оба молчали.

– Думаю, он оставил ее в покое. Больше не было синяков, ну, ты понимаешь. Она сама не смогла бы ему противиться, потому что была слишком запугана и слаба.

Грейс склонилась над ним и поцеловала в лоб. Когда он поднял глаза, она увидела смущение и гнев на его лице.

– Я был четырнадцатилетним пацаном, Грейс, но я вышиб его задницу из нашего дома. Саймону было семнадцать, когда он ушел. Почему он никогда не прекословил папочке?

– Ты сам сказал, что отец сдал с годами. Видимо, раньше он был крепче и сильнее.

– Саймон бросил нас на произвол судьбы, Грейс. Меня и маму. Мне было десять. Я не мог… отец был слишком силен. Но Саймон-то мог бы…

– Не каждый способен на мужественный поступок, Джефф, – тихо сказала Грейс.

– Но почему же он не вернулся? Почему не помогал нам, когда она заболела? Почему не приехал на похороны?

Грейс несколько мгновений смотрела на него:

– Думаю, ты сам знаешь почему.

Он допил виски одним глотком. Конечно же, он знал. Саймону помешало то самое чувство, которое заставляло его, Джеффа, скрывать от Грейс свое детство. Брату было стыдно.

– А где сейчас отец?

– Я даже не знаю, жив он или нет. Мне плевать. – Рикмен издал короткий безрадостный смешок. – Социальный работник спросила меня, почему я считаю нужным вмешаться в жизнь мальчика.

– Что ты ответил?

– А я спросил ее, был ли я прав.

– И что?

– Они обнаружили кровоподтеки, трещины в ребрах. И… ожоги. – Рикмен с трудом выдавил из себя последнее слово.

Грейс выдохнула:

– Где он сейчас?

– В интернате для детей из неблагополучных семей. До тех пор пока социальная служба не выполнит все формальности.

– Ты правильно поступил, Джефф.

– Да, – сказал он, вспомнив мать Минки, ее суету, какую-то бестолковую любовь к своим сыновьям. Он представил ее рано состарившееся лицо – оно стало меняться, пока не стало похоже на фотографию его собственной матери, неуверенно улыбающейся в объектив камеры. – Да, – повторил он. – Думаю, что правильно.

Она взяла его руки в свои:

– Ты спас его, Джефф.

– Ну да. Джефф Рикмен – супергерой. – Он горько улыбнулся.

Может, мальчишка выжил бы и без его вмешательства, но Рикмен помнил себя в десять лет и не мог забыть, как страстно желал, чтобы кто-нибудь спас его.

На какое-то время они умолкли, каждый наедине со своими собственными мыслями. Но Рикмен еще не закончил: он должен рассказать ей о Джордане и о своем соучастии в смерти Софии.

Ему бы не следовало этого делать – ведь это часть полицейского расследования, – но все так переплетено с его прошлым, а Грейс должна знать о нем все, даже самое плохое. Через несколько минут он решился:

– Грейс… – «Господи, как же трудно произнести!» – Это еще не все.

– Что?!

Ему показалось, что он видит ужас в ее глазах.

– Я думаю, что, возможно, София погибла из-за меня.

Она посмотрела ему в лицо и судорожно сжала его руку.

– Помнишь, я рассказывал о стычке с Джорданом? – Она кивнула. – Все было не совсем так. Пару месяцев назад я был на совещании в Главном управлении. Ты работала в госпитале, поэтому я решил задержаться и провести время в спортзале. Был уже двенадцатый час ночи, когда я оттуда вышел. Было тепло, ты помнишь, поэтому в машине я опустил стекла. Доехал до англиканского собора… – Он сделал паузу, глядя на остывшую золу в камине. – И услышал крики.

… У нее из носа текла кровь. Она кричала, умоляла Джордана:

– Прости меня! Я буду послушной, Лекс, клянусь!

Рикмен выпалил:

– Полиция! Отпусти ее!

Джордан, держа Дезире за запястье, глянул через плечо. Затем размахнулся и изо всей силы ударил кулаком ей в лицо – верхняя губа лопнула, и кровь брызнула струей. Рикмен увидел капли, черные в розоватом свете уличных фонарей, обрызгавшие стену дома и светлые ботинки Джордана.

Рикмен закрыл глаза от этих воспоминаний.

– Я представился как офицер полиции, а он ударил ее кулаком в лицо со всей силы. – Он посмотрел на Грейс, и она увидела в его глазах гнев и изумление. – Я был уже совсем близко. Джордан видел меня. Он знал, кто я такой. Но его это не остановило. Ему было мало того, что он изуродовал ей лицо. Она испачкала ему кровью ботинки, и это его взбесило. Он стащил ботинок и треснул ее каблуком по голове. Она рыдала, пыталась закрыться свободной рукой. Я подбежал к нему, когда он изо всех сил ударил ее во второй раз.

– Джефф, эта девушка была София? – спросила Грейс.

– Нет… – Он вдруг смутился. – Боже, я только сейчас понял, что даже не знаю ее настоящего имени. На панели она называет себя Дезире.

– Тогда я не понимаю, почему…

– Я не сдержался, Грейс. Я вышел из себя. Я готов был его убить. Если б Дезире не оттащила, то, наверно, и убил бы. Мои руки были все в крови. Он… – Рикмен уставился куда-то в пустоту.

Джордан молил о пощаде, его лицо превратилось в кровавое месиво. Рикмен желал тогда смерти сутенера, но для него самого это стало бы концом службы.

– Ты не должен был так поступать, – сказала потрясенная Грейс.

– Знаю. Я думал об этом все время. Меня тогда как заклинило – унижения детства, отец, воспоминания о том, что он вытворял с матерью. – Он покачал головой. – Я не могу ни объяснить себе этого, ни простить.

– Думаешь, Джордан убил Софию из… мести?

– Девушка, которую… – Он запнулся. – Я чуть было не сказал «защитил». Так вот, Дезире присматривала за Софией. Полагаю, они были подругами.

Грейс прищурилась:

– Боже правый! Получается, таким жутким способом он отомстил и тебе, и девушке? Да нет, Джефф, здесь должна быть какая-то другая причина.

– Хотелось бы, чтоб была.

– Почему же ты раньше мне этого не рассказал? – В ее вопросе не было упрека, только беспокойство за него.

Он посмотрел на свои руки:

– Мне было жутко стыдно, Грейс. Я и не знал, что во мне столько ненависти.

«Неправда, Рикмен, знал, – подумал он. – Ты все еще неискренен с ней. Ты ненавидел отца так, что у тебя в глазах темнело. И будь ты на пару стоунов тяжелее и на год-два постарше, ты бы убил его, а не гнал по улице».

– О господи, – сказала Грейс. – Никак не могла понять, как я не заметила, что ты в таком состоянии вернулся домой. А теперь вспомнила: это было в ту ночь, когда ты вроде бы пьянствовал где-то с Ли Фостером.

Рикмен виновато повесил голову.

… Фостер оглядел стоящего на пороге Рикмена и, как всегда подшучивая, сказал:

– Надеюсь, что тот парень выглядит еще хуже.

Рикмен был почти невменяем. Фостер втащил его в квартиру, загнал под душ, кинул одежду в стиральную машину, позвонил Грейс и выдал ей только что состряпанное алиби…

– Он объяснил мне, что вы прошлись по пивнушкам и порядком надрались, – сказала Грейс и, осознав теперь второе значение слова, добавила: – Его, наверно, позабавил собственный каламбур. Это случилось, когда ты подал документы на звание старшего инспектора. Предположительно, вы должны были отмечать это событие. Он еще пошутил: «Старшим инспектором не быть, если как следует не обмыть».

Рикмен не мог смотреть ей в глаза:

– Прости, Грейс.

– Джордан не подавал жалобу?

– Для него бы это означало сотрудничество с полицией, – ответил Рикмен. – Но такие, как Джордан, всегда ищут способ расквитаться.

– Джефф, ты должен доложить об этом.

– Я так и сделаю. Утром я поговорю с Хинчклифом. Я… я просто должен был рассказать тебе. Первой.

Это было правильное решение. Всю жизнь Рикмен руководствовался природным чутьем, и оно его не подводило. Лишь иногда приходилось поступать в соответствии с целесообразностью. Грейс же заставила его думать по-другому. За годы их знакомства он обнаружил перемены в себе самом. Он понял, что можно быть твердым, не становясь при этом жестким.

А сейчас она опустилась к нему на колени. Ее пальцы нежно касались шрамов на его лице: вот тонкая серебристая нить, рассекающая бровь, а это – рубец на подбородке от запущенной в него отцом пепельницы за какой-то уже забытый проступок.

– Джефф… – прошептала она, целуя его. – Джефф…

Глава 33

Будильник прозвенел в семь утра. Грейс застонала и перевернулась, обняла Рикмена и. прижалась к его спине.

– Не уходи, – пробормотала она с закрытыми глазами.

– Я должен, – сказал Рикмен, целуя ее руку и ослабляя объятия.

– Я напишу тебе освобождение, – сказала Грейс, важно нахмурившись. – Я же врач – имею право.

Он рассмеялся, поинтересовавшись, что же за болезнь должна была скрутить его за ночь, чтобы ему был прописан постельный режим.

– Мои диагнозы известны неразборчивостью почерка, – подольщалась она. – Никто и не узнает, что у тебя болит.

– И что же будет написано в графе «заболевание»? – Ему было любопытно, что она придумала.

– Сезонно обусловленный пароксизм капилляров периферийных сосудов.

– То есть?

– Это когда ноги мерзнут. Я вылечу.

– Ну разве что… – вздохнул он, обходя кровать и направляясь в ванную. – Но на сегодня у меня запланировано покаяние.

Грейс откинула с глаз волосы и села, окончательно проснувшись.

– Господи, прости, Джефф. Я уснула и все забыла.

Он нагнулся и поцеловал ее:

– Не переживай – я помню.

– Я приготовлю завтрак, – засуетилась Грейс, спуская ноги с кровати.

Рикмен ласково уложил ее назад:

– Я успеваю только побриться и принять душ. Еда даже не обсуждается.

– Джефф…

– Все хорошо, Грейс. – «Опять ложь», – подумал Рикмен. На самом деле ноющая боль в желудке терзала его почти всю ночь. Он взвесил все «за» и «против» своего признания за долгие часы бессонницы. – Думаю, я должен это сделать.

На совещании подчиненные не сообщили ничего интересного: опросы друзей Джеза Флинна доказали только то, что все они были крайне напуганы. Бифи, Минки и Даз отказывались вести диалог. Психолог, обследовавший Даза, установил, что у мальчика посттравматическое стрессовое расстройство. Свидетельские показания указывали на то, что мальчишки невольно помогли устроить убийство четверых человек, личности которых до сих пор не были установлены. Опросы проституток Джордана были не ценнее дырявой галоши. «За исключением, – подумал Рикмен, – моей интереснейшей беседы с Дезире вчера вечером».

Он удивлялся своему желанию сбросить с себя груз долго скрываемой вины. Хотя он и внушал подозреваемым: «Вам станет легче, если вы об этом расскажете», но сам никогда в это по-настоящему не верил. Тем не менее признание пришлось отложить: Хинчклиф отсутствовал. Его опять вызвали на совещание с суперинтендантом и финансовой службой, поэтому отчет Рикмена о его собственном неофициальном расследовании подождет.

Народ безо всякого восторга рассеялся выполнять поставленные задачи. Изменить этот настрой было бы проще простого. Достаточно было заявить: «А знаете, ребята, похоже, я понял, почему Джордан хотел убить Софию». Танстолл обязательно спросил бы почему, предварив вопрос своим обязательным «не хочу показаться глупым» – в его воображении именно Танстолл всегда спрашивал об очевидных вещах. «Нет, не наркота, не деньги и не новый передел территории, а месть копу, который не умеет уважать закон».

Но в данный момент им приходится вести дело, как и прежде. Рикмен убедился, что в группе наблюдения за Джорданом достаточно людей. Сутенер оставался их главным подозреваемым, но, до тех пор пока он не переговорит с Хинчклифом, он вынужден молчать о своих соображениях. Поэтому Рикмен вернулся в кабинет и под подозрительным взором Фостера сделал вид, что работает с бумагами.

– Что он там так долго? – задал Рикмен риторический вопрос, подойдя к двери и выглядывая в коридор.

– Не знаю, босс. – Фостер доедал кексы, которые стянул у одной из гражданских служащих, и потел над рапортом о последнем рейде своей группы в район Ливерпуля, населенный беженцами. Через несколько минут стараний он с отвращением положил ручку:

– Мы скорее отыщем целку на Хоуп-стрит, чем уломаем всю эту компашку оказывать содействие следствию. – Он критически оглядел Рикмена. – Ну и что тебя грызет?

– Джордан, – не задумываясь, выложил Рикмен.

От удивления Фостер даже положил на стол остатки третьего кекса:

– Ты же больше не собираешься колоться перед старшим про Джордана?

Рикмен понял, что ему следует держать язык за зубами. Он уткнулся в свой стол и бесцельно переложил несколько бумажек.

– Давай лучше не будем это обсуждать, – сказал он вместо ответа.

– Боишься, я опять изобрету что-нибудь сомнительное? – Фостер дотянулся до двери и захлопнул ее. – Он же под наблюдением. Денек-другой, и мы на него что-нибудь да нароем.

– У нас уже и так на него кое-что есть, – возразил Рикмен. – Но я хочу снять этот камень с души, Ли.

– Отложи пока, – посоветовал Фостер. – Если повезет, порыв иссякнет.

– Не получится.

Фостер запустил пальцы в волосы. Он настолько расстроился, что забыл о вреде, который может нанести своей обалденной прическе.

– Есть три вещи, которые никогда не надо делать, – сказал он, – лезть на рожон, извиняться и сознаваться.

Казалось странным, что и его лучший друг, и его злейший враг думают одинаково. Джордан тоже сказал, что он не собирается признаваться в том, что Рикмен нанес ему оскорбление действием. Но если Джордану сойдет с рук убийство Софии, потому что Рикмен утаил информацию, то он станет соучастником преступления.

– Говорят, признание облегчает душу. – Это была слабая попытка разрядить обстановку, но на Фостера это никак не подействовало.

– Знаешь, чем хорошо признание? Священники и психиатры без работы не останутся.

– И полицейские, – добавил Рикмен.

– Если сами не начнут делать признания.

У Рикмена зазвонил мобильный телефон, и он достал трубку.

– Джефф? – Женский голос был приглушен, будто она говорила сквозь вату.

– Это кто?

Фостер глядел настороженно, и Рикмен жестом попросил его подождать.

– Джефф, это Таня. – Она говорила так, будто совсем недавно плакала. – Я… не знаю, что мне делать…

Рикмен сделал знак Фостеру, что отпускает его.

– Что-то с Саймоном? – спросил он, удивившись, что встревожился.

– У него истерика, – сказала она полным слез голосом. – Я не стала бы тебя дергать, но мы никак не можем его утихомирить. Он постоянно требует тебя.

– Ты правильно сделала, – успокоил ее Рикмен.

Ей, должно быть, трудно было решиться на этот звонок. К тому же он не был в госпитале со дня визита Саймона к нему домой. Когда же это было? Два дня назад?

– Джефф, ему пришлось сделать укол успокоительного. Он считает… – Она запнулась, но затем взяла себя в руки. – Он считает, что совершил нечто ужасное, и поэтому ему пришлось уйти из дома.

– Но ведь это… – Он уже готов был сказать, что это неправда, но в известном смысле Саймон действительно был виноват: он бросил десятилетнего мальчишку на произвол жестокого и бесчеловечного отца. Оставил его с матерью, которая была совершенно запугана и забита. Случались дни, когда, вернувшись из школы, он заставал ее все на том же месте в окружении немытой с завтрака посуды, с ужасом глядящей в одну точку – на какую-то страшную сцену, которая беспрерывно прокручивалась у нее в голове.

– Я собирался подъехать сегодня, но попозже. – Он глянул на часы. – Ладно, сейчас приеду.

Хинчклиф еще не появился, а разговоры с Саймоном, может, на время отвлекут его от собственных неприятностей.

– А тебе удобно? – Похоже, ее силы были на исходе. – Тебя он должен послушаться.

– Неприятности? – поинтересовался Фостер, который и не подумал уйти.

– Родственники.

Фостер фыркнул:

– Беда.

– Мне нужно съездить в больницу, – объяснял Рикмен, натягивая пальто.

– Я звякну, когда Хинчклиф вернется.

– Договорились. – Рикмен, засовывая мобильник в карман, мыслями был уже в другом месте.

До госпиталя он домчался за десять минут. Очередь на парковку растянулась на целый квартал, поэтому, сделав круг и показав удостоверение охраннику, он заехал через задние ворота.

Таня ждала его перед лифтами на пятом этаже. Глаза были красные и заплаканные, и Рикмен обнял ее. Она прижалась к нему, обхватив за шею, затем, смущенно засмеявшись, они разомкнули объятия.

– Как он? – спросил Рикмен.

Она пожала плечами. Даже это простое движение стоило ей огромного труда.

– Все тебя требует.

Рикмен уже сделал шаг в сторону палат, но она задержала его, положив руку на плечо:

– Джефф, я хотела бы узнать до того, как мы…

– Нет, – коротко ответил Рикмен. Он был не в состоянии что-то рассказывать Тане. Ему слишком тяжело дался разговор с Грейс. Тане он еще не скоро сможет довериться.

Саймон стоял у окна, глядя на город. Он повернулся, когда Джефф вошел в палату. Его глаза блестели от слез, капли дрожали на ресницах и щеках.

– Джефф! Я думал, ты уехал.

– Я расследую серию убийств, Саймон, – объяснил он. – И потом, ты был у меня в пятницу, помнишь?

Саймон безнадежно посмотрел на Таню:

– А когда была пятница?

– Позавчера. – Голос невозмутимый, но в глазах плещется боль. – Вспомнил?

Он нахмурился, затряс головой. Ему продолжают задавать вопросы. Просят его вспоминать разные вещи, когда его голова забита ватой, а он не может заставить слова вернуться и не может думать, потому что для этого нужны слова. А он их забыл. Сейчас он старается, потому что Джефф попросил. Джефф его брат, а они всегда были близки. И порой ему кажется, что он что-то должен Джеффу. Он не знает точно, что именно. Может, извиниться. Он уже чуть голову не сломал, думая над этим. Видимо, он что-то не то сказал. Или сделал…

Эта мысль вдруг напугала его, и он посмотрел на Джеффа:

– Я что-то сделал. Я сделал что-то ужасное.

Джефф попытался ему помочь:

– Ты приходил ко мне домой. В пятницу, позавчера.

Саймон вдруг увидел картинку с фотографической четкостью.

– Деревья… – произнес он.

– Я живу рядом с Сефтон-парком.

Саймон почувствовал всплеск – волнения, а может, счастья.

– Помнишь, как мы переплывали озеро на лодке? – спросил он. – А на коньках зимой до другого берега добирались? Из озорства.

– Да.

Что-то промелькнуло в лице брата, и Саймон наклонил голову, пытаясь понять что. Похоже на боль. Или на счастливое воспоминание? На что же?

– Таня говорит, ты очень расстроился. Из-за чего? – задал вопрос Джефф.

Саймон глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться. Это так тяжело, когда не можешь уловить суть. Так много всего, в чем нужно разобраться: новые представления, новые звуки, новые люди. Когда он взглянул сверху на город, то узнал его с трудом. Вспомнил собор, некоторые здания. А вот блочные дома снесли, и ветхие портовые пакгаузы на прибрежной полосе переоборудовали в дорогое жилье.

Голова раскалывалась от мыслей. Память возвращалась, но как-то бестолково, короткими бессмысленными вспышками, как обрывки разговоров в шумной столовой или в классе, из которого вышла учительница. Он испугался: нельзя так больше думать. Школа, уроки – это для детей, а он уже взрослый. Она возвращалась, как… – Саймон напрягся. – Как взрывы звуков, когда настраиваешь радио! Он улыбнулся Джеффу. Есть! Он сделал это. Сообразил.

Таня медленно выдохнула, ее плечи обмякли.

– Он забыл вопрос, – расстроенно сказала она.

– Я не забыл! – запротестовал Саймон.

– Ты расстроился, – напомнила Таня. – Тебе казалось, что ты когда-то поступил нехорошо.

– И вовсе нет. Я никогда не делал ничего плохого. Правда, Джеффи?

Два дня назад Рикмен ответил ему резко, даже безжалостно. Но это было сорок восемь часов и целую вечность тому назад.

– Мы все иногда совершаем плохие поступки, Саймон, – сказал он теперь. – И обижаем других людей. Мы не хотим, чтобы так получалось, но…

Таня внимательно смотрела на него, ожидая, возможно, откровения.

– … обижаем, – закончил Рикмен.

– Но я-то нет! – Саймон говорил по-детски вызывающе. – Что я сделал? Если бы сделал, ты бы уже сказал. Как я узнаю, если мне никто не рассказывает? Я же вам не мистер Всепомнящий какой-нибудь, – сообщил он с забавной доверительностью.

– Мы поговорим об этом позже, когда тебе станет лучше, – сказал Рикмен.

– Я хочу знать сейчас! – Раздражение Саймона грозило перерасти в неуправляемый гнев ребенка.

Рикмен начал было говорить, но его прервал звонок мобильника.

– Бэт-фон! – захихикал Саймон. Его настроение снова изменилось с головокружительной скоростью. – Скорее, Робин! В пещеру к Бэтмену!

В палату влетела сердитая медсестра:

– Здесь нельзя пользоваться сотовым телефоном, кругом медицинская аппаратура.

Рикмен извинился, сбросил звонок и отключил телефон.

– Бэтмен был моим любимцем, – начал рассказывать Саймон, совершенно забыв, о чем только что шла речь. – А Джефф всегда хотел быть Суперменом.

Рикмен подумал, как же Таня выдерживает постоянное возбуждение, перепады настроения, забывчивость, бесконечные повторы и эту бессмысленную маниакальную болтовню?

– Извини, – обратился он к ней, показывая телефон. – Это может быть важно.

– Я провожу тебя до лифта, – сказала Таня.

Когда он выходил, Саймон схватил его за рукав:

– Ты не Супермен, Джефф. Если честно, ты и сильным-то не был. Но ты всегда был мужественным. – Он как-то сник. – Джефф всегда был мужественным, – повторил он уже Тане.

– У него как будто ухудшение, – сказал Рикмен, пока они ждали лифт.

Она вздохнула:

– Доктор Пратеш говорит, у него наблюдается прогресс, но выглядит это как два шага вперед, один назад. Это может долго продолжаться. Нам предложили курс реабилитации в специализированном неврологическом центре в… Фэйзакерли, так, кажется.

Рикмен кивнул:

– Ты останешься?

– Столько, сколько он будет меня терпеть. Я все надеюсь, что он вдруг… – Она пожала плечами. Надежды, что Саймон одним прекрасным утром проснется и вспомнит ее, было мало.

– Как мальчики?

Ее лицо тронула улыбка, стирая годы тревог, прожитые за короткие две недели.

– Ссорятся и дерутся, но если дойдет до смертоубийства, я вмешаюсь.

– Ты бы привела их к нам как-нибудь.

Она засмеялась:

– Это на время остановит их войну – в доме дяди им придется быть паиньками.

Рикмен почувствовал удовольствие от этой мысли.

– Извини, не успел ты с ними познакомиться, как я навязала тебе звание дяди.

– Все хорошо, – улыбнулся Рикмен. – Мне даже нравится. – Он беспечно чмокнул ее в щеку и вошел в лифт. – Мы с Грейс только согласуем день, – сказал он на прощание. – Я на связи.

Он включил мобильник и набрал Фостера еще в лифте, не доехав до первого этажа. Огромное фойе он пересек широким шагом с телефоном, прижатым к уху. Наконец Фостер ответил.

– Ты как раз вовремя, – сказал он. – Еще одно убийство. Тело еще теплое. Криминалисты рассчитывают снять с него отпечатки.

– Неаккуратно работает наш убийца. – Рикмен почувствовал растущее возбуждение.

– Я уже в пути. Подхватить тебя? – предложил Фостер.

Рикмен колебался. Даже присутствие посторонних может помешать криминалистам.

– Решайся, босс, – поторопил Фостер. – Дай себе возможность хоть сегодня побыть настоящим полицейским. С Хинчклифом ты всегда успеешь наговориться.

Рикмен расследовал это дело по шестнадцать часов в сутки вот уже две недели. Наконец-то они сделали рывок – почти зацепили Джордана. И если уж его карьера, возможно, полетит в тартарары из-за этого Джордана, он хотя бы успеет побывать на месте убийства.

– Но мы не сунемся, пока криминалисты не закончат, обещаешь?

– Честное скаутское.

Джефф даже увидел, как Фостер вскинул руку в лицемерном салюте, и произнес:

– Давай адрес.

Глава 34

Когда Рикмен подъехал, Фостер стаптывал каблуки перед домом.

– Что случилось? – спросил Рикмен. – Не хотел начинать без меня?

– Суперсыщик не хочет меня пропускать, – объяснил Фостер, бросив рассерженный взгляд на молодого констебля, стоящего на посту у двери.

При приближении Рикмена тот вытянулся по стойке смирно.

– Виноват, сэр… – сказал констебль. – Но криминалисты все еще работают, сэр.

Рикмен улыбнулся:

– Молодец.

Молодой человек ел его глазами, ожидая нагоняя.

– Я не шучу, констебль. Вы все сделали правильно – согласно установленному порядку. Не можем же мы позволить сержанту Фостеру трясти перхотью по всему месту преступления и портить образцы для анализа на ДНК, так ведь?

– Так точно, сэр. – Констебль слегка расслабился, но, решив, что еще неизвестно, чего ждать от Фостера, с беспокойством взглянул на него.

Рикмен проследил за его взглядом и подбодрил приятеля:

– Не унывайте, сержант. Нам тоже дадут взглянуть. Но если мы сейчас вдруг что-то сдвинем или, того хуже, разобьем, так это точно будет сфальсифицированная улика. Так что пусть криминалисты спокойно работают, хорошо?

Он был в приподнятом настроении: стоило торчать на холоде под присмотром молоденького бобби, если результатом станет наконец арест Джордана.

Они продолжали терпеливо ждать, засунув руки в карманы и притопывая ногами, чтобы согреться.

Из дома вышел один из криминалистов, неся камеру и портативный видеомагнитофон.

– Ну, что там? – спросил у него Рикмен.

– Похоже, что ей сломали шею, – ответил тот.

– Вам удалось получить отпечатки? – с надеждой спросил Рикмен. «Ну скажи же, что у вас получилось!»

– Конечно, – раздался голос за спиной криминалиста.

Рикмен разглядел Тони Мэйли.

– Что заставило криминалиста-координатора покинуть теплую постель в холодное воскресное утро?

– То же, что заставило инспектора-детектива появиться так рано на месте преступления, – в тон Рикмену ответил Мэйли. – Любознательность. Ну и мои необходимые специальные навыки. – Мэйли улыбался. – Снять отпечатки с кожи – это довольно сложно. Нам повезло. Большой и частично указательный палец на шее.

Рикмен выдохнул. Да, похоже, на этот раз им повезло.

– Я всегда говорил, вы самый лучший криминалист на севере Англии. – Он унял волну восторга и спросил: – А ДНК?

– Она боролась с убийцей, – ответил Мэйли. – Возможно, под ее ногтями мы найдем кое-что.

– Долго еще? – Рикмену приходилось ждать, а ему еще предстоял неприятный разговор со старшим инспектором. Он не мог показаться Грейс на глаза, не выполнив данного ей обещания.

– Мы почти закончили, – сказал Мэйли. – Хотите, можете взглянуть, но только быстро.

– А чего долго любоваться-то? Мы еще успеем насмотреться на нее в морге, – влез Фостер со своими шутками.

Мэйли округлил глаза, и Фостер удивился:

– Чего?

– Не все привыкли к твоей поразительной бестактности, – пояснил Рикмен.

– Я буду сама тактичность. А сейчас пропустите меня к ней. – Он направился к двери, но его опять остановил констебль, закрыв проем своими внушительными плечами.

– Прошу прощения, сержант.

– А сейчас что? – раздраженно спросил Фостер. – Богом клянусь, если я немедленно не войду взглянуть на жертву убийства, то будет еще одна. – По его взгляду было совершенно ясно, кому предназначено стать предполагаемой жертвой.

Констебль вытянул подбородок, указывая на что-то позади Фостера. Криминалист уже уложил свою аппаратуру и сейчас стоял позади микроавтобуса, держа в каждой руке по новенькому защитному костюму.

– Вы же не собираетесь входить туда в неподобающем одеянии, джентльмены?

Дом был маленький, стандартный, разделенный на две квартиры. Лестница на второй этаж была втиснута в угол, и внизу получился крошечный холл. На дверях квартир стояли врезные замки.

– Есть кто в другой квартире? – спросил Рикмен.

Мэйли отрицательно покрутил головой:

– Бобби уже пытался достучаться. Никакого ответа.

Защитные костюмы они надевали в холле. Мэйли остановился с ними, чтобы поменять свои бахилы на свежую пару. Пол в холле был без коврового покрытия. Половицы окрашены в шоколадно-коричневый, а стены – в розовый цвет.

– Где она? – спросил Рикмен, влезая в защитный костюм.

– В гостиной, наверху.

– Что нам известно о жертве?

– В квартире были письма на ее имя… – Мэйли быстро пролистал блокнот. – Она работала переводчиком в Городском совете. Натали… или…

– Наталья? – Рикмен почувствовал тревогу.

– Ну да. Наталья Сремак.

– Сремач, – машинально поправил Рикмен. «Наталья Сремач. Подруга Грейс. Господи, как же ей об этом сообщить?»

– Ты ее знаешь? – спросил Фостер.

– Видел как-то раз, – ответил Рикмен, припоминая женщину с оливковой кожей, грустными прекрасными глазами и широкой улыбкой, которая не могла скрыть ее тревогу.

– Хотел бы я знать, что их сюда так и тянет, – пробормотал Фостер, прерывая его мысли.

– Кого?

– Нелегальных иммигрантов. Этих акул в Мерси гораздо больше, чем во всех балканских водах.

– Ты само сострадание, Ли. – Рикмен натянул бахилы и пару резиновых перчаток. – Мисс Сремач является, то есть являлась, беженкой, что делает ее абсолютно легальной иммигранткой.

– Виноват, босс, – отчеканил Фостер без всякого намека на смущение или раскаяние.

Они были готовы, но Мэйли задержал их еще раз:

– Капюшоны, прошу, джентльмены.

Фостер натянул свой на голову, уже шагая вверх через две ступеньки.

– Мы изъяли одну часть двери, забрали в лабораторию, – сообщил Мэйли Рикмену. – Вероятно, получим с нее отличные отпечатки пальцев.

Диван не дал им широко открыть изуродованную дверь гостиной, поэтому Фостер один протиснулся в комнату. Оказавшись внутри, взглянул на тело.

И приглушенно вскрикнул.

Мэйли и Рикмен тревожно переглянулись.

Ее шея была изогнута под невозможным углом. Голубые глаза смотрели испуганно.

– Господи, нет!!!

– Фостер? – окликнул Рикмен.

– Джефф. – Фостер выглянул в узкую щель из-за двери. – Тебе нельзя сюда, Джефф.

Мэйли и Рикмен смотрели на Фостера с удивлением. Он побледнел и пытался проглотить комок в горле.

– Выведи его отсюда, – обратился он к Мэйли.

– Что за чертовщина с тобой творится? – строго спросил Рикмен.

Он сделал шаг к двери, но Фостер загородил проход:

– Джефф…

Увидев ужас на лице друга, Рикмен почувствовал, как и в нем зашевелился страх. Глаза расширились, он судорожно вздохнул:

– Не…

Фостер попытался схватить его за плечо, но Рикмен с такой силой отбросил его руку, что Фостер потерял равновесие. Воспользовавшись этим, Рикмен оттолкнул его в сторону.

В комнате стояла неестественная тишина. Он увидел. Сердце, бухнув о ребра, остановилось. Земля качнулась под ногами, голова закружилась. У него вырвался задушенный стон:

– Боже! Нет!

Пластиковые пакеты покрывали ее голову и кисти рук. Пакеты приклеены по краям скотчем, чтобы сохранить для экспертизы все, что возможно: кожные клетки, волосы, ворсинки с одежды убийцы.

Рикмен упал на колени и начал судорожно разрывать пластик, все повторяя:

– Нет! Нет!

Разъяренный Мэйли ворвался следом и схватил его за руку:

– Ты что вытворяешь?

– Отцепись ты от меня, – рычал Рикмен, борясь с Мэйли. – Она задыхается. Ей нужен воздух. – Он вырвал руку. – Нужно сделать ей искусственное дыхание.

– Да помогите же кто-нибудь! – закричал Мэйли.

Фостер пересилил себя и вернулся в комнату.

– Слишком поздно, Джефф, – уговаривал он, оттаскивая Рикмена.

Мэйли встал на колени, проверяя сохранность печатей.

– Боже! Боже! – повторял Фостер, не в силах отвести взгляд от тела.

– Не прикасайся к ней! – зарычал Рикмен Мэйли, силясь вырваться.

Фостер притиснул Рикмена к стене, крепко держа за плечи.

– Джефф, послушай. Ты должен меня выслушать. Она мертва, – заговорил Фостер. Ему самому слова казались чужими и жестокими. – Грейс мертва.

Рикмен перестал вырываться и дико глядел на Фостера.

За спиной послышался вскрик Мэйли:

– Господи, так это доктор Чэндлер?!

– Мы должны помочь ей, – настойчиво твердил Рикмен, пытаясь найти в лице Фостера подтверждение того, что это чудовищная ошибка. Ведь это же ошибка? Не может ею не быть. Потому что это слишком ужасно, чтобы быть правдой. Грейс спала, когда он уходил утром. С ней все хорошо. Грейс дома.

– Мы уже не можем помочь ей, Джефф, – твердил Фостер. – Грейс…

Рикмен с силой ударил Фостера в грудь обеими руками.

– Нет! – закричал он. – Не смей так говорить. Она не мертва. Грейс не…

Он рванулся вперед, но Фостер перехватил его за локоть и развернул. Рикмен схватил Фостера за горло, и они рухнули на книжные полки. Посыпались книги и безделушки.

К ним подскочил Мэйли и ударил Рикмена между лопаток. Судорожно вздохнув, тот разжал руки. Мэйли оттолкнул его к двери, и Рикмен, шатаясь, вышел на лестничную площадку. Криминалист последовал за ним, но Фостер перехватил его одной рукой, держась второй за горло.

– Оставь его, – просипел он.

Мэйли смотрел вслед Рикмену:

– Боже, Фостер, клянусь, я не знал.

Рикмен осилил первые пять ступеней, затем ноги его подкосились, и он сел на лестницу, обхватив голову руками.

Фостер и Мэйли стояли над ним, не зная, что делать. Открылась входная дверь, и внутрь заглянул констебль.

– Все в порядке? – спросил он.

– Просто замечательно, – ответил Фостер. – Возвращайся на пост.

Констебль бросил испуганный взгляд на Рикмена и торопливо закрыл дверь.

Из спальни показался один из криминалистов, но Мэйли сделал ему знак, и тот скрылся. За его спиной, в гостиной, лежало тело Грейс. Никто даже не смотрел в сторону двери. Они считали это чем-то неприличным, пока в доме находился Рикмен.

– Босс, – тихо позвал Фостер, когда посчитал, что тот начал успокаиваться.

Рикмен поднял голову, но не обернулся:

– Молчи. – Голос охрип от гнева и безысходности.

Он встал, расстегнул молнию защитного костюма, достал из кармана мобильный телефон и отключил его. Когда он повернулся и посмотрел на них, его глаза были мертвы и лишены всех эмоций.

– Позаботьтесь о ней.

Мэйли кивнул.

Фостер переминался с ноги на ногу, желая сказать что-нибудь. Но где взять слова, чтобы помочь или утешить?

Через некоторое время Рикмен поднял глаза на сержанта:

– Ты не видел меня.

Фостер хотел ответить, но Рикмен, подняв дрожащий палец, остановил его:

– Ты не видел меня, Фостер. Меня здесь не было.

Глава 35

Джордан жил в собственном трехэтажном доме. Старинный дом, построенный в георгианском стиле, располагался на Фолкнер-стрит, неподалеку от основных рабочих точек его девиц. Удобно – он мог их контролировать, не тратя лишнего времени, и успевал быстро добраться до дома, чтобы не быть арестованным за сутенерство.

Остановившись на улице, Рикмен оценил обстановку: машины припаркованы вереницей вдоль тротуара от Кэтрин-стрит до Хоуп-стрит, работает студенческое кафе-бар. Рикмен поставил свою «вектру» рядом с потрепанным «ситроеном» и в последний раз осмотрелся. Нигде, насколько он мог видеть, не было полиции. Что означало одно из двух: либо Джордана не было дома, либо группа наблюдения у него лучше, чем он о ней думал.

Крыльцо было чисто подметено, сохранившаяся старинная решетка для чистки обуви недавно покрашена, как и большая черная входная дверь. Рикмен сильно постучал дверным кольцом и подождал. Через полминуты постучал еще раз. Почтовый ящик слегка громыхнул, как будто кто-то открыл одну из внутренних дверей.

Послышались шаги по лестнице, и Рикмен сжал кулак, приготовившись. Дверь открылась, и он шагнул вперед, отведя кулак, чтобы ударить. Но это была девушка. Темнокожая и хорошенькая, всего лишь пяти футов ростом. Этакое чудо в желтенькой ночной сорочке и смешных детских тапочках. Она приоткрыла рот от удивления и отступила на шаг, предоставив Рикмену придерживать дверь плечом.

– Э-эй! – Голос возмущенный и немного испуганный.

– Где он?

– Кто – он? И кто ты-то такой?

– Он хорошо тебя натаскал, да? Сначала все отрицать, а потом уже можно позаботиться о личной безопасности.

– Убирайся отсюда! – закричала она.

– Или что? Вызовешь полицию? – Он нагнулся, чтобы их лица оказались на одном уровне, и сказал: – Экстренное сообщение, дорогуша. Я и есть полиция.

Она начала плакать, пустив слезу в три ручья, безвольно повесив руки. На вид ей было не больше шестнадцати.

Он проверил две гостиные справа по коридору, затем прошел на кухню и проверил заднюю дверь – та была заперта.

– Не может же он прятаться наверху, правда? Бросить маленькую девочку разбираться со всем этим скандалом?

– Я не маленькая девочка! – закричала она сквозь слезы. – Вот погоди, вернется он домой…

Рикмен направился в холл. Она не пошла за ним, и вскоре он услышал, как она разговаривает по мобильнику. Суть разговора была в том, что какой-то здоровенный бугай приперся к ним в дом и сваливать не собирается. Должно быть, Джордан дал ей инструкции, потому что она осторожно подошла к кухонной двери, заглянула в холл и взвизгнула, увидев, что Рикмен все еще стоит там.

Она опять послушала, затем протянула телефон Рикмену:

– Он хочет с тобой поговорить.

Рикмен взял телефон, улыбнулся и отключил его, не став слушать.

– Мобильные телефоны – это язва современного общества.

– Что тебе надо? – чуть не рыдала она.

– Мне надо увидеть Джордана лицом к лицу. Я собираюсь убить жестокого кровавого ублюдка.

Повернувшись, чтобы идти наверх, Рикмен краем глаза уловил металлический блеск и крутанулся назад. Лезвие ножа рассекло воздух рядом с лицом. Он схватил девушку за запястье и вывернул. Вскрикнув, она выронила нож. Он не отпускал ее, пока не поднял его и не сунул в карман.

Девушка, извиваясь, рыдала:

– Пожалуйста, не бей меня!

Потрясенный, Рикмен отпустил ее. Она охватила левое запястье правой рукой, и он в первый раз заметил уродливый браслет почерневшего кровоподтека на запястье:

– Не все такие, как Джордан.

Она угрюмо уставилась на него, из глаз все еще текли слезы.

– Знаешь, что случилось с его последней девушкой? – спросил Рикмен. Не получив ответа, сказал: – Она закончила жизнь в мусорном баке, голая, умерев от потери крови.

Ее глаза расширились, и она теснее стянула сорочку на шее. Она была еще слишком юна, чтобы владеть искусством обмана, и Рикмен смог прочитать все те мысли, которые пронеслись в ее голове в эти короткие секунды.

Она была напугана. Знала, что, когда Джордан вернется, ей не поздоровится: синяки на руках были свидетельством его зверского нрава. Она сомневалась, а не врет ли Рикмен, чтобы запугать ее. Она бросала короткие взгляды в сторону лестницы, как будто прикидывала, сможет ли убежать от Джордана и спастись.

– Я могу забрать тебя отсюда, – сказал Рикмен, – найти тебе место в хостеле[10].

Этого не надо было говорить: она уже жила в хостеле раньше и не испытывала удовольствия от этого опыта.

– Класс! – сказала она. – Лучшая помойка в мире.

Рикмен улыбнулся:

– Уютный уголок на помойке лучше, чем житье у Джордана.

Она скрестила руки:

– Спасибо! Я уж здесь пока помучаюсь.

Рикмен пожал плечами и направился к лестнице:

– Оденься. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Девушка ходила за ним по пятам из комнаты в комнату, с этажа на этаж, но больше не делала попыток остановить. Конечно же, он ничего не нашел. Криминалисты прочесали здесь все, когда была установлена связь Джордана с Софией Хабиб. Поэтому Рикмен и не ожидал обнаружить никаких улик, подтверждающих причастность сутенера к убийствам. Да и обыск был несанкционированный, поэтому, даже если бы он что-то и обнаружил, эти улики не приняли бы на суде в качестве доказательств. Но монотонная работа отвлекала от мыслей. Мысли вызывали новый прилив душевной боли, не менее реальной, чем физическая.

– Как тебя зовут? – спросил он и тут же остановил: – Хотя не надо. Все равно соврешь. Да и потом, это не имеет никакого значения. Он снова изменит твое имя, когда отправит на панель.

– Никогда! – выкрикнула она. – Лекс любит меня!

Он взялся за свое запястье, намекая на ее синяки:

– Он так и сказал, когда подарил тебе это?

Она зло уставилась на него. Бешенство и ярость на лице говорили, что до нее стала доходить правда.

– Всем своим девушкам он говорит, что любит их, – продолжал Рикмен. – Спроси Дезире. Она была его девушкой когда-то. Думаю, она была с ним дольше всех – целых полгода. Он стареет, и с возрастом его привязанности становятся все короче. По моим прикидкам, Лекс отправит тебя на панель еще до Рождества.

Он подошел к окну. Уже где-то вопили полицейские сирены, а Джордана и близко не было.

– Спроси Дезире о вечной любви Джордана. У вас с ней много общего, вы даже чем-то похожи. Сможете поделиться своими историями, синяки сравнить.

– Ты козел, – прошипела она. Глаза опять были на мокром месте.

Он разбивал ее мечты. Во власти чувств она несколько недель мечтала о том, как Джордан будет ее баловать и лелеять, во всем потакать. Джордан ей врал, а она ему верила, потому что это было лучше, чем правда, о которой она догадывалась.

Сирены стали слышнее. Кэтрин-стрит, предположил он. Он молился, чтобы полиция промчалась мимо, подарив ему всего несколько минут наедине с Джорданом. Это все, чего он хотел.

Девушка заметила, что он прислушивается, и бросилась к окну. Внизу мигали сполохи патрульных машин.

– Ну что, добился? – взвизгнула она, повернувшись к Рикмену. – Теперь о нас все болтать будут. Да он же убьет меня!

– А может, он не узнает, – сказал Рикмен. Жажда мести вспыхнула в нем лихорадочным жаром. – Ты только скажи, где он, а об остальном я уж сам позабочусь.

Девушка попятилась:

– Ты что, сумасшедший?

Они услышали шаги на лестнице, и в дверь ввалился Фостер. Девчонка бросилась к нему.

– Он чертов псих, этот тип. – Она обогнула Фостера и выскочила на лестничную площадку. – Он хочет убить Лекса.

Тон Фостера был примирительным.

– Тебе не надо бы здесь находиться.

Рикмен ухмыльнулся:

– Я же говорил тебе… – Его взгляд переместился за Фостера.

В дверном проеме стоял старший инспектор. В черном пальто и перчатках он выглядел как владелец похоронного бюро. Хинчклиф осмотрел комнату, чтобы убедиться, что ничего не повреждено.

Рикмен перевел взгляд на Фостера. «Какая преданность!» – подумал Джефф.

– Тебе надо домой, Джефф, – сказал Хинчклиф. В его голосе не было гнева, только мягкий укор и что-то еще, возможно, сочувствие.

– Нельзя… – Рикмен запнулся. «Слишком много всяких нельзя: нельзя вернуться домой, нельзя поверить, что она мертва, нельзя понять тех, кто уничтожает красоту, нельзя остановиться, иначе меня разорвет на куски».

– Мне нужно быть здесь, сэр, – начал он снова. «На этой территории. Работать, вести расследование, искать убийцу Грейс».

– Нет, – ответил Хинчклиф.

– Сэр…

– Тебе нельзя вести это дело, Джефф.

Опять – нельзя.

– Что же мне делать? – спросил он. – Идти домой и…

«Думать, как Грейс лежит в Натальиной квартире, а с ней работают, как с любым другим трупом в любом другом расследовании?» До сих пор у него перед глазами стоит этот ужас – ее лицо, обернутое в пластик. И как он войдет с этой врезавшейся в сознание картинкой в дом, где каждая комната хранит память о Грейс?

– Нельзя… – Он остановился, пытаясь подавить спазм в горле. – Нельзя… мне… домой.

– У тебя нет друзей, родственников?

Рикмен уставился на него. Это уже забавно. Все его друзья служат в полиции. Из родственников у него остался только долго пропадавший полоумный брат, застрявший сознанием в восьмидесятых годах. Или он считает, что Рикмен может поделиться горем с невесткой, которую он знает без году неделю да и видел всего три раза?

Хинчклиф положил руку ему на плечо, и Рикмен вздрогнул. Нужно что-то делать. Разбить несколько голов вместо того, чтобы смотреть, как старший инспектор выражает ему сочувствие. Это уже невозможно вынести…

Он вышел на улицу, предоставив Хинчклифу успокаивать девчонку.

Глава 36

В отделе народ разбился на группки, разговаривая тихими встревоженными голосами. Чтобы успешно довести до конца расследование, старшему инспектору Хинчклифу нужно было знать, что за ним стоит энергичная команда, а не кучка парализованных ужасной новостью о смерти Грейс Чэндлер людей. Он оценил все их эмоции, почувствовал, что у офицеров опустились руки, и затем решительно вошел в комнату.

– Вы все знаете, почему я созвал это срочное совещание, – начал он громко и быстро. – В данный момент я непосредственно возглавляю это дело. – Поднялся беспокойный ропот, и он добавил: – Но позвольте мне сразу же рассеять слухи: инспектор Рикмен не отстранен. Он находится в отпуске по семейным обстоятельствам.

Несколько офицеров переглянулись. Кто-то пробормотал:

– Что, опять?

– Первая реакция сегодняшней прессы критическая, – продолжил Хинчклиф. – Один комментатор квалифицировал расследование как «хаос». Ну что ж, я допускаю, что замена руководителя следствия в середине дела не внушает доверия. Я переговорил с редакторами местных газет, радио и телевидения, разъяснил ситуацию, и они изменили свое мнение.

Региональный отдел новостей Би-би-си покажет короткометражный фильм о деятельности доктора Чэндлер. Местное радио даст репортаж о ее убийстве и об их отношениях с инспектором Рикменом. Мы уже получаем телеграммы соболезнования, посмотрим, сможем ли мы обратить сочувствие в предложение помощи.

Раздались возгласы протеста – некоторые офицеры считали, что такая позиция отдает цинизмом.

– Я знаю, – согласился он. – Мне нравится это не больше, чем вам, но наш долг перед доктором Чэндлер – и перед инспектором Рикменом – найти ее убийц. Считаю излишним повторять вам, что первые двадцать четыре часа являются решающими.

Скупое одобрение этих вынужденных мер теми же самыми людьми, которые только что порицали его, убедило Хинчклифа в том, что он справился с этой непростой задачей.

– Доктора Чэндлер уважали и любили среди беженцев, – продолжал он. – Мне говорили, что они обращались к ней по имени – «доктор Грейс». Используйте это, сыграйте на их чувствах признательности, привязанности, вины, наконец. Делайте все, черт возьми, что поможет нам отыскать ее убийцу!

– А эта женщина, Сремач? – спросила детектив Харт. – Она под подозрением?

– Все возможно. Она исчезла, а это может означать, что она совершила нападение на доктора Чэндлер, а затем сбежала или что она сама в опасности. Примите во внимание тот факт, что Наталья Сремач довольно хрупкая женщина, а для того, чтобы сломать шею, нужно обладать недюжинной силой.

– То есть мы рассматриваем ее как потенциальную жертву? – уточнил кто-то.

– Пока не будет доказательств ее вины – да.

– Людей может не хватить, босс. – Все повернулись к сержанту-детективу Фостеру. Он выглядел потрепанным и подавленным. Таким его еще никто не видел. Голос был хриплый: на шее наливались синяки, оставленные руками Рикмена. – Если хотите, чтобы мы в первую очередь сосредоточились на этом убийстве, нам придется снимать офицеров с других направлений расследования.

Хинчклиф посмотрел поверх его головы в конец комнаты:

– Гэри…

Встал светлокожий азиат, диспетчер группы «Холмс».

– Мы решили, – начал он, – что две важнейшие задачи в настоящее время – это установить местонахождение Натальи Сремач и найти убийцу доктора Чэндлер. В связи с этим будет перестроена работа группы опроса. Мы отзываем часть личного состава и перекидываем на расследование сегодняшнего убийства. Те из вас, кто уже отрабатывает версии по беженцам и благотворительным организациям, останутся на этой работе, но все важнейшие задания сейчас будут сосредоточены на поисках Натальи и убийцы доктора Чэндлер.

– Почему расформировывают именно нашу группу? – немного обиженно задал вопрос сержант-детектив, ответственный за проведение опросов.

– Ваша группа блестяще выполнила работу в чрезвычайно трудных условиях, – сказал Хинчклиф. – Эта реорганизация – лишь необходимая мера до момента выделения нам дополнительных сил. Завтра утром мы ожидаем в помощь еще около пятнадцати офицеров.

Новость была встречена сдержанно, даже с долей иронии.

– Босс? – Все снова обратили внимание на сержанта Фостера. Синяки на его шее из синевато-багровых на глазах превращались в лилово-черные. Он с некоторым трудом сглотнул, затем сказал: – Инспектор Рикмен, как мне кажется, считал Лекса Джордана первым подозреваемым.

«Может, он и удручен, но уж точно не в обиде на друга», – отметил про себя Хинчклиф.

– Как вы знаете, Джордан под наблюдением, – сказал он вслух. – И он подал заявление на инспектора Рикмена. – Он переждал реплики, полные досады и раздражения, и продолжал, повысив голос: – Естественно, я сделаю все, что смогу, для защиты инспектора Рикмена. Но Джордан пользуется своим законным правом, и мы должны серьезно отнестись к его заявлению…

– Что? – Харт вскочила на ноги, но Фостер усадил ее на место.

– … поскольку он проявляет озабоченность и настойчивость, – закончил Хинчклиф. – Хочется верить, что в данной ситуации Джордан может ослабить бдительность и тогда чем-то выдаст себя. А группа наблюдения примет соответствующие меры.

Харт расслабилась и поглядывала на начальника с виноватым видом. Хинчклиф задрал брови – все знали, что за этим последует шутка, – и сказал:

– Сейчас мистер Джордан должен чувствовать себя как никогда уверенно под присмотром полиции – ведь мы его должны охранять от нападения.

Мирко Андрича не пришлось долго убеждать стать посредником для полиции. Правда, сначала он смутился, приводил доводы, что был едва знаком с Грейс, что кто-нибудь другой смог бы более убедительно обратиться к беженцам от ее имени.

– Вы же знаете, какое место она занимала в сердцах беженцев, – возражал Хинчклиф. – Если о смерти доктора Чэндлер скажу я или кто-либо из ее коллег, это прозвучит как заявление властей иностранного – даже враждебного – государства, читающих им нотацию. Но если выступите вы, то вас будут слушать, мистер Андрич.

Их встреча проходила в конференц-зале Главного полицейского управления в центре города. Хинчклиф готовился к пресс-конференции, которая совпадала по времени с вечерним выпуском новостей.

Андрич сомневался:

– Я постараюсь, старший инспектор. Но они уже не слушают – так боятся. Погибло семь человек, и это вам отнюдь не в помощь.

– Что вы можете сказать о Наталье? – задал вопрос Хинчклиф.

Серб молча смотрел на Хинчклифа.

– Мы обнаружили вашу визитную карточку в ее сумочке, – пояснил Хинчклиф. – И фотографию, где вы вдвоем, на ее книжной полке. Я предполагаю, она была сделана несколько лет назад. Вы были с ней знакомы?

Тень боли пробежала по лицу Андрича.

– Почему вы говорите так, будто она уже мертва?

– Извините. Мы надеемся, она жива. Чем скорее мы ее найдем, тем больше ее шансы дожить до старости.

Андрич, скрестив руки, поднял голову и досмотрел в потолок. Выдохнул, и, когда снова посмотрел на Хинчклифа, было похоже, что он уступил.

– Я сделаю что смогу.

Через час он выступал перед телекамерами. Статный, с темными глазами, сверкающими в свете юпитеров, он говорил без бумажки, прямо в камеру, как профессионал:

– Я встречался с доктором Грейс всего дважды. – Его голос смягчился. – Первые слова, которые она произнесла: «Чем я могу вам помочь?» Я считаю, что особенной чертой доктора Грейс, ее божьим даром было стремление помогать людям. Для нее не имели значение ни нация, ни религия. Она помогала людям, потому что они нуждались в ее помощи, а она могла ее оказать.

– Что вы могли бы сказать тем, кто считает, что иммигранты должны вооружаться? – раздался голос из зала.

Пресс-конференция проходила в одном из лекционных залов Главного управления, и все двести мест были заняты.

– Пролилась кровь, – сказал Андрич. – И некоторые говорят «кровь за кровь», но доктору Грейс это бы не понравилось. Кровные узы не имели для нее значения, – исключая, может, тот случай, когда кровь сдается для переливания. – Он скромно улыбнулся, и собравшиеся журналисты тепло отреагировали на его последние слова. – Поэтому я говорю всем: не имеет значения, курд ты или иракец. Я сам серб, но вы бы не отличили меня от хорвата. – Он пожал плечами. – Я хочу сказать, что различия часто просто незаметны. Да они и не имеют значения. А значение имеет то, что мы должны помогать друг другу в сложной ситуации. – Он замолчал, занятый собственными мыслями, которые, казалось, уже не в силах был высказать.

– Мистер Андрич, не хотите ли вы что-нибудь добавить о мисс Сремач? Быть может, обратитесь непосредственно к ней?

Андрич ответил не сразу. Морщины озабоченности избороздили его лоб, и он рассеянно смотрел в сторону задавшего вопрос.

– Сэр, вы верите, что она еще жива? – настаивал репортер.

– Я должен в это верить, – отозвался он достаточно резко.

– Мисс Сремач – друг мистера Андрича, – помогая, вставил Хинчклиф.

– Я знаком с Натальей еще по Хорватии. Я познакомился с ней, когда… – Андрич прервался, оглядывая лица собравшихся. В лекционном зале они выглядели как зрители, смотрящие драму на сцене. – Ее семья была убита, и она, пятнадцатилетняя, осталась совсем одна во время войны.

Хинчклиф про себя одобрил его. Андрич описывал подлинную историю реального человека, много страдавшего и заслужившего нормальную жизнь, после того как видел столько смертей и ужасов.

Андрич смотрел прямо в камеру.

– Наталья говорит на четырех или даже на пяти языках. Я уверен, вполне возможно отыскать слова, чтобы… – он запнулся, – … чтобы найти с ней общий язык.

Глава 37

Джефф Рикмен который час бродил как слепой, преследуемый образом Грейс, завернутой в удушающий пластик. Если бы в то утро он сказал ей что-то, прежде чем уйти, возможно, она не пошла бы на встречу с Натальей. Может, в их ночном разговоре был какой-то ключ к разгадке ее убийства? Он снова и снова прокручивал его в голове. Но они говорили больше о нем, его проблемах, его вине, его необходимости сознаться. Если бы он не был так озабочен необходимостью доложить Хинчклифу о своей ссоре с Джорданом! Сейчас его муки казались такими незначительными, такими надуманными!

Господи! Зачем он выбрал эту – последнюю! – ночь, чтобы облегчить душу? И другая, ужасавшая его мысль преследовала и грызла Джеффа: было ли в его словах что-то, что подтолкнуло Грейс пойти к подруге?

– С тобой все в порядке, милый?

Он услышал голос женщины, но не сообразил, что она говорит с ним.

– Могу ли я тебе помочь? – настойчиво продолжала она.

Он оглянулся – маленькая женщина лет шестидесяти. Закутанная в шаль, в шубе, она напомнила ему русскую матрешку.

– Все нормально, – ответил он.

От нее было не так-то просто отделаться.

– Ты ведь не думаешь нырнуть туда, правда?

Он уставился на нее, озадаченный, затем с удивлением понял, что забрел вниз, к самой оконечности мола. Он с трудом заставил себя улыбнуться, надеясь, что так будет убедительней:

– Просто решил подышать свежим воздухом.

Она посмотрела с сомнением:

– Ну пока, раз все в порядке.

– Я скоро пойду домой. Не надо за меня переживать. – Он почувствовал расслабляющий прилив душевного волнения.

Она еще потопталась в нерешительности, но Рикмен вцепился в поручни ограждения и вскоре услышал ее шаркающие шаги, отступающие в темноту.

Дул несильный ветер. Белые бетонные фасады зданий, расположенных к северу, были подсвечены зеленоватым светом. Он шел, оставляя реку слева от себя, мимо перестроенных под жилье складов. Мрачные некогда пакгаузы превратились в ярко освещенные роскошные апартаменты для состоятельных бизнесменов, футболистов и звезд «мыльных опер». Дальше за ними находилось устье реки, где сварливые воды Мерси встречались с мятежным Ирландским морем. И темнота.

Рикмен шел к машине против ветра, охлаждавшего его лоб и утишавшего боль, которую он ощущал физически. Но страшные мысли продолжали терзать его, нечувствительные ни к холоду, ни к усталости. Идиот, направился прямиком к Джордану домой! Группе наблюдения наверняка поручили присматривать за ним, ограждая от возможной беды.

Он не мог вспомнить, как вернулся домой; понял лишь вдруг, что остановился и держит в руке ключи. Он закрыл машину и, шаркая, потащился к двери.

– Ты не из тех, кого легко разыскать.

Рикмен повернулся, и человек отступил на шаг.

– Черт, Фостер! Нельзя так незаметно подкрадываться к людям.

– Прости, босс. Ты прав. – Голос у сержанта почти пропал – он едва слышно шептал. Ли попытался изобразить одну из своих фирменных усмешек, но отбросил эту бесполезную попытку.

– Слушай, Фостер, я… – Рикмен положил руку себе на горло.

– Забудь об этом.

Они стояли на крыльце, и неловкое молчание увеличивало дистанцию между ними.

– Хочу, чтобы ты знал. Я не стучал на тебя Хинчклифу.

– Я не стал бы тебя осуждать.

– Но я не делал этого.

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, затем Рикмен кивнул:

– Джордан. Я должен был догадаться.

Фостер подбородком указал на дверь:

– Тогда, может, пригласишь?

Рикмен смотрел на ключи в руке. Он не был уверен, что сможет войти в дом.

Фостер отобрал их у него, отпер дверь и посторонился, уступая дорогу. Рикмен еще секунду-две колебался, потом все же вошел. Квартира была на сигнализации. Он набрал кодовый номер, и в какой-то момент у него закружилась голова. Он осознал, что это Грейс включила сигнализацию перед тем, как отправиться в свою последнюю роковую поездку.

– Мне надо выпить, – пробормотал он осипшим от переживаний голосом.

Фостер прошел за ним в гостиную. Таймер центрального отопления уже отключился, и дом остывал. Камин был вычищен и заполнен укладкой поленьев. Рикмен снова почувствовал боль: Грейс запланировала для них романтический вечер.

Он прошел к шкафчику с напитками, налил виски в два стакана и передал один Фостеру.

– Ты как? – спросил Фостер.

– Окоченел. Сейчас согреюсь. – Он крутанул виски в стакане. – И надеюсь, что через час-другой потеряю сознание. – Рикмен поднял стакан на свет: пленка жидкости осталась на стенках. По такому признаку можно определить, хорошее ли виски, – это был чуть ли не единственный совет, когда-либо полученный от отца.

Он сделал глоток, чувствуя, как приятное жжение спускается к желудку. Он не ел целый день, и алкоголь подействовал незамедлительно, оглушая и согревая.

– Ты поосторожней с этим делом, – сказал Фостер, садясь в кресло. – Ты же не хочешь связываться с дорожной полицией. Они и на бабулю родную дело заведут за безрассудную езду в инвалидной коляске.

Рикмен сделал еще глоток:

– Я не собираюсь выезжать. – Выражение глаз Фостера его насторожило. – Или надо?

Фостер сделал неуверенный глоток из своего стакана, вздрогнул, проглатывая.

– Не стоило бы этого делать… – пробормотал он.

Рикмен не понял, то ли он про виски, то ли про встречу с инспектором, отставленным от ведения дела об убийстве.

– Сижу на таблетках, – пояснил Фостер, поглаживая горло. – Но все равно мужчине необходимо чем-то смазывать горло.

Рикмен пододвинул кресло и тяжело осел в него, не снимая пальто. До сих пор он не понимал, насколько устал. Он не думал, что сможет спать, но и не был расположен заполнять тишину дружеской болтовней.

– Ли, я признателен, что ты заехал, но если есть какое-то дело, может, мы к нему перейдем?

– Включи мобильник, – попросил Фостер.

– Что?

– Я принял звонок на твой служебный где-то с час назад. Оператор не врубился и переключил его на твой аппарат.

– Дальше что?

Фостер посмотрел на часы:

– Он должен звонить с минуты на минуту.

– Он?

– Ты включишь эту хрень или нет?

Заинтригованный Рикмен выполнил просьбу. Он был признателен другу за то, что ему есть чем заполнить мучительную пустоту.

– Доволен? Ну а теперь объясни.

– Звонивший сказал, что у него есть информация по убийствам.

– Ну и?

– Ну и ничего. Ни с кем не хочет говорить, кроме тебя.

– Хоть что-нибудь скажи, Ли. Он молодой? Старый? Англичанин? Иностранец?

– Определенно иностранец. Возможно, палестинец. Или иракец. – Он пожал плечами. – Все эти орлы с полотенцами на головах на мой слух говорят одинаково.

Рикмен вдруг вспылил:

– Господь всемогущий! Фостер, ты что, кроме этого ничего не понял?

Фостер не ответил.

Рикмен поставил стакан и попытался обуздать свое раздражение. Ему хотелось кого-нибудь ударить, причинить боль, но он не может вымещать зло на Фостере. Он не должен становиться таким, как его отец. Рикмен полжизни потратил на борьбу с наследственным демоном отцовского нрава. И сейчас нельзя ему уступать.

– Ты дал этому человеку мой номер? – Ему казалось, что голос звучит как обычно.

Фостер кивнул:

– Я велел ему звонить после одиннадцати. Посчитал, что смогу разыскать тебя к этому времени.

Рикмен не стал говорить Фостеру, что был близок к тому, чтобы совсем не возвращаться домой. Дом принадлежал Грейс, и, куда ни глянь, все хранило память о ее детстве и юности. И о трех годах их совместной жизни. Как же он мог находиться здесь без нее?

– Этот звонивший… Он назвался?

– Нет. Я бы сказал, осторожный тип.

Рикмен сверился с часами. Одиннадцать десять. Может, человек уже звонил и решил, что больше не стоит, когда телефон Рикмена был отключен? Он уже подумывал приняться за выпивку и продолжить свой путь к забвению, когда телефон ожил.

– Вы инспектор-детектив Рикмен? – Мужчина не поздоровался.

«Судя по акценту, возможно, иранец», – подумал Рикмен.

– Я инспектор Рикмен, – подтвердил он. – А вы не хотите представиться?

– Нет. Пока. У меня есть информация.

– Что за информация?

– Не по телефону. При встрече.

– Хорошо. – Рикмен полез в карман за блокнотом и ручкой. – Где?

– Дувр.

– Дувр? – Сидевший напротив него Фостер вопросительно поднял брови. – Дувр в шести часах езды отсюда. Ради чего я должен отмахать шесть часов, чтобы встретиться с кем-то, кто не хочет ни назваться, ни объяснить, что за информацию он мне предлагает?

Мужчина нервно кашлянул:

– Очень опасно для меня. – Рикмен будто увидел, как он прикрывает трубку рукой. – Я знаю, почему те люди умирали.

– Какие люди?

– Сами знаете какие.

– Вам придется рассказать мне чуть побольше.

– Нет. Откуда мне знать, что вы и есть инспектор Рикмен? Я должен вас видеть. Или вы приедете, или я кладу трубку, и вы меня больше не услышите.

– Хорошо, – успокоил его Рикмен. – Хорошо. – Ему ничего не оставалось делать. – Где в Дувре?

Он сделал несколько записей и закончил разговор.

– Ну? – спросил Фостер. – Как ты его узнаешь? Голубая гвоздика в петлице или что?

Рикмен посмотрел на него с иронией:

– Сказал, что сам меня узнает.

– Спасибо телевидению. Ну и что, поедешь?

– Да, – ответил Рикмен. – Я думаю, он не врет. Несмотря на разыгранную мелодраму, мне кажется, он что-то знает.

– Будем надеяться, а? – сказал Фостер. – Будем надеяться ради нас всех.

Глава 38

Проливной дождь и порывистый ветер затрудняли движение. Рикмен даже радовался, что ему приходится внимательно следить за дорогой: музыка его нервировала, а голоса знаменитостей на Радио-4 действовали усыпляюще. Он чувствовал себя изолированным от остального мира в теплом салоне машины, а темнота и дождь только усиливали это ощущение.

Бензоколонки на магистрали были безлюдны и излишне ярко освещены, закрыты почти все магазины и рестораны. В тех, что были открыты, немногочисленные посетители выбирали столики подальше от остальных, они слонялись по огромным фойе, заказывали кофе покрепче и сладкие закуски. В проносившихся мимо автомобилях люди ехали парами, семейными группами, молодежь – компаниями по три-четыре человека. Ехавший в одиночку Рикмен казался среди них белой вороной.

Он летел от заправки до заправки, пересекая невыразительный черный пейзаж. Только в Бирмингеме его внимание привлекли ярко освещенные центр развлечений и здание правления Королевского автомобильного клуба, стеклянный фасад которого рассекал дождь, как нос корабля морские волны. И снова пустынная магистраль и непроницаемая темень.

В Нортгемптоне он остановился выпить кофе и сидел, уставившись в свое отражение в забрызганном дождем стекле. Вдалеке прогрохотала колонна большегрузов, будто поезд по невидимым рельсам. Накладываясь на его собственное отражение, не раз появлялось лицо Грейс, и он начинал задыхаться. Голова в пластиковом мешке, кожа бледная до синевы, глаза закрыты. Сможет ли он когда-нибудь теперь вспомнить ее живой и улыбающейся?

К четырем утра он добрался до магистрали М25, и машин стало больше. Дорога высохла, ветер почти прекратился, и он на скорости объехал Лондон, постояв лишь немного в очереди на Дартфорд-кроссинг, чтобы съехать на свободное шоссе М20. Эта часть пути, хоть и спокойная, оказалась самой тяжелой: в нескольких городках пришлось снижать скорость, мелькание домов в свете фар больно било по воспаленным глазам. Затем снова монотонное полотно дороги стремительно набегало навстречу и ложилось под колеса миля за милей; лишь короткие участки дорожных работ разнообразили черноту трассы. Единственными ночными путешественниками, кроме него, были водители грузовых фур да случайные туристы, спешащие на ранний дуврский паром либо в туннель под Ла-Маншем.

Он свернул на шоссе А20, последний перегон в его маршруте, и почти сразу влетел в низкий туман. Пришлось сбросить скорость, и теперь он почувствовал усталость. Вскоре он свернул на извилистую дорогу, петлявшую вдоль подножия холмов, к Дуврскому замку, и въехал наконец на стоянку ниже замковых ворот. Здесь он вышел из машины и пошел размять ноги по дороге, ведущей к подъемной решетке замка. Было полседьмого утра, темно. Клочья тумана, сияющие при искусственном освещении, как жемчужная пряжа, упорно держались в низинах у подножия холма. Когда он возвращался к машине, темная «ауди» свернула на стоянку и припарковалась рядом с его «вектрой». Рикмен подумал, что он вроде проезжал мимо этой машины, кажется, она стояла на придорожной площадке.

Он подходил к ней медленно. По телефонному разговору у него сложилось впечатление, что его информатор – человек нервный, способный дать деру, если заметит малейшую опасность. Он замедлил шаг, давая водителю возможность хорошенько себя рассмотреть. Немного выждав, из машины вылез мужчина, огляделся по сторонам и только потом приблизился к Рикмену.

Он был маленького роста, худощавый, лет двадцати пяти – тридцати, чем-то похожий на ястреба. Двигался энергично, явно нервничал. Подал Рикмену руку, но не назвался.

– Мы должны проехать подальше, – сказал он. – Возьмем вашу машину.

Мужчина быстро подошел к машине Рикмена и скользнул на пассажирское сиденье. Секунду помешкав, Рикмен пожал плечами и последовал за ним.

– Куда ехать? – спросил он.

– Куда угодно, подальше от Дувра.

Рикмен направил машину обратно по пути, которым приехал. На транспортной развязке он повернул направо, в сторону побережья. Дорога была свободна, поскольку отдыхающие вернулись в Лондон накануне вечером, а местные, не считая немногих рыболовов, еще только начинали просыпаться.

– Итак, – сказал Рикмен. – Имя-то у вас есть?

– Все имена – ложь, – ответил незнакомец. – Вот я, я с вами разговариваю – это правда.

– А как определить правду? – спросил Рикмен.

Он почувствовал внимательный, изучающий взгляд мужчины и посмотрел на него. Его пассажир тут же отвернулся и сказал в сторону:

– Я предоставлю вам доказательства.

Рикмен остановился напротив ряда магазинчиков, как раз когда первый проблеск света показался из-за горизонта. Они перешли через дорогу и по тропе начали спускаться к пляжу. Было очень тихо: ни шелеста волн, ни крика чаек. Рикмен не увидел береговой линии. Она, должно быть, скрыта крутым валом мелкой розоватой гальки и проходит совсем близко, справа от этой серой тропы, идущей вдоль кромки моря.

Аромат жареного бекона в холодном воздухе привел их к маленькому кафе на берегу. Столики были заняты даже в столь ранний час. При их появлении замолчали высокий бледнокожий турист и его иностранного вида товарищ. После нескольких любопытных взглядов на новоприбывших мужчины вернулись к своему завтраку и разговору.

Незнакомец без смущения изучал лица посетителей. Только когда он убедился, что среди присутствующих нет знакомых, он двинулся от двери к свободному столику. Он пил крепкий чай и ел тосты, в то время как Рикмен уничтожил яичницу с беконом, бобы и поджаренный хлеб, удивленный тем, что у него вообще есть аппетит.

– Так мы собираемся разговаривать? – спросил Рикмен. – Или я отмахал триста миль только затем, чтобы вы увидели, как я размазываю яичницу по подбородку?

Мужчина оглянулся, затем наклонился вперед:

– Вы знаете, сколько может стоить фальшивое удостоверение личности? Вам известно, как много людей готово заплатить за право жить в вашей стране? – Он говорил тихо, и Рикмену приходилось напрягать слух, чтобы расслышать.

Он не стал ждать ответа и задал новый вопрос:

– Вы знаете, что такое вид на жительство?

Рикмен кивнул.

– Беженец, получивший вид на жительство, может находиться в стране столько, сколько ему хочется, – говорил мужчина. – Через несколько лет некоторые люди, имеющие вид на жительство, могут обратиться с заявлением о получении британского паспорта. Это стоит кучу денег – до тридцати тысяч фунтов. Некоторым удается получить паспорт, а некоторые просто… исчезают.

Рикмен положил нож и вилку:

– Их убивают?

Взгляд мужчины был красноречивей слов.

– Вы говорили, что у вас есть доказательства, – напомнил ему Рикмен.

Молодой человек, казалось, боролся со страхом и нерешительностью, и несколько секунд Рикмен думал, что его первый подающий надежды свидетель выскочит за дверь. Затем он увидел решимость в глазах собеседника.

Тот достал из бумажника фотографию и протянул ее Рикмену как будто с неохотой. Рикмен взял ее. Молодой человек с такой же оливковой кожей, как у его информатора, с большими карими глазами и благородным выражением лица, печальным и немного несчастным. Похоже на моментальный снимок.

Рикмен посмотрел на собеседника вопросительно.

– Это Араш Такваи, – пояснил мужчина, и его голос впервые за время их беседы смягчился. – Мы были друзьями. – Он немного помучился, пытаясь подобрать точные слова. – В моей стране подобная дружба считается преступной. В моей стране по закону такие друзья должны быть казнены. – Он избегал взгляда Рикмена. – Нас арестовали… – Он уставился в стол, казалось, ему было стыдно, что его унижали. – Нас пытали… – Он повертел в руках солонку. – Не понимаю, как о нас узнали. Видите ли, мы были очень осторожны.

Он замолчал. Рикмен видел, что незнакомец пытается успокоиться.

Наконец он вздохнул, провел ладонями по лицу и сказал:

– В тот раз нас отпустили – не было доказательств. Но Араш и я, мы очень боялись, что в следующий раз нас казнят. Потому мы приехали сюда, в Англию. Конечно же, мы были осмотрительны. Никто не знал, что мы друзья. Мы даже зарегистрировались в разное время в разных местах, чтобы никто не мог заподозрить. И получив статус беженцев, мы собирались найти квартиру на двоих.

Он замолчал. На лице стали заметны морщины.

– Вы прекратили отношения? – спросил Рикмен.

– Мы перезванивались каждый день! – сердито возразил молодой человек. – Мы волновались друг за друга. Когда-нибудь мы воссоединимся. Там, где нет людей и нет вопросов.

– Когда Араш получил вид на жительство, мы были так счастливы, но… – Он повесил голову.

– Он исчез, – закончил Рикмен.

– Полгода назад. Я навел справки, представившись двоюродным братом, но мне ответили, что Араш не хочет меня видеть. Жив-здоров, но начал новую жизнь. – Он покачал головой. – Я решил, что это не может быть мой Араш. Когда я тоже получил статус, то выследил его. Я был прав. Этот человек был не мой Араш.

Он показал Рикмену другую фотографию:

– Я сделал снимок.

Рикмен положил два изображения рядом. Отдаленное сходство есть, но это были два разных человека.

– Почему вы мне это рассказываете? Я ведь больше не веду это дело.

– Ваша женщина… ее ведь убили?

Рикмен откинулся на стуле и внимательно посмотрел на человека напротив.

– Считаете, у нас одна беда? – мрачно спросил он.

Мужчина встретил его взгляд, в глазах у него стояли слезы.

– Считаю, вы знаете, что значит потерять любимого человека. – Он заколебался, видимо, волнуясь, что говорит уж слишком вольно, затем взял себя в руки и добавил с жаром: – Араш должен быть отмщен.

И Грейс тоже. Рикмен закрыл глаза, пытаясь избавиться от образа мертвой Грейс. Через мгновение он увидел ее: она, улыбаясь, предлагает написать ему освобождение по болезни. «Боже! Если бы я согласился, она была бы сегодня жива».

Он сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Когда почувствовал, что может говорить, спросил:

– Я могу это пока оставить у себя? – Он показал на снимки. Собеседник кивнул. А Рикмен добавил: – Как я смогу их вернуть?

Тот пожал плечами:

– Не надо, у меня еще есть.

Не одна, много фотографий, будто это сможет воскресить его любовника. Рикмен вложил обе фотографии в записную книжку. Араш и самозванец, присвоивший его имя.

– Мне нужно, чтобы вы назвали кого-то из организаторов этого грязного бизнеса, – попросил Рикмен.

Молодой человек улыбнулся как-то неумело. Похоже, он делал это нечасто.

– Эти люди как привидения, – сказал он. – Их не найдешь, пока сами не явятся.

– Да нет, – возразил Рикмен. – Они живые люди. Из плоти и крови. И будут истекать кровью, если их резать.

Нервное возбуждение вернулось к собеседнику.

– Я… – начал он, подняв плечи в знак смирения и извинения. – Надеюсь, я смог помочь. Но я отнюдь не храбрый человек, мистер Рикмен.

– Сегодня вы пришли сюда. Это смелый поступок.

Мужчина облизнул губы и посмотрел в запотевшее окно кафе. Начинался день, туманный и унылый. Море и небо слились в одно огромное серое полотно. Только цветная галька указывала, где находится край моря.

Рикмен, глядя на собеседника, изучающего пейзаж, видел мальчишку Минки. У него был тот же самый вид пойманного зверька, отчаявшегося выбраться на свободу.

– Назовите только имя, – попросил Рикмен.

Мужчина сжал губы и покачал головой без слов, будто боялся, что, если заговорит, скажет что-нибудь лишнее.

– Ладно. А что если я назову? – предложил Рикмен.

Тот опять покачал головой.

– Лекс Джордан? Это его вы боитесь?

Глава 39

Когда старший инспектор Хинчклиф рано утром прибыл на совещание, его встретил аромат свежемолотого кофе и горячих плюшек. Группа офицеров столпилась вокруг одного из столов, а электронная версия «Happy Birthday» пищала в ускоренном режиме.

Хинчклиф откашлялся, и офицеры, смеясь, разошлись, оставив детектива Харт в окружении поздравительных открыток и с наполовину съеденной плюшкой в руке.

– Это в честь дня рождения, сэр, – объяснила она, покраснев.

– С днем рождения! – поздравил Хинчклиф и быстро прошел на свое обычное место у доски.

Фостер перегнулся через стол и взял из коробки плюшку.

– Теперь все дороги ведут к старости. – Его голос был еще слабым, хотя уже без хрипоты, а синяки на шее стали багрово-черными с желтизной.

Харт одарила его улыбкой:

– Вам лучше знать, сержант.

Фостер стукнул себя кулаком в подбородок, показывая, что оценил ее ответный удар, но плюшку съел с удовольствием, запивая ее горячим кофе.

Хинчклиф приказал начинать совещание, и команда разошлась по местам. Большинство осталось стоять. Для шестидесяти с лишком человек комната отдела была маловата. Хинчклиф отметил, что надо бы подумать о помещении побольше – это может быть зал церковных собраний или паб.

– Во-первых, – начал он, – я хотел бы услышать отчет вечерней группы. Есть отклики на телевыступление?

Встал молодой рыжеватый мужчина:

– Более двухсот звонков на данный момент. Люди хотят помочь. Наталья якобы была замечена в разных районах города, прилегающих к пристани Альберта.

– При любых обстоятельствах Наталья Сремач владеет важной информацией. Жертва или преступница, она что-то знает. И необходимо выяснить, что именно. Вы слышали – двести звонков, – повторил Хинчклиф. – Двести новых проверок. Команда «Холмс» должна предложить последовательность выполнения задач. Обратитесь после совещания к их диспетчеру.

Он разыскал глазами Мэйли, скромно сидящего впереди.

– Тони Мэйли, криминалист-координатор, – представил он его для новоприбывших. – Я пригласил его сделать обзор улик, которые мы имеем на данный момент.

Поднялся Мэйли. Со многими присутствующими он проработал не один год и как офицер полиции, и как криминалист-координатор. Многие уже слышали о вчерашнем событии: инспектор Рикмен увидел тело любимой женщины, подготовленное к отправке в морг. Могли также слышать о визите Рикмена к Джордану. Мэйли был достаточно опытным полицейским и понимал, что некоторые будут винить в случившемся Рикмена, а некоторые сочтут виноватым его, Мэйли. Хинчклиф, видимо, предоставляет Мэйли возможность восстановить взаимное доверие внутри команды.

– Мы получили пару хороших отпечатков с шеи доктора Чэндлер, – докладывал он, – пропустили их через новую автоматизированную систему идентификации отпечатков, но, к сожалению, не получили никаких соответствий.

– Вы хорошо проверяли? – В сердитом вопросе прозвучало общее недовольство. С момента появления этой системы идентификация отпечатков намного упростилась и занимала меньше времени, но иногда все же из-за сбоев в работе она выдавала ошибочные отказы.

– Мы пропустили трижды, – ответил Мэйли. – Такова стандартная процедура. Затем еще раз отсканировали и проверили по три раза на каждом уровне: местном, региональном и общенациональном. Отпечатки хорошие, но в базе данных отсутствуют. Когда мы разыщем мужчину, которому они принадлежат (почти несомненно, что это мужчина, судя по размеру большого пальца), то немедленно вам сообщим.

Это никому не понравилось, но пришлось согласиться. Мэйли не хотелось, чтобы раздражение и недовольство офицеров результатами проверки повлияло на отношение к отделу криминалистики, поэтому он был рад возможности рассказать об успехе, чтобы их успокоить.

– Мы еще не получили результатов ДНК-анализов с места убийства доктора Чэндлер, – продолжил он. – Но у нас есть хорошие новости по одной из жертв поджога. Лаборатория в Чорли завершила полный анализ профиля. Он совпадает с образцом в базе данных ДНК.

Шелест бумаги выдал интерес команды: более сорока человек открыли записные книжки и приготовились записывать. Новое имя – это уже кое-что. До сих пор было известно лишь имя Софии.

– Его зовут Зариф Махмуд, – сообщил Мэйли. – Он из Ирана. Въехал в страну в декабре две тысячи второго года.

– Что у нас на него? – спросил Хинчклиф.

– Нищенство. Из серьезного – ничего.

– Где его арестовали? – спросила Харт.

– В Дувре.

– Тогда что он забыл в Ливерпуле?

– Возможно, его сюда распределили, – предположил Хинчклиф. – Либо его занесло сюда без ведома властей. Нужно будет выяснить.

– У него были в Англии родственники? – спросила Харт. – Хорошо бы кого-то из них допросить.

– Неплохая идея. Обратитесь в иммиграционную службу. Пусть проверят его биографию. А тем временем я попрошу местные радио и телевидение обнародовать его имя.

– Это мало что даст, если он был обязан проживать в Дувре, – заметил Фостер.

– Согласен. Но как только у нас будут фотографии, мы постараемся показать их в общенациональных новостях. Кто-то же должен знать этих людей. Кого-то же должно встревожить, что они исчезли.

Присутствующие как будто слегка оттаяли под сверкающим ноябрьским солнцем. У идеалистов и честолюбцев, зеленых стажеров и мастеров своего дела, отзывчивых и циничных – у всех было одно желание: найти убийцу Грейс Чэндлер и отдать его в руки правосудия.

Они искренно хотели этого не только ради инспектора Рикмена, независимо от того, уважал его кто-то из них или недолюбливал, но и ради себя самих: зачем они здесь нужны, если не могут обеспечить безопасность тех, кто им дороже всего?

Фостер опрашивал коллег Грейс в госпитале все утро, продолжал в обеденный перерыв, и ему пришлось бы прозаниматься этим еще и весь день до вечера, если бы не телефонный звонок, которым его отозвали на базу.

Он въехал за высокие стены автостоянки полицейского участка Эдж-Хилл чуть позже двух дня. Минут через десять через стальные ворота влетела машина и встала рядом с ним. Из нее на негнущихся ногах вышел Рикмен. Он был небрит, глаза покраснели от бессонной ночи, кожа стала серой от усталости, и шрамы на лице проступали серебряными линиями.

– Черт возьми, босс, – сказал Фостер. – Выглядишь ты дерьмово.

Рикмен выдавил улыбку:

– Вот спасибо, Ли.

До Фостера дошло, что шутка была не очень удачной, но не сдержался и продолжил:

– Сколько же миль ты намотал на спидометр без отдыха? Если бы ты был водителем грузовика, я бы завел на тебя дело: ты представляешь опасность на дороге.

– Если бы я был водителем грузовика, Грейс, наверное, была бы жива сегодня.

Фостер вздрогнул, и Рикмен извинился:

– Прости, Ли. Сам не знаю, что это со мной. – Потом, взяв себя в руки, спросил: – Думаю, ты хочешь услышать, какую информацию я получил от нашего загадочного абонента. – Он взглянул на камеры слежения. – Только я не уверен, что меня пропустят после вчерашнего… – Рикмен не смог произнести «убийства» и поправил себя: – Со вчерашнего дня.

– Да перестань, Джефф! Не знаю, как начальство, но большинство за тебя горой.

Они подошли к заднему входу, Рикмен набрал код, чтобы открыть дверь, и только тогда спросил:

– Есть новости?

Губы Фостера презрительно скривились:

– Джордан ведет себя как примерный мальчик. Но он под круглосуточным наблюдением, все равно проколется, и мы его сцапаем.

Нельзя сказать, что новость пришлась по душе инспектору, и Фостер благоразумно решил помолчать.

Хинчклиф сидел в кабинете, без пиджака, погруженный в бумаги. Он поднял глаза, и морщины на лбу обозначились резче.

– Джефф? – удивился он. Тон был отнюдь не гостеприимным.

– Мне вчера вечером позвонили, – начал Рикмен.

– Ты отстранен от этого дела, Джефф. Тебе нельзя интересоваться следствием и обсуждать следственные действия. Любое вмешательство с твоей стороны может нарушить объективность ведения дела.

– Сэр…

– Ты не слышал, что я сказал? – спросил Хинчклиф, сердито повышая голос. – Чего ты, черт возьми, шляешься тут по моему кабинету!…

Рикмен аккуратно извлек из записной книжки две фотографии, держа их за края, и положил их рядышком на стол Хинчклифа.

– Что это? – спросил тот.

– Возможная жертва, – Рикмен показал на фото Араша, – и человек, купивший его удостоверение личности.

Хинчклиф хотел было взять их, но Рикмен остановил его резким:

– Сэр!

Рука Хинчклифа застыла над снимками.

– Их надо проверить на отпечатки, – пояснил Рикмен.

Хинчклиф откинулся в кресле.

– Человек, передавший мне снимки, не захотел назваться, – сказал Рикмен. Он передал Фостеру вырванную страничку из блокнота. – Здесь регистрационный номер его машины, возможно, фальшивый – парень напуган и потому мог перестраховаться.

– Не без причины? – уже с интересом спросил Хинчклиф.

– Может быть. – Джефф изложил им историю полностью, опустив только свой вопрос под конец встречи.

– Значит, они присваивают документы тех, кто на законных основаниях находится в Соединенном Королевстве. И что потом? Их убивают? – спросил Хинчклиф.

– Я не уверен, знает ли он наверняка, но считает, что его друг мертв.

– Кто имеет доступ к информации по заявлениям? Кто мог знать, что иммигрант получил статус беженца?

– Другие иммигранты, – предположил Рикмен.

– Благотворительные организации, – продолжил Фостер.

– Или солиситоры, – закончил Хинчклиф.

Рикмен так устал, что ему понадобилось некоторое время, чтобы сообразить.

– Грейс мне говорила… – Даже произнести ее имя было трудно: грудь сжалась, горло стянуло, и ему показалось, что он не может выдохнуть. Он оперся о стол старшего инспектора, дожидаясь, пока пройдет спазм.

– Джефф… – Хинчклиф приподнялся, не зная, чем помочь.

Рикмен отрицательно помахал рукой и продолжил:

– Некоторые лондонские солиситоры подряжают всякую шваль, чтобы встречать иммигрантов у парома. Они забирают их у иммиграционных властей и везут в микроавтобусах до Лондона. Там принуждают заключать договоры с адвокатскими конторами на время рассмотрения заявлений.

– Прибыльно, я думаю, – заметил Хинчклиф. – Сомнительно с точки зрения морали, но, насколько я знаю, законно.

– Многим заявителям, попавшимся на этот крючок, отказывают в предоставлении убежища, – пояснил Рикмен. – Совет по делам беженцев предполагает, что причина – халатное отношение и некомпетентность официальных представителей. А что если некоторые добиваются положительных результатов, но не сообщают об этом своим клиентам?

Хинчклиф провел рукой по лицу и стал поглаживать щеку, обдумывая сказанное.

– Мы знаем, что мисс Хабиб получила статус беженца, – заговорил Рикмен, которому невмоготу было терпеть. Поскольку Хинчклиф так и не ответил, он выпалил: – Так давайте проверим и других – вдруг и они тоже?

Хинчклиф дотянулся до телефона и набрал номер.

– Иммиграционная служба уже дала ответ на наш запрос? – Он выслушал ответ, затем сказал: – Пока ты там, обратись в архив и захвати бумаги по первой жертве.

– И Якубасу, – добавил Рикмен.

Хинчклиф хмуро посмотрел на него и повторил:

– И по Якубасу Пятраускасу, – и положил трубку. – Солиситор мисс Хабиб… – Он порылся на столе в бумагах. – Мистер Капстик оказался… ниже всякой критики.

– Вы полагаете, он только делает вид, что его преследуют неудачи, а ни самом деле обманывает своих клиентов? – спросил Рикмен.

Хинчклиф наклонил голову:

– Может быть.

Минуту спустя вошла детектив Харт. При виде Рикмена на ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, испуг, жалость, но она быстро взяла себя в руки.

– Зариф Махмуд, мисс Хабиб и Якубас Пятраускас, – доложила она с профессиональной беспристрастностью, кладя на стол три папки с документами. Фостер взял верхнюю.

– Махмуд был распределен в Йорк неделю назад, – сказала Харт. – У него не было никаких оснований находиться в Ливерпуле. По закону он каждый вечер должен быть в своем временном жилище, поэтому формально уже тем, что оказался здесь, он нарушил условия.

Хинчклиф взял папку Пятраускаса, а оставшуюся передал Харт.

– Просмотрите папку мисс Хабиб, – сказал он. – Мы ищем представлявшую ее интересы юридическую фирму.

Харт была сбита с толку тем, что Рикмена как будто не замечают, но он сам воспринимал это с полной невозмутимостью. Поэтому она потянулась мимо него, чтобы взять предложенную папку. «Бол-ланд, Капстик и Блэйн», – одновременно объявили они с Фостером.

Хинчклиф постукивал пальцами по папке, которую держал в руках.

– Они же, – сказал он и начал перелистывать бумаги. – Подпись на письме… мистера Капстика.

Фостер и Харт проверили в своих. Точно. То же самое.

– Похоже, мы установили связь. – Он сказал это обыденным тоном, но все трое улыбались. Один Рикмен был мрачен.

– Выясните, не было ли готово решение по Якубасу, – сказал Хинчклиф. – И вот вам еще имя для проверки.

Пока Хинчклиф писал имя Араша Такваи на листочке, Харт взглянула на Рикмена. Тот стоял, наклонив голову, засунув руки в карманы. Хинчклиф вручил ей записку.

– Из анонимных источников, – пояснил он. – Все ясно, детектив Харт?

Она вытянулась, приподняв подбородок:

– Как божий день, сэр.

– Необходимо выяснить, получил ли он статус беженца и…

– Имя его официального представителя. Есть, сэр!

Хинчклиф дождался, пока она закроет дверь, и повернулся к Рикмену:

– Ступай домой. Нам надо работать. – Он посмотрел ему в глаза, красные и воспаленные от непролитых слез, и немного смягчился. – Ты ужасно выглядишь, Джефф. Поспи немного. Обещаю, мы будем работать с предельным напряжением, но добьемся результата.

Выбора у Рикмена не было.

По пути на стоянку он прошел сквозь строй сочувственных взглядов и тихо высказанных соболезнований. Фостер нагнал его на лестнице.

– Держи мобильник включенным, ладно? – попросил Фостер.

Рикмен кивнул. Они пошли дальше. Рикмен споткнулся, но устоял на ногах. Фостер с неохотой отпускал его одного. Он держал дверь машины открытой, пока Рикмен возился с замком зажигания.

– Я мог бы договориться, чтобы тебя отвезли, – предложил он.

– И пойдут сплетни, что я был пьян и невменяем. Нет уж, спасибо, Ли.

Фостер согласился:

– Правильно, босс. Побереги себя. Если не сможешь заснуть, прими крысиного помету. Почти не уступает по качеству лучшим сортам виски.

– Знаешь по опыту? – поинтересовался Рикмен.

С минуту казалось, что Фостер хочет сказать ему что-то серьезное, но он улыбнулся и ответил:

– Не-а. Я для этого мелко плаваю. – Он закрыл дверцу, хлопнул ладонью по крыше машины, и Рикмен начал свой долгий и мучительный путь домой.

Глава 40

Она выглядела такой беспомощной, лежа там. Наталья видела себя со стороны и чувствовала к себе смутную жалость.

Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Она изучала это ощущение с холодной отстраненностью, пробуя для интереса то поднять руку, то пошевелить пальцами ноги. Тяжело? Нет, она не чувствовала тяжести – она чувствовала легкость. Нереальную. Она не стала пытаться вставать: даже если бы она и смогла двигаться, ноги ей не принадлежали.

«Мягкотелая, вот какая», – подумала она. Она не могла двигаться, потому что была мягкотелой, брошенной на простыни, как медуза на прибрежный песок.

«Я умираю? – спросила она себя внешнюю, что смотрела чуть сверху со стороны. – Вот так и выглядит смерть?»

Она проверила ощущения со спокойным интересом. «Нет, это не смерть. Это сон. Один из тех странных снов, в которых ты хочешь пошевелиться и не можешь. Или летаргия. Вот как это называется, я думаю». Тут она вспомнила жгучее ощущение, искру, сверкающую на голой коже. «Нет, не искра. Игла. Именно так. Игла и шприц, наполненный прозрачной жидкостью». По сосудам прошла горячая волна, а потом будто холодный ветер подул в лицо, и горячая волна сменилась холодным потоком. Бодрящая холодная вода потекла по жилам – чистая энергия. После чего…

Ничего.

Она попыталась думать логически. Глядя на женщину, лежащую на постели, она подумала: «Это Наталья. Наталья – это я». Она огорчилась за эту женщину. Пусть это еще не смерть, но смерть подкралась совсем близко. Она чувствовала ее как темную тень.

На потолке заплясал свет, отвлекая от болезненных мыслей. Наталья с интересом слушала узоры, которые он начертил: колокольчики и смех, радостный, переливающийся, мелодичный. Синестезия – интеграция чувств, она воспринимала свет как звук, звук как цвет.

«В комнате кто-то есть». Она слышала цвета его прихода. Шаги были серые и золотые, цвета колыхались как тонкая кисея. Он остановился, и разноцветный свет лег паутинкой на его лицо, обволок контуры его тела.

«Это мой саван».

Человек колыхался, звуки его движений рассыпались, перемешались. Она видела звуки и слышала цвета и ничего не ощущала. Но ее это нисколько не тревожило, потому что это было прекрасно. Потом поняла, что чувства тоже можно видеть – как сгустки энергии, электрическими импульсами взрывающиеся в мозгу.

Она потянулась прикоснуться к цветному звуку, не рукой – своим разумом, восхищенная крутящимся калейдоскопом цветов и оттенков, таким изысканным и прекрасным, что сердце готово было разорваться.

А потом ее подняли. На один радостный миг она стала невесомой. Она не чувствовала его рук, несущих ее, укладывающих ее голову на подушку и нежно укрывающих ее простыней.

Он поспешно ушел, потому что сверкающая серебряно-красная стрела прочертила воздух и отвлекла его внимание – она вспомнила, что это звонит телефон. Потом звонок погас, и ее снова начал убаюкивать шелковый звук, пляшущий на потолке. Птичьи трели, песни ветра и воды. Она погрузилась в них.

Грейс стояла перед дверью в ее квартиру.

Чертову входную дверь сосед, видимо, опять оставил открытой.

– Наталья, открой, пожалуйста.

Но ей не хотелось отвечать. Ей было стыдно и страшно. Она согнулась, прижав руки к груди, и стала молиться, чтобы Грейс ушла. Но Грейс, как всегда, была настойчивой.

– Наталья, я знаю, что ты там. Пожалуйста, нам нужно поговорить.

Было воскресенье, а ее сосед ненавидит шум. «Грейс, пожалей ты…»

– Я не уйду. – Грейс постучала в дверь костяшками пальцев. – Якубас мертв, Наталья. Чего ты еще ждешь? Чтобы еще кто-нибудь погиб?

– Уходи, Грейс! – выкрикнула она.

За спиной Грейс послышался мужской голос, грубый от чрезмерного курения:

– Эй, Из-России-с-Любовью, нельзя ли пртише? Англия – христианская страна, чтоб вы знали, и воскресенье – день отдыха.

Грейс начала извиняться, и Наталье пришлось действовать. Она мигом слетела вниз, распахнула дверь и втащила Грейс внутрь, прежде чем та успела сказать еще хоть слово в извинение. Затем она выскочила в общий холл.

Ее сосед стоял перед своей дверью, небритый и неряшливый. Она вытянулась перед ним во весь свой рост:

– Не похоже, чтобы ты собрался в церковь, товарищ.

Он попятился, пораженный: никогда раньше она не отвечала на его выпады. Осмелев, она решила продолжить:

– Христос сказал: «Возлюби ближнего своего, яко самого себя». – Она разозлилась до такой степени, что могла сказать такое, о чем потом будет жалеть. Но ее это уже не волновало – она начала получать удовольствие от своего негодования. Повысив голос, она выкрикнула прямо в гнусную рожу: – Но только знаешь что? Иисус посмотрел бы на это по-другому, если бы соседом у него был тупой жирный козел!

Она громко хлопнула своей дверью и повернулась к Грейс, смотревшей на нее со смесью тревоги и восхищения на лице.

– Это было… неожиданно, – сказала та.

Наталья пожала плечами:

– Бывает…

Они поднялись на второй этаж. Сосед Натальи вскоре ушел. Наталья заваривала чай, когда услышала первый удар двери. Пауза. Ничего.

– Он оставил открытой входную дверь, – сказала она. – Опять.

– Может, я спущусь?… – спросила Грейс, тронув ее за плечо.

– Бесполезно. Скорее всего он вернется через пять минут и опять не закроет.

Она передала Грейс кружку с чаем, и они перешли в гостиную.

– Как у тебя уютно! – похвалила Грейс.

Наталья зарделась от удовольствия. Эта комната была самая большая в квартире, и ей самой нравилась. Она недавно перекрасила ее в кремовый, бежевый и красный цвета. В одной из ниш устроила стеллаж для книг. Телевизор и музыкальный центр поставила у окна. Продолговатый низкий журнальный столик стоял перед диваном.

– Что за человек этот Альф Гарнетт в соседней квартире? – спросила Грейс.

– Не поняла?

– Мистер Из-России-с-Любовью.

Наталья фыркнула:

– Закоренелый расист и к тому же жлоб. Водитель такси, поэтому все время на работе: днями, вечерами, в праздники. – Она усмехнулась. – Зато ты увидела воистину доброго ближнего своего.

Грейс расхохоталась.

Какое-то время Наталья надеялась, что, может, она допьет чай и уйдет, но быстро поняла: раз Грейс за что-то взялась, она так просто не отступится. Наталья догадалась, что момент наступил, когда Грейс аккуратно поставила кружку на столик, точно в центр стеклянной подставки. Люди ведут себя так, готовясь к неприятному, но обязательному для них разговору.

– О чем вы поспорили с Якубасом? – спросила Грейс.

– Я не понимаю, о чем ты.

Грейс посмотрела на нее с грустью, которая задевает сильнее, чем резкое слово или гнев.

– Когда он выходил из кабинета, то сказал: «Спросите у нее, почему она здесь, когда ей уже неопасно возвращаться на Балканы». Примерно так.

Наталья пожала плечами, не в силах посмотреть в глаза Грейс:

– Он псих.

– Был им, возможно. Но мне кажется, он скорее был напуган и отчаялся. Зачем он тебя разыскивал?

– Я уже сказала.

– Ну да, он был психом… – Грейс говорила спокойно. – Я не могу в это поверить, Наталья. Сказать почему?

– Нет. – Теперь она смотрела на Грейс. Ей не хотелось слышать никаких предположений, но и не хотелось терять доброе расположение Грейс. – Прошу тебя, Грейс. Не надо. Ничего хорошего из этого не выйдет. Ничего.

Грейс вздохнула:

– Вчера я разговаривала с Хилари Ярроп.

У Натальи екнуло сердце и забилось быстрее, гулко стуча по ребрам. Но она научилась скрывать свои чувства, и, когда заговорила, голос у нее был спокойный.

– Это твоя коллега? – спросила она.

– Ты ее не помнишь?

Наталья подняла брови и беспомощно пожала плечами.

– Она писала тебе рекомендацию, – напомнила Грейс.

– Это было так давно… – Она заставила себя взглянуть на Грейс с любопытством и некоторым оттенком смущения.

– Она была твоим куратором, когда ты въехала в страну, Наталья. Люди не забывают своих кураторов. – Грейс была возмущена и разочарована, но на этот раз Наталья промолчала.

Однако она чувствовала на себе взгляд подруги и понимала, что происходит.

Немного погодя Грейс заставила себя продолжить разговор:

– Мисс Ярроп удивилась, когда я в разговоре назвала тебя молодой и беззащитной. Поэтому я сверилась с записями. Ты прекрасно сохранилась для тридцатисемилетней женщины.

– Я не могу говорить об этом. Поверь, пожалуйста, я стараюсь защитить тебя же.

Грейс, улыбаясь, качала головой:

– Странно, что люди, которых я люблю, могут считать, что защищают меня, меня же и обманывая.

– Тебе лучше уйти, – посоветовала Наталья.

Грейс встала:

– Хорошо. Я уйду. Но только пойду я прямиком к Джеффу и расскажу ему все, что мне известно о…

Наталья вскочила на ноги, загородив дверь:

– Подожди.

Грейс стояла перед ней. И ждала. Была у нее такая способность – она умела ждать. Наталья наблюдала это много раз в кабинете: пациенты, не знавшие, как сформулировать свою проблему, и Грейс, которая ждет, пока они подберут нужные слова. Она давала им время подумать – беженцам редко оказывали подобное уважение.

Наталья сама прошла через это унижение: от нее требовали ответа, а у нее не хватало слов. Графы в ее опросном листе, прилагавшемся к анкете, оставались незаполненными как обвинение и подтверждение того, что у нее нет правдоподобных ответов.

Она очень долго ждала возможности рассказать свою историю, но иммиграционный чиновник был занятым человеком. Когда она пыталась объяснить, он проявлял нетерпение. Ему нужно было заполнить графы бланка, а не понять, что же с ней произошло. Время поджимало. Она должна была отвечать – быстро и кратко. Рассказать об основных событиях жизни в хронологическом порядке. Чиновника не интересовало, что в той ненависти, которая заставила солдат убить ее родителей, не было логики. Ее историю непросто было даже пересказать, а требовалось втиснуть в графы анкеты.

История любого беженца полна страданий и позора. Чтобы выслушать, нужно время, время и терпение, и вежливое молчание со стороны слушателя. Грейс это знала без всяких разъяснений.

Наталья тоже молчала – не делилась с Грейс. Но это было другое молчание, где тайны становятся невыносимым грузом, несказанные слова – предательством. Она испугалась этой мысли. Как предательство может быть бессловесным? Но когда она обдумала, то поняла: ее молчание – это предательство доверия, которое Грейс оказывала ей все годы, что они вместе работали.

– Я объясню, – решилась она.

Они опять сели за стол.

– Прежде чем я расскажу тебе все остальное, ты должна понять, какой запуганной я была. – Странно, но теперь, после того как она потратила столько времени и так много сил для нагромождения лжи, Наталье казалось особенно важным попытаться объяснить Грейс все до конца. – В Книне, где я родилась, большинство жителей – сербы. Это маленький городок. Сербы и хорваты всё делали вместе: работали, ходили в школу – всё. Когда началась война, мои родители впали в страшную панику. Они твердили, что мне не следует никуда выходить, даже в школу. А я отвечала, что нам нужно жить. Нельзя все время сидеть дома, вздрагивая от каждого стука в дверь. – Наталья устало улыбнулась. – Я была совсем девчонка. Считала, что все знаю. – Она тяжело вздохнула. – Я так злилась на них!

Она замолкла, переводя дыхание. Молчала и Грейс: сейчас перебивать подругу было ни в коем случае нельзя.

Через некоторое время Наталья продолжила:

– Однажды вечером у нас начался обычный спор. Я хотела уйти, они – чтобы я осталась дома. Я убежала в свою комнату. Мне было слышно, как они на кухне говорят, говорят. Бесконечные разговоры о войне. Может, это скоро закончится. Может, нам уехать к моему дяде в Задар? Да – нет – может быть. Они ни на что не могли решиться. Отец говорил, что ООН остановит бойню, а мама – нам надо бежать, к черту ООН.

Я не могла это больше терпеть. Надела джинсы, черную рубашку и незаметно выбралась из дома. Мне казалось, что я Джеймс Бонд! – Она рассмеялась над собственной наивностью, но остановилась, потому что смех закончился бы слезами, а ей надо было завершить свой рассказ. – Я пришла к своей подруге. Мы слушали музыку, красили ногти и делали друг другу прически. Девчачья чепуха. Невинная. Глупая.

Я так боялась возвращаться домой. Я все думала, а вдруг папа проверил мою комнату? Но потом решила не переживать. Я была ребенком, и жизнь казалась мне захватывающей и чудесной. Разве могло произойти что-то плохое? Книн – небольшой промышленный город, ничего в нем нет привлекательного. Но в тот вечер было тепло, и в воздухе стоял аромат. Кажется, цвели розы, а может, жимолость – и городок казался мне прекраснейшим местом на земле.

До дому я добежала быстро и притаилась в тени. Входная дверь была распахнута настежь. Я поняла: что-то не так, и собралась было вернуться к подруге, но все-таки осталась и попыталась пробраться за дом. Я знала каждый дюйм в нашем саду и кралась как кошка. Выглянула украдкой из-за угла…

Там был человек! Солдат. Стоял у задней двери и мочился. Он повернулся в мою сторону, и я чуть не закричала. Зажала рот руками, закрыла глаза и стала молиться. Мне казалось, сердце вот-вот разорвется, так бешено оно колотилось. Другой мужчина позвал солдата, и он вошел в дом. – Наталья затрясла головой. Ей сдавило горло, она не могла говорить.

Грейс заметила, что от волнения в речи Натальи явственнее зазвучал акцент.

– Родители были в доме? – тихо спросила Грейс.

Наталья кивнула:

– Я услышала рыдания. Затем умоляющий мужской голос. Не узнала сначала, а потом поняла, что это папа. – Она проглотила комок в горле. – Знаешь, каково это – слышать, как твой отец молит о пощаде? – На лице Грейс она увидела сочувствие. – Я никогда не слышала у него такого испуганного голоса. И… – Она отвела взгляд и с удивлением стала рассматривать свои руки, которые покраснели оттого, что она беспрерывно терла одну о другую. – Я убежала. – Голос упал почти до шепота, так стыдно ей было от сознания собственной трусости. – Убежала и бросила маму и папу с солдатами.

Грейс подалась вперед и взяла ее за руку:

– Наталья, здесь нет твоей вины. Если бы осталась, они бы тебя тоже убили.

Наталья вздохнула:

– Знаю. Но до сих пор мучаюсь: я должна была попытаться помочь. Мне хотелось кричать! Крушить все подряд… – Она скорбно улыбнулась. – Но что я могла сделать? Я была лишь маленькой девочкой.

– Куда ты пошла?

– К подруге. Ее родители оставили меня на ночь. Слишком боялись отпускать назад домой. Пробовали звонить. Линия молчала. Когда мы пришли туда на следующий день, мамы с папой не стало. Кругом была кровь, все было переломано. А их не стало.

Наталья смотрела на бледное полуденное солнце и вспоминала ужасную картину: кровь на кухонном столе, на полу, даже высоко на стенах. Они все вытрясли из холодильника и превратили в грязное месиво из крови, молока и газировки.

– Тебя приютили друзья?

Наталья улыбнулась:

– Они побоялись. Помогли собрать кое-какие вещи и посоветовали ехать в Задар разыскивать дядю, брата моей матери. Но только они с мамой никогда не ладили, поэтому проще уж было выбираться на восток. Вот тогда я и встретила Мирко. Он серб.

Грейс расслышала в голосе Натальи удивление: Андрич рисковал ради нее. Самой Грейс казалось вполне естественным, что Наталье, сербке, помог парень-серб. Наталья увидела немой вопрос на лице Грейс. Прежде чем Грейс успела спросить, она поспешила продолжить:

– Я добралась до Англии, и в девяносто втором году мне предоставили вид на жительство.

Грейс нахмурилась. Раньше Наталья говорила, что бежала из Книна в девяносто шестом.

– Мне разрешили остаться в Лондоне, – продолжала Наталья. – Год я ходила в школу, потом получила работу переводчика в одной из благотворительных организаций. Но в девяносто шестом хорватская армия взяла Книн обратно. Тогда мое дело пересмотрели и объявили, что теперь мне неопасно возвращаться на родину.

– Как же могли принять такое решение? – изумилась Грейс. – Ведь для сербов стало намного опаснее возвращаться в Книн, контролируемый хорватами.

– Для сербов – да, – осторожно сказала Наталья.

У Грейс распахнулись глаза, когда она поняла правду.

– Ты не сербка.

– Я хорватка.

Грейс нахмурилась:

– Извини, Наталья, я не…

– У меня другое имя.

Грейс с удивлением смотрела на нее:

– Получается, я никогда тебя по-настоящему не знала? – Грейс была потрясена. – Я даже не знаю твоего настоящего имени.

– Ты знаешь меня больше, чем кто-либо другой, – тихо сказала Наталья.

Убийство родителей разрушило ее веру в людей и добро. Но Грейс она верила, насколько вообще могла кому-то верить.

Грейс молча смотрела в окно. Наталья видела, как солнечный зайчик, отраженный от окна дома напротив, сверкал в слезах, стоявших в глазах у Грейс. Она готова была сделать все, чтобы унять эту муку. Когда наконец Грейс заговорила, казалось, что это стоило ей огромных усилий.

– Значит, у тебя фальшивое удостоверение личности.

– У меня никого не осталось в Книне, и не к чему было возвращаться: ни родных, ни друзей, ни дома. Что мне оставалось делать? Меня хотели отправить назад. Я… я не могла вернуться.

– Что же ты сделала?

Грейс ждала ответа. Она всегда умела ждать. Наталья не могла ей больше лгать и сказала правду:

– Я знала человека, который делал статус беженцев для других. Поэтому я обратилась к нему. Он все устроил, сделал мне новое удостоверение, уже как сербке. У вас есть для этого слово – кажется, ирония? Мне было бы неопасно вернуться как хорватке, но не как сербке. То есть люди, убившие моих родителей, теперь оберегали меня от возвращения. Он оформил документы так, что мне предоставили постоянный вид на жительство. Я получила его! – Она уже кричала, смеялась сквозь слезы, вытирая нос. – Мне пришлось сменить имя. Ну и что из этого? У меня же нет родных, которые бы стали меня разыскивать.

Последние слова ранили ее сильнее, чем она сама ожидала, и Наталья разрыдалась. Грейс попыталась успокоить подругу, но Наталья оттолкнула ее, злясь на себя за то, что потеряла самообладание, и на Грейс – что та не может ее понять.

– Они выбирают людей запуганных и беспомощных, – сказала она, чуть успокоившись. – Одиноких. Если нет родных, то никто и жаловаться не будет, что человек пропал.

– Ты хочешь сказать, что этих людей… – Грейс колебалась, но Наталья увидела в ее лице беспощадную решимость, сменившую выражение ужаса и возмущения. Грейс сама захотела услышать ее историю. Ладно. Только в ней нет счастливого конца и героических деяний. Это была ее действительность. Она жила с этим почти восемь лет.

– Боже мой, Наталья. Ты хочешь сказать, что этих людей убивают?

– Да не знаю я! – взорвалась Наталья. – Я решила для себя, что это деловое соглашение, что он покупает документы. Правда, я не вникала, как он это сделал. Я просто хотела… – Она беспомощно пожала плечами. – … Остаться. Но когда поубивали этих людей… – Наталья махнула рукой, больше не пытаясь оправдываться. Нет оправдания тому, что она сделала. И никогда не будет. Она молча плакала.

Какое-то время потрясенная Грейс сидела молча, потом спросила:

– Получается, Якубас просил твоей помощи? Когда приходил на прием, он просил тебя помочь?

Наталья кивнула, вытирая слезы руками:

– Якубас Пятраускас хотел, чтобы я организовала ему встречу с человеком, который мне помог. Я не могла этого сделать. – Она рассмеялась, задыхаясь от горя и слез. – Вот ханжа! Для себя – да, но ради Якубаса подвергать риску других людей? Не могла я!

Глава 41

– Араш Такваи, – сказала детектив Харт, картинно вручая листок факса старшему инспектору Хинчклифу. – Постоянный вид на жительство предоставлен в июне этого года. Последний известный адрес – Бристоль. Его солиситор состоит в адвокатской конторе…

– Болланд, Капстик и Блэйн, – прочитал на листе Хинчклиф.

Харт выглядела разочарованной оттого, что он лишил ее сообщение эффектной концовки. Чтобы подбодрить ее, Хинчклиф спросил:

– Ну а что по двум другим?

Она улыбнулась:

– Махмуд был противником режима в Иране. Писал острые политические памфлеты. Он ушел в подполье после того, как убили друга, и затем оказался здесь. Якубас вот-вот должен был получить вид на жительство, решение было на выходе. Он узнал бы о нем в течение недели.

– Так почему же, – задумчиво сказал Хинчклиф, – Капстик из «Болланд, Капстик и Блэйн» объявил им, что нужно готовиться к репатриации?

– Не знаю, босс.

В первый раз она назвала Хинчклифа «босс» с тех пор, как он взял на себя руководство расследованием. Он воспринял это как комплимент и улыбнулся ей в ответ:

– Ну что, давайте выясним?

– Я сделаю запрос полиции Сомерсетшира, чтобы они тщательно проверили также последний известный адрес Такваи.

– Пока не надо, – сказал Хинчклиф. – Если эти ребята поймут, что к ним присматриваются, они могут уничтожить улики. Давайте начнем с акул и постепенно дойдем до мелкой рыбешки. Наверно, будет разумным попросить коллег из уголовного розыска Дувра провести операцию как можно быстрее и незаметнее. Мне нужен компьютер Капстика, диски, бумаги – все.

– Насчет «незаметнее» – могут возникнуть трудности. Для изъятых документов понадобится грузовик, я думаю, – заметила Харт.

– Это верно, но если два других партнера чисты перед законом, они могут оказать нам помощь в частностях.

Лицо Наоми Харт выразило глубочайшее сомнение.

– Адвокаты?! С чего бы это они захотели помогать полиции?

– Вы правы, – сказал Хинчклиф. – Это верно. Забудем, что я это говорил.

Хинчклиф был твердо уверен, что наблюдение за Джорданом даст результаты только в случае, если оно будет круглосуточным. Потому в нем были задействованы три группы, каждая из двух человек, ведшие слежку на машинах разных моделей и цветов по скользящему графику. Они постоянно находились на радиосвязи друг с другом и с базой. Все шесть офицеров, четверо мужчин и две женщины, имели радиомикрофоны, спрятанные на одежде.

Уилл Гарви был командиром группы и пассажиром машины, за рулем которой сидел Брайан Маккензи. Они только что сменили автомобиль номер два. Гарви нажал кнопку рации и отрапортовал:

– Гарви. Вижу транспортное средство объекта. – Он говорил, не глядя на пульт, поэтому любой глянувший в салон решил бы, что он просто болтает с водителем. – Объект движется в направлении Эгберт-роуд.

Гарви обменялся взглядом с Маккензи, когда Джордан остановился на светофоре, еще только переключившемся на желтый. Гарви было чуть больше сорока. Пять футов десять дюймов ростом, нормального телосложения и с русыми волосами. Его заурядная внешность была совершенно незапоминающейся, что как раз и требуется для работы в наружке.

– Он что-то затевает, – сказал Маккензи. – Всю дорогу держит не больше тридцати.

– Видать, куда-то намылился, – согласился Гарви. – Лекс Джордан не выезжал из центра города лет десять.

Солнце висело низко, слепя водителя в зеркало заднего вида, что облегчало полицейским работу. Если Джордан взглянет в зеркало, то не увидит ничего, кроме неясного силуэта машины.

– Куда ж его черт несет? – заинтересовался Маккензи, когда они проехали мимо ливерпульского крикет-клуба.

– Скоро выясним. – Гарви снова нажал кнопку. – Объект поворачивает направо, еще раз направо и сразу же налево, в Крессингтон-парк.

Маккензи сбросил газ, позволяя машине номер три последовать за Джорданом. Они приотстали, одна машина осталась ждать на Эгберт-роуд, развернувшись в сторону города. Другая, когда «мерседес» Джордана отъехал подальше, миновала сложенные из песчаника ворота Крессингтон-парка. Архитектурные изыски восьмидесятых годов стояли бок о бок с викторианскими особняками и виллами эпохи короля Эдуарда. Здесь жили настоящие богачи.

Джордан остановился перед одним из старинных особняков, окруженных большим парком и высоким забором. Передовая машина прошла дальше и припарковалась впереди внедорожника, удачно спрятавшись за его высоким кузовом.

Маккензи сдал задом на подъездную дорожку к шале в швейцарском стиле.

Гарви посмотрел на него:

– Будем надеяться, что в данный момент хозяева зарабатывают бабки, чтобы выплачивать ипотеку.

Маккензи пожал плечами:

– Если они и дома, нас им не увидеть.

Гарви пришлось согласиться. У них был прекрасный обзор входной двери и верхних этажей дома, в то время как их самих стена шале надежно укрывала от взоров. Он достал бинокль и навел его на особняк.

– Райвенделл, – прочитал он. – Интересно, во что им обошелся этот домишко?

– Не иначе, они продали души мамоне, – пробурчал Маккензи, завистливо разглядывая дом.

– Не продав душу, такую хибару не построишь, – вздохнул Гарви.

Маккензи бросил на него внимательный взгляд. Трудно понять, когда Гарви шутит.

Гарви сообщил по рации название и номер дома для проверки личности владельцев и, чтобы время так нудно не тянулось, предался воспоминаниям. Слишком молодой, чтобы успеть побыть настоящим хиппи, он тем не менее к четырнадцати годам три раза перечитал «Властелина колец».

– Ты бы ни за что не поверил, глядя на меня сейчас, – рассказывал он. – У меня были все дела: длинные волосы, клеш, шикарный тренчкот… Что за черт, что он там затеял?

Джордан как раз доставал из багажника полицейскую дубинку.

– Вот наглая рожа! – воскликнул Маккензи. – Откуда он это спер?

С пассажирского сиденья вылез здоровенный негр, и они с Джорданом пошли к входной двери «Райвенделла», как два урук-хая, задвинутых на войне[11].

Гарви схватил с заднего сиденья камеру и сделал несколько снимков. Дверь распахнулась после второго удара чернокожего мордоворота, посыпалось цветное стекло дорогих светильников над входом, а деревянная щепа полетела в вестибюль. Двое друзей неторопливо и деловито вошли внутрь.

Гарви открыл дверцу машины и попросил по рации помощи. Одновременно запиликал его мобильник, он нажал на кнопку и услышал:

– Оставаться на позициях. Не вмешиваться. Повторяю, НЕ вмешиваться.

– Кто это? – удивился Гарви, оглядывая дома вокруг. В одном из них отдернулась занавеска, показалась чья-то фигура и тут же скрылась, как привидение.

Тут же взорвался радиотелефон у него в ухе. Хинчклиф говорил слишком громко, слишком близко к микрофону. Гарви покрутил настройку и ответил:

– Сэр?

– Не вмешиваться, – повторил Хинчклиф.

Со звоном разлетелось оконное стекло, и на мощеную подъездную дорожку «Райвенделла» грохнулся ноутбук, за ним последовали телевизор и лазерный проигрыватель.

– В этом доме прямо криминальная война.

– Это, – подсказал в ухо Хинчклиф, – дом Петерингтонов.

Гарви только охнул.

Мистер и миссис Петерингтон были членами всех престижных клубов Ливерпуля. Он был банкиром, она – старшим налоговым инспектором. У их сыновей, Дарси и Стивена, имелся свой маленький наркобизнес.

– Что ты хотел сказать своим оханьем? – поинтересовался Маккензи.

Гарви повернулся к Маккензи:

– Стивен и Дарси Петерингтоны начали приторговывать наркотиками: экстази, кокаин, кета-мин, понемножку ЛСД. Но они честолюбивы. Ходят слухи, что, как только Хинчклиф прикрыл Кенсингтонскую группировку, братцы стали пытаться расширить свой бизнес.

Теперь уже охнул Маккензи. Вполне понятно, что предыдущее дело Хинчклифа создало новые возможности для оставшихся на этом рынке. Недоучившиеся экономисты, братья успели усвоить в своих университетах, что уничтожение конкурентов сулит новые возможности для бизнеса.

Они прислушались к треску ломаемой мебели. Когда появился потный, с остекленевшими глазами Джордан, еще раза два щелкнули его на камеру и влились в боевой порядок. Меняя головную машину через каждые две мили, они прибыли назад к дому Джордана.

Глава 42

Фостера подключили к детективу Харт для проведения допроса солиситора Грегори Капстика. Около десяти мистер Капстик был доставлен двумя офицерами отдела уголовного розыска Дувра. Фостер пошел доложить Хинчклифу.

Старший инспектор прихлебывал ароматный кофе из кружки с эмблемой Мерсисайдского полицейского управления. Видимо, тот, кто принес кофеварку на пирушку в честь дня рождения Харт, решил на некоторое время оставить ее в отделе, и теперь любой, от уборщицы до Хинчклифа, мог насладиться отлично сваренным кофе.

– Он прибыл? – спросил Хинчклиф.

– Со своим адвокатом, – ответил Фостер. – Мы готовы начать допрос, как только они завершат формальности.

По закону у них было только двадцать четыре часа, чтобы вытащить информацию из солиситора, из которых восемь отводилось на сон.

– Есть заявления после инцидента в Крессингтон-парке?

Фостер пожал плечами:

– Пара жалоб от соседей. Дарси и Стивен утверждают, что это была дружеская потасовка между братьями и они слегка увлеклись.

– Ну что ж, – сказал Хинчклиф. – Это уже кое-что. Нам необходимо выяснить, был ли Джордан деловым партнером Капстика. Он жаден, что подтверждает его наезд на братьев Петерингтонов. Посмотрим, насколько далеко заходят его амбиции.

– Так точно, босс, – ответил Фостер.

– Дайте знать, когда начнете. – Хинчклиф нахмурился. – Что там с документами?

– Папки Капстика прибудут отдельно, в полицейском фургоне, – сообщил Фостер. – Их доставят сюда через полчаса.

В помещении отдела народу было больше чем обычно. Офицеры предпочли задержаться допоздна, зная, что шансов добиться результатов в начале расследования больше. Кто-то не уходил из суеверия, что в его отсутствие на службе произойдет что-то важное, всякому хотелось, чтобы сообщение об удаче поступило именно в его дежурство. Общей целью было отыскать убийцу Грейс. Все остальное отодвинулось на второй план.

Детектив Рейд получил задание проверить все телефонные номера, по которым Грейс звонила с мобильника незадолго до смерти. Он поговорил с ее коллегами. Все они были потрясены случившимся, и никто не знал, почему доктор Чэндлер оказалась в последний день жизни у Натальи Сремач.

Но один номер, который он только что получил для проверки, отличался от остальных. Во-первых, он был наспех написан толстым черным маркером на обороте письма, обнаруженного в сумочке доктора Чэндлер. Во-вторых, этот лист был не чем иным, как рекомендательным письмом Натальи, датированным девяносто седьмым годом.

Рейд постарался хоть немного смягчить свой акцент.

– Хилари Ярроп? – начал он.

– С кем я говорю?

– Полиция Мерсисайда, мисс Ярроп, – ответил Рейд. – Простите, что так поздно, но это срочно.

– О боже! Наталья?

– Наталья – это кто? – спросил Рейд. Их задачей было получать, а не распространять информацию.

– Сремач, – уточнила мисс Ярроп. – Доктор Чэндлер сказала, что она беспокоится за нее. С ней что-то случилось?

– Она пропала, мэм.

– Да простит меня Господь, – прошептала она. – Боюсь, я не смогу быть вам полезной.

Рейд сказал ей несколько успокаивающих слов и спросил, нет ли у нее информации, которая могла помочь следствию.

– Говорила ли доктор Чэндлер что-нибудь… необычное?

Мисс Ярроп, похоже, сильно разнервничалась:

– Извините, я не думаю, что я… – Она неожиданно замолчала, и Рейд даже решил, что связь прервалась.

– Мэм? – позвал он. – Мисс Ярроп?

– Я только что вспомнила, что описание Натальи доктором Чэндлер не соответствовало моим воспоминаниям о ней.

– Да? – У Рейда появилось предчувствие успеха.

– Видите ли, доктор Чэндлер назвала Наталью юной и беззащитной. А Наталье Сремач было уже больше тридцати, когда она прибыла в Великобританию. Сейчас ей должно быть за тридцать пять.

– Вы уверены в этом? – уточнил Рейд.

– Конечно же, уверена! – В голосе женщины послышались властные нотки. – Я с ней работала. Я писала ей рекомендацию, когда ее направили в Ливерпуль работать переводчиком. Я прекрасно знаю Наталью Сремач.

– Это действительно полезно для нас, мадам, – сказал Рейд. – У вас есть ее фотография?

– Конечно, но… – В голосе прозвучало сомнение. – Я не знаю, как далеко сейчас упрятаны наши архивы…

Рейд заволновался.

– … но я думаю, что смогу переснять фото с опросного листа, с которым прибыла Наталья. – Мисс Ярроп наконец созрела для сотрудничества с полицией. – Вас это устроит?

Он задержал дыхание:

– Может, пришлете нам копию по факсу?

– Я могу отсканировать фотографию и прислать по электронной почте, согласны?

Детектив Рейд простоял над компьютером минут пятнадцать, ожидая почты. Результат оказался ошеломляющим. Женщина, которую знали как Наталью Сремач, ничем не напоминала женщину на снимке, с которой в девяностые годы работала мисс Ярроп.

Солиситора доставили два офицера, детективы Дэвис и Маккей. Дэвис был постарше и имел измученный вид человека, разочаровавшегося в жизни. Маккею еще не было тридцати. При своих пяти футах семи дюймах в былые, более строгие времена, он не прошел бы в полицию по росту.

Фостер представился. У Маккея было крепкое рукопожатие, и смотрел он прямо в глаза. Он был коренаст, но лишний вес, который он таскал, целиком составляли мускулы, и Фостер не сомневался, что этот человек в случае необходимости справился бы с целой толпой.

Они расписались за доставку Капстика, и того повели в камеру.

– Кофе? – шепотом предложил детективам Фостер.

– Я собираюсь в гостиницу, – обернулся к напарнику Дэвис. – Не знаю как ты, а я чертовски измотан.

– Двигай, – сказал ему Маккей. – Формальности я улажу.

Они прошли в столовую, где Маккей взял в автомате сандвич с говядиной, после чего Фостер предложил ему пройти в помещение отдела.

– Там мы можем попить настоящего кофе. В этих автоматах сущее пойло.

Маккей улыбнулся.

Фостер налил ему кофе, и они сели за свободный стол. Хотя было уже поздно, здесь еще находился народ: вечерняя смена да два-три офицера, стремящихся произвести впечатление на начальство.

– Что расскажешь? – спросил Фостер. Ему еще больно было разговаривать, и он, сглотнув, слегка передернулся.

Маккей посмотрел на синяки на его шее, потом снова на лицо, но промолчал. Он сделал большой глоток:

– Он ведет себя очень осмотрительно, так что не ждите многого от профессионального солиситора, ты понял? – Маккей слегка картавил, но Фостер не назвал бы этот ходячий танк неотесанной деревенщиной. Маккей был очень коротко пострижен и носил в ухе серьгу-гвоздик. – Я наводил справки в одной из благотворительных организаций – неофициально. С мистером Капстиком не очень любят работать, считают его слегка двинутым.

– Это почему же? – спросил Фостер.

– Затягивает сроки, ничего не делает вовремя. Они уже устали ему выговаривать.

Фостер поднял брови.

– Я полагаю, у тебя имеется собственное мнение, – сказал Маккей.

– Мы получили информацию, что кто-то из ваших краев продает документы о предоставлении вида на жительство.

Маккей присвистнул:

– Это связано с вашими убийствами?

– Может быть.

Маккей теребил мочку уха с серьгой:

– У нас в этом бизнесе задействованы этнические преступные группировки. Китайцы сговариваются с китайцами, косовары берут восточных европейцев, в основном женщин для секс-торговли, мужчин реже.

– На данный момент установлены личности только афганской девушки, иранца и литовца, – сказал Фостер. Он не назвал Араша Такваи, поскольку не было точно известно, был ли он убит и связан ли с этим расследованием.

– Да, интернационал, – заметил Маккей. – Это не моя территория, но мне кажется, я мог бы помочь.

– Ты, должно быть, хочешь упомянуть Лекса Джордана, а вдруг это всколыхнет воспоминания, – предположил Фостер. – Но нам бы не хотелось, чтобы он запаниковал и замолчал как рыба.

– Не переживай. Я осторожно.

Допрос солиситора начался в одиннадцать двадцать вечера. Слегка взволнованная Харт прибыла чуть позже, как раз ко времени, когда Фостер провел официальное представление и идентификацию голосов на пленке.

На мистере Капстике был солидный костюм, и, хотя согласно правилам галстук конфисковали, он был одет элегантно вплоть до мелочей. Аристократические манеры слегка не вязались с его невысоким росточком и лицом подростка.

На днях в комнате произвели косметический ремонт: уничтожили въевшийся двадцатилетний запах табака, перекрасили стены, даже стол для проведения допросов был отшлифован и покрыт лаком.

Фостер предъявил Капстику несколько писем – каждое в отдельном пластиковом файле.

– Вы можете опознать подпись под этими письмами, мистер Капстик?

Капстик взглянул на них:

– Это мои подписи.

Фостер пробубнил в микрофон, что письма адресованы мистеру Арашу Такваи, мисс Софии Хабиб, мистеру Зарифу Махмуду и мистеру Якубасу Пятраускасу.

– Вы это подтверждаете? – спросил он.

– Да. – Капстика начинал раздражать бюрократический стиль допроса.

– Каждое из этих писем является кратким изложением отказа в просьбе о предоставлении убежища. Это действительно так?

– Да. – Капстик притворно ухмыльнулся. – Только не изображайте переживаний по поводу отклоненных заявлений, сержант.

Фостер прищурился и зло улыбнулся в ответ. Порой язвительные допрашиваемые задевали его больше, чем допрашиваемые вспыльчивые.

– Не могли бы вы подтвердить, сэр, для видеозаписи, что эти письма содержат изложение отказа в предоставлении убежища?

Капстик вздохнул, наклонился, тщательно рассмотрел письма в файлах:

– Да, каждому из упомянутых людей было отказано в предоставлении убежища.

– Да нет, сэр, – возразил Фостер. – Не было. – Он подождал реакции, но ничего не заметил кроме того, что солиситор высокомерно вздернул брови. – Иммиграционная служба подтвердила, что мисс Хабиб, мистер Пятраускас и мистер Такваи – все получили постоянный вид на жительство, дающий им право находиться в Соединенном Королевстве неограниченное время. Решение по мистеру Махмуду еще не вынесено окончательно, но иммиграционные власти заверяют, что они, цитирую, «благосклонно смотрят на это заявление».

Капстик округлил глаза:

– Если бы вы вели дела с иммиграционными властями столько же лет, сколько я, сержант, то вы бы знали, что они постоянно все путают: отказывают не тем людям, не тем предоставляют статус, письма посылают по неверным адресам либо не отсылают совсем. – Он сделал паузу, чтобы картинно содрогнуться. – Это жуткий бедлам.

– Из которого вы, однако, извлекаете выгоду для себя, – заметила Харт.

Адвокат Капстика начал протестовать, но Фостер не обратил на это внимания и положил две фотографии на стол перед солиситором:

– Араш Такваи пропал. Этот человек… – он постучал по фото самозванца, – выдает себя за мистера Такваи.

Он успел увидеть мгновенно промелькнувшую искру беспокойства. Мистер Капстик стал тщательно изучать фотографии. Когда он поднял глаза на двух детективов, в них светилось веселое презрение.

– Вот эта, – сказал он и швырнул фото Араша через стол, – похоже, сделана в фотобудке. А эта… сделана на улице. Кем? – Не дождавшись ответа Фостера, он закончил: – Вам следовало бы лучше подготовиться, сержант.

Ничуть не смутившийся Фостер положил на стол фотографию жертвы поджога.

– Зариф Махмуд, – сказал он. – Убит. Сгорел во время пожара. – Рядом положил фото Якубаса. – Якубас Пятраускас. Заколот ножом. – На столе появился снимок Софии. – Первая жертва. Мисс Хабиб. Ей было семнадцать лет. – Он положил еще две фотографии. Одна – улыбающейся женщины на вечеринке. – Наталья Сремач, – сказал он. Затем указал на вторую фотографию. – А эта женщина присвоила ее удостоверение личности в девяносто седьмом году. Вчера она была похищена из своей квартиры. Вы не знаете, где здесь настоящая Наталья Сремач?

Мистер Капстик, может, и был опытным солиситором, но опыта допросов в процессе уголовного расследования у него не было. Он положил ногу на ногу и откинулся на стуле, пытаясь изобразить высокомерное презрение. У него почти получилось, но тут он неожиданно для себя нервно облизнул губы.

– Фотография мисс Сремач была предоставлена ее коллегой по работе, – сказала Харт. – Мы попросили ее проверить некоторые детали. У нас возникло одно интересное предположение. Угадайте, кто был солиситором мисс Сремач в те годы? – Она дала ему время для ответа, но Капстик потерял дар речи. – Это были вы, мистер Капстик.

Фостер напрягся. Харт привела решающий довод, и ему пришлось закусить губу, чтобы не улыбнуться.

– Люди отличаются тем, что чаще исчезают, чем торчат дома, – сказал Капстик.

Харт доверительно поделилась:

– Мы знаем. Мы же детективы.

– Но непонятно, почему их документы оказываются у других беженцев, – вступил Фостер.

– Домыслы. – Лицо Капстика покраснело, он вспотел, но голос был невозмутимым – он будет отлично звучать в записи.

– У нас есть фотография настоящей мисс Сремач, – сказал Фостер, – и надежный свидетель. У нас в базе имеется образец ДНК мистера Махмуда. Полагаю, мы разыщем человека с его документами и попросим сдать анализы. Как вы считаете, мы получим соответствие?

Глаза Капстика перебегали с Фостера на Харт. Вдруг он резко повернулся и начал шептаться с адвокатом.

– Мистер Капстик консультируется со своим адвокатом, – сказал в микрофон Фостер, стремясь помешать им. Это сработало.

Капстик оглянулся на него, адвокат потребовал объявить перерыв, и допрос был отложен до четверти первого ночи.

– Когда ты успела откопать, что Капстик был солиситором Натальи? – спросил Фостер.

– Рейд сообщил как раз перед допросом. Я пыталась тебя поймать, но…

– Не извиняйся. Стоило только посмотреть на его лицо. Я бы тебя расцеловал, да боюсь, что ты мне добавишь синяков.

Она засмеялась:

– Может, да, а может, и нет.

Глава 43

Ночью поток машин иссякает, и все звуки и запахи, которые днем скрадывались шумом и выхлопными газами, с наступлением темноты становятся резче. Цвета переходят в серый и черный, а крики парней в пивной становятся громче, поскольку у ночного воздуха особые свойства. Джордан любил слушать эхо шагов по холодной мостовой, шум дождевой воды – звуки потаенные и загадочные.

Он разглядывал девушек, ярких и хрупких, как бабочки, дрожащих от холода в очередях в ночные клубы. Когда он был ребенком, мама ему говорила, что утонченные ароматы хранятся в склянках с изображением цветов, но так же пахли эти девушки в дорогих шмотках, запах тянулся за ними как тонкий шлейф тумана зимней ночью. Такими вечерами, как этот, после дождя, когда воздух чист и прозрачен, он мог оставить машину дома и пройтись пешком – с обходом, чтобы его девочки не расслаблялись. Вот будет им сюрприз, ведь они ожидают его на «мерсе»! Ему нравилось видеть перепуганные лица, расширенные от страха глаза, паническую попытку изобразить рвение. Он застукал двух, бездельничающих в портале, – они курили одну сигарету на двоих. Сначала с удовольствием посмотрел на спектакль «Ой-Блин-Он-Здесь!» Затем сам устроил маленькое шоу: рванул им с плеч пальто и спустил их вниз по ступеням сверкать сиськами перед автомобилистами.

Он разделил сладкую парочку, переставив одну к пабу на углу Пилгрим-стрит и Маунт-стрит. Как раз начиналось время вышибал, очень подходящее для девочек, – подбирать выставленных из пабов плохо стоящих на ногах «путешественников». Перед тем как уйти, он напомнил ей о том, что она обязана работать, а не растрачивать удобное секс-время. Не слишком сильно – так, чуть-чуть. У него были строгие правила, и девочки знали, что лучше им следовать, чем потом замазывать синяки.

На Хаскиссон-стрит он увидел Лею, влезающую в «даймлер». Та нервно улыбнулась ему, будто говоря: «Видишь, Лекс, я стараюсь». Он поговорит с ней отдельно. Потому что все, о чем она думает, – это как засадить следующую дозу крэка. Чтобы работалось, достаточно таблетки экстази. Можно даже немного травы, чтобы успокоиться после тяжких трудов. Но никакого героина-кокаина! Игла оставляет уродливые следы, а кокаин так хреново бьет, что барышня теряет остатки самоуважения. Для девицы на крэке одна дорога – вниз. Хуже того, это уменьшает его прибыль!

Англиканский собор возвышался впереди, подсвеченный розоватыми прожекторами рампы, создавая сценический задник для девочек, выстроившихся напоказ у перил ограждения на противоположной стороне улицы. Некоторые из них работали на него, другие были, так сказать, свободные художницы. Он пересчитал своих девиц: четыре, и все на посту. Этих уже оповестили. Видимо, кто-то из проституток позвонил по мобильнику – печальная сторона технической революции.

Кустарник с другой стороны ограждения был в прошлом году вырублен. Сейчас там только бетонный уступ в три фута шириной, круто обрывающийся вниз к кладбищу и саду. Ветер дул порывами, облака то закрывали, то открывали луну. Внизу, в темноте садов, он слышал трескотню скворцов, устраивающихся на ночлег на деревьях.

Его порадовало, как обернулось дельце с Петерингтонами. Если бы на его пути встречались только такие слабаки, свой первый миллион он сделал бы еще до тридцати лет. Несомненно, афера с иммигрантами грозила обернуться головной болью, но он считал, что все будет в порядке, потому что научил Рикмена держаться подальше от своего бизнеса. Жестокий урок, но только такой и запоминается. Хотя, конечно, его репутация пострадала, когда Рикмен ввалился к нему домой и рылся в вещах.

Новая деваха Джордана уже было попривыкла, но после визита Рикмена стала мрачной и угрюмой. Будто он собирается заставить ее продавать свою задницу на панели! У него с ней были связаны другие планы – девушка сопровождения. Это первый шаг в элитные проститутки – гостиничный бизнес, органы власти. Новое тысячелетие повеяло в городе оптимизмом: грандиозные проекты реконструкции, новые деньги, возрождение городской жизни. Джордан вовсе не собирался остаться за бортом. Внезапно разозлившись, он решил: «Да пошла она! Не хочет попробовать светского общества, пусть трясет задницей на панели». Приняв решение, он сразу развеселился.

Он пересек улицу, наслаждаясь произведенным переполохом, неожиданным всплеском активности – девицы стремились произвести на него впечатление. Он побеседовал с каждой из них, забрал деньги у двух, намереваясь проверить еще Дезире, до того как вернется домой. Джордан остановился, принюхиваясь, – он учуял сигаретный дым. Странно: ни у одной из девиц нет в руках сигареты. Он огляделся вокруг. Может, в тени клиент, дожидается, когда он уйдет. Холодной ночью запахи слышны за сотню ярдов. Он пожал плечами, дружески полапал ближайшую девушку и пошел к перекрестку.

Прямо перед ним появилась крыса, протаскивая свое жирное тело между прутьями ограждения. Одна из девиц взвизгнула, увидев ее, грязно выругалась и пошла костерить и ночь, и город, и всю эту жизнь, сталкивающую ее с крысами и всякой двуногой падалью. Тварь же, сдается, была равнодушна к шуму – она двигалась медленно, обнюхивая землю, как собака, идущая по следу. Наконец пересекла проезжую часть и исчезла в люке канализации.

Двое из наружки появились на Хаскиссон-стрит, когда Джордан повернул за угол на Аппер– Дюк-стрит. Они шли под ручку, как самая обычная парочка. Одна девица из озорства крикнула:

– Молодой человек, не хотите получить удовольствие?

Но остальные, поскольку Джордан уже не мог их видеть, съежились от холода и переминались с ноги на ногу.

Парочка продолжала идти, тихо разговаривая. Имитируя приятную беседу, они давали инструкции остальным четверым членам команды, следующим за ними в машине. Те на пару минут отстали: им пришлось сделать небольшой крюк.

Джордан никак не мог отыскать ее глазами. Обзор закрывал рекламный щит, но она обязана была двигаться. Если бы она ходила, он бы увидел. Или она опять уселась и сидит? Сколько раз он ей твердил: хочешь сделать большие бабки – шевелись. Для него это означало делать обходы, проверяя девочек, следя, чтобы его торговцы наркотой снимали не слишком много сливок, пробуя товар, который они должны продавать. А для девочек – двигаться, рекламируя свой «товар», показывать себя для большей выгоды, которую не получишь, сидя на своей отвислой жопе под навесом задроченной автобусной остановки.

Джордан почувствовал очередной прилив праведного гнева. Дезире, по всему видать, опять созрела для хорошей взбучки! В прошлый раз поучить ее как следует ему помешал Рикмен. Джордан не больно-то любил вспоминать тот вечер, хотя он и добился ясности в вопросе, кто здесь босс, благодаря несчастной малышке Софии. Иногда ему казалось, что Дезире смотрит на него так, будто выжидает удобный момент для мести. За это-то он и выставил ее на панель в первых рядах. Как можно спать в собственной постели с бабой, если она на тебя так смотрит?

Подойдя ближе, он убедился, что автобусная остановка пуста. Может, она все-таки работает? Он почувствовал себя обманутым. Слабый шум из сада внизу. То ли затрудненное дыхание, то ли восклицание. Кладбище было одним из излюбленных траходромов Дезире.

– Ну что ты будешь делать… – огорченно пробормотал он.

Ленивая корова и в самом деле работала.

Он уже собрался перейти дорогу и отправиться домой, но тут ему будто в голову ударило: кто-то выбалтывает сплетни про него и Софию, вспомнил он. Его адвокат не смог разузнать, кто стучит копам. Это должна быть одна из девок, точно кто-то из них. Ну а кто кудахтал над Софией как старая квочка? И кто смотрел на него так, будто он кусок вырезки – хоть сейчас на сковородку?!

– Сука! – прорычал он.

Это случалось время от времени – на него накатывало бешенство, клокоча как каша в горшке. Он не собирался с этим бороться, потому что выброс агрессии доставлял ему истинное наслаждение. Дезире напросилась. Пора ее отходить как следует. Страшная улыбка мрачно осветила его лицо.

Он стоял у самых перил. Увидел охранника собора, который болтал по своей рации, просматривая газеты. Джордан скользнул налево, следуя изгибу стены. Луна появилась из-за облаков, и он мог видеть трещины тротуара, круто спускающегося вниз. Примерно через десять ярдов чернела арка – вход в туннель под откосом. По всей длине туннеля до самого сада по обеим стенам тянулась вереница надгробий.

Для нее было бы лучше трахаться с каким-нибудь пьянчугой, когда он ее найдет. Он неоднократно предупреждал ее насчет курения на работе. «По-моему, ты вообразила себя Оливией Ньютон-Джон, строящей глазки Джону Траволте в мюзикле «Бриолин», – говорил он ей. – А ведь ты всего лишь старая шлюха».

Он ступал осторожно, зная, как туннель усиливает звук, – не хотел, чтобы эта змея ускользнула через калитку в дальнем конце сада. Последний пролет он шел на ощупь, ориентируясь по камням надгробий, неровным и холодным под пальцами, натыкаясь на херувимов и розовые бутоны, раз даже на молящегося ангела. Здесь лежали старые морские капитаны и акулы бизнеса, их молодые жены, умершие при родах. Особенных людей хоронили в особенном месте – на соборном погосте, думал Джордан. Но не настолько особенных, чтобы тебя не могли выкопать или спьяну не уделать надгробную плиту.

В конце туннеля – остатки старого кладбища: несколько старинных крестов и надгробных плит. Слева плющ, цепляющийся за стену, все ниши заложены кирпичом от бродяг, наркоманов и проституток. Справа крутой обрыв и громада собора.

Собор возвышался над городом и, подсвеченный прожекторами, был виден издалека: его силуэт хорошо просматривался даже из-за реки Мерси, с расстояния в пятнадцать миль. Но здесь, в глубине сада, теперь, когда луна скрылась за облаками, было темно. Темнота была такой, что немногое, что Джордан смог разглядеть, казалось зернистым, как на снимке, сделанном дешевым фотоаппаратом: бледный купол мавзолея Хаскиссона, ряд георгианских домов, возвышавшихся неподалеку, да, пожалуй, и все.

Он стоял неподвижно у туннеля, дожидаясь вспышки сигареты либо отблеска на лице или одежде Дезире. Слабый хруст. Он быстро глянул направо, налево, стремясь боковым зрением засечь движение. Ничего. В это время опять вышла луна, и он увидел Дезире прямо перед собой в десяти ярдах, на дорожке. Пальто было расстегнуто, и лунный свет придавал ее коже голубоватый оттенок, так что она казалась полумертвой, хотя он ее еще и пальцем не тронул.

Сова издала пронзительный крик.

– Твою мать! – вздрогнул Джордан и шагнул к Дезире.

Позади него высокая фигура вышла из тени масонского памятника. Человек поднял руку, подождал, пока Джордан обернется и увидит его, и тогда выстрелил. Дважды. В голову и сердце.

Джордан упал.

Шаги сверху. Крики. Скворцы взлетели тучей, закружились над ними, переполошенные криками и свистками.

Мужчина схватил Дезире, подталкивая ее, выдохнул:

– Сюда!

Второй мужчина нагнал их уже на дорожке.

– Копы? – с тревогой спросил он.

Первый кивнул.

На улице над ними двое полицейских, изображавших влюбленную парочку, быстро запросили по рации помощь и побежали к собору. Из кирпичной будки выскочил охранник.

– Полиция! – крикнула женщина. – Сохраняйте спокойствие!

Две машины с визгом вылетели на Хоуп-стрит, затем левым поворотом ушли на Аппер-Дюк-стрит и, натужно ревя моторами, полезли в гору к соборной площади.

На месте происшествия первый офицер смотрел в зев туннеля.

– Из туннеля есть выход? – спросила у охранника женщина-полицейский.

Он поднял оконную раму и махнул наверх:

– На Сент-Джеймс-стрит.

Первая машина развернулась и помчалась туда.

Полицейский-мужчина запросил отряд. Посмотрел на напарницу:

– Без подмоги мы их упустим.

Дезире бежала по дорожке. Тени пробегали по ее лицу, как рваные облака по диску луны. Она спотыкалась в темноте, сквозь рыдания слышала приближающийся вой полицейских сирен. Это за ней.

Мужчины, обогнавшие ее, куда-то подевались. Она это скорее чувствовала, чем видела, потому что исчезло ощущение надежного мужского присутствия рядом. Она слышала, как они полезли вверх по склону справа. В этом конце сада склон был не такой крутой, поросший деревцами и кустарником. Она продолжала бежать, направляясь к высоким железным воротам и свободе. Когда уже повернула по дорожке, на стоянку перед воротами вылетела машина.

Выругавшись, Дезире сменила направление, оступилась и попала в грязь. Она бросилась вправо и стала карабкаться вверх по склону, скользя по грязи, цепляясь за ветки деревьев и плети плюща. Грязь набилась под ногти и между пальцами ног – она потеряла туфли.

Послышались лязг и ровное гудение, из-за купола собора показался полицейский вертолет и пошел над садом. В свете его прожектора тени стали резче. Дезире оглянулась.

На склоне один из бандитов попал в луч прожектора. Перекрывая шум лопастей, сверху раздался усиленный мегафоном голос:

– Оставайтесь на месте! Поднимите руки!

Мужчина выстрелил, и вертолет ушел в сторону. Стрелок потерял равновесие и быстро заскользил вниз по склону, гоня перед собой камешки.

Отряд полиции в бронежилетах рассредоточился на склоне с восточной стороны сада и преодолел высокую толстую стену с противоположной стороны. Вниз петляла тропинка, спускаясь к кладбищу. Полицейские продвигались медленно, укрываясь за камнями и плющом. В лучах прожекторов и фонариков чередование света и тени, мелькание надгробий и голых ветвей деревьев создавало впечатление, что они рассматривают картину сумасшедшего художника.

Часть полицейских залегла за северными воротами: на кладбище негде было укрыться от вооруженных бандитов. Кроме того, существовала опасность задеть своих в этой неразберихе.

Один из бандитов выстрелил. Звук выстрела многократно усилился, отразившись от кладбищенской стены и собора оглушительным эхом. Пороховая вспышка выдала его позицию за надгробиями. С вертолета ему снова сделали предупреждение. Находящийся выше по склону полицейский прицелился и выстрелил. Пуля просвистела над головой бандита и, разбив каменную урну, вонзилась в ствол деревца рядом с ним. Полетели щепки. Бандит побежал к мавзолею. С вертолета его захватили лучом прожектора. Он развернулся и поднял руку с пистолетом.

Почти одновременно раздались три выстрела. Мужчина упал. Вспышки света на северном конце сада показали, что действие переместилось туда. Вертолет кружил, ощупывая лучом прожектора могилы внизу. Источник света внизу мигал, перемещался то вниз, то вверх, и вдруг перепуганная сова взлетела и заскользила вниз в темный угол кладбища.

Все кинулись в южный конец кладбища, и никто не заметил тень, перемахнувшую через стену.

Дезире припала к земле, беззвучно рыдая. Она услышала мягкие шаги и напряглась. Чья-то рука зажала ей рот. Она попыталась кричать, он оказался сильным. Она слышала его свистящее дыхание. Он держал ее, пока не успокоилось дыхание, поглаживая по волосам.

Наконец отпустил, и она повернула к нему лицо. Он был грязный, потный, но при этом казался веселым.

– Двигай за мной, – прошептал он.

Глава 44

– Где Рикмен? – Хинчклиф большими шагами поднимался по лестничному маршу на третий этаж, стягивая на ходу пальто. Было половина первого ночи, и он пробыл дома всего полтора часа, когда ему позвонили с сообщением, что Джордан застрелен.

Фостер шагал рядом. Народ жался по стенам или скрывался в дверях, избегая встречаться глазами со старшим инспектором.

– Он дома? – задавал вопросы Хинчклиф. – Шляется по улицам? Его никто не видел рядом с Джорданом? Ли, я должен знать, чтобы исключить возможность его соучастия в преступлении.

– Можете не принимать его в расчет. – Фостер говорил с убежденностью большей, чем чувствовал сам. – Да и нападавших было двое, – добавил он, радуясь, что он хоть чем-то может поддержать доверие к Рикмену. – А как насчет братьев Петерингтонов? Вчера они получили взбучку от Джордана. У них война за влияние. Интересно, что они делали около половины двенадцатого?

Хинчклиф задумчиво посмотрел на него:

– Почему бы тебе это не выяснить?

– Для того я и пришел в отдел.

– Кой черт ты притащился сюда, вместо того чтобы проверить, где Рикмен?

Ему понадобилось десять минут, чтобы поднять Джеффа Рикмена. Фостер просто повис на дверном звонке, пока тот не подошел к двери, озадаченный и со сна заторможенный.

– Ты озверел, Ли, – ворчал он. – Не знаешь, который час?

– Извини, босс, – ответил Фостер, внимательно осматривая Рикмена. – Не думал, что вытащу тебя из постели.

– А ты и не вытащил. – Рикмен был полностью одет, но помят и растрепан, как будто спал не раздеваясь. В голове у него будто что-то щелкнуло. – Что произошло? Нашли Наталью?

– К сожалению, нет, босс. Не нашли.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Дело в том… Джордана убили!

Рикмен на мгновение потерял дар речи:

– Как?!

– Застрелили.

– Смерть быстрая и легкая. Дальше?

– В голову и сердце, – ответил Фостер. – Умер до того как упал.

– Да, всего не успеть… Пожалуй, тебе лучше войти.

Фостер прошел следом за ним в гостиную. Рикмен нетвердо стоял на ногах, видимо, выпил. Или устал, бегая по кладбищу?…

Камин был аккуратно вычищен, дрова сложены, готовы к растопке. Все как в прошлый раз, только в комнате стало холодно. На полу возле кресла валялась пустая бутылка из-под виски, рядом стояли кофейная кружка и тарелка с наполовину съеденным тостом. По всему полу раскиданы газеты, многие раскрыты на странице с фотографией улыбающейся Грейс, с крупными заголовками: «УБИЛИ ДОКТОРА ГРЕЙС», «УБИТА ЗА ЗАБОТУ», «ДОК СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА?» Фотография Грейс в рамке стояла на стуле, подпертая диванной подушкой, как будто он держал ее в ту минуту, когда прозвенел звонок.

Шаркая ногами, Рикмен подошел к стулу, взял фотографию и аккуратно поставил на книжную полку.

– Где это произошло?

– На кладбище ниже англиканского собора. – Фостер колебался. – Ты был дома весь вечер, босс?

Рикмен повернулся к нему.

– Думаешь, это я его грохнул, Ли? – беззлобно спросил он.

Фостер смутился и покраснел:

– Ты же знаешь, босс, я обязан спросить.

Рикмен вздохнул:

– Знаю. Но, как я сказал, всего не успеть.

Фостер нахмурился:

– Не понял.

– Хотелось бы, чтобы это был я, но увы… – объяснил Рикмен.

Фостер кивнул:

– Их было двое, группа быстрого реагирования взяла одного.

– Живым?

– Убит, – ответил Фостер. – Второй смылся.

– Документы?

– Никаких. Сейчас проверяют отпечатки пальцев и ДНК. – Он остановился. Он еще не сказал самого неприятного. – У Джордана за брючный ремень был засунут нож. На нем обнаружена кровь. Сейчас ее проверяют…

Рикмен смотрел на него.

– Понимаешь… – Ли вспотел. Комната была как холодильник, а он умудрился взмокнуть. – Понимаешь, подружка Джордана показала, что ты спер с их кухни нож.

Рикмен закрыл глаза, чему-то улыбаясь:

– Она так сказала? – Он взглянул на Фостера. – Она сказала «спер»?

Фостер кивнул, не сводя с него глаз.

Рикмен поднялся, чем очень удивил Фостера. Ли проследовал за инспектором в холл. Рикмен подошел к своему пальто, переброшенному через перила лестницы, и начал рыться в карманах. Фостер стоял, с любопытством глядя на него. Джефф схватил Фостера за запястье и, вывернув ему руку ладонью вверх, со шлепком вложил нож черенком в руку сержанта.

– Она кинулась на меня с этим ножом, – объяснил Рикмен. – А я его отобрал.

Фостер не без раздражения бросил:

– Слушай, Джефф, я то и дело тебя прикрываю. Считаю, что имею право задать несколько вопросов.

Рикмен отпустил его руку, слегка пристыженный:

– Я знаю, Ли. Я твой должник. Извини.

– Да ладно, проехали.

Они посмотрели в глаза друг другу.

– Как Джордан попал в сад? – спросил Рикмен.

– Полагаем, что с северного входа, по Аппер-Дюк-стрит. Его нашли рядом с туннелем.

– Охранник ничего не заметил?

– Он твердит, что не заметил ничего необычного. Мы проверяем записи камер слежения.

– С Дезире говорили?

– Дезире? – Фостер перебрал в уме имена всех девиц, которых он опрашивал в последние две недели. – Не было никакой Дезире.

– Ты должен был ее видеть, – настаивал Рикмен. – Она работает на автобусной остановке у соборной площади.

– Говорю же тебе, босс, не было никого на этой остановке, когда мы проводили опросы. – Он задумался. – Дезире… Не та ли это подружка, которую ты выручал пару месяцев назад? Из телок Джордана?

– Да. – Рикмен поежился: не хотел сейчас об этом вспоминать. Если бы он не вмешался, Грейс сейчас была бы жива. – Послушай, – сказал он, – я знаю, она продолжает там работать. Я говорил с ней пару дней назад.

«В субботу. Да, это было в субботу. А в воскресенье убили Грейс», – Рикмен затряс головой, отгоняя эти мысли. Они его расслабляют, делают неспособным думать ни о чем, кроме Грейс и ее смерти, кроме ее лица, закрытого прозрачным пакетом. Грейс задыхается под этим пластиком. Он нагнулся к перилам и несколько раз глубоко вздохнул.

Фостер положил руку ему на плечо, но Джефф отстранил его: «Дыши. Сосредоточься на дыхании, старайся не думать, какой ты видел Грейс в последний раз. Господи, какая мука даже имя ее вспоминать!»

– Дезире, – повторил он, когда дурнота прошла. – Длинные темные волосы, голубые глаза. В последний раз, когда я ее видел, она была в розовом пальто и розовых туфлях на высоченных шпильках. Она носит много розового.

Фостер так начал трясти его руку, что чуть не оторвал:

– Да чтоб меня так! Ты говоришь про Трайну Карр?

– Я знаю только имя Дезире – она так называет себя на панели.

– Трайна Карр, – настаивал Фостер. – Жила через стенку от Кэрри – извини, босс, – Софии. Трайна – та проститутка, вспомни, у нее еще розовый коврик.

– Дьявол!…

Внезапно все встало на свои места: реакция Дезире тем вечером у собора, когда он настойчиво пытал ее, знает ли она Софию, ее враждебность, презрение к нему. Неудивительно, что она обвиняла его в убийстве Софии и прислала коленом. Трайна – это Дезире… Джефф с силой выдохнул. Он не мог поверить, что был таким слепым.

– Ты не спрашивал ее адрес? – поинтересовался Фостер.

– Я даже не знал ее настоящего имени, Ли.

– Ах ты! – сказал Фостер. – Она слышала, как плакала София в ночь убийства. Она должна была понимать, что происходит. Она допустила, чтобы эта бедная маленькая проститутка погибла, и сделала вид, что она тут ни при чем.

– Такие люди, как Джордан, отравляют все вокруг себя страхом, – произнес Рикмен, вспомнив свою мать. – Он управлял своими девицами, своими прихлебателями, толкачами наркоты с помощью страха. И они боялись ему перечить.

– Короче, тебе не кажется, что наша Трайна сыграла роль наживки? – спросил Фостер.

Рикмен пожал плечами:

– Не знаю. Но у Джордана должна была быть причина, чтобы спуститься на кладбище. – Он немного подумал. – Обыщите ее квартиру. Поговорите с остальными девушками. Вдруг они что-то от нее слышали. Что касается меня, я бы вручил ей орден за то, что убрала такую мразь, как Джордан, с лица земли. И знаешь, Ли, ведь она сейчас может оказаться в беде.

Капстик выглядел не таким нарядным, как предыдущим вечером. Допрос начался в половине десятого утра. Он умылся и побрился, но костюм, каким бы дорогим ни был, все равно помнется, если в нем спать. Не сказать, чтоб он выглядел отдохнувшим, несмотря на восемь часов, отведенных ему для сна. Сегодня он был бледен, глаза ввалились, со щек исчез юношеский румянец.

– Расскажите, что вам известно о Лексе Джордане, – попросил Фостер.

– Лекс Джордан… – повторил Капстик, прищурив веки, словно необходимость сосредоточиться доставляла ему мучения. – Ничего. Боюсь, ничем не могу помочь.

– Какая досада! – сказал Фостер. – Его мамочку могут ограбить. Приятели Лекса по большей части проститутки и торговцы наркотиками.

Капстик смотрел то на лицо Фостера, то на его костюм, будто хотел определить, что он за человек, по покрою его недорогой одежды.

– Ну да, – подтвердила Харт. – Лучше бы ей поменьше такой публики на похоронах.

Фостер заметил искру в глазах Капстика, правда, быстро погасшую. И продолжил, улыбаясь:

– Ей бы хоть кого-нибудь в дорогом костюме, чтобы положил веник белых лилий на могилку безвременно почившего сына.

– Я не понимаю, о чем вы тут болтаете, – отозвался Капстик, и Фостеру показалось, что он слышит дрожь в его голосе.

– Отлично понимаете, – сказала Харт. – Вас связывает София Хабиб. И это только одна из многих ваших клиентов, обнаруженных мертвыми. Она какое-то время жила у Джордана, после того как исчезла из общежития, куда ее распределили.

– Если у вас есть вопрос, задавайте его, – подал голос адвокат Капстика.

– Мой вопрос состоит в следующем, – вступил Фостер. – Не хотите ли вы пересмотреть свое заявление о том, что вы не знаете Лекса Джордана? – На лице Капстика появилась притворно скучающая мина. – С учетом того, что, пока мы беседуем, полиция тщательно изучает записи ваших телефонных разговоров и состояние вашего счета.

Фостер заметил, как Капстик бросил нервозный взгляд на своего адвоката, и спросил:

– Вы хотели бы проконсультироваться со своим официальным представителем?

Капстик явно был напуган тем, что не знает, что именно известно полиции и чем это может ему грозить, но высокомерно заявил в ответ:

– Поскольку я знать не знаю никакого Лекса Джордана, вряд ли у меня есть необходимость обсуждать что-либо с моим адвокатом.

В дверь постучали. Фостер про себя выругался. Он испытал еще более сильные чувства, когда увидел в дверном проеме массивную фигуру Танстолла. Харт вопросительно подняла брови, и Фостер начитал на пленку, что она выходит из помещения.

– Танстолл, допрос в самом разгаре! – возмутилась она, закрыв за собой дверь.

Танстолл посмотрел на нее с высоты своего роста, сморщив лицо от смущения:

– Я знаю… Извини, Наоми, но я подумал, а вдруг вам это нужно сейчас. – Он протянул ей пачку листов – распечатку телефонных звонков.

– Я отметил звонки Капстика Джордану. Ну а там, значит, еще печатают звонки Джордана. Могу… это… принести, если что.

Харт пробежала глазами распечатку. Звонок за звонком шел из офиса Капстика на номер в Ливерпуле.

– Это действительно номер Лекса? – спросила она и тут же извинилась, заметив обиженное выражение на лице у Танстолла. – А как ты умудрился отыскать его так быстро?

Он как-то по-детски пожал плечами:

– Начал с самых последних. Отсканировал как документ, запустил «поиск» для интересующих нас номеров.

Наоми улыбнулась:

– Никогда бы не подумала, что ты еще и хакер.

– Я? Шутишь? Мне племянник показал, что надо делать.

– Все равно, Танстолл, ты звезда.

Он расплылся в довольной улыбке.

– Только больше никому не говори про племянника, – добавила Харт.

Фостер отметил ее возвращение на пленке. Он сразу почувствовал смену ее настроения. Они просмотрели распечатку звонков: дата, время, длительность разговора. На неделе, когда произошел поджог, их было больше всего.

– Вам следовало включить старину Лекса в список «любимых номеров», – сказал Фостер. – Сэкономили бы кучу денег.

Капстик отбросил все попытки изображать равнодушие и теребил обшлага пиджака, игнорируя призывы своего адвоката сосредоточиться.

Фостер какое-то время смотрел на него, потом понял, что Капстик опять играет: сначала он изображал крутого парня, а теперь – маленького мальчика, которого запугал страшный дядька Джордан.

– Простите, мистер Капстик, – сказал Фостер. – Я знаю, вы любите прямые вопросы. Вы по-прежнему отрицаете знакомство с Лексом Джорданом?

Капстик заговорил, но настолько тихо, что Фостеру пришлось просить повторить ответ. Тот прокашлялся и начал снова:

– Я был с ним знаком. Но я не имею никакого отношения к убийствам. Моей задачей было предупреждать… – Он бросил быстрый взгляд на Фостера и снова уставился на свои обшлага. – Я только сообщал… отобранным персонам, что их заявление о предоставлении убежища собираются отклонить. Большая часть из них попадала на работы… ну, знаете, в теневой экономике.

– А остальные? – спросил Фостер.

– С девушками было легче договориться.

Харт попыталась что-то сказать, но Фостер взглядом остановил ее.

– Они договаривались с ними о работе проститутками, – продолжил Капстик.

– Кто «они»?

– Такие, как Джордан. Я был уверен, что моим клиенткам не причинят никакого вреда.

– Семнадцатилетнюю девушку заставили заниматься проституцией. И вы называете это «никакого вреда»? – Харт не сводила глаз с лица солиситора, но тот избегал ее взгляда.

– Итак, эти «отобранные персоны» – ваши клиенты – исчезали. Что потом? – спросил Фостер.

– У нас был список ожидающих.

Все молчали. Капстик не выдержал тишины:

– Со времени вступления в силу новых поправок въехать в страну стало намного сложнее, еще труднее остаться. Подлинные документы могут стоить десятки тысяч.

– Значит, вы сообщаете своему клиенту, что ему или ей отказали, и продаете его удостоверение личности, а вместе с ним его статус беженца предложившему самую высокую цену. Так?

– Да, – односложно ответил Капстик.

– Какова была ваша доля? – спросила Харт.

– Пятьдесят процентов. Моя роль была ключевой, – добавил он, будто оправдывая размер гонорара.

Фостер услышал, как судорожно вздохнул адвокат Капстика. Признание может оказаться очень полезным для предъявления обвинения, когда дело дойдет до суда. Фостер оставил это на будущее и спросил:

– Куда шли остальные пятьдесят процентов?

Капстик съежился на стуле. Каждый раз, открывая рот, он будто становился все меньше и меньше.

– Мистер Капстик?

– Устроителям, – выговорил он против воли. – Людям, имеющим контакты с общиной беженцев и за рубежом.

– Устроителям… – Голос Харт был полон презрения.

Капстик поднял глаза, удивленный и слегка оскорбленный ее тоном.

– Бывает устроитель концерта, устроитель вечера… – продолжала Харт. – Сожалею, мистер Капстик, вам не удастся уйти от ответа, называя убийц «устроителями».

– Я же сказал вам, – настаивал тот, сжав кулаки. – Я ничего не знал о том, что происходит дальше.

– Думаю, вы лжете, – тихо сказала Харт.

– Поскольку вы так возмущены тем, что мы интерпретируем ваше честное жульничество таким жутким образом, вы не будете возражать против того, чтобы назвать нам имена этих «устроителей»? – спросил Фостер.

– Нет! – Капстик был в ужасе. – Никаких имен. Я не могу назвать вам имена.

– Не можете или не хотите? – поинтересовался Фостер и посмотрел на него так, что тот опустил глаза. – Мистер Капстик, вы очень долго думаете. Ваш отказ оказывать содействие следствию… – он прищелкнул языком, – вряд ли хорошо воспримут в суде.

На щеках Капстика заходили желваки. Фостер ждал, пока тот примет решение.

– Я назову вам имена моих клиентов, их личные номера, все, что вам только нужно, – сказал солиситор.

Фостер сделал долгий выдох:

– Вы предлагаете нам имена людей, у которых вы выкрали удостоверения личности? Людей, которые «исчезли»? – Он посмотрел на Харт. Та была слишком разгневана, чтобы заметить курьезность предложения Капстика. – Мы знаем уже семь имен, – сказал он, мысленно прибавляя к списку имя, которое сообщили Рикмену в Дувре. – Семерых убитых. И это не считая Натальи Сремач, которую, вероятно, похитили, а также врача, которая работала с беженцами. Думаю, остальных мы найдем довольно легко: у нас вся ваша документация.

– Почему, как вы думаете, я делал все эти звонки Джордану? – задал вопрос Капстик.

– Не знаю, сэр. Почему же?

– Я пытался остановить убийства!

Фостер скрестил руки на груди и, откинувшись на стуле, улыбнулся:

– Так значит, вы знали об убийствах.

Капстик не отвечал.

– И Джордан, ваш соучастник, получал вторую половину прибыли?

Капстик плотно сжал челюсти.

– Нам нужно имя.

– Никаких имен, – повторил Капстик. Глаза его побелели от страха.

Харт с Фостером переглянулись.

– Будет лучше для вас, – сказал Фостер, – если мы засвидетельствуем в суде, что вы сотрудничали со следствием.

Капстик расхохотался. Визгливо и испуганно. И закрыл рот рукой. Больше он не сказал ни слова.

Глава 45

Смерть Джордана добавила работы детективам. К восьми вечера комната следственного отдела преобразилась: клавиатуры трещали, поскольку офицеры строчили рапорты, телефоны звенели, заглушая беспрерывный гул переговоров, записки сочиняли на скорую руку и передавали прямо через столы.

Хинчклиф вышел к доске, но его никто не заметил. Он повозмущался тем, что какой-то шутник под фотографией Джордана пририсовал могильную плиту с надписью «Покойся в мире».

Детектив Дэвис, напарник Маккея, с усталым и скучающим видом слонялся от стола к столу. Маккей висел на телефоне, делая пометки. Через пару минут он положил трубку и направился к сержанту Фостеру.

– Несколько имен для начала, – сказал он, протягивая исписанные листы. – Мы с Дэвисом можем оказать вам некоторую помощь, если хотите. Просто взгляни со стороны на эту компанию, вдруг что-то от вас ускользнуло.

В этот момент Хинчклиф, отчаявшись дождаться тишины, перекрикивая шум и гам, скомандовал начать совещание. Через некоторое время установилась тишина: телефоны отключили, компьютеры перевели в режим ожидания, на экранах мониторов появилась надпись-заставка «Управление полиции Мерсисайда».

Первой он вызвал Харт.

– У нас нет никаких данных на того подстреленного парня, – начала она. – Ни водительского, ни какого-либо еще удостоверения личности. Его отпечатки пальцев отсутствуют в базе данных. Пистолет не зарегистрирован.

– Заказное убийство? – спросил Хинчклиф.

Она пожала плечами:

– Выглядит как профессиональное убийство. Чисто и быстро. Им просто не повезло, что Джордан был под наблюдением.

– У парней Петерингтонов алиби, – вставил Фостер. – Госпитализированы вчера вечером и всю ночь находились под наблюдением.

– Опросите своих информаторов и знакомых. Выясните, были ли другие отказы присоединиться к Джордану, – поручил Хинчклиф. – И не забывайте о беженцах. Джордана не очень-то любили, и это убийство, возможно, что-то вроде самосуда. Кто производил обыск у него дома?

Поднялся детектив Гарви. Смерть Джордана высвободила группу наблюдения для выполнения других задач. Большинство людей, занимавшихся слежкой, были вымотаны после событий предыдущей ночи, но Гарви остался бодр и деятелен. При обыске он познакомился с последней пассией Джордана.

– Девчонка оказалась весьма полезной, – доложил он. – Показала сейф, назвала код и все прочее. Мы нашли чудный тайничок наркоты, солидную пачку двадцатифунтовых купюр, пачку документов на пособие и корешков квитанций. Получатели: София Хабиб, а также… – он сверился с записями, – Зариф Махмуд, Фарид Джафар-заде, Шарух Давани и Али Нури.

Сообщение было встречено одобрительными восклицаниями.

– София и Зариф нам известны, – сказал Хинчклиф. – Выясните все что можно об остальных по официальным каналам. Отлично сработано, Гарви. Вполне возможно, что вы установили имена жертв поджога, до сих пор нам не известные. – Раздались аплодисменты, на которые Гарви ответил невозмутимым поклоном. – Очень похоже на то, что Джордан работал в связке с Капстиком. Отбирали иммигрантов, которым вот-вот должны были предоставить статус беженца, похищали их документы и продавали лицу, предложившему наивысшую цену. Идеи?

Харт встала:

– Мы можем проработать список клиентов Капстика, отобрать одиноких людей, получивших положительное решение по заявлению…

– Это только начало, – сказал Хинчклиф. – Капстик отказывается сотрудничать, – пояснил он для всех. – Нам нужно выяснить его финансовые связи с Джорданом. Тщательно проверьте бумаги, банковские счета, чековые книжки, распечатки телефонных звонков Капстика. Он звонил Джордану, мы это знаем. Я хочу знать, отвечал ли Джордан на его звонки.

– А известно, что делал Джордан на кладбище? – задал вопрос детектив Рейд.

– Встреча с распространителем наркотиков? – предположил Гарви.

Фостер прочистил горло и заговорил:

– Возможно, он проверял одну из своих девиц – Дезире. – Не дожидаясь вопросов, откуда у него эта информация, он продолжил: – Ее точка как раз возле соборной площади.

– И когда вы это выяснили? – спросил Хинчклиф.

– У меня чуть раньше была беседа с другой проституткой, – ответил Фостер. – Когда же мы проводили опрос после убийства Софии, Дезире там не оказалось. Система оповещения. – Он поднял вверх свой мобильный телефон. – Они предупреждают друг друга в случае полицейской акции.

Хинчклиф нахмурился: он не был удовлетворен объяснением.

Фостер попробовал еще:

– Дезире работала на верхнем конце Аппер-Дюк-стрит, там же, где и София. Мы выяснили, что настоящее имя Дезире – Трайна Карр, это соседка Софии, ее квартира через стенку.

– И никто из вас об этом сразу не догадался?

– Эти девицы молчали, босс! – возмутился Фостер. – Только когда Джордан откинулся, у нас началось некоторое сотрудничество. А Дезире вообще не появилась в тот день, когда мы прочесывали всех подряд. Как же мы могли догадаться?

Взгляд Хинчклифа чуть смягчился, и Фостер выложил козырную карту:

– Когда я ее опрашивал, Трайна, она же Дезире, притворялась, что едва знакома с погибшей девушкой. После того как я установил, что они были чуть ли не подружками, я переговорил с охранником собора. – Он не соврал: после визита к Рикмену Фостер проехал в собор. – Похоже, Дезире испытывала слабость к Софии, – закончил он.

– Где она сейчас? – спросил Хинчклиф с ледяным спокойствием.

– Испарилась – как не было.

– Еще одно похищение?

– Одна из девушек говорит, что столкнулась с ней на лестнице около двух ночи. Дезире тащила чемодан. Я заскочил туда проверить. Оказалось, что она внезапно уехала. На коврике была грязь, а Дезире известна как чистюля.

– Срочно вызовите криминалистов, – распорядился Хинчклиф.

Тони Мэйли открыл мобильный телефон и стал набирать номер своего отдела.

– Есть фотография девушки? – спросил Хинчклиф.

– Я взял одну из квартиры, – Фостер поднял руку, чтобы все увидели студийный снимок Дезире.

– Разошлите в аэропорты и на переправы.

– Уже сделано, босс, – доложил Фостер.

Хинчклиф кивнул. Он хотел бы еще раз обсудить с Фостером новую информацию и выяснить, где был Рикмен во время перестрелки, но надо было завершать совещание и приступать к работе.

– Тони… – обратился старший инспектор к криминалисту.

– Босс? – откликнулся тот.

– Вы хотели дать нам прослушать какую-то запись.

Мэйли вставил диск в ноутбук, объясняя по ходу дела:

– Якубас Пятраускас сумел соединиться со Службой экстренной помощи во время нападения, закончившегося его смертью. На записи звонка слышны голоса Пятраускаса и оператора, но мы сумели различить еще кое-что. Над записью пришлось основательно поработать. Результаты на этом диске.

Стояла полная тишина, пока он запускал программу и настраивал звук. Первая дорожка – необработанная запись: крики Пятраускаса, мольбы о помощи. Удар.

– Это нож прошел сквозь перегородку, – пояснил Мэйли.

Бульканье, затем глухой удар, когда Пятраускас упал на пол.

Народ озадаченно переглядывался. Они услышали только голоса Пятраускаса и оператора.

– А это результат, – сказал Мэйли.

На этот раз голос Пятраускаса был неясным и приглушенным. Сразу после удара послышались два голоса. Первый казался только глухим рокотом, находясь ниже воспринимаемого ухом диапазона, второй же звучал громче и гораздо четче: «Ne! Nikakvog oruzja. Ne na ovom poslu».

– Что это? – спросил кто-то.

– Сербскохорватский, – пояснил Мэйли. – Он говорит: «Нет! Никаких стволов. Не на этом деле!»

– Почему? – спросила Харт. – Слишком много шума?

Гарви вклинился со своим вопросом:

– А существует ли что-то вроде балканской мафии, контролирующей здешние этнические криминальные структуры?

– Я мог бы выяснить в отделе спецопераций, – предложил Фостер.

– Мирко Андрич ведь из тех краев, – влез Танстолл. – Мог бы помочь, так сказать.

Это предложение вызвало выразительные стоны и тихое хихиканье.

– Эй, Танстолл, – сказал Фостер. – У меня тетушка в Ланкашире. Думаешь, твоя мамочка ее знает?

– Сэр! – раздался незнакомый голос. – Вся команда, любопытствуя, дружно обернулась. – Детектив Маккей, сэр. Отдел уголовного розыска Дувра. Он сказал «Мирко Андрич»?

Хинчклиф кивнул:

– Он оказывал нам помощь как посредник. Он вам известен?

– Не лично, сэр, но… – Маккей глянул в сторону Фостера. – Он в этом списке, сержант.

Фостер бегло просмотрел список, с трудом разбирая каракули Маккея. Андрич оказался на второй странице.

– Никакого уголовного прошлого, – сообщил Фостер, – но подозревается в торговле наркотиками, людьми, сутенерстве и прочее.

Наступила тишина. Внезапно слова на пленке обрели зловещий смысл: «Никаких стволов. Не на этом деле!» Удар ножом может быть вызван ссорой, ограблением, кражей с отягчающими обстоятельствами. Огнестрельное оружие означает уже организованную преступность: наркотики, торговлю людьми. И прочее…

– Он находится под следствием? – спросил Хинчклиф.

– Он в разработке отдела спецопераций, сэр. Не моя территория, – извинился Маккей.

– Я выясню, – сказал Хинчклиф.

Теперь они знали, что расследуемые убийства не имели расовых мотивов. Документы беженцев являлись товаром. А человек, которому полиция верила и от которого надеялась получать нужную информацию и консультации, находился, по всей вероятности, во главе этой преступной торговли.

Глава 46

Фостер заскочил к Джеффу Рикмену, чтобы ввести его в курс событий. В доме было холодно, в камине, как и раньше, сложены незажженные дрова. По дороге он купил готовой индийской еды навынос. Поставив пакет на каминную полку, спросил:

– Ты превратил камин в святилище, или как?

Рикмен молчал, пристально глядя на Фостера.

– Грейс приготовила камин, чтобы ты мог разжечь его, согреться, просушить ноги в холодный вечер. Негоже казнить себя за то, что она… ушла.

Рикмен отступил на шаг и ногой задвинул тарелку под кресло.

– Ты выглядишь чертовски отвратительно, Джефф. И пахнешь не лучше. Когда ты последний раз брился и мылся?

Рикмен провел рукой по лицу. Щетина стала уже мягкой. Два дня? Больше?

– Топай наверх и приведи себя в порядок, – приказал ему Фостер. – А то с такой шерстью ты и есть не сможешь.

Он был удивлен и слегка расстроен тем, что Рикмен беспрекословно пошел выполнять распоряжение. Джеффа Рикмена следует признать тяжелобольным, раз у него нет сил даже спорить.

Когда Рикмен закрыл за собой дверь, Ли осмотрел комнату. В тарелках засохла недоеденная пища, в кофейных кружках – бурая корка. Фостер вовсе не страдал по домашнему уюту, но служба в морской пехоте приучила его к порядку.

Он вскипятил в чайнике воду, отскоблил тарелки и ошпарил их кипятком, затем составил в посудомоечную машину. Не сразу, но нашел в углу кухонного чулана пульт управления центральным отоплением. Фостер включил его на полную мощность, захватил пару чистых вилок и вернулся в гостиную.

У бутылки из-под виски, которую он видел в прошлый раз, теперь появилась подружка, уже почти пустая. Он свалил обе в ведро и вынес в бак на улице. Теперь он не мог смотреть на эти баки без того, чтобы не видеть лицо девушки, которую он все еще называл про себя Кэрри.

Когда Рикмен в махровом халате, гладко выбритый и с мокрыми волосами спустился вниз, все было убрано, а Фостер стоял на коленях перед камином, осторожно раздувая огонь на щепе. Пламя потихоньку начинало лизать края поленьев.

Рикмен уже было шагнул вперед, чтобы остановить Фостера, но вдруг осознал нелепость своих действий. Сохраняя в морозное время дом таким, каким его оставила Грейс, он не сохранит и ее рядом с собой.

Они поели, и Фостер рассказал о том, что копам Дувра было известно про Андрича. Рикмен молча смотрел в огонь несколько долгих минут.

– Мне надо было его проверить, – проговорил он наконец замогильным голосом.

– Ты ничего бы не выяснил, Джефф. Его нет в нашей базе данных. Все сведения о нем – это сплетни и слухи. Он очень скользкий ублюдок, увертливый и хитрый.

– Я верил ему.

– Мы все верили. Полагали, что Лекс Джордан снимает сливки с выручки от украденных пособий беженцев. Человек, подобный Андричу, не стал бы принимать всерьез такие мелкие махинации. Но теперь считаем, что Джордан был убит, потому что угрожал всей лавочке. Убийство Софии привлекло внимание к афере в целом.

Рикмен нахмурился:

– Стало быть, убийство с поджогом – это была все-таки работа Андрича?

Фостер опустил голову:

– Они были накачаны наркотой и истекли кровью, совсем как София, но пожар устроил не Джордан. Этот – всего лишь подросший шпаненок, разинувший пасть на кусок, который не смог проглотить. Я думаю, Андрич использовал те же самые приемы убийства, чтобы перевести стрелки на старину Лекса. А то, как им выдрали зубы… – Он передернулся. – Кто бы ни сотворил это над ними, он не желал, чтобы их опознали.

– Их документы гроша бы ломаного не стоили для Андрича, если бы установили, кто они такие, – сказал Рикмен, продолжая цепь умозаключений Фостера. – Переложив вину на Джордана и убив его, Андрич расчистил место для устройства Мерсисайдской ветви своего мерзкого бизнеса.

– Только он не рассчитывал на то, что Танстолл обратит свой острый ум на эту проблему.

Услышав имя Танстолла, Рикмен не мог не улыбнуться.

– Но зачем сразу четверых?… – задался он вопросом. – Или Андрич использовал навязчивую идею прессы о расистских мотивах в качестве прикрытия, чтобы избавиться от нежелательных людей?

– Насколько мы поняли, он выполнял срочный заказ на четыре ближневосточных удостоверения личности, – пояснил Фостер. – Похоже, что эти четыре жертвы вскоре должны были получить статус беженцев.

– Необходимо еще раз опросить тех парнишек – Минки и компанию.

– Мы пытались. Они смертельно напуганы.

Рикмен понял. Даже если Андрич и не угрожал им, достаточно было включить телевизор, чтобы понять, что в том доме произошло массовое убийство.

– Зато теперь, зная о существовании югославского следа, мы запросили Интерпол о проведении розыска по отпечаткам пальцев парня, подстреленного на кладбище группой быстрого реагирования.

– Что по отпечаткам с… – Рикмен не смог закончить.

– Отпечатки, снятые с Грейс?

Рикмен с трудом кивнул.

– Отправили и их. – Ли помолчал, не в силах посмотреть другу в лицо. – Тони Мэйли полагает, что они получили хорошие образцы с сигаретных окурков, найденных на кладбище. Надеемся, что это отпечатки киллера.

– Окурки могло оставить местное хулиганье, подновлявшее свои непристойные граффити, а могла и Дезире – она курит, – заметил Рикмен.

Фостер пожал плечами:

– Ты прав. Однако, если мы сможем исключить хулиганов и проститутку, это уже кое-что.

– Конечно. – Двадцать четыре часа назад у них не было и этого. Тут Рикмену пришла в голову новая мысль. – Интерпол не сможет провести пробу на перекрестную совместимость ДНК, – сказал он, готовый снова впасть в отчаяние.

– Но если они установят личность парня с кладбища по его отпечаткам пальцев, если они смогут связать его с Андричем…

Рикмен следовал цепи рассуждений Фостера:

– Тогда мы, по крайней мере, сможем арестовать Андрича по подозрению.

Когда Фостер уже собрался уходить, Рикмен задал последний вопрос:

– Что думает старший инспектор по поводу твоей неизвестно откуда взявшейся информации?

Фостер пожал плечами:

– Он об этом не упоминал.

– Понятно. Послушай, Ли… Я понимаю, что не вовремя, но хочу, чтобы ты знал – я очень признателен за то, что ты для меня делаешь.

Он удивлял Фостера уже много раз за последние две недели, и вот сейчас опять удивил. Смущенный этим проявлением чувств, Фостер сжал Рикмену плечо и посмотрел в лицо:

– Тебе не следует перемогать это в одиночку, Джефф. Повидайся с родными, расскажи им. Позволь им помочь тебе.

Как мог Рикмен объяснить Фостеру, что его брат – почти чужой ему человек, да еще и полусумасшедший после катастрофы? Что жена брата не имеет ни минуты покоя, понимая, что может потерять мужа так же безвозвратно, как если бы его жизнь оборвалась в ночь аварии? Разве Рикмен имел право еще добавить ей тревоги?

Он кивнул:

– Я подумаю над этим.

Фостер внимательно посмотрел на него, будто пытался прочитать его мысли.

– Тебе бы изжить из себя ярость, Джефф. Она тебя просто изматывает, – сказал он наконец.

Рикмену пришло на ум, что Фостер, вероятно, неспроста это говорит. Тот никогда особенно не распространялся о своей воинской службе, но Рикмен знал, что его друг участвовал в боевых действиях.

– Я не могу избавиться от нее, Ли. Пока не могу, – ответил он.

Только ярость сейчас и держала его – избавься он от нее, так, наверно, развалится на части.

Он посмотрел, как Фостер отъехал от дома, и устало потащился в гостиную. Аромат карри наполнял все помещение. Он сложил пустые картонки на поднос и вынес во двор, в мусорный контейнер. Ночь была темной и безлунной, небо щедро усыпано звездами. Он долго стоял, глядя вверх на их тоскливый свет, пока холод не пробрал до костей и убаюканные тишиной ночные звуки не начали шелестеть вокруг.

На душе немного полегчало. Обжигающий жар потери смягчился до ноющей боли, пульсирующей вместе с сердцем. Спад напряжения принес огромную усталость. Он наконец-то захотел спать.

Дом был наполнен усыпляющим теплом. Забраться наверх, казалось, не хватит сил, но он преодолел лестницу ступенька за ступенькой и рухнул на постель одетым. Представил, что Грейс в ванной, на подоконнике горят ароматические свечи, а радио играет что-то мелодичное и успокаивающее.

Но в голову настойчиво лезли иные воспоминания: мертвая Грейс. Ее шея под невозможным углом. Ее лицо закутано в пластик. Он дрожал, стонал, силился вызвать в памяти один из дней прошлой осени, когда Грейс сгребала на лужайке листья. Воинственная сосредоточенность на ее лице удивила его так, что он расхохотался, и Грейс налетела на него как регбист, завалила в огромную разноцветную кучу.

Мысли плыли, бессвязные и тягостные, но уже не такие мучительные, как раньше. Боль притупляли вспыхивающие перед глазами картинки: Грейс, возмущенная его смехом… Грейс сама хохочет, падает, роняет его, листья переплелись с золотыми прядями ее чудесных волос… Он уснул.

Глухой удар.

Рикмен проснулся мгновенно. Что это он слышал? Грейс! Возбужденный, радостный, он скатился с кровати. Шагнул в темноту. Замер как вкопанный.

Грейс мертва.

И опять – преследовавший его каждую минуту чудовищный образ: Грейс, ее голова и руки запечатаны в пластиковые пакеты. Боль удвоилась.

Невозможно дышать. Воздуха не хватает.

Шатаясь, он добрался до ванной, и его вырвало в унитаз. На полу лежал полупустой флакон шампуня, сброшенный с подоконника слабым колыханием штор. Он умылся и вернулся в спальню. Комната была переполнена ее присутствием: косметика в беспорядке разбросана на туалетном столике, вмятина от головы на подушке, ее халат, брошенный на спинку стула, роман на тумбочке, заложенный закладкой с рекламой лекарств. И ее запах – сильный, осязаемый – в воздухе и на постельном белье.

Он пошел по дому. В каждой комнате – новая вспышка боли. Он не убегал от нее, и боль опять сделалась нестерпимой. Ужаснее всего было думать, что Грейс умерла испуганной.

Для него вина Андрича не нуждалась в доказательствах. Единственное, чего он страшился, – что это сойдет Андричу с рук. Что смерть Грейс останется безнаказанной.

Глава 47

Два дня он не выходил из дома, держался подальше от окон. Журналисты кружились вокруг как чайки за траулером, стремясь урвать свой кусок. Смерть Джордана занимала первые полосы газет, о ней сообщали в теленовостях по всем каналам. Предположение о том, что Джордан убил Грейс, сделало Рикмена мишенью репортеров. Таблоиды и местные газеты пытались достучаться до него во что бы то ни стало. Слова соболезнования журналисты кричали через почтовый ящик, сопровождая предложениями изложить свою точку зрения на произошедшее. Записки, визитки, письма и цветы они посылали в надежде, что он откроет дверь, даст им сделать столь нужную фотографию убитого горем возлюбленного. Почту он сваливал, не распечатывая, в мусор, а городской телефон отключил.

Наступил поздний рассвет третьего дня без Грейс, окрасив золотистым цветом облака над городом. Рикмен спал в кресле, положив рядом мобильник. Когда прозвенел телефон, было почти семь тридцать утра, свет низкого солнца просачивался сквозь деревья в саду, отбрасывая сложный узор на коврик у него в ногах.

. – Босс? – Голос Фостера звенел от возбуждения. – Мы начинаем атаку.

– Что у вас есть?

– Результаты лабораторных анализов позволили вычислить стрелка на кладбище.

Сердце Рикмена часто забилось.

– Как он связан с Андричем?

– Его зовут Боян Кост. Хорват. На родине за ним числятся вооруженное ограбление, вымогательство, контрабанда – всего понемногу. Война дала ему шанс преуспеть. С Андричем болтается примерно с девяносто пятого года.

– В качестве кого?

– Телохранителя. Отсидел срок за изнасилование, позже перебрался сюда, ну и все.

– Грейс… – Горло у Джеффа сжалось. – Это его отпечатки пальцев были?…

– Нет, – твердо сказал Фостер. – Они не соответствуют отпечаткам с… – он запнулся, – места убийства. Но послушай, Джефф…

Рикмен навострил уши: Фостер никогда не называл его по имени в процессе обсуждения рабочих вопросов.

– Мы установили наличие контактов между Андричем и Капстиком. Всего лишь несколько звонков Капстика на мобильник Андрича. Немного, согласен, но достаточно, чтобы арестовать и допросить ублюдка.

И, следовательно, достаточно, чтобы снять отпечатки пальцев и взять пробы ДНК.

– Арестуйте их, Ли, – сказал Рикмен хриплым от волнения голосом. – Отловите их всех до последнего.

Фостер глубоко вздохнул:

– Андрич живет в съемной квартире, босс. Ему ничто не мешает иметь другую базу, о которой мы и не подозреваем. – Они оба понимали, что это сводит на нет их шансы разыскать Наталью живой. – Мы отслеживаем его телефонные разговоры с того момента, как он стал подозреваемым. Но он осторожен. Пара входящих на мобильник и ничего по городскому.

– Надо установить за ним наблюдение, Ли. Арест Андрича может подтолкнуть его сообщников к убийству Натальи.

– Суперинтендант не даст санкцию на скрытое наблюдение, пока у нас не будет против него более весомых улик. Но все спланировано и сработает, как только его выпустят.

Рикмен почувствовал боль в сердце:

– Ты полагаешь, его выпустят?

Он и сам знал ответ. Рикмен снова и снова тщательно рассматривал ситуацию во время своего вынужденного безделья, и получалось, что в любом случае Андрич выйдет на свободу.

– Ненадолго, вот увидишь, – утешал Фостер.

– Да? Подумай хорошенько, Ли. Вы не поймаете его на паре звонков солиситору. Он скажет, что консультировался, пытаясь помочь полиции. А полиция Мерсисайда доверяла его советам, это известно всем, он был звездой телевизионных новостей.

– Все это так, – сказал Фостер. – Но его наемный бандюк убил Джордана – он не сможет уйти от наказания после этого.

– Есть баллистическое подтверждение, что Лекс застрелен из этого ствола?

– Пока нет, но…

– Даже если и будет, он отвертится. Я прямо слышу его сейчас… – Рикмен встал и начал ходить по комнате. – «У Коста была личная неприязнь к Джордану, он действовал без моего ведома». Такой способен найти множество правдоподобных объяснений, которые его выгородят.

– Что же нам делать, босс? – Фостер не сердился на Рикмена. Он понимал чувства друга и сам был расстроен. – Мы собираем доказательства, но они все косвенные…

– Единственный способ засадить Андрича – это улики, которые привяжут его к одному из убийств.

– Невозможно! Андрич слишком хитер, чтобы запачкать руки.

– Да уж, – вздохнул Рикмен. – Пока у нас на него ничего нет.

Охраннику очень хотелось звякнуть мистеру Андричу и сообщить, что с ним хочет побеседовать полиция. Фостер убедил его, что в этом нет необходимости, и оставил офицера за стойкой в качестве гарантии, что их визит на четвертый этаж окажется сюрпризом.

Двух офицеров поставили у лифта и лестницы, перекрыв все пути отхода. Фостер постучал. На нем под рубашкой был бронежилет, как и на всех остальных двенадцати полицейских. Только его был легкий и тонкий – из кевлара – и совсем незаметный. Поэтому когда Андрич посмотрел в глазок, то увидел улыбающегося офицера полиции в обыкновенном костюме, которого он смутно помнил по своему визиту в полицейский участок. Тем не менее он был осмотрителен. Осторожность не раз сохраняла ему жизнь и уберегала от тюрьмы. Соблюдать осторожность ему подсказывал инстинкт.

Он надел цепочку, перед тем как приоткрыть дверь. Успел сказать только «Чем могу…», как дверь распахнулась под стремительным натиском пятерых мужчин. Остальные ввалились следом за ними, и Андрич был буквально размазан по стене. В считанные секунды на него надели наручники, и полицейские растеклись по апартаментам, внимательно обследуя комнаты.

– Где Кост? – потребовал ответа Фостер, повышая голос, чтобы перекрыть крики.

– Кто?

Фостер приподнял подбородок, и офицеры, державшие Андрича, развернули его лицом к сержанту.

– Боян Кост. Где он?

Андрич позволил себе слабо улыбнуться:

– Занят по работе.

В дверном проеме в конце холла появился мужчина. Он целился из пистолета, и четверо полицейских одновременно вскинули оружие, передернув затворы.

Андрич сказал одно слово: «Ne!», и мужчина разжал руку, оставив ствол покачиваться на указательном пальце.

– Клади! – закричал полицейский. – На пол! Быстро! Шаг назад!

Мужчина подчинился, сделав шаг от оружия.

– Теперь лёг! Выполнять!

Тот стоял, скрестив руки и бесстрастно глядя на них, как вышибала на смутьянов. К нему двинулся Фостер, проигнорировав предостерегающие возгласы. Оказавшись перед телохранителем Андрича, он стремительно применил боевой прием – и тот тяжело рухнул на натертый паркет.

Фостер тут же оказался сверху и мгновенно защелкнул наручники. Мужик рычал и взбрыкивал в попытке сбросить его с себя.

– Ты можешь выбрать либо легкий, либо тяжелый путь, приятель, – сказал Фостер, задыхаясь от усилий удержать его. – Мне без разницы, можем доставить тебя в тюрягу и на инвалидной коляске. Можешь туда войти, а можешь въехать, смотря что выберешь.

Андрич хладнокровно оглядел холл, толпу полицейских в форме и в гражданском платье и спокойно сказал:

– Конечно же, мы идем с вами, офицер. Нам нечего скрывать.

Телохранитель тут же перестал сопротивляться, и Фостер передал его одному из вооруженных офицеров.

– Боян Кост? – спросил Фостер.

Тот отрывисто ответил: «Ne».

– Твое имя?

Мужик улыбнулся. И Фостер был уверен, что плюнул бы под ноги, если б не боялся испортить дубовый паркет хозяина.

– Не сомневайся, мы снимем «пальчики» и пропустим через компьютер, – сказал Фостер.

Андрич не проявил никакого интереса, пока Фостер не добавил:

– А если ничего не получится, прогоним через базу Интерпола.

Андрич не сводил с Фостера пристального взгляда, будто запоминая каждую черточку его лица. Затем он посмотрел на телохранителя.

– Ничего не говорить, – сказал ему по-сербски.

Тот чуть мигнул в ответ.

– Что ты сказал? – потребовал Фостер.

Андрич ухмыльнулся:

– Мне надо транслятор. – У него вдруг проявился жуткий акцент, а речь стала корявой. – Мой английский – нет хорошо.

Фостер уставился на него:

– Дерьмо ты последнее, Андрич.

Они тщательно обыскали квартиру, комнату за комнатой. Каждая была отделана и обставлена с не бросающейся в глаза роскошью, которую Андрич мог себе позволить, потому что эксплуатировал, терроризировал и убивал несчастных измученных людей. И пока ему удавалось уходить от наказания.

Сержант Фостер выходил последним. В коридоре на батарее отопления лежали перчатки Андрича. Не дав себе времени задуматься, Фостер достал из кармана два пакета для вещдоков. Один он надел на руку, взял перчатки и положил во второй пакет, который запечатал и засунул обратно в карман.

Они задержали Андрича на двадцать четыре часа. По его словам, у него нет никаких сведений о пропавшей Наталье Сремач и он очень тревожится.

– Непохоже, что вы ночей не спите, – произнес Фостер.

Андрич вежливо ждал перевода на сербскохорватский. Это был хороший ход. Перевод замедлял допрос, смягчал выражения, и, хотя Фостер иногда замечал вспышку раздражения, Андрич ни разу не допустил ошибки и не ответил на вопрос без посредника. Это давало ему время подумать, а заодно и остыть.

Андрич поведал, что ведет законные импортно-экспортные операции. Да, он владеет некоторой собственностью. Это в наше время намного надежней, чем фондовая биржа. Взял на работу Коста, потому что ему нужна была его сила. Обитатели лондонских районов, где он владеет собственностью, иногда бывают чуточку грубоватыми. Он отдает предпочтение сербам и хорватам, потому что это упрощает общение.

На вопрос о Капстике он пожал плечами. Может, тот и звонил. Андрич не мог вспомнить. У него добрые отношения с общиной беженцев. Люди спрашивают его совета, он делает что может, чтобы помочь. Даже полиция иногда просит его подсказки. Говоря это, он, не отрываясь, смотрел Фостеру в лицо, провоцируя сержанта опровергнуть его слова.

Допросили Капстика. Сначала тот сказал, что не помнит об этих звонках, затем – что часто звонит в различные агентства.

– А какое агентство представляет мистер Андрич? – спросил Фостер.

– Он… – Капстик повернулся к своему адвокату, прося подсказки.

Его адвокат поднял плечи и развел руками. Мистер Капстик уже так основательно запутался, что адвокат удивлялся, а есть ли вообще смысл в его присутствии на допросе.

– Он… предоставляет жилье? – полувопросительно произнес Капстик, внимательно следя за реакцией Фостера.

– Вы меня спрашиваете или отвечаете?

Лицо мистера Капстика приняло то высокомерное и даже надменное выражение, с каким он появился на первом допросе.

– Я выдвигаю в качестве предположения, что я мог спросить мистера Андрича, имеется ли у него какое-нибудь жилье, подходящее одному из моих клиентов, – выдал он тираду.

– Или, может, просто даете ему знать, что нашли очередного подходящего беженца с хорошими перспективами на получение вида на жительство, – вставила Харт.

Мистер Капстик плотно сжал губы, и Фостер забеспокоился, что он опять откажется говорить. Капстик говорящий был лучше Капстика молчащего. Пока он говорит, существует возможность, что он, сам того не желая, скажет что-то полезное.

– Мистер Андрич не упоминал, что у вас было соглашение по жилью, – возразил Фостер.

– А что он говорил? – спросил Капстик, бледнея так, что даже губы у него побелели.

– Вы хотите, чтобы я докладывал вам, что нам рассказал Андрич? – спросил Фостер усмехнувшись.

Капстик понял глупость своего вопроса и замолчал, но всем присутствующим было ясно, что он отказался бы признать любые слова Андрича.

На следующее утро в половине одиннадцатого Фостер позвонил Рикмену. Боян Кост ускользнул. Несмотря на описание и фотографии, разосланные в порты и аэропорты, он исчез. Фостер все еще репетировал, что ему сказать, а телефон уже звенел на другом конце линии. Он сочинил эту речь и повторил ее раз сто в течение последнего часа, но когда Рикмен взял трубку, то сказал только:

– Мне очень жаль, босс.

Ему не надо было больше ничего говорить. Рикмен понял, что им приходится выпускать Андрича.

– Группа наблюдения готова? – спросил он.

– Даже если он позвонит в службу точного времени, мы запишем, – ответил Фостер.

– Слежка?

– Готова. Если Наталья жива, мы об этом узнаем.

– Хорошо, – сказал Рикмен. – Хорошо.

Никто из них не рассчитывал обнаружить Наталью здоровой и невредимой, но обнадеживало то, что делается все возможное для ее защиты в том маловероятном случае, если Андрич оставил ее в живых.

– Скоро?

– Максимум через полчаса. Босс, – замявшись, сказал Фостер, – отдел криминалистики получил совпадение по отпечаткам на шее Грейс. – Он услышал, как Рикмен судорожно вздохнул. – Это парень, которого мы арестовали в квартире Андрича. Его зовут Теодор Попович. Они проведут повторные сравнения, но это уже формальности. Мы взяли его, Джефф. Мы взяли убийцу Грейс.

– Нет, Ли, – тихо возразил Рикмен. – Пока нет. – Оба понимали, что речь идет об Андриче.

– Может, я смогу кое-чем помочь. – Он почти слышал, как Рикмен вслушивается в его слова на том конце линии, настолько напряженным было молчание. – Помнишь, я назвал Андрича «скользким ублюдком»?

– Ну? – В голосе Рикмена была настороженность.

– Есть возможность сплести такую сетку, из которой ублюдок не выскользнет.

Ли сто раз вынимал и рассматривал перчатки Андрича, мучаясь над тем, что с ними делать. Не спал всю ночь, надеясь, что, может быть, кто-нибудь его опередит, найдет способ поймать мерзавца. Но этого не произошло. Он понимал, что его задумка грозит крупными неприятностями. Оставляя окончательное решение Рикмену, чувствовал, что это, может быть, единственный способ прищемить Мирко хвост.

Рикмен выслушал друга. Потом долго молчал. Достаточно долго, чтобы Фостер успел не один раз раскаяться. Достаточно долго, чтобы телефонная трубка в руке стала скользкой от пота.

И тогда Рикмен заговорил.

Глава 48

Задержанных выпускали из тюрьмы через мрачный внутренний двор, достаточно большой, чтобы вместить полицейский фургон. Андрич пересек двор в сопровождении констебля. Тот отпер наружные ворота, выходящие на закрытую автостоянку. По ту сторону стен зашумели журналисты – Андрича заметили.

Он не обратил внимания на толпу с микрофонами – вглядывался в темный угол стоянки. Констебль проследил за его взглядом и шагнул вперед, предупреждая неприятности.

– Сэр… – Он положил руку Андричу на плечо.

– Все в порядке, офицер, – сказал Мирко – он вновь вспомнил английский. – Я хочу поговорить.

Констебль топтался у ворот, положив руку на дубинку. Снаружи толпу репортеров сдерживала шеренга полицейских в форме. Место, куда направлялся Андрич, находилось в мертвой зоне системы наблюдения и вне видимости для журналистов.

Как только Андрич подошел, Рикмен отделился от стены.

– Инспектор! – вежливо поприветствовал Андрич, слегка наклонив голову.

«Если бы на нем была шляпа, она бы свалилась», – подумал Рикмен и ограничился нейтральным замечанием:

– Вас отпустили.

Андрич говорил, тщательно подбирая слова и следя за реакцией Рикмена:

– Ваши криминалисты доказали, что я никак не причастен к этому ужасному происшествию.

– Вы ошибаетесь, – ответил Рикмен. – Они не могут привязать вас к месту «происшествия». Но это отнюдь не значит, что вы никак к этому не причастны.

Андрич пожал плечами:

– Люди верят в криминалистику. Наука не лжет.

– Да, – согласился Рикмен. – Наука объективна. В этом ее сила.

Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга. Поверх плеча Андрича Рикмен заметил, что констебль уже дрожит в одной рубашке.

– Как Наталья? – спросил он.

– К сожалению, не могу вам сказать.

Рикмен был поражен. Андрич не сказал «К сожалению, не знаю» или «Не знаю», а именно «Не скажу». Для человека, нуждающегося в переводчике, Андрич довольно умело обращался с английским языком.

– Может, Теодор Попович нам расскажет.

– Хотелось бы надеяться. Это слишком страшный грех, чтобы носить его в душе.

Рикмен прищурился:

– Вы верующий человек, мистер Андрич?

– Да.

– Тогда вы должны верить в вечные муки…

– Для грешника – да.

«То есть он себя грешником не считает…» – подумал Рикмен, пристально вглядываясь в лицо Андрича.

Андрич, похоже, испытывал приступ душевного волнения. После недолгого замешательства он сказал:

– Я очень сожалею о докторе Грейс. Этого не должно было случиться. Жуткое несчастье, что она оказалась в этом месте в это время. – Это звучало бы как раскаяние, если бы он был на него способен. – Она была хорошим человеком, – закончил он.

– Да, – ответил Рикмен. – Была.

Андрич сунул руки в карманы:

– Ну… – Он сделал движение, собираясь уходить.

– Что вы теперь будете делать?

– Вернусь к моему бизнесу. Буду жить.

«Да, – подумал Рикмен. – Легко! С такими бабками Андрич без труда найдет другого солиситора, готового ему помогать».

Андрич повернулся уходить, и Рикмен испытал секундную панику. Он еще не закончил.

– Вы, конечно, понимаете, что мы были вынуждены вас арестовать? – задержал он Андрича, стараясь скрыть беспокойство в голосе.

Репортеры за воротами утихомирились, и стал слышен шум транспорта на Эдж-лейн, ритмичный, как сердцебиение.

Андрич повернул назад:

– Конечно. Теодор – мой служащий. Естественно, вы должны были подозревать…

Рикмен протянул ему руку в перчатке. Андрич с удивлением воззрился на нее. Затем все-таки пожал. Даже если бы он и подозревал ловушку, его привычная учтивость не позволила бы ему допустить подчеркнутую невежливость. Затем он повернулся и пошел к воротам.

На полпути через стоянку его заметила пресса, и началось безумие: крики, в которых угадывались вопросы, фотовспышки. Андрич еще раз обернулся и в замешательстве посмотрел на уходящего в противоположную сторону Рикмена.

Констебль без возражений пропустил инспектора в здание. Фостер все это время развлекал тюремный персонал анекдотами. Проходящего Рикмена он заметил краем глаза, хохоча на пару с тюремным сержантом.

Когда Рикмен исчез из поля зрения, он двинулся следом. Встретились они в кабинете, который делили на двоих во время следствия.

– Удачно? – спросил Фостер.

Рикмен поднял руки в перчатках:

– Будем надеяться, что для Андрича нет.

Фостер достал из ящика стола пакет для вещдоков и вскрыл его. Рикмен осторожно стянул с рук черные кожаные перчатки и бросил их в пакет. На руках остались перчатки хирургические. Фостер запечатал пакет и спрятал его в стол.

Рикмен сунул руки в карманы:

– Ты не обязан это делать, Ли.

– Да знаю.

– Я хочу сказать, еще не поздно дать задний ход.

– Без этой улики нас оттрахают по полной программе, – сказал Фостер, – а с ней – мы оттрахаем Андрича. Лично я предпочитаю активный процесс.

Рикмен стиснул зубы. Мысль о том, что Андрич гуляет на свободе, причиняла ему невыносимую боль. Он готов был рисковать своей карьерой, свободой, даже жизнью, чтобы увидеть убийцу Грейс за решеткой. Но он не мог требовать того же от Фостера.

– Будут и другие возможности, – попытался он отговорить Фостера, но звучало это не очень убедительно. – Теперь мы знаем об Андриче…

– Теперь мы знаем, что он уйдет в подполье, – перебил Фостер. – Это для него как аттракцион «Тяни на счастье»: сунул руку в мешок – вытащил другую национальность. Новое имя, новую биографию, новую жизнь.

Рикмен открыл было рот, но Фостер не останавливался:

– Чьи документы будут следующими? Кто еще погибнет? Если Андрич вывернется сейчас, то это будут не только София, – впервые Ли назвал ее настоящим именем, – и эти бедолаги, которых он сжег в квартире, а и десятилетние мальчишки, выполняющие для него грязную работу, будут еще Минки, Наталья, Грейс…

Фостер подвел итог всем тем мыслям и чувствам, которые обуревали Рикмена последние несколько дней. Он несколько раз выдвинул и задвинул ящик стола, соображая, как высказать то, что накипело у него на душе.

– Грейс заставила меня задуматься. Те остальные тоже: София, Якубас – они все. – Он замолчал на минуту, пытаясь справиться с волнением. – Такие, как Андрич, отравляют все вокруг себя. А нас делают соучастниками.

Пятью минутами позже никем не замеченный Рикмен покинул участок.

Все, что теперь надо было делать Фостеру, – это ждать. Но умение ждать не входило в список его добродетелей. Ожидание оставляло слишком много времени для раздумий, правильно ли он поступает, опасений, что он может лишиться работы, что изменится весь образ его жизни.

Весь день, снимая показания, проверяя с Мэйли результаты криминалистических исследований, он спорил сам с собой. Андрич – убийца. Без этого вмешательства – Фостеру было спокойней называть это именно так – он выйдет сухим из воды и не ответит за семь известных им убийств: четверо сожженных, Якубас Пятраускас, Грейс и, по всей вероятности, Наталья. Возможно, он также замешан в исчезновении Араша Такваи. Полиция Бристоля арестовала человека, живущего под его именем. У того оказались подлинные документы, его биография совпадала с записями в иммиграционной службе. Он даже точно так же строил фразы, как было запротоколировано в деле у Капстика. Однако он без всяких эмоций рассказывал о тех ужасах, которые с ним якобы произошли, а на медицинском осмотре у него не было обнаружено следов пыток.

Джордан оказался замешан в убийстве Пятраускаса, потому что кровь литовца была обнаружена на лезвии ножа с отпечатками пальцев Джордана на рукоятке. Скорее всего именно он убил Софию, но в совершении других преступлений его никто в команде не подозревал.

Убийство Пятраускаса было профессиональным, обезличенным – вынужденная акция для сохранения бизнеса. Софию он убил, чтобы наказать Дезире и отомстить Джеффу Рикмену. Он убил ее, потому что она была юной и беззащитной, и о ней некому было беспокоиться, – легкая мишень для сутенера и труса, для которого страх означал уважение.

Фостер попросил приятеля из технического отдела, чтобы тот поколдовал и все звонки на коммутатор и срочные телефонные звонки шли через один определенный номер в Главном управлении. Фостеру нужно было знать обо всех происшествиях до того, как звонок поступит к старшему инспектору и будет выслана патрульная машина.

Он прождал весь день – нервы были на пределе. При каждом сигнале текстового сообщения сердце давало сбой. Состояние было, как будто он неделю без остановки пил только крепкий кофе. Цвета стали казаться глубже, солнце ярче, а холод резче. Взвинченный и раздражительный, он не мог сосредоточиться на работе.

Сообщение пришло в шесть вечера. Умер Джез Флинн.

– Не знаешь, он перед смертью не назвал никаких имен? – спросил Фостер у Наоми.

– Боже, Фостер, какой же ты бесчувственный пень! – воскликнула Харт. Она уставилась на него, осуждающе качая головой. – Он так и не пришел в сознание. Что, может быть, и к лучшему, учитывая серьезность полученных им ожогов.

– Ладно, Наоми, я въехал. – Фостер не мог сказать ей, как сильно слова мальчишки могли бы облегчить его жизнь и как сильно он боится услышать звонок, которого ожидает.

К десяти вечера он окончательно выдохся, ему хотелось только выпить и лечь спать. Домой Фостер приехал в мечтах о предстоящем вечере, открыл дверь, бросил ключи на полку в кухне и подошел к буфету за стаканом и бутылкой виски, которую хранил для особых случаев. Он налил на дюйм золотистый напиток и вдохнул его аромат, богатый, сложный и теплый.

«Черт!» Пришло сообщение. Рука дернулась, он расплескал виски, слизнул его с руки и открыл сообщение. Только адрес. Ни приветствия, ни подписи. Он должен быть там через пять минут.

Фостер схватил ключи от машины и помчался сломя голову. И все-таки, когда он прибыл, у двери уже дежурил констебль. Дом был заброшенный, окна и дверь забраны металлической решеткой, но дверь все же умудрились взломать.

Фостер предъявил удостоверение, но представляться не стал.

– Чего случилось-то? – спросил он.

Молоденький констебль неуверенно начал докладывать:

– Бродяга искал ночлег, обнаружил дверь открытой.

Он вытянул подбородок, и Фостер повернулся в сторону полицейской машины, припаркованной к бордюру. Бледное испуганное лицо выглядывало с заднего сиденья.

– Теперь мы зовем их «бездомными», парень, – поправил Фостер.

Выговор за несоблюдение политкорректности добавит юному полисмену напряжения. Ли хотел вывести констебля из равновесия, и это сработало.

– Виноват, сэр.

Он воспринял это как поощряющий сигнал: раз бобби называет его «сэр», а не «сержант», значит, не заметил его звания в удостоверении. А раз не заметил звания, есть шанс, что и имя не разглядел. Он кивнул, принимая извинения, затем спросил:

– Где она?

– В холле.

– Заходил?

Констебль заколебался.

– Да ладно! Все мы этим грешим. Тянет нас взглянуть на труп.

– Только удостоверился, что оно там. Тело то есть.

– Ничего не трогал?

Бобби слегка покраснел:

– Только разорвал пластик поверх лица.

– Пластиковый пакет? – Фостера обожгло воспоминание о Грейс, готовой к отправке в морг.

– Она вся завернута, как кусок мяса, – пояснил констебль.

Фостер сглотнул, отгоняя жуткий образ:

– Еще что-нибудь трогал?

– Никак нет! – Констебль ответил уверенно, и Фостер успокоился.

Он подошел к багажнику своей машины и достал оттуда фонарь, защитный костюм, маску и бахилы. Он оделся прямо у дверей дома, прислушиваясь к приближающемуся вою сирен и стараясь не суетиться.

– Никто не должен войти в эту дверь, – приказал Фостер.

Констебль одновременно и мигнул, и кивнул.

– Никто, – повторил Фостер. Он натянул капюшон защитного костюма поверх маски и шагнул внутрь.

Наталья, завернутая в тяжелый толстый пластик, который был скреплен липкой лентой, была брошена в трех футах от двери. Луч фонаря пробежал по телу и осветил лицо, обрамленное неровными краями разорванного пластика.

Ее глаза были закрыты, влажные волосы начинали высыхать и завились на концах. «Ее утопили?» – удивился Фостер. От нее чуть пахло мылом. Она выглядела спокойной. Влага придавала бледной коже почти серебряный блеск, напомнив ему снег, лед и лунный свет.

Он натянул пару новых резиновых перчаток и опустился рядом с Натальей на колени. Дом простоял открытым целый день, но понадобились темное время и любопытство ночного бродяги, чтобы обнаружить ее.

В этот последний день Мирко Андрич вошел в спальню с подносом в руках. Он опустил его на столик рядом с кроватью и улыбнулся ей. Он был похож на супруга, который в медовый месяц подает поднос с завтраком в постель молодой жене. Стакан апельсинового сока, единственная желтая роза и тарелочка с пряниками. Наталья почувствовала их сладко-перечный аромат. С самого детства эти пряники были ее любимым лакомством.

Она смотрела на него с грустью. На мгновение она увидела в нем того красивого статного юношу, который спас ее от солдатни в Книне. Но это был другой Мирко, жесткий, более расчетливый и опасный.

Милый улыбчивый юноша с сердцем воина исчез, похоронен, как ее и его родители и множество других, убитых им за годы после того, как они бежали из Книна.

Она закрыла глаза, опять раскрыла и увидела дьявола. Наркотик заставлял ее видеть нереальное, но иногда помогал лучше разглядеть то, что есть на самом деле. В лице Мирко она разглядела и того юношу, каким он был когда-то, и монстра, в которого он превратился.

Он сел рядом с ней на кровать, убрал волосы с ее лица. Он говорил мягко, объясняя ей, что не хотел причинить никакого вреда Грейс, что ее смерть была несчастным случаем.

Наталья произнесла лишь одно слово:

– Убийца.

– Не надо так. Я люблю тебя, Таша.

Она закрыла уши ладонями.

– Нет! – вскрикнула она. – Как ты можешь говорить, что любишь меня? Ты убил ее! Убил Грейс. Она была моим другом, а ты убил ее! – У нее началась истерика, и он пытался успокоить ее, гладя по щеке.

Она отбросила его руку, закричала, путая английский и свой, родной язык, браня и проклиная его последними словами. Стала бить его слабыми непослушными руками. Андрич пытался успокоить ее, утихомирить и заставить замолчать. Наконец он схватил ее руки и прижал к своей груди. Тут она разрыдалась. Какое-то время никто не произносил ни слова.

Измученная рыданиями, она перестала отбиваться и затихла в его руках. Он дал ей чистый носовой платок, она промокнула глаза и вытерла нос.

– Возьми, – сказал он, подавая ей стакан. – Выпей. Тебе станет лучше.

Она взяла сок и отпила, глядя ему в лицо. Ее глаза были темны и тревожны.

– Отпусти меня домой, Мирко. – Интонация получилась просительной. Это была ошибка: в старые времена она бы приказывала.

Мирко промолчал.

– Успокойся, – сказал он немного погодя, дотрагиваясь пальцами до дна и подталкивая стакан к ее губам. – Ты расстроена. Выпей сок, потом можешь привести себя в порядок, и я отвезу тебя, куда ты скажешь.

Она начала пить с неохотой, но сок был свежим, холодным и таким вкусным, а ее, оказывается, мучила жажда.

Ванная была чудесной: на стенах итальянский мрамор, на полу бледно-розовый гранит, отполированный до зеркального блеска, новые полотенца на вешалке, нежные и пушистые, нераспечатанные мыло, шампунь и кондиционер. Наталья встала под душ и позволила сильным струям стегать кожу, постепенно повышая температуру, пока могла терпеть. Потом убавила горячую воду и стала мыть голову.

Мирко вовсе не собирается позволить ей уйти отсюда… и дойти до ближайшего полицейского участка. Он убил Грейс, без тени сомнения задушит и ее собственными руками.

Наркотики притупляли ее эмоции, зато обостряли чувства, и сейчас, когда их действие стало проходить, Наталья снова ощутила боль, боль осознания ужасного факта – смерти Грейс. Она часто думала, что было бы, наверное, лучше, останься она в родительском доме, когда туда с облавой ворвались солдаты. Тогда, возможно, она была бы избавлена от невыносимой вины и боли всех последующих лет.

Грейс умела смотреть на тебя так, что казалось, будто она смотрит прямо в душу. В ее взгляде не было осуждения или порицания – только заинтересованность и забота. Вот так она смотрела на Наталью в тот ужасный день, когда люди Мирко пришли за ней.

Они молчали. Потом Грейс спросила:

– Как твое настоящее имя?

Наталья пожала плечами:

– Не имеет значения: эта девочка умерла.

– Не хочешь – не говори. – Голос Грейс оставался мягким, но Наталья боялась еще раз взглянуть ей в глаза. – Ты прожила в Лондоне четыре года. Этот мужчина, с которым ты общалась, тот, кто оформлял тебе документы, – кто он?

Наталья закусила губу. Ей было стыдно сознаться в этом, но даже после всего, что он наделал, ей все еще хотелось защищать его.

– Это был Мирко Андрич? И поэтому ты не хотела снова с ним встречаться?

Наталья избегала смотреть на Грейс. Если Грейс посмотрит ей в лицо, она увидит правду.

Грейс немного подождала. Когда она опять заговорила, в голосе не было раздражения, неодобрения, она просто объясняла, что будет вынуждена сделать:

– Мне придется рассказать полиции то, что мне стало известно.

Наталья отвернулась:

– Поступай, как, по-твоему, ты должна поступить. – Она была не в силах скрыть свою горечь.

– Я хотела бы, чтобы ты пошла со мной.

Наталья смотрела на нее с удивлением.

– Ты разве не понимаешь? – спросила Грейс. – Ты ключ, Наталья. Пока ты не расскажешь полиции то, что ты знаешь, убийства будут продолжаться.

– Нет! – выкрикнула Наталья, вскакивая на ноги. – Ты не понимаешь, что это такое. Ты не знаешь…

Громкие удары внизу заставили ее замолчать.

– Господи, – прошептала она. – Они уже здесь.

– Кто? – Глаза Грейс стали огромными от страха. – Кто это, Наталья?

Наталья схватилась за телефон. Гудка нет. Она бросила трубку и подбежала к окну.

– Нам надо бежать! – закричала она, поднимая раму.

Грейс схватила ее за руку, оттаскивая назад:

– Там двадцать футов высоты – ты разобьешься!

Дверь внизу с грохотом ударилась о стену. Грейс выловила из сумочки мобильник. Она выключила его, войдя в Натальину квартиру, и сейчас мучилась с кнопками. Пальцы дрожали, холодный пот ужаса сделал телефон скользким.

– На, держи – срочный звонок. – Она сунула телефон в руку Наталье, а сама вывалила содержимое сумочки и рылась в поисках своей персональной сигнализации с сиреной.

Наталья уставилась на телефон.

– Ты что копаешься? – Голос Грейс стал высоким и слабым от страха.

Стартовая надпись смертельно медленно ползла по дисплею.

– Идиотский телефон! – закричала Наталья. – Не могла нормальный купить?

Тяжелые шаги топали вверх по лестнице. Грейс и Наталья толкали диван, подпирая дверь.

Наконец дисплей очистился, и Наталья набрала три девятки. Она нажала кнопку, когда мужчины уже надавили на дверь. Диван отъехал. Грейс и Наталья одновременно вскрикнули и оттолкнули его назад. Долго так не удержать.

– Телефон! – задыхалась Грейс. – Быстрее!

– Господи, не… – застонала Наталья. На дисплее появилось сообщение: «SIM-карта не готова». – О боже, – прошептала она, отменяя номер.

– Набери еще раз! – крикнула Грейс. – Я к окну, включу сирену. Удержишь их?

– Да иди же! – ответила Наталья.

Грейс бросилась к окну, а Наталья уперлась обеими ногами, удерживая диван около двери. Грейс подняла раму на несколько дюймов и включила сирену, положив ее на наружный подоконник. Комната наполнилась душераздирающим визгом. Мужчины удвоили нажим на дверь, с каждым ударом отодвигая диван на дюйм-два. Грейс закрыла уши и подбежала на помощь Наталье.

Наталья успела набрать лишь вторую девятку, когда диван поехал по полу и дверь распахнулась. Телефон вылетел у нее из рук и треснул, ударившись о книжную полку. Один из нападавших схватил ее и потащил к двери. Грейс рванулась к нему.

Мужчина схватил Грейс за горло свободной ручищей, непристойно огромной на белом изгибе ее шеи. Второй смахнул сирену с подоконника и раздавил ее каблуком. Визг прекратился, и наступила пульсирующая тишина.

Грейс вытянулась вверх, и Наталья закричала. Мужчина сделал движение рукой – раздался хруст, и Грейс осела.

– Ты убил ее, ты, хрен моржовый, – невозмутимо произнес второй мужчина. Убийство Грейс было для него не более чем досадным осложнением.

Первый – теперь она знает, что это был Попович, – посмотрел на безжизненное тело Грейс. Затем бросил ее, будто она была кукла, которую он случайно сломал. Вопль вырвался из горла Натальи, но мужчина зажал ей рот рукой. Они связали ее, воткнули в рот кляп и вынесли из дома в поджидавший фургон.

Струи душа разбивались о ее голову, шею, спину, они пенились, пузырьки воздуха придавали воде мягкость. Они стекали по телу и рукам на стены душевой кабины, а она отдыхала, вдыхая насыщенный паром, пахнущий мылом воздух.

Она вдруг очнулась: что, черт возьми, я делаю? Выключила душ и вышла из кабины, пытаясь восстановить в памяти гнев и желание действовать, которые она чувствовала несколько минут назад. Холодный воздух отрезвил ее.

Она с силой шлепнула себя по лицу. Раз, другой. На щеках выступили красные следы. Прилив адреналина заставил ее заняться поисками чего-то – она не знала чего – острого, оружия, может. В шкафчике она увидела только пачку салфеток, тюбик пасты, аспирин, полоскание для рта, флакон мужского одеколона.

Делай же что-нибудь! Она должна… пока наркотик не подавил ее волю… сделать… что-нибудь.

Она швырнула флакон о стену, осколки разлетелись во все стороны. Наталья нагнулась и подняла зазубренный осколок.

Запах… Он напоминал ей об экзотических цветах и горькой терпкости лаймов, горячем летнем дне на море, об ощущении соли и ласкового ветерка на коже. Она ощутила тепло и защищенность, удовольствие находиться там и вдыхать запах лета, снова почувствовать свое нагое тело рядом с телом Мирко, его руки обнимают ее, держат, как что-то изысканное и драгоценное.

Наталья вздрогнула – она стоит в ванной комнате в луже натекшей с нее воды с осколком стекла в руке. Она нахмурилась. Надо что-то делать…

– Таша?

Она вздохнула, сердце неровно забилось. Она любила, когда он называл ее уменьшительным именем. Но она больше не может любить его, потому что…

– Ты плохой, – сказала она. – Ты, Мирко Андрич, плохой человек… – В ее голосе не было злобы. Она сказала то, во что верила, – и в этом не было никаких эмоций. Она хотела действовать, но забыла зачем…

– Слишком поздно… – печально произнесла она, будто отвечая на предостережение.

Андрич разжал ее руку, и она в недоумении уставилась на кусок цветного стекла. Он взял его рукой в перчатке и бросил в угол к другим осколкам, затем завернул ее в полотенце и вывел из ванной.

– Паук, – сказала Наталья, пристально глядя на прозрачную паутину, которой было затянуто все в комнате: пол, мебель, постельное белье. Затем картинка сместилась, иллюзия пропала, и она поняла, что это всего лишь прозрачная пленка, которой накрыты все вещи и паркет.

Мирко был одет в белый защитный костюм, на лице маска, капюшон закрывает волосы. Грех прятать его волосы. У Мирко всегда были такие чудесные волосы.

– Я болею? – Наталья чувствовала, что у нее кружится голова. Но ей было хорошо. Она была счастлива. Его руки такие теплые и сильные. Шелковые. Она не упадет, пока Мирко ее держит.

– Ты ведь не боишься, Таша?

– Боюсь? – Что за странный вопрос. Она повернулась в его руках, чтобы посмотреть ему в глаза. В них стояли слезы.

– Почему ты плачешь? – Она никогда раньше не видела, чтобы Мирко плакал.

– Ты всегда старалась поступать правильно, Наталья. – Его руки сомкнулись на ее шее. – Но это не всегда разумно.

Он вздохнул, в последний раз прося у нее прощения:

– Oprosti mi, Taso!

Глава 49

Сержант-детектив Фостер достал из пакета для вещдоков черные кожаные перчатки Андрича и натянул их поверх резиновых.

– Прости меня, Нэт, – сказал он, не зная, что повторяет слова Андрича. Он обхватил ее шею, аккуратно приставив большие пальцы к синякам с обеих сторон дыхательного горла, затем мягко прижал. Первое, что сделают криминалисты, это возьмут мазки с ее шеи. Пожимая руку Рикмену, Андрич оставил на перчатках достаточно частиц своей кожи, чтобы анализы ДНК получились четкими.

Рот Натальи был слегка приоткрыт. Он колебался: сирены выли уже близко. Ему надо было убираться, и побыстрее.

Он на секунду закрыл глаза и выдохнул, дыхание было жарким под маской.

– Мне правда очень, очень жаль, – прошептал он. Затем провел указательным пальцем по влажной внутренней поверхности ее губ. Он начал вставать, посмотрел ей в лицо, кожа была настолько бледной, что ему казалось, что просвечивают кости черепа. – А, черт!… – проворчал он и выдернул несколько волосков у нее из головы. Положил перчатки назад в пакет, запечатал его и убрал внутрь защитного костюма.

Констебль обернулся, как только Фостер открыл дверь.

– У тебя тут особо важное преступление, приятель. Ты слыхал об убийствах беженцев?

Парень кивнул.

– Это одно из них. Порядок знаешь?

– Да, конечно… – Тем не менее вид у него был нерешительный.

– Ты вызываешь полицейского врача и криминалистов.

– Я уже сделал это, – ответил констебль.

– Хорошо, – похвалил Фостер. – Ты не должен позволять врачу возиться с телом. Следи за ним. Он должен только войти и выйти. Все, что от него требуется до того, как с ней начнут работать криминалисты, так это констатировать факт смерти. Ты вскрываешь спецкомплект для места преступления. Находишь черный журнал. Регистрируешь всех входящих и выходящих начиная с этой минуты. И если не сможешь подавить желание еще раз взглянуть на труп, ради бога, оденься в защитный костюм.

– А вас, сэр?

Фостер поднял брови:

– Что меня?

– Вас мне тоже зарегистрировать?

Фостер пожал плечами:

– Как скажешь, парень. Раз хочешь записать меня как первого офицера, посещавшего… – Он расстегнул молнию на защитном костюме и начал разыгрывать пантомиму поиска удостоверения личности.

– Да ну… – протянул констебль, ощутив инстинкт собственника. – Вызов-то от меня поступил…

– Я же сказал, это твое место преступления. Я, во всяком случае, по горло сыт убийствами за последние недели.

И он быстро сел за руль, поскольку уже показалась первая волна машин, воющих и мигающих, удовлетворенный сознанием того, что его имя не всплывет ни в регистрационном журнале, ни в обсуждениях в пабе, ни в рассказах, которые неизбежно появляются вокруг расследования убийства.

Хинчклиф производил арест лично, в знак уважения к Рикмену. Он вызубрил предостережение наизусть, поскольку последний раз ему довелось самостоятельно арестовывать подозреваемого три года назад, так что текст несколько подзабылся. Тогда он вел внутреннее расследование, результатом которого явилось судебное преследование одного из старших офицеров.

Было полвосьмого утра – еще темно. Наблюдение подтвердило, что Андрич один, поэтому они просто позвонили в дверь и дождались его ответа.

Андрич был спокоен, почти любезен. Он ожидал повторного визита с момента обнаружения Натальиного тела. Правда, полиция появилась на день позже, но он не видел причин для беспокойства.

В квартире стоял горько-сладкий аромат крепкого кофе. Андрич был гладко выбрит и выглядел свежим после душа. Он вежливо выслушал предостережение при аресте: «Каждое ваше слово может быть использовано против вас… вы имеете право не отвечать на вопросы…» Старший инспектор привел с собой переводчика и настоятельно предложил его услуги, затем спросил:

– Вам все понятно?

– Да, – ответил Андрич. – Благодарю вас. – Он выразительно оглядел свой халат и тапочки. – Вы не будете возражать, если я сначала оденусь?

Хинчклиф обдумал его просьбу:

– Вы не намерены оказывать сопротивление, мистер Андрич?

– Разве это на меня похоже? – ответил вопросом на вопрос Андрич.

Хинчклиф предъявил Андричу ордер.

– На произведение обыска в квартире, – пояснил он.

Офицеры разошлись по комнатам. Старший инспектор приказал двум полицейским, стоявшим по бокам Андрича:

– Ступайте за ним.

Затем появились криминалисты. Тони Мэйли первым. Уже одетый в защитный костюм, он натянул бахилы и перчатки. В холле Мэйли задержался у антикварного столика и указал пальцем на пару черных кожаных перчаток. Андрич, уже одетый, как раз выходил с эскортом из спальни.

– Это ваши, сэр?

Андрич, казалось, изумился:

– Где вы их нашли?

– Там, где вы их оставили. – Мэйли указал на столик.

– Нет, – ответил Андрич вдруг севшим голосом.

– Вы утверждаете, что это не ваши?

Андрич зло уставился на Хинчклифа:

– Что, черт возьми, вы творите?

Хинчклиф ответил суровым взглядом:

– Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите.

– Мы изымаем их на ДНК-анализ. – Мэйли лопаточкой переложил перчатки в пакет для вещдоков.

Андрич скептически ухмыльнулся:

– Я их носил, конечно же, на них вы точно найдете образцы моей ДНК.

Мэйли взглянул на Хинчклифа, тот едва заметно кивнул.

– Мы получили образцы ДНК с тела мисс Сремач, – пояснил Мэйли.

Андрич переводил взгляд с одного на другого, бормоча:

– Это… Этого не может быть…

– Почему? – резко спросил Хинчклиф.

– Потому… – Похоже, он взял себя в руки. – Потому что я не имею никакого отношения к ее смерти.

– Ну, мы не сказали, что это вашу ДНК мы обнаружили, но время покажет, – заметил Хинчклиф.

– Мы также зафиксировали в ее волосах волокна, сходные с нитками, которыми прострочены эти перчатки, – добавил Мэйли.

Андрич дернулся, и конвоиры схватили его за руки.

– Вы подбросили перчатки!

– Нет, сэр. Я увидел их в первый раз здесь. – Мэйли указал на столик, вдруг что-то привлекло его внимание, и он нагнулся, чтобы лучше рассмотреть. На том месте, где лежали изъятые перчатки, он увидел несколько каштановых волосков, пропущенных им поначалу. Он тщательно упаковал их.

Андрич дико озирался, проходя по коридору. Фостер стоял в группе полицейских, которые отвечали Андричу взглядами без жалости и сострадания.

– Рикмен… он должен… он знает…

– Инспектор-детектив Рикмен не работает по этому делу с момента убийства доктора Чэндлер, – ответил Хинчклиф. – Сожалею, мистер Андрич, но на этот раз вам не так-то просто будет выкрутиться.

Рикмен проснулся, улыбаясь. Ему снилась Грейс. Она и сейчас была рядом с ним, прижалась к нему теплым телом. Он чувствовал ее присутствие. Мгновение спустя вспомнил: Грейс умерла. Боль осознания была физической. Во время расследования, пока голова была занята мыслями о работе, он еще мог сдерживаться. Сейчас у него осталось только горе. Он оперся на локоть и посмотрел на ее половину постели, желая вызвать ее образ. Не получилось.

Он подошел к гардеробу и достал одно из ее платьев. Она носила его в отпуске этим летом. В Неаполе. Он уткнулся лицом в мягкую ткань. Грейс, счастливая, отдохнувшая, смеется над какой-то его шуткой. Грейс опирается на его руку – они возвращаются с ужина по пляжу, слушая шепот прибоя.

Он почувствовал, что задыхается, как будто из комнаты откачали весь воздух. Он рванул футболку, шатаясь, дотащился до ванной. Колени тряслись, из зеркала на него смотрело лицо отчаявшегося человека. Ему стало мучительно холодно. Он включил душ и долго стоял, подставив лицо струям, обдумывая, что же ему делать.

Фостер держался подальше от него после ареста Андрича: пресса все еще шныряла вокруг, следя за домом Рикмена, приставая к каждому, кто подходил к двери. Прошло никак не менее трех дней, прежде чем Фостер наконец нажал на кнопку звонка. Был обеденный перерыв, день выдался облачный и холодный. Фостер не заметил фоторепортера, выскочившего из машины, стоявшей немного дальше по дороге. Тот проследовал за сержантом почти до входной двери, удачно выбрав время для первого щелчка затвора – в дверях появился Рикмен.

Рикмен отскочил к стене:

– Ч-черт!

Фостер стрелой влетел в дом и захлопнул дверь в ответ на вопросы репортера.

– Все в порядке, босс, – сразу успокоил он Рикмена. – Старший инспектор разрешил.

Это могло означать только одно: Андричу предъявлено обвинение.

Рикмен прикрыл глаза рукой и начал сползать по стене. Фостер подхватил его, проводил в кухню и усадил за стол, но Рикмен немедленно вскочил, оттолкнув его, почувствовав удушье от близости друга – даже от его заботы.

Фостер отодвинулся, печально глядя, как Рикмен, отвернувшись, пытается вздохнуть.

Через минуту Рикмен повернулся к нему:

– Ты ел?

– Ты не хочешь услышать об аресте?

– Я не смогу сидеть спокойно, пока ты будешь рассказывать. И не смогу сесть за стол, накрытый на одного.

Фостер пожал плечами:

– Если хочешь знать, я голоден как волк.

Рикмен вынул из холодильника все, что там оставалось: яйца, бекон, немного грибов.

– Я слушаю, – сказал он, начиная готовить.

Фостер оперся о кухонный стол, пока варился кофе, а Рикмен стряпал им поздний завтрак.

– Он только моргал, когда Хинчклиф зачитывал ему его права.

– Андрич знает, что суд верит только в вещественные доказательства, – произнес Рикмен. – Он думал, что все предусмотрел.

– Ну предусмотрел. И что из того? – повысил голос Фостер.

Рикмену послышалось раздражение в его голосе. Неудивительно, что Ли нервничает: он пошел ради него, Рикмена, практически на преступление.

Несколько минут единственными звуками были шипение жарящегося бекона и бульканье кофеварки.

– Ты-то хоть не засветился?

Фостер фыркнул:

– Ты шутишь? Когда Мэйли обнаружил эти перчатки, меня там и близко не было.

– Криминалисты нашли что-нибудь в квартире? – спросил Рикмен, вручая Фостеру тарелку яичницы с беконом и грибами.

– У тебя случаем не найдется поджаренного хлеба ко всему этому? – вместо ответа спросил Фостер.

Поджаренный хлеб. Грейс обязательно сделала бы тосты. Рикмен опять почувствовал боль. Как легко впасть в отчаяние, если представить, что Грейс сказала, или подумала, или сделала, если бы была рядом.

Фостер сделал вид, что увлечен едой, но успевал рассказывать:

– Тони Мэйли считает, что в спальне Андрича и в смежных комнатах проведена тщательнейшая уборка в течение последних нескольких дней. Новый матрац на кровати, ковры вычищены с паром, стены протерты, окна отмыты – подозрительно.

Рикмен сидел напротив, уставившись в свою тарелку. Он совсем расхотел есть.

– Ты что, не верил, что получится? – Голос Фостера был одновременно и участливым, и сердитым.

– Да нет, почему… Но… понимаешь, он легко может объяснить следы ДНК Натальи на своих перчатках. Они пару раз встречались…

– Ага, – ответил Фостер. – Но вряд ли присутствие своей ДНК на ее шее.

– Да, – согласился Рикмен. – Ему это будет сложно.

Фостер легко мог в эти дни распроститься со службой. Поэтому последнее, что ему хотелось бы слышать, так это сомнения Рикмена по поводу нравственности того, что они сделали.

– Хинчклиф проверяет клиентов Капстика?

– Каждого его клиента, получившего положительное решение за последние десять лет, – ответил Фостер с набитым ртом.

– Да поможет нам Господь!

– А! Хорошая новость! Этот шпаненок… младший брат…

– Минки, – подсказал Рикмен.

– Он дал показания. Он и его приятели попались на том, что кинули петарду через почтовый ящик именно в тех домах. Какой-то парень, увидев, нагнал на них страху. Минки опознал Андрича.

– Использовали видеоопознание?

– Ну да. Выбрал его сразу, без всяких колебаний.

Новая видеосистема позволяла проводить опознание по записи. Свидетелям не надо было находиться в помещении одновременно с подозреваемым, что делало их более смелыми.

– Пацан храбрее, чем я думал, – сказал Рикмен.

– Говорит, старший брат всегда защищал его, оберегал как мог от неприятностей, в которые они попадали.

Фостер наблюдал Минки через полупрозрачное зеркало в помещении для опроса детей.

– Надо было это слышать: «Джез для меня из кожи бы вылез. Теперь моя очередь».

Рикмен согласно кивнул, вспоминая, как Саймон закрывал его собой, принимая все тумаки и удары, предназначенные Джеффу.

– Мы продолжаем работать с остальной компанией, – говорил Фостер. – Сейчас, когда Минки рассказал, что знал, мы выясним, кто из двоих оставшихся согласился устроить для Андрича поджог.

«И когда мы выясним это, мы будем оправданы, – подумал он. – Мы оба».

Фостер уехал через час, а Рикмен, спавший урывками, почувствовал жуткую усталость. Грейс пришла бы в ужас от того, что он сотворил, но вместе с тем он понимал, что сам не смог бы жить, если бы Андричу удалось остаться на свободе.

Слова Грейс неотвязно крутились у него в голове: «Не каждый способен на мужественный поступок, Джефф». Она говорила о Саймоне в надежде, что это поможет ему забыть, что брат их оставил. Он презирал Саймона за то, что тот не осмелился противостоять отцу, но сейчас Рикмен понимал, сколько же надо было иметь для этого мужества. Не меньше, чем требовалось ему самому, чтобы верить, что рано или поздно Мирко Андрич будет привлечен к суду и справедливость восторжествует. Он пошел на сделку с совестью и поставил в трудное положение Ли Фостера, потому что у него не хватило мужества верить и ждать.

На верхней площадке лестницы он остановился, задумчиво глядя на дверь чердака. Там, среди коробок с папками, он нашел ледериновый альбом. Неподписанные, недатированные события детства застыли на его листах.

Он вышел из дома через заднюю дверь, но фотограф успел несколько раз щелкнуть аппаратом. К нему присоединились другие журналисты. Ну что ж. Теперь общественности покажут нового, но по-прежнему непоколебимого Рикмена, спешащего к машине.

– Сэр? Инспектор Рикмен? Не могли бы вы выразить свое отношение к той новости, что Мирко Андричу предъявлено обвинение?

Рикмен замедлил шаг:

– Мы не поймали бы этого человека, если бы не удалось обнаружить неопровержимые улики. Я уверен, что присяжные окажут доверие научным методам.

Потом, глядя на фотографии, многие зададутся вопросом, что за загадочный том у него под мышкой? Дневник? Или фотоальбом его счастливейших дней с «доктором Грейс»?

Но снимок, который вызвал наибольший интерес и благодаря которому произошел небывалый всплеск продаж, был тот, неожиданный, подписанный «МЫ ВЗЯЛИ ЕГО!», где инспектор Рикмен впускает в дом друга и соратника сержанта Фостера. Репортаж занимал четыре колонки и начинался с сообщения, что Андричу предъявлено обвинение в убийстве Натальи Сремач. Дальше в общих чертах излагались подозрения полиции, что он и есть тот самый «Мистер Биг», стоявший во главе зловещей организации, торгующей крадеными удостоверениями личности.

Рикмен приехал в госпиталь.

Таня была одна в палате. Увидев его, она встала, прижав руки к груди:

– Джефф, такое горе… Ты получил мои соболезнования?

Он нахмурился, потом сообразил и на секунду закрыл глаза:

– Извини, Таня. Я не вскрывал почту, пресса… – Он беспомощно пожал плечами.

– Не переживай. – Она подошла к нему. – Я только хочу, чтобы ты знал: если мы можем чем-то помочь – я и ребята…

У него выступили слезы. Это было новое чувство – ощущать родственную поддержку. Они неловко обнялись, затем, держа ее за плечи, он чуть отодвинулся и, откашлявшись, спросил:

– Как он?

Она просияла, но тут же смутилась своей радости:

– Он начинает вспоминать, Джефф. Я не уверена, но он, по-моему, опять пошел тебя разыскивать, чтобы помириться. Наверно, он скоро сам тебе скажет.

– Возможно, – сказал он. Втайне ему самому хотелось бы получить такой подарок – амнезию, которая избавила Саймона от чувства вины и горьких воспоминаний.

– Я не могу задерживаться, – добавил он. – Я зашел только за…

– Джефф!

Рикмен напрягся. Он не был готов к радостной встрече после долгой разлуки. Но Саймон казался скромным, почти извиняющимся. Стоял в дверях, будто ждал приглашения войти.

– Я не надеялся, что ты вернешься, – сказал Саймон.

– Я ненадолго. Я принес вот это. – Рикмен поднял ледериновый том. – Семейный альбом. Помнишь?

Саймон робко взял его, начал вертеть в руках.

– Такой старый, – удивился он и поспешно добавил: – Ну да, это, должно быть, все после того… – Он смотрел на альбом с детским выражением опасливого интереса. – А помнишь, как папочка разрешал его смотреть? Нам нельзя было его перелистывать. Он заставлял нас держать руки за спиной, чтобы мы не заляпали его своими грязными пальцами. – Он взглянул на Таню. – Он был кошмарный урод, наш папочка.

Рикмен с Таней переглянулись. Он действительно начинал вспоминать.

– Я не открывал его с маминой смерти, – сказал Рикмен.

– Может, мы посмотрим его вместе, – предложил Саймон с загоревшимися глазами.

– Может, – согласился Рикмен. – Но не сегодня, ладно, Саймон?

Он видел, что брат не понимал, из-за чего отсрочка, но посчитал признаком улучшения то, что Саймон не возражает и не закатывает истерику.

– Это должно помочь мне вспомнить, – лишь объяснил Саймон.

Рикмен положил руку на плечо брата:

– Я тоже так думаю.

Таня спустилась с ним к выходу.

– Он кажется более разумным и спокойным, – сказал он ей.

– Да. – В ее глазах светились любовь и надежда. – Я думаю, мы примем предложение лечь в неврологический центр.

– Думаешь, поможет?

Она кивнула:

– Он пользуется международной известностью. Но, по-моему, должно помочь и то, что у Саймона теперь опять есть ты.

Он не знал, что ответить, но вдруг будто со стороны услышал свой голос:

– Да, должно. Наверняка должно помочь. – Он немного помолчал, восстанавливая душевное равновесие. – Во всяком случае, мы снова узнаем друг друга.

Таня улыбнулась и взяла его под руку. От этого простого жеста в нем будто оборвалась туго натянутая струна многодневного мучительного напряжения. Сердце сжала резкая боль – и следом пришло облегчение: он понял, что плачет.

Примечания

1

Обращение церковной собственности в светскую. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Полицейские называют погибшую именем героини романа Стивена Кинга «Кэрри». По роману в 1976 г. снят одноименный фильм.

3

Робин (в пер. с англ. – малиновка) – в комиксах и фильмах о Бэтмене – друг героя, мальчик-гимнаст.

4

В Великобритании в начальную школу дети поступают в пятилетнем возрасте и учатся шесть лет; затем переходят в среднюю школу.

5

Вредители, паразиты (англ.).

6

Гай Фокс – один из предводителей заговора католиков, так называемого Порохового заговора (1605), ставившего целью взрыв здания парламента и убийство короля Якова I, был арестован в подвале Вестминстерского дворца 5 ноября. В этот день по улицам до сих пор носят, а затем сжигают чучело неудачливого заговорщика, устраивают фейерверки.

7

Здесь: «Угощай, или мы тебя проучим» – традиционный возглас подростков, собирающих по домам подарки в канун Дня Всех Святых (Хэллоуин) – 31 октября.

8

Солиситоры – в Великобритании категория адвокатов, специализирующихся на ведении дел в магистратских судах и на подготовке дел для барристеров, адвокатов более высокого ранга. Солиситоры выполняют также функции юрисконсультов.

9

Нет! Никаких стволов. Не на этом деле (сербскохорв.).

10

Дешевая гостиница общежитского типа.

11

Урук-хаи (в тетралогии «Властелин колец» Д. Р. Р. Толкиена) – разновидность орков, злобного народа, подчинившегося Темному Властелину.

Content

Маргарет Мерфи
Изгои

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Примечания