О`Санчес

Воспитан рыцарем

ГЛАВА 1

Солдат идет с войны-ы…

И все ему хоть бы хны!

Западный ветер, добрый и легкий в этом году, вытряхнул у порога трактира дорожные подарки: сначала стали слышны хриплые выкрики, отдаленно похожие на пение, и мерный цокот копыт, а потом уже, до ста лениво сосчитать, показался сам «певец», бородатый верзила, пеший, с конем в поводу. «Побережье» – вот как назывался трактир, и это было правдой: с одной стороны его, фасадной, подпирает большая дорога, тракт, идущий из самых глубин Империи туда, дальше на дикий восток, со скорой развилкой на не менее дикий и таинственный юг, а с другой, «внутренней», северной стороны – море.

Так уж заведено в человеческом мире, что странствующие умельцы, в поисках хлеба насущного, не во всем полагаются на добрую волю богов и бескорыстие местных жителей, и, как правило, держат при себе атрибуты своего ремесла, чтобы всегда быть готовыми совершить взаимовыгодный обмен со всеми желающими – деньгами, услугами или натурой. Не был исключением и одинокий странник, зашедший на постоялый двор… Шлем и короткий нагрудный панцирь его были приторочены к седлу, поверх сумок, но оружие он нес сам: двуручный меч в ножнах на широком ремне-перевязи прикреплен наискось за спиной, полускрытая камзолом секира в чехле на левом боку, кинжал за поясом на правом, рядом с кинжалом черный кожаный чехольчик для метательных ножей, на обоих предплечьях по стилету, поверх пояса вокруг талии бич с короткой рукояткой… Наверное, еще что-то жалящее, режущее или колющее хранилось за голенищами или в карманах, но и без этого трактирщику и его людям было понятно, что перед ними воин, наемник. Здоровенный, в четыре локтя с пядью, плечищи почти в дверь шириной, весь в пыли, в черных глазах что-то похожее на веселье…

– Хозяин, круженцию холодненького белого! До десяти сосчитаю и глаз выдерну! Ну!.. Один…

– Ха-ха-ха!.. Вот, вот, уже несу! Холодненькое, трехлетнее. Милости просим, сиятельный господин! Может, в дом? Там прохладнее?

– Успею. Прими камзол, повесь аккуратно, пусть пот высыхает. Стой, стилеты сниму… Зонт поставь, стол сюда, да не скамью – кресло давай, пузан! Куда поскакал! Лошадью сначала займись…

– Мошка! Лошадь прими, на конюшню ее… Все успеем, все в один миг сделаем… Рыбка вяленая… Рыбку попробуйте, изумительная рыбка, у меня на всем побережье лучшая!.. Ха-ха-ха… Вкусно, господин? А что я говорил… Я-то…

Воин сунул служанке шляпу и рукавом рубахи утер бритую голову. А рубашка-то черная! Не зря, стало быть, таким фертом держится: отчаянный вояка.

– Еще кружечку. О-о-о… Уже легче. Ветерка бы посильнее. Умыться хочу, где тут у вас?..

– Да! Все есть!.. Лин!.. Сейчас все будет… Куда он подевался… Мошка, полей господину, давай, давай, давай, шевелись, старая… Где этот… Сейчас найду… Лин, бездельник поганый! Сколько можно тебя ждать! Швырни в огонь эту мерзость и принимайся за уборку! Или я его сам задавлю! Лин, клянусь небом – всю шкуру с задницы спущу! Лин!!!

Воин уже успел произвести рекогносцировку местности, наскоро, одним глазом в конюшню глянул, да другим в гостевой зал, выпил и вторую кружку с белым вином, устроился в кресле под зонтом и теперь с любопытством взирал, как трактирщик с руганью гонит перед собой тщедушного мальчишку, а у того какое-то животное на руках, что-то вроде щенка. Наконец трактирщик настиг беглеца и стал крутить ему ухо, свободной рукой норовя добавить тычок по шее и в спину…

– Не тронь щенка! Подь сюда, я сказал! Слышь, хозяин?

Трактирщик тотчас же выпустил мальчика и побежал к свирепому гостю с извинениями, но тот ничего не стал слушать, а потребовал еще вина, распорядился насчет обеда и чтобы стол переставили поближе к воде и выказал желание поговорить с мальчишкой.

Грозный незнакомец сидит, развалясь, в кресле под зонтом у самой воды: бритый череп блестит, борода по грудь, а грудь нараспашку, глиняная кружка с вином в косматом кулачище, и перед ним маленький Лин с маленьким охи-охи на руках – именно эти мгновения бытия навсегда отделили прежнюю жизнь мальчика от новой, которая начиналась, началась уже, но он об этом пока еще не подозревал.

Глухонемой батрак Уму в два приема приволок из трактира на берег козлы и столешницу, хозяин самолично принес и укрепил над гостем круглый матерчатый навес на шесте, чтобы дорогому и грозному гостю было удобно и не так жарко… Принес с конюшни шлем и панцирь, уложил на скамью, «чтобы рядом, на всякий-провсякий»… Да, это у них обычай такой, у наемников, что, мол, всегда готовы. И все что угодно принесет ему и обеспечит трактирщик, все что есть вкусного, и крепкого, и мягкого, и… Лишь бы при деньгах был воин, не то не торговля получится, а сплошные убытки…

– …Проваливай. Стой. С золота сдача есть? Вот с этого?..

При деньгах служивый. При больших деньгах, и готов ими швыряться…

У Лина опыта поменьше, конечно же, чем у хозяина, но и ему ясно, что им очень повезло с постояльцем: прожорлив, богат и не жаден.

Пока они там толковали да считались, солдат и трактирщик, Лин весь ушел в общение со своим крохотным другом… Он чувствовал, всей свое душой чувствовал душу существа, еще меньшего чем он сам, и его переполнял восторг. Да он вылизывать его был готов, и кормить, и все-все-все, потому что отныне щеночек ему родной, они теперь вместе… Нет, да, все-таки щеночек, а не котеночек. А коготки острые-преострые…

Трактирщик и батрак перенесли и установили наконец все, что им было велено, попятились с поклонами и ушли наверх, на косогор, к трактиру, где каждого из них ждала набитая трудами и заботами повседневность… Лину тоже хватает обязанностей, но теперь он выполняет новую и самую главную из них: развлекает постояльца.

Море плещется в двух шагах от них, однако песок сухой и плотный, ноги в нем не вязнут. Дважды в сутки прилив заглатывает этот кусочек берега, но потом обязательно возвращает, вот и сейчас отступил, а воин этим воспользовался и сидит себе, отдыхает, ест и пьет, с Лином беседует. Доспехи его на отдельной скамье, меч, ножи, пояс, кошелек – тоже рядом, небрежной грудой свалены на краю стола, но стилеты по-прежнему на предплечьях, только не на камзоле уже, а поверх рубашки; на левом боку, в специальной петле, висит небольшая секира с зачехленным рылом.

Кинжал воткнут в стол, им воин режет хлеб и разделывает жирного рыбца. Лин то и дело сглатывает слюну – с завтрака, с самого рассвета ни крошки не ел – но воину даже в голову не приходит обратить на это внимание, он намерен отдыхать от человечества, а не заботиться о нем. Все правильно, придет обеденный час, и Лина тоже покормят, пусть и не так богато….

Первым делом незнакомец узнал в щенке охи-охи и несказанно удивился. Еще бы ему не удивиться! На земле не так много зверья свирепее и опаснее охи-охи! Размером они поменьше тигра, намного меньше медведя, но зато крупнее леопарда и очень длинные. И совсем не кошки, больше на собак смахивают. Охи-охи – волшебные звери. А головы у них две: одна нормальная, как у всех зверей, птиц и гадов, другая же крошечная совсем, и расположена на конце хвоста, и служит она сторожем, пока охи-охи спит, глядит и пищит, если тревога. Пить-есть не умеет, а кусается, и говорят – ядовитая. Лишится охи-охи второй головы – новая вырастет, точно такая же маленькая и безмозглая, а ежели первой лишится – то уж вместе с жизнью. Живут охи-охи гораздо меньше, чем человек: редко кто из них до ста лет доживает, обычно вполовину меньше, потому что жизнь дикого зверя трудна и скоротечна, не враги – так свои добьют, в битве за самку, либо добычу… Впрочем, и у людей так же. Держатся охи-охи огромными стаями, внутри стай – семьями, живут обязательно возле гор, в пещерах и в норах, которые уже и не норы, и не пещеры, а целые города-подземелья. Там, где поселились охи-охи, другим хищникам уже делать нечего, все бегут оттуда: церапторы, пещерные медведи, оборотни… Разве что тургуны не боятся охи-охи и очень их не любят. Такой вот тургун походя напал на молодую мамашу охи-охи, разорвал ее и приплод, а один щеночек остался, и Лин взял его себе и поклялся, что будет ему кровным братом.

Тургун не волшебный зверь, но ему этого и не надо: нет на земле никого, кто бы мог выстоять в бою один на один против взрослого тургуна, даже дракон, разве что стая охи-охи может его потрепать, морд в тридцать, или пятьдесят… Когда на задних лапах стоит тургун-самец – в два раза выше он трактира, а передние у него маленькие, редко-редко опирается он на них… Хозяин уверяет, что видел его в окно: в пятнадцать локтей ростом. Врет, наверное, но все равно: тургун – настоящее чудовище. Незнакомец говорил с причудью, то и дело вставлял в речь незнакомые слова, но Лин слушал внимательно и почти все понимал… И настолько увлекся разговором, что выпустил малыша охи-охи из рук… Тот, несмышленыш, сразу же в воде оказался, мальчишка за ним, а волна хвать обоих – и не отдает берегу.. Море здешнее коварно: пять локтей по мелководью – и глубина! Ничего, Лин умеет плавать, и охи-охи не поддается воде, барахтается, лапками загребает, ушки прижаты… Пришелец на берегу расхохотался было, на это глядя, а потом как заорет – и к ним, в воду, с секирою в руке, на ходу ее раздевая! Лин ухватил щенка, оглянулся – акулы сзади! Воин выдернул Лина из волны и мощною рукой выбросил их обоих на берег, его и малыша охи-охи. Лин, пока в воде был, даже испугаться толком не успел, потом уже, на берегу добирал ужаса, глядя, как воин бился, по грудь в волнах, против двух огромных белых акул. В левой руке секира, в правой стилет, вода бурая от крови… Как махнул он секирой – и точно акуле по зубам, так и брызнули они во все стороны из разинутой пасти… И стилетом в глаз… А дальше Лин зажмурился.

Победа осталась за воином. Зарубил – и на берег поспешно выскочил.

Стоит такой весь мокрый, даже с бороды у него капает, жаркий, дышит аж хрипит, оружие по местам рассовал, рот до ушей, волосатые руки в боки!.. Весь воротник у рубашки располосован, но раны не видать, похоже, что даже и без царапины обошлось. Лин взялся было благодарить спасителя за себя и за охи-охи – сердце стучит и никак успокоиться не может, но воин лишь кивнул согласно да потряс пальцами в его сторону: молчи и не мешай. А красное пятно по воде, вокруг зарубленных акул, локтей на пятьдесят расползлось, – и просто бурлит от примчавшихся хищников морских, больших и малых: те акулье мясо пожирают, да еще, войдя в раж, то и дело друг другом закусывают.

– Вовремя я вылез! Эй, Мусиль! Готова похлебка?

Лин опомнился, зырк назад: тут же, на берегу, выстроилось в ряд все маленькое население хутора: трактирщик Мусиль, служанка Мошка, батрак Уму и старик-повар Лунь. Все в полном обомлении и ужасе от внезапно развернувшейся битвы морской, хотя подслеповатый Лунь с такого расстояния коровы от дерева не отличит.

– А?.. А, да… Сию минуту… Лунь, Мошка!.. Что столбом стоите? Нечего стоять! За дело! Накрывайте! Прибор – парадный достань! Господский! – И в ладоши захлопал, разгоняя своих людей по местам. – Господин?..

– Чего?.. Смотри, смотри, совсем обезумели! Ого, какой дядя обедает! – Из воды высунулась громадная, в сундук размером голова, в кривых зубах кровавые лохмотья с акульим плавником, и плюхнулась обратно… – Чего тебе?

– Может, сухую одежду принести? Солона для кожи водица морская… Сорочку…

– Я уже и так с дороги весь соленый. Высохнет на мне, а сапоги не промокают. Хотя да, пожалуй, рубашку приготовь, в левой, если от седла смотреть, черной сумке.

– Как это – от седла?

– Представь, что в седле сидишь. В левой черной, с круглой пряжкой где. Потом я поднимусь и переоденусь. Где, кстати, седло?

– Как велено, в вашей комнате закрыто. Сюда похлебку подавать? Мальчишка еще нужен вам?

– Да, сюда. Мальчишка нужен, я с ним беседую. И еще. Ночую у вас, приготовь комнату получше. Вот как раз к вечеру и смою грязь да соль. Рубашку вот эту вот – заштопать. Корыто банное есть? Хорошо. Эх, жалко – баб не держишь! Мыло, кипяток – чтобы наготове, а не «чичас через час». Губку чтобы ни разу не пользованную! Время до вечера у тебя более чем достаточно, чтобы выкурить из спальни всех крыс, клопов, тургунов и тараканов. Понял? Да корыто не забудь, продрай чисто… Ну где, где твоя похлеб… Уже? Ага… Ставь, ставь, я сам себе налью. Все, не отвлекай, проваливай.

Кровавая свалка в прибрежной воде продолжалась, запах водорослей смешался с иными, плотскими запахами: кровь, рыбье мясо, гниющее содержимое потрохов… Налетели гнусные падальщики, птицы и зубастые птеры… Воин раз махнул кинжалом, отгоняя от стола летающих побирушек, другой раз костью в них метнул… Бесполезно.

– Есть хочешь? Впрочем, и так понятно… Садись, доедай.

Лина уговаривать не надо: предложено от души, без умысла, значит, надо не зевать. Воин встал из-за стола, обтер салфеткой руки, сыто икнул, рыгнул, почесал поочередно живот, загривок и задницу, выбрал из груды оружия на столе бич и пошел поближе к воде, спиной к столу, чтобы не стеснять мальчишку. Бич – короток для настоящего пастушьего бича, всего шести локтей длиною, но воин управляется им на загляденье: уже двух поморников сшиб, прямо в воздухе их достал, и одного птера. Поморники сразу упали в воду и пошли на корм дерущимся обитателям моря, визжащего подбитого птера воин пинком спровадил с берега туда же.. Запахи и виды почти никак не влияли на аппетиты Лина и Гвоздика (незнакомец случайно подсказал имя маленькому охи-охи, и Лину оно понравилось лучше прежнего, прежнее он тотчас забыл, а новое принял), Лин дважды наполнил густейшей похлебкой и опорожнил глубокую миску, из которой воин ел, и – наелся! Тою же ложкой действовал, а что тут такого, все так делают. А Гвоздик на песке из большой плоской раковины свою долю лакал и тоже насытился, и в горшке еще почти на четверть похлебки осталось, но некуда ее есть. Какое, оказывается, мясо вкусное, если его выбрать как следует и сварить как полагается!.. В одном кувшине вино, зато в другом – вода, плохо что теплая, но ничего…

– Что, все уже? Слаб ты, братец, на кишки, плохой из тебя воин. Солдат должен уметь обедать пятнадцать раз подряд и спать четыре раза в сутки. Все, коли поел – пора нам перемещаться наверх, а то – смотри – уже на шлем нагадили… Крышкой закрой горшок, не то его потом выбрасывать придется, впрочем… Или вылей. Пойдем, пойдем, они тут до вечера будут друг друга кусать, посменно. Нечто похожее на перпеттум мобиле включилось.

Опять на непонятном говорит… Лин с огромным облегчением покинул вслед за воином место всеобщего обеда, а то ведь на сытый желудок и стошнить может. Гвоздика с раздутым пузиком – на руки, и понадежнее держать, не то эти каркающие твари подлетят и выхватят… Заснул, крошка. И в самый раз, что заснул, Лину легче будет. Час послеполуденный, жаркий, сонный. Воин ушел за трактирный двор, к южному сеннику, где под навесом ему постелили попону: «Вздремну до ужина». И Лин вновь поступил в полное распоряжение Мусиля, а до этого украдкой расположил спящего малыша охи-охи там же, под навесом, неподалеку от храпящего воина: там ему надежнее будет, дядька даже сейчас, в одном исподнем, жуть какой страшный, любая притрактирная пакость его убоится, но вроде бы не такой уж и злой… Лину тоже хорошо бы вздремнуть, либо просто на мягком поваляться после такого-то сытнющего обеда, но кто будет скотине воду носить? Кто навоз в ящик соберет? Кто птицам в птичник зерна натрясет? Кто двор подметет? Все – Лин, он ведь не дармоед какой-нибудь, он при деле. А когда он вырастет, станет взрослым, пятнадцатилетним, то Мусиль начнет платить ему жалованье, так он обещал, и так заведено в их краях. А потом по дороге проедет караван, и там окажется прекрасная принцесса… издалека… из западных земель… И они друг в друга влюбятся и поженятся и уедут навсегда… И с ними охи-охи Гвоздик. А у принцессы пусть тоже будет маленькая охи-охи, а звать ее…

– Лин, иди, иди к Луню, пообедай, я подмету покуда.

– Да я уж ел, Мошка! Там, внизу, в горшке…

– В горшке… Уму все прибрал, прямо из горшка все выпил, никому не оставил. Поешь, поешь, брюхо старого добра не помнит… Ступай, Линочка, Мусиля тоже сморило, спит. И Уму давно уже под телегой, слышишь храп? Говорить не умеет, а храпит – как тигра ревет!.. Замешкаешься – и Лунь уснет. Иди, давай сюда метелку…

Мошка – служанка, старая, сморщенная… Говорят, когда-то, лет сто тому назад, когда она еще молодая была, Мошка считалась вольной городской красавицей-белоручкой и проживала «в номерах», терлась при богатых купцах, носила нарядные платья… А потом состарилась, потеряла смак, и теперь вот, на краю света, в захолустном трактире, одна-одинешенька, доживает свой век в трудах и в слезах, молит богов, чтобы забрали ее к себе… Не забирают…

Лунь бранчливый, но не злой старикашка: хлеба дает вволю, и рыбы не пожалел… Вареная рыба вкусна, однако совсем-совсем не то, что вареное мясо-говядина в похлебке с приправами, которую постояльцу приготовили… Лунь набожный человек, поэтому Лин привычно схитрил: перед тем как приступить к трапезе, он довольно разборчиво, хотя и наскоро, пробормотал две молитвы: Матушке Земле, Богиням небесных вод… А когда рыба, хлеб и юшка закончились – шмыг из-за стола в дверь, безо всякой благодарности богам! Лунь тоже не дурак, но он старый, неповоротливый: хрясь половником по воздуху, а уж Лина и след простыл… И на ужин так же будет: стоит только Лину уклониться от благодарственной молитвы, как жди подзатыльника от Луня! Но Лину не привыкать. Обедают и ужинают живущие при трактире все порознь, а завтракают на рассвете, вместе: во главе стола Мусиль, по правую руку от него Лунь, который ему дальний родственник, по левую руку Мошка, рядом с Мошкой Лин, а напротив Лина – Уму. Мусиль сначала произносит молитву, один за всех, потом он же раскладывает по мискам кашу, и они завтракают. Потом каждый за работу. Мусиль живет бобылем, потому что его жена умерла шесть лет назад, и все ему не собраться, не привезти из города новую супругу… Мошка шепчет, что это он так с горя, что жену он любил и никого другого не хочет. Но что – все равно – недолго ждать новой хозяйки: Луню совсем уж недалеко до кладбища, да и она, Мошка, тоже в землю дышит, а кто будет с хозяйством управляться, Мусилю помогать? Он еще молодой, Мусиль, в нем сил много, желаний много, женщина ему нужна…

– Ты, Мошка, посиди теперь, отдохни, а я зерно сам пересыплю. Я слушаю, слушаю тебя, просто я за крошками отходить буду… Ты бы видела, как он топором по зубам!.. Там такая акулища была…

– Темный человек. У меня от него слабость в поджилках… Как глянет!.. Глаз у него чернее ночи, но с краснотинкой. А как его кличут, не слышал?

– Нет, он не говорил, а что?

– Вроде бы я его видела когда-то… Когда еще в городе жила.

– Ты чего, Мошка, совсем глупая стала? Ты из города сто лет как уехала, а он-то молодой!

– Сто не сто, а девяносто три минуло той осенью, в этой девяносто четыре будет.

– А это меньше ста или больше?

– Меньше. Сама вижу, что молодой, а чудится… старая стала, дурная… Ну куда ты столько сыплешь? Это ж не медведей кормить, а уток.

– Ой, точно, сейчас отгребу обратно…

Так и тянулось почти до сумерек: мужчины по лежанкам разбрелись, а старуха и мальчик всю мелкую работу тянут, и это справедливо: скотину напоить да пол подмести, да утку зарезать всякий может, а вести все хозяйство или хотя бы кухню – не всякий. Уму – с ущербом в голове, разговаривать не умеет, зато может лошадь подковать и колесо починить, а Мошка не может… И Лин не может… пока…

Солнышко за гору – стало попрохладнее, и весь хутор проснулся. Мусиль забегал по своим хозяйским делам, то на Луня накричит, то Уму тычком подгонит… А воин секиру точит, правит военным образом: в левой руке секира, в правой особый камушек, узкий и длинный, которым он по лезвию секиры вскользь постукивает…

– Все готово, господин, и корыто, и вода!

– А на стирку хватит? Мне две рубашки и две пары порток надо бы… И портянки.

– Хватит, конечно! Мошка все сделает, господин. Вот сорочка, господин, простирана, высушена, зашита и поглажена.

– Пусть она мне польет и потрет, поприслуживает, короче говоря. Да не бойся за красотку, не обижу, не нанесу ни малейшего урона чести и девичности, не трону ни персей ее, ни чресл ее, ни ланит ее, слово солдата!

– Ха-ха-ха! Конечно, господин! Ой, давно так не смеялся! Нет у нас женщин, увы, место-то глухое, кто же сюда поедет, им веселье надобно и погляд. И лавки с побрякушками, и кумушки-соседки… Вот им что надо… А у нас – кого такое прельстит?..

– Вдовец?

– Да… мой господин… Еще в год второго неурожая овдовел, когда…

– После расскажешь. Ужин готов?

– Все готово! И помывка, и ужин. Ох, добрым словом вспомните, уж мы постарались… ха-ха-ха!.. Пойду накрывать потихонечку. Мошка!..

Деревянное корыто – вовсе и не корыто оно, скорее, огромная круглая лохань, невесть какими путями попавшая сюда с далекого заморского севера, а корытом Мусиль назвал ее вслед за постояльцем, ему в угоду. Лохань просторна, даже огромному воину в ней удобно: сидит, раскинув руки-ноги, борода переломилась и по воде плавает, а над бородой улыбка во всю рожу. Это Лин из сарая в щелочку подсмотрел: по левую руку и по правую руку от воина – скамейки стоят, на одной меч в ножнах, по четверть вынут, на другой секира.

– Мошка, а Мошка…

– Ой… ты меня напугал… чего крадешься?

– А чего он боится, что у него всегда оружие при руках?

– Да кто ж его знает? Может, и ничего он не боится, а такой у воинов обычай. Купец, когда спит, мошну к себе поближе… ох и чуткие они, даже в пьяном сне… А воин – тот меч или саблю рядом кладет… Да только не всегда им это помогало. Ни им, ни купцам…

– А что он тебе дал, что прячешь?

– Тише же ты!.. Ничего не дал. Ну… серебра насыпал, только ты Мусилю не выдавай, это мои деньги, он мне сам подарил.

– Не скажу, конечно. Не надо мне твоей монеты, убери с глаз долой, я и так тебя не выдам, не волнуйся, Мошка.

Эх, и роскошный был ужин, годами бы о таком вспоминать: воин приказал пировать всем вместе, за одним столом, а все вместе-то – он, единственный постоялец, да местные обитатели трактира, четверо взрослых и мальчишка, и малышок охи-охи, по прозвищу Гвоздик, у мальчишки на руках… К приготовленному мясу двух видов, птице двух видов и рыбе трех видов притащили добавку: мед и варенье. И белого хлеба было вдоволь, и полубелого, и овощей с огорода, и трав… Его Величество Император, наверное, каждый день так питаться может или даже еще чаще, а у них в трактире такое не каждый год бывает: Лин, к примеру, впервые в жизни так много и вкусно обедал и ужинал, как сегодня. Взрослые пили вино, а Лину не положено, он пил кобылье молоко с медом, что в сто раз вкуснее любого вина. А уж охи-охи Гвоздик уплетал – аж пузико затрещало, и рыбку ему Лин давал, и мяско… Гвоздик мясо ел, ел, Гвоздик рыбку ел, ел да молочком запивал. Надо только не прозевать на землю, в траву его определить, когда понадобится…

Воин еще днем от Лина услыхал, как императорские егеря охотились на тургуна в этих краях и добыли его, теперь он с видимым удовольствием слушал подробный рассказ Мусиля о том, как они наскоро пировали в этом вот самом трактире, первый раз, пока еще вполпьяна отмечая победу над великим зверем, а Мошка и Лунь даже не боялись перебивать хозяина, вставляли свое слово, и воин также выслушивал их, благосклонно и не сердясь. Он сам ел и пил очень много, трактирских щедро угощал, не высчитывая будущего расхода, но все они, под строгим взором Мусиля, прикладывались к вину весьма умеренно, зато яства трескали от пуза, вдоволь.

Воина выпитое, похоже, вовсе не брало: как пришел он с утренней дороги веселым, грубым и зычным, так и оставался весь вечер: рожа красная, глаза черные, яркие, не мутнеют ни сыто, ни пьяно, голос резок, движения рук, ног и головы ровные, правильные…

– Что ты там все считаешь, что лоб морщишь, а, кабанок?

– Нет, нет, господин, я вовсе не…

– На, жмотюга. Еще золотой, в компанию к первому, сдачу не ищи. Терпеть не могу видеть счеты на трактирских харях. Успокоился?

– Да, господин! Но я…

– Довольно болтовни. Значит так: я буду петь, а вы все подпевать. Песня на мне, припев – на вас. Кхы… кхо… Пошел солдат воева-ать! В дому заплакала ма-ать!.. Куда ж ты, сокол, летишь!..

Подхватили, куда деваться. Припев-то простецкий, выучить его – раз чихнуть. Даже пьяненький Уму чего-то там соображает и пытается мычать вместе со всеми:

– Солдат идет с войны-ы!.. И все ему хоть бы хны!

За этой песней пошла другая, потом третья… Вот это было веселье – так веселье! Под конец, заполночь уже, Мусиль, Уму и Лунь с Лином били в ладоши, а воин пытался плясать «Веревочку» со старой Мошкой, но плоховато у них выходило, очень уж разные они были по росту и прыти. Так же резко и тем же громким голосом воин вдруг скомандовал спать, грохнул по столу кулаком для убедительности, и все разбрелись по своим местам. Лин с Гвоздиком на руках – как обычно, в тележный сарай при кузне, где у него был свой топчан.

Проснулся Лин в трепещущей полутьме, весь мокрый от ледяного ужаса, и Гвоздик – тоже задрожал и захныкал тоненьким щенячьим голоском и потеснее к Лину прижимается. Красный неяркий свет зловеще сочится в дверные щели… Кто… кто там?.. Растворилась дверь и в сарай с фонарем в руке вошел… Мусиль. Ничего страшного, всего лишь Мусиль, плешивый толстый Мусиль… Но ужас не проходил, более того: и на лице у трактирщика читался великий страх, а губы… как у него губы-то трясутся… И вроде как слезы в глазах.

– Идем. Лин, вставай, мальчик, беда. Плохи твои дела. Идем.

Лин, все еще ничего не в силах сообразить, подхватил в левую руку пищащего Гвоздика, а правую покорно подал Мусилю. Куда они идут?.. Почему так страшно всем им: Лину, Гвоздику, хозяину… Наверное, пришелец оказался не тем, за кого себя…

Внезапная догадка пронзила Лина насквозь, уже за дверью, под открытым небом он УВИДЕЛ – и ноги отказались идти!.. Нафы, нечисть! Постоялец ни при чем, это нафы, водяные подземных вод, пришли в их дом дань собирать!

Они стояли впятером на пустом дворе, освещаемые полною луной и фонарем из рук Мусиля. Они ждали. Трактирщик выпустил скользкую от пота ладонь мальчика, отошел на четыре шага и с поклоном обтер ее о передник:

– Вот наша дань, о нафы. Будьте милостивы к оставшимся, а мы свое слово держим, а вы у нас завсегда в полном почете.

– Маловата дань, – промолвил старший из нафов, жабий рот его раскрылся и потек голодной слизью…

Лин уже упал бы в обморок, но маленький охи-охи, продолжая пищать, выпустил коготочки и впился ими в грудь и в руку Лина. Острая боль отвлекла его, не позволила потерять сознание.

»Беги», – приказал он себе, но куда там: ноги привели его во двор, а дальше слушаться не желали. Мусиль как заведенный продолжал кланяться нафам, а они составили из себя полукольцо и медленно двинулись по направлению к Лину. Выглядели они почти как люди, но вывороченными ступнями и животами походили также и на лягушек. Широкие, белые, толстобрюхие, почти в четыре локтя ростом каждый…

– Ступай, хозяин, долг твой принят. Иди, мы во дворе попируем… Потом уйдем.

– И кем это вы тут собрались пировать? Ба-а, кого я вижу! Это же нафы, клянусь титьками богини Уманы!

Голос у воина хриплый, орет как спросонок, но он уже одет, в портках, в сапогах, черная рубашка без камзола… Огромный меч в левой руке… Воин повел мечом и очертил в неровный круг небольшой кусочек двора, в котором только и нашлось места, что ему и Лину. Лин попытался было предупредить воина, что нафы не боятся ни стали, ни серебра, что мечом с ними не справиться, но язык его присох к небу и все, что он мог, – это всхлипывать. Не слушался его язык! Нет, это не от страха, а от нафьего колдовства: крик жертвы им мешает почему-то, они всегда насылают немоту, бессилие и мрак в сознание, прежде чем пожрать…

Старший из нафов первым достиг оградной черты и потрогал лапой-рукой невидимую стену:

– Колдовство твое слабое, служивый, сто раз вдохнешь, сотый уж не выдохнешь. Кто нам в добыче мешает – сам добычей становится. Таков наш закон. Мяса в тебе много, хорошая будет сытость… Теперь ты нам принадлежишь.

– То есть как это – вам??? – изумился воин, подсучивая левый рукав рубашки, меч в руке слабо покачивался справа налево, в опасной близости от заколдованной черты: стоит чем бы то ни было коснуться магической защиты – и она рухнет. – Я Его Светлости герцогу Бурому принадлежал мечом и головой, согласно присяге, даденной от весны до осени, а также письменному договору по дозорной службе, от осени и до лета, он же мне деньгами за доблесть и верность платил. А тут какие-то лягушки пришли, квакают невесть о чем! Клянусь бородавками на титьках вашей вонючей богини Уманы…

– За святотатство мы съедим тебя живьем, не лишая разума и воли. Дыши, делай последние вдохи, смертный, твое заклятие иссякает… Ты же не колдун, смертный… Ты – мясо. Можешь трусливо омочить своею струей ноги напоследок, время твое заканчивается.

– Ноги? Во-первых, мне такая неопрятность не свойственна, а во вторых ноги мои обуты в никогда непромокаемые сапоги, хоть в море купайся. И знаешь в чем их волшебство?.. А в том, что они из нафьих шкур выделаны! Глянь-ка позорче: на левый сапог – твоя мама пошла, а на правый – твой папа!

Никто на свете не знает, есть ли у нафов родители, ибо никому не доводилось видеть нафов-детей и нафов-стариков, но ведь размножаются они как-то? Старший из нафов взревел от оскорбления и разметал руками-лапами остатки магической ограды. И в тот же миг распался на четыре неравных части, кои почти одновременно попадали мокрыми шлепками на каменные плитки двора: воин одною левой рукой выписал тяжеленным двуручным мечом фигуру-бабочку сквозь нафью тушу, а сам даже не покачнулся. И тут случилось чудо, от которого оставшиеся нафы яростно взвыли, а Лин и трактирщик Мусиль ахнули: куски разрубленного нафьего тела не то что не склеились в единое целое, как это должно было быть по всем законам нафьего нечистого бытия, но сморщились вдруг и опали холмиками навсегда мертвой слякоти.

У него – меч заговоренный!

Воин скакнул вперед, вплотную к нафам, вильнул левой рукой, перебросил меч в правую и махнул ею. И все. Пятеро нафов, служителей богини подземной воды Уманы, навеки исчезли из обоих миров, своего и человеческого.

– А еще говорят: нафы свирепы, нафы отчаянные противники… Фу, вонючки. Кто бы тут прибрался, что ли? Пойду-ка я спать, если больше никто ничего не желает… – Воин трижды протер пучками сена лезвие меча, потом дважды, одной его стороной и другой, обтер меч о левую штанину и наконец сунул его в ножны.

Лину бы следовало поблагодарить воина за второе свое невероятное спасение, но словно бы нафьи чары продолжали действовать: не слушались его язык и губы, а тело содрогалось крупной дрожью. Да воин, похоже, и не ждал благодарности, он просто повернулся к нему спиной и пошел в дом, досыпать.

Уму как храпел в дальнем углу двора, в телеге с сеном, так и не проснулся, а Лунь с Мошкой – тут как тут, они тоже были здесь и все видели. Мусиль накричал на Мошку, прогнал ее сидеть в своей каморке и до утра носу не высовывать, Лина же повел на поварню, к Луню, посадил поближе к огню, отогреваться, сунул ему кусок белого хлеба и шмат рыбьего мяса пожирнее…

Вот Лин и сидит с Гвоздиком на коленях, на огонь смотрит. Гвоздику жарко, горячо, он пищит и за пазуху прячется, а Лину все никак не согреться…

Рядом же, у огня, устроился Мусиль. Тоже сидит, молчит, обхватив руками узкие жирные плечи… И неужто слезы в его глазах? Они самые. Боги не дали потомства трактирщику Мусилю, боги же безвременно отняли у него жену, первую и единственную… Никто не припомнит по этому поводу страданий Мусиля, никто достоверно не знает, о чем Мусиль мечтает, чего жаждет и для чего тянет воз бездетной жизни своей… Быть может, видел Мусиль в мальчишке замену сыну своему, никогда не рожденному… Вполне вероятно, а может быть и нет… Может и так было, что он с дальним расчетом оставил в доме безродное дитя, чтобы – мало ли – откупиться мелкою потерей от тех же нафов, если до его очага очередь дойдет… Люди-то в округе – с очага счет ведут тем, кто общиной держится, от нафов откупаясь… А как не откупиться? Поссоришься с нафами – колодцы пересохнут, иди, пей морскую воду, скотину ею пои.. Старики рассказывают, что в иные годы, когда и воды в колодцах нет, нет, и дань требуют, доведенные до отчаяния люди восстают, теряя страх, и целым войском идут в карстовые пещеры, выкуривать из подземных вод нафов, терзать огнем и нечистотами самое тело страшной богини Уманы… Но редко такое случается, доброе соседство с выкупом – оно вернее… Пришел черед Мусиля свой очаг выкупать, вот он и выбрал. Не Уму, не Луня, не Мошку, взял Лина за руку собственной рукой и повел на съедение. Что же ты плачешь, Мусиль, кого тебе жалко: себя, мальчика Лина, свою судьбу, или его судьбу?.. Никому не ведомо, по одним лишь слезам не угадать…

Старая Мошка тоже всхлипывает в своей каморке, но кому какое дело до ее слез? Она свое прожила пустоцветом, ни семьи, ни своего дома никогда не имела… А вот ведь – не Мошку отдали, пожалели старую. Или убоялись, что разгневает нафов скудная и дряхлая плоть ее? Или некому будет чисто стирать да гладить, да шерсть сучить, да сказки по вечерам рассказывать? Полуслепой Лунь один не плачет и не дрожит, он кухнею занят и ругает все, что попадается ему под руку и на глаза: горшки, поварешки, дрова, колосники, казаны… Но Лина почему-то за все утро ни разу не обозвал и подзатыльником не щелкнул…

И пришел рассвет, и сели все завтракать, как обычно. Да только присоединился к завтраку воин, сказал, что – пора, уходит.

Насколько буйным и веселым был ужин во вчерашней ночи, настолько тихим и тягостным был завтрак. Никто за столом не посмел вспоминать недавние ужасы, а воин словно бы забыл о них, и о том, что именно он был главным действующим лицом в ночном кошмаре. Воин молча съел миску полбы, проваренной в кобыльем молоке, отказался от вина в пользу горячего травяного настоя и пошел уже было в конюшню, но окликнул его Мусиль. Посмел и повалился в ноги:

– Господин, позволь побеспокоить тебя просьбою!

– Еще денег, что ли???

– О, нет. Сполна и с лихвой заплачено, с щедрою лихвой! Забери мальчика!

– Чего? Зачем он мне? Меня не интересуют мальчики.

– Возьми, господин, он будет тебе слугою.

– Я сам себе слуга и господин.

– Умоляю тебя! Возьми с собой мальчишку, он будет тебе спутником и пажом в твоих скитаниях, воспитанником.

– Он мне может надоесть раньше, чем вырастет.

– Или пристрой его в ближайшем городе в хорошие руки. Нет, не в ближайшем, подальше отсюда.

– Встань с колен и дай еще попить… В чем дело? Почему он тебе не нужен больше?

Воин вздохнул и вернулся к столу. Все присутствующие молчали, кроме него и трактирщика, даже охи-охи на руках у Лина не издавал ни звука.

Мусиль побежал к пузатому котелку за травяным отваром, поставил перед воином кружку, а сам, захлебываясь рыданиями, стал объяснять.

Нафы, нечисть, мертвые духи подземных вод, никогда не отказываются от жертвы, которая была им преподнесена. Мальчик – их, и они будут приходить за своей добычей до тех пор, пока не завладеют ею. Вчерашняя история повторится, едва лишь ночь вступит в свои права, но уже некому будет защитить мальчишку, и он, Мусиль, как хозяин очага, вынужден будет опять, собственноручно… Это невыносимо, он больше такого не выдержит…

– Так это значит, что они за мною будут охотиться, возьми я щенка с собою?

– Но, господин, они и так отныне, после того, как ты их… А ты справишься с ними, ты – воин!

– Не всякий воин захочет воевать с нафами, тем более задаром. Сколько ты хочешь за мальчишку?

При этом вопросе рот у трактирщика жадно подернулся – назначить цену. Но рассудок оказался сильнее алчности.

– Нисколько, господин. Возьми я деньги за него – и нафы придут ко мне, как принявшему жертву на себя. – Мусиль поежился, но преодолел страх и дальше возразил грозному пришельцу. – Кроме того, мальчик – не раб, он свободный человек, господин. Он… свободный… и… по закону…

– Не трясись, я не собираюсь забирать его в рабство. Эй, гусь! Посмотри на меня… Поедешь со мной?

– Куда? – Лин впервые за все утро заговорил, он был все еще оглушен собственным ужасом и магией нафов, окружающий мир доходил до него словно бы издалека… Но краешком сознания он тоже понимал очевидное: надо уходить. Но куда?

Воин хохотнул коротко.

– Хороший вопрос. Не знаю сам пока. Я иду на восток, там у меня на примете есть пара-тройка мест, где я за свои деньги очень приятно проведу время, с вином и с бабами, посреди веселой музыки и плясок, смеясь и танцуя. Планирую также проведать кое-кого из старинных друзей. Какого бога ты мне сдался в моем дальнейшем путешествии – вот вопрос, под стать твоему… Короче: на восток. По пути обдумаем и, быть может, что-нибудь придумаем. Ну?

– А Гвоздика я беру с собой?

– Что, без него никак?

– Никак.

Воин не шутя замахнулся на трактирщика, всполошенного непочтительным ответом, тот втянул голову в плечи и замер. Помолчал и воин.

– Нет, это кошмар какой-то! Солдат в заслуженном отпуске, называется. Принеси пожрать, две обеденные тарелки мяса, одну поменьше, а другую, соответственно, побольше. Пока мы едим, чтобы его барахлишко, если оно имеется, было собрано. Холодным подавай, кухарь хренов, и так я у вас засиделся! Опять по жаре плестись. Не надо вина, я сказал, только мясо!.. Ладно, брат, бери с собой Гвоздика. Но если только, хотя бы раз, ты или он нагадите мне в сумку или в шлем…

И мир вернулся к Лину, во всем своем многоцветии, с запахами и кряканьем уток за окном, с теплом маленького тельца, прижатого к его истерзанному сердцу.

Лин глотал наскоро, но не выдержал, да так и побежал с набитым ртом лично укладывать пожитки: одни портки, одна рубашка, шапка (в городах свободный человек без головного убора ходить не должен), деревянная мисочка для Гвоздика… и все. И сама сумка, в которую он грибы собирал. Дерюжная сумка на веревочке через плечо, за пазухой беспокойный, но обрадованный радостью своего юного покровителя и друга, охи-охи царапушка, в руках посох, бывшая швабра, – он готов.

– Эт-то что еще за чучело? – грозно взревел воин, увидев новообретенного спутника. – Миграция банды нищих из западных провинций в восточные! У тебя что, другой сумки не нашлось?

Мусиль затряс головой:

– Да, да, я сейчас найду получше…

– Отставить! Что в сумке?.. Обильно. Пихнешь ко мне, в седельную, а на привале я тебе кожаную поищу, вытряхну какую-нибудь из своих. Эту палку сунь Мусилю в ж…, в лесу нормальную подберем. А где твоя обувь?

Обуви у Лина отродясь не было. Воин крякнул, поднял глаза к небу, словно размышляя о чем-то…

– В Большом Шихане закупимся, а пока потерпит, вон какие ноги в цыпках, не ноги а копытца. Ты хоть ногти-то на ногах стрижешь, обрезаешь?

Лин недоуменно пожал плечами на странные и наивные вопросы воина:

– Да, обкусываю, конечно.

Мусиль из малинового стал бордовым, но не посмел оправдаться.

– Гм.. Мусиль…

– Да, господин?

– Нам со щенком некогда, так что ты палку эту… того… сам себе воткни. – И воин заржал над грубой шуткой, видимо, сам только что ее придумал.

Мусиль тоже рассмеялся, до печенок довольный, что все тягостное и горькое наконец заканчивается, да еще с великой прибылью для него. Засмеялся и вдруг вспомнил что-то…

– Господин?

– Ну? Что еще? Благодарность в письменной форме оставить? На стене у стойки?

– Нет, господин… Нафы придут, спрашивать про вас станут.

– Сами, что ли?

– Ну не эти, разумеется… Другие… Или кого-нибудь пришлют…

– И что?

– Спрашивать про вас станут: кто таков, куда поехал? Я ведь трактирщик, я должен им буду что-то сказать…

Мусиль с молчаливой мольбой уставился на воина: соври, наболтай чего-нибудь, догадайся сделать это самостоятельно, чтобы ложь твоя на меня не перешла, чтобы нафы меня не терзали…

Воин с прищуром оглядел, словно ощупал, трактирные окрестности и немногочисленных слушателей: Мусиля, Луня, Мошку, Лина и Уму, которого следовало считать, скорее, зрителем… Видно было, что он все отлично понимает и при этом ничего и никого не боится…

– Придут спрашивать, говоришь? А не помрешь от страха, когда придут? А если они опять кого из твоих в жертву попросят?

Мусиль развел руками и попытался улыбнуться.

– Страшно, да ведь неизбежно, куда же мне от них деваться, авось не помру. Никого они взять не должны, я же по закону все сделал… Теперь они… от своего не отстанут, господин…

– Ну-ну. Это мне очень даже любопытно. Передай им, что звать его, меня то есть, Зиэль, иду я строго на восток по имперскому тракту, и что мне очень нравится носить сапоги из нафьих шкурок, и что ихнюю богиньку Уману я при случае… Нет, про Уману ничего не говори, не то они на тебя разгневаются и из закона выйдут. А она за мною погонится, исполнения клятвы требовать. Все остальное – непременно передай. Лин, за мной!

Воин нахлобучил шапку, вышел в двери, едва не свернув косяк крутым плечом, за ним Лин, и оба они уже не видели, как старая Мошка покачнулась, услышав имя воина, и грянулась без памяти на трактирный пол.

ГЛАВА 2

– А что означает черная рубашка?

– Черная рубашка?

Воин Зиэль идет пешком, ведет коня Сивку в поводу, а Лин сидит в седле, и поэтому головы у собеседников почти на одном уровне, беседовать им удобно. Воин, как подметил про себя Лин, вообще предпочитает ходить пешком, но на этом куске дороги у них и выбора особого нет: либо вдвоем в седле кое-как помещаться, либо воину пешим идти, потому что подуло с юга, и ветер колючек на дорогу нанес: волшебным сапогам да подкованным копытам те колючки все равно что пух от одуванчиков, а вот босым ногам Лина… Правая ступня до сих пор в волдырях, несмотря на то, что у воина в сумках нашлось целебное средство от колючечного яда…

– Черная рубашка – это знак, отличающий в войсках определенную породу наемных воинов. Если на воине в бою или в походе черная рубашка – значит, никто не ждет его дома, никто не заплатит за него выкупа, попади он в плен, никто не заступится за него по законам клановой, духовной или кровной мести. Такого воина бесполезно держать в плену, кормить его да поить, стало быть, незачем и в плен брать, проще убить или добить, если он раненым падет на поле боя.

– Так а зачем тогда носить ее, такую?

– Ну а как же! Воин в черной рубашке знает, что его в плену никто с угощением не ждет, что его никто не выкупит и не защитит, кроме как его добрый меч и собственные смекалка с отвагою. Знает, и поэтому дерется в полную силу, без оглядки, ему только победа хороша, все остальное – почти верная смерть. И тот, кто его нанял, отлично это учитывает: воин в черной рубашке бьется отчаянно, бьется до победы, а вторую половину платы получает после битвы. Первую-то половину, по всеобщему обычаю, ему вперед выдают. Нам ведь как платят: во-первых кормовые, деньгами или пищей, или смешанно, во-вторых походные, это всегда деньгами.. Ну и отдельно за битвы. Если кого в плен возьмешь за выкуп – тоже все твое. Ворвешься первым в город – сутки-трое, в зависимости от договора, – входи в любой частный дом, забирай что хочешь, все, до чего дотянешься мечом, положением или силою, имеешь право. Не остановишься и дальше грабишь – могут казнить, как договаривались. Так вот, кормовые всегда вперед, а походные обычно выплачивают половину вперед, а другую половину – когда учетный срок заканчивается, за который платят, месяц там, или неделя… И за битву – тоже самое: половина вперед, половина после. Погибнет воин в бою – значит нанявший его герцог, или там барон, или имперский предводитель половину суммы экономит, потому как наследников у воина в черной рубашке почти нету, только товарищи поблизости, кто успеет на поле боя сапоги с поясом снять да по карманам пробежаться, а также птеры с воронами и шакалы с волками… Но если воин победил и в живых остался, – платят не скупясь и почти всегда без обмана, потому что выгодно иметь такого воина на своей стороне, а не на стороне врага. И воину в такой жизни хорошо: живой воин богат и весел, а мертвому – никаких забот.

– А что такое духовная месть?

– Это когда воин посвящает себя какому-то божеству, и оно то посвящение приняло. Тогда бог или богиня за своего воина могут отомстить, проклятие наслать или наложить, еще что-нибудь…

– Здорово! Вот бы посмотреть!

– На что посмотреть?

– Ну… как это все действует… защита, проклятия…

– Ха! Да проще простого! Ох уж эти людишки… Под собственным носом ничего не видят. Твой Мусиль – он как в смысле единоборств, мастер?

– Как это?

– Гм… Мусиль, твой хозяин – он силач? Смельчак? Умеет драться?

– Нет, он наоборот, всего боится.

– Всего боится? Хм… Поспешно судишь. Тем не менее – в чем-то ты прав. И все вы в трактире – тоже не бойцы, ни Лунь, ни Мошка, ни этот…

– Уму, он немой.

– Я заметил. Трактир ваш на отшибе стоит, день конного шага от города; жратвы в нем, вина, скотины полно, и денежки наверняка у трактирщика водятся; при этом защиты никакой нет, если не считать старого да малого, слепого да немого, слабого да трусливого. Но трактир живет себе, и лихие люди на него годами не нападают. Почему так?

– Не знаю. Да, при мне никто ни разу не нападал с разбоем, но Мусиль рассказывал, что было дело… Только до меня еще…

– А ты там сколько?

– Не помню. Меня маленького привели, Мусиль говорит, что родители отдали на воспитание.

– Врет наверняка. Одним словом, нападать-то нападают и на придорожные трактиры, потому как ублюдков, сумасшедших и отчаянных во все времена хватает, но напавший на придорожный трактир очень рискует! Тем более, когда трактир стоит на имперском тракте. Во-первых, имперская дорожная стража ловит и казнит таких на месте, не доводя дело до суда и тюрьмы, во-вторых окрестные землевладельцы, бароны там, иные прочие, на чьей земле трактир стоит, очень не любят, когда разоряют тех, кто им платит. Ты знаешь, что имперские дороги, чьи бы владения ни пересекали, принадлежат только и исключительно Империи? Вот, имей в виду.. А земли по сторонам дорог – кому какие, смотря где… Поскольку бароны, графы и просто помещики хорошо знают местность и людей, они могут найти преступников еще быстрее имперской стражи и тоже казнят без проволочек. В третьих, богиня дорог Луа заботится обо всех странниках, должна заботиться, по крайней мере, но пуще прочих привечает смирных, кто не чинит препятствий тем, кому она покровительствует, и щедрых. А теперь представь, что шел странник, шел целый день, язык высунув. «Сейчас, – думает, – отдохну!». Бац! А вместо трактира руины и дерьмо… Луа такое не по нраву, уж она позаботится о неприятностях для разорителей. Если, конечно, содержатель не обделял ее жертвами.

– Нет, Мусиль каждый месяц в святилище дары носит, я с ним ходил. Всем подносит, никого не забывает.

– А я что говорю! Плати в срок и будь спок. Да те же нафы не любят, когда колодцы пересыхают, а если трактир прекратил существование, то колодец неминуемо пропадет, пересохнет… Нафы же по ночам – грозная сила. И крестьяне в округе, и офени, кто туда-сюда с товаром бродит, и… Короче, все враги разбойникам, тем, кто нападает на трактиры в пустынной местности. Да и сами трактирщики, люди рассказывают, с ядами знаются, чтобы, если что, подсыпать в еду или питье… Между прочим, и их иногда казнят за разбой, когда вскрывается, что они на беспечных постояльцев злоумышляли, всякое в этом мире бывает.

– Да, точно! Мусиль хвалился, что сумеет ядом защититься. Но он не разбойничал. И на нас никто не нападал.

– Вот видишь! И люди, и боги готовы наложить дополнительные проклятия и немедленные кары на разбойников с большой дороги, не признающих святость трактирной стойки, и эта готовность в значительной степени служит трактирам защитой. Но если шайка большая, а сами разбойники сильны и отважны – месть богов и людей иногда откладывается на целые годы. Редко, но случается и такое.

Так что и клановая спайка, и посвященность богам, и кровные узы… Они все невидимы, эти узы, на кольчугу и волшебную палочку не похожи, но – действуют. И моя черная рубашка в обычной жизни, по без войны, такова же. Лихие люди смотрят на меня из кустов, вот как сейчас… И колеблются, несмотря на численный перевес: нападать, не нападать… Черную рубашку ведь на испуг не возьмешь…

Воин вдруг выхватил из-за спины меч и прыгнул в заросли папоротника. Шурх, шурх! – и уже скрылся с головой в высоченных травах, даже шапки не видать. Лин за эти дни успел выучить закон дороги: ни с места, только шею вытянул да покрепче в уздечку вцепился… Ничего не видать, вроде бы возня какая или стоны, из-за ветра, да Сивкиного фырчанья мало что слышно… Ну, стой же смирно, Сивка! И опять заколыхались папоротники, это вернулся на дорогу воин. Левой рукой он отбросил буро-зеленый пучок травы, правую завел за спину и не глядя, но точно вбросил меч в ножны… Обернулся, прежде чем ухватиться за повод, и сплюнул в сторону зарослей.

– Фу-ух, пылищи по кустам!.. Но чтобы к черной рубашке было уважение, каждый носящий ее должен помнить о своей чести и о безопасности своих товарищей, то есть: никогда не трусить, всегда быть готовым к драке и всегда наказывать попытки к неуважению. Даже если его отвага и подвиги кажутся бесполезными, они имеют глубокий смысл: ты прокладываешь путь! Ты ввязался, предположим, в неравную схватку, вместо того чтобы бежать, и погиб в ней, прихватив с собою в ад четверых противников из сорока. Но остальные тридцать шесть уже с меньшим пылом нападут на такую же черную рубашку, а оставшиеся тридцать два – еще с меньшим, попадись им следующий… Когда их останется двадцать – они уже обойдут встречного воина стороной, или приветливо с ним раскланяются до того, как он выхватит меч да секиру и пойдет в атаку. Но чтобы так было, все мы должны быть готовы положить свои головы за пустяк: за косой взгляд или презрительную улыбку в наш адрес. Тогда и мне будет безопаснее путешествовать по дорогам, благодаря тем, кто шел по ней раньше, и тем, кто после меня пойдет, благодаря мне. Это называется честь и доблесть. Понял? И однако, сказанное мною ни в коем случае не отменяет осторожность, осмотрительность, рассудительность и умение быть хитрым.

– А я тоже хочу быть воином!

– Да ты что?

– Да, и носить черную рубашку!

– Так ты молодец тогда. Но если хочешь именно черную, а не желтую – выпусти Гвоздика на землю, видишь, просится.

Лин согласно кивнул, он только что сам собирался это сделать.

– Нет, погоди, Лин… Давай пройдем еще шагов двести-триста, вон туда, там и опушка подходящая. Отдохнем и перекусим. А Гвоздика выпустим загодя, шагов за сто, пусть приучается бегать. Опять же запахи свои оставит подальше от привала…

Зиэль был опытный и запасливый путешественник: не оказалось постоялого двора на ожидаемом месте – У Зиэля вода в бурдюке, сухари и вяленое мясо двух видов. Напоролся Лин на ядовитые колючки – воин тотчас склянку достал, помазал ногу чем-то липким и пахучим… И прошло. Ночь их застала в дороге – Зиэль чирк, чирк ножичком по кремню – вот уже и костерчик, и отвар в котелке… Где бы ни останавливались путешественники – непременно ручеек неподалеку, или пруд, или, на худой конец, не затхлая лужа.

– Сивый-то мой пропитание себе нащиплет, без седла и поклажи сам и воду найдет, но сейчас – не его, а моя забота – обеспечивать его всем необходимым, в том числе и водою. Что необходимо боевому коню в походе?

– Еда и питье.

– И все? Нет, друг ситный… И еда, и питье, и непременно отдых, и чтобы шкура его была чиста от колючек да паразитов, и чтобы удила ему были впору, и чтобы седло не натирало, и чтобы не скучно ему было, и чтобы чувствовал, что всадник ему не только друг, но и повелитель. А не тяжела рука у всадника – ленив конь и брыклив становится… Подковы, о подковах следует заботиться всегда, они ведь копыта сберегают. Дикие лошади по травам да по мягким землям скачут, в то время как наши – по камням да по твердому грунту, потому им обувь необходима… Чтобы непременно был запас подков при тебе, и чтобы ты при случае мог помочь коню, починить или заменить подкову без кузни и кузнеца. Ночью следует стреножить, вот так… чтобы не увлекся прогулками, и чтобы чуял окружающее, охранял от лихих прохожих.

– А вдруг нафы?

– Что – нафы?

– Придут… они же не отстанут… Мусиль говорил…

– А-а… – Зиэль уже размотал одеяло для Лина и постелил попону для себя. – Не бойся. До тех пор, пока ты рядом со мной… или я рядом с тобой – нафы не нападут.

– Они тебя боятся! Ты их…

– Я их. Короче, не станут они связываться с Зиэлем.

– А мы куда идем, в Большой Шихан?

– Ну да, я же говорил, что спрашивать сотый раз? В Шихан. Может, в школу гладиаторов тебя пристроим или в духовное училище, послушником… Как получится. Надо ведь еще, чтобы тебя с Гвоздиком взяли… Спать. Рядом с Сивкой больше не мочись, повторять не буду: лягнет – костей не соберешь, он эти запахи терпеть не может. Если проснешься – дальше чем на… четыре шага от костра не отходи. При этом глазами ты в любой момент – лежишь, сидишь, стоишь – должен видеть меня. Язык откажет, глазами позовешь, я почую и проснусь. Понял?

– Да, ваша светлость!

– Пошел спать!.. Светлость… Ишь ты, наслушался рассказов… принцев ему в спутники подавай… Еще дня три-четыре – и должны добраться до Шихана…

Охи-охи рос на диво: к пятому дню путешествия он бодро бежал за путешественниками, по часу и больше, не жалуясь и не отставая далеко. И лишь когда он начинал тоненько пищать, жаловаться, Лин подбирал его и брал к себе на колени, за пазухой щенку было уже тесновато. Гвоздик вовсю демонстрировал окружающему миру крутой нрав охи-охи: все живое на своем пути он пытался попробовать на зуб и на коготь: бабочек, гусениц, птиц, ящериц… а утром пятого дня вступил в настоящий бой против самки шакала, которая внезапно выскочила из-за кустов и попыталась поживиться щенком, на мгновение отставшим от маленького каравана. Воин только голову повернул в сторону визга, но даже и попытки не сделал помочь, разве что ухмыльнулся, а Лин, не помня себя от страха и ярости, спрыгнул с коня и с ножом в руке (Зиэль подарил) помчался выручать друга! Но тот и сам уже умудрился отбиться, весь исцарапанный, и только яростно визжал, выгнув длинный хвост, в сторону кустов. Гвоздик тявкал, выпустив коготки, царапал ими твердую землю, скалил острые зубки, но в погоню благоразумно не пустился, подтвердив тем самым репутацию охи-охи как одних из самых умных зверей на земле.

– Иди сюда, Гвоздик, иди на ручки!..

– Ага, еще оближи его, совсем будешь мать родная. Развел, понимаешь, нюни-слюни, тьфу! Воина шрамы украшают, а у этого гуся к завтрашнему вечеру и следов не останется, я тебя уверяю.

– Почему?

– Потому что он охи-охи, а не бабочка. Сам залижет.

Наконец, Зиэль и Лин с пригорка увидели высокие городские стены: рукой подать, кажется, но идти до них не менее часа… Однако, примерно за тысячу локтей до города, их встретил патруль городской стражи, одиннадцать человек: полная десятка с десятником во главе.

– Десятник Макошель, городская стража имперского града Шихана, честь имею! Слазь. Кто такие, куда и откуда, по каким надобностям?

– Ратник Зиэль со спутником, отдыхать, после войны.

– Да? А у нас другие сведения. Очень уж ты похож на ублюдка, которого мы ищем. Зиэль, да? А не Хвак ли?

– Зиэль. Не Хвак. Объясни толком, десяцкий. Я законы знаю, давай объясняй, прежде чем докапываться.

– Я лучше тебя их знаю, так что роток на замок, пока я говорю. Понял? Гм… Короче, у нас есть бумага, а в ней приметы и суть дела. Некий невежа, по имени Хвак, сам пешеход без шапки и посоха, залез в открытое святилище богини дорог Луа, святотатственно спал там всю ночь, да мало того – съел и выпил принесенное богине и жрецам ее, а также взял ценные предметы, общим числом три, сиречь ограбил святилище. А первый предмет таков…

– Постой, десяцкий. Я что, похож на мужлана и пешехода? Какой он сам-то был на вид?

– Не сбивай… Росту он высокого, четыре локтя с половиною, зело дородный животом, задом и плечами, возрастом ближе к юноше, чем к мужчине, без усов и бороды…

– Стой. Ну а теперь на меня глянь: с бородой я или без бороды? И где мой живот? Ты, крокодил болотный! Ты с кем меня спутать посмел?

– Чего??? Ты бы потише держался, ратник отставной… Бородишку-то и приклеить недолго, тем паче нетрудно и к посторонним путникам с хитростью прибиться… А росту ты подходящего, почти так и сказано. И тебя я в любом случае беру под караул, как подозрительного, и там уже, в каземате, буду дознаваться до истины, и в любом случае как следует обучу манерам, коли мама твоя забыла это сделать. Я тоже, знаешь, повоевал вволю и этих черных рубашек по канавам да помойкам насмотрелся…

– Ах, в любом случае… Что ты там про мою маму сказал? – Зиэль лениво поднял левую руку – жжик! – и десятник уже валится на дорогу, из шеи хлещет кровь, а голова катится, гремя шлемом, к обочине, вся уже в мокрой серой пыли обваляна.

Хороша выучка у стражи: лязг, лязг! – сомкнулись в боевой ряд, щит к щиту, ощетинились мечами и копьями!.. Но нападать не торопятся, в кровавой схватке с опытным противником некуда спешить, разве что на кладбище. Лин с Гвоздиком на руках упрыгал подальше, назад, Зиэль уже в седле, в руках меч и секира… Меч он картинно, крест накрест, отер о взвизгнувший воздух. Голос у Зиэля зычный:

– Беру слово, господа воины, беру слово! Потом уже подеремся, если хотите… Короче, похож я на деревенского олуха с приклеенной бородой и отрезанной задницей?..

Воины настороженно молчали, готовые к сече, однако, продолжали стоять на месте, в атаку первые не лезли. Сивка мелко плясал на месте, послушный только шпорам и голосу хозяина, весь в яростном нетерпении: крики, звон стали, уздечка отпущена, значит – битва предстоит. Но Зиэль воспринял неподвижность и молчание как разрешение продолжать и воспользовался этим:

– Не похож. Я – воин, ратник, может быть, не менее заслуженный чем вы, братцы, и не прочь от честных людей бегу, а именно в ваш город издалека иду, спокойно отдохнуть, вот – мальчишку-сироту на проживание пристроить. Не вор, не святотатец и не вшивая деревенщина. Наше с вами дело – честно воевать и честно защищать, а не храмы в мирное время грабить. Так ведь? Короче, я как предлагаю: во время досмотра мы с вашим десяцким зацапались по поводу моей выправки и он, распалясь, оскорбил мою мать. Я его вызвал на поединок…

– Стражникам не положено принимать вызовы на карауле.. – хрипнул один из шеренги, из под шлемов – не разобрать кто…

– А вы при чем? Он же ваш командир, он все решает. Он! Вот именно! Я ведь о том же: он принял вызов, нарушив тем самым Устав, и я его убил в честном бою! Вы все свидетели. Я ему только башку смахнул, так что оружие, пояс, кошель, сапоги, кольчуга… да и шлем – все цело, вон лежит, я – победитель, но оставляю вам. И лошадь вам. У него же наверняка есть поблизости лошадь? Он ведь старший? Соберете, продадите, а деньги поделите поровну, или как сами знаете…

И видя, что стражники продолжают молчать, но уже… без угрозы, как бы нерешительно… вон, двое с краю даже переглянулись…

– Да сами же видите, что я никакой не Хвак и в город иду, с мальчишкой маленьким на шее, очумевший от осады, пить-гулять еду, опять же и по делам… Ну?.. Невиновен же, верблюду понятно… Если что – найдете меня легко, потому как – в вашем же городе буду. Человек я заметный, не соринка… Еще, может, и гульнем вместе… А то учить манерам он меня будет…

– Ладно, проваливай покуда…

– Что-что??? – Зиэль наклонился в седле, лицом к говорящему.

– Ну, езжай по-хорошему, чего встал, нам теперича не до вежливых этикетов! Нам тут еще за тело по розыску отвечать… Норов-то у Макохи был дурной, всем известно… Езжай, но если найдут и спросят с тебя – не обессудь, сам выкручивайся. И говори, как обещал, не то запутаемся в словах…

– Клянусь бородой! Ребята, кто воевал, бочонок шиханского с меня, сегодня или завтра, утром, днем, вечером, только не поленитесь найти… Лин, прыгай за спину, поехали.

Городские ворота приветливо распахнуты: если стража пропустила – милости просим! Имперский град Большой Шихан и двести тысяч жителей его приветствуют тебя, путник! И тысяча храмов, и множество богов!.. Ты под дланью законов Империи, эта длань защитит тебя и твои права, но она же и покарает беспощадно, буде нарушишь ты их, волею своей или по незнанию… Цок-цок-цок копыта, громко стучат они под вечно волглыми сводами крепостной стены, очертившей границы города. Все, в городе они.

– А можно я спрошу?

– Сейчас найдем трактир, осядем там, умоемся, пожрем… И вот тогда уже, за едой, спрашивай, а сейчас мы в большом и чутком на чужое муравейнике, где на каждом шагу нас могут подслушать недоброжелательные люди: и безобидное сболтнешь – для собственной корысти вывернут в преступление. Лучше смотри да изучай город, пригодится.

Город как город, Лин три раза в городе бывал… Нет, этот огромный! Лин крутит направо и налево головой на перекрестках, не в силах поверить своим глазам: почти все дома – из камня, редко когда из глины, а деревянных и вовсе нет. И туда они свернули, и еще раз, а дорога, по которой они едут, все равно – камнем вымощена!

– Не может так быть, чтобы все дороги каменные!

– Помолчи, я же сказал. Может быть. На глухих окраинах кое-где – просто земля утоптана, а так – все в камне, дома и дороги. В центре – так и вообще плиткой мощены, а не булыжником. Большой Шихан – не глины комок, Большой Шихан – своего рода столица прибрежных провинций. На золоте стоит.

– Как это – на золоте?

– Сейчас у кого-то на одно ухо будет меньше. Ни слова больше, пока не разрешу.

Лин обиженно замолк, а Гвоздику ведь не прикажешь молчать: малыш чует настроение своего друга и хозяина, хотя и не знает причин этому, вот и скулит и украдкой скалится в спину Зиэлю, но тот не боится.

»А это что?» – чуть было не обмишурился вопросом Лин, он уже забыл, что обижен, но вспомнил про запрет, да и сам догадался по следам жира и копоти: уличные фонари. Здоровенные плоские камни в два локтя вышиною, вытесанные одинаково, обуженные сверху, по четыре на каждый перекресток, а на каждом широкая каменная чаша, а в чаше глиняный горшок с фитилем в масле… В городе Пески, где Лин уже бывал, что-то похожее стояло возле самого дворца наместника, а здесь – весь центр в фонарях, вот здорово! Вот бы ночью посмотреть! А людей-то сколько!

На самом деле прохожих было не так и много в разгар буднего дня, да еще по полуденной жаре, но Лину, привыкшему к малолюдству трактирных окрестностей, вся эта скромная суета казалось столпотворением.

Босоногих почти никого и нет, вон, разве что маленькие детки в одних рубашонках, за порог выбежали… Зато многие без шапок. У них, в трактире «Побережье», тоже часто все с непокрытыми головами ходят, даже сам Мусиль, но стоит только показаться прохожему – немедля шапку на место! Потому что – приличия, потому что – обычай: свободен и не в доме – в шапке ходи, раб – шапку долой. В Шихане, оказывается, полно рабов: шапок у них нет, а ошейники есть. Многие одеты роскошно: обувь кожаная, штаны и юбки разных цветов, а при этом в ошейниках! И ходят себе одни и парами, без присмотра, и даже смеются! Лин смотрел на рабов с некоторой робостью: Лунь и Мошка много страшного про них рассказывали, как они восстают и убегают, и убивают…

Улицы, по которым они поднимались вверх, к центру, становились еще шире и приветливее, дома все выше и роскошнее…

– Нам сама главная площадь ни к чему, нам то жилье не по губам. Сейчас отметимся в управе и поедем устраиваться в более простые и уютные места. Молчишь? Правильно делаешь, ухо сберегаешь.

Дворец наместника, сиятельного графа Гупи, – самое высокое здание на главной площади, храм-святилище матери-Земли почти равен ему величием и размерами и стоит напротив, через площадь. Справа от дворца городская управа, она аж в три этажа поднялась над площадью, да еще и золоченый шпиль венчает крутую крышу, но все равно всем понятно – где большая власть, и светская и духовная. Однако Зиэль, не обращая внимания на дворцы и храмы, безошибочно поворачивает вправо, к неказистому одноэтажному зданию, что стоит через три дома от управы: да, уже по наличию толпы в воротах видно, где совершается неизбежный для странников обряд учета и досмотра… Лину, во время путешествий в городишко Пески, доводилось вот так же ждать с раннего утра и почти до полудня, а здесь-то народу – ого-го насколько больше!.. Ой, жда-ать…

– Замучаемся ждать…

Угу, оказывается, Зиэль о том же самом думает. Ждать – значит, ждать, куда денешься…

Но воин Зиэль, не на шутку привыкший к штурмам, грабежам и прочим бесцеремонностям военной жизни, решил по-своему: орлиным оком оглядев очередь, он убедился, что все в ней сплошь простолюдины и купцы, ни монахов, ни дворян, ни вооруженных отрядов… Да и вообще…

– Держи меня за пояс и не отставай. Э, народы!.. А ну-ка!..

– Что ну-ка, что ну-ка?.. Куда прешь, не видишь, что ли, тесно… Ой!.. Ой!.. За что???

Зиэль бил направо и налево, но в четверть силы, пустым кулаком даже, без латной перчатки, однако проход перед ним расчищался на диво быстро. Лину ничего этого не было видно, перед глазами только спина Зиэля, зато крики и ругань обтекали его с обеих сторон…

– Ты, что ли, главный чин здесь?

Сморщенный, изжелта-бледный человечек за столом не спеша поднял взгляд на Зиэля и опять уткнулся в пергамент: ему все было ясно с первого взгляда.

– Я не расслышал. Ты тут повытчик по досмотру честных путников?.. Или как?

– Во всяком случае, служивый, отнюдь не ты здесь истину пытаешь и вопросы задаешь. Знаешь, что такое порядок в имперском городе? И смирение? И очередь?

– Мы, люди военные, не для того свою кровь на границах…

– Помолчи, у меня больные уши. Ты видишь, что я разбираюсь с ремесленником, которого ты вот-вот спихнешь прямо ко мне на колени…

– Виноват!.. – Зиэль за шиворот и за портки ухватил тщедушного мастерового, ногой отвел в сторону занавесь и выбросил несчастного за дверь, в возмущенную толпу.

– Боги! Как они орут… – Повытчик взял в руки медный, в зеленых разводах, колоколец. – Прежде чем я вызову стражу и тебя упекут в тюрьму, на кнуты и позор, скажи в двух словах, чего ты хотел добиться своей глупой наглостью?

Но Зиэль не испугался угрозы, напротив: разбойная рожа его оскалилась блаженной ухмылкой:

– Да, понимаешь… С войны я, отдыхать приехал…

– Еще короче.

– Пить, гулять да мальчишку пристроить в хорошие руки. На все время надобно, кроме того я город плохо знаю, где какой храм стоит… Вот я и подумал попросить тебя о помощи: вознести за нас, грешных, молитвы богине Погоды… Да, помолиться по всем правилам, и от моего имени пожертвовать ей за все согрешенное, прошлое и будущее. Вот…

Размер взятки пронял даже видавшего виды чиновника. Он собрал в столбик все три червонца, взвесил их опытною десницей… прищурился на Зиэля…

Богиня Погоды была покровительницей игроков, мошенников, казнокрадов, проституток и наемных воинов. Она часто обманывала ожидания и надежды своих подопечных, впрочем, как и они ее… Зиэль даже не сомневался, что до алтаря богини не дойдет и самой мелкой серебряной монетки.

– Имена, прозвища, откуда идете, наименование постоялого двора… Кстати, если за тобой или за этим малым следок…

– Какой за ним может быть следок? Парнишке десять лет!

– А за пазухой у него что?

– Щенок по прозвищу Гвоздик. Мое имя Зиэль. Его – Лин. Покажи, Лин.

– …Если какой следок хотя бы за одним из вас, защищать и покрывать не стану, мзда не за это дадена.

– Остановимся в «Самородке», я там всегда останавливаюсь, когда заезжаю в сей вертоград…

– «Самородок»… Это у нас, на правом берегу? Пометил. Надолго ли?

– Суток на трое, как гульба пойдет…

– Не увлекайся, не на войне. Откуда явился? С запада, небось?

– Точно так, с Заградных гор.

– Знаю, слышал, замирение там. Вот только надолго ли?

– Угу. Давай писульку, и мы пошли.

– Отстал от жизни, ратник, писульки отменены три года уж как. Вот тебе пайза медная, одна вам на двоих. Потеряешь – по пьяному ли делу, в сортир ли упадет – дорого тебе встанет, не теряй. Читать умеешь?

– Да. – Повытчик поставил на место колоколец и положил обе ладони на стол, в знак того, что время аудиенции исчерпано для Зиэля и его спутника. – Вот и прочти, что там написано: «Пайза охранная». А на другой стороне «Большой Шихан». Пойдешь из города когда – на выходе стражникам отдашь. Ступай же. Пусть этот… столяр Шухач из Дубравок… вернется, скажи там…

Как ни странно – обратный путь сквозь толпу получился гораздо легче: ругань и угрозы в их адрес потеряли пыл, а кое-кто даже пытался на ходу задать Зиэлю вопрос о положении на границах…

– Все нормально там… Все путем… Не спим.

Двое стражников возле управы, на попечение которых Зиэль оставил Сивку, с преувеличенной горячностью стали жаловаться воину на буйный и неуправляемый нрав коня, а тот и не думал оправдываться: фыркал потихонечку да ушами тряс, отгоняя надоедливого слепня, стоял смирно, даже копытом в брусчатку не бил.

– Врете, врете, сопляки безусые! Попадись вы ему в атаке – одним ударом одного копыта разнесет он в брызги обе ваши тупые головы, а в мирное время он смирен… Слышишь, Сивый, что на тебя тыловики наговаривают?

Конь охотно заржал в ответ, ему было скучно стоять у коновязи без дела и без единой травинки в пределах досягаемости…

– По сумкам не лазили?

– Обижаешь, мы – при исполнении. – Стражники не врали: подработать, как они подработали, охраняя движимое имущество приезжего, это никому не возбраняется, это не есть нарушение присяги, если, конечно, не в ущерб службе, но среди бела дня, на глазах у людей забраться в чужое – казнят и пообедать не успеешь!

– Верю. Что честный человек обязательно приобретает на войне или просто взяв в руки оружие во славу Отечества, – так это благородство, в деяниях и помыслах. На! Тебе кругель и тебе точно такой же, чистое серебро. Не ущемил?

По тому, как переглянулись и расплылись в улыбках оба стражника, было очевидно: нет, не ущемил их интересы Зиэль, вознаградил даже куда более щедро, нежели они надеялись вытянуть из него жалобами на норов коня.

И опять они в седле, Зиэль впереди, Лин с Гвоздиком за спиной, на специально пристроенном заседле. Солнышко в самом разгаре, из придорожных канав потянуло нечистотами, но – не сказать чтобы очень уж воняло…

– Дождей давно не было, вот и смердит. За каждым гадящим прохожим не усмотришь ведь, особенно ночами. Дожди пройдут, в канавы стекут – и по ним все в реку уйдет. Завтра в гладиаторскую пойдем, а сегодня – отдых!

Лин в который раз уже удивился, как ловко угадывает Зиэль направление его мыслей, сам-то он только Гвоздика хорошо чуял… А Гвоздик – его, Лина, преотлично без слов понимает: зачесалась нога от Гвоздиковых коготков – тот чик! – и втянул их в лапки, даром что спит, прижавшись к груди своего хозяина и друга…

Вроде бы вонь усилилась, запахло и водой… Трактир «Самородок» стоял почти на берегу реки со смешным названием «Удачка»… О, это, конечно, не чета захолустному «Побережью»! Оба этажа высоченные, сам домина разлегся в глубине двора, вдоль улицы – длинный!

– Да, локтей на шестьдесят вытянулся, процветают. – Это опять Зиэль мысли прочитал.

Огроменные дубовые ворота – видно, что всегда настежь на постоялом дворе, и днем, и ночью, чуть ли ни в землю вросли нижними краями. Лин хотел было спросить – зачем тогда нужны они, да сам вовремя догадался: на случай смуты, либо войны… Миновали ворота.

Вывеска медная, на ней картинка в красках: растопыренный кулак, а в кулаке желтый камень, а от камня желтые полоски во все стороны – лучи! Красиво-то как!.. Коновязь длинная, вдоль нее лошади стоят привязаны… Лин посчитал – как пальцев на руке, и еще одна. И это без тех, что в конюшне – они там вон как ржут, самих не видно, а слышно далеко… Это даже и не трактир, настоящий городской постоялый двор. Но и трактир в нем конечно же есть: над вывеской и над дверью, и над окнами – за наличники воткнуты – сосновые ветки, знак того, что в трактире разрешено подавать не только обычное вино, а и специально выпаренное, очень крепкое… Мусиль тоже такое гнал и сбывал, но исподтишка, у него на это не было разрешения. Узнали бы – казнить не казнили – но выпороли бы с пристрастием, месяц бы с постели не встал. И трактир бы отняли, если бы наказание его не вразумило, и он еще бы раз попался. Мусиль так и говорил: до первого попадания порискую… Как они там сейчас?

Попробовали бы грабители, о которых Зиэль рассказывал, сюда напасть! Тут и среди постояльцев вооруженных людей полно, и трактирщик – в открытое окно видать – здоровенный детина, и слуги как на подбор – крепкие, мордастые!

– Хозяин! Будь я проклят еще четыре раза! Хозяин!.. – Зиэль крикнул так громко и яростно, что трактирщик выскочил из трактира на улицу – как был – в фартуке, с разделочным ножом в руке.

– Чего орете-то господин! Какого бога!.. Что, кроме меня некому… А.. а… Господин… э-э… Зиэль! Господин Зиэль! Радость-то какая! А я думаю, что там за князь разорался!.. Ха! Будь я и сам проклят! Милости прошу! Иных гостей годами ждешь! К нам?..

– Суток на трое, развеяться. Комнату мне, мою.

Трактирщик сунул нож за пояс, развел руки и резво поклонился.

– Будет сделано! Так… это какую… Над сенником, в правом крыле? «Графскую»? Видите, я помню!

– Свободна она?

– Да, мой господин Зиэль! А была бы и занята, для такого-то гостя…

– Люблю, когда в комнате пахнет сеном, а не дерьмом и перегаром. Седло и сумки – в комнату. Умыться, мне и парнишке. Пришли служанку за шмотками, чтобы постирала, почистила, когда переоденемся. Сивку особо не томи голодом, но и не закармливай, он сегодня не перетрудился. Держи червонец: разменяй его и тут же начинай тратить, чтобы с первого шага моя компания нужды ни в чем не знала.

– Ух, хорош конь! А?.. Вот это стати у него!.. Трофей, господин Зиэль?

– Угу, в кости у одного сотника выиграл. Два года уж как при мне, и в атаку мы с ним… и в осаде блох вдоволь покормили… Да, Сивый, покормили блошек?..

Конь замотал головой, как бы споря: никого мы не кормили, сами всех кусали…

– Ох, зубищи-то!.. Породистый он у вас, не старый!..

Зиэль самолично расседлал коня, довольный похвалами своему любимцу, передал сбрую и поклажу трем слугам и теперь стоял, не выпуская уздечки, подергивал кулаком за бороду, как бы силясь что-то вспомнить…

– Что, господин? Отхожее место где?..

– Нет. А! Кокушник! Вспомнил, как сей нектар называется! Принеси-ка мне, братишка, пока я не переступил порога дома сего, глоточек кокушника. Да в стекле подай, не хочу в кружке. Имеется?

– И еще какой! Конечно в стакане! А то – и в кубке? Несу. Вам обоим подавать?

– Мне одному, сам же видишь – рано парнишке. Малую чарку, просто вкус освежить хочу.

Трактирщик побежал внутрь, а Зиэль, Сивка, Лин и Гвоздик все стояли у порога, нимало не смущенные ни задержкой в заселении, ни тем, что вокруг них успела уже собраться небольшая толпа зевак… Дверей в трактирный зал не было по летнему времени, их заменяла занавесь из грубой кожи, разрезанной на длинные, от притолоки и почти до пола, ленты, каждая шириною в Линову ладонь. Занавесь то и дело колыхалась, впуская и выпуская посетителей, и, наконец, распахнулась перед трактирщиком.

На серебряном подносе стоял штоф белого стекла, чтобы насквозь видно было, что в нем колышется, рядом со штофом стаканчик белого стекла с резным узором и серебряная тарелочка с кусочками чего-то темного, выложенными в виде тугой двойной спирали.

– Церапки?

– Точно так, ну и память же у вас! Все как положено: вяленые ящерки, в красном вине вымоченные, без луку, без травок, без соли, без уксуса, а только с перцем!

Спина у трактирщика – в полторы Зиэлевых шириною; оказывается, за нею пряталась дородная девушка-служанка: пока трактирщик держал поднос, девушка быстро и бережно плеснула желтоватой жидкостью из штофа, штоф – обратно на поднос, на правую ладонь наполненный до краев стаканчик, в левую руку тарелочку с вялеными церапками и с осторожным поклоном:

– Милости просим, сиятельный воин!

Зиэль крякнул, деликатно сплюнул в сторону, на каменные плиты двора, и с ответным полупоклоном принял чарку. «Малая» – она все же была несоразмерно велика для налитого в нее напитка, но воин не испугался, пил не спеша, цедил, а не пил, без содроганий, ни разу даже не поморщившись… И прежде чем закусить – оценил вслух:

– Да. Та самая, и сделана как надо. Ух, и зла трава кокушник, ух и задириста!

Зеваки засмеялись и захлопали в ладоши, восхищенные увиденным, и даже сам трактирщик закрутил головой, почти как Сивка до этого, ибо не было в голосе Зиэля ни сипоты, ни сдавленности от чудовищной крепости напитка. – Но, братцы…

Все опять замерли в предвкушающем ожидании.

– …Подсластить надобно! – Зиэль схватил под мышки девушку, поднял ее как пушинку лицом до лица и сочно поцеловал в губы.

Девушка завизжала, взбалтывая ногами пышную юбку, все захохотали пуще прежнего, Сивка заржал… Выпущенная девица, вся розовая от веселого стыда, стремглав помчалась в трактир, прятаться, Зиэль уже вовсю чавкал церапками, целую горсть в пасть засыпал…

– Ну… Ух, хороши церапки… Сивку на конюшню!.. Вперед! Всем присутствующим по кружке шиханского белого! Гуляем!

Да, это был настоящий городской шик, у себя в захолустье Лин и мечтать не мог – увидеть такое воочию: весь большой зал трактира в огнях, факелы по стенам, плошки и свечи на столах, обе люстры со свечами на потолке – светло как днем! Все вповалку пьяные, кроме Лина и трактирщика со слугами, некоторые весельчаки успели свалиться под стол, а к вечеру протрезветь и снова приняться за еду и питье! Хотя нет: Зиэль тоже твердо держится за ум и память, сколько бы он ни выпил – не падает, речь его тверда, взгляд темен без мути… Гвоздика пришлось оставить в комнате, хотя он и пищал жалобно, просился на ручки к юному хозяину… Но – нельзя в обеденный зал, люди будут брезговать: в столовое место даже лошадям нельзя, даже трактирных кошек отсюда гоняют… В замках у баронов, люди рассказывают, – там на пирах целые псиные своры вдоль столов бегают, там можно, а в общественных местах, где и так всякого-разного, иноплеменного да инородного намешано – там нехорошо, неприлично. И в храмы нельзя с животными.

Пир горой, целая ватага музыкантов наяривает плясовые и былинные, то и дело находятся желающие спеть… и поют, если Зиэль, устроитель пира, им это разрешает. Пляшут же – все желающие, без разрешения. Золотом он швыряется так, словно за поясом у него Новый Шиханский прииск… Голоса сливаются в один сладкий гул, вроде бы и есть уже некуда, и пить хочется, и…

– Э, да ты спишь!..

Лин протирает глаза – это Зиэль держит его за вихры…

– Иди наверх, там спи. Это я не догадался, что ты устал и непьющий… Беги спать. Суня!..

Девушка, которую Зиэль поцеловал перед входом в трактир, приходится трактирщику племянницей, она ничего такого себе не позволяет с постояльцами, добродетельна не напоказ, но свое дело знает исправно: объедки унесет, свежее принесет, полотенце? – вот оно, остыло? – сию минуту подогреет, степлилось? – вот уже и лед в кувшине…

– Суня! Проводи парня. На мой ключ… Погоди, где же он… Своим откроешь, лень искать… И смотри там, по ночному делу!.. Не вздумай парня портить!.. – Зиэль шутит, но некому это оценить сквозь вселенский шум и гам, разве что две-три пьяные хари поблизости попытались засмеяться, да и то забыли мгновенно – о чем у них смех?..

– Фу на вас! Идемте, молодой господин, и не слушайте этих пьяных охальников, нет, вот ведь дуроломы собрались! Уж кто-кто, а эти добру не научат. Нет, я не господина Зиэля имею в виду, а этих… Но и то правда: час уж поздний, все добрые-то люди третий сон видят, идемте: свечку я зажгла, кувшин с водой взяла… Ой, какой масюсенький… несчастненький… Ай!..

«Несчастненький» Гвоздик, все так же пища жалобно, едва не подцепил на молочные зубки пальчики служанки Суни – успела отдернуть…

– Вот звереныш-то! Я же только погладить хотела…

– Это он от страху. Спасибо тебе, Суня! Ты добрая. Тоже, небось, устала?

– Ну а как ты думаешь? Попробуй-ка, целый день с рассвета… Завтра отдохну: мы с теткой с утра на рынок, потом в храм, потом в мыльню, потом обед и спать до вечера… А уж сегодня придется еще побегать… Вот горшок стоит под кроватью, один на двоих, пустой. – Суня приподняла покрывало с Зиэлева ложа, показала здоровенный ночной горшок с двумя ручками и крышкой. – Завтра его вынесут. Вот твоя кровать, вот господина Зиэля. Видный мужчина-то какой, и несмотря ни на что – обходительный! Спокойной ночи тебе, Лин. И тебе, кусатель мелкий!.. Раздевайся, раздевайся, я не смотрю. Свечку-то заберу, зачем тебе свечка ночью? Обязательно укройся по самый нос, ночи у нас холодные бывают.

– Спокойной ночи, Суня!

– И тебе.

Ничего больше не успел услышать и увидеть Лин, уснул как убитый. Ничто не смогло его разбудить, ни музыка, ни хохот, ни звон битой посуды. Под утро, размахивая подсвечником, ввалился в комнату воин Зиэль, с довольной руганью стянул с себя сапоги, штаны и камзол – и захрапел… Но даже и его могучий рык не произвел ни малейшего впечатления на Лина и Гвоздика: Лин спал замертво, а Гвоздик притаился под «их с Лином» кроватью, и только посверкивал оттуда глазенками… Ни звука, ни шороха, смотреть и быть настороже, не поддаваясь на успокоительные звуки: в темноте от этого огромного существа всякого можно ждать, от него так и пахнет смертельной опасностью, а хозяин спит, защитить некому… Когда рассветет – тогда и безопасно.

Почему маленький охи-охи считал, что на свету безопаснее иметь дело с человеком по имени Зиэль, он и сам не знал, просто поступал как чувствовал…

Лин привык просыпаться на рассвете, проснулся и сейчас: в комнате светло, ставни настежь. Ах, как хорошо открыть глаза и знать, что никто не будет сейчас подбадривать в тычки, не погонит к колодцу за водой… Лин повернул голову к окну. Кровать воина была уже небрежно застлана, сам он, босиком, в одних холщовых портках, восседал на подушках и кинжалом скоблил по пальцам ноги…

– Ногти срезаю. Обкусывать, видишь ли, мне уже не дотянуться.

А сам свежий такой, по-трезвому веселый, рожа уже явно умытая… А Гвоздик где… Ох, ты!

Гвоздик смирно лежал перед кроватью Лина, как взрослый: на животе, подогнув задние лапки, вытянув передние, лицом к хозяину, ждал. А перед ним, почти между передними лапами – крыса! Вернее ошметки от нее… Разорванная пополам крыса! Кровяные разводы на полу… Была, видать, битва…

– Что смотришь? Твой Гвоздик впервые на охоту вышел, врага добыл. Видишь, твою долю сохранил, даром что весь слюной истек…

И точно! Хвостик у крошки охи-охи торчал кверху и дрожал как струна, а мордочка вся в жадных слюнях… Растроганный Лин, шмыгнув носом, тотчас же показал словами и жестами, чтобы Гвоздик докончил остальное… Малышочек…

– Ну и зря. Надо было принять и съесть. Это же была вассальная присяга, на верность и сюзеренитет, а ты от нее отказался. Теперь он захочет верховодить, а потом вырастет и тебя самого сожрет.

Лин рассмеялся. Вроде бы они не один день знакомы, а все не разобрать бывает, когда воин шутит, а когда серьезно говорит. Нет, он очень опытный и умный человек, но здесь ошибается: никогда Гвоздик его не съест, никогда не восстанет на него с изменою. Он чувствовал Гвоздика, а Гвоздик его. Гвоздик очень благодарен ему за подарок… Боги! Он ведь вчера Гвоздика некормленым оставил!..

– Зиэль! Мы же его вчера покормить забыли!

– Это ты забыл, а я не стал. Короче, поход в гладиаторскую школу на сегодня отменяется. Праздник Города у них, никаких дел ни у кого, кроме тех, без чего нельзя.

– И что теперь?

– Гуляем до завтра.

В это время в дверь постучали, и в комнату просунулась толстая физиономия кабатчика.

– Сиятельный Зиэль!… Тут это… стража… Говорят, что вы их звали. Городская стража…

– Много их?

– Семеро.

– За стол всех. Подай того-сего, чего сами попросят. Винища побольше. Сваргань мне похлебку, погорячее, поострее и чтобы с жирком. Сейчас оденусь, скажи, и спущусь.

ГЛАВА 3

Скучно днем в трактирном зале, хотя вроде бы все то же, что и в ночи: запах еды и вина, смех, крики, музыканты в бубны бьют, на рогах играют… Лин сидит на лавке и ерзает, томится, потому что наверху Гвоздик один скучает. Но Зиэль приказал ему присутствовать за общим столом, набираться опыта и знания жизни. Гвоздик горшком пользоваться не умеет, а на двор его Лин выпустить не успел, – пришлось подтирать за ним, ночную порцию и утреннюю. И еще придется. Зато Лин принес ему кашки и воды вдоволь, Суня выделила ему для этого с кухни кошачьи плошки. Знание жизни – оно, конечно, здесь, а наверху все равно лучше.

Зиэль бодр и весел, все ему интересно: как дымоходы в доме устроены, какого зверя жарят, что запах из очага такой заманчивый, сколько вина в погребах, если на простые бочки считать…

Сейчас он сидит во главе компании военных и не моргнув глазом выслушивает подробное описание караульного воинского распорядка, на самом деле строгую военную тайну города Шихана, каковую Зиэлю наперебой выбалтывают пьяные стражники городской стены. Старший из них, унаследовавший шлем и должность погибшего от Зиэлевой руки Макошеля, загибает пальцы, один за другим: объясняет, как влияют проведенные в службе годы на количество кормовых денег и по каким позициям, в какое время года выгоднее брать плату деньгами, а в какое продуктами и вещами…

– К весне-то шкур девать им некуда, несмотря на ярмарки-шмармарки… Дешевы становятся – что и не взять впрок либо на продажу осенью?.. Моя и продает, она все торговые места знает…

Зиэль вдруг встрепенулся – вспомнил что-то – и грохнул кувшином по столу. Кувшин вдребезги, вино в брызги:

– Хозяин!!!

– Да, господин Зиэль! Сейчас вытру, все заменим!

– Нет. То есть – вытирай. Вот что: парня обуть надо, пусть у него тотчас с ноги снимут мерку, и чтобы еще до заката он был обут. Вопросы есть?

– Никак нет! Э-э… а вот как же нам это сделать… День-то сегодня… Завтра бы…

– Что – день сегодня? Повара твои работают? Работают. А говночисты в городе, а стража на стенах, а жрецы по храмам? А? А ты сам? Одним словом, я сказал – ты слышал. М-мародеры, только бы им обчистить защитника родины…

– Мародеров у нас казнят на месте. Поэтому мы как действуем? Один… слышь, Зиэль… Один спереди смотрит… а то и на дерево залезет… Да другой сзади, ар… арьегр… с тылу прикрывает… Ну, а тоже оба в честной доле с остальными… И вот дело было…отступили все обратно, мы и они, по позициям, до утра… Короче, уже утро скоро, надо спешить… вонища по всему полю… Ты не представляешь, какая там была вонища… Мы с нашей стороны шаримся, а они, ихние ребята…

Прибежала хозяйка, родная тетка Суни, это ей Суня кровной племянницей приходилась, а не трактирщику, ее мужу. Быстро и ловко сняла мерку, сунула Лину леденец и убежала.

– Зиэль, а Зиэль? Отпусти меня с ними в город, а?

– С кем это – с ними?

– С Тошей и с Суней. Они в город идут, можно я с ними?

– Гм… Рано, пострел, ты меняешь воинское братство на бабьи юбки… Хозяйка!.. Чего стал? Разве я тебя звал? Я сказал ясно и точно: хо-зяй-ка!

Трактирщик Тох ухмыльнулся и сделал шаг в сторону:

– Да вот же она, это я ее загородил.

– Чего изволите, господин Зиэль? Все ваши пожелания будут тотчас же…

– Все – это ближе к ночи, а пока – не возьмете ли с собой в город мальчишку, добрейшая госпожа Тоша? Я бы лично попросил тебя об этом, как почетный постоялец? Корзинки понесет, от грабителей защитит…

– Он корзинки понесет? Его самого впору в корзинку сажать. Ну так я не против. Хотите еще кашки, молодой господин? Как только управитесь, так и пойдем. Тогда я и на вас белье беру, для мыльни.

Лину очень стыдно, что взрослая женщина зовет его на вы, но он покорно кивает: да, хорошо. Кашу он подмел в мгновение ока – и наверх, за Гвоздиком, потому что никто так и не догадался вслух запретить ему это. Вот только ключ… Пришлось дожидаться под дверью, пока Суня не пришла в комнату за бельем для Лина: два полотенца и чистые холщовые подштанники (прощальный подарок Мошки), они ведь в мыльню пойдут!

Чего Лин боялся, того не случилось: Тоша и Суня перестали звать его на дурацкое «вы», едва они вышли за ворота, а про Гвоздика – тоже никто ничего не запретил. Суня дала ему веревку на поводок, но Лин веревку в карман, а Гвоздика на руки: бедняга еще успеет на веревке насидеться, пока они мыться будут…

Идти по городу с Тошей и Суней, которые местные уроженки и, вдобавок, мирные женщины, – совсем другое дело, чем в компании гремящего оружием и доспехами воина в черной рубашке! То и дело встречные отвешивали приветливые поклоны и получали такие же взамен, им улыбались, с ними заговаривали, попалась на встречу стайка из трех таких же, как Суня с Тошей, горожанок – так галдеж и хихиканье подняли до небес, и пока все не перецеловались… Лину очень не нравилось, как бесцеремонно они его разглядывали, его и Гвоздика, как они шушукались, явно на его счет, как пытались говорить с ним, словно он дитя малое, а не мужчина с оружием на боку! Лин даже сдвинул на поясе ножны, к животу поближе, чтобы клинок лучше видно было, Гвоздика на другую руку перехватил, да куда там…

Улыбок больше, взгляды у встречных добрее, это очевидно. Зато дорогу никто не уступает, самим то и дело приходится отскакивать, чтобы не попасть под копыта или под колеса, и идти приходится с разбором: там лужа, там пыль, там навоз… ну это понятно, у женщин юбки длинные… Окна в Шихане совсем другие, чем в домах, которые довелось увидеть Лину в прежней жизни: там они либо вовсе пустые, только ставнями бывают прикрыты, либо рыбьими пузырями забраны, а здесь – в стеклах и в слюде! В каждом окне рама, а внутри каждой рамы пространство окна разделено на множество квадратиков, и в каждый квадратик вставлена прозрачная стеночка, так, что с улицы бывает видно, как там внутри. А значит, изнутри – наружу все видно. Кое-где и в разные цвета все покрашено, тогда хуже видно.

– Стекло-то я встречал, сто раз видел, госпожа Тоша… Суня а что такое слюда? Из чего она?

Суня пискнула и вопросительно поглядела на тетку, но и та замешкалась с ответом…

– Точно я не знаю, знаю только, что вроде камня, нам его с юга везут, с горных рудников, пластинками и продают, а уж мастера их бережно обрезают под размер, потому что пластинки эти очень хрупкие. И стекла хрупкие, но очень дорогие, и сквозь стекла все хорошо видно, будто ничего нет перед тобой. А руку протянешь – как стенка! Зато слюда дешевле.

– Понятно. А долго нам еще идти?

– Устал? Нет, у нас все рядом. Сначала попробуем мерку снять. Ох, праздник, ох, обдерут…

Скорняков да сапожников по одному запаху можно в городе найти, вслепую передвигаясь, но – закрыты лавки в праздничный день: одна, да другая, да третья… В четвертой, маленькой, словно конура, вылез им навстречу сам сапожник Ама, и заказ готов был принять, да как глянула госпожа Тоша на глаза его в кучу, да как услышала слова, коими сапожник Ама пытался разговаривать – хвать Лина за руку, повернулась и пошла, предоставив Суне говорить на прощание вежливые извинения…

– Лыка с утра не вяжет, какие там сапоги… Дурачина старый. Не хотела, да придется на рынок идти, готовое покупать. Ничего, Лин, подберем – лучше чем с меркой будет. Господин Зиэль платит не скупясь, значит, и мы жаться не будем, найдем лучшее.

Лин сообразил: точно, платит ведь Зиэль, почему бы и не попытаться исполнить заветное…

– Госпожа Тоша, а можно поискать сапоги из нафьих шкур?

Тоша аж подпрыгнула, колыхнув юбки увесистым задом:

– О, боги! Как у тебя язык повернулся! Тьфу, тьфу, хорошо – не на ночь сказано! Нет, Суня, ты слышала? А?

Суня только хихикнула в ответ, но тоже пробормотала на всякий случай какую-то молитву.

– Нет, Лин, опомнись. Во-первых, это очень редкая выделка, я про такие только в сказках слышала. А во-вторых – где ты таких храбрецов найдешь, чтобы эти шкуры выделать, а тем паче – добыть их… И хуже того – носить. А во-вторых…

– У Зиэля такие сапоги! А я нафов ненавижу! Они меня! Я, я…

– Тише ты, тише!.. Молодой господин Лин, тише, ты в чужом городе… Нет. Господин Зиэль отважный воин, наш уважаемый гость, он волен делать все что угодно из разрешенного у нас в Империи и носить все, что пожелает, но мы с Суней – не господин Зиэль, и ты покамест тоже. Спроси я такое на рынке – да они от меня разбегутся, а сами скажут потом: вон, вон старая Тоша идет, сумасшедшая!..

– Разве ты старая? Ты еще совсем не старая, тетушка!

– А ты не встревай, не то подзатыльника дам, не посмотрю что племянница! Я бы еще кое-кого нашлепала, да не по жердочке мне… Ух, молодой господин… И этот еще на меня скалится! Вот же попала в компанию, помилуйте меня боги!

Лин молча слушал все вопли добродушной толстухи Тоши, но Гвоздик понимал только то, что его друг и покровитель недоволен и огорчен, и тоже немедленно взъерошил чешуйки на загривке, оглядываясь в поисках врага…

Тем временем звуки, похожие на морской прибой во время сильного ветра, становились все ближе…

– Ну, нет так нет. Вырасту – сам себе такие добуду. А какие тогда?

– Вот, вырасти и добудь. Ох, и дорого они тебе встанут. – Тоша уже успокоилась и снова готова была улыбаться встреченным знакомым, синему небу и даже каменной плиточной мостовой. – Они же волшебные, такие сапоги: в воде не намокают, следов на дороге не оставляют…

– Как это – следов… – Лин наморщил лоб, припоминая, как они с Зиэлем шли по пыльной дороге, и что за следы за ними оставались… И не вспомнил. Надо будет проверить. Только когда, если они на днях расстанутся навечно?.. Сердце у Лина сжалось от страха перед неведомым грядущим. Но и то правда: Зиэль ничем ему не обязан и не станет кормить-поить-защищать чужого, не нужного ему человека… – А какие тогда?

– Хорошие возьмем. О! Ой, крику! Вот он, базар, сейчас за угол свернем – и увидишь! А когда обычный день, без большого праздника, так тут вообще с ума сойти, не продохнуть и не протолкнуться. Перво-наперво, чтобы подходили тебе по размеру, да немного на вырост, да чтобы удобные, да чтобы прочные, да чтобы красивые были…

Лин с подозрением глянул на низ подола у Суни..

– Тетушка Тоша! Только чур без бус и бубенчиков! Я девчачьи не надену, так и знай!

– Ну так еще бы! Самые мужские возьмем, чтобы всем было видно, кто на них взглянет: вот идет победитель драконов! Не переживай, молодой господин Лин, мы с Суней лучшие тебе подыщем, будешь доволен. До тех пор искать будем, пока тебе не понравится. Согласен на такое обещание?

Лин заулыбался и затряс головой:

– Конечно.

– Тогда снимаем мерку – и во дворик тебя. Будешь нас ждать.

– Какой такой дворик??? Не буду я ждать, с вами пойду!..

– Ну Лин, ну пожалуйста! – Суня присела на корточки перед Лином и принялась умолять его, глядя снизу вверх, как это и подобает маленькой слабой женщине рядом с грозным и сильным мужчиной. Ее воркующий голос тек и тек Лину в уши, то жалуясь, то оправдываясь… Белые ручки тем временем сноровисто обмерили обе его ступни. Огромная базарная площадь давно уже стала тесна процветающему городу Шихану, да все никак властям ее не расширить, все не соберутся отнять или выкупить у окрестных владельцев пограничные с площадью участки. Давка и суета на площади – неимоверная. Здесь не раз уже затаптывали насмерть детей, а бывало что и крали из под носа у зазевавшихся родителей… Синяки да увечья вообще никто никогда не считал… Но один лимуриец, навсегда полюбивший устройство жизни в Империи Океана и осевший доживать в Шихане свой торговый и человеческий век, придумал выгодное дело: он расчистил свой двор, вплотную примыкающий к базару, от сараев и телег, обнес его высоким тыном, насыпал посреди двора гору песка, поставил по краям лавки да лежанки, нанял бдительную трезвую охрану… Приходи, человек, на базар, ищи, чего хочешь… а ребенка можешь сюда, под охрану! Медяк – цена. Большой медяк, но как говорят в Империи: большой медяк легче маленького червонца. Поначалу люди смеялись, а потом перестали: дело так хорошо пошло, что теперь не тын деревянный отделяет маленькую детскую площадь от взрослой большой, а узорчатая решетка из железа, все видно, внутрь и изнутри, но при этом безопасно для детишек, потому как высока решетка и острыми пиками выставлена вверх, от лихих людей или зверей. Бедовый лимуриец и еще утеснился, выгородил кусочек пространства – вещи хранить, с которыми горожанам тяжело по базару ходить. Вещи – не дети, лежат смирно, в специальных клетках, бессловесные: на каждое место две одинаковые пайсы, одна пайса на вещь положена, другая – у того, кто на хранение сдал. У иного и украдут пайсу, да получить по ней не свою поклажу – не так-то просто, память-то есть у охранника, кто сдавал, когда… С детьми еще проще, но дети живой народ и капризный…

– …Я бы и сама с тобою с удовольствием посидела, чем давиться в этой толпе, да тетушку жалко. Еще всякие дураки схватить или шлепнуть норовят, знаешь как неприятно…

– То-то ты каждый раз сияешь медным казанком, да хихикаешь, да перемигиваешься с каждым молодым прохвостом, кто поодаль тереться начинает…

– Тетушка!..

– Вот тебе и тетушка. Ой, да разве же я тебя ругаю… Дело-то молодое. Ведь я со своим тоже тут же на базаре и познакомилась… Я ему говорю: что ты хваталки свои жирные распускаешь, сейчас отшибу! А он – да я споткнулся! Он споткнулся… Угу… Эй! А почему два? Всегда один была цена, всем известная!.. Так он же у него на руках… Нет, милый, вот что: за мальчика один большой, а за щеночка – один малый, и не спорь. Да, не спорь, а то я сейчас до самого Лимы доберусь, чтобы он тебе этот медяк, снявши тебе портки… То-то же. Лин, мерка при мне, пожелай нам удачи в покупках, и мы пошли, постараемся недолго. Эй, привратник удалой, нос морковкой! На еще малый медяк, дай леденец. Кушай, молодой господин, мы скоро.

Что поделаешь, ждать – значит ждать. Хотя обидно. В дворике кроме Лина было еще несколько детей, примерно, как пальцев на обеих руках, но точнее Лин сосчитать не умел. Мусиль и Мошка обещали со временем научить… Зиэль тоже умеет считать и писать, но и Зиэль вот-вот из его жизни… Лин заморгал, пришлось вздохнуть поглубже, раз и другой, чуть не подавился. На лавке рядом оказалась девчонка, одних с Лином лет, потому, видать, и подсела, что остальные либо малышня, либо родственники, братья-сестры, которые друг с другом общаются…

– А ты не местный, да?

– С чего ты взяла?

– Светленький! – Девчонка захихикала и поправила чепчик, запихнула под него кудрявую прядку.

Действительно: все вокруг были темноволосы, даже Зиэль, один только Лин русый, и кожа у него не такая смуглая, как у окружающих… Надо же, а раньше он никогда о таком не задумывался… Лин почесал затылок под шапкой и решил, что нет смысла сердиться, не на что ведь.

– Да. С побережья пришел, с запада. – Помолчал и добавил зачем-то: – Пять дней пути.

– А с побережья – это с морского или речного? Или озерного?

– С морского.

– Ух ты! С настоящего большого морского побережья? И чаек видел?

Лин усмехнулся и покрутил головой:

– И чаек, и акул, и длинношеев. И в шторм попадал, правда, только на берегу.

– Ужас! А что такое шторм?

– Шторм – это когда ветрина деревья и папоротники ломает, а волны – вот как этот дом высотой.

– Врешь! Ой, то есть, не может быть, чтобы такие волны были. У нас на Удачке таких не бывает.

– У вас на Удачке… А у нас бывают. Даже когда вообще ветра нет и яркое солнце – все равно на море маленькие волны, но они, маленькие, больше, чем ваши большие.

– А море правда разного цвета? – девчонка спросила и даже съежилась слегка, словно опасаясь, что Лин опять посмеется над ее глупостью…

Но Лин отнесся к вопросу со всей серьезностью и даже прикрыл глаза, чтобы припомнить поярче:

– Ты знаешь, да. Точно: оно и синее бывает, и зеленое, и такое… вот как у тебя браслетик.

– Бирюзовое?

– Да, бирюзовое. И серым бывает. Когда как.

– Ты и плавать в море умеешь?

– Ну да. Только лучше плавать там, где нет акул и длинношеев, не то сожрут.

– Как я мечтаю увидеть море! Хотя бы разочек, хотя бы одним глазком, так мечтаю! А ты видел и жил.

– Да, много лет. Тебя как звать? Меня – Лин.

– А меня – Уфина, – девочка привстала со скамейки и присела в заученном поклоне.

Лин решил не вставать, да и не знал он – как ему отвечать по местному обычаю.

Гвалт стоял на базарной площади, кричали продавцы, ржали кони, дудели какие-то трубы… И этот немыслимый шум послужил своеобразной завесой двум детям, которые едва познакомившись, почувствовали друг к другу внезапную симпатию и доверие. Да, такое случается в подлунном мире, и не только на заре жизни

– А почему уехал? И где ты сейчас живешь?

– Я? Я… это… Мне пришлось бежать, потому что меня нафы съесть хотели.

– Нафы??? Боги! А за что? А ты?..

– Ни за что, за то, что мне выпал жребий: попасть им в дань, вот и все.

– А как ты от них убежал? – Лин взялся было рассказывать и осекся… Хотя… Зиэль не запрещал ему об этом говорить, это точно… Да и откуда он узнает?..

– Так и убежал. Не убежал, а ушел наутро. Нас той ночью двое было: у меня нож, у Зиэля меч. Хвала богам, что меч у него был заговоренный, не то оба пропали бы. Зиэль – это воин, черная рубашка, на коне. Это мой друг, он взрослый и согласился помочь мне добраться до Шихана. Думаю в гладиаторскую школу пойти.

– Ах! Ну вот почему все мужчины такие отважные! – Уфина по-взрослому всплеснула смуглыми ручками и ударила себя по юбкам. – А мне всю жизнь о рукоделье да кастрюлях думать! Ты вот этим ножом против них бился? Против самих нафов!

Румянец густо залил щеки и уши Лина, аж лоб и затылок вспотели. Он помнил тот ужас ночной и ту смертную тоску, когда он сидел возле очага, ждал утра и слушал покаянные рыдания Мусиля… Какой же из него храбрец, когда он был до самого донышка напуган… раздавлен и потерян… Стыдно-то как… Она о нем вон что думает, а он…

Гвоздик под лавкой зашевелился и растерянно захныкал: хозяину плохо, но не понять, почему ему плохо… Это не страх, и не голод, и не злость…

Лин воспользовался предлогом и с облегчением нырнул головой под лавку:

– Гвоздик, ты чего?.. Не плачь, маленький, все хорошо.

– А кто у тебя там? – Лин скосил взор: маленькая голова в зеленом чепчике тут как тут.

– Гвоздик. Это мой щенок охи-охи. Я его, можно сказать, от тургуна спас. – Лин брякнул и тотчас, словно эхо, услышал собственные слова, и обмер, осознав сказанное: ну все, лечь на землю и сгореть алым пламенем! Не Лин, а герой Аламаган, сиятельный и богоравный!.. Вот что у него за язык! Помело, а не язык! Правильно на него Зиэль ругался.

– Ааах… Лин… Ты… я тебя обожаю… – Лин опять скосился: нет, в глазах у девчонки ни тени насмешки и недоверия, только восхищение… А это, оказывается, приятно… Еще никто никогда в его жизни им не восхищался, разве что Гвоздик перед обедом, когда видел плошку с едой в руках у Лина.

– А можно я его поглажу?

– Гм… – Лин приподнял брови и поразмыслил второпях… – Это… погоди… Гвоздик! Гвоздик, посмотри, это Уфина. Уфина хорошая, Уфина очень хорошая, она наш друг, она хочет тебя погладить… Она тебя погладит… веди себя хорошо… Давай, только осторожно, все-таки он охи-охи…

Гвоздик с сомнением повел ушками, зарычал тоненько, выпустив наружу все имеющиеся у него клыки и коготочки, чешуйки встали дыбом по всему загривку, но спорить с хозяином не стал и даже завалился на бок, подставив круглое щенячье пузо: ладно, чешите, мол… Дети взялись в две руки поглаживать да почесывать…

– Все, Фи… уснул… пусть поспит. Ты первая после меня, кому он это позволил. Значит, ты действительно хорошая.

– А ты еще лучше. Ты не дворянин?

– Я?.. Н-нет, наверное… Но я свободный.

– И я простая горожанка… – Уфина горько вздохнула… – Если бы я была графиня – ты бы в меня влюбился?

– Что? – Лин был уже краснее вареного краба. Он ведь второй раз в жизни разговаривал с девчонкой, своей сверстницей, и не умел этого делать. Но там, в Песках, он просто спрашивал дорогу… А тут еще вдруг…

– Ну конечно, нет, наверное, я уродина…

– Нет, что ты! Ты очень красивая для своих лет!. Тебе сколько?

– Девять.

– А мне десять. Это больше, чем девять. – Лин высказал сравнение наобум, но, видимо, угадал, потому что Уфина кивнула.

– Это правда?

– Что – правда?

– Что я красивая… для своих лет?

– Очень! Очень!

– А ты не врешь?

Лин помотал головой. Ему хотелось сделать что-то такое… чтобы все вокруг… чтобы сердце… Он вздохнул и чуть не подавился остатком леденца, вовремя проглотил. А у девчонки тоже щеки румяные, и глаза большие. И ресницы длинные. Лин в испуге схватился за карман – нет, не потерял! Молча развернулся и решительно подошел к старику-привратнику.

– Еще есть леденцы? Дай один… Нет, два давай.

Не умея считать, он по здравому смыслу догадался, что если за большой медяк дают два малых, то и леденцов тоже будет два, если цена леденцу – один малый медяк. Лин все же чуточку сомневался в правильности своих расчетов, но так оно и вышло: привратник принял от Лина большой медяк (Лунь подарил на прощание), а взамен без спора выдал два леденца. Никогда в жизни Лину не доводилось лакомиться так часто: это был уже третий с утра леденец!

– Держи: зеленый тебе, а черный мне.

– Ах! Спасибо! – Уфина опять присела в поклоне, но уже медленно и жеманно поводя плечами, вся в восторге от блистательного незнакомца. – А почему мне – зеленый?

– Ну хочешь – черный возьми, я его еще не лизал. Просто, у тебя глаза зеленые, и я…

– А у тебя синие. Мне на роду написано влюбиться в синеглазого принца и любить его всю жизнь несчастною любовью!

– Но я не принц… Я просто…

– Все равно спасибо. Между прочим, я тоже с тетушкой на базар пришла. Мои родители в отъезде до самой осени, а тетушка со слугой пришли покупать шерсть.

– Так у тебя слуги есть?

– Представь себе! – Девочка почему-то опять покраснела и добавила полушепотом: – Один. Один слуга. Мы не богаты.

– Вкусно?

– Угу…

Дети замолчали, всецело отдавшись леденцовому пиршеству. Гвоздик под лавкой поставил было ушки, понюхал – что там за пища такая – фыркнул с презрением и опять заснул. Внимания на них никто не обращал, плечи их соприкасались…

– Ах, вот бы они подольше задержались…

– И я так же подумал. А… тебе со мной… ну…

– Что? – Уфина вздернула носик и в упор посмотрела на своего кавалера. Взор ее был строг, ни тени улыбки… Сердце у Лина ухнуло куда-то вниз, но все равно уже слова лежали на языке, и он докончил безнадежно:

– Ну… не скучно?

Девочка смотрела на него с холодным изумлением, даже отстранилась слегка, и бедный Лин мгновенно забыл, что она с удовольствием приняла от него леденец, что именно она первая заговорила с ним, что именно она выразила надежду, что взрослые подольше задержатся в базарной сутолоке, оставив их одних…

– А тебе разве не все равно – скучаю я, или страдаю, или полна веселья?..

– Д-да… Н-нет! Мне не все равно! Мне нравится с тобой разговаривать!

Уфина встала, расправила свои нарядные юбки с узором – васильки по зеленому полю – и вновь поклонилась, держа в левой руке леденец на палочке, а в правой краешек верхней юбки:

– А мне с тобой. Ты мой рыцарь, отважный и прекрасный!

Боги! Ну сколько можно краснеть из-за слов одной единственной девчонки!? Лин очень много бы дал, чтобы на нем в эти минуты была черная рубашка, панцирь, меч за спиной… Пояс, стилеты и вообще… Боги! А ведь он еще и босой!

– А мы за обувью для меня пришли. Хозяйка постоялого двора с племянницей – там где-то… Я хотел себе сапоги из нафьих шкур, да дороги слишком.

Уфина опять всплеснула руками, но на этот раз рассмеялась колокольчиком:

– Ты с ума сошел! Так только в сказках бывает!.. Из нафьих… Обидятся и съедят первой же ночью!

– Подавятся. Зиэль, мой друг, ну, воин, с которым я пришел, как раз такие носит. И…это… и все ему хоть бы хны.

Девочка попыталась наморщить гладкий лобик.

– Я тебе верю… но… У нас дома кое-что понимают в колдовстве, но… Значит, он не тот, за кого себя выдает. Простому человеку не дано враждовать с нафами, потому что они слуги самой богини Уманы… – Девочка пробормотала короткую молитву.

Лин вспомнил слова воина Зиэля в адрес богини Уманы и смутился. Кто прав, и в чем правда? Сколько ночей они провели в открытом поле, а нафов и духу не было рядом, хотя Уфина права: по всем поверьям, они должны бы наведаться и отомстить за пятерых уничтоженных той ночью тварей… И ему еще острее и жарче захотелось стать воином… И как можно скорее…

– Уфина! Уфина! Немедленно иди сюда! С кем ты там разговариваешь? Уфина!

Все, счастье кончилось, пришли за Уфиной… Странно! Лин ожидал увидеть за криком толстую рыхлую тетку в возрасте, похожую на тетушку Тошу, но это была статная, совсем не старая дама, одетая гораздо лучше и изящнее Тоши и Суни… А слуга рядом с нею похож, скорее, на воина в одежде горожанина, но не на раба… И не раб у них слуга, берет на нем и перо на берете…

– Лин! Ты будешь меня помнить?

– О, да! Я!.. Я… Всю жизнь! Я на тебе женюсь!

– И я тебя буду помнить. Я обещаю тебя ждать десять лет, двадцать лет… Пока ты не придешь за мною! А я буду ходить на все гладиаторские представления!.. На все-все!..

– Я приду. Клянусь, Фи. Я…

Но два молодых сердца так и не успели выслушать формальные признания во взаимной любви, ибо строгая дама широким мужским шагом пересекла «детский» двор, ухватила девочку за ладошку, вывернула из нее остатки леденца, бросила под ноги и таким же широким шагом, чуть ли ни волоча за собою маленькую Уфину, направилась прочь, к выходу… Знал бы Лин, кто была эта маленькая девочка, запросто сидевшая рядом с ним на деревянной скамье в углу базарной площади под видом простолюдинки!.. Но он не знал, и я считаю, что в тот день это было к лучшему для них обоих.

– Бедный, ну что ты хнычешь, Гвоздик… Мы обязательно найдем Уфину, обязательно!..

Лин произнес про себя все необходимые в этот момент клятвы, и хорошее расположение духа вернулось к нему. Тем более, что базарная площадь отдала наконец двух его спутниц, тетушку Тошу и племянницу Суню.

– Да старый ты дурак! Какой тебе «базар на лавке»? Можем мы башмаки-то примерить?..

Но – нет. Привратник туго знал свои обязанности: примерять и рассматривать покупки можно где угодно, только не в детском дворике, на это существует строжайший запрет! А иначе – не успеешь оглянуться – заповедный уголок превратится в точно такую же забитую людьми барахолку. И уже случалось, и превращался… И иное всякое происходило, стоило лишь ослабить догляд за порученным… За пятьдесят лет существования «детского» охранного промысла на базаре сложились четкие и разумные правила, проверенные самой жизнью, поэтому тетушка Тоша ругалась «для порядку», на всякий случай, на счастливый «авось». Не выгорело – и не надо, зайдем за угол и примерим, чтобы и не во дворике, и не на базарной площади.

Лин усомнился про себя: а ну как не подойдут башмаки? Тогда что? Опять медяк привратнику, его во дворик, а женщины в базарную толчею, с негодной обувкой в руках?

Но – золотые руки оказались у Суни, у тетушки Тоши и великолепный глазомер: сели на ноги башмаки – хоть бы что-нибудь где-нибудь прижало или натерло за весь обратный путь!

– Хоть они и не эти… не… тьфу, говорить не хочу! Но из настоящих приозерных церапторов, вот как! В кругель они мне встали! В большой серебряный кругель – пара, вот как, господа хорошие! Уж и боюсь: поверит ли мне господин Зиэль?..

Тетушка Тоша вопросительно скосилась на Лина, но тот лишь ухмыльнулся и махнул ладонью:

– Поверит.

У Лина даже и сомнений на этот счет не было, потому как он успел насмотреться на широкие жесты своего спасителя и друга. Кабы спьяну он деньгами сорил – можно было бы опасаться, что на очередное утро пробьет его приступ бережливости, но Зиэль всегда при разуме и памяти, ни разу не пропил… сколько скажет ему тетушка Тоша за башмаки, столько и примет Зиэль на свой счет. Недаром трактирщик Тох вспомнил его через годы и ринулся угождать! А хороши башмаки! Вот как, оказывается, богатым жить удобно… Камешки, плевки и колючки никак твоей подошвы не касаются, ногам внутри всегда одинаково, ни холода, ни огня не боятся… А носы у башмаков свободны и чуть вверх поддернуты – красиво! И с запасом на рост ноги. Ах, как жалко, что Уфина не видела его в обуви… А у нее что на ноге было?.. Что-то из красной с узорами кожи, под юбками не рассмотреть… Лин в очередной раз смутился и принялся глазеть по сторонам. Деревья и кусты только по богатым дворам, за оградами, а на улице – одна трава по приобочным канавам. Вот бы сейчас кто-нибудь привязался к Тоше и Суне, а он бы как выпрыгнул с кинжалом в руке… С ножом в руке… И отогнал бы… А Суня тогда бы ему сказала…

– Зато и сносу им не будет. С горки-то идти куда как легче. Все у нас в Шихане хорошо, да одно плохо: круто в главный город идти, подниматься к ратуше, к базару…

– И все равно: вырасту – будут у меня сапоги… – Лин замялся, памятуя о страхах Суни и тетушки Тоши… – те самые, как у Зиэля.

– Ну и хорошо, дай тебе боги! Вот уж и дом наш недалеко… теперь в мыльню – и домой, свеженькие, незапыленные!

– А… всем нам обязательно?

Тетушка Тоша посмотрела на смущенного Лина и затряслась в добродушном смехе:

– Всем. Но порознь: тебе в ту дверь, над которой дубовая ветка, а нам вон в ту, с папоротником. Направо – мужчины, налево женщины и маленькие дети. Но ты уже взрослый парень… гм… при оружии… да, и поэтому тебе направо. Обе женщины громко захихикали, и Лин понял, что они смеются над тем, что он еще слишком маленький для своего ножа. Ну и пусть смеются, горячую воду он любит, можно будет и пузыри попускать…

В мыльне народу было немного, все занятые, молчаливые, но Лин сумел навлечь на себя гнев какого-то старичка. Вот как это было. Мыльник принял от тетушки Тоши три малых медяка, поклонился женщинам, указал им рукой, а Лина пропустил в свою сторону. Выдал ему небольшую кадушку, мочалку, мыла кусок, место на длинной лавке, чтобы раздеться, а сам ушел в выгороженную от мыльни каморку. Самая трудная загвоздка, которой боялся Лин, разрешилась на диво легко: Гвоздику нашелся при мыльне маленький загончик, и привязывать не понадобилось, а от предусмотрительной тетушки Тоши – подарок, вяленый кусок ящерного мяса, может, чуть жестковат, но Гвоздика устроило. Малыш охи-охи положил перед лапами угощение, облизнулся и словно бы проурчал мыслями: иди, иди, хозяин, я здесь потерплю…

Лин, в простоте своей, не посмотрел, как другие делают, да и пошел с куском мыла в самую потельню, маленькую комнатку, где раскаленные камни на жаровне прогревают ее до невозможности. Он очень не любил жаром дышать, но знал: посидеть немного – пот пробьет и грязь гораздо легче смывается… Вошел – посидеть да намылиться… Как вскинется на него старичок, что в одиночестве кости в той комнатке грел, как закаркает!

– Я тебе сейчас твою кадушку на голову надену! Убивец! Деревня! Пошел отсюда с мылом! Мыльник! Мыльник!..

Прибежал на крик мыльник, укоризненно покивал испуганному Лину, а когда дверь в потельню закрылась, пробурчал, наклонясь к мальчику поближе:

– В наши потельни с мылом нельзя, глаза и легкие разъест, больно горячо. Не бойся Мантушу, он не злой, а только потельню любит. Понял?

– Понял. – Лину было до слез стыдно, что в нем, абсолютно голом, за считанные мгновения угадали деревню, поэтому дальше он мылся наспех и без удовольствия, даже пузыри не попускал, как собирался. Однако за все время, что Лин мылся, сердитый старичок Мантуша так ни разу не вышел из потельни… Откуда Лину было знать о городских порядках, ведь он только в трактирной мыльне мылся, а там в потельной никогда не было ни запретов, ни особого жара. То есть, жар был, когда Мусиль колено пропаривал, или если у кого простуда, а при мытье – просто очень тепло…

Гвоздику хорошо: он Лина быстро дождался, зато с Тошей и Суней – совсем другое дело: нет и нет их! Вот-вот выйдет из мыльни этот крикливый Мантуша да опять начнет его ругать прилюдно, деревней честить, а они пропали как назло!

Тем временем Гвоздик успел сожрать свой кусок, дождаться Лина, заснуть у него на коленях, проснуться и захныкать, почуяв, что хозяин не в своей тарелке… Но они все моются и моются…

– Тише, Гвоздик, тише, сейчас пойдем. Дождемся и пойдем…

И случилось-таки нежеланное: вышел из мыльни старый Мантуша, ростом маленький, едва не с Лина… кашляет… Но ничего не закричал в их сторону старик, не набросился с бранью, – он даже и не взглянул в их сторону, а побрел, с палкой в одной руке и с узелком в другой… Слава богам!

– Ну что вы так долго! Тетушка Тоша, Суня, я уж думал, что вы раньше меня вышли и ушли!

– Как же мы ушли, когда мы здесь! У тебя все хорошо?

– Да.

– Тогда пойдем… Только не бежать… Тихо, спокойно, не поднимая пыли…

Тоша и Суня после мыльни были до краев наполнены благостью, на розовых щечках только улыбки, в глазах покой… Мыльня – великое дело!

Лину было странно: какая может быть пыль на каменной мостовой, но он не спорил, шел в ногу со спутницами, не спеша…

– Сейчас вернемся, туда-сюда по мелочи, да и спать до ужина! Вот это жизнь, вот это радость от нее! Да, Суня?

– Да, тетушка! Если только ничего на нас не свалится, когда вернемся…

– Боги милостивы, авось не свалится…

Боги действительно оказались милостивы к женщинам, хотя и не совсем в том смысле, которого бы они ждали.

Трактирный двор встретил их суматохой и десятком трезвых вооруженных стражников управы, под руководством одного из приказных той же управы: пока Тоша, Суня и Лин с Гвоздиком ходили на базар и в мыльню, воин Зиэль успел поссориться с приисковыми золотоискателями, буйно гулявшими в этом же трактире, и насмерть зарубить секирой троих из них. Попутно участники ссоры перебили множество посуды и наломали мебели. Но что такое немудреная кабацкая мебель: столы на козлах да лавки с табуретами… Розыск шел отнюдь не по имущественному ущербу: его Зиэль покрыл из собственного кармана тут же, на месте, еще и кровь на полу свернуться не успела, а вот покойники… Добро бы в будний день обычная поножовщина, так тут бы и местный доглядчик из правобережной стражи управился, самостоятельно разобрал бы случай на правых и виноватых, но сегодня, в один из самых главных праздников… Как тут быть?.. Однако золото Зиэля и здесь подсказало всем правильный, всех устроивший выход из положения: вина за случившееся была на обеих сторонах, разгоряченных простыми и крепкими пьянящими напитками, а все обстоятельства дела Зиэль расскажет по розыску после праздника, придет сам в управу и объяснит дополнительно, как и что было. Трактирщик и свидетели – уже рассказали, что знали, а понадобится – и они на гору поднимутся, в управу сходят. Покойников увезли – два кругеля за труды похоронщикам, стража отсалютовала хозяину трактира и ушла, делить три червонца на десять человек (приказному – отдельные два червонца), трактирщику Тоху – уже заплачено, и еще будет… Вот только до черезследующего рассвета женщинам здесь работать нельзя, потому как – убиенные покойники были… Обычай – это обычай, пришлось Тоху посыльных посылать, да двух дополнительных слуг из другого трактира на полтора дня одалживать… А тетушке Тоше и Суне – в задние комнаты идти и носа не высовывать… Они бы и так должны были отдыхать до завтрашнего дня…

– Ох, ох, ох… Чем такой роздых, так лучше работать. И ведь каждый месяц одно и то же. Но уж тут ничего не попишешь, да и мужчин не переделаешь… А вот мой Тох – уже четвертый год… тьфу-тьфу не сглазить… – ни с кем на ножах не пырялся.

– Потому что все его боятся, тетушка…

– Цыц, стрекоза! Не боятся, а уважают, да и он знает, что я всегда сержусь за такое. И вообще он не шпынь, и не голодранец, и не разбойник по найму, как этот наш… бородатый… У него поважнее дела, чем людей увечить. Пойдем, Суня, до послезавтра нам всех дел – спать и сказки вспоминать да рассказывать.

Лину в своей жизни довелось насмотреться ка-бацких ссор, немало довелось, с увечьями и смертями… – жизнь такова. Где люди – там и оружие. Где еда – там и выпивка. А как соберутся все они в одном и том же месте – тотчас и непременные ссоры. Зазеваешься, не отбежишь от них подальше – быть беде, не раз и не два попадались непричастные под чужой нож, меч или топор… Мир так устроен, всюду так. Когда Лин сам вырастет, войдет в силу и возраст – тогда он и сам никого не испугается, а любого победит. И что особенно радовало Лина в этих его мечтах: что воином всякий может стать, простолюдин и дворянин, и монахи-воины бывают… В гладиаторской школе учат биться всеми способами: немало прославленных на всю Империю воинов вышли из гладиаторов. Говорят, раньше, в древние годы, в гладиаторах были одни рабы-невольники, а теперь подобное – большая редкость, потому что раб думает больше не о победах, не о славе, не о деньгах, а лишь о том, как бы посильнее навредить хозяевам, да сбежать… У них на побережье все об этом знают, поэтому на прибрежных землях – сплошь свободные люди, раба не встретишь. Свободным быть – лучше, чем рабом.

– Что?..

– Оглох, что ли? Есть хочешь?

Зиэль пообедал всласть и поотмяк, отвлекся памятью от дневных событий. По глазам видно: осоловел, сейчас пойдет спать, он любит днем поспать. А пока – с Лином разговаривает, да мозговые кости лениво погладывает, мозг оттуда выковыривает. Мозг в костях – настоящее лакомство, не хуже леденцов. И что такое три леденца для мужского живота? – жалкий, не стоящий упоминаний пустяк. Лин сглатывает и кивает:

– Угу. Не худо бы.

– Так тогда проковыряй уши, – там небось вода налита, сто раз тебе повторять! Вот рыба, вот мясо, вон – похлебка в горшке, должно быть еще теплая. Хлеб. Ешь, да пойдем наверх, а то я что-то… Вздремну, пожалуй… Как сходили? Церапки бери, хорошие, провяленные как надо… Впрочем, я смотрю, ты не охотник до церапок…

Лин действительно не любил острых приправ, а церапки обильно перцем сдобрены. Зал почти пуст: часть посетителей во время драки покинула трактир, многие – разбежались кто куда, поняв, что вот-вот в трактир прибегут стражники… «Самородок» – это такой постоялый двор, где каждый может найти себе приют, не опасаясь лишних вопросов о житье-бытье. Нет никому никакой разницы – монах ли ты, собирающий подаяния во славу одного из богов, беглый ли каторжник, вольный ли золотоискатель. Да и как их иной раз отличить? Убей Зиэль старателей из городской золотопромышленной гильдии – не миновать бы ему неприятностей: затаскали бы по розыскам да судебным тяжбам, со штрафами да возмещениями, но сцепился он с ватагой «диких» золотоискателей, мало чем отличающихся от разбойников с большой дороги – и обошлось. Улеглись трактирные бури, до самого вечера теперь – мирная тишина. Трактирщик Тох лишился, правда, нескольких посетителей, но и он не в накладе: все, что было в карманах, кошелях, да поясах покойников – все трактирщику отошло, в виде возмещения за испытанные неприятности. По крайней мере, по его лоснящейся зверовидной роже вовсе не заметно, что он огорчен и раздражен случившимся.

– Много снял?

– Что? Что вы спросили, господин?

– Печенья парнишке принеси, видишь – кончилось. Металла, говорю, много у тех троих набралось?

Трактирщик крякнул неопределенно, однако улыбнулся:

– А… Какие нынче прибытки от приискового-то отребья… Пыль одна.

– Да? Вон как? Ну тогда поищи, пошарь по полу: один из этих… ну… безухий, старший из них, все самородком хвастался, чуть ли ни с мой кулак размером. Наверное, обронил.

– Кулак… Добро бы с перепелиное яйцо. Там кварца больше, чем золота.

– Ага, все-таки нашел. Крупные же у вас в Шихане перепела. Что за рожи новые? – Зиэль ткнул обгладываемой костью в сторону трактирных служек.

– Нанял до послезавтра в «Соленых ключиках», мои девки не могут до положенной поры, покойники обидятся, а остальным парням – не управиться, хозяйство-то немалое.

– Покойники – незлобивый народ, но – не спорю. Оно и к лучшему на сегодня. По букве закона – когда праздник заканчивается, в полночь?

– Точно так, ровно в полночь, как сигнал с ратуши пробьют.

– Вот, братец… Ты уж к этому сигналу подготовься… Чтобы зря время не проходило. Ну ты понял.

– Так уже все готово. И вчера было бы, кабы не праздник. Что, молодой господин, может, еще печеньица?

– Благодарствую, сыт. – Лин, беря пример с Зиэля, наклонил голову в сторону трактирщика, отер салфеткой нож от остатков жира и сунул его за пояс, в ножны.

– Тох, я пойду вздремну… Только Сивку проведаю, и… Поближе к закату – разбуди. Кашки на молоке приготовь. Что-то кашки мне захотелось, а то вечером опять все острое будет… Лин, вот эти вот ошметки и огрызки мясные…

– Я уже взял! – Лин показал салфетку, с завернутым в нее угощением для Гвоздика.

– Тогда пошли. Не храпеть, не лаять, не визжать, песен не петь. Будете играть – играйте тихо. Тох!

– Да, господин!

– Ключи от господского сортира. Караулить возле – не надо, я их потом там же, на крючке оставлю. После каши – чтоб лохань была с горячей водой, помоюсь. Боги! Насколько все-таки слаще мирно в тылу отдыхать, чем вшей кормить на позициях да в атаки бегать!..

Гвоздик торопливо облизал мальчика и теперь увлеченно жрал, время от времени с благодарностью поглядывая на своего друга и спасителя. Вошел Зиэль, грохоча сапогами из нафьих шкур, позвенел смертоносным железом, разделся до холщовых порток и уже фырчал, поудобнее устраиваясь у себя на постели. Как захрапит – можно будет и петь, и лаять, и на голове ходить: несмотря на его предупреждения, Зиэль не проснется… Пока не разбудят, или пока опасности не ощутит… А ее он чует лучше чем Лин и Гвоздик вместе взятые…

– Хозяин!!! – Зиэль вдруг сел в кровати, дернул рукой за шнур с колокольчиком над ложем, шнур оборвался. Свирепо ругаясь, Зиэль пошарил рукой по лавке и запустил кинжалом в дверь. – Хозяин!

Быстрый топот – дверь осторожно приоткрылась – трактирщик на лету поймал обрывок веревки, умудрившись при этом и поклониться.

– Чуть не забыл! Музыкантов смени. Мне этот дудеж и пилеж по печенки надоел. Чтобы самые лучшие к ночи были, чтобы и песни, и танцы – маслицем по сердцу, а не битым стеклом по заднице. Понял?

Трактирщик посмотрел на кинжал, глубоко засевший в дубовой двери, с уважением потрогал его пальцем.

– Будет сделано. Я еще с утра договорился, самые что ни на есть лучшие собраны, какие только известны в окрестных кабаках!

ГЛАВА 4

В Империи – праздник празднику рознь. В иные торжественные дни можно только молиться, да совершать добрые поступки, да приносить богатые жертвы на алтарь Матушки-Земли, как например в Светлый День Ея Пробуждения, а в иные – можно работать, но нельзя пить хмельное, а бывает – все вроде бы можно, но только в темное время, до утренней зари и от вечерней…. Есть ограничения и в Городской День, самый почитаемый из местных праздников, но они заканчиваются ровно в полночь.

К сумеркам Зиэль проснулся, вместе с Лином они похлебали жиденькой кашки на молоке, поболтали – Зиэль поболтал – с трактирщиком Тохом, на всякие разные бытовые темы, совершенно Лину не интересные…

По углам трактира, на лавках, с десяток посетителей, вялые, тихие, словно бы равнодушные к окружающему миру, но это их безразличие – напускное: все они ждут, когда продолжится веселый пир с бесплатным угощением, когда воин Зиэль прикажет начинать и позовет…

А пир будет, а Зиэль позовет: вон как очаг жар дает, на нем почти с полудня вертел крутят, праздничную дичь жарят.

– Давай, поднимай огни, начнем помаленьку.

Трактирщик мигнул слугам, и те резво побежали вдоль стен, возжигать светильники. Только что трактирный зал дремал в уютной полутьме – и вот уже светло как днем! Музыканты, пришедшие на замену вчерашним, – все уже сытые, но пока еще абсолютно трезвые, – грянули «Далекую лодочку» и Лин застыл в восхищении: вот, оказывается, какою может быть музыка. Он и раньше любил эту чудную песню без слов, но в таком исполнении… Лину немедленно захотелось стать музыкантом, еще больше, чем воином, тем более, что за последние два дня он этих воинов насмотрелся вблизи и…

– Ты наелся этой жалкой кашицей?

– Да… но еще могу. Лучше чего-нибудь другого…

– Хозяин! Не томи… Неужто еще не готово? Я же по запаху чую – дошел кабанчик!

– Дошел, дошел, ваша правда, сиятельный Зиэль. Но мой рецепт требует окатить дичь – а ведь это дичь, не просто домашний боров, – тремя густыми водами на диких травах и каждый окаток осушить над раскаленными углями. Это для корочки, для тройной корочки, без которой мой кабанчик – ничто, прах, мой позор… хотя и все равно вкуснее будет, чем у кого бы то ни было… Утолите жажду вот этим вот розовым вином с ледничка – и не успеет ваш кубок опустеть…

Зиэль глубоко-преглубоко втянул в себя воздух сквозь трепещущие ноздри, выпустил его через жаркий оскаленный рот и покорился…

– Ладно, жду. Всем вина! Всех к столу! Вина, яства, лакомства – для моих гостей, да побольше! Но кабанчика – чур, только мне для начала! Мне и моему юному спутнику! Что после нас останется – отдам народу! Эх, все для народа, гуляем!

Глазом моргнуть – полон стол пирующих гостей, словно волшебством их надуло!

Перед каждым гостем положили новенькую деревянную доску-подставку, круглую, с небольшим охранным валиком по краю, чтобы горячий жир и соус с нее не стекали; всем дубовые, а перед Зиэлем – особо почетную, черного дерева, с узорами.

Наконец двое слуг принесли, тяжело семеня, целиком зажаренную на вертеле тушу кабанчика, как есть, с вертелом: жир все еще шипел на коричневых боках и падал прямо на каменные плиты трактирного пола. Без этого «выхода» с «представлением» роскошнейшее блюдо было бы всего лишь едой, а с ним – считалось произведением искусства.

– Хо! Отлично! Эй, с факелами, сюда встань. Нет, действительно красиво. Я считаю, что даже легкая подгорелость по краешкам… Ну-ка, развернулись… Огня еще поднесите, ты, поближе подойди… и отодвинься, пентюх, не видно. Вот… Ах, красавец!.. Нет, нет, то, что надо, не извиняйся, Тох, жар есть жар, это так и должно быть, с угольками, даже у Его Величества Императора, а я бывал за его пиршественным столом… За походным, правда… Ну хватит же, разбойник, вели накладывать!

Первое, что подумал Лин, увидев у себя на доске громадный кус жареного кабанчика, – такую гору даже взрослому невозможно съесть, не лопнув… Но отведав душистого мяска под хрустящей корочкой и саму изумительную корочку, но макнув в горячий розовый жирный сок лепешку, нарочно подстеленную под мясо… раз макнув, да другой, Лин остро пожалел, что не весь кабанчик ему достался, и что наверняка даже костей народу не перепадет от обещаний Зиэля… Истина, как водится, обманула оба этих ожидания: со своим кусищем Лин все-таки справился, но добавки уже не захотел. Иное дело Зиэль, он трижды сожрал положенное, огроменные порции, выдолбил и съел – пока горячий – мозг из двух костей, прежде чем разрешил «народу» полакомиться остатками, однако же и этих остатков было не менее трех четвертей рослого и могучего при жизни «кабанчика».

Часу не прошло – половина гостей сползли под стол, пьяные без памяти, но на освобождающиеся места подтягивались все новые и новые участники пира, а пьяных слуги волоком тащили отсыпаться в сарай, нарочно для вытрезвления и предусмотренный: там тихо, всюду сено подстелено, есть жбан с водой, есть отхожее место за перегородкой, а ветхая служанка, никуда более не высовываясь, служит свою легкую службу: подтирает за грязнулями грязь и блевоту, некоторым воду подает.

Музыка между тем играла мягко и благолепно, не срываясь на веселые танцевальные звуки, ибо Зиэль строго-настрого запретил.

– Силы надо беречь, натанцуемся еще… Тох! Принеси, братец, малую чару кокушника, освежиться хочу! И себе налей, выпить с тобой желаю!

Для трактирщика – почет и уважение, когда гость публично изъявляет желание выпить вместе с ним, но это – смотря какой гость! Иного Тох просто не услышит деликатно, иного панибрата пинком выставит из трактира и не скоро пустит вновь, а с иным…

– Для меня честь, не смею отказаться!

– Давай… А у тебя вино, что ли?

– Стар я для кокушника. Да и… Упаду – кто за пиром присмотрит?

– Гм… Вздор. Да ты же крепче камня, Тох, и здоровее самого Аламагана! Впрочем, тебе виднее. Пью твое здоровье!

– Взаимно, сиятельный Зиэль! – мужчины единым духом опорожнили стеклянные кубки, каждый – свой. Зиэль на последнем глотке нашарил левой рукой подсвечник, поднес к лицу и мощно выдохнул: синее пламя вылетело изо рта не меньше чем на локоть, свеча яростно полыхнула и погасла.

Дружный хохот зрителей и бурные рукоплескания стали Зиэлю заслуженной наградой в его застольном подвиге.

– Сколько там до полуночи?

– Близко уже, вот этой вот свече догореть.

– А, так это мерная свеча? Я и не приметил. Так, хозяин, всех пьяных – туда же, в сарай, к остальным, очищай места. Всем остальным – протрезветь! Тох, не спи, вели скорее расширить пространство для танцев. Всем музыкантам – по чарке Имперского, неразбавленного, чтобы у них огоньки по жилам побежали… Э! А ты еще здесь?

Последний вопрос был обращен к Лину, и очень вовремя: Лин только вот собирался отпроситься у Зиэля наверх, к Гвоздику: салфетка уже пропиталась жиром, а сверток тяжеленный! То-то Гвоздик будет рад… Да еще и в сон клонит, мочи нет…

– А можно, я спать пойду?

– Не можно, нужно! Ты должен выспаться к завтрему, день будет полон забот и трудов. Тох, вели проводить парня, и побыстрее, наф тебя сожри! Столы придвинул? Хорошо. Вот-вот уже полночь…

Трактирный служка из местных, рослый парень по имени Кукумак, торопливо поклонился Лину и показал ему ключ, в знак того, что он готов проводить. Лину вдруг стало любопытно – почему его так поспешно выпроваживают, да как тут узнаешь, у кого спрашивать? Он и пошел, волоча ногу за ногу, никуда не спеша… И остановился, уже на середине лестницы.

– Господа гости, господа постояльцы, тихо всем!!! Тихо, судари! Господин Зиэль… Слышите?

В притихший трактир проникли звуки далекого колокола с городской ратуши, все шесть ударов… Полночь! И почти тотчас же в боковую дверь, возле трактирной стойки, быстро и громко постучали, словно протараторили… Вроде бы и хихикает кто-то…

– Тох!

– Да, сиятельный господин Зиэль!

– Полночь ли?

– Полночь, сиятельный господин Зиэль!

– Настал ли новый день в Империи?

– По законам Империи – настал, сиятельный господин Зиэль!

– Слышал ли ты вопрошающий стук во входную дверь?

– Слышал, сиятельный господин Зиэль!

– Готов ли ты соблюдать законы дорожного гостеприимства Империи? Дабы каждый страждущий мог обрести здесь крышу над головой, кусок хлеба, глоток воды, тепло очага, удобную постель и приличную компанию?

– Так точно, сиятельный господин Зиэль!

– Тогда… Кто бы там ни был – милости просим к нашему огоньку. Кто там, Тох?

– Веселые девки для вашего сиятельства! Музыка!..

Ах, вот оно что! Лин знал, что существуют на свете веселые девки, даже видел сегодня нескольких возле базара… Но эти гораздо моложе и наряднее… А много-то их как! Лин знал, что быть девкой для услад – не очень-то почетное занятие, но не совсем понимал – почему, и что за услады такие? Вон ведь как им рады: все мужчины в зале аж взревели! Две пары уже составились и танцуют, а остальных девиц наперебой зовут за стол, к себе поближе. Да, в этом есть что-то такое очень неприличное, но что именно – Лин пока не постиг. Мошка вроде бы разбиралась и что-то знала про них, Мошка дольше всех, дольше чем даже старый Лунь, в городах жила, но как раз об этом, о девках, она не любила говорить с маленьким мальчиком.

Зиэль поворотил голову к лестнице и точнехонько глазами встретился с Лином, Лин аж вздрогнул от этого взгляда и заторопился наверх. Он ну никак не мог привыкнуть к этой особенности Зиэля: такой заботливый, бескорыстный, вроде бы всегда веселый… но зыркнет черным оком – и душа в пятки. И меч и секира у него быстрее даже взгляда выскакивают: он еще улыбается, а кто-то, им недовольный, уже мертвец без головы.

Все же напоследок Лин успел приметить, что под бока Зиэлю прибились две молоденькие красотки, он их угощает с обеих рук, а они заливисто хохочут.

За Гвоздиком прибирать – не велик труд, Лин хорошо придумал, чтобы не выходить из комнаты лишний раз: он старыми тряпками, которые ему Суня принесла целый ворох, все подтирает, а грязное – в окошко выбрасывает. Окошко глядит на трактирный двор, прямехонько под ним – мусорная яма, тряпки туда и падают. Зато и окно можно держать открытым только то, возле которого Зиэль спит, оно выходит в маленький садик, там тихо и цветами пахнет.

– Гвоздик, отойди, дурачок, не надо из этого тазика пить, там вода, которой мы руки-ноги моем, давай, я тебе в плошку налью. А смотри, что я тебе принес… Хочешь кушать?

Хочет ли Гвоздик кушать!? Да об этом можно никогда не спрашивать Гвоздика: хвостик торчком, зубки и коготки наружу – заурчал, зачавкал, захлюпал. Нет, ну надо же какое свирепое попискивание! Лин сел прямо на пол, поближе к Гвоздику, ноги калачиком, пальцы пытаются пригладить чешуйки на загривке: когда Гвоздик голоден и ест, у него всегда все топорщится, от головы – по самый хвост. И когда он на Зиэля смотрит – тоже шерсть дыбом. У собак, у медведей, у тигров, у других животных – мех или шерсть, а у охи-охи – скорее все же чешуя, хотя и не рыбья, и не змеиная… Ближе к драконьей. Но драконы своих детишек молоком не питают, а охи-охи – как собаки и медведи, малых детенышей через сосцы выкармливают… Так что лучше называть это – если не мехом, так хотя бы шерстью. Странные звери охи-охи…

– Да, хорошие, хорошие звери охи-охи, нечего пищать, а один такой, Гвоздиком звать, – самый хороший!

Гвоздик взвизгнул в ответ и, радостно колотя хвостиком по сторонам, прыгнул к Лину на руки. И откуда он догадался, что Лин хочет его с собой на лежанку взять, Лин ведь только подумал об этом?.. Пока Зиэля нет – можно позволить себе, а как придет – сразу шуганет бедного Гвоздика на пол! Говорит, что нельзя зверя баловать, ни боевого, ни охотничьего. Зверя – конечно нельзя, но маленького-то звереныша – можно!.. Маленький-то он маленький, но уже за пазуху не сунешь, быстро растет.

Лин лег на спину, руки под голову и замер. Левому боку тепло и даже чуть щекотно: там Гвоздик пристроился в клубочек. А хвостик все равно вверх направлен: у взрослого охи-охи маленькая дозорная голова на кончике хвоста, которая не спит, но у Гвоздика, по малолетству его, вместо головы на конце хвоста шишечка, из которой голова потом и вылупится. Бывает, в схватке оторвут охи-охи кусок хвоста вместе с маленькой головой – за месяц новая отрастет, точно такая же. Взрослый охи-охи самец живет при семье, но поодаль: пока щенки маленькие, мама охи-охи его отгоняет от них, чтобы не съел, а потом, когда подрастут – допускает: на, папа, воспитывай приплод, на охоту води…

И еще они очень умные… хотя бы Гвоздика взять… тише, тише, Гвоздик, втяни царапушки… это они так смеются и веселятся…

Издалека, из трактирного зала опять раздался звон разбиваемой посуды, мужской хохот и женские взвизги, музыка умолкла было, но зазвучала с новой силой, громкая, да неспособная, однако, заглушить топот множества танцующих ног…

А в другой комнате, на жилой хозяйской половине, никак не могла уснуть девушка Суня: ах, не понять отчего на сердце так… томительно… беспокойно. Как они противно визжат и противно смеются, эти бесстыжие девки… Весело им!..

– Тетушка, а правда здорово, что нам сегодня не надобно прислуживать в этом вертепе?.. А, тетушка?

Но тетушка Тоша спала и уже видела десятый сон: ей все эти шумы давно привычны… Отдых – редкое лакомство для трудовых людей

Суня со вздохом подоткнула перину, взбила подушку… Как бы так повернуться, чтобы сон пришел… Почему у всех мужиков такие наглые глаза?.. Почему им в гульбу – вина, музыки и драк недостаточно, обязательно гулящих девок подавай?.. Боги, как жарко…

Только что Лин видел сны… сразу забылись… а вот уже явь стучится в глаза и уши: утро. Оказывается, Лин опять проснулся последним: Гвоздик на полу, в позе ожидания, хвостик приветливо дрожит… «Добрутрогвоздик».. Зиэль, по пояс голый, сидит на кровати, подрезает ногти кинжалом, теперь уже на руках…

– Ох, и хитрый же у тебя шакаленок растет! Смотрю: прыг с кровати и замер, будто всю ночь там и лежал. А глазеныши-то горят, хоть и прищурены! Ты чуял, что он к тебе на кровать забрался?

Стыдно Лину врать, и нож острый – признаваться! Эх…

– Я ему разрешил, ему же страшно без мамы, он же еще маленький.

– Муравей еще меньше. Запомни, заруби на носу: если ты мужчина – размеры и возраст ни при чем, а только характер! Вырастет жидкая медуза из него, тогда сам заплачешь. Да и вырастет ли, при таком-то воспитании? Как раз мыши утянут за хвост и сожрут.

– Не сожрут.

– Умывайся, одевайся, то, се, к столу поторопись, да поедем.

Местный цирк на высоком холме стоит, хотя все-таки пониже, чем графский дворец с храмом и ратушей. Зато – сам собою громадина: Лин еще позавчера его узрел, и не мудрено: высоченные серые стены далеко видны, из любой точки города… Лин знал, что внутри цирка – арена под открытым небом, а на ней и бои проходят, и состязания… Но своими глазами не видел ни состязаний, ни самой арены, теперь вот на гладиатора учиться будет… Страшно Лину, тревожно и интересно: гладиаторы – особый народ, они отважные, сильные, у них полно денег, все их узнают и ими восторгаются… И хоронят с почетом. Лин закрыл глаза и попытался представить, как его будут хоронить, с пышностью, с провожающими… Девушки плачут, особенно Уфина, которая стала первой в мире красавицей, на груди у него роскошный меч… А сам он уже всего этого не слышит… Нет, почему это – не слышит? Пусть боги, в награду за его мастерство и подвиги…

– Ты что, спишь? А? Сейчас полон рот мух наловишь. Прямо сиди, спину мне не слюнявь.

Вот так всегда, помечтать не дадут.

Серо внутри стен, жарко, шумно. Неприглядно… Крепко пахнет потом и нечистотами. Гладиаторские казармы тут же расположены, под трибунами цирка, на этом же холме. Старшина гладиаторского цеха не сразу после того, как слуги со слов Зиэля передали ему суть дела, но самолично вышел разговаривать с Зиэлем, а ведь гладиаторский старшина – большой человек в Шихане, без малого – вельможа. Однако – снизошел. И пока Лин и Зиэль ждали, вокруг них мирно бурлила местная обыденность: мастеровые доски носят куда-то, тетка в обнимку с кувшинами бежит, полураздетые, но вооруженные мужчины сидят и лежат на каменных скамьях. Из дверей неподалеку дым, звон, меха гудят – кузница, можно и не заглядывать, чтобы догадаться… Лин обернулся на ругань – и его пробили ужас и отвращение: трое слуг на веревке волоком тащили истерзанные трупы двух животных: цераптора и кого-то пятнистого, тоже хищника, судя по мертвой оскаленной пасти… Старший из слуг ругал двух подростков за нерадение и лень, а они, вместо того чтобы почтительно и молча принимать упреки от взрослого, огрызались и ругались на него грязными словами… Все трое – рабы.

Старшина гладиаторов сразу же после коротких деловых приветствий с Зиэлем указал рукой на Лина и утвердительно спросил:

– Этот?!

А тот кивнул без лишних слов:

– Да.

– Маловат.

– Зато неплох. Я с ним неделю путешествовал, в этих вопросах толк знаю. Смел, умен, ловок, сила духа имеется. Голова, тело, руки-ноги – без изъянов.

– Следы?

– Нет никаких, ему же десять лет, не успел наследить. Нафам был отдан, мною спасен.

– Нафы? Тогда отпадает, нам никакие лишние трения с ними не нужны.

– Да это далеко было, на побережье аж… Слово даю, они его след потеряли.

– Слушай, ратник, хоть ты и черная рубашка, ну как ты можешь такое слово дать? Что ты чушь мелешь? Ты что, колдун?

Зиэль крякнул, глаза его метнули молнии, но… Резонные вопросы старшина задает, естественные вопросы…

– Не колдун. Но – знаю достоверно. – Зиэль наклонился к уху старшины и начал ему что-то втолковывать. Тот слушал, слушал, да и отстранился в изумлении! Но Зиэль продолжал ему гудеть вполголоса, показывая ему то на свои сапоги, то куда-то на горизонт, в сторону запада.

– Тем более… Что же ты сам его не воспитываешь?

– Сам? А на каких богов мне эта радость? Я не воспитатель, я военный человек. Сегодня здесь, завтра там. Мальчишка мне в обузу станет, не сегодня, так завтра.

– Гм. Но он – свободный? Точно?

– Да. Всю жизнь в шапке, как говорится.

– А что это у него? Кто там шевелится? – Зиэль понял, что дело выправляется в нужную сторону и сразу же повеселел.

– Лин! Повернись к нам. И подойди еще на пару шагов, ближе не надо. Это щенок охи-охи, ручной.

– Ручной??? Да ты… – Старшина явно хотел сказать какую-то колкость Зиэлю, но вдруг прикусил язык. Возможно вспомнил что-то из Зиэлевых шепотов… – Хм… Любопытно.

Старшина прищурился в их сторону, а Гвоздик, почуяв чужое прицельное внимание, немедленно ощетинился и выпустил наружу весь свой боевой арсенал: клыки и коготки. И запищал устрашающе.

– Ручной. Верь – не верь, но они друг друга понимают, и он его слушается. Охи-охи – Лина.

– Ну… Это занятно. Из этого можно номер сообразить. Да. И если повезет – в столице показать. Жаль, что одноразовый… А кормить и поить обоих долгие годы… Это, брат, такие расходы, доложу я тебе… Ты должен понимать. Я не торгуюсь, но я заранее объясняю, ты пойми правильно… Сколько ты хочешь?

Зиэль презрительно ухмыльнулся и возложил лапу на плечо старшине:

– Я друзьями не торгую, а они мне – куда ни кинь – друзьями были все эти дни. Так бери, но обращайся по-людски, понял? А себе я по-своему заработаю: вот этим вот, – Зиэль похлопал левой рукой сначала по секире, а потом, задрав ее за спину, по рукоятке меча, – и вот этим.

– Рая не обещаю, императорских палат – тоже, но как с другими, так и с ним. Мой племяш на равных со всеми учился, теперь в Океании, жив здоров, сам вот-вот свою школу заведет…

– Тогда – в добрый час. Итак, если мы договорились…

– Да.

– Ты разрешишь – мы попрощаемся?

– Да. – Старшина кивнул и сел на ближайшую каменную скамью, в знак того, что он сам проводит новобранца на место его новой жизни, а пока – не мешает прощаться. Был он брит, по гладиаторскому обычаю, без усов и бороды, непокрытая голова коротка стрижена. Да, в пределах своих владений, внутри ограды, он мог себе позволить не носить головной убор. Годы подсушили старого гладиатора, однако сил он сберег в достатке, достаточно посмотреть на его плечи, встретиться с ним взглядом. Лин в глубине души чувствовал, что это неплохой человек, но…

– Ну… как говорится… Ничего в трактире не забыл? Все с собой?

– Да. Зиэль, слушай…

– Слушаю.

Лин поднял глаза на Зиэля и решительно выдержал его черный взор.

– Я не хочу здесь оставаться и учиться.

Зиэль словно бы решил сыграть с Лином в гляделки: глаз он не отвел, ни на что не перевел, даже не моргнул.

– Вот как?

– Да. Здесь зверей мучают. И вообще…

– И вообще – что?..

Лин не выдержал состязания взглядами, прикрыл веки и заплакал, без рыданий и всхлипываний, одними глазами. Слезы с двух сторон сбегали на острый мальчишеский подбородок, а оттуда сыпались беспорядочными каплями, на рубашку, на вздыбленные Гвоздиковы чешуйки и вниз, на утрамбованную землю внутреннего двора казармы.

– Не хочу здесь.

Зиэль молча и пристально вглядывался в плачущего Лина, ничего не понять было по его неподвижному темному лицу. Затем он повернулся и подошел к сидящему в ожидании старшине гладиаторского цеха.

– Отменяется, брат. Извини.

Старшина легко поднялся, словно бы ждал именно этого сообщения, и, ни слова не говоря, повернулся спиной к Зиэлю. Миг, другой – и нет его, скрылся за дверью, в темноте коридора. Еще через несколько мгновений из казармы выскочили четверо слуг, все рабы, ни одного свободного. Из оружия при них – только дубинки. От старшего торопливый поклон в сторону Зиэля:

– Господин Рохо просит вас очистить помещение и сделать это незамедлительно…

Зиэль даже не шелохнулся в ответ, только по рукоятке секиры от ногтей щелчки посыпались.

– Просит с уважением.

– А, другое дело. Гм… Передайте ему… Он прав – а я нет. Пойдем, Лин. – Зиэль выгреб из кармана горсть серебра и меди, швырнул ее в пыль. У слуг загорелись глаза, но – выучка! – покуда воин и мальчик не вышли за ворота, отделяющие двор казармы от вольной улицы, никто из них даже не нагнулся за деньгами… Что там было дальше, кто и как делил, сколько кому досталось – Лин и не узнал никогда: ворота закрылись.

– Хорошо сходили… Может, ты и воином быть раздумал? У?

– Не знаю.

– А кто знает? Ты, вот что… прежде чем мы на Сивку взгромоздимся… задери подол рубашки да вытри грязь с лица! Зареван как девчонка, смотреть противно.

Лин поспешно выполнил приказание. Ему и стыдно было за свою слабость, но одновременно и несказанно полегчало на душе: оказывается, не хотел он быть гладиатором, это точно.

– То-то Суня обрадуется, своего женишка нежданно-негаданно увидав… Слушай, Лин… Давно собирался спросить… Как тебе это удалось? Ну… С той рожей, в первый день… Когда фокусники?..

Несмотря на невнятный вопрос, Лин мгновенно понял, о чем его Зиэль спрашивает. Понял и удивился. Да, это было в первый день их приезда, когда они спускались от ратуши вниз, в поисках трактира.

Уличные потешники прямо на улице, среди бела дня, устроили представление, а нечастые прохожие, не все, но самые сердобольные и щедрые, бросали в их сторону монетки, не заботясь о том, что деньги могут закатиться невесть куда и потеряться где-нибудь в канаве. И, насколько Лин мог видеть, ни одной денежке спрятаться от выступающих не удалось. Один из них, маг в остроконечном колпаке, заиграл на дудочке, но из раструба ее, вместе со звуками выдулся зыбкий фиолетовый пузырь, который рос, рос и постепенно превратился в огромную полупрозрачную рожу…

»Сейчас рожа подмигнет», – почему-то понял Лин, и точно: пучеглазая рожа поглядела точнехонько на него и приспустила на несколько мгновений левое веко. Зиэль отставил в сторону руку и пошевелил пальцами, словно бы посолил дорожную брусчатку… Дудочка взвизгнула и умолкла, пузырь лопнул, а все пятеро потешников бросились чуть ли не под ноги Сивке, собирать медь и мелкое серебро…

– Я разве? Ты им деньги бросил, вот он и перестал играть, я ни при чем.

– Гм… Слушай ухом, а не задницей, я еще не договорил. Голова мигнула, и мигнуть ее заставил ты. Как тебе это удалось, она же фантом?

– Что – она?..

– Призрак, пых, морок, нежить… Ты заставил мигнуть неживой морок. Как это у тебя получилось?

Лин был поражен, ему и в голову не приходило, что…

– Я… не знаю… Я не знал… Я подумал: вот она подмигнет сейчас, она и подмигнула… Я не знал, что это я ее заставил…

– Хм… И не врешь ведь. У-гу-у… Так… так… Ну… тогда прямой путь тебе в послушники какой-нибудь монашеской общины… Будешь служить богам, будешь бороться со злом, жаркими молитвами и тайными заклятьями… К Умане мы обращаться не станем, – я ее не люблю, а она тебя… Вообще говоря, я никого из них не люблю, но Уману особенно. Ее и эту… Верховную… Но зато у нее храм здоровенный, туда самые частые и обильные пожертвования попадают, всегда сыт будешь… Решено: поедем к храму Земли. Или ты опять против?

Лина аж в пот бросило от стыда за свою трусость и недавние слезы, и он молча покрутил головой.

Зиэлю было этого не видно, все же он и так догадался, что за спиной не возражают…

Однако, из храма Земли их выперли еще быстрее, чем из гладиаторской школы, стоило только служителям божества узреть охи-охи на руках у будущего послушника.

– С животными не берем. А если человек от него откажется, только чтобы в храм поступить, то нам такое вероломное сокровище тем более не надобно! Поклон вам – и в добрый путь!

Один из старших жрецов, согласившийся выйти к просителям, сопроводил свои слова энергичным поклоном и указал рукой на дорогу.

Зиэль перегнулся с седла, ухватил за горло тощего старца и выпрямился, вознеся того на уровень глаз. Жрец висел в воздухе, удерживаемый на весу одною рукой могучего воина, и даже не делал попыток вырваться, хотя давалось ему это с большим трудом: руки и ноги его мелко дрожали. Жрец задыхался, но взгляда от Зиэля не отводил, страха не выказывал.

– Говоришь ты дельно и вполне учтиво, поп, но слишком дерзким тоном. Смирению монашескому тебе – еще учиться и учиться.

Зиэль разжал пальцы, и жрец рухнул на дорогу, в густую пыль. Старику было больно, и он выдал это единственным стоном, но он все-таки нашел в себе силы, чтобы подняться с земли, встать на колени и благословить спины удаляющихся путников движением ладони.

– Ну, и что теперь делать?.. – Зиэль задал вопрос и ничего не услышал в ответ, даже Гвоздик перестал пищать, притаился на руках у смущенного и растерянного Лина. – Одно точно знаю, – продолжил Зиэль, – еще пять долгих лет, до твоего совершеннолетия, я с тобой валандаться не намерен, у меня своя жизнь, свои виды на нее.

– Я понимаю, Зиэль. Прости меня, пожалуйста.

– За что тебя прощать, за возраст? Меня бы кто извинил: не ввяжись я тогда ночью спорить с нафами из-за тебя – был бы уже неделю как свободен. Даже куда больше, чем неделю… Может, к Тоху в трактир тебя пристроить? Служкой? Может быть, даже на жаловании? Дело знакомое, легко обвыкнешься? У? Не хочешь?

Лин молча помотал головой, и опять Зиэлю на понадобилось оборачиваться, чтобы понять ответ.

– Но заставить подмигнуть морок… Ты вообще ничего не знаешь о своих родителях? Ни намека, ни знака, ни обмолвки? Нет? Жалко… Вот что я думаю… Лин? Спишь, что ли?

– Нет, я слушаю, я не сплю!

Что-то в словах Зиэля… или в интонациях… что-то вдруг породило надежду… словно бы тонкий солнечный лучик пробился сквозь сплошные зимние тучи… Если бы Лин был постарше и поученее, он бы назвал это предчувствием, а сейчас – просто сердце как бы чуточку разжалось… И Гвоздик засопел, заворочался, устраиваясь поуютнее…

– Вот что я думаю, – повторил Зиэль. – Сегодня я допью, догуляю, девкам-то до завтрашнего заплачено… Завтра пойду в управу, прояснять с повытчиками скопившиеся мелкие недоразумения, суну в лапу кому надо – и за день утолчем все дела… А послезавтра – в путь, нечего нам в Шихане штаны просиживать. Я двинусь на юг, в сторону границы, к владениям маркизов Короны, там тоже есть приятные селения, а по пути заедем к одному моему старинному приятелю, отшельнику. Именно, вот это – хорошая мысль. Ученый муж, книжник, чародей, все дела… Думаю, обидно будет, если помрет по возрасту и никому накопленное не передаст. А тут мы ему ученика подсунем! Ему хорошо, тебе хорошо, и мне свободно. Как тебе мой план?

Слова Зиэля Лину понравились, предчувствие продолжало невнятно подсказывать ему, что этот план – лучший из всех.

– А вдруг и он не захочет?

– Захочет, захочет, не беспокойся. Только не в том смысле, что… Он человек нормальный, не думай… Просто он мне кое-чем обязан по праву стариннейшего знакомства, и ему будет совестно отказать мне, когда я прямо его попрошу оказать услугу.

– Он старый, да?

– Ну… С кем сравнивать… Лет под двести ему, но выглядит вполне бодро. Живет он отшельником, однако служанку держит. Да, всегда рядом с его уединенным логовом служанка живет, постирать, сварить… И всегда в соку служанки, старух не бывает… Сам увидишь. Поехали, что ли? Как ты?

– Зиэль… Ты… Я… спасибо тебе…

– Ты носом-то не хлюпай, ты внятно скажи: согласен?

– Согласен.

– Тогда в трактир, и отдохнем. Погоди… Только в лавку вон в ту завернем, мне нужно бусы какие-нибудь купить, а еще браслетик, чтобы той и другой неодинаковое дарить: бабы такие ревнивые друг к другу, такие завистливые… Вырастешь – сам узнаешь.

И снова дорога.

На прощание Суня и тетушка Тоша с ног до головы переодели смущенного Лина в обновки, и все – в подарок! Очень уж им обеим Лин понравился: дети на постоялых дворах – не частый случай, Тош с Тохой сыновей давно вырастили, да сами одни и остались… Племянница им, скорее, в отраду, чем в помощь… Лин скромный мальчик, с достоинством, неиспорченный, приветливый… А Суне еще рано детей рожать, сначала следует замуж выйти.

Лин понимал, что все подаренное не стоит и малой части того золота, что Зиэль рассеял по трактиру щедрою рукой, но ему было приятно, потому что он ощущал самое ценное из того, что только может быть в общении людском: искренность проявленных симпатий. Жалко только, что рубашка у него не черная… Но все равно – темно-серая, без девчачьих узоров. А шапка обычного цвета, серо-коричневая, из толстой бычьей шкуры выделана: летом в ней жарковато, но зато весной и осенью будет тепло, – уверяли его женщины, и сам Зиэль кивком подтвердил их слова… Башмаки у него – те самые, с базара, пояс – змеиной кожи, четырежды сложен и прошит, хоть наковальню подвешивай – выдержит пояс. Но Лину наковальня тяжеловата, да и вовсе не нужна, главное – нож в ножнах да кошель с тремя большими медяками… Что еще нужно мужчине для путешествия? Кожаная торба у Сивки на хранении, к седлу приторочена, а в торбе той – леденцов десяток, фляга с клюквенной водою, смена одежды и хороший шмат соленого, но не перченого мяса цераптора…

Суня еще хотела бантик повязать Гвоздику на шею, но тут уж оба – Лин и Гвоздик – дружно и не сговариваясь выпустили наружу все когти и клыки, да с таким презрением зашипели-зафыркали, что Суня чуть не обиделась на них… Но все равно умудрилась подкараулить Лина на самом пороге и поцеловать прямо в нос.

– Счастливого вам пути, сиятельные гости! Мы всегда будем вас ждать! Всегда-всегда! Приезжайте!..

Зиэль вручил стражам ворот медную пайзу, честно вернул, как это ему и было сказано в первый день, однако денежными подачками баловать стражников не стал…

– Обойдутся, да и лень было в загашники лезть. Врет, а приятно.

– Кто врет? – не понял Лин перехода в речах Зиэля.

– Суня. Что, мол, ждать будет всегда-всегда… С неделю попомнит, а потом так… иногда… «А помнишь, тетушка, эти заезжали… не помню как младшего-то звать…»

– Ну да! – не поверил Лин, сердце его тревожно сжалось: Уфина!… – Я ее всегда буду помнить, почему бы ей меня забывать?

– И ты забудешь, но попозже чуток. А она – непременно и быстро. Лин, тебе надо быстрее взрослеть, парень, и правильно понимать жизнь. Во-первых, трактир – это бесконечный проходной двор, каждый день – лица, лица, лица… И сплошь мужчины, ибо в «Самородке» приличные семейные люди крайне редко останавливаются. А во-вторых, ей в ближайшие месяцы-годы другая забота сердце припечет – жениха искать, а не прохожих почем зря в памяти копить. Так-то.

Лину до смерти любопытно, что понадобилось Зиэлю на холодном юге, но прямо спрашивать он не решается, ибо это неприлично: воин воину сам все расскажет, если посчитает нужным. Или он сумеет правильные вопросы придумать.

День прошел, да другой миновал, Зиэль и Лин в дороге. Что значит – Империя!.. Вокруг безлюдные земли раскинулись, леса и леса, и пустоши меж ними. А поселенцы все никак не распашут эти просторы и не торопятся жить в городах, которые, к слову сказать, в этих краях невелики и редко стоят. Считается, что слишком неуютно и опасно здесь жить: нечисть, разбойники, холодные зимы… Не как на границах, разумеется, но все же… Двухсот лет не прошло, с тех пор, как Империя присоединила Пустой край, отняв его у диких, ныне исчезнувших племен людей и оборотней, а земли так и не хотят расставаться со своим прозвищем: «Пустые» – так и зовутся до сих пор… Но вот что значит – Империя! Могучая, богатая, рачительная к добытому! Край малолюден, а дорога сквозь него проложена – загляденье: ровная, широкая, без ухабов, хоть повозку вези, хоть верхами езжай, не хуже, чем столичный тракт, где-нибудь под Океанией… Зато и летучие дозоры здесь огромны – не чета тем, что в обжитых местах: дважды они попадались навстречу, в каждом две полных полусотни ратников, конных и пеших. Как следует обученных, хорошо вооруженных. Одна полусотня по дороге идет в боевом порядке, можно сказать – отдыхает, а вторая – мелкими ватажками, по два-три ратника, прочесывает округу, да при этом постоянно держат друг друга в пределах досягаемости – на глазах или на слуху, всегда в полной боевой готовности. Каждые сутки полусотни местами меняются: одна из отдыха в дозор, другая из лесов и топей – на ровную дорогу, в неспешный шаг, рядом с хозяйственным обозом и полевой кухней, отдыхать…

– Слушай, Зиэль, я вспомнил… А что с этим будет?..

– С кем – с этим?

– Ну… Когда мы к Шихану подходили, тебя с каким-то невежей спутали… Хвак его звать. Что с ним будет, если поймают?

– Ничего не будет: казнят, да отпустят.

– Как это?

Зиэль вынырнул их своих мыслей и с неудовольствием посмотрел на Лина. Для этого ему пришлось довольно круто наклонить голову, потому что тот, по примеру воина, то и дело покидал седло и шел пешком. Это было забавное зрелище: громадный боевой конь в поводу идет, неспешно перебирая копытами, рядом с ним здоровенный воин за повод держится, идет так же неспешно, рядом с воином маленький мальчик движется вприпрыжку, не понять – быстро идет или медленно бежит… Вокруг них ужом вьется маленький звереныш, вот-вот кажется под ноги попадет или под копыта, но – всегда уворачивается… А выглядит неуклюжим. Но это только выглядит: охи-охи очень ловкие и опасные звери, и чуткие на опасность, и сметливые, даже такие малыши, как Гвоздик.

А Лину – напротив – свою голову приходится высоко задирать, чтобы видеть лицо собеседника…

– Эх… Так это! Все забываю, что беседую с маленьким неразвитым человеческим существом, еще неспособным ко всяким там тонкостям словесных кружевных плетений… Поэтом не мечтаешь ли стать? Знаменитым трубадуром?

– Кем?

– Тьфу ты! Одним словом, этого Хвака просто казнят, если поймают. Но мне до этого никакого дела нет, никогда я об этом не узнаю, меня это никак не касается (О-о-о… На моей памяти, впервые и единственный раз, за все миры, времена и эпохи, Зиэль ошибся в своих суждениях столь сокрушительно!.. – Прим. авт.), потому что мой путь лежит совсем в иные пределы, а мои интересы никоим образом… Смотри, смотри!.. Сейчас он ее!.. Неужели… Ну и ушлый же твой Гвоздик. Стоять всем. Иди, отними. Я сказал! Подержишь немножко – и обратно отдашь, зато он будет знать – кто главный из вас.

Это Гвоздик подкрался к пеньку на косогоре и в один прыжок добрался до маленькой самочки болотного птера, присевшей отдохнуть. И сам при этом едва не свалился в овражек. Птера беспорядочно дергала перепончатыми крылами, попыталась пустить в ход острую длинную пасть, но Гвоздик уже сомкнул у нее на горле маленькие свои клыки… Весь опьяненный боем и победой, он даже оскалился на Лина, когда тот попытался отнять добычу, но Лин был тверд и решителен, он уже по опыту своей маленькой жизни понимал всю правоту наставлений Зиэля: старший – значит, должен уметь проявить своего старшинство и отстоять его, да не однажды, а всю жизнь отстаивать, раз за разом, год за годом. Друг – это друг, но когда друзья разной породы, и один из них человек, кто-то из двух друзей должен быть хозяином. И для Лина лучше, чтобы этот кто-то – был он, а не Гвоздик. Сердце у Лина содрогалось от жалости и сочувствия, но он привязал птериную тушку слева к поясу, а Гвоздику велел бежать дальше, словно бы ничего не случилось, и с тракта больше не сходить… И Гвоздик смирился с очередной жестокостью жизни, а через минуту уже и забыл о ней, весело перебегая под ногами путников от одной стороны дороги к другой, стараясь при этом все же почаще держаться рядом с Лином. Почти забыл, потому что пережитое не пропало вовсе, но крупицей жизненного опыта осело в голове и душе маленького, пока еще, но уже умного зверя. И кроме того, старший друг Лин с помощью ножа отломал малюсенький кусочек перепончатого крыла и угостил им младшего друга Гвоздика. Ам! – и нет кусочка, но зато настроение сразу же вернулось в очень хорошее. И, опять же, простодушный Гвоздик чует своего хозяина: тот его обязательно еще угостит, честно поделится добытым, только бы до привала добраться.

– А почему к нам навстречу людей больше движется, чем с нами в одну сторону?

– Это блазь, морок, ошибка сознания. На самом деле, количество идущих в противоположные стороны людей на этом тракте – примерно равное, если не считать того обстоятельства, что идущие на дикий и опасный юг погибают чаще, стало быть, и возвращаются чуть реже… Но в нашем случае, когда вокруг мир, лето, отсутствие мятежей и прочего, эти количества примерно равны. Но, Лин… Смотри: мы идем в ту сторону и встречаем всех, кто идет навстречу, конников и пеших, быстрых и кто едва телепается… Но вот кто идет с нами в одну сторону – подумай: одни идут быстрее нас, и мы их никогда не нагоним и не увидим; другие же ползут как улитки и никогда нас не нагонят – мы их тоже не увидим. Но зато путники с юга повстречают и быстрых наших попутчиков, и медленных. То есть, им будет казаться, что навстречу им, на юг, идет больше народу, чем к нам на север. Понял? Но ты наблюдательный парень, это хорошо.

– Ловко! Я понял! – Лин засмеялся, довольный чудом внезапного и простого постижения тайны, Гвоздик отвлекся от остатков поедаемой птеры и тоже попытался засмеяться на свой щенячий лад. – Ой… Зиэль, ты слышал: он почти залаял!

– Ничего я не слышал, как пищал, так и пищит. Ну, может, чуть погрубее. Зачем ты ему всю птеру отдал – лопнет ведь?

– Не лопнет. А можно я еще дров соберу, а то вдруг до утра не хватит?

– Мерзляк. – Зиэль с презрением сплюнул в костер. – Действуй. В пределах прямой видимости, понял? Не то нафы тебя подкараулят и того… Без тепловой обработки…

Лину тут же расхотелось отходить от костра, но он переборол ужас, недостойный воина, и на ватных ногах пошел в полутьму… Обошлось. Нет, нафы словно бы забыли о несъеденной, ускользнувшей от них дани, за все время в пути – никак и ни разу себя не проявили. Лин догадывался, что все дело в его удивительном спутнике, в Зиэле… А когда они расстанутся… Вот тогда он и будет думать…

– Ну-ка, покажись? Молодец, Гвоздик, молодец, умница! Всего себя вылизал, весь чистенький, мордашка умытая… Ложись рядом…

На исходе четвертого дня путешествия Зиэль словно бы обмяк, подобрел и отвечал Лину охотнее, гораздо пространнее…

– Если честно сказать – не знаю зачем. Знаю – куда: на юг. Деньги есть, но они рано или поздно кончатся, на юге природа… покрепче нынешней, понимаешь? Зима там – настоящая зима, плевок на лету мерзнет, лето – тоже… неплохое бывает. Дни длинные, ночей, считай, вовсе нет… Это летом, а зимой наоборот.

– Ты говорил, что хочешь служить у маркизов Короны?

– Я говорил? Что за чушь! Во-первых, в маркизате наемников не держат… очень редко когда берут и очень ненадолго… Во-вторых, мне в их владениях делать нечего, мне приятнее в вольных имперских городах гулять, нежели в имперских ленных…

– А чем они отличаются?

– Вольные принадлежат непосредственно Империи, а ленные – принадлежат местным властителям, которые принадлежат Империи. Вот мне в вольных и дышится легче, и наниматься там проще. Шихан – вольный имперский город, граф Гупи в нем – имперский наместник. А Дауло, к примеру, принадлежит маркизам Дау, те сами правят городом, но в пределах законов, установленных Империей. Понял?

– Да, – неуверенно ответил Лин.

– Вот. Иду на юг, а там посмотрю.

– Ты еще обещал рассказать про меч. Тогда, в «Самородке»…

– Какой меч? А, вот ты о чем? А то я думаю – при чем тут маркизы Короны? Да, это не легенды, а правда: у них из поколения в поколение, от отца к сыну, передается по наследству меч, отличнейший меч! Говорят, его ковал сам бог войны Ларро. Уж не знаю, кто там его ковал, но меч – один из красивейших в Империи. Без дела меч никогда не лежит, но нет ему сносу – и это одна из его особенностей. Одна – да не единственная.

– И что, он лучше твоего?

Зиэль выставил бороду параллельно земле и замер – посреди дороги, руки в боки – в задумчивости.

– Вот этого, что у меня сейчас?.. Пожалуй, д… Н-не хуже. Но дело ведь не только в самом мече, а и в умении им владеть.

– И кто лучше владеет? Ты, или…

Зиэль рассмеялся и сделал знак пальцем, что пора сворачивать с дороги на привал.

– Не знаю, ведь я с ним на мечах не бился. Ни с ним, ни с отцом его, ни с дедом, ни вообще с кем-либо из предков. Они – владетельные маркизы, один из древнейших и знатнейших родов нашей Империи, а я простой ратник. Но ребята они как на подбор, я тебя уверяю! Их бог – даже не бог войны, а сама Война! Кто у них сейчас правит? По-моему, маркиз Ведди Малый. Я наблюдал его в бою на мечах. Видишь мой? – Зиэль выхватил меч и крутанул им поочередно левой и правой руками. – Он у меня двуручный, но считается – легкий. Однако – двуручный, все же таки, и далеко не каждый дюжий мужик способен фехтовать им как обычным эспадроном.

– Что делать?

– Гм… Рубиться с кем-либо, действуя одной рукой. А у маркизов Короны меч полновесный двуручный. Я его хотя в руках и не держал, но – разбираюсь, на глаз заценю не хуже, чем руками. Так вот, у них меч потяжелее моего этого, но Ведди Малый машет им как павлиньим пером, любой рукой… И с толком! Короче, я бы хотел иметь такой… Но не настолько, чтобы вмешиваться в естественный ход вещей и мечтать о нем предметно… Понял?

– Д-да. – Лин задумался и опять раскрыл было рот с очередным вопросом…

– Отставить болтовню! Хворост твой, вода и кухня мои. Перед сном поговорим, если хочешь, а сейчас – за дело!

ГЛАВА 5

Не перед каждым сном поговоришь, – после ужина все трое, с Гвоздиком во главе, повалились спать как убитые, и только Сивка фыркал до рассвета, отгоняя мошкару да робкую придорожную нечисть. Впрочем и он спал, но так, как спят все боевые и мирные лошади: на ногах и вполглаза…

Утро поднялось яркое, приветливое, полное сил и хорошего настроения, хотя и с быстрыми облаками вдоль южного ветра. Зиэль объявил, что к вечеру будет большой дождь, и Лин согласился: во-первых, ему самому то же почудилось, а во-вторых – Зиэль редко ошибался в предсказаниях погоды, вернее сказать, при Лине – вообще ни разу не ошибся. Покуда Зиэль сворачивал стоянку и седлал коня, Лин успел и костерок оживить, и свежий травяной отвар вскипятить, и с Гвоздиком в войну поиграть… Странное дело: Сивка ни разу не попытался лягнуть или еще каким-нибудь образом обидеть маленького охи-охи!.. Уж тот и урчит на него, и постоянно между копыт крутится, а Сивка разве что мотнет гривой, фыркнет предостерегающе и осторожно-осторожно перебирает ногами – не задеть бы маленького… Но и Гвоздик никогда на Сивку по-злому не шипит, коготками не грозится, только играет…

– Что и поразительно, ибо мой Сивка всю эту зубастую когтистую шушеру очень даже недолюбливает, и в бою немало такого добра потоптал.

– Сивка против охи-охи воевал? Ты этого не говорил!

– Ну, не против охи-охи… где ты их ручных возьмешь… А псы, горули, оборотни, церапторы, – ого-го!.. Этих он любит в бою копытом приласкать. Или диких, в случайной драке. Напоролись мы как-то на стаю оголодавших церапторов. Дело на севере было, в большую засуху, все травоядные в округе передохли, вот хищники и оголодали. Я-то, грешным делом, боялся на тургуна наскочить, там они водятся, да о церапторах и забыл. А те тоже не дураки, хоть и голодные: вместо того чтобы на тургуна нападать, они нас с Сивкой выследили и погнали по пустыне… Но с тем же результатом, как показало дальнейшее.

– И что??? Вы с Сивкой их… победили?

– Гм… Кажется, двум-трем он черепа копытами посносил, остальных я зарубил.

– Здорово!

– Чего здорового? Мясо у церапторов вкусное, да вонючее, пуще чем у медведей, чтобы его есть, нужно вымачивать особым образом. То есть с собой его не возьмешь. Шкуры обдирать – я не скорняк, да и протухнут по пути, жарища ведь… Сивка редко ест мясо, а если ест – то молочное, не от ящеров… Только зря плечо намахал. Зато мух и мелких падальщиков той округи мы с Сивкой вдоволь накормили… Откуда и взялись? Два мига назад еще было мертвое пространство: ни мухи, ни шакала до самого горизонта! И так всегда, на воде, на суше: стоит лишь обстановке запахнуть падалью и кровью… Вот и все здоровье – оба в мыле по самую задницу, а выгоды ни на грош. Сивка у меня мало кого боится. Тургунов – само собой, драконов, ну… медведей, особенно горных, то же самое, против них ему не устоять… Тигров саблезубых иногда.

– А охи-охи?

– Не знаю. Не довелось испытать. С одним может быть и справится, а с шайкой этих сволочей… наверное, нет. Нам и вдвоем бы туго пришлось против выводка. Но – где церапторы охотятся, там охи-охи не ищи.

– Почему?

– Потому что, во-первых, охи-охи предпочитают селиться в предгорьях, в пещерах, и поближе к воде, церапторы же тепло– и солнцелюбивы, а во-вторых, появись они там, всех церапторов бы истребили, и даже не ради жратвы, а так, из озорства. Я же говорю – сволочи первостатейные.

– Гвоздик не сволочь, Гвоздик хороший.

– Это – тебе видно будет, когда он вырастет. Что-то подсказывает моему сердцу насчет сегодняшнего дня…

Зиэль остановил слова, словно бы давая Лину задать вопрос, но Лин не поддался… Ему не хотелось получать этот ответ, он его заранее знал… Однако Зиэль докончил безжалостно:

– Путь мой завтра или послезавтра дальше пойдет, а твой на этом завершится. Привал с ночевкой уже в берлоге у отшельника устроим. Постарайся свыкнуться с этой мыслью заранее, больше меня на слезы не возьмешь. Понимаешь меня?

– Да. Я понимаю.

– Не робей. Говорю: он – то что надо, отшельник этот. А звать его Снег.

– Как звать? Снег?..

– Да. Замерзшая вода. Ты видел снег когда-нибудь?

– Видел. В позапрошлом году, зимой, во время бури. Только он растаял быстро. Снег красивый.

– Разве? Во всяком случае, холодный. Наш Снег – тоже на первый взгляд холодный, а присмотришься – ничего, можно с ним дело иметь. Вот вино у него дрянь, тут уж ничего не поделаешь. И так это хотелось взять с собою флягу-другую, да не беру я выпивку в поход. Трактир попадется, или корчма… в общем, если кабак встретится к привалу – никогда не пропущу, а в пути, посреди лесов и полей, вином пользоваться, только чтобы балду в лоб поймать – я от этого прочь, себе не позволяю и другим не даю, когда я старший. И Сивка утратил бы уважение к слабому на разум и волю хозяину, я серьезно так считаю. Так что имей в виду на будущее: пьянствовать следует не то чтобы в меру, но с разбором.

– Я вообще пить не буду.

– То есть, как это – не будешь?

– Когда вырасту. Никакого вина, ни кокушника, ни имперского. Только воду.

– Да ты что? Ну-ну. Один тургун тоже так-то смотрел, смотрел на пузача, на ящерную корову, да и вознамерился, по его примеру, есть одну траву и водоросли…

– И что? – Лин широко раскрыл глаза и затаил дыхание: ему очень нравилось слушать чудесные истории, которые Зиэль знал во множестве…

– Научи, – говорит, – брат! Я сам здоров и силен, а ты – вчетверо против меня! Но ты смирный и беззаботный, вот мне бы так! Устал я воевать.

– Это потому, что я на траве пасусь, а не плоть терзаю…

– И мне, и мне нравится безоблачное и неспешное бытие, без драк, без крови, с ясной головою. Надоело мне в набегах жить и мирных ящеров обижать. Хочу папоротник щипать, траву кусать, водорослями лакомиться.

– Отчего же, – отвечает ему ящерная корова, – научу, пожалуй. Становись рядом и делай, как я. И принялись они траву в болоте щипать, из воды водоросли вытягивать. У ящерной коровы шея предлинная, ей удобно, а тургуну чуть ли ни на четвереньки припадать приходится, да еще и трава за зубы не цепляется, вода в глаза и уши лезет…

– А дальше что?

– Дальше? Тургуна – траве и новой жизни – хватило на полдня, а мяса пузача нашему раскаявшемуся тургуну – аж на целую неделю. – Зиэль рассмеялся первый, немного погодя и Лин.

– Я так и знал, что не будет тургун есть траву, ты нарочно так сказал.

– Да, это называется – шутка, притча. Вполне возможно, что и у тебя с вином получится по той же тропинке. Как у тургуна с травой.

– Не получится. Не буду.

– Да ты же не пробовал?

– И все равно не буду. От вина пахнет… – Лин запнулся, в поисках подходящего слова, но Зиэль сначала не обратил на это внимания.

– Пахнет, естественно. Все в этом мире пахнет, и отнюдь не всегда только жареным мясом… Погоди… Что значит – пахнет? Ну-ка, поясни.

– Пахнет… коварством. Я нюхал вино, кружку в руках держал. Оно обманывать любит, у него голос… нет… запах неправдивый, противный.

– А, вот ты о чем… Надо же… Со стаканом я разговаривал, тысячу раз, с кружкой, с кувшином, с бутылкой, с кубком, с вином – нет еще. Вино следует пить, а не запах слушать. «Неправдивый запах»! Откройся, небо, внемлите долы: парнишка явно со способностями, но, увы, еще не испорчен! – Зиэль заржал. – Во как! Ну, тогда я одно могу сказать: ты со Снегом найдешь общий язык, вы с ним – два сапога пара. Он тоже слышит голоса вещей, и не с перепою, а так, вообще. Хорошо хоть, мясо вкушает. Да! Кстати! Будет невежливо, если мы завалимся в гости к отшельнику, и без подарка. Но какой подарок может быть принят отшельником, отрицающим деньги, роскошь, власть, славу?.. Правильно: кус хорошего жирного мяса, ибо даже святой отшельник – все равно мужчина и воин. А женщин и вина в дорогу мы не захватили, у него свои должны быть, так что вариант с подарками естественный и единственный – мясо.

– Как это – воин? Он же старый? – Лин удивился: ему в воображении уже представился согбенный старец, с белою как снег бородою по колена…

– Так это. С мечом и луком, с секирой, с ножом, с дубинкой – он управляется сносно. Не так, конечно, как я, или Ведди Малый, но – достаточно, чтобы внушать уважение окрестной нечисти и разбойникам, и тебе со временем передать кое-какие полезные навыки, помимо завываний-заклинаний да дурацких привычек чужие буквы разбирать. Старый он, ты прав, хотя… кого и с кем сравнивать… Но мясо будет на зубы метать – Гвоздик обзавидуется. Поохотимся за подарком?

– Конечно!!! А как?

– Быстро и ловко, вот как. С помощью великого изобретения: лука.

Зиэль снял с седла длинную кожаную сумку и вынул оттуда и бросил на траву странные предметы: какие-то кривые сучья не сучья… палки не палки… что-то похожее на обломки гуслей, которые Лину довелось увидеть намедни, в трактирном зале, наутро после веселья с девицами. Но Зиэль взялся за дело споро: щелк, щелк – приставил один обломок к другому, потом еще один, потом сбоку пластину наложил, потом размотал шпулю с какой-то веревкой…

Лин поглядел на багровое от натуги лицо Зиэля и едва не рассмеялся: сейчас и сам лопнет, и устройство сломает!.. Но – нет, лук – а это уже был настоящий лук – не сломался, и тетива поставлена, аж звенит… Лин не раз видел собранный боевой лук, а вот чтобы разобранный – не доводилось.

– А можно я потрогаю?

– Зачем это? Не девка, чай, чтобы трогать. Лук – боевое оружие, и не любит чужих рук и пальцев. Издали любопытствуй, из моих рук смотри. Принеси колчан, я пока тетиву натру…

Лин верно догадался – в какой из сумок должен быть колчан со стрелами.

– Весь колчан нести?

– Л-лодырь. Одну стрелу вынь и принеси, достаточно будет. Что сегодня едим – птицу, дичь?

Лину, по правде сказать, более всего нравились на вкус утки и гуси, но птица – это несерьезно, не по-мужски, зачем срамиться лишний раз перед Зиэлем и Гвоздиком?

– Дичь, конечно.

– Согласен.

Зиэль не спеша наложил стрелу на тетиву, вдруг, продолжая сидеть на траве, развернулся стремительно – свист, звучный щелчок и ругань с задранными к небу сапогами!

– А-а-а, тупые боги, в навозе ноги! Чтоб вам всем не жить, а кашлять!.. Представляешь, Лин, перчатку забыл! На, глянь на дурака. – Зиэль выпрямился, отложил в сторону лук и протянул к Лину левую руку, повернув ее ладонью вниз: между запястьем и большим пальцем красовался длинный сочащийся кровью рубец.

– Что это?

– След от тетивы. Надо было защитную рукавицу… да тут этот олешек подвернулся… Правильно говорят: дурные руки старше головы. Натянуть по полной ежели – и палец отсечет, хорошо хоть, сидя стрелял. Вынимай нож, пойдем обработаем добычу, а то Гвоздик твой всю ее сожрет, нам не оставит. С него и требухи хватит.

– Оставит.

Действительно, в кустарнике через полянку, лежал мертвый олень, маленький, немногим больше овцы, стрела в два локтя длиною пронзила его едва не насквозь и убила на месте.

– Рога долой, с головой вместе, требуху долой, копыта оставим, Снег им найдет применение. Он бы и рога приветствовал, да нести их неудобно: видишь, шмыбзик совсем, малыш, – а рога кустистые, куда их совать? Долой. Заодно и кровь лучше сойдет, свернуться не успеет, мясо вкуснее будет. Два ломтя сразу прожарим, небольших. Или кусками лучше? Печенку – обязательно, так на любой охоте положено, а остальное в мешок. До вечера мясо не скиснет, а мы к Снегу раньше успеем. Но до этого пообедаем не спеша, поваляемся чуток и шагом до него – часа за два управимся. Прямо сейчас к нему идти – неприлично, у него там свои дела: молитвы, опыты, шаманства… размышления… Они же там не могут без размышлений о судьбах мира. Зато к закату – в самый раз будет. И дождь упредим.

– Кто они?

– Ну… отшельники всякие. Уж не знаю, чего они там умудряются промыслить – на природе и человечестве это никак не сказывается, ни сейчас, ни раньше… Думаю, и сто миллионов лет пройдет – все то же будет, и так же. И хорошо, я не против.

– А сто миллионов лет – это много?

– Много. Боги столько не живут.

– Боги??? Как это?

– Так это. Эй, пузырь с чешуей, а, пузырь с чешуей? Не лопнешь, кусамши?

Гвоздик поднял от травы счастливую, всю в крови, мордаху и вновь попытался засмеяться.

– Нет, он точно уже лает! Зиэль? Ну теперь-то ты слышал? Гвоздик, малышочек, умница!..

– Что пищит противным голосом – слышал. Эх, печень бы правильнее в сыром виде съесть, да уж пусть жарится вместе с филейкою, избаловался я среди людишек. Сына бы мне нужно, вот что! На, держи свою долю и не роняй.

Лин удивился было непонятным сетованиям Зиэля, да тотчас и забыл, приняв прутик с нанизанными на него кусками (печенка и мясо, вперемежку с клубнями дикого лука): за время их знакомства он уже попривык к странным его речам, а свежее жареное мясо такая вкуснятина, во рту тает!.. И печенка неплоха…

После обеда Лин собрал охапку папоротника и постелил, чтобы им с Гвоздиком помягче: Зиэль разрешил всем отдохнуть, даже Сивку расседлал, а сам размотал сверток черной кожи, толщиной в пядь, шириной в половину локтя, да длиной в полтора, по ней с внутренней стороны нашиты петли и кармашки, а в них всякие разные приспособления для ухода за оружием…

– А их каждый день точить нужно, даже если не пользовался?

– Желательно. И старайся не употреблять это смердецкое слово: точить!

– А как надо?

– Везде по-разному: править, ухаживать, подправлять… приводить в порядок, чистить… На Западе, в столичных казармах, одно время было модно «уваживать»: «Пора моего старичка уважить»… Но – не точить. Воины так не говорят. Оружие еще и смазывают. А церемониальное, которое не для боя, а для ритуалов, для придворных парадов – также и полируют, чтобы ровно блестело.

– А почему здесь нет тургунов и церапторов? И ящерных коров? Там, где я раньше жил, там часто в округе следы от них оставались, иногда и сами показывались. Я однажды такую кучу видел, что ящер навалил… – Лин задрал руку повыше к небу, но вставать было лень…

– Почему нет? Бывают и здесь, но реже. В теплые годы они до самых южных равнин добираются, на пойменные пастбища… А за ними и тургуны, и оборотни, и церапторы, и тигры… Они тепло любят, а зимой здесь холодно, вот они и держатся поближе к северу, где лето круглый год. Быки, олени, кабаны, пиропы – им легче, у них зимой шубы отрастают, они и перезимовать на юге могут, была бы пища… В свою очередь они все – пища и одежда для людей, поэтому человек всюду устраивается, где только можно раздобыть мясо и шкуру. А нету мяса – на траву да коренья перейдет, протерпит на них лихое время… Да, переждет лихолетье – и опять за свое. Кто к воде поближе – те там охотятся, на водное зверье. Медведи – такие же на повадки, как и люди, но добрее.

– И охи-охи!

– При чем тут охи-охи? Ну-ка, дай Гвоздику пучок травы вместо мяска? Да он тебе руку оттяпает за издевательство. А потом ногу и голову. Потому что ему ягоды не нужны, а только кровь и мясо. Траву они тоже щиплют, случается такое, но не для еды…

– Не оттяпает.

– Какой же ты упертый мальчик. Сразу видно, кнута не пробовал.

Зиэль бурчит, но Лину не страшно, даже Гвоздик почуял, что Зиэль в настроении, и не шипит на него, как обычно в ответ на угрозы хозяину. Но и Лин упрямится словам Зиэля не по злому умыслу, а… просто… сам не зная почему… чтобы только противоречить… На самом деле, он уже и без Зиэлевых советов пытался покормить Гвоздика фруктами и овощами… И траву всякую-разную давал, но Гвоздик схватит кусок капусты, укусит и тут же выплюнет с возмущенными криками: ему чего-нибудь пожирнее на зубки насаживай!

Вот бы так сидеть и сидеть в невысокой травке на охапке папоротника, идти и идти по дорогам, на юг и на север… и на запад, и на восток… вчетвером… И не расставаться никогда, и никого не бояться… И чтобы всегда было тепло и сытно…

– Да ты спишь! Подъем, дорога ждет! А это тут кто, а? Ты мне попищи, обормот, живо шкурку на обтирку сдерну и голышом в болото суну!.. Подъем! Сивка! Ты, что ли, здесь самый хитрый?.. Ну-ка, сюда, к седлу поближе, ишь – куда утрусил, в противоположную от мешков сторонушку… Увлекся он траву щипать с прижатыми ушами! Сплошные хитрецы, поголовно лодыри и звери вокруг, один только я простак и добродушен!

Лин глубоко вздохнул и вдруг подумал про себя: да, теперь ему очень даже понятно, почему Сивка так тяжело вздыхает и фыркает перед тем, как на него наденут седло и навьючат поклажей… да еще они втроем, бывает, взгромоздятся… Бедный Сивка…

– А ты поэтому пешком рядом ходишь, что Сивку бережешь?

– Я? С чего ты взял? Сивка – крупный конь, он и больше выдержать может. Раньше, до меня, если хочешь знать, он вообще в конском боевом доспехе ходил, а это тяжесть – ого-ого! Я даже точный вес знаю, да только тебе все равно не впрок его открывать, ты же неграмотный.

– А долго надо грамоте учиться?

– Н-нет… наверное… Быстро.

– А счету? Чтобы уметь считать до ста?

– Это почти одно и то же: знаешь одно – знаешь и другое. Снег тебя всей грамотейской премудрости научит, я полагаю, он в этих делах мастер.

– Вот здорово!

– Да? А я думал, ты воином стать мечтаешь. Воинам же вовсе не обязательно знать грамоту, более того, простые ратники редко когда умеют читать. Да, кстати, именно люди войны – это исключения из только что приведенного мною правила: считать они умеют, червонцы и серебро, и медяки, это первейшее, самое необходимое знание для наемника, а вот читать – каждый десятый… а то и каждый сотый. Дворяне – особь статья: в последние два-три поколения наших императоров, с их высочайшей руки считается немодным и мужланским не уметь читать и писать, поэтому сейчас дворяне – грамотны поголовно. Ну и купцы, само собой, и жрецы… А простому воину – грамота зачем?

– А черные рубашки? Воины вроде тебя – все умеют читать?

– Гм… Чаще да, нежели нет, но за всех не отвечу. Понимаешь, черная рубашка – она гораздо тяжелее кольчуги в постоянной носке, поэтому ее носят либо умные, либо недолго. А умный без грамоты жить не захочет, и понять ее не поленится.

– Тогда я хочу не просто воином, а чтобы в черной рубашке, с мечом, на коне и знать всю грамоту.

– В добрый час. Только что-то мне подсказывает, что из тебя воин – как из воды кокушник. Ты слишком мягок и впечатлителен, дружок, чтобы стать воином.

– Как так? – Лин нахмурил лоб и даже остановился посреди дороги, ему показались очень обидными слова Зиэля. Но – только не плакать!.. А то как раз получится, что Зиэль прав…

– Запросто. Ты не тупой – это первое препятствие. Что встал? – догоняй! Ты не жадный – это второе, хотя и менее существенное. Простым ратником, пусть и в особенной черной рубашке, тебе не быть – кость не та. Ты даже пить собираешься только воду, сам ведь объявил. Это третье… И таких препятствий в тебе – до ночи перечислять. Грамоте выучишься – ох как тоскливо тебе будет трезвому среди тупых скотов, изо дня в день, из года в год… И больше ничего нового в жизни. Потом в калеки, или на кладбище, ибо в отставку по старости – редко кто выходит из простого люда, я и не припомню случаев.

– А ты как же?

– Я – это я. Дальше слушай. Рыцарям, баронам и прочим дворянам проще и в то же время разнообразнее, и в быту, и в общении с себе подобными, но ты-то простолюдин! Будь ты хоть четырежды премудрый в науках – кто тебя пустит из солдатской палатки в командирский шатер? Можно выбиться в рыцари и из простого ратника, но это тебе должно крепко повезти, а даже и с везением – не один и не пять лет пройдет, прежде чем добьешься… До этого же – черная ты рубашка, розовая в крапинку – хлебай из солдатского котла и слушай звуки из солдатских голов и задниц, они, кстати говоря, бывают очень сходны, так что и не различишь порою. Усвоил?

– Ты раньше этого мне не говорил.

– Ты и не спрашивал. Тебя ведь, в основном, интересовало – где лучший портной, шьющий черные рубашки, да как бы покрасивше приладить боевые шрамы на лицо.

Лин покраснел и смолчал: стыд прошиб его по самые уши. Гвоздик растерянно пискнул и на всякий случай стал держаться вплотную к Лину…

– Гвоздик, ну что ты вечно путаешься под ногами! Я ведь было чуть лапку тебе не отдавил! Беги вперед, крошка, беги…

– Я почему тебя думал в гладиаторы определить? Там можно кое-чему выучиться, и если повезет – разбогатеть, сменить сословную ступеньку, с низшей перепрыгнуть куда-нибудь повыше… Не захотел. И в храме то же самое: повезло бы – пробился бы в иерархи, получил бы доступ к знаниям, к чинам, к простору бытия…

– Как это – к простору бытия?

– А так. Погоди, подберу слова попроще… Значит, простор… Захотел – в столицу поехал, челом Императору бить, дабы тот высочайшею волей исправил те или иные несовершенства мира… Ну… например, сказать Императору, что народ страдает от глупости, либо воровства его слуг, власть предержащих… Понимаешь? Или не совсем? Короче: захотел ты, будучи верховным жрецом, – взял и поехал в другой город по своим надобностям, захотел – отгрохал своему богу храм побольше, а в нем себе святилище… соответственное… А захотел – заперся в темную сырую келью, на хлеб и воду, на долгие молитвы, подавая пример малым сим… Захотел – заклеймил, захотел – простил. Захотел открыть братии свет просвещения – позволил им книги читать. Решил, что, кроме молитв и постов, им ничего более не надобно – объявил об этом во всеуслышанье волею бога или богини… Если ты им, богам, предан душою – те нисколько не против будут, что бы ты там ни решил по отношению к простым нижестоящим смертным. Это и называется – простор бытия. В холодном чулане ли он живет впроголодь, нежится ли на пуховых перинах и жрет от пуза – все ему в радость, если он сам этого пожелал… И наоборот. Понял?

Лин кивнул:

– Вроде бы.

– Ты пока невежественный и темный, как последний десяцкий, но ум у тебя живой, светлый, гибкий. Ты бы мог со временем пробиться в верховные жрецы, если бы в послушниках не надорвался бы и не помер. Но – не сложилось и тут. Если же и Снег тебе и твоим мечтам не потрафит – уже не мои заботы, я буду очень далеко, сам живи и сам разбирайся.

– Страшно. – Лин произнес это с печалью в голосе и лице, и получилось настолько по-взрослому, что у Зиэля даже брови подпрыгнули, но следующие слова Лина вновь принадлежали маленькому мальчику. – А он разрешит мне… с Гвоздиком играть? Чтобы он всегда рядом был?

– Почему же нет? В пещере места полно, и ему уголок найдется. Если, конечно, ты его приучишь на улицу проситься, а не пачкать жилое пространство.

– Приучу, конечно. Ура! Гвоздик, понял!? Рядом жить будешь!

Гвоздик подпрыгнул, целиком и полностью разделяя внезапную радость хозяина, и совершенно отчетливо тявкнул.

– Ага! Зиэль! Теперь-то ты слышал, как он залаял? А не запищал!

– Подумаешь… Один раз не считается, да еще и не понять – авкнул он или мявкнул?

– Не-ет, нетушки! Все знают, что у охи-охи лай похож на собачий и на волчий.

– Угу, а у твоего Гвоздика, может быть, на свинячий именно! Ты зачем его отборным мясом кабанчика, на трех густых травах запеченного, кормил? Превратится теперь в хрюшку, будет хрюкать, а не лаять.

– Не будет. Ой… Зиэль… – ноздри Лина явственно почувствовали что-то такое… пахнущее жильем и человеком…

– А-а… То-то я думаю – когда ты проснешься, запах дыма учуешь? Сивка-то и Гвоздик твой давно уже пофыркивают… Это у нашего отшельника очаг, не иначе. Надо его предупредить… Зиэль откашлялся и громко, хотя и вполголоса, забасил любимую свою песню:

– Солдат идет с войны… И все ему хоть бы хны!..

Словно бы и нет под ногами дороги, или хотя бы тропинки, а идти легко, ноги не спотыкаются по камням и выбоинам, ни у людей, ни у зверей. Вроде бы и густой кустарник вокруг, а одежда за ветки не цепляется. Дымком же пахнет очень даже ясно. Едой не пахнет…

– Обратил внимание, что природа к нам дружелюбна? Ни гнусы нас не жалят, ни колючки по лицу не стегают… Это значит, что старый хрен издали нас почуял и не против гостей. Нежданным и незваным куда как тягостнее бродить в этих пределах. Возьми-ка, на всякий случай, на руки Гвоздика, либо сунь его в мешок и к седлу пристегни… Вдруг он попадет в ловушку или под заклятие…

– Нет, я лучше на руки.

– Тоже выход. «Куда ж ты, сокол, лети-ишь!..» Эй!.. Снег! Это Зиэль! Ну ты где?..

Заросли вдруг расступились и выпустили путников на открытое пространство. Будущие гости остановились посреди крохотной, двадцать локтей от края до края, круглой поляны, южную половину которой окаймляли камни маленькой скалы, а другую половину ограничивал невысокий кустарник, имени которому Лин не знал.

– Глаза разуй.

Лин обернулся на голос: у них за спиной, в шести локтях, на самом краю зарослей, стоял человек. Больше всего Лина поразила одежда этого Снега, мысленно он уже привык видеть ее белой, в виде плаща или хламиды. А на самом деле, человек этот выглядел просто, и можно сказать привычно: полурасстегнутая кожаная куртка на голое тело, портки, заправленные в низкие сапоги, непонятного вида шляпа – все в обычных серо-коричневых красках… В руке длинная прямая палка с железным клювом… С двумя клювами-наконечниками: верхний поперек палку венчает, а нижний вдоль, как бы насажен по примеру копья, в траву нетяжко упирается… Борода есть, седая, но небольшая, у Зиэля куда длиннее…

– Я смотрю, посох у тебя тот же. И повадки те же – подкрадываешься хорошо. У меня чуть родимчик не случился от внезапности!

– Только не пытайся вызвать во мне жалость, или хотя бы доверие к твоим словам. Ты, я смотрю, конем разжился? И почему-то не один?

Лин, Гвоздик и Сивка стояли тихо и молча: именно так и надо себя вести в незнакомом случае. Пусть главный все поймет в окружающей действительности, и все решит, как им дальше поступать… Иначе – плохо. Не в этот раз, так в другой, но болтовня и беспечность неминуемо обернутся бедою: поход – дело опасное, все должны в нем знать свои права и обязанности, чтобы им легче дышалось и дольше жилось.

– Со спутниками, сам видишь. Рассчитываю на кров и прочее гостеприимство. Завтра – дальше двинусь. Принимаешь гостей?

– Угу… Небось нарочно под дождь подгадал, чтобы уж наверняка?

– Слушай, Снег! Ну что ты меня обижаешь? Как ты мог такое подумать, мы ведь сто лет знакомы! – Зиэль от возмущения развел руки в стороны, но в искренность его не поверил даже Лин: очень уж довольная ухмылка у Зиэля, кроме того он своими ушами слышал расчеты насчет дождя и ночлега.

– Именно поэтому. Дым нюхал?

– Что? А!.. Намек понял: у нас в мешке целый олешек лежит, очага просит. Это тебе от нас подарок. Чтобы дым от твоего очага насквозь пропитался вкусными запахами Ну… есть еще остатки хлеба, лука… Лин, есть у нас лук?

– Есть. – Лин понял, что своим обращением к нему Зиэль хочет выставить его на погляд, потому что…

– Лук и чеснок и у меня есть. А также всякие иные коренья и травы, лечебные и продовольственные. Этот… будущий подросток с охи-охи на руках… – кто тебе? Воспитанник?

Зиэль крякнул и покрутил бородой. Он явно рассчитывал перейти к сути дела попозже, после ужина…

– Скорее, попутчик. Тут такое дело… Слушай, Снег, у меня Сивка недавно перенес тяжелое заболевание на ушах – видишь, прядает – и ему противопоказаны вечерние дожди. Ты бы не мог…

– Да, накрапывает. Пойдемте. Вечерние дожди… Всегда от тебя подвохи и напасти, Зиэль, просто всегда! Но – не смею отказывать князю мира сего.

Лин вытаращил глаза на обоих собеседников. Князю??? Неужто Зиэль на самом деле – сиятельный князь, под чужим именем путешествующий по дорогам, подобно богоравному Аламагану!.. Вот было бы здорово!

– Хорош князь – на одном коне пожитки! Вот зачем ты надо мною смеешься, Снег, мальцу голову дуришь? Он ведь всему верит, что взрослые говорят. Слушай, дождь же в самом деле начинается. Что стоим-то?

– Идемте. Намокнуть не успеем.

Путники, вслед за Снегом, подошли к скале и увидели скрытый до этого проход, трех локтей в ширину и четырех в длину… Пройдя сквозь каменный свод, они очутились еще на одной полянке, такого же размера, только эту со всех сторон окружала скала. Она уже и не полянка, а дворик, с хозяйственными постройками и приспособлениями. И вход в пещеру имеется – вот он, закрыт небольшой деревянной дверью.

– Сивка его зовут? Поставь Сивку под навес, вон коновязь. Сейчас ему овса принесу, у меня где-то был запасец, нарочно для непрошеных гостей… Лошади-то в любом случае не виноваты в назойливом нахальстве их бессовестных хозяев.

– Это ты обо мне?

У Лина сжалось сердце: та же довольная ухмылка на лице у Зиэля, тот же спокойный голос, однако, словно холодом из ледяного погреба пахнуло от его вопроса.

– Нет. – Снег неспешно повернул голову и встретил взгляд Зиээля, не отводя своего. – Не о тебе, не нагнетай. Ты от меня гостеприимства ждешь или объяснений в любви и преданности?

– Гостеприимства и дружбы, как всегда. А без преданности твоей я раньше обходился и впредь надеюсь обойтись. В чем дело, Снег, что с тобой, не с той ноги встал?

– Эх… Вроде того. Сон мне был, предвещающий долгие заботы – а тут ты. В руку, стало быть, сон. На очаге будем жарить, или на противне? Ты как? Или похлебку сварганим?

– О! Точно! Похлебку! Я всегда говорил, что… – Зиэль обернулся к Лину, принимая того в собеседники, – что Снег – умнейший из людей! Да, Лин, говорил ведь тебе? Похлебки мы давно не ели, с самого города Шихана, соскучился я по горяченькому жидкому. Ты так один и живешь?

– В основном да. Готовлю сам… в основном.

– Вот мешок, в нем свежее мясо. Соль, перец, если надо… Давай вместе столешницу поставим, ловчее будет…

Мужчины вдвоем установили столешницу на козлы и придвинули поближе к огню.

– Перец я не люблю, к соли равнодушен. Ты почему весь сжался, мальчик Лин? Что тебя так внезапно дополнительно взволновало в моем жилище?

Но Лин сидел словно каменный, язык ему не повиновался, почти как в ту ночь, с нафами… Эта обеденная комната, здесь очаг, здесь стол… А у него Гвоздик на руках… Он осквернил… В трактире «Побережье» – там другое дело, там все свои были, да и щенок был совсем уже малыш, младенчик… Боги, что сейчас будет…

– А-а-а… Какой у тебя деликатный парнишка! Он боится, что нарушил некие бытовые уложения о животных в доме! Запомни, Лин: здесь я хозяин, и домашние законы – тоже я устанавливаю. Пусть твой щенок побудет сегодня с нами, я не возражаю. Проситься умеет?

Лин кивнул. И еще раз кивнул, сильнее, чтобы виден был его ответ… язык-то пока не оттаял…

– Тогда пусть с нами вечер коротает. Но уж коня в дом запускать не будем, тесновато получится. А, Зиэль? Громовых раскатов не боится твой Сивка?

– Не будем. – Зиэль благодушно качнул бородой и вытянул ноги в сапогах поближе к огню. – Не боится, возле мешка с овсом он у меня ничего не боится.

За стенами, снаружи, бушевала гроза, дождь был вовсе не дождь, а сокрушительный ливень: Лин высунул было нос за дверь – вместо дворика настоящее озерце бурлит, а молнии – одна другую перегоняет. И грохот на весь мир!.. Как же быть?

– Отхожее место у меня – не только на дворе, мальчик. Иди туда, прямо, потом направо, в самый конец. Свечу возьми. Охи-охи своего нам на сохранение оставь, если хочешь. А? Не то упадет куда-нибудь?

– Не упадет. Спасибо, я мигом…

– Не промахнись.

– Стой! Щенка оставь, как тебе было сказано, ты совсем уже обнаглел. Мы со Снегом за ним не хуже твоего присмотрим.

Действительно, как ни крутись – а Зиэль опять прав: Гвоздик должен время от времени оставаться без Лина, иначе бойца и воина из него ни за что не выйдет… Терпи, Гвоздик, никто тебя не бросит.

Таких отхожих мест еще не видывал Лин! А ведь он и в одном трактире был, и в другом… И еще где-то… Узкий коридор, указанный Снегом вывел его к дверце, за дверцею – не чулан с низеньким потолком, но полуоткрытое пространство пещеры! Словно бы гигантская ниша выдолблена в скале: сверху каменная толща, справа она и слева, а впереди длинная и высокая пустота, а за нею широченная щель в скале, сквозь которую видны облака и молнии. Молния полыхнула особенно ярко – осветила далекие деревья. А внизу журчание… Внизу ручей! Ветер сюда почти не достигает, свечка ровно говорит, но какой с нее толк здесь, среди таких просторов? Зато молнии – да, осветили и небо, и ручей, текший внизу, под деревянным настилом… Лин быстро сообразил, чем тут и как пользоваться, но покидать удивительное отхожее место не спешил… Пахло тут зеленью и дождем… И грозой… И все. Здорово! Но восхищение мгновенно перебил ужас: нафы! Они ведь могут сюда прийти, это место обитания как нельзя лучше им подходит! И если они боятся Зиэля, то завтра… Да и сейчас Зиэль далеко… Лин подхватился и, не медля больше ни единого мига, помчался к двери, впопыхах забыв, что дверь нужно тянуть на себя, а не толкать… Чуть было сердце не разорвалось!

Гвоздик с радостным урчанием поспешил ему навстречу, а мужчины замолчали и дружно посмотрели на него. Лин успел кивнуть, в знак того, что он – это он, а не чужак из-за двери вернулся, подхватил Гвоздика на руки, присел к столу, а молчание все еще висело в воздухе.

– Послушай, Зиэль… Я не собираюсь состязаться с тобой в хитроумии, я просто хочу понять цель и суть подвоха. Зачем?

– Да я тебе искренне… Случайно! Случайно все так получилось… Сапогами клянусь! – Зиэль даже слегка приподнял правую ногу и указал на предмет клятвы, но и она, похоже, Снега не убедила.

– Случайности и ты? Не слишком ли смешная шутка для ушей старого больного отшельника?

– Представь себе! Не ищи в моей просьбе никаких интриг и умыслов, нет их. Кстати сказать, насчет случайностей… Я их наоборот – берегу, мне с ними жить приятнее и интереснее. Ну, сжалился разок – с кем не бывает? Ты же видишь – здесь все чисто. В обоих щенках. Одно, правда, темное пятно есть, но и тут уж я не виноват.

– Какое пятно – нафы? Ты их имеешь в виду?

– Именно. За это – извини.

Снег тяжко вздохнул и задумался, а Лин понял, что речь идет о нем с Гвоздиком, о их судьбе.

– Дружище Снег! Я бы не хотел прерывать твои почтенные и благочестивые размышления, но этот козлик-барашек… Ну, оленина – сейчас выкипит и снизу подгорит!

– Действительно. Ладно. Ты расставляй пока приборы, ложки, плошки, хлеб порежь, а я сниму пробу, и если… – Снег выпрямился, кряхтя, и побрел к очагу, помешивать длинной деревянной ложкой в варочном котле.

Отчего-то Лин не поверил в его кряхтение, да и в ковыляющую походку тоже: там, на полянке, Снег двигался куда мягче и быстрее.

– Он у тебя что… Ты его наделил чем?

– Да нет же, в том-то и дело, старый ты пень! Ты правильно почуял, но я тут ни при чем, это его личные способности. Вот я и подумал, что ты – лучший выбор из всех поблизости возможных.

– Спасибо, милый друг, что подумал и решил за меня!

Однако, Зиэль не захотел понимать в услышанном яд и ухмыльнулся:

– Да пожалуйста, всегда рад помочь. – Но тут же, правда, спохватился: – Я же честно в два места постучался, перед тем, как… Я у тебя в долгу. Можешь попросить меня – и не откажу ни в чем, лишь бы мне это было по силам и по нраву.

Снег круто обернулся от очага, с мешалкой в руке, и захохотал.

– За что я ценю общение с тобой, дорогой Зиэль, это за остроумие без границ. Все эти галантные шуты и щеголи при императорском дворе тебе в подметки не годятся, по крайней мере, в словесных дуэлях. В ближайшие годы я попробую придумать просьбу, которая бы пришлась по нраву нам обоим… если доживу, конечно…

– Доживешь, я надеюсь. Может быть даже до конца света доживешь.

– До конца света? Ты… серьезно?.. Что означают твои намеки? Поскольку я далек от надежд на бессмертие, значит ли это, что…

– Слышал о Мореве?

– Да, и склонен думать, что оно – не только легенды.

– И я так считаю. Короче, в этот раз, в эту эпоху, Морево может не просто накатить на заселенные человечеством земли, но и похоронить их навсегда. Но это не истина, а всего лишь предположение.

– И сколько ждать проверки твоего предположения?

– Знать не знаю. Может, десять лет, может и двадцать, а может и все пятьдесят.

– Десять-то лет я протяну, а пятьдесят – не надеюсь.

– Не скромничай. Вон какой тяжеленный котел на стол вымахнул и даже не запыхался. Мне бы это было не по плечу.

– Ай, ай, какие льстивые любезности, которые – все та же ложь в позолоченной скорлупке. Я, видишь ли, вынужден самостоятельно котлы носить туда-сюда, ибо Мотона моя – это приходящая служанка – не предназначена тяжести таскать. Пододвигай поближе плошки: первые порции я положу, а за добавками – сами, своими ручками. Этому хищному животному тоже надо будет что-то придумать из посуды, чтобы и у него свое имущество было…

– Ага! Пойман на слове: значит, согласен?

– Да. Но я хочу тебе прямо сказать, Зиэль…

– Ой, нет! Избавь меня, радушный, прямодушный и великодушный хозяин, от каких бы то ни было объяснений и резонов в твоих поступках. Ты согласен – остальное лишнее. Выдумаешь ответную просьбу – я в твоем распоряжении. А хлеб где, что я нарезал?

– У тебя под самым носом, провидец, стоит лишь приподнять вот эту вот салфетку…

– Сколько лет твоей Мотоне? Ее вышивка?

– Тебе-то какая разница? Молодой человек, ты хочешь о чем-то спросить? – заметил озабоченность Лина хозяин.

– Да. Можно ли поделиться от себя с Гвоздиком? И что такое морево?

– Это уже два вопроса. Если я утвердительно отвечу на первый – неминуемо воспоследуют другие, о практических способах угощения, по поводу же второго… Да, я начну с него. Морево – это легенда о конце света, о бедствии, которое за грехи наши обрушится на нас, человеков, и всех без остатка погубит. На сущность ее еще никто из живущих не проверял… Разве что…

Но Зиэль поморщился и даже дослушивать не стал:

– Да никто. Я тоже думаю, что никто не проверял. Ты бы поближе к первому вопросу, любезный Снег, а то сей Гвоздик достал меня своим визгом. Вот мой вклад в дело обуздания щенячьего аппетита: хрящи, косточка губчатая… Подстели ему чего-нибудь, и пусть лежит, грызет.

Снег встал и знаком пригласил сделать то же самое Лина.

– Лин. Ты будешь жить здесь, бок о бок со мной. Сразу же забудь дурные примеры, подаваемые этим витязем, блистательным, умным, воинственным, сильным, однако же весьма бесцеремонным. Сейчас я принесу кошму твоему Гвоздику, определю ему его личное место, и только тогда мы, я и ты, позволим ему разделить с нами прерванную советами нашего дорогого Зиэля трапезу.

Снег кивком завершил свою речь и пошел куда-то в глубь пещеры. Скрипнула невидимая в полутьме дверь.

– Видал, Лин, как он раскипятился: никакого тебе кряхтения, молодым тургуном в закрома поскакал? Очень достойный человечек наш Снег, тебе крепко повезло с наставником. А что на меня шипит и пыхтит – это естественно, ревнует к моему уму и доблести. Ну и к относительной молодости. Но вообще говоря – мы с ним ладим, даже если и не всегда находим общий язык. Ты уж не подведи моих рекомендаций.

Лин кивнул. Взрослые – неровный народ: иногда их слушать – слаще сна и меда, а чаще – сплошная скукотень. При желании Лин мог бы дословно вспомнить все сказанное здесь в этот дождливый вечер, первый вечер в череде долгих, долгих будущих лет, но это было бы так… неинтересно, обыденно… Вот если бы Зиэль действительно оказался князь… Но князь или маркиз – не будут в одиночку шататься по свету и «на ты» знаться с простыми отшельниками, с трактирщиками, с никому не нужными мальчиками…А то какое-то Морево через пятьдесят лет, пустая болтовня о вышитых салфетках… Зато подстилку Гвоздику знатную подарили. Лин знал, что такое кошма из овечьей шерсти, но эта оказалась большая, ровная, толстая… На такой можно было бы рядом с Гвоздиком валяться, да ведь не разрешат…

– В кости, может?..

– Нет, не играю. Да и ставить в моей пещере нечего, из твоего же имущества ничего мне не надобно, я ведь не воин.

– Ах да, я и забыл, что ты не воин. Но тогда… А где он… А, вот он, тот же столб! Метнем? По десятку попыток?

Лин, повинуясь указывающему жесту Зиэля, посмотрел направо: у стены стоял врытый в землю деревянный столб, широкий, во взрослый обхват толщиной, верх его представлял из себя грубо вытесанную пасть неведомого Лину хищника, а середина, как бы живот и грудь, вся иссечена следами ударов чего-то колющего и режущего.

– Зачем тебе эта чушь под конец дня? С десяти попыток ты конечно же меня опередишь. С одной руки?

– Как угодно, ты здесь хозяин, а я гость. Давай так: с одной руки по пять швырков, а с двух – по три, чтоб там и там нечетное число было?

– Чтобы исключить попадания поровну? Ну давай, раз тебе свербит подчеркнуть свое превосходство. Несолидно это… глупо. Твоими мечем?

– Твоими. Мои – боевые, а твои – все равно для баловства, ты же мирный и смирный у нас, почтенный седой отшельник…

– Зубы не заговаривай. Вдвоем будем?

– Лин еще мал. Лин, иди сюда. Оставь щенка на подстилке. Какую ему кость? Эту? Да она же с него размером… Ну, дай. И иди к нам. Лин, мы со Снегом сейчас разомнемся малость после ужина, покидаем ножи в цель, а ты смотри и учись…

Этот вечер Лин сохранил в своем сердце навсегда, бережно, каждый миг…

В пещере почти темно, только два факела на стене, по обе стороны старинного медвежьего тотема, невесть как попавшего к Снегу, да неяркий огонь в очаге… Тени от факелов и очага танцуют свой странный беззвучный танец, оба взрослых поочередно бросают тяжелые ножи в тотемный столб, с расстояния десяти шагов. А шаг – это когда оба шага сделаны, левой и правой ногой, то есть, десять шагов – тридцать локтей. Уговорились все-таки по десять бросков с одной руки, и по пять – с двух. В обоих случаях победил Зиэль, он попадал в цель лучше, чем Снег, хотя в бросках с двух рук Снег уступил Зиэлю совсем немного. Лин желал победы Зиэлю, конечно же, и тихо радовался его успеху.

– Однако, ты мастак! Есть на кого мальчишку оставлять, душа спокойна будет!

– Чья душа? Твоя душа? Если ты такой заботливый, так и взял бы его с собой? Кроме того, я не собираюсь выращивать из него дуэлянта и разбойника.

– Мы уже об этом говорили, что толку одно и то же молоть. Учи тому, что знаешь. Да и в твоей мерной нравственной линейке – гораздо правильнее будет, чтобы не я, а ты его воспитывал? Не так ли? Видишь, опять я тебя уел, на твоем же поле битвы.

– Уел, уел. Не пора ли нам всем спать? Или еще по черпачку на сон грядущий?

– Без вина? Нет уж, народная мудрость твердо гласит: следует быть умеренным в жратве на трезвую голову. Как это ты поленился запастись хотя бы одним кувшином? Ты бы хотя бы дорожное кислое для гостей держал, коли сам постишься…

– Не желаешь похлебки? Как хочешь. Тогда и я не буду. Этих не спрашиваю, и так видно, что оба облопались по самые уши. Сегодня я ему и тебе здесь постелю, не возражаешь?

– Нет. Мне поближе к огню, а щенки, небось, вместе захотят, пусть уж их…

– Пусть. Умываться – там же, – Снег махнул рукой в сторону коридора. – Как умоетесь и начнете укладываться – факелы погасите.

Лин с Зиэлем согласно кивнули.

ГЛАВА 6

– Ох, и славное утро народилось! Такое ощущение, что нет и никогда не было на белом свете облаков и грозы! – Зиэль наклонился, потряс бородой, и словно бы маленький дождик из черной тучи просыпался на утрамбованную землю внутреннего двора.

Вчерашняя буря, подобно пьяному трактирному постояльцу, отбушевала на размер души, но сполна расплатилась с окрестностями за свое буйное веселье – безоблачным утром, свежестью, радостным щебетаньем птиц, запахами цветов и земли.

– Иногда я жалею, что не поэт.

– Так займись, кто мешает? – Снег проснулся раньше гостей, он с самого раннего утра похаживает по дворику, приводит в порядок растрепанное ливнем и ветром хозяйство. Зиэль и Лин умываются тут же, с помощью воды из рукомойника, а Гвоздик наводит чистоту языком и когтистыми задними лапками.

– Может, и займусь, когда-нибудь, когда бродячая жизнь надоест. Сидеть себе под цветущим розовым кустом, у тихого пруда, бренчать себе на гуслях или арфе, приманивать молодух на волнующие звуки бархатного голоса и серебряных струн… Что может быть слаще и беззаботнее? А вот сортир – точно себе заведу, твоему подобный, который там, в пещере. И еще лучше сделаю. Чтобы обязательно с видами, без этой знаешь ли… сугубо бытовой сортирно-чуланной скуки… Кашкой покормишь на дорогу? У тебя есть молоко?

– Молоко у меня – было, что называется, до вчерашнего вечера. Но – скисло, так что придется тебе обойтись вчерашней похлебкой. Зато и настоялась она за ночь, истинный вкус набрала. Сейчас подогрею.

Зиэль стоял, расставив ноги, посреди дворика, крутил поочередно руками и шеей, улыбался и негромко урчал, только не разобрать – поет он или просто разговаривает сам с собой. Был он в одних портках, босиком, без шапки, по пояс голый, и Лин в очередной раз поразился волосатости его тела. Не волосы, но почти что шерсть обильно покрывала его руки, спину, живот… А на груди заросли вылезли настолько буйные, что казалось – даже борода вот-вот провалится в них и потеряется навсегда… Зато голова его налысо обрита – Зиэль сам скоблит ее через два дня на третий странным складным ножом…

– Не робей, Лин! Твой черед жизнь на долгосрочной основе устраивать, опять же – учиться, пока молод… А мне пора в дорогу… Авось, и встретимся когда-нибудь, посидим за чарочкой… Ах, ты же у нас противник вина! Впрочем, сейчас противник, но вырастешь…

– А ты вернешься? Мало ли что… На обратном пути, в эти края?..

– Может быть, еще не задумывался. Хочу навестить варварский юг, посмотреть иные, отличные от имперских, обычаи… Я их видел и жил по ним, да не худо бы освежить все в памяти… И вообще… Проверить обоснованность кое-каких легенд… За тридевять вод сплавать…

– Насчет Морева?

– Ух ты! Э, Снег, ты слышал? – вышедший из дверей Снег выставил к солнцу улыбку в седой бороде и с хрустом потянулся, очень даже молодецки.

– Ничего не слышал, похлебку грел.

– Парнишка, оказывается, тщательно впитывал все наши с тобою разговоры и теперь интересуется концом света!

– Все мы им интересуемся. Пойдемте в дом. Раньше попрощаемся – раньше день откроется – для всех из нас и для дел, которые предстоит совершить каждому из нас.

– Говоря проще – выпроваживает непрошеного и незваного гостя. Ну-ну.

– Я не выпроваживаю, а вношу ясность, у тебя дела – и у нас дела. Кстати, в мошне можешь не копаться, денег я не возьму.

– А я и не… Но насчет парнишки я все-таки хотел…

– И его счет в твоих деньгах не нуждается. Не сердись, Зиэль, однако и не вноси лишней смуты в сию обитель, где только один закон – мои представления о сущем.

– Слышал бы тебя Император и его прево… Впрочем, как скажешь… – Зиэль притопнул одним сапогом, другим, заправил в них штанины, натянул свою черную рубаху… – Ты же знаешь – я человек покладистый.

– Трижды соврать в одной-единственной фразе! Аж завидки берут, я так не умею. Пойдемте, остынет.

– Вот ты книжник, Снег, ученый из ученых, мудрец из мудрецов, объясни мне загадку, которая столько трудных и горестных лет подряд не дает мне покоя…

– Ну?

– Зверский аппетит – он укорачивает трапезу или удлиняет ее? Вельми голодный человек ест – дольше или быстрее? А может быть – то выходит на то, и без разницы получается в итоге? А?

– Пустая болтовня ее удлиняет, это точно. И укорачивает жизнь. Но если тебе угодно знать мое…

– Угодно. Более того, мы можем взять противоположные точки зрения и защищать в споре каждый свою. А потом меняемся ими, позициями, и опять…

– Это твое любимое развлечение, как же, помню. Но так – долго будет, до вечера не управиться. Отложим. Однако, ты чуть-чуть меня не вовлек в пустопорожнее… Добавляй, может, хлеба другого? Еще мозговую?

– Хватит. Огромная тебе благодарность, дружище Снежище! За приют, за мальчишку, за славное общение. Авось – увидимся. Да, молодежь?

Лин молча кивнул, боясь выдать себя дрожащим голосом и вообще разреветься. Кивнул и Снег:

– Не исключаю.

– Вон как Сивка запыхтел, заскрипел, аж отсюда слышно. Почуял, бездельник, что овсяному счастью конец, и пора под седло, к скудным придорожным пастбищам… Пойдем, проводите нас до кустов хотя бы…

Лин протянул руку, чтобы погладить Сивку, а тот внезапно ухватил своими огромными теплыми губами его ладонь и бережно подержал так несколько мгновений…

– Видишь как – признал наконец за своего… Выдал себя. Ох, и хитрый у меня Сивка, лишний раз не проявит – кто по нраву ему, кто нет, о чем думает… – Зиэль вздохнул глубоко, а за ним и Сивка. – Пора.

Зиэль за руку попрощался со Снегом, с Лином, осторожно ткнул здоровенным, как дубинка, пальцем в Гвоздика, а тот немедленно оскалился в ответ, сидя у Лина на руках, грозно запищал, думая, что рычит…

И свершилось. Кустарник сомкнулся с тихим шелестом, и от Зиэля остался только удаляющийся голос, поющий песню про море и моряков, такую Лин ни разу от него не слышал… Впрочем и голос вскоре без следа растворился в утреннем шелесте трав и деревьев, в журчании невидимого ручья, в криках так же невидимых зверей и птиц…

– Сегодня пойдем в деревню, за хлебом, ибо его я выпекать хотя и умею, но очень уж не люблю, пусто и хлопотно женское сие занятие. Иногда у меня Мотона тесто творит, но ее не будет в ближайшие дня три, прихворнула… Мотона – это моя приходящая помощница, порою гостит у меня день да другой… Что молчишь?

– Так… не знаю. А далеко деревня?

– Туда почти полдня, да обратно столько же. По пути будем знакомиться, размышлять о будущем и сущем… Коренья и травы кое-какие подсоберем. Для еды, врачеваний… просто для интереса. Боюсь, погреб мой не выдержит этакого лета, вытечет весь ледник… Тоже надо будет что-то придумывать… Это хорошо, что мы вдвоем двинемся, собранному вольготнее будет.

Лин подумал, что дальше так молчать будет невежливым и решился еще на вопрос:

– Как это – вольготнее?

– Просто. Некоторые травы не любят, знаешь ли, соседства других трав, а также тесноты, но в двух заплечных мешках простору будет в полтора раза больше, чем в одном. Понял?

Лину показалось, что – да, понял, но выяснять поточнее – сколько это, полтора? – он постеснялся. Полтора – это один с половинкою… вроде бы… Но почему тогда в двух мешках…

– Ты что делаешь???

Лин смутился и выронил веник. В чужом доме любой окрик правильный, но ведь он хотел как лучше…

Снег поглядел на испуганного мальчишку и сбавил тон:

– Я не ругаюсь. Живя в одиночестве – отвыкаешь правильно и точно управлять силой голоса, поэтому иной раз тебе может показаться, что я кричу. Ошибочно показаться. Вот и сейчас я задумался и произнес слова громче, нежели собирался. Что ты сейчас хотел сделать с этим веником и палкой?

Лин мог возразить по впечатлениям вчерашнего дня, что на Зиэля Снег ни разу ошибочно не возвысил голос, но в этот миг он не нашелся об этом помыслить, его переполняла благодарность за то, хотя бы, что взрослый человек, во всех отношениях старший над ним, не кричит на него и объясняет свои оплошности.

– Я… подумал…

– Уже хорошо. Мыслящие сотоварищи, сотрапезники и соратники мне приятнее. Итак, о чем ты подумал?

– Если палка лишняя, то лучше бы ее на дрова не ломать, а засунуть в веник. И тогда получится метла.

– Как это? Покажи.

Лин показал. Для этого пришлось слегка ослабить натяжение сыромятного ремешка, которым был подвязан пучок ивовых прутьев, и осторожно просунуть в прутья конец палки, стараясь, чтобы палка вошла в самый центр пучка. И ремешок подтянуть покрепче…

– А можно, я еще возьму один шнурок?

– Да сколько угодно, вон их сотня лежит. – Снег указал на лавку возле смородинового куста, где лежала целая копна ремешков. Ими Снег зачем-то подвязывал ветки растений, живущих в углу дворика, в загончике…

Лин выбрал один, потоньше и подлиннее, и его приладил в дело. И все, и метла готова.

– Вот метла. Я так беру… за палку… и мету…

– Интересно! И что, так легче?

– Не знаю. Удобнее.

– Ну-ка, дай…

Невиданное приспособление, названное Лином – метла, из-за короткой палки пришлось взрослому высокому человеку не вполне по руке, но – все равно – так гораздо удобнее, чем подметать, согнувшись в три погибели.

– Откуда ты взял сие изобретение? Где ты его видел?

– У нас, в трактире «Побережье». Всю жизнь метлой мету. – Лин собирался сказать, что нигде больше метел он не видел, а эту – однажды придумал сам, совершенно случайно насадив веник на толстый и длинный прут… Но постеснялся. А кроме того, это было так давно, еще в прошлой жизни, что, быть может, и вовсе не с ним было…

– Любопытно. Что ж… Ты уже пользу приносишь. Да, молодец. Ну, пойдем? Коня у нас с тобой нет, путь долгий, в дороге договорим.

Дорога долгая, и Лин со Снегом, действительно, вдоволь наговорились. Первый раз в жизни Лину позволили, не обрывая на полуслове, вести такие длинные речи. Он и рассказывал: о себе, о смутно вспоминаемом детстве, о путешествии с Зиэлем, о старом Луне и Мошке, о том, какие страшные нафы, о… Только про Уфину он обмолвился чуть ли не скороговоркой, что, де, мол, на базаре познакомился с девчонкой, и они ели леденцы… И о Гвоздике рассказал, как он его, слепого и пищащего щеночка, нашел среди окровавленных останков его мамы, грозной охи-охи… А теперь – вон он какой вырос, почти по колено… А докуда взрослые охи-охи вырастают?

– Взрослые? Ну… Самец охи-охи в холке… надо думать – локтя на два. А в длину – гораздо больше.

– А два локтя – это столько, да? – Лин показал рукой – сколько, по его мнению, будет два локтя.

– Умерь пыл, ты целых три намерял. Он и с та-ким-то ростом меня сожрет, да тобою закусит… Если мы ему это позволим. Но – поглядим. Подстилку я ему отмерил с большим запасом, пусть растет. Главное – чтобы Мотону не обижал, не кусался, не царапался…

За разговором не заметили, как и в деревню пришли. Снег объяснил, что покупает хлеб всегда у одной хозяйки, а мелкую хозяйственную утварь – когда как. Кроме того, у Снега есть свои обязанности в той деревне – лечить иногда людей и скотину, но не от всего лечить, а от «травяных» болезней, которые травами лечатся. Если, к примеру, рубленая или колотая рана воспалилась и черным далеко внутрь побежала – травы уж не помогут. Если зуб сломался или сгнил – отваром можно боль унять, но основное должен сделать зубодер… Денег за лечение Снег с крестьян не берет, но мелкий местный властитель, благородный дворянин Олекин, владелец двух деревенек, снабжает его деньгами и натурой, потому что он тоже пользуется советами и знаниями Снега. Не всегда, а только когда по-настоящему подопрет, потому как святой отшельник Снег не любит общаться с людьми. То, что он появился с мальчиком, учеником, уже послужит поводом для нескончаемых пересудов, здесь, в избах, и в замке… Поэтому Лин должен всегда держать язык на привязи…

– А почему этот… Олекин… не приказывает тебе? Ты же на его земле живешь?

– Во-первых, я живу далеко за пределами его земель… личных земель… А за имперскими окрестностями он просто как бы поставлен приглядывать… кстати, за дополнительное содержание от Империи. А во-вторых, я однажды зимой зарубил двух нахалов, его посланцев, которые вздумали притеснить мою старость и пригнать меня в господский замок, дабы я рассеял занимательными рассказами скуку зимнего вечера…

– Здорово! А они?

– А они умерли на месте. Так что в этих краях никто, никак, и ни в чем мне не приказывает. Разве что Мотона, когда берется за большую уборку в моей пещере. Но и она знает свое место. Сегодня мы ее не увидим, она болеет, при этом мои травы здесь также необязательны, болезнь пустяковая. Я бы зашел проведать, да опять же пересуды людские. Мне они – пустое место, но Мотоне здесь жить…

Деревня в красивом месте расположена, дома приветливые, идти удобно, – Лину нравилось на ходу озирать окрестности.

Неглубокая долина вся полна зелени, и дикой, и полезной, ухоженной, сквозь долину протекает узкая речушка, делящая деревню на две неравные половины: в правобережной, высокого берега, есть небольшой холм, обрытый неглубоким рвом, а на холме господский замок. В левой, более обширной и населенной, крестьянские дома как бы окружают большой пруд, по берегам стоят. Снег объяснил Лину, что в пруде разводят рыбу, что крестьяне могут там рыбачить с удочкой, это им позволено, а за сети, кто попадется – рубят руки и головы. Сам господин Олекин тоже любитель рыбной ловли, но он предпочитает в бредень ее загонять. А когда по-настоящему рыба нужна, для продажи, или к пиру – воду в пруду спускают и рыбу собирают, сколько потребуется, в корзины. Вся она тогда идет на базар, либо на хозяйский стол… Кроме той, разумеется, что успеют уворовать крестьяне. Ловят их на воровстве гораздо чаще, чем казнят, потому что господину Олекину без крестьян не прожить, но порки устраиваются регулярно, и лупцуют провинившихся от души, клочья с задниц и крики до самой Луны летят. На какое-то время это помогает… На короткое время, потом опять… Если на деревню нападут разбойники или мародеры, Олекин обязан воевать их до полного истребления, а буде орды неприятеля велики – звать на выручку имперские войска. Но имперские войска – также достаточно разорительная подмога, поэтому дворяне вроде Олекина стремятся обходиться своими силами.

Скотины в деревне много, запах навоза то усиливается, то почти исчезает, но везде присутствует. Да и без того видно, что деревня зажиточная…

– А как это получается, что они все в шапках, а принадлежат господину Олекину?

– Надо же, какой ты вострый мальчик! Этот вопрос – редкий взрослый себе задает, потому как не все прозрачно в нем… Любой крестьянин волен покинуть своего местного господина и уйти в любой предел Империи. Но – без имущества, то есть – без жилища, земли и скота. А пока и если живешь – значит, признаешь над собою его сюзеренитет… э-э-э… его господское владычество и все права местного господского суда. Если, конечно, они не выходят за пределы имперского суда. Если выходят – неминуемы доносы. Прежде чем уйти, свободный человек должен рассчитаться по долгам, если они за ним числятся, если он ничего никому не должен – никто не имеет права задерживать свободного человека. В то время как раб не может по своей прихоти покинуть своего владельца. За это наказывают, вплоть до смерти. Понял?

– Угу. Хорошо быть свободным.

– Еще бы.

Возвращение домой (отныне пещера Снега – была их новый дом, и к этой мысли привыкнуть оказалось совсем нетрудно), с полным мешком за плечами, окончательно утомило и Лина, и Гвоздика, который хотя и бежал налегке, но зато на своих лапах весь путь, туда и обратно: Снег строго-настрого запретил брать малыша на руки.

Потом Снег и Лин разбирали и раскладывали купленное в деревне и собранное вдоль дороги, потом Снег варил кашу на молоке, но не такую, как Зиэль предпочитал, а густую, аж комком на ложку прилипала. Зато Снег полил ее жиром, выдавленным из каких-то ягод, и все вместе получилось гораздо вкуснее, чем по рецепту Зиэля. После сытнейшей каши у Лина только и достало сил добраться до умывальника и до постели, которую он, с разрешения Снега, расстелил здесь же, в главном помещении, рядом с кошмой для Гвоздика… А бедный Гвоздик к этому времени уже дрых, уронив голову на перевернутую миску и только сонное урчание его показывало: он рядом, о-о-хх – он всегда на страже, он чует хозяина, он всегда готов… готов… уа-а-у-у… п фффф… о-о-хх-и-и…

Снег в первый же день выяснил, что умеет Лин, а чего не умеет, что любит, а что нет, что знает и чего не знает… Видно было, что ему очень понравилось желание Лина учиться читать и писать, но Снег не любил погонять время, поэтому к обучению грамоте они приступили только через месяц. А до этого Лин и Гвоздик старательно исследовали окрестности жилища и само жилище, запоминали свои права и обязанности. Мотона, женщина средних лет, придя после выздоровления хлопотать по хозяйству, отнюдь не пришла в восторг от наличия новых жильцов в пещере Снега, но, поворчав – смирилась, а смирившись – постепенно привыкла. Метла ей понравилась мгновенно, в тот же миг, на третий или четвертый день знакомства, как только она ее увидала и попробовала ею мести, и когда она узнала – благодаря кому она появилась здесь – дело окончательно уладилось, ей уже и Гвоздик не мешал. Правда, метла эта была другая, не та, что смастерил Лин из палки и веника, Снегом уже заново собрана, но как таковую придумал-то ее он!

Осень была еще очень далеко, где-то там, за дождями и горизонтом, но нет-нет – присылала от себя весточку: то какое-нибудь деревце подернется желтым, то вдруг от короткого дождя повеет таким холодом, что впору одеялом закутываться… То окажется, что ягоды уже созрели, хотя поспевают они на самом краю лета… Так ведь и край этот недалек, – здесь тебе не приморский север, где один месяц – осень, один месяц – весна, остальное – лето, а зимы и вовсе не бывает… Зима здесь – ох, бывает, Мотона уже пугала рассказами.

– До двух, дружище Лин, даже дикари и дети считать умеют. Один… и два. А знаешь, почему?

– Да, ты вчера говорил.

– Повтори.

– Потому что всему живому свойственно парами жить и быть. Если, скажем, кабан и свинья, селезень и утка, муж и жена…

– Так. А в одном отдельно взятом человеке?

– И тоже почти всего по два: две руки, две ноги, два уха, два глаза. А почему нос тогда один?

– Сейчас я вопросы задаю, ты сначала ноздри сосчитай. И нос один, и голова, и туловище, и… По одному – да, тоже много чего в человеке, включая мозг, сердце и печень… хотя легких – два, опять же… То есть, от одного до двух – каждый дикарь считать умеет, потому что вокруг него, и на нем самом – полно приспособлений и отростков, которые существуют по одному и по два. А вот три – количество три – для многих дикарей это уже – много. Итак, я вчера тебе дал задание: найти в человеке число три. Я знаю, что ты тайком учился считать до десяти… – Лин покаянно потупил взор. – Потому что ты на неграмотной Мотоне проверял свои знания, а она мне доложила, и я вовсе не сержусь. Молодец, коли твердо выучил счет до десяти, я обязательно проверю, но это не отменяет данного тебе задания. Слушаю тебя?

Лин тяжело вздохнул. Уж он вчера даже в зеркало гляделся, со спины заглядывал, – чего там в нем может быть по три? И ничего – получается либо больше, как пальцев, например, или волос на голове, либо меньше, по два и по одному.

– Вот этих… ну… частей каждого пальца на руках и на ногах – по три.

– Каких частей? Что ты имеешь в виду?

Лин выставил указательный палец правой руки и стал им тыкать в фаланги растопыренных пальцев левой:

– Вот, и вот, и вот… всех по три. И на ногах тоже.

Снег рассмеялся было… и осекся.

– Действительно. Если же мы обратим внимания не на фаланги даже и прочие продольные кости, а на сами суставы, как таковые, на сочленения, то их тоже получается по три… Да… вот за что с меня во мгновение ока содрали бы шкуру в том храме, где я причащался знаний от юности своей… Заживо содрали бы… А именно за святотатство и приземленность в мыслях…

И видя, что Лин виновато съежился – добавил с улыбкой:

– Молодец, утер мне нос. Ответил ты – как ни крути – верно, хотя и не правильно, и никто ничего ни с кого не сдерет. В нашей имперской системе знаний и ценностей правильным ответом будет перечисление сущностей высоких и низких, в человецах смешанных… Или, если предельно упростить: три сущности одновременно воплощены в человеке: звериная, ибо телесами человеки – животные суть, и естество их принадлежит животным законам, божественная – ибо душа человеческая принадлежит богам, ими дарована и к ним же возвращается, и – разум! Разум присущ человеку, с его помощью он познает открытое, скрытое, и даже глубоко сокровенное, тем самым приближаясь к богам… Понял?

Лин задумался. Ему и страшно было – а вдруг он выведет Снега из терпения своими глупостями?.. Взрослые ведь очень гневливы к слабым… А к сильным терпеливы… Зиэль, правда, не такой… Ага, не такой, только по отношению к Сивке и к Лину он не такой… и к Гвоздику. А к кому другому – вжик топором или мечом, и кончен спор!

Снег молчал, не подавая ни малейших признаков нетерпения, но Лин… услышал… почувствовал, что тот ждет ответа на свой вопрос и спохватился, – он так задумался, что и о вопросе-то забыл…

– Наверное, да. Понял. А… разум… Он только у людей или еще у богов?.. Ну ты же сам сказал…

– Содрать… непременно содрать, высушить и натянуть на барабан! Боги! Зачем вы прислали ко мне этого сомнительного святотатца? Да уж не самому ли ты Зиэлю сынок? А?

У Лина аж дух захватило от такого… от такого… Да он бы за это… Сам Зиэль его отец???

– Шучу. Свет от тебя другой исходит. Его отпрыска я бы воспитывать не стал, нет. И не слыхивал я, чтобы у него были дети. Да, вопросы ты подкидываешь… Есть у них разум, но не простой, а божественный, как это и положено богам. Они как бы… Они существуют с уже заложенным запасом ума и знаний, им не надобно учиться… Хотя они могут перенимать опыт… Но боги – всегда одни и те… Тьфу! Нет, не так я сказал, прошу у них прощения! Боги постоянны в пребывании своем и в круге деяний своих. В отличие от человека. Ладно, не морщи лоб, основное кратко я пояснил, а поглубже – еще подумаю на досуге. Сегодня нам нужно распилить одно бревно, в лесу, неподалеку, заодно покажу тебе, как деревья считают свои лета и сколько живут.

В лесу Лину всегда нравилось, в лесу совершенно все не так, как на морском берегу, но тоже интересно и красиво. И пилить интересно. При первой же возможности, Лин вернулся к заманчивой теме:

– Здорово! Значит, ты и волшебству меня будешь учить?

– Буду. И волшебству в том числе. Но в ближайшие времена – никаких волшебств, а просто знания об окружающем мире. Возраст деревьев можно определить безо всякого волшебства, будем этому учиться здесь же, только чуть передохну. Далее. Вот ты был в Шихане, в золотой столице…

– Как это – в столице…

– У-у-у… Это выражение такое – столица. На самом деле, столица в Империи одна – Океания, а Шихан – это город в местности, где добывают много золота, больше чем в остальных провинциях Империи. Тебе же Зиэль это говорил?

– Да, я забыл просто.

Снег кивком принял оправдание и продолжил:

– Шихан. Там добывают золото, и делают это простые люди. С помощью волшебства я могу отвести глаза и всучить грязь вместо золота, с помощью волшебства я могу по-настоящему вытянуть золотые крупицы из земли, из породы и слить их в единый комочек… Но могу добыть золото и безо всякого волшебства. Моя задача – научить тебя тому и другому. И третьему… обману, если понадобится. Но коль скоро в основе человеческой лежит разум, то и в основе знаний должны лежать именно плоды его, разума, в трудах добытые… Волшебство – это всего лишь капельки божественной влаги, перепадающие смертным, словно бы в дар, из того небесного океана, в котором купаются боги, а мы – человеки. Смотри!

Снег особым образом хлопнул ладонью в ладонь, и отпиленный чурбан обрел вдруг, вырастил из обрубков потешные руки и ноги, и заплясал, безголовый, посреди поваленных веток и смятой травы.

– Ух, здорово! А он… – думает?

– Чем ему думать, он же безголовый?

Чурбан поклонился и упал на прежнее место, а Снег продолжил:

– Я бы мог придать ему вид утки… Даже зажаренной утки… С запахом жареной утки, если постараться. Я бы мог превратить этот чурбан в съедобную жареную утку, если бы как следует задался этой целью, забыв на ближайшие месяцы обо всем остальном в своей жизни… Но – зачем? Усердие было бы несоразмерно добыче. Понимаешь? Дрова принесем – и настоящую уточку в один миг приготовим… Даже две, не тратя сил и маны. Или Мотона приготовит, она сегодня обещала прийти… Да, богам, любому из них, ничего не стоило бы сотворить золотое блюдо с жареным лебедем на нем. Зато – им гораздо труднее было бы вести себя как простые смертные.

– А зачем им вести себя как простые смертные?

– Не ведаю. Но им очень нравится, точно знаю. Хотя они делают это весьма редко. Считается – не знаю как на самом деле, хотя и искал ответ лет эдак с сотню, а то и побольше – что боги могут утратить бессмертие, если слишком часто будут бродить среди людей.

– Как это?

– Как, как… Я же сказал – сам толком не знаю. Но вроде того, что спускаясь к нам на землю, они, сохраняя все свои божественные сущности, лишаются… Нет, наоборот… приобретают смертность. Вот, скажем, любимый народом и тобой герой Аламаган, равный богам. Силою он был им равен, а все равно погиб, в результате коварства и предательства. Или Умана, твой враг отныне… Она могла бы жить на Земле, искать тебя, чтобы покарать или забрать… Что дрожишь, я же рядом… Стыдись, ты же мужчина и воин…

Лин попытался в ответ улыбнуться, и это, пусть и не сразу, ему удалось.

– Мне страшно, но я не боюсь.

– И молодец. Но Умана, бродя среди людей, сохранив все свои божественные права и умения, становится уязвимой для той, кто не богиня и никому не враг, но которая всех дождется и всех сильнее, кроме, быть может, Матушки-Земли… Для Смерти. Пока боги у себя, на небесах, или во Чреве Земном, или где они там обосновались… – их существованию ничего не грозит. А среди людей они рискуют, пусть и незначительно. Предполагаю, что именно риск и придает вкус их приключениям на Земле.

– А ты бы мог справиться с Уманой?

– Я?.. Нет, пожалуй… Точно нет. Самое большее – не позволил бы ей легко себя победить. Но и здесь есть место случайностям: выбери судьба удачный миг, и при этом попади мой нож или заклинание в слабую точку… Вспомни предание о гибели богов-близнецов Чулапи и Оддо… Не знаешь? Напомни, я расскажу при случае. Оттого и не часто ходят боги среди нас, что знают: сущность, по имени Случайность, бывает сильнее и хитрее всех богов и богинь, всех стихий и сущностей… Кроме Земли и Смерти, которые сильнее ее..

– А Зиэль… Он…

– Все! Не будем о Зиэле. Он ушел, и вполне возможно, что навсегда из твоей и моей жизни, так что нечего тревожить теней и призраков ушедшего. Когда-нибудь… быть может… когда вырастешь… Тогда и поговорим, а пока проверим на пальцах, чему ты там научился…

Лин стремительно овладел счетом до ста, и вдруг понял, что и до тысячи может… И дальше, лишь бы памяти хватало складывать и отнимать… И делить, и умножать… Оказывается, это тоже запросто. Снег учил легко, не наказывая и не унижая, редкие подзатыльники не в счет – уж в чем, в чем, а в побоях Лин разбирался, претерпел их немало от Мусиля… Но это было давно, в прошлой жизни…

Научившись устному счету, Лин изрядно помучился, прежде чем сообразил, как не сбиваться в счете письменном: поставишь двойку за четверкой, вот уже и выйдет не двадцать четыре, а сорок два… И еще ноль – что такое ноль? Один корешок петрушки – это один корешок, а ноль корешков – как его съесть, или в руки взять, или хотя бы увидеть?..

И все же мучения непонимания чудесным образом оборачивались радостью постижения! Было два корешка петрушки, да один съел, а другой крыса украла – сколько осталось? Ничего не осталось, ноль корешков. А если два башмака водой смыло – тоже ноль остался. Ноль – он всему ноль! А если ноль башмаков прибавить к нолю корешков петрушки… – тоже ноль. Но почему-то от петрушки башмаки отнимать нельзя… Но из башмаков корешки вынуть можно… Ой!

– Сейчас еще врежу! Так всю жизнь и проспишь. Или в речку брошу, чтобы освежился.

– Да я и не спал вовсе. Я думал!

– Вот как? И о чем же ты думал, раззявив рот, с закрытыми глазами?

– Если, к примеру, путник наел на три больших медяка, а у него с собой только один большой и один малый…

– Так… Ну, и?

– Одежда старая, никому не нужная, других вещей в залог нет…

– Продолжай.

– Он еще останется должен один большой медяк и один малый…

– Не спорю.

– Но у него ведь их нет?

– Да, я помню условия твоей задачи. И что? Куда ты клонишь?

– Ну… как бы это сказать… У него есть то, чего у него нет, полтора больших медяка долгу. Долг есть, а денег нет… Да, точно! И вдруг у него деньги появились, и тогда ему от них придется отнимать долг…

– А если не появились?

– А если не появились… то… то… получается, что у него денег еще меньше, чем ноль! Э-э.. Снег, я запутался…

Снег положил руки на поясницу, выпрямился и стал пинать ногой мокрый прибрежный песок, затирать цифры, которые они с Лином успели начертить за время утреннего занятия…

– Ну ты хват! Запутался, да?.. Я в числах, меньших чем ноль, впервые запутался лет в семьдесят-восемьдесят… Ты сам эти рассуждения придумал? – Снег спросил и спохватился собственной глупости: – Или Мотона научила?

Оба засмеялись: Мотона до трех считала с трудом.

– Сам. Значит, можно так сказать, что эти полтора больших медяка долгу – меньше, чем ноль?

– Можно. Так и есть. Хотя… если рассматривать дело с иной стороны, то оно будет выглядеть как большее ноля, но в главном, в понимании магии чисел – ты прав. Отсюда для нас с тобой начинается следующая страница обучения: читать не только цифры и числа, но и – буквы. А потом слова, предложения, мысли, истории, трактаты… Сегодня пойдем в тайник, я покажу тебе свою библиотеку, сиречь собрание книг, мною накопленных за всю мою долгую жизнь…

Странное дело! Держит Лин учебный свиток в руках, видит множество рассыпанных по бумаге крючочков и червячочков – буковки да циферки – цифры ему понятны, словно бы кто-то прямо в ухо их шепчет, в числа складывает: восемь… и девять… двадцать два… А буковки вокруг чисел – только в глазах рябят…

– Учебник счета у тебя в руках. Подобно тому, как цифры один и пять могут быть прочитаны тобою разно: пятнадцать, либо пятьдесят один, либо сто пятьдесят один… так и буквы складываются в слова. «Следует сперва вынимать именно из большего меньшее, да отнюдь не напротив оного, ибо…» Несовершенный учебник, но его написали жрецы богини Луны более шестисот лет тому назад, задолго до нашего с тобой рождения. Буквицы также претерпели некоторые изменения с той давней поры, однако удобочитаемы и ныне. Всего у нас пятьдесят четыре буквы и одиннадцать цифр, из которых порождаются все на свете слова и числа…

– А…

– Что – а? Я же просил не перебивать. Ну, что – а?

– Почему одиннадцать? Я только десять знаю?

– Гм… Потому что одиннадцатая цифра – она же и число – в ученом мире зовется Всё. И она враг нолю. Я предпочитаю называть ее бесконечность. К бесконечности прибавь ноль, отними ноль – останется бесконечность. Ноль умножь на бесконечность, раздели на бесконечность – останется ноль. Бесконечность больше любого известного и неизвестного нам числа…

– Любого???

– Любого. И знаешь – насколько больше?

– Нет. На сколько?

– На бесконечность больше, в бесконечное число раз. Оно даже в заклинаниях пригодится не может, в хороших и надежных, я имею в виду, потому что если его вставить в некоторые – непонятно что получится, то есть, может нечто и выйти, но никто и никогда заранее не знает – что: либо меч в травинку превратится, либо тучи разойдутся, либо пирог у соседки подгорит, либо сам коровьей лепешкой станешь…

– Ух ты! А боги?.. Они могут ли…

– Боги по-своему сражаются с бесконечностью, но вот эта буква зовется «А». Буква А и звук А. А-а-а… Повтори.

И Лин охотно повторил. Трех недель не прошло, как он уже бойко читал свиток со старинными сказками, водя для верности пальцем по строкам: «И были те высокородные девы всех совершенств преисполнены, так что лучше и не бывает, а рыцари учтивы и благородны. И каждый погожий день устраивали они друг для друга пиры на лугу, и благородную птеровую охоту в полях…»

Ах, это было удивительное чтение, лучше самых-пресамых чудесных снов… Да, он бы тоже устраивал для Уфины благородные пиры и состязания, на которых бы всегда побеждал… в ее честь… Лин грезил наяву, и так грустно было возвращаться на землю, в пещеру, к старым свиткам, битком набитым всякой скучной премудростью о травах, о кровяных жилках в теле, о свойствах горячих и холодных металлов, об очертаниях земель…

– Учись, учись, а то превратишься в безмозглую корову, да еще ящерную. Ты можешь мне не верить сейчас, но пройдет время, и ты совсем на иных весах взвесишь ценность прочитанного тобою, и трактат «О кашле» будет для тебе дороже и ценнее всех дурацких сказочек, которыми ты уже по уши загрузился.

Лин тогда спорить не осмелился, но, конечно же, остался при своем мнении. А поскольку в учебе он усердствовал, то и Снег не счел нужным разубеждать его более развернуто.

В тайном пещерном хранилище насчитывалось около четырехсот свитков, и Снег чрезвычайно гордился этим обстоятельством:

– Понимаешь, любой день в году я могу брать новую книгу и черпать из нее полною мерой все то, что премудрые заложили туда… А разве есть лучший удел для смертного, нежели пить из родника мудрости, никогда не утоляя своей жажды долее, чем на единый миг? В Океании, в библиотеке Его Величества, насчитывается более пятнадцати тысяч свитков, я знаю это доподлинно, ибо сам однажды сподобился узреть… В главной храмовой библиотеке Матушки-Земли, в той же Океании расположенной, хранится более десяти тысяч свитков, каждый из которых – книга мудрости, человеческой и божественной, и я пил из того родника долгие и счастливые четыре года… Долгие, ибо много успел я постичь, счастливые, ибо постигал я с упоением, не замечая усталости и глада… Но так они коротки оказались, те четыре года… Но я отдал бы за такие же четыре весь жалкий остаток грядущей своей жизни… Что в данную минуту более всего объединяет тебя, меня и Гвоздика?

Лин едва успел тяжело вздохнуть, вслед за учителем, а уже поворот: пора отвечать на неожиданный вопрос! И лучше бы ему поторопиться с ответом…

– Лоскуток пространства, в коем мы все вместе пребываем в сей миг, да лоскуток же времени, единый на нас троих.. Вот что нас всех объединяет в сущем: зверя и двух человецев. Да?

– Гм… все несколько проще: мы сегодня хотим жрать, но не только корешки и хлеб, а и мясное, поскольку хищники. Особенно Гвоздик, звериное нутро коего корешки не насыщают. Запасы рыбы, мяса и сала иссякли, а дождю конца и края нет. И для пополнения кладовых нам придется идти сквозь холодный дождь на охоту, ибо подлых силков я отродясь не ставил, и впредь ставить не буду, пока есть во мне силы тетиву натянуть, да копье бросить, да нож метнуть… Вот что объединяет нас троих – насущная нужда в мясной пище. Жди не жди – откладывать больше некуда, в пустой кладовке мешки-то пусты. Быстро переодевайся, а я пока очаг на сохран подберу, чтобы не погас, но и тепло чтобы не выдувало. Быстро – не значит небрежно, лихорадка с кашлем нам не надобны. Нож возьми один, с синей рукояткой, потому что с красной и желтой – точно в листве потеряются. А я лук полегче выберу, авось птицу подстрелим. Или раптора помельче, они сейчас ленивые на холоде, главное – найти бы… Пойдем в Горячее урочище, там хотя и грязь несусветная, но у теплых ключей живность всегда крутится… К зиме все тепло любят.

И они пошли.

Как ни хранись от дождя, а дождевые капли с брызгами обязательно попадут в рукава да за шиворот, тут уж неизбежно. Зато ноги в сапогах – обязаны быть сухими, если ты на охоте. Ноги – должны быть в тепле и сухие, это закон. Поэтому к ногам – особое внимание. Хотя ни у Снега, ни у Лина нет волшебных сапог из нафьих шкур, но и они обуты по высшему охотничьему разряду: Снег в конце лета самолично обдирал шкуры ящерных свиней, вымачивал, выскабливал, высушивал… А потом примерялся три дня, да вычерчивал. И уж потом стачал – себе две пары и Лину одну пару, с небольшим «простором», на вырост. А оставшийся выделанный кусок свернул и спрятал: подрастет нога у Лина, вырастет из прежней обувки – еще на одну пару сапог запасец есть. Поверх сапог – кожаные штаны с напуском – никакой дождь стопу и пятку не достанет, разве если в потоп превратится, в реку… И все равно неуютно шагать в дожде: Снег впереди кряхтит, Лин позади сопит… Зато Гвоздику – любой ливень нипочем: он – первый путь прокладывает, бодрою трусцой, да еще скакать по кустам успевает! Весело Гвоздику на вольном просторе, хотя он и в пещере не скучает: уж гоняла его Мотона, гоняла, за его повадки рыть норы где ни попадя, а он все равно умудряется, то там, то сям… – смерть мышам, а не Гвоздик. В скалах рыть – и его когти бессильны, а в земляных местах – словно всю жизнь для этого отрастали.

Бежит Гвоздик впереди, молча бежит, но видно, что голоден и доволен. Подрос Гвоздик, уж теперь-то – попадись только! – старинная обидчица, та коварная самка шакала, бежала бы без памяти от ужаса по имени Гвоздик. Но все равно он еще маленький щенок для охи-охи, росту в нем – локоть в холке, хвост торчком, шишка на хвосте растет потихонечку, но не скоро ей еще лопаться, миру малую голову являть… Ни Лин, ни Снег не говорили Гвоздику – где именно они собираются охотиться, куда пойдут дичь выслеживать, но Гвоздик – и это одна из его особенностей – чует мысли своего друга и хозяина и бежит безошибочно туда, к урочищу. Чешуйки его все больше похожи на обычную шкуру, покрытую короткими волосами, чтобы обнаружить обман зрения, следует только положить руку ему на спину и на голову, почесать живот, – рука тотчас нащупает жесткую чешую… Но никто кроме Лина этого не делает: Мотона побаивается, а Снег… Снег не обижает щенка, но и никогда не проявляет к нему тепла, никогда не приласкает, ни рукой, ни словом. И для самого Гвоздика Лин – близкий вожак, вожак семьи, а Снег – он вожак стаи, он главнее как бы, но – дальше. Если бы пришлось выбирать, Гвоздик ни единого мига не колеблясь выбрал бы близкого вожака семьи, Лина, но, к счастью, такого выбора перед ним никто не ставит.

Южная природа оказалась милосердна к Лину в его первое холодное время года: тепло из земли, вод и трав уходило медленно, по утрам возвращаясь вместе с лучами короткого низкого солнышка, чтобы вечером опять испариться, взамен оставляя на палой листве белые сухие лужицы – иней… Лин наскабливает его на ладонь, чтобы поближе рассмотреть, а иней мгновенно превращается в воду… Эх… воды и без этого в достатке кругом, куда ни ступи… Три дня, четвертый, как дождями смыло все интересное: иней, тепло, запахи, следы… остались только хляби земные и небесные… Может быть, вся дичь давно уже утонула, и они совершенно зря выбрались на охоту… Зато рыбам, небось, хорошо…

– Опять всякую чушь думаешь, вместо того чтобы следы и местность щупать!

– Я? Нет, я смотрю…

– Не ври, паршивец мелкий! Что же тогда Гвоздик скулит, башкой вертит? Он, не в пример тебе, не умеет мыслить об отвлеченных материях и сразу же сбился с направления, поскольку идет вслед твоим думам. Молод ты еще – мне врать. Выпороть бы тебя, да – не свойственно мне… Пошел, пошел…

Лину и обидно, что Гвоздик, пусть и невольно, выдал его перед Снегом, но и смешно с другой стороны: как легко, оказывается, проникнуть в чужую тайну, если умеешь наблюдать… Вот как Снег умеет… Может быть, Зиэль и сильнее в бою, но сердцу гораздо теплее рядом со Снегом, который оказался вовсе не холодным… просто суровым…

Свистнула тетива, и Гвоздик ринулся, разбрызгивая жидкую грязь, прямо в болото. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп сильными лапами – уже на дорогу выбрался с уткой в зубах!

– Молодец. Сюда ее. Сюда, я сказал! – Снег приторачивает утку к поясу, но – первая за день добыча – потрох от нее отдает ликующему Гвоздику. Пасть у Гвоздика велика, язык и глотка проворны, поэтому ликование не успевает прожить и нескольких мгновений…

– Да, таких бы уточек – да десяточек… – Не успел Снег высказать осторожное охотничье пожелание – фыр-р-р стая уток из кустов, а одна опять на землю упала, на нож насаженная…

– Молодец, что подбил. Но если бы ты промахнулся, Лин… Ты не промахнулся, и я тебя не ругаю… Однако учти: промах – и нож навсегда бы уснул в болоте. Ни Гвоздик бы до него не донырнул, ни ты, ни я… Понял, нет?

– Но я же попал?

– Ничего ты не понял. Пристегивай и дальше пошли.

Нет, нет, Лин понял упрек и согласился с тем, что сказал старший охотник Снег, в тысячу раз более опытный, чем он, Лин… А просто… нравится Лину спорить, даже о пустом и ненужном… В следующий раз он уже метнул нож правильно, и опять попал, на этот раз в неизвестную ему птицу. Вот тут-то и пригодилась синяя рукоять: Лин даже вперед Гвоздика увидел, куда упала птица! Вот он какой добытчик! Лин с торжеством прикрепил к поясу вторую птицу – тяжелехоньки! К этому времени на поясе Снега болтались пять тушек: три утки и две этих, как вторая у Лина… Снег их токовушками называет…

Настоящая удача поджидала их совсем рядом, они даже четверти западного урочища не прочесали: Снег подстрелил молодую свинку. Да не ящерную, а горячую, молочного мяса! Молочное мясо называется так потому, что самки этих животных вскармливают своих детенышей молоком. Молочное мясо изрядно вкуснее и жирнее ящерного, хотя если бы это была маленькая ящерная корова – Снег и Лин не расстроились бы ничуть: Мотона и такую приготовит – пальчики оближешь. Вот рапторы – их тоже можно есть, но надо уметь готовить… А уж сегодня их всех ждет пир до отвала, парное мясо, жареное на углях! Все, все, все – закончена добывальная часть охоты, началась таскальная. Ох… Впору хоть птиц выбрасывать: свинка-то тяжела, молодая – она молодая, а со Снега весом, а то и больше. Охотники на месте выпотрошили добычу, спустили кровь, чтобы легче было тащить. Гвоздик понял, что охота закончена, и взялся за дело всерьез, загружая в себя свою долю добычи.

– Ешь, ешь, Гвоздик, наворачивай, ты у нас настоящий помощник.

– Помощник он… если бы его в постромки запрячь, тогда – да, а так… Пока домой доползем – опять проголодается.

Снег и Лин перевалили свиную тушу на голые ветви молодого деревца, нарочно для этого срубленного, прикрепили ремнями поперек и потащили волоком тушу вместе с деревцем ветками назад. Тащить это по жидкой дороге оказалось неожиданно легко, несмотря на то, что почти весь путь шел по пологому склону вверх. Дождь? Что – дождь? Подумаешь, дождь… От обоих охотников пар во все стороны валит, от туши парок всю дорогу вьется, Гвоздик вперевалку, но бодро впереди бежит, набитым пузиком трясет…Ах, весело с удачей жить! И Мотона придет завтра, глянет в холодную кладовку, увидит добытое – пернатое, добытое – с копытами, и засмеется довольная: будет ей что ощипывать да варить, на чем умение показывать!.

ГЛАВА 7

В тот первый год своей новой жизни Лин увидел настоящую зиму, южную, снежную, попробовал ее и полюбил навсегда!

Это была добрая долгая зима. В меру холодная, с метелями, оттепелями, трескучими морозами, полная свежести и лютости, милостивая к хищникам и немилосердная к тем, кого защищает от внезапной смерти только чуткое ухо да быстрые ноги… Бывало, что жертва и охотник менялись местами – Снег, разбирая следы, не раз показывал это Лину – так и волков убивали, поднимая на рога, могучие быки и лоси, но чаще, все-таки, охотник оставался охотником, а добыча – добычей. Во время оттепелей и сразу же после них, крупным травоядным тоже приходилось несладко: проваливаются копыта в нетвердый наст, мешают убегать, мешают вовремя оборачивать рога против мелких, но многочисленных нападающих… Волки-то и в подтаявший снег не спешат проваливаться, легко бегут, легко и прыгают… Тяжеленному медведю-шатуну и увесистому саблезубому тигру потруднее, снега в лесу и по оврагам хватает, чтобы вобрать в сугроб любого из них по холку, а то и вместе с ушами, но они силой берут, или хитростью засадной… Рапторов же, тургунов, гуранов и прочих ящерных тварей – не сыскать в округе, не любят они зимы и хлада, простужаются, болеют… И мирные ящерные коровы да свиньи всех ящерных разновидностей – тоже далеким-далеко на север ушли, туда, где реки текут, где травы растут, не зная льда и снега… Охи-охи тоже любят тепло, охи-охи редко селятся на юге, они даже в набеги предпочитают ходить летом, но вот Гвоздик – этот на диво легко прижился в новой для себя природе! Если очень уж стужа навалится, Гвоздик прячется в пещере, лишний раз носа и лап из дверей не высовывает, впрочем как и люди, с которыми он делит кров и пищу, но стоит лишь морозам хотя бы на шажок отступить, как Лин и Гвоздик уже опять играют на дворе, или охотятся в лесу, или рыбачат на речке или на озере… Особенно любят они бегать к замерзшей реке.

Река узкая, Лин знает там одно секретное место (Снег, конечно же, показал), излучину, где проплешина между берегами не мешает ветру сдувать снег со льда, и поэтому очищать место и лунку долбить – легче всего здесь. Лин, весь закутанный в теплое, смирно сидит рядом со Снегом, а тот терпеливо трясет над лункой коротенькой удочкой, то и дело выбрасывает на лед пойманную рыбу. Рыба успевает трепыхнуться три-четыре раза, или, там, десять-двенадцать раз, в зависимости от размера, да и застывает изогнутая… Гвоздик – ученый, он знает, что если сунуться без спросу за добычей – тотчас же получишь по носу от старших членов стаи, а если самому не брать, но жалобно поскулить, попросить… – то и пинков нетрудно дождаться, накормят ими так, что и о рыбе забудешь! Не-е-ет, Гвоздик очень ученый: лучше жить воином, чем прозябать нищебродом и попрошайкой, стало быть, надо охотиться и терпеть! И ждать от вожаков свою долю от совместно добытого. Или уворовать у добрейшей Мотоны, она только кричит, а не дерется. Человеки ловят на удочку, а Гвоздик с юным пылом пытается проскрести свою собственную лунку, но это очень и очень трудно, приходится для отдыха отвлекаться на иные, более приятные занятия: носиться по окрестностям, отгонять от уже пойманной рыбы голодных ворон…

А подо льдом – жизнь! Гвоздик замечает движение внизу и останавливается, трепещущий язык его едва-едва не лижет прозрачный прилипчивый лед: да! да! – подо льдом добыча плавает, легкая добыча, коготь только протяни… И Гвоздик опять бросается процарапывать лунку… Но лед очень уж толстый. Однажды Гвоздика охватил такой азарт, что он умудрился прорыть яму до самой воды! И не поспеши тогда Снег ему на выручку – унесла бы его Лосиная (речку так зовут), затянула бы навсегда под лед. Как это так люди все умеют?

Во время одной из оттепелей изобретательный Лин слепил из снега странную фигуру, божок – не божок, человек – не человек. Получилось случайно: сделал он колобок из снега, да выронил, а Гвоздик катнул его носом. Катнул, а колобок увеличился, за счет налипшего снега стал похож на толстое коротенькое полено, лежащее на круглом боку. Лин повалил сей обрубок, перевернул его два раза – и опять под руками колобок, но уже здоровенный, с голову размером, или с кочан капусты. Гвоздику игра понравилась: он тык носом в кочан – сдвинул. И вот они уже вдвоем с Лином катят шар по двору, Лину по пояс.

– Что вы тут делаете, а? Я же тебя за лучиной посылал?

Лин мгновенно нашелся: объяснил Снегу, что это они с Гвоздиком придумали новый способ убирать снег… Снег удовлетворился объяснением и опять ушел в дом, но пришлось отвлекаться и на лучину… Гвоздику забава пришлась по вкусу, и он аж на месте подпрыгивал, ждал, пока вернется Лин, колобки катать.

Новый способ убирать снег вышел не очень удачным, почти весь понадобилось, все-таки, собирать и выбрасывать проверенными способами, скребком и корзинами, однако и укатанного в шары хватило Лину, чтобы взгромоздить три из них друг на друга: на нижний, самый большой, два поменьше, сверху – самый маленький.

По бокам прутья воткнуты, на голове – а верхний колобок размером в голову, пусть он и будет голова – старая корзина, вместо глаз два уголька, вместо носа сучок, а рот… – пальцем процарапать и смочить кровью, как раз Мотона добытого накануне зайца разделывает… А снег – вот незадача – всю кровь почти без следа впитывает – носи и носи! Зато Лин пошарил по пещере и собрал с горсть клыков да зубов звериных, расставил их в розовом рту – получилось замечательно!

Смотреть на сотворенное Лином чудо вышел Снег, поводил носом, похмыкал, ушел в лес… А Мотона была в полном восхищении: как хлопнет себя по жирным бокам, да как засмеется! Побежала в дом и вынесла две четвертинки яичной скорлупы от рапторов (толченая скорлупа хорошо оттирает жир с котлов). Приладила по бокам – уши получились. И Гвоздик хохочет на свой манер, прыгает, пытается нос выкусить. Пришлось заменить сучок на корень петрушки, которую Гвоздик с раннего щенячьего детства невзлюбил.

– Лин, а Лин? А чей это бог? Что он будет делать? Ой, мамочки! Вот бы нашим, в деревне рассказать! Так ведь прибьет старый, если узнает! Что за бог такой?

– И не бог вовсе, а простой истукан из снега. Я… он… Ну… За погодой следить. Вот смотри (Лин врал на ходу, но уже сам верил в свои выдумки): нос книзу, уголки рта книзу – метель завтра, непогода. Но видишь – улыбается и нос кверху торчит? – Значит, вёдро завтра.

– Неужто! Вот тебя Снег-то научил мудрости! О-о… А у нас в деревне ни у кого такого нет, даже у господина Олекина! Вот ведь!.. Да брысь ты, проглот ненадобный! Не Гвоздик, а целая лягушка. Смотри, ухо ему откусил! Лин скажи своему разбойнику, не то порушит истукана! А как его зовут?

– Истукана-то? Погодником и зовут. – Лин, однажды соврав, уже стеснялся признаться в своем обмане простодушной тетке Мотоне. Завтра-послезавтра она поймет, что ее надули и расстроится. Мотона не умеет надолго обижаться, она хорошая, но Лину все равно стыдно. Надо будет что-то придумать… Например, уйдет она завтра в деревню, можно будет разрушить Погодника и свалить все на Гвоздика… Лин украдкой глянул на друга, тот преданно скалился и бешено вертел длинным шишкастым хвостом: «Вали на меня, хозяин! Я согласен претерпеть за друга, жизнь прекрасна!» Тебе-то хороша…Эх, вот бы ты действительно улыбался на погоду, а, Погодник?

Месяца не прошло, как пришла новая оттепель и с потрохами выдала Мотону!

– Ох, и болтлив, бабий рот, ох, языкаст! – Мотона чуть не выронила котел – как раз цепляла его на деревянные крючки, чтобы, не обжигая руки, переставить на стол.

– А что я? Ты чего, старый?

– Того. Был я давеча в деревне – а по дворам… В каждом втором дворе погодники стоят, налеплены! Откуда сие?

Мотона попыталась защищаться и даже для храбрости подоткнула бока румяными кулаками:

– А мне откуда знать? Я по чужим дворам не хожу, да ведать не ведаю, что они там лепят! Я…

– Цыц. Десять, двадцать, тридцать лет не было нигде ни разу, а сразу после нашего – стадами пошли. Или, может быть, ты свет новых знаний к людям отнес?

Лин отрицательно покрутил головой: нет, не он.

– Отскобли кору – увидишь древесину. Не Лин, не я, не Гвоздик. Гостей у нас не бывает, последний – Зиэль был, да и тот летом. Отсюда вывод?..

– А я что, я ни при чем! Я только Зунке вечером тогда говорю: завтра вьюга будет, Погодник показал… Она и вцепись мне в язык! Зунка ведь такая болтунья въедливая, она кого хочешь до смерти загово…

– Цыц. Однажды я тебя так измочалю кнутом, не до смерти, но так, что ты на годы забудешь – как оно – сидя сидеть.

Мотона аж кулаки вниз уронила: серьезно говорит Снег. Ни разу он ее не бил, даже затрещиной за все годы не пригладил, но у Мотоны ни единой морщинки в мыслях нет – усомниться чтобы в обещанном! Сказал – измочалит. Помолчала, помолчала Мотона – и бух в ноги!

– Я… Виновата. Смилуйся! Что ты хочешь от неграмотной бабы! Сболтнула, хоть язык теперь коли!

– То-то же. Бабами болтливыми бывают и женщины, и мужчины, однако не всегда и только по своей воле. Больше не сбалтывай. Я предупредил. – Снег вытянул к потолку мизинец, в знак того, что предупреждение повторено не будет, и заерзал на лавке: – Наливай давай.

Мотона знала порядок: выговор прошел – и до новой оплошности никаких туч не будет, Снег ни за что не станет повторяться, до вечера упреками пилить.

– Ф-ух! Боги с нами! Пока готовила, да надышалась, да напробовалась, и есть не хочу А только это… Нет, положу себе половинную от вашего, успокоюсь. Так это… эти-то деревенские погодники – ничего и не правильно у них! У кого снег обещает, он так и в солнечный день на снегопады показывает, стоит, а у кого смеется, он и в метель смеется. И толку нет. А наш-то – всегда правду показывает! Вон что!

Лин продолжал есть, как ни в чем не бывало, будто и не слышал похвалы, но уши у него покраснели.

– Гм… Пожалуй. Ты как накладывал? Мыслями?

Лин уже знал, что заклинания накладываются по-разному, когда словами, когда с помощью предметов, или вообще молча, руками… А он – просто подумал, захотел, чтобы Погодник – погодником был… Вот и получилось.

– Угу. Я только подумал, а он… сам…

– Что подтверждает мою мысль о неплохих твоих способностях. Будем учиться дальше. Тот же и Погодник… Жиденько твое заклинание, если покопаться в нем: до весны он, может, и дотянет, если Гвоздик его на куски не растащит…

– Не растащит.

Гвоздик первым почуял грозу: только что сидел рядышком с Лином и совершенно равнодушно провожал глазами каждый кусок, уходивший навсегда с обеденного стола, каждую ложку с похлебкой… Вот только слюни подбирать забывал… и вдруг – шмыг под стол, и к Лину, к ногам прижался.

– Угу. И ты тоже со мною спорить захотел? Перебиваешь? – Снег отложил ложку на салфетку. – Перебивать мои слова учишься?

– Нет. Я не спорю, Снег! Честное слово, не спорю. Я только за Гвоздика слово замолвил! Он же сам не умеет. Я не хотел перебивать!

Снег сплел пальцы обеих рук в единый кулак, стукнул им перед собою, продолжая грозно молчать.

– Я ведь даже и не думал про весну, я ведь ее не видел, здешнюю, а Гвоздику я строго-настрого скажу, чтобы не нападал на Погодника.

– Гм… Кого-то ты мне напоминаешь. Это как заноза во мне сидит, который уже месяц! Совершенно точно напоминаешь. – Снег расплел пальцы и снова взялся за ложку. – А вспомнить не могу. Оттого-то и раздражаюсь лишнего. Что – позорно не только для убеленного годами отшельника, но и вообще… Хороша похлебка, разве что жирновата самую малость.

– Какое мясо добыли, из такого и варю. – Мотона легко управилась с половинной порцией и потянулась накладывать добавку. На стук поварешки выглянул из под стола и Гвоздик.

– А напоминает-то – по-добру или по-худу? Как раз и в память придет, если поймешь – так, или напротив?

– Не знаю. И так вроде и эдак бывает. Людей-то я много в своей жизни перевидал, самых разных сословий и причуд, и белых, и рыжих, и… Короче говоря, дружище Лин, если будешь лениться – то все твои способности и знания растают, едва лишь обстановка переменится, подобно замерзшей воде в жаркий полдень. Погодник твой – забавным вышел. Думаю, каждую зиму такой лепить можно, только отныне с правильными заклятьями, тщательно, а не гусям на смех. Единственный недостаток… – Снег ухмыльнулся и покрутил головой… – Если бы мои старые товарищи увидели, что в жилище моем, и с ведома моего, изготовлен идол в честь богини Погоды… Насмешкам и подковыркам бы не было конца… Впрочем, что мне их насмешки?

– А точно! О-ах-х… А я и не подумала! Самой богине Погоды Лин угодил! Вот как! Вот счастье-то!

– Цыц. Мотона, ты в сто раз краше, когда молчишь. К сказанному не возвращаемся, но – что ты сейчас-то мальчишке голову дурью забиваешь? Кому нужна благосклонность этой шкуры? Богиня… Какая она богиня? Самая пустая из богинь, шалава.

Мотона укоризненно закачала щеками, и Снег сбавил тон:

– Никогда в жизни… Ни единого раза в своей жизни я не пытался добиться ее благосклонности дарами или молитвами. Во-первых – бесполезно, а во-вторых суетно, ибо я не барышник, не наемник, не игрок и не простит… Гм… Но – пусть стоит. Мелкую пользу приносит, а пересудов я не боюсь.

Еще через две недели Мотона пришла печь хлеб, а за работой и сообщила, что «все опять поменялось». Дескать, начав лепить погодников, люди потянулись было носить дары и жертвы в полуразрушенный храм богини Погоды, в соседнее село, да занесли туда забаву: погодников по дворам лепить. А сами-то потаскали дары, да и устали жертвовать, потому что никакого толку от тех даров не обнаружилось. Вот и брошены погодники – одним только детям на игру и потеху, а дети только ломать горазды, сберегать не научены еще, и в сохранности поэтому осталось на всю деревню идолов едва ли на пальцах одной руки перечесть, все остальные – опять в снег раскиданы.

– Ну а сколько их, тетя Мотона? Четыре или пять? Я же тебя учил. Покажи на пальцах?

– Откуда я знаю? Что люди сказали – то и повторяю. На пальцах одной руки, – говорят.

– Тогда – пять. Вот смотри, тетя Мотона… Да ты на руку смотри: один, два, три… четыре пять. Кому я показываю? – Лин весь в досаде: никакие попытки передать Мотоне хотя бы часть усвоенных им знаний к успеху не приводят.

– Некогда, Лин, да и руки – видишь в чем… Тесто доходит, передержать боюсь. Ты мне потом покажешь. А только люди правильно говорят: тысячу лет все без грамоты жили, да еще и получше нашего получалось. Вон ведь какой весь бледный от своей учебы. Старый-то скоро вернется? Когда обещал? На-ка, съешь хворостинку, пока горячая.

Хворостинками Мотона и Лин зовут потеки и длинные брызги от сдобного теста, которые всегда образуются на противне во время выпечки хлеба. Хлебу еще доходить в очаге, а хворостинки уж готовы: золотая корочка потрескивает, словно говорит: добывай скорее, не то уголечком стану!

Все лучшие хворостинки достаются, конечно же, Лину, перепадает и Мотоне, а случается, что и Гвоздику. Мяса и жира в хворостинках нет, но Гвоздику почему-то нравится ими хрумкать. Снег же никогда не присутствует в доме, когда хлеб печется: считается в народе, что если хлебы женщина печет, то мужчинам старше пятнадцати нельзя на это смотреть, иначе хлеб вкус утратит.

– И чего, спрашивается, ребятенка ерундой мучить? Лучше бы на охоту с собой взял, ножей-то свободных в доме полно!..

Лин вздыхает: да, конечно, взрослым быть хорошо! Снег встал себе на лыжи, никого не спросясь, – и в лес, за зимними ягодами, а может быть и поохотиться, а ему как маленькому на лавке сидеть да заклинания зубрить. И того хуже – названия трав запоминать, коих великое множество в здешних лесах и полях, и почти все образцы в пещере имеются, в темной сухой кладовке, в виде засушенных пучков. Хорошо хоть Гвоздик не бросил друга в беде, рядом вертится, а ведь любит леса и охоту – пуще, чем Лин! Гвоздик очень вырос за полгода, почти со взрослого волка в холке стал, а в длину – и обогнал бы любого из них. Да только Гвоздик не волк, ему еще расти и расти, а созревают охи-охи медленно, взрослыми становятся на четвертый год. Зато и живут, не в пример волкам, по пятьдесят лет и долее. Лапы у охи-охи мощные, толстые, кажутся коротковаты в сравнении с туловищем, но в скорости бега охи-охи не уступят ни волкам, ни церапторам. А уж свирепостью в битве – и не тягайся: бегите быстро, волки, оборотни и церапторы, спасайте шкуры, клыки и когти, охи-охи на охоту вышли! Ого, какие клыки у Гвоздика, даром что малыш!

Кончилась зима, со всех сторон талая вода бежит, вниз, к речке торопится, а та – к реке побольше, а та к морю. Странная путешественница – река: бежит, бежит, а всегда на месте, где оставил – там и найдешь в следующий раз. Всегда на месте, а до моря добегает. Голова в море спрятана, туловище наружу, всем взорам видно, а хвоста и не найдешь. Вернее сказать, хвостов-то много, да какой настоящий – поди пойми? Старый отшельник оказался прав: Погодник съежился и растаял, растеряв нос, глаза и зубы, одна копенка снега от него осталась, и от той уже почти ничего…

Снег очень внимательно следит за тем, как растет Гвоздик, изо дня в день наблюдает его характер… И тоже безмерно удивлен:

– Никогда бы не предположил, что охи-охи может быть таким веселым и общительным. Никакой свирепости к нам, никакого коварства. Может быть, это щенячье не выветрилось? Или испортила зверя жизнь среди людей?

Лин в ответ убежденно мотает головой:

– Нет! Я чую Гвоздика, он по-настоящему такой! Ха-ароший Гвоздик, замечательный Гвоздик!

Гвоздику очень нравится, когда его хвалят, от избытка чувств он хватает метлу: показать и доказать, что не зря его хвалят, такого хорошего – а вместо новых похвал истошный крик!

– Батюшки-матушки! Да что же это такое! Я только отвернулась! Снег, Лин, что смеетесь, как… эти… Зачем ты метлу перекусил, обормот! Вот теперь сами все подметайте, а я – все, вот уже как устала от его измывательств, по горлышко! Сил моих больше нет! Сами и подметайте! А я домой пойду, у меня и дома дел полно!

– Ну, что раскрякалась, Мотона? Чего орешь? Ты уже полдня собираешься, уйти никак не можешь. Раньше послезавтра я тебя не жду, отдыхай. Деньги взяла, не забыла? Метлу я новую сделаю, а остатками от прежней – в твою честь этого сорванца отхлещу. И Лина с ним заодно, чтобы не распускал питомца!

Снег вроде бы угрожает, но ухмылка в седой бороде яснее Погодника подсказывает Лину и Гвоздику, что бояться нечего: Снег благодушен. Кстати, и метла свой срок давно отслужила, новую же сделать – работы на два чиха.

– Поди, прутьев наломай, да хороших, живых. Заодно нашу крикушу проводите. Только не наломай, – это я небрежно сказал, не подумав, – нарежь, конечно же. Палка для метлы есть, я заранее припас.

Однажды примчался из замка гонец на взмыленном коне (другой в поводу), с нижайшею просьбой от господина Олекина: его жена, сиятельная госпожа Олекин, оступилась на каменной лестнице, да и упала, расшиблась так, что второй день с постели не встает, кровь с кашлем выходит… Не мог бы святой старец, взявший себе прозвище Снег, осмотреть госпожу Олекин, и буде возможно, облегчить ее предсмертные страдания?

– Ну уж, сразу предсмертные… Она же не старая еще. Ладно, поеду. Конь для меня, что ли? Тем более успеем. Лин, покорми гонца, напои, чем найдешь, я же пока соберусь, да травы приготовлю, да книгу выберу…

Не впервой Лину оставаться в пещере за старшего, вот и сейчас он принял участь бестрепетно, хотя и с тяжелым вздохом: с Мотоной-то в сто раз было бы лучше, но Мотоны в ближайшие дни тоже не будет, у нее в деревне своя жизнь, которая также требует сил и времени… С другой стороны, в деревне Мотону уважают, к ее мнению прислушиваются: а как же, у святого старца служанка. В случае какой просьбишки по лечению, либо волшебству – и слово замолвит перед ним…

И сразу в пещере тихо, скучно, учеба на ум не идет… На охоту тоже не выйдешь: пещеру страшно без присмотра оставлять, он пока еще не Снег и без опаски жить в пещере, опутанной сторожащими заклинаниями не умеет, накладывать их толком – также не умеет, сложны больно… Вот и ходит Лин, всюду сопровождаемый верным Гвоздиком, из двора в двор, из комнаты в комнату, каждая из которых похожа на настоящую, как в любом просторном доме, да вот – без окон. В кладовых, в погребе окна и не надобны, а в жилых если – в самый раз бы пришлись… Но, уж – чего нет, того не будет… Зато отхожее место… Весь мир к тебе в гости, все видишь, сидючи, от облаков до птиц… А они тебя. И хотя Снег сто раз уверял возмущенную Мотону, что все там укрыто нарочно подобранным заклятием невидимости, Лин втихомолку сомневается в словах учителя: никакой магии он там не ощущает, нет ее, одна природа…

Это люди злопамятны, долго зло помнят, бессмертные боги же и богини – вообще ничего не забывают: Умана внимательно стерегла миг, чтобы вернуть себе жертву, некогда переданную людьми ее слугам, нафам, и безжалостно отобранную у нее этим… тем, кто… кто… Все просто: надо лишь дождаться ночи и удобного случая. Случай представился: в пещере нет достойной защиты, мальчишка один, спустилась ночь, а дверца закрылась неплотно, оставив щелочку, в которую и волос-то не просунуть… Но магия тоньше волоса и сильнее урагана… Спи, мальчик, спи змееныш, уж не проснуться тебе… А и проснешься напоследок – горько пожалеешь, защитить тебя некому… Из ручья выпрыгнуло что-то длинное, блестящее, ухватилось зубами за край деревянного помоста, извернулось – и вот уже крадется по помосту к двери в пещеру странная тварь, одновременно похожая на ящера, змею и рыбу… Это наводящая на всех ужас гадина зовется щура, а принадлежит она только богине Умане, ибо и создана ею… Щура – волшебная тварь, она всегда переполнена злобой ко всему живому и хочет только одного: убивать. А убитое пожирать. Сильна щура: ей и наф по зубам, и волк, и цераптор… А если в своих угодьях, в подземных пещерах, то и с небольшим медведем при случае справится, ибо пасть у нее огромна, когти остры, силы неисчерпаемы. Силы ее способны морок наводить и ядовитый сон. У щуры нет разделения на самцов и самок, ибо так повелела создавшая их богиня Умана, у щуры нет высокого, близкого к человеческому, разума, каким обладают нафы, другие поданные богини подземных вод Уманы, но у щуры есть сила, есть покровительство хозяйки, есть звериная хитрость, есть способность светить тусклым и подлым светом магии, ибо этим наделила ее богиня Умана… Локоть в высоту, да пять локтей в длину, из которых одна только пасть – в локоть без малого, пасть, набитая острыми клыками.

Лин весь в ужасе и в сонном оцепенении, проснуться он не в силах, избавиться от ужаса – нет, также не может. Ему хочется закричать и стряхнуть с себя кошмары, оплетшие его, подобно паукам-паутинникам, но он лежит тихо, как спеленатый, ни рукой, ни ногой не двинуть…

Щура ползла к постели не спеша, чтобы не расплескать из себя ни единой капельки злобы и лютого голода… Убить, отпить из теплого еще тела того волшебства, что зовется жизнью, а покорные остатки утащить в пещеру… Это легко, это очень легко…

Охи-охи редко поддаются на чужую магию, уж очень она должна быть мощна и для этого на-рочно на них направлена, впрочем, Умане и в го-лову не пришло – учесть наличие какого-то щенка охи-охи.

Гвоздик не рычал и не ворчал: он открыл глаза и прыгнул, бесшумный, как летучая мышь. Когти его впились… попытались впиться в панцирь на спине щуры, а зубы заскрежетали поперек шеи. Щура взмахнула хвостом, усаженным ядовитыми шипами, и Гвоздик кубарем покатился по полу, теперь уже воя в полный голос от жуткой боли. Но Лин, хозяин и лучший на свете друг, не просыпался отчего-то и на помощь не спешил. Гвоздик продолжал выть и кататься по каменному полу, пока не оказался рядом с щурой, – та уже чуть ли не успела позабыть о мелком досадном препятствии. Но коварный Гвоздик вдруг подпрыгнул и вновь оказался верхом на щуре, теперь уже прижавшись вплотную, поближе к голове и подальше от страшного хвоста. Когтями передних лап он с маху и одновременно ударил по глазам щуры, но и глаза ее оказались с надежной защитой: тут же на них надвинулась роговая заслонка. И все же когти охи-охи сумели взломать одну из заслонок, обнажить круглый и неподвижный глаз… Щура завизжала так, что воздух в пещере колыхнулся, из очага вылетели хлопья сажи… Заорал и Гвоздик: щура опять сбила его с себя и решительно отвлеклась от своей первоначальной цели: единственный оставшийся глаз ее слепила неистовая жажда мести и убийства, двойного теперь убийства… Приказ богини будет выполнен, смерть будет доставлена по назначению, жертва будет принесена, но сначала умрет кусачая теплокровная тварь на четырех лапах…

Гвоздику было страшно: за свою короткую жизнь ему уже доводилось драться с птерами и шакалами, один раз, на позапрошлой охоте, он даже одолел волка, но тогда рядом были вожаки: Снег и Лин, а теперь он один, один… А друг и хозяин не идет на помощь… с ним что-то не то, он тоже в беде… О, какая сильная и быстрая эта гадина…

Челюсти щуры способны разгрызть и камень, что ей шкура простого зверя? Даже если это охи-охи… Израненный Гвоздик продолжал нападать на щуру, весь исполненный хитрости и отваги, но силы его постепенно таяли, а щура и не думала отступать. Второй оставшийся глаз она берегла как следует, не подобраться, шея, хвост и лапы у нее кровоточат, но это пустяки, стоит лишь вернуться в подземелье и все затянется без следа… надо спешить… рассвет скоро… ненавистный рассвет…

Гвоздик был в отчаянии: чудовище сильно по-прежнему, хозяин болен, не дозваться, главного вожака нет… а он, Гвоздик… он умирает…

Что-то отчаянное и страшное пробилось сквозь прежние кошмары, наведенные магией щуры, плеснуло горячим – глубоко, в самую грудь – и Лин проснулся. Его тошнило, его била сильная дрожь, в глазах тьма, на горле обруч… Надо что-то… что… Гвоздик в беде!!! Лин подскочил на постели, рука первым делом цапнула нож, и вслепую, наощупь, побежал туда, откуда исходила причина сердечной боли… Какой-то непонятный шевелящийся клубок… Откуда этот жуткий взгляд, чей это глаз?.. Лин сначала метнул нож, а потом уже испугался… Нож исправно ткнулся жалом, куда было велено, и отскочил с испуганным звоном вглубь пещеры. Лин остался безоружным, но это его не остановило: он как был, в одной рубахе, прыгнул сверху на этот клубок и сплетенными в кривую щепоть пальцами правой руки ткнул в чью-то огромную оскаленную пасть… По животу, по руке, по ногам стеганула жгучая боль!.. Но выученное недавно заклинание подействовало: от крика неведомого чудовища заложило уши, а клубок распался надвое: непонятная тварь отлетела на три шага, Гвоздик остался неподвижен. Лин осел рядом, ноги не хотели и не могли его держать. Оба они, Лин и Гвоздик лежали в какой-то странной теплой луже… Гвоздик лежал смирно и тихо-тихо стонал… Ох-х, ох-х…

Вдруг щура заметила единственным оком, что в щель между полом и входной дверью, начало затекать что-то липкое, мерзкое и неостановимое, обжигающее… рассвет… Надо бежать, бежать, бежать… Но сначала убить того, за кем она была послана… тем более, что он совсем рядом… Оглушенная страшным магическим ударом, щура кое-как опомнилась, перевернулась на истерзанный живот и медленно поползла на сладкий пульсирующий зов чужой жизни…

Она ползла, а Лин этого не видел, не замечал… Лин ничего не видел, кроме страшных зияющих ран на груди и боках Гвоздика, на лапах, на голове, на горле… Лин обнял Гвоздика и, не способный вспомнить ни одного подходящего заклятья, только прижимал его к себе и шептал: живи, Гвоздик, живи, ну пожалуйста, живи… Гвоздик отозвался на его мысли, но как-то вяло, словно бы в полусне… Да… да… хозяин… о-охх… о-о-охх… мне уже не больно… И Лин с ужасом почувствовал, понял, постиг, что вот-вот уже – и все, он перестанет слышать мысли своего друга… Гвоздик уходил от него навсегда, в страну, из которой никто и никогда не возвращался наяву, а только во сне… да еще в воспоминаниях… Люди иногда становятся призраками, а зверю и этого не дано…

– Гвоздик, живи!!! Гвоздик, не умирай, пожалуйста!.. – Лин заплакал в голос, всю силу, что еще оставалась в нем, он вложил в мольбу: живи…

Щура приготовилась выполнить то, за чем была послана, но вдруг иной приказ богини Уманы, резкий и мощный, перекрывающий боль, ярость, не терпящий никаких возражений, заставил щуру отступить и бежать, превозмогая боль и слабость, к выходу, туда, откуда она проникла в пещеру, к горному ручью…

Почти в ту же секунду дверь открылась настежь, засовы оказались сорваны от магического удара, и в пещеру ввалился запыхавшийся, встревоженный Снег.

Из ладоней его хлестнули молнии, заполнили трепещущим светом зал, обежали потолки и стены… Глаза следовали за молниями, не упуская ничего. Пусто. Лишь после этого Снег прыгнул туда, где лежали в обнимку два окровавленных тела: Лин и Гвоздик…

– Ну.. Что называется… вовремя успел! Вот и оставляй вас одних после этого. Можешь говорить? Видишь меня? Эй, Лин?..

Лин понял одновременно несколько важных истин: он жив, он в постели, Снег рядом стоит…

– Гвоздик…

– Само собой. Жив. Гвоздик твой – еще счастливее тебя оказался. Как он выжил – я не представляю: такое чудо – до этого дня я был просто уверен – даже охи-охи не под силу. Слышишь меня? Жив он. И ты жив, со вчерашнего утра спишь.

– Слышу… – И счастливый Лин опять провалился в забытье на целые сутки.

Еще через два дня Лин, с разрешения Снега, уже мог самостоятельно передвигаться по пещере; он немедленно воспользовался этим, чтобы лично ухаживать за Гвоздиком. Основные повреждения у Лина Снег убрал магией, предоставив мелкие и неопасные организму Лина, чтобы тот сам их залечивал, жизненные силы упражнял. То же касалось и Гвоздика, но у охи-охи заживление шло еще стремительнее, если учесть величину и количество полученных им ран и повреждений. Мотона перебралась на эти дни в пещеру, хлопоча по хозяйству с удвоенной энергией, но спать себе стелила отдельно от Снега – так он повелел почему-то на эти дни.

Снег был очень задумчив, очень отстранен: все, что требовалось от него как от лекаря, он делал истово, но в остальном – ходил без устали по пещере, по дворам, о чем-то усиленно думал, забывая о сне и пище…

Наконец, на середине пятого дня, он услал Мотону в лес, чтобы не слышала ей ненужное, а сам соизволил объяснить Лину кое-что из происшедшего.

– Рот старайся не разевать лишний раз, но спрашивать можешь. Это была щура. Та еще тварь, с волшебством, очень опасная. Я в первый же день, когда сбил угрозу смерти вам обоим, сразу же пошел по следу. И выяснил, кроме всего прочего, что дверь между жильем и отхожим местом ты закрыл неплотно, не притянул за собой как следует, порушив защитное заклятье… Бывает с каждым, но наперед сделай правильные выводы. Щуру я проследил почти до самых подземных пещер, где она благополучно и подохла, ста локтей до норы не доползя… Гвоздик ее разделал – будь здоров, брюхо лентами… И, как я понял, ты ей чего-то добавил, морду повредил…

– Я ее заклятием грозы!

– Молодец. Даже заползи она в нору, скройся хоть за четыре горы – я все равно определил бы, что это щура. А щура ни за что не поползет неизвестно куда и неизвестно зачем, если ее не заставят. А заставить ее никто не может, кроме… Сам понимаешь.

Лин в ответ помотал головой, он действительно не знал и до этого дня ничего не слышал ни про какую щуру.

– Не знаешь? – тогда чуть позже скажу, потерпи. С тобой же – все немножко иначе… и странно мне. Дело в том, что кроме двух трех малозначащих синяков и царапин, повреждений в тебе нет, но от смерти ты был не дальше Гвоздика… Смотри-ка, будто что-то понимает… Куда пополз, мумия? Лежать!

Гвоздик, все еще слабый и мягкий, как слепой котенок, весь, от ушей до хвоста перевязанный в тряпки, послушно притих на свой кошме, прижал уши, но хвост его уже пытался стоять вертикально… Нет, опять упал…

– А можно я с ним рядом посижу? Оттуда мне все слышно будет, он же сейчас тихий?

– Гм… Погоди. К чему я веду. Ты потому чуть жив валялся, что из тебя жизненную силу словно бы выпили. И… не Гвоздик ли это сделал?..

– Нет!. Не он! Нет, не он, честно! – Лин побледнел, но продолжал держать пристальный взгляд Снега…

– Гм… Это я для проверки. Сам теперь вижу, что ровно наоборот: это ты в него без меры свою жизнь закачивал. Друга спасал. Что ж… За друга – так и надо. Единственное что – с друзьями нельзя ошибаться. Иди, можешь сесть, если не боишься, что от тебя после этого псиной будет разить.

– Не будет, он же не собака. – Ликующий Лин вытащил из кармана заранее заготовленный мягонький хрящик с остатками мяса и на одной ноге (другая все-таки опухла, поцарапанная щурой) запрыгал к кошме. – Гвоздик, подвинься! На-ка, держи!..

– Я продолжаю. Хотя… чего там продолжать… Щура сдохла, но не сама она проделала столь долгий путь. Ее Умана послала.

Даже упоминание о могущественном враге, богине подземных вод Умане, подославшей щуру, не могло сбить в Лине радость осознания, что все живы и скоро будут здоровы, и что в пещере тепло, и что Мотона скоро вернется из леса и всех позовет обедать… И все же сердце его тоскливо сжалось…

– Именно Умана. Я долго размышлял над некими особенностями данной истории… если интересно, могу поделиться плодами своих размышлений.

– Да, Снег, конечно! Интересно! Еще бы!

– Вот и я так же считаю. Еще с вечера того, когда я в замке был, меня грызло изнутри… Чуял я неладное и чуял мощно, прямо. Но… сбило меня, что госпожа Олекин навернулась с лестницы без дураков, сама, случайно. Никто ничего не шептал, не подстраивал, не сговаривался; невестка, слуги – никто не виноват, я прощупал. Вот это меня и сбило с толку, с верного решения… И то еще, что щура – не нафы, думать не умеет, она не дает, не оставляет мысленный след на наши сигнальные ловушки. Я только глубокой ночью подхватился и решил немедленно возвращаться. И едва-едва успел. Умана – тварюга – обвела меня вокруг пальца, использовав случайность высокого рода.

– Какого рода?

– Высокого. Это я сам для себя так называю. Внимай и запоминай. Если бы она или еще какой-нибудь противник подстроил бы случайную встречу, случайный ушиб, случайное отравление, случайный вызов – то искушенный человек мог бы в голове перебрать, перещупать все ниточки, все струны событий, и найти фальшивую. Как ее ни маскируй, а она всегда звенит чуть иначе. Другое дело, если затаиться и неусыпно, неустанно, смиренно дожидаться природной случайности, подлинной. Здесь надобны бесконечные усердие и терпение, но зато и удар как правило бывает неотразим.

– А если бы я дверь плотно затворил? Она бы не пролезла?

– Не пролезла бы, ограду я наколдовал мощную. Но так ведь и дом я покидаю не впервые. В этом и мастерство: дождаться, пока все природные случайности разом повернутся в нужную сторону. Или не все, но – достаточные для успеха дела. Она – после ваших с Зиэлем подвигов против нафов – тебе враг, а, стало быть, и мне, поскольку я хозяин этих мест и твой учитель, стало быть, покровитель.

Считаю так: она меня унизила, богиня сия. И поступлю соответственно.

– А как?

– Зуботычинами, как еще? Взаимность, равновесие – вот закон, повелевающий Вселенной. Один из законов. Полежал? Теперь сюда ковыляй, поближе к свету, подставляй ногу на проверку… Жар, так и быть, заговорю, а ранку просто травками обложу. Еще день-два – и здоров будешь.

– А Гвоздик?

– Этот еще живучее тебя. Но – помяли его как следует, ему еще денек, добавочно к твоему.

И так оно и случилось по слову отшельника Снега. На следующий день Лину сняли повязку с ноги, на черезследующий – разбинтовали Гвоздика. У того, взамен выдранных чешуек, народились новые, еще несколько дней – и скроются почти все шрамы, обновленную шкуру будет не отличить от старой. Снег убедился, что оба окончательно пошли на поправку, прощупал каждому все ребра, косточки на руках и ногах, на задних и передних лапах, и стал готовиться в поход. Мотона, глядя на сборы, тяжко вздыхала, то и дело качала головой, приборматывала невнятное, словно бы про себя, громче обыкновенного гремела горшками и ухватами, но вслух высказывать свое неодобрение не решалась, ибо…

– Вот-вот, умница Мотона, за что и ценю, а не только за толстозадость. Свое мнение держи внутри горшка. Лучше скажи, куда я мог драконовую мазь засунуть? Вроде бы всегда я ее в кладовке держал…

– Дак в какой кладовке-то? Небось в холодной все время ищешь?

– А, точно! Ей же холод без разницы! Вспомнил, куда поставил! Вот она, голубушка… Лин, слушаешь меня? Старое заклинание лучше всего сводить с помощью драконьей мази. Чище всего. Свел, протер – смело новое наколдовывай, никакие ошметки от старого его уже не исказят, не подпортят…

Лин с любопытством смотрел, стараясь не выпустить из памяти ни одну мелочь, как Снег колдовал над кольчугой и мечами. Старые усиливающие заклятия он снял и с оружия и с брони, и тотчас наложил новые точно такие же.

– Мало ли, ослабли каким-то краем?.. От грозы, от происков, или от случайной ворожбы не то слово в них ударило… Кто ленится беречь собственную шкуру – обязательно с нею расстается в пользу победителя. Небрежность в нашем деле – смерть, а то и похуже. Далее. Острота и мощь оружия, крепость доспеха рукотворно подкрепляются после наложения заклятий, но отнюдь не до, если, конечно, ты хочешь все делать основательно… Вот смотри: заклятия положены, проверены, теперь можно и брусочками уважить… Меч основной, меч в запас, секира, ножи…

Лин вспомнил рассказы Зиэля и решился на вопрос:

– А ты что, в императорской гвардии служил?

Снег аж поперхнулся вместо ответа. Он долго и пристально вглядывался в Лина, потом начал водить ладонями вокруг своей головы, и ниже, вдоль груди и шеи…

– Нет, этого ты не мог… А! Старый я коровий ящер! Зиэль рассказал? Но и он… На него не похоже… Все-таки, он, иначе откуда… С чего ты взял? Отвечай четко и подробно. Глаза на глаза, не виляя. Это важно.

Испуганный Лин пояснил, что Зиэль… – «Ах, все-таки Зиэль, скотина ядовитая!..» – Зиэль рассказывал, что нельзя говорить про оружие – «точить», а можно всякими другими словами, и что в старину столичные гвардейцы любили говорить про мечи «уважу»…

– Ну уж, в старину… Хотя… как время-то летит… Значит, опять я сам виноват, сам языком, как мечом, размахался. Тут уж ни на кого вину не переложишь.

Вся свирепость постепенно покинула чело Снега, и вновь с Лином неспешно беседует седой и терпеливый мудрец, голос его чист и негромок, руки привычно обихаживают синюю сталь секиры, на лице легчайшая, еле заметная улыбка…

– Это сейчас, с высоты прожитого, все тогдашние наши мечты и запросы представляются ерундой, а тогда мы не колеблясь принимали смертные вызовы, равно в защиту собственной чести и чужих заблуждений. Помню, дело было – прическа!.. Прическа одной девы, и не самой графини.. не важно как ее звали… а всего лишь ее камеристки – послужила поводом для схватки между двумя небольшими отрядами, по восемь всадников в каждом… Вперемежку – гвардейцы с придворными, кто с кем дружбу водил, против других гвардейцев и придворных дрались буквально в двухстах локтях от Дворца, наглость неслыханная! Четверо погибли, остальные двенадцать получили по три месяца подземного каземата, не различая штатских и военных, всех, кого взяли на месте – а взяли всех, оставшихся в живых, – на цепи, в грязи, на одной воде и хлебе, среди крыс, без свиданий, в темноте, без права возжигать свечи и иные светильники, магические и природные… В соседних клетках по одному сидели, победители и побежденные, покуда Его Величество, отец нынешнего Императора, лично не даровал прощение всем нам. Нас должны были казнить – не казнили. А ведь вместо неминуемой казни, по предельно смягченному формальному приговору – после каземата – военным все равно предполагалось изгнание из рядов гвардии, придворным – ссылка в отцовские имения. И от этого отмолили заступники… и заступницы. Вышли мы, попьянствовали, единым уже братством, два дня – и на восточную границу, в действующие войска, на передовую, грехи замаливать, вся дюжина, военные и бывшие штатские…

– Как на восточную? А разве там воюют? Там же тихо?

– Сейчас – тихо, но не всегда так было.

Лин попытался взять кольчугу в руки… Ого, какая тяжелая!

– Рано тебе еще кольчуги примерять. Тем более, что… Видишь, как здесь кольца плотно посажены, и сами они толще обычных? Потому как одними защитными заклинаниями броню насытить невозможно, броне прочность и надежность подавай, выкованную людьми, добытую из металла. Эту я сам ковал, лично одно железо в другое присаживал, мелкими добавками, в сплав, только оно не совсем железо. Удалась кольчуга, крепче этой вот – мне видеть просто не доводилось!

– А гномы?

– Что гномы?

– Гномы разве доспехов не куют?

– Больше бабкиных сказок слушай! Гномы – они же мелкие существа. Их оружие и броня – даже тебе не впору будут. Случается иногда, редко весьма, но куют на заказ и для людей. Да только гномы – заруби себе на носу, на всю жизнь вперед запомни – весьма ненадежный народ, очень искусные, однако и очень хитрые существа. Бьется, бьется такой доверчивый, мечом гномьей выделки, а тот – бах! и в решающий миг, посреди сечи, вдруг глиняным станет. Просто вздумалось им так подстроить, не от расчета, из вредности. Или еще какое коварство тишком приколдуют… Бывали случаи, сам свидетель. Гномы – народец озорной, людей недолюбливают, чтобы проверить их поделки на каверзу – иной раз и ста лет мало. Так что уж лучше попроще, людское, да – родное. Но что мастера непревзойденные – отрицать не буду, так оно и есть. Уж если они что на совесть сделали – цены тому нет.

– Но мечи они куют? Не только себе, а людям?

– Я же сказал – все куют. И драгоценные камни гранят, и замки строят. Но – народ ненадежный. Ты к чему про мечи спросил? Если насчет моих – то нет, все они человеческой работы, хотя и неплохи.

– А… – Лин хотел спросить, не знает ли Снег про меч Зиэля, но в последний момент состорожничал: очень уж не любит Снег обсуждать с Лином все, что хоть чем-нибудь указывает на Зиэля. – А… у маркизов Короны фамильный меч – кто ковал? Гномы?

– Ха! Ты-то откуда про меч сей… Ах, да… догадываюсь. Нет. Я более чем уверен, что не гномы. Гномам подобный уровень не по зубам.

– Гномам не по зубам??? Тогда…

– Я в руках не держал. Даже и вблизи не шибко-то рассмотришь, хотя я видел его в работе… Ну, там, на поле битвы. Мелькает клинок, на месте не стоит, сам понимаешь. Общее мнение таково, что ковал этот меч Ларро, бог войны, а взамен, в уплату, взял с рода маркизов такое – мало никому не кажется.

– А что он с них взял?

– Гм. После расскажу, когда вернусь. Сейчас же помолчи малость, не мели под руку, мне нужно еще одну хитренькую штучку подложить, простенький такой наговорчик, но очень хорошо чужие заклятья от меча отводит, как бы скользом мимо пропускает…

ГЛАВА 8

Снег вернулся на закате второго дня: медленно переступил порог, едва на нем не споткнувшись, осторожно притянул за собою дверь и даже нашел в себе силы на улыбку:

– Вот и я. Что, Гвоздишка, чего нюхаешь?

Первым к нему вскачь подбежал Гвоздик. Хвост его радостно дрожит, но уши торчком и нос угрожающе фыркает… Явно, что-то неприятное унюхал, подозрительное… Но не в самом Снеге, его он даже в локоть исхитрился лизнуть, а в том, что успело налипнуть на оружие и одежду святого старца за время его отсутствия. Глядя на Снега, второпях можно было бы подумать, что он крепко выпивши, но отшельник пьет редко и помалу, и никогда допьяна. Тогда почему он так долго держится за дверной косяк, не хочет отпускать? Лин, вслед за Гвоздиком, готов визжать и прыгать от счастья, ведь Снег вернулся из опасного похода, живым и здоровым… да нельзя: мужчине, воину никак не годится вести себя несдержанно, подобно щенку или слабой женщине, чтобы все чувства наружу торчали. Несколько мгновений он заставил себя сидеть где сидел, на лавке возле очага, и – уже можно – вслед за Мотоной бросился встречать. Мотона принимает мешок и шапку, Лин – пояс и оружие. А Мотона, разумеется, не молчит, Мотона сразу же в крик:

– Батюшки мои! Ах, вы, боги мои ясные, да с богинями усердными! Да кто же тебя, сердечного, так измочалил-то всего! Ведь говорила же, остынь, не лезь на рожон!.. А кровищи-то, а грязи!.. Вода для тебя уже нагрета и налита, идем скорее, идем… Вот старый, все ему неймется задорным ходить, норов показывать…

– Цыц. Что, и впрямь вода горячая уже?

– Да. Лин с этим обормотом еще когда почуяли, что ты неподалеку! Идем скорее, а то ведь вся изревусь…

– Погоди… разденусь только… – Снег тяжело опустился на подставленный табурет и двумя пинками в воздух стряхнул с себя сапоги. – Ребра мои, ребра…

Лин справа, Мотона слева – потащили через голову кольчугу… Ого! Здесь уже и не кольчуга, а… Если лохмотья могут быть стальными, то нынче как раз тот случай и есть: Лин не так уж и много понимает в доспехах, но эти – явно починке не подлежат. И Мотона того же мнения:

– Боги милосердные! Одни ошметки от железа! А синячищи-то под рубашкой! А рубашка-то… Я уж стирать ее не буду, так выброшу!

– Выбрасывай.

– А шлем где?

– В пещерах оставил… Потерял. Зато подшлемник сохранил… чтобы на обратном пути в голову не надуло.

– И кольчугу твою – что с нее толку теперь? Промою, да в кузню отнесу, небось на подковы пригодятся, на гвозди. Только на части разнять, чтобы не тяжело было разом-то нести. Всё деньги в дом.

– Нет. Просто выброси.

– Дак, а…

– Я сказал. Дай попить молочка… лучше бы скисшего… и пойдем, помоешь меня. Лин, понял насчет кольчуги?

– Да. Закопать?

– Нет, просто сбрось туда… в ручей… под помост, поржавеет дотла за пару лет.

Полгода с хвостиком Лин живет в учениках у отшельника Снега и за это время постиг очень многое, хотя и бесконечно мало в сравнении с учителем. Кольчуга несет на себе слишком большую память, магическую и событийную, чтобы оставлять ее без присмотра: опытный взгляд многое может узнать о бывшем владельце кольчуги, и такое, о чем тот и не собирался бы никому рассказывать… Можно попытаться и порчу нагнать на хозяина вещи, бывали случаи… Правда, Снег не очень-то верит в действенность заклятий «на след», считает, что будь сие возможно – маги, колдуны и волшебники, с помощью следовых заклятий, давно бы под корень истребили друг друга и весь род человеческий… Природа любит играть в равновесие: за каждым живущим в этом мире тысячи и тысячи следов остаются, в виде старых вещей, отпечатков рук и ног, волос, слюней и всякого такого прочего, зато ценность каждого – премалый фук. Глаз покраснеет и зачешется, да, может быть, веред в неудобном месте вскочит – вот и вся порча. И все-таки изучить предполагаемого противника по таким ярким следам, как предмет личного обихода – очень даже можно, а достоверное знание противника – уже половина победы. Поэтому истерзанные останки кольчуги полетели вниз, в ручей возле отхожего места, вернее, в небольшую заводь на краю ручья, где уже покоятся насквозь проржавевшие железяки, из бывшей домашней утвари. Снег говорит, что железо воду не засоряет, не портит, и даже полезно почве, которую ручей орошает там, дальше, вниз по течению… Лин не очень понимает, какая там может быть почва, одни камни, но ржавый след-язык от железной свалки хорошо виден локтей на тридцать, потом ручей ныряет на короткое время в пещеру, чтобы далее чистым выскочить наружу и бежать вприпрыжку на встречу с рекой. Иногда Снег спускается вниз, к заводи ручья, утаптывает хрупкие проржавевшие остатки, доламывает их, и всегда следит, чтобы они не громоздились в ручье, не захламляли его… Ручей, стараниями Снега, не замерзает здесь даже зимой, а сейчас весна, уже и льдинок по краям почти не осталось…

Лин примостился на лавке перед очагом, его срочная обязанность – прожарить на вертеле над углями свежедобытого молодого зайца (Лин собственноручно подбил!), чтобы Снег, когда помоется, мог сразу же вкусно поесть горяченького… А потом поспать, сон – великий целитель. Нет, конечно же Снег и сам себя подлечит, с помощью волшебства и трав, не дожидаясь, пока неспешная природа с этим справится, но лечение будет завтра, а сейчас у него мощи ни на что не достанет, одна усталость в теле. Лин это хорошо чувствует… Лин вместе с Гвоздиком прислушивается изо всех сил: вот Мотона жалостливо подвывает… вот плеск воды… Снег чего-то ей отвечает, но что – не разобрать, одно ду-ду-ду… Но голос мягкий, без гнева и укора… Гвоздик-то слышит все слова до единого, но у него ведь не спросишь – какие они?.. Ладно, успеется узнать, а пока… Лин на цыпочках подбежал к оружию, горкой сваленному прямо на пол у стены, осторожно потащил из ножен один меч… второй… заглянул в чехол, закрывающий секирное рыльце… Ого-го!!! Все клинки и лезвие секиры в здоровенных зазубринах, в заусеницах… Что он там – скалу рубил? Метательных ножей – половины из шести не хватает. Да, теперь будет Снегу работы: чистить, править да уваживать, а может, и перековывать, прежде чем боевое оружие переместится из беспорядочной груды на полу туда, где ему и положено висеть, на оружейную стену в огромном оружейном чулане. Хорошо бы Снег опять разрешил помогать, или хотя бы позволил неотлучно смотреть, как с оружием обращаются, как все правильно делать… Откуда гарь… Ой-ййй! Лин стремглав к очагу: один бок у зайца начал обугливаться, вместо того чтобы покрыться буровато-желтой корочкой… Конечно, тут же на черный запах выбежала Мотона, крику теперь будет… Один только Гвоздик доволен оплошностью хозяина: наверняка думает, что Лин ему нарочно удружил с дополнительным ужином.

Два дня и две ночи пролетело. Снег снова жив и здоров, Мотона отпущена домой, дожди зарядили так, что вот-вот окончательно смоют с лесов и полей остатки льда и снега, еды в доме полно… Можно и вопросы задавать.

– …У горной же хохлатки надобны отнюдь не ботва и стебли, но целебные клубни, в брашно добавляемые, а клубням для целебной силы паки потребны вода и глинистая почва в предгорьях. Разреши спросить?

– Спрашивай.

– А… что там было? На тебя нафы напали, да?

– Какое отношение это имеет к нашим травам? Да, и нафы были, не без этого… Тут такое дело… Я оказался прав, и сама богиня Умана рыло высунула, удостоила простого смертного великой чести… вкусить дерзновенной вые от десницы ея…

– И ты ее победил???

– Ха! Победишь ее, пожалуй… Вернее будет сказать: сам едва ноги унес. До сих пор все ребра болят, глубокий вдох не сделать. Уж я колдовал на ходу, на обратном пути, лечился, иначе бы… Правильно говорят: старость – не радость.

– Вот гадина! Как я ее ненавижу! И нафов ненавижу. А пуще – ее саму! Если бы не она…

– Цыц… цыц… цыц… молодой господин ненавистник. Все сущее в природе необходимо ей, и полезно, иначе бы не было сего. То же и люди, которые суть – часть природы, научились извлекать для себя пользу, либо выгоду, из вещей и явлений, составляющих вселенную.

– Как это – явлений?

– Солнце – дает нам свет и тепло, которое мы используем для обогрева, для выращивания плодов домашних, для просушки белья, просто, чтобы зреть и улыбаться небу и солнышку. Но солнце, в силу возраста его, удаленности, размеров и значимости – уже не предмет, но явление природное.

– Да? А холод? Об него не обогреешься. И он явление?

– Хлад тоже приносит пользу. И он как раз совсем не предмет. Он – явление, которое содержится в предметах. Вспомни, что мы с тобой делали за пяток дней до нападения щуры?

– Э-э… а, понял! Лед для погреба заготавливали, сиречь – холод на лето копили! Лед – предмет, холод – явление.

– Вот именно. Так же и в ином, во всем остальном.

Снег улыбчив и добр, попускающая улыбка почти всегда при нем, во время учебных разговоров, и Лин вовсю этим пользуется, не боится спорить.

– Да? Интересно знать, какая польза от нафов и Уманы? По-моему – так никакой нет, один вред. Я бы их всех…

– Ишь, как тебя распирает безмыслие. Ты не прав, мальчик Лин. Предположим, что и я не люблю богиню Уману, с ее людоедскими лягушками, более того, считаю, что не все еще сказано между нами, не все сделано для полной ясности отношений… Однако… Нафы встроены в людской обычай, и там, где люди зависимы от подземных источников пресной воды, нафы – необходимые помощники; люди приносят им жертвы, те же – обеспечивают сохранность и пополнение вод. Понял? Худо ли, хорошо ли – а по-соседски живут, многие столетия. Тебя чуть не съели, других время от времени едят, такова жизнь.

– А Ума…

– А Умана, чтобы ты знал… Ненавидимая тобою Умана дала человечеству важнейшее из знаний… да-да, уверяю тебя, и сейчас об этом расскажу.

В глубину тысячелетий уходят истоки рода человеческого. Никто не ведает, когда и как получилось, что люди не единой семьею живут, а разными народами да племенами, потом и государствами. У каждого народа – свой обычай, свой язык. Поначалу-то все жили, где хотели, и всяк всякого понимал. А потом расселились кто куда, и ныне общаются при помощи войн и торговли, а чтобы понимать друг друга – толмачей завели. Толмач – это человек, который хорошо знает два встречных языка, следит, чтобы одно слово в одном наречии соответствовало такому же слову в другом наречии…

– Как это может быть? – Удивление Лина безмерно: он никогда за всю свою короткую жизнь не слышал иной речи, кроме той, которая принята в Империи, никогда не задумывался даже, что люди, такие же, как он, Мусиль, Снег и Мотона, могут говорить на непонятном. Разве что Зиэль странные слова допускал, но и Снег, время от времени, говорит по-чужому. Сначала не пойми что, а потом, когда объяснит, все ясным и привычным становится. Но ведь это все равно не чужая речь. – И зачем им такое нужно? Говорили бы на нормальном человеческом? А, Снег?

– Ты в птичьем чириканье – много ли понимаешь? А о чем ящеры меж собою ревут – разбираешь?

– Нет.

– То-то. Это ничего, что они на своем толкуют, а не на нашем? Ты не против? Или, будь ты императором, запретил бы соловьям петь по-соловьиному, а волкам выть по-волчьи? Учись смотреть на местность с разных кочек, а не с одной, однажды выбранной. Вот и некоторые охи-охи недовольны, что человеки болтают, болтают, не пойми чего, вместо того чтобы рычать по ихнему…

Гвоздик тут же подскочил к Снегу, потереться боком о колено и урчанием подтвердить: верно вожак рычит, очень верно, только само рычание – не такое, какое надо бы, неправильное, не всегда внятное, не на том языке.

– …А люди, сталкиваясь по-мирному, или в войне, все равно вынуждены понимать друг друга, несмотря на разную речь. Как они этого достигают – отдельный разговор, но слово «голова» – в любом языке имеется, а также слово – седина, седой… Что сей скулеж означает? Ну-ка?

– Пить хочет.

– Правильно. Что же плошка его пуста? Вот это как раз неправильно. Налей, и бегом обратно… Продолжим. Вот ты сработал как толмач: перевел мне просьбу Гвоздика со звериного на человеческий. Так же и у народов меж собою, которые бок о бок существуют. Потихонечку, помаленечку, глядь – и целый склад парных слов образовался, сиречь – словарь… Но мы отвлеклись от Уманы. Потолок нашей пещеры в самой большой комнате, вот в этой, где мы сейчас сидим, высотою… Ну-ка, сколько? На глаз? Быстро отвечай, щуриться и рот кривить не надо, время тянуть не надо… Живо!

– Десять локтей ровно.

– Десять локтей с неполной пядью. Плоховат глазомер, как же ты в ссорах ножи метать будешь, стрелы на охоте пускать?.. Упражняйся. Но посторонний человек, не нашего народа, иной империи, спросил бы: каких локтей? Твоих, Снег, локтей десяток с пядью, или локтей вот этого юного бездельника, только что встретившего одиннадцатую весну? Он ведь и сам невысок, и локоть у него меньше твоего?

Лин задумался. Действительно: локти-то у всех разные…

– Наверное, боги даровали нам мерный локоть? Умана, да?

– Ха… Ну… Не совсем. Даже если бы и так, все равно потребовалось бы хранить некий общий мерный локоть, по которому остальные бы локти равнялись: в Шихане, в столице, на западе, на востоке, в любом приделе Империи. Не будешь же каждый раз Уману звать на помощь: душенька богиня, протяни ручку, локоток тебе смеряю?..

Лин представил себе эту картину и не выдержал, засмеялся в голос, а за ним и Гвоздик, который, не вполне понимая человеческую речь, ошибочно подумал, что занятия закончились, и пустился по этому поводу в пляс.

– Да цыц же! Не то вышибу до вечера за дверь, без обеда, и хозяин не спасет!

Гвоздик задумчиво оскалил клыки и засмотрелся на выщерблину в полу: рык у старшего вожака не то чтобы сердитый… но лучше притаиться… на кошме.

– Я никогда об этом не задумывался…

– Я тоже, до той поры, пока не нащупал вопрос и истину на него в древних книгах. Подземные воды залегают на разных глубинах: иные рядом – едва лопатой ткни, или даже посохом моим, а до иных – рыть и рыть.

– У нас в «Побережье» – ого-го, какой глубины колодец был!

– Да. Как из колодцев воду черпают? Обычно ведром.

– И у нас ведром!

– Ведром. Но люди заметили, что воду можно как бы засасывать снизу вверх, через нарочно сделанные для этого трубки. Приспособили к трубкам меха – получился насос. Знаешь, как работает насос? В чем там движущая сила?

– Не знаю.

– Воздух, которым мы дышим, тоже вроде жидкости, а не пустота. Слабенькая такая жидкость, но если ветер как следует дунет, то этим воздушным течением дуб сломать можно, ящерного быка перекувырнуть, волну на берег нагнать высотой в дом…

– Здорово! И это все воздухом??? Ты правду говоришь?

– Правду. Проведем опыты – и сам все увидишь. А если трубку окунуть в воду, но воздух из нее вытянуть, то вода сама потянется в трубку, заполнять пустоту, которая от выкачанного воздуха осталась. Вот как ты молоко иногда из баловства через соломинку сосешь, то же самое.

– А когда мы будем опыты делать? Давай прямо сейчас!

– Может, и сегодня, но позже. Или завтра. Ты же слушай и внимай, а не ногами сучи. И монахи богини Уманы – не я, увы, я только книгу их прочитал – заметили, что выше, чем на определенную высоту, вернее, выше, чем с определенной глубины, воду насосом не поднять. А высота сия – расстояние между нижним и возможным верхним уровнем воды – всегда одна и та же, всегда одна, хоть тысячу раз меряй! И они мерили, проверяли многие тысячи раз… Разве что на единый волос отличается одна от другой, а если взять среднюю – то и на волос различия нет между двумя средними, в разное время и в разной местности рассчитанными! И тогда они сказали: глубина сия, высота сия, Уманой определенная, равна двадцати локтям ровно, ныне, присно и вовеки веков! И так повелось. Отсюда и локоть един: не твой, не мой, не богини Уманы, не Его Величества… В столице, в Имперской мерной палате, есть, конечно, главный мерный локоть, сделанный из чистого золота, есть также и меры веса, что на всю Империю едины… Но и в провинциях ученые люди знают, как в повседневности правильную меру добывать и сверять, не донимая каждый раз хранителей Имперских главных мер. И меры веса, меры объема, тоже, кстати говоря, связаны с водой. Пресной водой, хотя и соленая не очень отличается. В локте ровно три пяди. Если мы начертим квадрат… вот так… где пядь в длину, и пядь в ширину, то получим широкую пядь. Так она называется, ею площади меряют, а не расстояния. А если мы чашу построим, или короб, где каждая сторона – широкая пядь, то мы получим меру объема: глубокую пядь. Широкую пядь в простоте называют двойная пядь, а глубокую – тройная пядь. Понял? Тройная пядь – отнюдь не три простых мерных пяди, двойная – отнюдь не две. Есть также двойной локоть, тройной локоть. Тройной шаг, двойной шаг…

– Вроде, понял…

– Если же в короб сей налить пресной воды, очень чистой, из пара собранной, то получится весовая мера, которая так и называется: весовая пядь. В Имперской палате главная весовая пядь также из чистого золота, но она по виду не равна тройной пяди, а гораздо меньше ее, потому что золото тяжелее воды. Понял?

– Н-нет. Запутался.

– Тогда так. Я сейчас все сказанное медленно повторю, ты за мною запишешь, и – к завтрашнему дню чтобы разобрался. А не разберешься – чтобы четко мне показал: вот тут, мол, тут и тут у меня затор, не понимаю. И я опять объясню. А как поймешь все сказанное, да я проверю и увижу, что – да – понял, так мы с тобой начнем опыты крутить. Я даже для того и льда не пожалею из погреба, покажу тебе, какие чудеса бывают с простой водой, когда она – то пар, то лед. Понял ли? И насосную трубку приготовлю.

– Ура! Я согласен! Я быстро все пойму! Я…

– Ты хвастун и балабока. Бери свиток, перо, и записывай.

– А можно я еще спрошу?

– Да.

– А почему ты про меня сказал, что я одиннадцатую весну прожил? Может быть, я зимой родился?

– Тогда тем более я прав. Но – сказал и сказал, просто потому, что мне приятнее годы по веснам считать, я весну люблю.

– А я зиму больше!

– Может быть. Но будет по моему, ибо я – сильнее. Это весомый довод? Не слышу?.. Молодец. Заметь, я не говорил ни о мудрости, ни о знаниях, ни о праве хозяина, ни даже об уважении к возрасту. Я взял довод, в котором обе стороны не сомневаются, то есть самый уважительный, самый убедительный, самый всеобщий довод на свете: сила!

– Я понял.

– В таком случае, принеси-ка пару охапок дров со двора, а потом уже за перо и пергамент сядешь… Что-что? Я передумал, сударь мой бубнящий, четыре охапки. И ведро воды. Два ведра воды, для четности. Заодно вычисли к завтрашнему занятию, сколько в тройном локте тройных пядей.

– Двадцать семь.

– Гм…

И постепенно пришло лето, вслед за весною, и через Гвоздика явило чудо. А до этого, задолго до наступления лета, случилось иное чудо, которое Лина безмерно обрадовало, а Снега… Тоже обрадовало, но сначала насторожило…

Вот какие это были чудеса, весеннее и летнее.

Две недели миновало с того дня, как Снег вернулся из похода в подземные пещеры, и весна бушевала в полную силу: трава уже зеленым зелена не только по солнечным пригоркам, но даже и в глухих тенистых урочищах, дожди потоптались, потоптались, да и дальше к югу двинулись, оставив за собою синее небо, трепетный воздух и ликующий птичий щебет. Даже птеры каркают и верещат совсем не противно. Снег разрешил Мотоне вынимать из погреба и тратить припасенные запасы ягодные уже без счета и расчета: вот-вот новые пойдут, если еще и не ягоды, то свежие листочки, травинки и побеги. Снег учит Лина, что в свежей зелени есть волшебство, особая целебная магия, которая не дает людям болеть зимой. А если ею не пользоваться, то даже досыта сытый человек ослабеет, будет мучиться отеками на руках и ногах, зубы зашатаются. Лину ягоды очень нравятся, особенно в которых сладости больше, но никакой такой магии в них он не обнаружил, хотя изо всех сил вслушивался… Может, и так… Из прошлой жизни насчет зимы у Лина опыта никакого не было, там, на побережье, почти всегда лето стояло в природе.

– А почему на севере всегда теплее, чем на юге?

– Кто как толкует, в книгах ясности окончательной нет. Считаю – к солнцу поближе, вернее, к тому месту, где оно чаще ходит.

У Гвоздика новая блажь: повадился охотиться на бабочек и стрекоз, ловит их с прыжка, прямо в воздухе! Добыча пока редка, да и ту он чаще выплевывает, нежели ест, но – гордится успехами безмерно…

– Весь в тебя, Лин, такой же хвастунишка.

Нет, Лин не считает хвастунами ни себя, ни Гвоздика, однако же хочется показать, на что он теперь способен. Ту же бабочку, если она недалеко порхает, в пределах плевка, он способен сшибить, но не плюясь, одним только заклинанием. Со стрекозой хуже: стрекозы сильнее, а заклинания пока еще слабы… Зато сам придумал и составил.

– Вот тяп-ляп и придумал. Потому что спешил, потому что знаний маловато. Но – неплохо для невежды, будем считать – небезнадежен, если перестанешь лениться.

Ночи утратили белесый зимний мрак и холод, налились взамен сочной весенней чернотой и пахучей свежестью лесов… И однажды заполночь, ближе к рассвету, к пещере пожаловали гости.

Остановились они перед первым двором, не входя, но Снег, Лин и Гвоздик немедленно их почуяли. Все втроем бесшумно повскакивали с лежанок… И – что теперь Снег скажет? Надо по единой команде все делать.

– Этого за холку, пусть рядом с тобой идет. Оба – за мною, отстав на полный разворот меча, в трех шагах. Соблюдать тишину, говорю только я, и только шепотом. Особой угрозы пока не чую, они как бы постучались в охранные заклятья, но не рвут их. Все понятно?

– Да.

– Не порежься об нож, пусть он побудет без ножен на поясе, Гвоздика влеки левой рукой, а фонарь неси задернутым, в правой, держись строго за спиной, как за щитом. Двинулись.

Покуда они добрались до входа в первый дворик, ночные гости сгинули без следа, оставив у дверей бешено шипящий сверток, длиною в пять локтей.

Гвоздик взвыл, забыв об осторожности, и рванулся было к свертку, но Снег не глядя погасил его прыжок, ловко поймав за ухо:

– Куда? Сейчас пинками напотчую до отвала! Уйми молодца, Лин. Плохо воспитываешь. Ты понял, почему он так бросился?

– Угу. Это ведь щура?

– Она самая. Вернее, такая же самая, потому что та – подохла давно. Но ты понял, что означает сия посылка?

– У-у, не понял.

– И я пока отказываюсь понимать, хотя тут все просто, даже и толмача не надобно. Ну-ка, Гвоздик, пробегись да обнюхай все. Щуру не трогать, изобью.

Лин подошел поближе: в полутьме, неярко освещаемой фонарем в его руке, все же хорошо было видно, что щура плотно опутана в кокон… – точно сушеными водорослями связана… С одной стороны свертка окончание хвоста едва торчит, шевелится, с другой – глаза горят… Пасть плотно стиснута, самой не разжать… Тем временем Снег и Гвоздик вили круги по местности, приглядывались и принюхивались.

– Все ясно. Мы тут с Гвоздиком распутали что к чему: нафы приходили, четыре морды, восемь ног, щуру в подарок принесли. Это… Лин, слышишь меня? Это нечто вроде извинения в мою сторону и предложения о перемирии. Никогда бы не подумал! Есть в этом нечто подозрительное. Хоть убей – не верю я ей. После всего, что… Однако, вот-вот рассвет, надобно поторопиться. Что будет с щурой на дневном свете? Лин?

– Сдохнет, наверное?

– Не наверное, точно сдохнет. В мучениях. Но мы люди не жестокие, а только справедливые, посему подарок примем, но ее мучения сократим. Руби ей башку.

– Что??? – Лин отступил в замешательстве. Да, он ненавидит нафов, Уману и щуру, едва не погубившую его и Гвоздика, и пусть это совсем другая щура, но… Все равно ненавидит, но убивать беспомощного…

– А ты что хотел, чтобы я ее обратно отпустил, жертвы не приняв? Или дал бы тебе с нею сразиться один на один? Или, может, Гвоздика против нее выпустить – пусть подерут друг друга вволю, мясных ломтиков наделают?

Лин содрогнулся:

– Я понял. А… чем?.. ножом?

– Держи меч! Э-э, да он тебе тяжеловат. Стой здесь, охраняй, я сейчас принесу что полегче…

То краткое ожидание возле связанной щуры, пока Снег ходил в пещеру, показалось Лину длиннее остальной ночи: щура шипела и свистела, вся в бессильном бешенстве, и не спускала с Лина ненавидящих глаз, она хотела убивать, она хотела только этого… и не могла… Сила ненависти ее была такова, что у Лина подкашивались ноги, и в то же время хотелось бежать куда глаза глядят! Был бы хотя бы Гвоздик рядом… но Снег опять поймал его за ухо и насильно увел с собой, в пещеру.

– Ты представляешь: этот гусь едва меня не укусил там, в оружейной! Видимо подумал, что я его запру и не покажу остального представления… Пришлось стукнуть для воспитания, но и пришлось вернуть его к нам… потому как следует уважительно относиться даже к зверям. Сиди, Гвоздик, и смирно смотри… Лин, вот сабля. Она относительно легкая, попробуй взять ее в две руки. Любишь мучить зверье?

– Нет!

– Молодец, коли так. Тогда руби голову этой твари с одного удара. Тем самым – подарок, жертву, мы примем, а вместе с ним и мирное предложение. Бей на выдохе, в удар включи не только руки, но и спину…

Целиком отделить голову от тела получилось лишь с третьего удара… Руки у Лина дрожали, его мутило. Одно дело свободную птицу с ветки ножом сшибить, а другое…

– Поташнивает?

– Угу.

– Видишь – тебе есть куда расти, в прямом и переносном смысле. А должен был с первого удара смахнуть. Я знаю, что ты не трус и не впечатлительная придворная дама, и знаю также, чем отвращение твое вызвано…

– Чем же?

– Просто сбросим в канаву… вот так… чтобы на солнышке, а не в тени. К полудню там один серый прах от нее останется, ибо их плоть прямых лучей особенно не любит… Чем – ты спрашиваешь? Тем, что мы с тобою не палачи, а палаческую работу исполнить пришлось, вот чем. Это как чистка отхожего места: противно, однако иногда – совершенно необходимо. Мужчина все должен уметь делать на этом свете. Управились, теперь пойдем досыпать, а утром я расскажу тебе, если не забудешь спросить, чем палаческие мечи отличаются от боевых…

– Нет, я точно не забуду! Они с отломанным верхом как бы, да?

– Утром, утром, все остальное утром…

Работа палача – малопочтенна, презираема даже, хотя нет ни одного более-менее крупного города в пределах Империи, в котором бы не было своего палача на жаловании. То есть в палачи идут без принуждения, вольною волей. Им платят – они выполняют необходимую для государственной власти работу, завершают исполнение приговоров, назначенных за содеянные тяжкие преступления. Им хорошо платят, но их боятся и презирают. У палача – всегда отдельное от других жилище, палач всегда носит особую одежду, чтобы издалека было видно – палач идет. И орудие ремесла его – особое: меч его – не такой меч, как другие, топор его – не похож на иные топоры. Топор и плаха – для особо важных, торжественных случаев: почти всегда казнь с участием топора проходит в имперской столице, в Океании. А мечом – просто казнят, исполняют обыденную волю правосудия. Меч палача – рубит, сечет, но не колет, потому как не умеет этого.

Меч воинский – мощное оружие, им можно рубить, что чаще, но можно и колоть: для этого у боевых мечей клинок всегда имеет остро заточенный верх. Опытный боец, а тем паче фехтовальщик-дуэлянт, в бою один на один предпочитает колющие удары, они быстрее, и их труднее отразить. Одно время в придворных кругах расцвела ненадолго мода на предельно облегченные мечи, подвижные, острые, узкие… И в состязаниях с себе подобными в мирное время, без доспехов, такие мечи проявляли себя хорошо. Но довольно скоро выяснилось, что какой-нибудь старомодный барон или маркграф из невежественной провинции – двуручным медленным и неуклюжим, дедовским еще мечом – запросто разрубал пополам столичного модника вместе с его железной тросточкой, стоило лишь хорошо размахнуться и правильно прицелиться… Вот так, опытным путем, военные нашли золотую середину в колющем и рубящем оружии: мечи стали полегче, чуть поуже, но остались мечами. За века и тысячелетия выяснилось, что рубиться ими – тоже нужно уметь…

– …И всегда они острые, всегда могут уколоть тебя в пузо или горло, если подставишься. А палаческие мечи – нарочно словно бы с обрезанною главою, это как жилище и одежда палача, с особым, всеми узнаваемым клеймом. Понял?

– Да. А у маркизов Короны меч… Тоже легкий, но с острым жалом?

– Дались тебе эти маркизы… Нет, вернее – да, их меч заострен, как и положено мечу. Тем не менее, он у них тяжелый двуручный. Мне лично, в мои нынешние годы, он был бы явно тяжеловат, хотя я его и не примерял к руке. Но эти маркизы такой кряжистый род… Такие там стати у всех маркизов, из поколения в поколение, что меч им вполне впору – любою рукой сражаться. И если маркиз Короны перехватит меч в обе руки – знай: надо отскакивать, а не отражать, подставляя свой.. Под каким бы ты острым углом подобный удар ни принял – останешься без меча и без рук. А то и без головы. Но славны они отнюдь не одним своим великим мечом и статями…

– А чем тогда?

– Тем, что умеют воевать и жить в своем приграничном уделе, управлять им, не возбуждая зависти со стороны равных, и никогда, ни разу – подозрений со стороны имперской Короны, маркизами которой они титулованы уже много-много столетий…

В середине лета Гвоздик заболел. Глаза его слезились и гноились, а нос стал совсем сухим и горячим. Исхудал Гвоздик, и чешуйки из него полезли сухим градом, вся кошма ими усеяна, и дышит он тяжело. Лин уже и не знает, как бы угодить другу: Гвоздик ничего не ест, только пьет и жалобно прихныкивает. Встанет дважды за день с кошмы, выйдет на тяжелых лапах во двор – и опять на кошму.

Снег осмотрел его раз, и другой, и третий… ничего понять не может. Уж и травы ему варил, каждый раз новые, а Гвоздику вроде бы и не хуже, но и лучше никак не становится… Уже и лакает словно бы через силу.

На четвертое от начала болезни утро Гвоздик и Лин, перебравшийся спать вплотную к кошме, из сна вынырнули одновременно – от хохота! Это Снег стоял над ними, упершись ладонями в бока, и смеялся хрипловатым басом, крутил туда-сюда короткой бородой.

– Ладно – вы двое недомыслей, но я-то – старый тупой ящер! Я должен был догадаться еще три дня назад… три месяца назад! Ну как же я… Уж и не знаю, кому жертвы слать, у какого бога глупость свою замаливать… Экий красавец, ну надо же…

Лин недоуменно посмотрел туда, куда показал Снег, на задние лапы Гвоздика… Не лапы, а хвост! Шишка на хвосте лопнула! Ур-рааа! Гвоздик!..

И Гвоздик вытаращил глаза на чудо: был себе хвост как хвост, а вдруг на конце его, вместо шишки – еще одна голова охи-охи! Да, голова, с ушками, с круглыми глазками, с оскаленной пастью… Только маленькая, с небольшой клубень горной хохлатки размером! А желтенькая кожица от лопнувшей шишки так и болтается, словно клочья игрушечного воротника, под маленькой головкой. Гвоздик помахал хвостом – маленькая голова неуверенно пискнула… Шершавым языком потянулся, слизнул кожаные обрывки, погладил им вторую маленькую головку… А та опять пискнула…

– Так, Лин. Подъем. Обеспечь животное водой, достань из погреба кусок мяса с мозговой костью, чтобы ему было что грызть, чтобы не скучал… и пойдем в деревню, за хлебом, за одеждой…

– А… А он с нами не пойдет, разве?

– Куда ему идти, когда он болел и все еще нездоров? Воды побольше налей, вот и хватит. Не волнуйся, насколько я понимаю в обычаях зверей охи-охи… Главное дело, знал ведь, читал ведь… Как ветром из меня выдуло в самое нужное-то время… Короче говоря, он сегодня в нас с тобой не нуждается, ему необходимо освоиться с новым приобретением. Дня как раз будет довольно. Вот увидишь, он за нами даже и не попытается бежать.

И Снег, как обычно, угадал: Гвоздик неуверенно помахал оглавленным своим хвостом, виновато лизнул Лина в подставленный нос… и вернулся к себе на кошму.

– Гвоздик, мы к вечеру вернемся, не скучай!

– И дом пусть охраняет… Что значит – «не скучай»?.. Разбаловал животное. Заклинания привратные проверил? И на внутреннем выходе? Тогда вперед!

Лин и Снег отмахали не менее десяти «долгих локтей» расстояния, в каждом из которых, как известно, помещается по тысяче обычных локтей, прежде чем Лин решился куснуть:

– Почему это я разбаловал? А ты же первый сказал: «Чтобы ему не скучно было»? Ну, когда объяснил, что я должен дать ему кусок мяса именно с костью, чтобы Гвоздику…

– Я был не прав. Достаточно тебе этого объяснения? – Лин устыдился такого быстрого покаяния взрослого умного человека перед ним, мальчишкой, и смешался. Впрочем, ненадолго, любопытство повело его дальше:

– Да, понятно. А вот еще вопрос…

– Хоть два.

– А он себя видит… Не знаю как сказать… Охи-охи видят себя маленькой головой тоже?

– Не понял вопроса. Если маленькая голова не спит и озирает окрестности, значит и собственное тело видит.

– Это понятно. Но… он может… Гвоздик может смотреть на себя поочередно с двух сторон… одним и тем же сознанием? Понимаешь? Или я опять…

– Кажется, понимаю. Нет, твой вопрос никакая не чушь, и даже интересен. Но – я не знаю на него ответа, у нас же с тобой по одной голове. И никогда не узнаем, а только можем догадываться. Скорее всего – не совсем одинаково, это тебе не глаза – левый и правый. В случае с маленькой головой – как бы через толмача.

– Как это?

– Погоди, думаю… Вроде бы, надумал. Смотри: ты берешь – и палец руки прижимаешь к пальцу ноги. Ну-ка… Разуваемся.

Лин и Снег присели на ближайший валун и сняли с себя башмаки: Лин с левой ноги, а Снег с правой. Дорога пролегала по безопасным местам, хищники в окрестностях – редкость, да путники сразу бы их почуяли… Но оружие всегда под рукой у обоих: у Лина два ножа на поясе в ножнах, у Снега меч за спиной и посох в руках. Посох такой, что ему и шайки разбойников мало будет… если конечно, его Снег в руки возьмет… Но дорога чиста и приветлива, поэтому Снег и Лин беспрепятственно ставят опыты.

– Пальцем руки… тычешь в большой палец ноги… Или в подошву, особой разницы нет. Но лучше палец в палец. Вот так… – Снег коснулся указательным пальцем руки пальца на ноге, потом потыкал в разные места подошвы, снова в палец ноги, один, другой… Лин повторял за ним, не вполне понимая, зачем он это делает…

– Сейчас поймешь. Ты своим сознанием с обеих сторон чувствовал прикосновения?

– Как это?.. Ну, да. Рукой чувствовал ногу, а ногой – руку.

– Причем – одновременно, так ведь? Но разве это были одинаковые по силе ощущения? Или, все-таки, одни из них были главнее других?

Лин задумался и вновь принялся пробовать, трогать пальцем палец.

– Нет. Те прикосновения, что я рукой чувствовал – главнее.

– Вот и у Гвоздика, с его головами, примерно так же: видеть-то он видит обеими, но главное зрение – в большой голове хранится. Думаю, что мы с тобой правильно сию загадку разгадали.

– А если взяться руки меж собою сравнивать – какая главнее? А если пальцы на одной руке? Снег, а если пальцем язык потрогать – что главнее?

– Не пробовал еще размышлять, не знаю. Предположу, что также имеется разница, у каждого своя. Есть люди, у которых левая рука сильнее правой. А у менял, которые всю жизнь монеты щупают, главные пальцы – большой и указательный. У слепых – вообще руки как глаза, они только ими видят… Я тоже очень многого не знаю, тоже задаю сам себе вопросы и задачи, а потом пытаюсь на них ответить. Однако жизнь человеческая слишком коротка, слишком мимолетна, чтобы в одиночку ответить на все ее вопросы и загадки, поэтому одни люди делятся с другими людьми накопленными знаниями, и делают это посредством речи, личного примера и книг. Книги помогают одному человеку приобрести опыт очень многих жизней. Звери лишены такой возможности, но и они обучают друг друга. Помнишь, как мы разбирали следы, когда волки волчат учили охотиться, добычу рвать?

– Помню.

– Так в природе богами заложено: старшие учат младших.

– А если они неправильно научат? Или младшие неправильно научатся?

– И такое случается. Тогда происходит неизбежное: несчастные наследники утрачивают все ранее накопленное их предками. Звери изгоняются из привычных им угодий, люди нищают, попадают в рабство, или погибают… Государства рушатся.

– Но это же несправедливо! Его другие не так научили, а он отвечай!

– По-твоему, справедливее было бы, если бы никто не отвечал за свой род? Чтобы олень говорил волку-неумехе: ты, брат, не учен охоте, но очень уж голодно подвываешь, на, на, кусай меня в горло, кушай на здоровье?

Лин засмеялся и запрыгал на одной ноге: это была очень короткая, но смешная сказка! «На, волк, кусай меня!»

– С какой целью ты размахиваешь башмаком? Лишний стал?

– Нет, я просто… Сейчас надену.

– В основе всей нашей жизни, от муравья до тургуна, от молнии до скалы, лежит важнейшее и справедливейшее из всех правил, и я тебе о нем уже говорил: право силы! Оно многообразно, подчас и хитро упрятано, почти невидимо, но – всегда наличествует. Скажем, родился в рабской семье богатырь, а в господской – хиляк. И вот растут они, растут, живут они, живут, состарились и умерли: богатырь как прожил всю жизнь рабом, так и умер, а слабак то же самое – господином. И где тут сила, где тут справедливость?

– Да, где? Сильный бы подошел, да как дал бы тому… Чтобы наповал…

– Но не дал! В чем причина? Их тысяча может быть: сильный глуп, а слабый умен, сильный с рождения связан клятвой верности, у слабого вооруженная защита из сильных… Или, что тоже бывает, обоих устраивает существующее положение вещей… Но в любом случае, возьмись мы распутывать клубок причин и условий – обязательно увидим торжество силы, сиречь – торжество справедливости.

– Здорово! Я тоже хочу все знать, как ты!

– Я далеко не все знаю, увы и увы. Погоди, ты же воином стать мечтал?

– И воином хочу. Но еще больше – ученым, как ты!

– Какой из меня ученый? Отшельник-недоучка, вот и все. Обулся? Дальше пошли, путь долог впереди. И еще о справедливости. Бегут двое сильных, у них соревнование: кто быстрее пробежит намеченный путь? Силы у них примерно равны. Но тут на дороге крот копал ямку, и один из бегунов споткнулся. Споткнулся, упал, подвернул ногу – одним словом, победил другой. Он что – сильнее, коли победил? Или это крот ему помог? Что считаешь?

– Крот – маленький и слепой, сам он не может решить, кому помогать. Быть может, богиня дорог Луа его подослала, чтобы помочь одному против другого. Стало быть, он сильнее, раз богиня за него стоит.

– Оно да, казалось бы… Но не стоит каждый раз приплетать крота к богине. Разумнее было бы посчитать, что сработала случайность. Но если бы случайность помогла другому, а не первому – все равно получилось бы равно справедливо, изначально ведь – оба они сильны и старательны. А по итогу – опять победила справедливость. Единственный недостаток ее – что не всегда она улыбается нам, а бывает, что и нашим противникам. Справедливость беспристрастна. Иногда сие замечательно, а иногда печально.

– Погоди, Снег, ты ведь начал про силу, а закончил словами про справедливость.

– Так ведь я к этому и веду: сила и справедливость – суть одно и то же. И лучше, выгоднее, достойнее – всегда быть на стороне справедливости.

– Да? А если другая сторона победит? Разгромит нашу сторону, пересилит нашу силу? Они останутся правы?

– Эх… есть еще внутренняя сила и правота, которая бывает важнее внешней… Тут такие дебри начинаются… Еще сто раз обговорим, на примерах и просто в вольных словесных рассуждениях. Теперь о твоей силе. Покажи мне круговерть.

Лин кивнул и приготовился колдовать. Сначала он хотел произнести заклинания на ходу, да все никак не мог сосредоточиться должным образом, пришлось остановиться. Остановился и Снег, встал чуть сзади, чтобы не мешать. Все имело значение: не так повернул ладонь к ладони, взял голос тоном выше нужного, ошибся в одной букве – и один пшик вместо заклинания… Поэтому, для ровного уверенного успеха, необходимо постоянно упражняться…

Шрлшлоррр!

В десяти локтях перед путниками взметнулся маленький смерч и стал послушно подбирать в свою круговерть мелкий дорожный сор, травинки, зазевавшихся насекомых. Он уже заметно потемнел от проглоченного и подрос, стал высотою в четыре локтя и толщиною в пядь.

– Выращивай теперь.

Лин опять кивнул и напрягся. Но у него ничего не получалось: смерч никуда не исчезал, однако и расти не желал. Вдруг из придорожной канавы с ревом вырвался мутно-желтый ветровой столб, кустарник по бокам его мгновенно потерял всю листву, голые ветки ломались одна за другой… Прошло всего несколько мгновений, а второй смерч был уже в два обхвата толщиной и локтей двадцати в высоту. Лин попятился, испуганно ухватился за шапку, чтобы и ее не втянуло в вихреворот, но тем самым ослабил внимание к своему маленькому смерчу и тот мгновенно был поглощен большим. Большой смерч довольно взревел напоследок и осыпался неопрятной грудой мусора туда же, где и был рожден, в канаву.

– Я, когда в ударе, могу такой создать, что он начинает жить отдельно от меня, настоящим смерчем становится, таким, что ящерную корову поднимет и отшвырнет. И у тебя должно получаться ничем не хуже моего. Но для этого надобно верить в себя, в свои силы. Верить, но не доверять им всецело, а постоянно подкреплять их знаниями, упражнениями, образом мыслей…

– Как это – образом мыслей?

– Когда ты в настроении – ты лучше кидаешь нож, чем когда расстроен. А, Лин?

– Да, верно.

– И у меня то же. Но задача в том, чтобы ты, когда понадобится, мог бы рождать в себе нужное настроение и убирать ненужное. До конца такое – никогда не воспитать, а стараться все-таки необходимо.

До деревни оставалось еще шагать и шагать. Охотиться на живность – нет никакого смысла, протухнет все на жаре, а вот редкие травы и корешки углядеть… Лин с каждым разом, с каждым походом, становится все зорче и чутьистее на природу, но Снег почти всегда его в этом опережает. Снег утверждает, что в этом нет никакого колдовства, а только лишь и опыт и способность дольше держать внимание собранным в одну точку. Да, это верно: когда с ними Гвоздик путешествует, Лин постоянно отвлекается на игры с ним и баловство, и с треском проигрывает Снегу в травяных сборах. А ведь, казалось бы, непревзойденный нюхальщик Гвоздик должен бы был ему, Лину, перевес обеспечить. Да, без Гвоздика явно чего-то не хватает в походе… Но – тоже здорово так идти и идти, дышать, смеяться, разговаривать и ставить опыты… Потом необходимые покупки, потом ненадолго в гости к кузнецу, приятелю Снега, потом лечебные советы деревенским, в основном бабам… Лину все интересно. Потом дорога домой, которая, за важными разговорами, и не дорога вовсе, а полдороги, даже четверть дороги. А там и Гвоздик со своей новой головою. Это значит, что растет Гвоздик и скоро станет взрослым. И Лин вырастет, и будет все-все на свете знать и уметь! Как Снег.

– Гвоздик… Да-а, да, а ведь ты тоже Гвоздик, маленький, крохотный Гвоздик… Ой!

Гвоздик лежит на спине, подставив тугое пузо под почесывания, притворяется, что дремлет, а сам наблюдает вприщур за Лином. Вот Лин протягивает ладошку, чтобы погладить маленькую голову охи-охи, но та вдруг разевает крохотную черную пасть и вцепляется в указательный палец! Лин ойкает, но ему не больно, просто он вскрикивает от неожиданности, а маленькая голова вовремя понимает, что перед ним никакой не враг, но друг, даже больше чем друг… Маленькая голова не умеет облизывать, не умеет урчать со смыслом, она только чувствовать может и чувствует: кругом все свои, здесь тепло, сытно и безопасно. Зубки можно разжать и палец отпустить… Эх, хорошо на свете!

ГЛАВА 9

Вороную кобылу – это Мотона так предложила, и всем очень понравилось – нарекли нежным именем Черника, и она уже третий год живет в семье отшельника Снега… Хотя, какой из него теперь отшельник, если в доме его часто ночует Мотона, которая меньше, чем жена или наложница, но больше, чем простая служанка, если пять лет уже, шестой, живет в этом же доме-пещере его нечаянный воспитанник, мальчик по имени Лин, а при нем здоровенный, зубастый и свирепый охи-охи Гвоздик, и теперь вот стремительная и легкомысленная вороная лошадь… Черника, так же как и Гвоздик, состоит в компании Лина, это его лошадь, Снег ее только объезжал, к седлу и узде приучал.

Лин и Мотона – свободные люди, не рабы, но покидать Снега не собираются, впрочем, и Чернике с Гвоздиком не представить своего существования без мальчика Лина, вместе им сытно, дружно, весело и интересно. Но он уже не мальчик, а юноша, ему около шестнадцати лет, или весен, если считать годы по предпочтениям Снега, а согласно законам Империи, он взрослый и самостоятельный человек с пятнадцати лет. Молодую кобылу, почти жеребенка, привел Снег: он сам придирчиво и долго выбирал ее в конюшнях господина Олекина и заплатил немалую цену.

Зачем, если сам он убежденный пешеход? Так ведь о том и речь: не для себя брал, для воспитанника. Потому что современный молодой человек обязан уметь держаться в седле, и уметь хорошо, если только он не раздумал еще стать странником и воином… Конечно, Лин не раздумал! Как раз ныне он в походе: движется на север, к теплому морю, в первое свое самостоятельное путешествие!

Сроку на все приключение, с прямой и обратной дорогой, Снег определил ему в полный лунный месяц, он новолуния до новолуния, снабдил деньгами и полезными советами, дал два мощных оберега, на кисти рук, и один надежный амулет, в виде нашейной цепочки. Сам же Снег, если верить его словам, только рад спровадить прочь из пещеры всю эту шумную шалопайскую ораву, хотя бы на месяц, ибо он озарен вновь прихлынувшими замыслами для своего трактата, и ему потребна тишина, чтобы мысли свои без потерь перенести на пергамент. А трактат велик и тяжек от обилия глубоких и мудрых рассуждений, и называется он «Войны людские». Лин однажды днем, тайком, сподобился заглянуть в рукописи учителя – ничего интереснее он не читал в своей жизни, хотя и не всегда просто понять сказанное. Только трактат вовсе не о битвах и сражениях, что человеки ведут против ближних и дальних своих, с помощью оружия и магии, а совсем о других войнах, о тех, где человек противустоит самому себе, и страстям своим, и годам своим, и грехам своим, и порокам… Часть из премудростей, составляющих сей трактат, Лин слышал множество раз в устной форме, ибо наставник не раздваивается: не пытается научить тому, во что сам не верит и сам не исповедует.

Герба нет на одежде и упряжи, вот что плохо… Этак встречные и попутные подумают, что перед ними не рыцарь, не воин в черной рубашке, не паладин одной из богинь, а обыкновенный вооруженный простолюдин, верхами… Эх… и будут правы. Что ж, не герб человека красит, и не герб в бою оружие; Лин достоин уважения и готов любому дать это почувствовать. И все же дороги он выбрал окраинные, малолюдные, на таких не придется ни перед кем ломать свою гордость… А кроме того, Лин побаивается пока самостоятельно вести дела с посторонними, ведь всего опыта общения у него, считай, только Снег да Мотона. Честно сказать, путь по карте они вдвоем со Снегом прокладывали, у Снега имеются подробные карты этой местности и многих других. Откуда они, зачем ему?.. Путь получился кружной, неспешный…

Впереди, конечно же, Гвоздик, ему во всем надо демонстрировать Чернике, что именно он вожак и кормчий на этом пути, в то время как Лин… ну, что Лин… Лин просто хозяин и человеческий бог, он – над стаей, а в стае главный – Гвоздик! Были времена, когда большелапый и лопоухий щенок Гвоздик путался, пища, в ногах у могучего коня Сивки, а тот фыркал возмущенно, однако очень бережно переступал копытами, чтобы не задеть малыша… А теперь кобыла Черничка и думать не смеет – фыркнуть на Гвоздика!.. Нет, она конечно фыркает и не слушается его, но это только если хозяин рядом с нею, а вот когда они одни… и не играют… Впрочем, это бывает редко… Но зато когда доходит до серьезного дела, вот тогда все становится на свои места… Позавчера на привале, прямо среди белого дня, набежали на их стоянку враги: банда из трех голоднющих церапторов. Пока Лин глаза продирал после обеденного сна, да пока Черника ржала и копытами по воздуху сучила, Гвоздик почти пополам порвал одного, задавил другого… Третий, правда, сбежать успел, церапторы очень прыткие бывают, когда от смерти спасаются… Гвоздик и его бы не упустил, да с теми двумя пришлось повозиться… И стоянку без присмотра не оставишь… Помни, Черника, знай – кто кого пасет и защищает.

Гвоздик бежит впереди, толстыми лапами пыль взбивает, росту в нем два локтя и два пальца в холке, или, как шутит Снег, три локтя без восемнадцати пальцев, а в длину он – хвоста не считая – четыре локтя с пальцем. В Лине же, как и в Снеге, четыре локтя без двух пальцев, поэтому, когда Гвоздик становится на задние лапы, а передние кладет им на плечи, он смотрит на них как бы сверху… И облизывать Лина так удобнее… Старшего вожака Снега, несмотря на удобство позиции, Гвоздик не облизывает, робеет… А Лина можно, Лин хоть и главный хозяин, зато – очень добрый! За эту доброту его даже маленькая голова любит и ни разу, ни единого разочка, не укусила, единственного из всех обитателей пещеры. Снега – и то однажды цапнула. Снег, подзуживаемый многажды пострадавшей Мотоной, не раз в сердцах обещал оторвать эту голову вместе с хвостом, да вот не отрывал пока еще.. А Мотона отходчивая: сейчас кричит-кричит, а потом не выдержит умильных Гвоздиковых взоров и подсунет ему тайком ломтик или кусочек из будущего обеда… Если это заметит Лин – так сяк, терпимо, если же Снег – всем доверху достается, правому и виноватому: этой – за то, что потакает и балует, зверя портит, этому – за то, что бесстыже попрошайничает, а тому… – пусть поменьше витает в облаках, а построже воспитывает свое обнаглевшее стадо! Распустил, п-понимаешь…

– Чери… А, Чери? Я тебя стреножить не буду, но и ты не убегай далеко, понятно?

Чернике все хорошо понятно, но как тут не увлечься: листик за листиком, травинка за травинкой, стебелек за стебельком… И не заметишь, как…

– Э, нет. Ничего-то ты, голубушка, не хочешь понимать. Извини, но задние мы тебе подпутаем… Погоди, погоди… Чери, дай сюда ногу, дай… покажи копыто… Ну во-от, отдохнули, называется…

Подкова на правом заднем копыте сидит неплотно, в любой миг может оторваться.

– Все проверил? Упряжь, лук, седло, подковы…

– Да, Снег, вроде бы все…

Вот оно, это «вроде бы»: один нетвердо вбитый гвоздь вылетел. Лин представил себе – случись такое при Снеге… и покраснел. Ну почему он такой безалаберный! Теперь самому подковывать. Ничего, огрех невелик, и перековать – на один гвоздь – Лин сумеет, даже в походе, благо есть нужное железо, а молоток воину заменит обушок секиры…

– Стой, Черника и терпи, р-раз… И еще!.. И все… И последний…

Пора двигаться дальше. Чем ближе к северу, к морю, тем сердцу беспокойнее. Ранняя южная весна за двенадцать дней пути превратилась в раннее северное лето, все еще свежее по ночам, но теплое круглый день, с утра и до вечера. Изменилась и природа. Опять папоротники вокруг и хвощи, то и дело глаза и нос обнаруживают следы пребывания травоядных ящеров, навоз от них иначе пахнет, нежели от «молочного» зверья… Лин с замиранием сердца думает иногда: что будет, если им попадутся собратья Гвоздика по крови, звери охи-охи? Признают ли за своего или нападут? А если нападут – кто окажется сильнее? И если признают – не сманят ли за собою Гвоздика? Но тот не ведает опасений хозяина и друга. Гвоздик всегда бодр, весел, готов к еде и охоте. И к драке, если повезет. Весу в Гвоздике почти сорок весовых пядей, вдвое больше, чем Лин весит, поэтому удар-прыжок Гвоздика выдерживает не каждый лось, а уж когда клыки и когти в ход идут… Лесные медведи гораздо мельче горных, однако и лесной медведь – грозный противник! Прошлой осенью, ровно полгода назад, у реки, Гвоздик схватился с разъяренным лесным, пока Снег с Лином не подоспели на помощь, и держался весьма достойно. Против вооруженных людей, когда их много, и сам тургун не устоит, но им втроем тоже тогда победа не сразу далась, а весу в том медведе оказалось более ста весовых пядей. Мясо медведей странноватое на вкус, его надо уметь вымачивать, но тому же Гвоздику про запас – вполне сгодится. А вот шкуру безнадежно попортили…

Лин уже сам за собой заметил, что с делом и без дела привстает на стременах, шею тянет в сторону севера: вот-вот море, кажется, нос уже чует соленость ветерка… А море обмануло, выскочило неожиданно! Только что ехали они утоптанной тропинкой, среди самшитовой поросли, решили обогнуть по ровной дуге встретившийся каменистый и ухабистый холм, вместо того чтобы на него взбираться, подвергая опасности Черничкины ноги… Сто-двести локтей верхами – не крюк… цок-цок, ток-ток… теплынь.. Как вдруг все сразу распахнулось и сладким ужасом навалилось: морской ветерок, шум прибоя и разноцветный простор! Небо синее, глубокое, под ним вода океанская, вдалеке темная, почти серая, а внизу у берега – лоскутьями: синими, голубыми, зелеными… Темные камни и белые змеи пены вокруг них… Серой мошкарой вьются над далеким прибоем поморники. Океан! Ура-а! Лин задрожал: память детства окунула его в далекое прошлое, когда он был маленьким ребенком, ростом – нынешнему Гвоздику по холку, а сам Гвоздик – крохотным щенком.

– Гвоздик, Гвоздик, помнишь? А? Море…

Нет, Гвоздик, похоже, не помнил, но это не мешало ему в две головы радоваться вместе с хозяином. Вот он подпрыгнул, пытаясь в могучем прыжке дотянуться до пролетающего птера, но тот лишь ответил насмешливым карканьем и полетел дальше.

– Я же запретил тебе охотиться без команды, неслух. В следующий раз уши надеру, не пожалею! Вот навернешься в овраг, тогда узнаешь как прыгать где ни попадя… Бери лучше пример с Черники, Черника у нас молодец, смышленая, опрятная, осторожная, серьезная.

Черничка захихикала на свой лошадиный манер и тотчас же попыталась споткнуться…

Эх, сегодня бы скакать и скакать во весь мах, и тогда к вечеру можно было бы успеть добраться до трактира «Побережье», который и был целью всего путешествия… Так уж захотелось Лину увидеть родные места, где прошла первая часть детских его зим и весен… Узнают ли они его?.. А он их?.. Может, спуститься к берегу, да искупаться? Нет, и еще раз нет! Наметил он себе: первый раз искупаться не с «трактирного» берега, значит, именно это и будет. Как Снег пишет в своем свитке: «Принять положенное, вкусить заслуженное, постичь доступное и мечтать о невозможном!» Он будет вкушать заслуженное на том берегу, где он плавать учился, и никаких послаблений!

– Всем привал. Чери, тебе, крошка, обед из двух блюд: вот остатки овса в торбочку, а когда смолотишь – мы торбочку уберем и пошлем тебя на травку. Расседлываем… А ты, чудовище, постарайся хотя бы на солнцепеке побыть смирным и серьезным. На тебе, грызи, урчи… Да, друзья мои, да… Вам обоим – из лужицы, и никак иначе, та вода морская – очень уж солона, не сможете вы ее пить. А мою – я не дам. Во-первых, вам ее мало будет, а во-вторых приличные люди из луж не пьют, разве когда жажда настигнет.

Лин проворно собрал по кустам охапку некрупного сушняка, выбрал место для будущего костра. Жара, не жара – огонь обязателен. Проковырять кинжалом дырки для рогулек под поперечину, чтобы было на чем воду вскипятить – это дело пустяковое и быстрое, возжечь пламя – еще проще. Лин воровато оглянулся… и рассмеялся: за две недели все не привыкнуть, что Снег далеко, что некому корить да стыдить, тем более, что он уже – взрослый!.. Лин свел ладони вместе, задержал дыхание и резко, с выдохом, вывернул ладони в сторону хвороста. Хлопок! – и огонь уже вовсю лижет высохшие до каменного звона веточки. Снег не одобряет Лина за то, что тот ленится делать простую человеческую работу без помощи мелких магических приспособлений, а Лин считает, что в Снеге говорит.. не косность, конечно же, но… возраст… приверженность старому обычаю… Заклинание огня ничем не хуже кремня и трута, даже быстрее, да и сил почти никаких не отнимает. Сам же учил, что вечными бывают только перемены. Сейчас они отдохнут, спокойно жару переждут, потом до заката еще небольшой переход совершат, потом вечерний привал и сон, с утра уже – в дорогу, чтобы к полудню им на месте быть! Зиэль тогда с Запада пришел, а они встречным путем, сначала с юга к северу, а потом поперек: с востока на запад.

О, как хотелось Лину затянуть песню о солдате, идущем с войны, голосом хриплым и небрежным, так, чтобы трактирные обитатели издалека услышали: воин приближается, слегка усталый, голодный и веселый, весь в пыли, могучий, обвешанный оружием с головы до ног… Нельзя, он же не воин еще. Да, не воин: учебные бои со Снегом – не в счет, стычка с двумя разбойниками на зимней охоте – также не в счет, потому что одного мгновенно задрал Гвоздик, а с другим тоже оказалось запросто справиться, он и топор-то как следует в руках держать не умел… Снег решительно против, чтобы Лин поступал в наемники, и Лина это огорчает, ибо у него и в мыслях нет – ослушаться наставника… Но тогда – что?.. Молодость не вечна, он должен успеть свершить что-то своими силами… Вот эта ель, вот этот камень! Когда-то, будучи совсем маленьким мальчиком, он приходил сюда, к «границе своих владений», и мечтал… Лин шмыгнул носом, смущенный тем, что эти наивные глупые мечтания принадлежали ему самому, и хотя никто не слышит его мыслей и воспоминаний. Теперь-то он взрослый и опытный! Вот, если бы удалось встретить в пути, хотя бы здесь, у камня, раненого рыцаря, и помочь ему… лучше всего в бою… И он бы оказался не просто рыцарем, а… Его Величеством, тайно путешествующим по своим бескрайним владениям… И тогда Его Величество взял бы его к себе на службу и посвятил бы в рыцари! Пусть не сразу… Или хотя бы – пусть не Император – Главнокомандующий имперскими войсками… И он бы взял его к себе в оруженосцы, а через несколько битв – посвятил бы в рыцари… И тогда бы он стал странствующим рыцарем, и разыскал бы Уфину… где угодно.. в Шихане, в Океании, на краю света…

– Гвоздик… Спаси тебя боги, если ты попытаешься не то что прыгнуть – хотя бы поглядеть в сторону чужих уток и свиней… Я не шучу!

Маленькая голова на конце хвоста шустро закачалась из сторону в сторону и высунула крохотный язык: все в порядке, дорогой хозяин! Мы будем тихие-претихие, скромные-прескромные, смирные-пресмирные… Но веселые.

– Ну, смотри… – Лин приподнял повыше брови и почти сразу же нашел в памяти подходящую к случаю строку из любимого рыцарского романа: «Я тебе вверяю большее, нежели мою жизнь, а именно – рыцарскую честь!» Не подведи же меня, дракошко двуглавое, не опозорь перед обществом.

Общество в трактире «Побережье» оказалось невелико: четверо человек трактирной обслуги, две семьи постояльцев – две бездетные пары, заночевавшие в трактире по пути на восток, да молчаливый прохожий средних лет, по виду и повадкам либо мытарь, либо приказчик купеческого дома. Одинокий путник уже расплачивался с хозяином за съеденное и выспанное, он только ощупал внимательным взором новых гостей, особо задержался на охи-охи, но вступать в разговор не стал, так и пошел прочь со двора, ведя в поводу мула с небольшой поклажей.

– Чего изволите, юный господин? Обед, кров, кубок вина для утоления жажды, пищу для ваших… Н-не бросится?..

– Пообедаю, пожалуй. И отдохну немножко, так что приготовьте мне комнату. Может, и переночую. Он не тронет, я ему приказал. Если нашалит чего – я уплачу, но ручаюсь, что хлопот он вам не доставит, ни он, ни мы с Черникой.

– Как будет вам угодно, молодой господин! Позволено ли будет спросить – далеко ли путь держите?

Лин замялся: мало того, что нет у него опыта общения с посторонними людьми, так он еще и врать не умеет. Мотону обманывать неинтересно, очень уж проста и доверчива… и добра… он ведь не Гвоздик, чтобы этим пользоваться… А Снега обхитрить… Трудно, хотя и можно, да вот только стыд потом глаза ест не хуже дыма, вне зависимости от того – вскрылся обман, либо успешным удался…

– Нет, я тут.. неподалеку встречу назначал, а теперь пора в обратный путь, вот я и подумал отдохнуть, да помыться, да искупаться… Переночую, пожалуй. Я решил.

– И совершенно верно решили! Лучшей утки на вертеле вы не пробовали в своей жизни, уж я вас уверяю! Нюха, прими коня у господина! А винца? Беленькое, холодненькое…

– Вода есть? Молоко скисшее?

– И то, и другое. Прикажете подать?

– Да, сюда, прямо на улицу, под зонтик. И себе налейте стаканчик вашего самого лучшего, вина, если вы не против беседы, конечно?

– Безусловно! Я молнией, туда и обратно! Бегу… И… уточку прикажете?

– Прикажу. А пока рыбца. Маленького. И водички с ледника.

Как ни летал хозяин молнией, готовя для гостя холодное скисшее молоко и рыбца, однако Лин успел за это время расседлать Чернику, дать наставления трактирному служке и наперед, для устойчивой памяти, натрепать как следует чешуйчатое ухо.

– Смотри у меня… рассержусь.

Вроде бы проникся Гвоздик, но пасть все равно легкомысленно распахнута от уха до уха. Каждый клык – в мизинец. Непривычных, мирных людей это несколько пугает, но уж тут ничего не поделаешь: если Гвоздику и улыбаться запретить – что это будет за жизнь у бедного зайчика?

Лин сидел в тени зонтика и покорно пил теплое, отвратительное на вкус, свернувшееся молоко. Зиэль мигом бы надел кувшин со всем содержимым на голову трактирщику, но Лину эта грубость претила, он не мог себя заставить даже выговор сделать хозяину… У, морда плутовская!.. Но это не Мусиль. Лин одновременно испытывал облегчение от несостоявшейся встречи со своим бывшим хозяином и сожаление, что все в его прошлом пристанище поменялось… Никого из прежних: ни Мусиля, ни Уму…

Хозяин трактира, преувеличенно почтительно примостившийся на табуретке напротив Лина, поведал, что они с женой купили трактир четыре года назад, а прежний хозяин – «да, точно, кругленький такой, с лысиной…» – ушел в город, вместе со стариком, его родственником. И еще он сообщил, что никакой такой старухи служанки не было, и что глухонемого слугу задавило кипарисом позапрошлой осенью… «Во-он там, за дорогой…»

Вот оно что…

– Наверное… Видать, те, кто мне рассказывал – давно здесь гостили, при прежнем трактирщике еще. Как нафы, не беспокоят?

– Нафы??? В наших краях о них и не слыхивали никогда. Я вас уверяю! Но колодцы чистые, вода свежая. Значит, живут как-то.

Нет, по-другому представлял Лин свою побывку здесь, в трактире «Побережье»… Куда теперь подарки девать? Луню – новый нож на кухню, Мошке – мягкий кожаный кошелек с серебряной мелочью, Уму – шапку… А Мусилю – нарочно ничего! Обойдется! Вернее, обошелся бы без подарка… теперь уж так придется раздать, кому ни попадя, не с собой же обратно везти…

– Уберите эту дрянь, не могу ее пить больше. Я воду спрашивал. Вода у вас тоже теплая?

Хозяин заверил, что вода у него чистая и холодная и что он именно для молодого господина поставил дополнительный запасец на ледник… А к завтрему и молоко подкиснет свежее, неиспорченное.

– Хорошо. Так где утка-то?

– Готовится. Уже готовится, но надобно время, чтобы она потомилась и дошла до полного своего вкуса… Может, изволите пока прилечь, комната прибрана? А… песик… с вами будет ночевать или на дворе? Я к чему, мало ли, во дворе по ночному делу кто из слуг, или мы с женой…

– У меня в комнате будет ночевать, только он не песик, а охи-охи.

– Да уж видно… Ох, и красавец! И жрет, небось, много?

– Меньше, чем тургун. Я пойду пока на бережок, там на песочке посижу.

Хозяин охотно захехекал шутке нового приезжего – сразу видно по манере держаться, что из переодетых благородных, наверняка на свидание ездил с какой-нибудь… Из молодых, да ранний. Но только с этаким-то чудищем у стремени разве укроешься от глаз людских? Выследят все кому ни лень, и собственные родители, и родственники его дамы… Но это их дела, господские, простым людям неинтересные, не нужные.

– Так я вам креслице и зонтик сейчас переставлю. А откуда вы знаете, что в той стороне песчаный, а не каменный бережок?

– Догадался. Переставляй, а я пока в конюшню загляну, как там Черника моя устроена?

Хозяин убежал с нетронутой кружкой вина в руках: вино обратно в кувшин, а счет за него – в общий счет, так уж полагается у рачительных хозяев.

Доспехи у Лина надежные, но простенькие: кожаная сплошная рубашка с широким воротом, с вшитыми в нее металлическими бляхами, легкий шлем, который прямо на шапку надевается. Боевой стрелы, секиры и меча такой не отразит, но случайный удар по голове – смягчит, а то и вовсе погасит. Легкий походный лук, небольшая секира… Все для необременительного и относительно безопасного путешествия, но вот меч – настоящий, полновесный, подобранный Лину по руке. Этим мечом Лин с одинаковой ловкостью разрубает летящий дубовый лист и пополам перерубает тушку небольшого оленя. Нет. То есть, да: пояс с ножами он на себе оставит, а вся остальная сбруя пусть в комнате лежит: мирное же время, посреди Империи, забияк поблизости не видать, обе пары постояльцев – люди скромные и пожилые… Что же он будет как вьючный мул железо туда-сюда таскать?

– Все, Гвоздишка, устроились, вот теперь можно к морю! Шагом, а не прыжками, шагом!

Очень тепло на берегу, даже легкое марево струится от песка, но все-таки не знойно, это еще не лето в разгаре. Холодна, небось, водица морская для изнеженных местных жителей, но Лин пришел с дремучих югов, где все зиму лед по воде, где сугробы выше дома вырастают… ненадолго, правда… Конечно, он искупается, он не трус, а суровый и закаленный воин. Голышом, кого стесняться?

Сказано – сделано: Лин проворно забежал в воду по плечи и окунулся, смыл с себя страх перед холодом… Ффуу-ух! Хорошо! Теперь можно и поплавать! Гвоздик, осторожнее…

Но Гвоздик, вопреки опасениям Лина, не собирался давиться соленой влагой – только раз принял ее на язык и захлопнул пасть понадежнее. И маленькая голова на конце хвоста словно всегда знала, что делать: роток на замок, глаза прижмурены! Гвоздик великолепный пловец и ныряльщик, и соленая вода ничуть его не смутила.

Радость – это радость, но и осторожность никто не отменял: Лин поплавал вдоль берега, на глубину уплывать не собираясь, мало ли… И все, и на берег, греться под солнышком, потом еще искупается. Да, вода, попавшая в рот и в нос – именно та самая вода, которую он запомнил с детства, океан – единственный на свете не изменился за эти бесконечные пять лет… Ого!.. Только что Лин подумал об акулах – как вот она, припожаловала, плавник меж волн движется. Далекий, детский страх выпрыгнул из сердца, ледяным холодом сковал челюсти, непреодолимо хотелось отвернуться, чтобы не видеть в волнах зловещий черный треугольник… И к берегу-то как близко… Лин попробовал вытираться дальше, как ни в чем не бывало. Ничего, ничего, акула на песок не полезет… Незачем бояться… Гвоздик!!!

Оказалось, все-таки, что и у охи-охи память долгая, не хуже, чем у людей: Гвоздик сначала прыгнул, а коротко взревел уже в полете. Четырнадцать локтей расстояния преодолел он в чудовищном прыжке и упал прямо на акулью спину. Взметнулся столб белых брызг, и вода забурлила, все в кровавых лентах… Сказано ведь старшими: душа воина в мече его, в секире его, в доблести его, в умении побеждать! Но одной доблести мало против акулы или волка, оружие надобно… А оружие в комнате лежит, ибо Лину лениво показалось – на себе таскать… ну а как же: наставник Снег далеко, Зиэль еще дальше, некому спрос предъявить, за лень и глупость…

Лин метнулся к одежде, выхватил швыряльные ножи с пояса, совершенно бестолковые здесь, и с ними наперевес бросился в воду: пусть он сам погибнет, за оплошность свою, но Гвоздика в беде не бросит… И уже по пояс в воду забежал Лин, но прямо перед ним, в трех локтях, вынырнула оскаленная морда Гвоздика… и опять нырнула, и опять вынырнула, но уже вплотную. Когтистые лапы с размаху упали на плечи юноше, однако даже царапинки не оставили – успели втянуться когти. А язык – наоборот – выскочил из-за зубов и словно мокрым шершавым блином по щеке!

– Гвоздик! – Лин попытался заглянуть туда, за спину охи-охи… Ничего не видно, только язык по глазам шлепает… И не отмахнуться, с ножами-то в руках. – Гвоздик! На берег, скорее, скорее…

Гвоздик не против и на берег… Отсюда уже, с берега, взобравшись на прибрежный валун, чтобы четче видеть, рассмотрел Лин, что на прибрежном дне, в кровавой мути вяло шевелится истерзанное тело огромной рыбины… Если с поправкой на искажения в воде… локтей под десять длиною.

– Стоять!

На этот раз Гвоздик безошибочно прочуял всю мощь того, что творится в душе хозяина и ослушаться не посмел, хотя ему очень хотелось нырнуть за добычей и вытащить ее на берег. Ох, и глупый был враг!.. Но силищи невероятной…

– Ну, дурачок ты у меня, дурачок… Неужели ты думаешь этакую тушу на берег вытянуть?

Да, именно это и думал Гвоздик. Чего тут сложного: уперся во все четыре, прикусил покрепче – и тащи!

– Угу. Ты бы еще медведя за собой волок… Утонешь по уши, таскавши – не в воде, так в песке. Эта акула, чтобы ты знал, ничуть не меньше медведя весит, просто она в воде легче кажется. Все, уходим, Гвоздик, не могу на это смотреть. Уходим!

Море – это море. Пока ты в воде невредим бултыхаешься и сохраняешь при этом осторожность – оно ласковое, оно тебе друг. Но ты поранься, да еще испугайся при этом, покричи, побей руками и ногами по прозрачным волнам… Съедят без промедления. Наверняка в этой мути мелкие хищные рыбы уже клюют поверженного великана, а немного погодя и другие подтянутся, покрупнее. Вон треугольник… и еще один…

Охи-охи умны, ничего не скажешь: только что Гвоздик скулил и рвался в воду, чтобы закончить начатое – все, успокоился, разве чешуя все еще дыбом вдоль хребта и маленькая голова грозно ощерена. Нет, в это бурлящее месиво, на чужие клыки в чужой среде обитания, Гвоздик не полезет, тут уже не игра…

– И правильно, и пойдем. А наверху нас уточка ждет. Тебе тоже кое-что от нее перепадет. Остальное – ящерным мяском доложим. Любишь ящерное?

Любит. Гвоздик всякое любит. Что… Что такое с хозяином?

Лин остановился на мгновение и схватился левой рукою за грудь… в глазах потемнело… Нет, отпустило… Ой, как резануло внутри. Что это было? А, Гвоздик… что это со мною было, не знаешь?.. – Гвоздик не знал, все что он мог, это преданно вилять хвостом и смотреть в глаза.

Лин болел очень редко, в последний раз – еще ребенком, после злополучного нападения щуры, посланницы богини подземных вод Уманы. А с тех пор – ни разу. И вдруг одновременно хлестнуло по груди, по глазам, по горлу… Обереги и амулет – молчат, и сам он ничего такого внешнего не ощущает…

– Что с вами, молодой господин? Не в море ли поранились? Может, на морского ежа наступили? Или акула, не дайте боги…

– Нет, все в порядке. – Лин поднял повыше подбородок и улыбнулся. – Не ранен, не напуган, не отравлен… Солнцем голову припекло, вероятно. Подавай птицу. Готова утка?

– Только что! В самый раз. Вам – утку, а…

– Этому – требушины ящерной, на вес. Примерно, с ведро по объему. Смотрите, чтобы желчь не попала. И не забудьте камни из зобов вытряхнуть, я эти трактирные хитрости очень не люблю.

– Что вы! И в мыслях не держали! – Хозяин с хозяйкой дружно закланялись, кивая друг другу, дескать – да, мол, совершенно не в их обычае обманывать постояльцев… Что поделать, кто-то сопляка в дорогу просветил, надоумил… Не вышло – и не надо, он и без этого хороший юноша, не привередливый и не жадный. Они и так свое возьмут. Но зверь у него – это да! С таким чудовищем и среди акул можно купаться! Однако – видели бы его родители!..

К концу обеда странная немочь покинула тело без остатка: дышится легко, сил полно, в желудке приятная тяжесть… Глаза слипаются… Чернику проведать – и в комнату, вздремнуть до заката.

Дрема до заката обернулась слабостью во сне и беспробудным сном до утра, так, что даже Гвоздик начал к рассвету подскуливать, на двор проситься… Пришлось Лину вставать спозаранку, но хозяин с хозяйкой и двое слуг, пожилые мужчина и женщина, еще раньше были уже на ногах и хлопотали по хозяйству. Так и должно быть, так и при Лине было: гости спят, а хозяева уже вовсю – и в птичнике, и в конюшне, и на кухне, и у колодца…

– Мы уж вас не стали будить. Мой к дверям как ни подойдет – а вы, с позволения сказать, похрапываете себе, молодой господин, да так спокойно, что сразу слышно – от здоровья спите, не от болести. От вас храп идет, а ваш… Гвоздик – учует Кошуна, мужа моего Кошун зовут – учует и рычать, сначала тихонечко, а потом громче. Ну, мы, от греха подальше, и не стали вас будить к ужину.

– И правильно сделали. Я уезжаю…

– Ой, да что вы так ненадолго! У нас такие замечательные места, для охоты, для отдыха, вы только… Мы вам не угодили?!

– Пора. Знаю, вижу, что приятные места, кухня отличная, во всем вы угодили, однако мне пора, дорогая хозяюшка. Пора, вот и все. Как вас зовут?

– Нарина, с вашего позволения.

– Нарина, я вчера грозился мыльню принять, но – сон меня сморил. Есть сейчас горячая вода?

– Сколько угодно! Прикажете налить?

– Да. Пока я вымоюсь, сварите мне кашки на молоке, покруче, чтобы комком на ложке висела. Умеете такую?

– Покруче – так покруче, конечно сделаем, наука нехитрая! Кошун! Дорогой, где корыто, которое я вчера мыла? Корыто давай, вытаскивай его обратно, молодой господин торопится.

Снег накрепко приучил Лина не бояться случайностей, но и не доверять им ни в коем случае! Лин был здоров – и вдруг заболел. Хворь, внезапно его скрутившая, совершенно незнакома ему, ни по признакам, ни по ощущениям. Это не отрава, не горячка, не ушиб головы… Амулет и обереги как молчали, так и молчат, но ведь – было! Беспомощной куклой провалялся он в постели полдня, вечер и ночь – почему? Встревоженный Лин уже не помышлял ни об охоте, ни о повторном знакомстве с дорогой, по которой он однажды ехал вместе с Зиэлем, нет, он гнал напрямик, домой. Быть может, его недомогание – случайный каприз его тела, а может быть – и происки… чьи… Чьи происки? Ну… той же Уманы… Вчера замирилась, сегодня передумала, увидев, что бдительность усыплена…

– Давай, давай, Черника, скачи, дорогая, уж я тебе после отплачу, и хвост тебе вычешу, и гриву постригу, и овса вдоволь…

Так они резво гнали пятеро суток, с неясными болями в груди, а на шестые приступ повторился и навалился на Лина уже не шутя: день и ночь он лежал в полузабытьи посреди жаркой степи, охраняемый верным Гвоздиком. Когда Лин очнулся – сил перед приступом едва достало походную кошму подстелить – почти перед носом попахивали тушки зайца и мелкого цераптора…

– Ф-фу-у… не-е-ет… Гвоздик, скушай сам, мне сейчас эта гнусная тухлятина не очень вкусной кажется… О, как хорошо, что я тебя расседлать успел, а, Чери? Но плохо, что опять тебя заседлывать, а руки-ноги у меня как из медузы слеплены… Иди, иди ко мне… Гвоздик, подгони ее сюда… К вечеру Лин окреп настолько, что прямо на дороге сумел подшибить стрелой зазевавшуюся ящерную свинку, сколько мог – сам съел, чтобы и впрок, на всякий случай, а остальные девять десятых, вместе с требухой, костями и шкурой отдал Гвоздику, чему тот был несказанно рад и премного благодарен, как всегда… И еще два дня и две ночи скакали они без помех, и опять знакомый уже приступ непонятно какой болезни поверг Лина в беспамятство…

И на этот раз он успел подстелить на сырую землю кошму, но сутки… а может, и двое суток Черника бродила оседланная, в поисках воды и пищи… Вроде бы нашла где-то, если судить по выражению морды…

– Ах ты, моя умница… И ты тоже, зубастый-языкастый… Не бросили меня… Сам, сам кушай, Гвоздик, спасибо, потому что я это есть не собираюсь…

Бодрость уже не возвращалась, мысли в голове путались… Хотелось лечь и вывернуться наизнанку. И забиться в судорогах… А Снег утверждает, что порча такой силы только богам под силу. Ну и что? Богам, значит и богиням… На голом упрямстве Лин вскарабкался в седло, кое-как определился с направлением и попросил Гвоздика бежать впереди, направлять путь. И Гвоздик, ничем более не способный помочь своем другу, как бы ему этого ни хотелось, проникся важностью положения, совершенно перестал озорничать и баловаться, только бежал вперед, целеустремленно, ровным и сильным махом. Черника тоже словно чувствовала боль и растерянность своего хозяина, трусила ровно и без жалоб. Она бы и со всей скоростью скакать могла, но хозяин… Он и так едва ли не лежит в седле, все за гриву цепляется…

Последние сутки перегона Лин пребывал в почти полном беспамятстве, из последних сил удерживаясь, чтобы не вывалиться из седла и грянуться оземь в предсмертных судорогах… Снег… Снег – он выручит, Снег спасет… скорее же, Чери.

Встревоженный Снег почуял их, еще не видя, выскочил загодя… Черника выбежала из-за поворота и жалобным ржанием подтвердила, что – да, с хозяином несчастье, а она очень устала… В последнем проблеске сознания Лин узрел седую бороду, серые глаза, тревогу в них, лоб в морщинах… Все. Он так бы и упал, если бы Снег не подхватил его на руки, как маленького, но Снег успел вовремя и теперь, с Лином на руках, бегом помчался в пещеру. Крови нет, ран нет, это он чуял уже на ходу… Но – что тогда?

Раздеть Лина и выложить на лавке лекарские приспособления – было делом нескольких мгновений: да, все чисто. Все защитные заклятия действуют исправно… Отравлен? Н-не похоже. Что же тогда? Снег прощупал сердце, биение жилок на висках и руках, понюхал дыхание… Там – буря в груди! Но – почему? Снег пребывал в полной растерянности: внутри у Лина шла настоящая битва каких-то очень значимых сил… явно связанных с магией… Да, но какой-то разношерстной магией… тут тебе и… а с другой стороны… Надо что-то делать, иначе будет поздно! Снег решился колдовать наугад, хуже того, что есть, уже нечего ждать: он взметнул обе руки к вискам, затем выставил их вперед, сцепив ладони в плоский тупой клин, и нацелил его на грудь Лина, примериваясь. Но тот, по-прежнему без сознания, внезапно выгнулся дугой, его сотряс кашель, похожий на рвоту, и изо рта выскочило, даже вылетело – что-то желтое, блескучее, похожее на яйцо… Покатилось, подскакивая, с тягучим звоном по каменному полу… Гвоздик сунулся было обнюхивать, но Снег успел раньше и ухватил двумя пальцами, на подскоке, у самого пола. Это был гладкий округлый золотой предмет, овальный в сечении сбоку и овалом поменьше, если смотреть сверху… Похоже на медальон, в котором обереги хранят… Рисунок!

Снег всмотрелся в рисунок, который был… не что иное как герб… Снег опомнился и обернулся на Лина: тот был еще жив, дыхание с хрипом вырывалось из его груди, глаза тяжело закрыты… Снег провел вдоль тела свободной рукой – да, жив, и не хуже ему… Ого! Лучше, явно лучше, и буря улеглась… Значит, и вмешиваться рано. Пусть теперь там пыль, пена, дым и прочая муть осядут, раз непосредственной угрозы жизни уже нет… Что за медальон такой? А герб-то… Не может быть!

Простейшее замковое заклинание лопнуло под пальцами Снега, и медальон открылся. Если бы кто-то из давно знающих Снега людей увидел его в эти минуты, он был бы несказанно поражен смертельной бледности его, дрожащим рукам и губам. Снег смотрел на крохотную золотую пластинку, выпавшую из медальона, всю покрытую письменными значками… Смотрел, недвижный как столб, и тихо сопел. Потом вдруг смял в кулаке медальон и пластинку, выронил на пол и закричал во весь голос. Рука его дернула ворот рубашки раз, другой, плотная шерстяная ткань лопнула, почти до пояса обнажив широкую грудь, скользнула ниже, к поясу, нащупала метательный нож.

Гвоздик, нерешительно урча, встал между недвижно лежащим Лином и жутко воющим Снегом. Гвоздик никого и ничего не боялся в этом мире, однако сейчас его сковывал настоящий ужас перед тем, что он почуял в старшем вожаке… Уши у Гвоздика сами собой пригнулись к бугристому черепу, хвост позорно спрятался внизу, между ног, вжимая маленькую голову в брюшную чешую, но, тем не менее, он не собирался отступать: страх – это страх, а друг – это друг! Путь закрыт.

– Ишь, ты!.. Защитник, а? Ты чего подумал, а? Что я твоего Лина… эх, дурачок…

Снег покрутил головой и со стоном запустил нож в тотемный столб у стены. Тот жадно въехал в крепчайшее дерево едва не наполовину!

– За что боги меня наказывают… За что??? С другой стороны – за что бы им меня награждать?

Снег пошел к столбу и попытался вынуть нож, тот сидел туго. Снег поднапрягся… и еще… со всей силой… потом терпеливо пошатал рукояткой вверх-вниз – постепенно пошел нож наружу.

– Не урчи, скотинушка, все позади уже. Жив-здоров наш Лин, живехонек, здоровехонек… Пойдем лучше на двор, Чернику расседлывать. А, Гвоздик?

Гвоздик, ошеломленный быстрыми и внезапными переменами в обоих вожаках, подошел поближе к Лину, обнюхал его… Да, в порядке хозяин, спит, улыбается, очень глубоко спит… Снег на двор зовет, наверняка там что-нибудь интересное происходит… Гвоздик на всякий случай облизал Лину оба уха и нос – нет, крепко сморило, не хочет просыпаться… Ладно, тогда можно и на двор, Чернику проведать, по грядкам пробежаться, там явно первыми спелыми ягодами пахнет…

– Проснулся?

Первое, что Лин увидел, открыв глаза, это сидящий возле его постели Снег, а второе – из-за его спины выглядывающий Гвоздик.

– Да. Я… жив? А что со мной было? – Лин нерешительно приподнялся на локтях, не зная, можно ли ему совершать такие опрометчивые движения…

– С тобой? Упрямство. Вставай, вставай, ты ослаб в пути, но вполне здоров. Я бы сказал: приступ невероятного упрямства, вот что с тобой случилось.

– Как это?

– Так это. Соперничать с твоим упрямством способна лишь иногда присущая тебе тупость, сиречь – лень ума. Но и я не умнее оказался. Есть хочешь?

– Угу. И очень.

– Тогда к столу. Мотону я этим утром развернул, даже на порог не пуская, так что будешь есть мою стряпню.

– Похлебку, небось, да, Снег? Ты не думай, я с превеликим удовольствием! А почему ты ее отослал?

– Похлебку, угадал. Будем есть – и я все расскажу. Событий позади и впереди много. Так много, что вся дальнейшая ткань бытия подчинится этим событиям и будет набиваться на нее отныне – совсем другим узором. Ты ведь у нас дворянин и князь оказался.

– Как это???

– Заладил же… Других слов у тебя нет, что ли, для вопросов и удивлений? Одевайся, мойся, делай утренние дела – и к столу, а я пока откашляюсь для рассказа…

Лин оказался не прав по тому давнему спору – как лучше считать Линовы года: веснами или зимами? Выяснилось, что веснами. В частом обычае повелось среди знатных фамилий Империи: нареченного в одном из храмов младенца отдавать под покровительство, вернее, просить о покровительстве ему одного из богов или богинь, а письменную просьбу заключать в родовой амулет и сей амулет, с помощью заклинаний и ритуалов, тайно помещать в сердце новорожденного, где он, ничему не мешая, ничего не тревожа, сам невидимый для ощущений и магии, будет ждать назначенного часа, чтобы быть исторгнуту в этот час. А время оґно, как повелось тем же обычаем с незапамятных времен, наступает ровно через год после совершеннолетия, то есть в шестнадцать лет. И тогда, открыв амулет, отпрыск знатной фамилии читает посвящение богу, либо богине, но уже от своего имени и навсегда приобретает его (ее) покровительство. Незримое, неощутимое, быть может, даже кажущееся, но… Лину выпала в покровительницы богиня Луны, или, как ее еще иногда называли, богиня Тарр. Это хорошая богиня, не из воинственных, не из мудрейших, но под ее покровительством люди чаще среднего бывают счастливы в любви, долголетии и многочисленном потомстве. В тех семьях, где об амулете, хранимом в сердце, помнят, там, в нужный час, юношу или девушку предупреждают чуть заранее, и амулет покидает свой многолетний тайник запросто, почти без неприятных ощущений, с легким чихом или кашлем. Но бедняга Лин знать не знал ни об амулете, ни о том, что он отпрыск княжеской фамилии, поэтому всеми своими силами, природными и магическими, он неосознанно боролся против того, чтобы амулет покинул его сердце… А сил в Лине, особенно магических, сил и упрямства, оказалось очень много, и это едва не привело к беде. Но, в течение десяти с лишним суток сопротивляясь позывам амулета покинуть сердце в назначенный когда-то день, преодолев чудовищные муки, Лин успел добраться до Снега и расслабился, утратив сознание и всецело доверившись мудрому и многознающему наставнику… Амулет, соответственно, воспользовался тем, что противодействие ослабло, и, подчиняясь мощнейшим заклинаниям, выскочил из горла. Все. Теперь о главном.

Как случилось, что маленький мальчик, почти младенец, Лин, а на самом деле урожденный князь Та-Микол, Докари Та-Микол, оказался вдалеке от дома, брошенный или потерянный, без имени, без прошлого – никто пока не знает, но на сегодняшний день истина именно такова: Лин отныне – княжич Та-Микол, второй сын князя Дигори Та-Микола и княгини Ореми Та-Микол.

Ныне же, как только все прояснилось, еще до наступления полночи, юному князю надлежит принести посвящение богине Тарр, богине Луны и Любви, с тем, чтобы она всю жизнь, отмеренную Судьбою для князя Докари Та-Микола, помогала ему, оберегала его, через вещие сны помогала бы ему советами.

В жизни каждого мужчины гораздо большее значение имеют собственные ум, сила, верный меч, верные друзья, знания, природные и магические… семья, конечно же… если она есть… Но и покровительством богов пренебрегать отнюдь не следует, иногда они оказывают его, и прещедро. Вопросы?

– Пока только один. Потом, когда я хотя бы чуточку приду в себя, я задам тебе еще сто тысяч вопросов, но это позже…

– Давай один.

– Наставник мой единственный и учитель, великодушный Снег, не можешь ли ты, хотя бы первое время, звать меня как прежде: Лином? У меня голова кругом, и мне страшно.

ГЛАВА 10

Снег оставил ошеломленного Лина и его четвероногих друзей на попечение верной Мотоны, а сам уехал, не сказав куда, на несколько дней. Вернулся более обычного угрюмый и молчаливый. Но все же разговорился, ибо обстоятельства того требовали.

Когда-то давно, тысячу лет назад, небольшое независимое княжество Та-Микол буйным и воинственным соседом граничило с Империей, но мощь Империи постоянно росла, земли ее постепенно охватывали со всех сторон границы княжества, стычки перерастали в сражения, сражения в войны… И неизбежное случилось: княжество пало как независимое государство и стало неотъемлемой частью западных земель Империи. Много столетий минуло, прежде чем жители княжества перестали слыть мятежниками, впитали в себя язык и обычаи Империи и начали считать их своими. Так было со многими землями воинственной и неудержимой Империи, где раньше, где позже, но всюду примерно так же. От былой особицы осталось в княжестве немногое: преимущественная приверженность коренных жителей к почитанию древних своих богов: богини Тарры и бога Ларро, которые, по легендам, приходились друг другу братом и сестрой. Именно от их божественной, предосудительной по людским меркам, связи ведет свое происхождение народ княжества. И владетельные князья Та-Микол – также остались княжеству от прежних независимых времен, только ныне династия князей – не вольные правители полуразбойничьей державы, а надежная опора трону, древний и почитаемый род, всегда на виду у венценосцев… Всякое бывало в истории имперского двора: и «в случай» попадали князья Та-Микол, и в немилость монаршую, однако неизменным оставалось то внимание, тот почет, которым пользовались при дворе представители династии, равные среди равных в довольно узком кругу высшего аристократического света Империи.

Случилось так, что сдружились два дворянина, два воина, князь Дигори Та-Микол и Санги Бо, впоследствии отказавшийся от мирского имени в пользу отшельнического прозвища Снег. За давностью времен трудно сказать, что именно их сдружило… Быть может, те жуткие месяцы, проведенные молодыми людьми в имперской темнице в наказание за проявленную удаль у самых стен дворца… (Дуэлянты не могли не понимать, что за столь неслыханную наглость каждый из них мог бы поплатиться головой, и поплатились бы, несмотря на мольбы и заступничество чуть ли не половины двора… Чудо спасло.) Может быть. По крайней мере, члены той злополучной дюжины дуэлянтов на долгие десятилетия, навсегда сохранили друг к другу чувство общности, ощущение, что сама Судьба сковала их в некое братство, внутри его уже не оставалось места былой вражде, когда-то толкнувшей их на смертельную схватку, в которой гибель поджидала всех, победителей и побежденных… Да, члены этой дюжины со временем разлетелись по всем пределам необъятной Империи, но, тем не менее, всегда помнили друг о друге, и при случае – помогали поверх всех остальных резонов, обычно определяющих жизнь и поступки каждого человека. Но и внутри той дюжины, двое, Дигори и Санги, сдружились сильнее остальных. Оба гвардейцы, они воевали вместе, служили вместе… Потом служили порознь, потом судьба опять сводила их. Битвы, женщины, немилость двора, слава, скоротечное богатство – все это вволю наполняло жизнь каждого из них и не мешало дружбе. Проходили годы, сливаясь в десятилетия. Были времена, когда они не виделись более полувека подряд… Князь Та-Микол вышел из гвардии, вступив в права удельного наследования, успел пережить двух жен, каждая из которых так и не могла родить ему ребенка, а Санги Бо, которого никто и нигде не ждал с богатым уделом в наследство, еще разок избыл наказание, отсидев, на этот раз уже десять лет, в темницах одного из храмов… За самоуправство, допущенное после штурма одного из мятежных городов на южной границе… Потом Санги Бо увлекся гражданской службой, стал книгочием, потом опять соскучился по штурмам и осадам…

Так они и встретились, на очередной войне, Санги Бо и Дигори Та-Микол, оба уже далеко не юноши, много повидавшие воины, небезызвестные среди современников… И выяснилось, что полвека разлуки ничуть не остудили их дружбы. Как и встарь, вино полилось рекой, пиры, охота, женщины всех мыслимых статей и расцветок… Гм… Все это, естественно, не в ущерб войне и службе. Благо, здоровья обоим хватало.

И случись так, что оба они были вызваны ко двору, с тем, чтобы Его Величество мог лично поблагодарить каждого за… За то, что они служили, как это и подобает дворянам, то есть, воевали, не помышляя о наградах.

И так совпало, что… гм… При дворе, в штате Ее Величества, появилась новая фрейлина, юная, прекрасная, хорошей фамилии… Не было в ней ни следа глупости и распутства, так часто присущих придворным жеманницам, ни тщеславия, ни жадности, так цепко заполонивших столичное общество… И она обратила свой взор на воинов, удостоившихся благодарности Его Величества… и Санги Бо показалось… О, да, несчастному почудилось, привиделось… что взор ее… не лишен некоторой благосклонности… Это было как удар стилетом в незащищенное сердце, не опомниться, не остановить…

И… она стала женой друга, госпожою Ореми Та-Микол, а Санги Бо оставил службу и зажил отшельником Снегом.

– Но вы остались друзьями?

– Нет. – Снег заморгал несколько чаще обыкновенного, и Лин, до тонкостей изучивший все знаки и приметы в поведении своего наставника, сообразил, что глубже по данному направлению лучше не заходить, вопросы если и задавать, то чуть в сторону.

– А я?

– Ты – второй сын, если я правильно разобрал события.

– Но по амулету этого не видно. Откуда ты знаешь?

– Гм… Я… видишь ли… иногда стороной до меня доходят вести… Одним словом, кто-то мне говорил, что у четы князей Та-Микол наконец-то стали рождаться дети, появился сын. Это было около пятидесяти лет назад. Потом дочь, но она умерла во время родов. А потом – уже не знаю, о тебе, во всяком случае, я ничего не слышал. Мастью ты – в него, уроженцы княжества чаще обычного светловолосы. Да и вообще – есть несомненное сходство, мне бы следовало тотчас же догадаться, как я тебя увидел. Но – кто бы мог подумать?

– И что теперь?

– Что… Единственное верное – ехать тебе к родителям и сообщить, что сын нашелся. Они будут рады, как я понимаю.

Лин едва не заплакал от этого равнодушного тона и холода в словах наставника.

– Снег, но я же не виноват!

– А в чем ты можешь быть виноват? Никаких к тебе упреков. Просто я сам пребываю в некотором ошалении от событий, и от того, как круто подчас разворачивается жизнь. В этой истории также есть дополнительные темные места, и они терзают меня.

– Какие?

– Что за игрушки судьбы? Как мог пропасть из малодетной семьи, княжеской семьи, один из рода, вдобавок, сын, возможный наследник? Пропал – и не был ни убит, ни найден. А подброшен в какую-то глушь! И в этой глуши его находит… некий Зиэль. И этот Зиэль приводит мальчика именно ко мне!..

– Да, это странно. Ведь я совершенно ничего, ни единого проблеска не помню о том, что было до трактира «Побережье»! И кто такой, наконец, этот Зиэль, ты обещал рассказать?

– Я передумал. Зиэль клялся мне, что он ни при чем, что он ничего не подстраивал, но разве можно ему верить?..

– Он бог, что ли?

– Еще хуже. Оставь в покое это имя, не шутя прошу. Однажды я попросил его о помощи, пусть не для себя… и с тех пор… как бы обязан ему. Но нам пришла пора собираться. Старый князь, твой отец, во главе части имперских войск, замиряет варварские племена, вновь перешедшие наши новые северо-западные границы. Это буквально в нескольких днях конного пути от его собственного княжества, так что – не заблудимся.

– А ты тоже со мною поедешь?

– Да. Но посох оставлю здесь.

– Ур-р-рааа!

– Вот и ура. А до того я выяснил, что у них всего один сын кроме тебя, тот, старший, о котором я говорил. И он до сих пор бездетный, так что дополнительная веточка на их генеалогическом древе лишнею им не покажется. Ты не появишься там незваный, нежеланный…

Лин смешался от стыда и смущения, хотя лично он ничего постыдного не совершил.

– Я потому так резко рассуждаю, что в знатных семьях, там, где очень многое завязывается на право наследования, на земли, драгоценности, на привилегии и карьеру, соображения обыкновенного кровного родства отнюдь не столь сильные, как у простолюдинов… Хотя и у крестьян полно мерзости набито в мозгах и избах. Если все будет в порядке, примерно так, как я рассчитываю, то тебя признают и в семью возьмут. Почти наверняка представят ко двору в первые же месяцы.

– У-ух ты-ы!!!

– Сядь! Тоже мне… И этот пустоголовый запрыгал, на тебя глядя! Но ему простительно, он скотинушка, а ты-то… Да, почти наверняка представят и без промедления, если я правильно помню те порядки и обычаи. Хотя, настоящий двор чуть отличается от тех райских кущ, что расписаны в этих твоих дурацких рыцарских романах. Поскольку ты не первенец, то и унаследовать княжество тебе, скорее всего, не доведется, а только титул и герб, на котором будет указана принадлежность к младшей ветви. Но зато у тебя будут высокие покровители и доброжелатели при дворе. Тебе дадут там гражданскую либо придворную должность, пажа, к примеру, или предложат учиться на жреца в одном из главнейших храмов, или определят в гвардию…

– Конечно, в гвардию! Я хочу быть воином.

– Может быть. Но в рыцари тебя посвятят не сразу, не надейся. Что покраснел? Рыцаря – точно уж надобно заслужить своими силами. Даже Его Высочество престолонаследник, не говоря уже о принцах крови, всегда должен заработать свои золотые шпоры, доказать, что он их достоин. Так повелось от веку, из поколения в поколение, и исключений не бывает.

– Я…

– Угу. Якать по каждому поводу ты так и не разучился. Три дня нам на тщательные сборы.

– А Гвоздик?

Гвоздик, услышав свое имя, с беспокойством стал вертеть головой: то на Снега поглядит, то на Лина… Понял, вероятно, что дела затеваются нешуточные.

– С собой возьмем. Воспитал животное – теперь изволь заботиться о нем всю жизнь.

– А я только на это и согласен!

– Угу. Тогда – вперед. Походное уложение ты знаешь, так что действуй соответственно: мои сумки и твои сумки, кроме одной седельной, которую я сам упакую. И кроме моего оружия, вернусь – сам выберу и подготовлю.

– То есть, как это – вернешься? А ты куда? А почему я один должен укладываться?

– Гм. Поход нас ждет долгий. Я поеду на Чернике, предположим, а ты – рядом побежишь. Под седлом и с мешками, да? – Лин постучал себя по лбу.

– Извини, Снег, пожалуйста, как-то я не подумал, что ты без лошади.

– Пока без лошади. В деревне или в замке куплю. Кроме того, ты у нас теперь не просто юноша с горящим взором и пылающими щеками, а князь, аристократ. Богатством я похвастать не могу, не вижу смысла и тебя развращать деньгами и роскошью, но сапоги тебе нужны другие, шапка тебе нужна совсем другая, пожалуй даже, с пером… орлиным, предположим… Перевязь, перчатки… Камзол на первое время. Потом-то портные за тебя возьмутся не шутя…

– Зачем перчатки? Тепло же?

– Понадобятся. По этикету положены. С оружием у тебя и так полный порядок, на мечи и секиру тратиться не надо.

– И лук у меня отменный!

– Неплохой лук. Все проверь из упряжи, каждый шовчик руками промни, каждый гвоздь на подковах пальцами попробуй. Чтобы зерно, мясо, фляжки, белье, кошмы…

– Будет исполнено! Все проверю, до тонкостей!. А ты когда вернешься?

– Сказано же: послезавтра. Вернусь, проверю наскоро – и назавтра по коням. Мотона у себя дома пока поживет.

– А… Ну, ладно… – Лин смешался и поник, он не знал, насколько правильные чувства владеют им сейчас, достойны ли они рыцаря и дворянина?

– Что – а?

– Я бы очень хотел… Снег, я бы очень-очень хотел попрощаться с Мотоной!.. Ну, пожалуйста…

– Э, вот ты о чем. Ты прав, а я нет. Ладно, пока я там буду – велю ей сюда прийти, вот уж напрощаетесь вдоволь. То-то слезы в четыре реки потекут. Какое счастье, что меня в это мокрое время здесь не будет. Смотри – не лопни, наверняка она захочет накормить тебя… и вот этого бесстыжего попрошая на год вперед. Да, раз уж она здесь будет – пусть всю походную одежонку проверит, на предмет швов, дыр, пятен и прочего…

Ох, это было «дождливое» расставание! Мотона даже и не попыталась проникнуться и постичь все величие и благородство княжеского титула, внезапно свалившегося на плечи молодого воина, и вообще она вела себя так, словно бы он все еще маленький мальчик… Даже по голове его гладила, заливаясь при этом горючими слезами. Снег только пыхтел в бороду, но ни единого замечания не сделал ни ей, ни Лину, который также подозрительно пошмыгивал носом, ни Гвоздику с Черникой, немедленно потребовавшим от Мотоны свою долю прощальных слез и почесываний…

И опять дорога!

За те полмесяца пути, что Лин проделал в северную сторону, к местам своего «трактирного» детства (обратный путь не в счет, он его очень плохо запомнил, из-за спешки, страха и приступов), он успел оценить и полюбить все выгоды «взрослого» самостоятельного путешествия, когда никто тебя не понукает, за твоими действиями не следит, не уличает в ошибках, не запрещает использовать магию… Но и в хорошей компании тоже есть своя прелесть: во-первых, надежно, во-вторых – заботиться ни о чем не надо, ибо за тебя думают и тебе остается только добросовестно делать что велят…

Снег и Лин двигались к западу быстро, однако без спешки, рассчитывая добраться до места назначения за две недели. Путешествие, по замыслу Снега, должно было послужить Лину дополнительным обучением, чтобы наглядно, на практике увидеть и освоить те полезные навыки и умения… хотя бы часть их, которые он так и не успел от Снега получить… Лин внимательно слушал и сердце его учащенно билось: да, класть только рукоятью к собеседнику, чтобы не оскорбить ненароком… Да, хитрее и благоразумнее некоторое время не замечать кивок-вызов, нежели принять за таковой нечаянный поворот головы… Комплименты незнакомой даме должны быть весьма общего свойства и никогда уточняющие: богиня, цветок неземной красоты, сверкающий алмаз, но никаких подробностей насчет груди, губ, талии, иначе можно запачкать доброе имя, свое и чужое, и погрязнуть в никчемных дуэлях… Счет надобно проверять всегда, если расплачиваешься ты, если же платит другой – то с разбором, иначе заботу друга могут посчитать презрением и насмешкой над глупцом и простофилей. Жрец любого храма вправе рассчитывать на изначальное уважение путника, бескорыстное уважение и посильную помощь, если таковая не обременяет твои собственные цели, но уважение должно быть свободно от страха перед богами и богинями: разруби мерзавца пополам, если он того заслуживает, и предоставь богам самостоятельно разбираться – на кого стоит гневаться, а на кого нет… Прочь от лицедеев и фокусников. Никаких игр в зернь, в листики, в шары… Никаких побитий об заклад на деньги… Вино ты и сам недолюбливаешь… Никаких… гм… Продажные девки – это настолько… одним словом…

– Снег, я понимаю.

– Вот, да. Успеешь еще, я тебя уверяю. Гроздьями и гирляндами будут на тебя дамы вешаться, потому что парень ты видный, хоть и неотесанный… – Снег окинул взглядом зал придорожного трактира… – Ты думаешь, чего они хихикают? На меня, что ли смотрят? Или на твой воображаемый герб, которого пока еще нет?

Лин покраснел. Боги! Когда он научится владеть собой настолько, чтобы язык не заплетался от смущения, а лоб и щеки оставались в обычном своем цвете, но не красные?.. Конечно, он заметил двух молодых женщин, служанку и жену трактирщика, и то, как они на него поглядывали. Приятно, хотя они и простолюдинки… Лин покраснел еще больше, ибо к стыду его примешалась досада на самого себя: да он сам еще вчера был простолюдином без рода, без племени, без имени! Наверное, он, все-таки негодяй, если так легко позволяет себе рассуждать о ни в чем не повинных других людях простого сословия… по-предательски рассуждает… и Снег понапрасну потратил на него силы и время. Смотрят и хихикают, перешептываются.

Вот если бы у него были плечи как у Снега, но щеки без бороды, тогда бы они обе вообще обомлели… Лин со Снегом одинакового роста, но Снег уже чуть ссутулился и выглядит не таким гибким. Но у него плечи и грудь широки, шире, чем у Лина…

Лин, конечно же, не мог оглядеть себя со стороны, зато всем окружающим было видно, что высокий юноша, едущий куда-то в сопровождении убеленного сединами строгого наставника, силен и ловок, хорошо сложен и воспитан, и, на женский взгляд, весьма привлекателен лицом…

– Хозяюшка! Хорош смеяться, скоренько сюда!

– Слушаю вас, пресветлые господа! – Хозяйка присела в поклоне, вся такая почтительная и серьезная, но глаза по-прежнему лукавые.

– Уточни нам еще раз: мы добираемся до перепутья, прямо перед нами…

– Прямо перед вами, в двух полетах стрелы, будут стены «Старых Мостов», но вам в город заезжать не нужно, только время потеряете с караульными на въезд и выезд, а вы держитесь ошую, и так, по левой дороге, и езжайте, никуда более не сворачивая, и к вечеру, если богам будет угодно, вы доберетесь до Хвощей. Вот там все главные шатры и расположены. Только сказывают, что господин Та-Микол уже три дня как перебрался из шатров в замок, но наверное я не знаю. Молодой господин в армию торопится? Честно скажу: красивее дворянина я с прошлой осени не видела! И вы тоже очень видный господин. Серьезный, положительный…

– Да уж не к тебе жениться едет. Ты мне парня не сбивай и юбками не тряси. Где хозяин?

– В город уехал… Вернется только завтра, между прочим… Может, отдохнете с дороги, а уже завтра, с утречка, свежие, выспавшиеся…

– Угу. Счет давай, вертихвостка, а то мигом скормлю одному страшному зубастому охи-охи!

– Так я и испугалась!.. Но он действительно страшенный: как глянет – у меня душа в пятки! – Хозяйка вынула из-за пояса свиточек и подала с поклоном.

– Проглотит – не подавится. Тэк-с… Эт-то еще что за шкварки с корками? Вот это вот?

– Молодой господин изволили покормить вашего охи-охи.

– Это его охи-охи. Но на два кругеля ошметков даже дракон не наест… Даже тургун.

– Так время-то почти военное, все вздорожало…

– Гм. Понимаешь, стрекоза, я уже вовсю сдирал шкуры с мародеров еще тогда, когда твоего батюшки на свете не было, и умею отличать справедливые цены от плутовства. Три кругеля со счета долой.

– Но…

– Спорить собралась? Изволь. Предметно, по каждой строке счета? Лин, одолжи мне плеть ненадолго…

– Нет, нет, нет! Ну что вы! – Теперь хозяйка просто-таки лучилась добротой и удовольствием от созерцания таких славных постояльцев. – Вы оказали мне честь и радость, и уж лучше я потерплю убыток, чем огорчу своим упрямством таких…

– Ты умница. Лошади накормлены и напоены?

– Конечно!

– Тогда мы оба желаем тебе всяческих удач, хороших барышей, подарков от мужа, лопоухих постояльцев… Счастливо…

На прощание Снег обернулся и ловко забросил в подставленный фартук еще один серебряный кругель. Благословения восхищенной трактирщицы слышались до самого поворота…

– А согласись я на ее счет, то заплатил бы за репутацию болвана два лишних кругеля. Учти, пожалуйста. Хотя… ты ведь теперь будешь богат, что тебе серебряная мелочь…

– Нет, нет, я целиком и полностью согласен, Снег! Я ведь понимаю, что речь вовсе не о двух лишних кругелях. А ты нарочно один кругель напоследок приберег, чтобы отнять, и потом его же дать?

– Разумеется. Такие поступки они помнят хорошо… во всех смыслах хорошо. Быть может, ни ты, ни я, ни Гвоздик с Черникой, никогда не встретим сию трактирщицу, но из тысячи подобных случаев, один-два непременно пригодятся в будущем, когда ты этого совсем не ждешь, и сослужат добрую службу. Что скажешь?

– Скажу, что это было интересно и познавательно для меня. И полезно.

– Еще бы: придорожный трактир – настоящая школа жизни.

Следующий урок из придорожной школы жизни Лин учил самостоятельно, хотя и под бдительным присмотром Снега.

Они уже обогнули небольшой приграничный городок «Старые Мосты» и остановились в очередном трактире, просто перекусить и отдышаться от дорожной пыли. Трактир этот был не чета предыдущему: неопрятный, маленький, весь пропахший вином, человеческими и конскими испарениями. Мирных обывателей в нем почти что не было, если не считать пожилого трактирщика и двух слуг мужского пола. А солдаты – солдаты были, и вели себя соответственно, грубо, пьяно, с постоянной руганью во все стороны. Гвоздика пришлось поместить в конюшне, в самом углу, привязанного, рядом с Черникой, чтобы им не скучно было. Снег почти не ел, но заказал у хозяина травяного отвара по своему рецепту, и теперь пил его, сладко прижмуриваясь, чашка за чашкой.

Лин терзал тем временем пожилую пережаренную утку. Он не понимал, почему Снег ест явно меньше него, но на голод не жалуется, может, заклинаниями аппетит перебивает? А травяной настой – наоборот, дрянь какая-то: сколько ни пробовал Лин – вкуса в нем так и не нашел.

В это время один вояка – по значкам на рукаве и шлеме из какого-то интендантского сопровождения – рукавом зацепил, проходя мимо, Лина за плечо, и тот едва не выронил кружку. Лин мельком посмотрел на солдата и, решив, что все произошло нечаянно, продолжил трапезу.

Тот же принял кротость за робость и возликовал на пьяную голову от возможности безопасно развлечься.

– Ты что смотришь, а? Ты чего на меня посмотрел? Недоволен чем-то? – Юнец оглянулся было на седобородого спутника, но тот молчал и, не поднимая глаз, пил свое пойло. Тоже, видать, как и щенок, трус из обывателей, даром что при оружии. – И встань, когда к тебе обращаются, стоя отвечай.

Лин промокнул губы салфеткой и покорно встал.

– Нет, я ни в чем не испытываю ни малейшего недостатка, либо недовольства, и мирно советую вам идти своей дорогой, ибо мы с вами не в ссоре.

Солдат выпучил глаза, поскольку за всю его небогатую событиями жизнь не доводилось ему слышать столь длинной и замысловато собранной фразы. Если, конечно, не считать ругательств одного бывшего моряка из соседнего взвода…

– Ты кому это? Мне? Щенок! Жизнь прискучила?

Лин смешался. Снег так и сидит себе, отвар прихлюпывает, даже и не глядит в их сторону… С десяток посетителей, все кто откуда, в разномастных мундирах, тоже смолкли и с любопытством ждут продолжения… Как быть? Лин решился быть построже:

– Я ведь уже внятно сказал и повторяю: ступай прочь, болван, и проспись, дабы без помех понимать и поддерживать трезвую беседу.

– Чего??? – тут уже солдат растерянно оглянулся на посетителей, но, уловив в их взглядах поддержку себе, не на шутку рассердился: – О, скотина-то! Дерзить? Да я тебя сейчас…

Щенка следовало припугнуть на годы вперед, и солдат, подчеркнуто не спеша, потянулся за секирой. Лин за это время успел бы нарубить его на восемь отдельных кусков, но чувство опасности обострило ему память и сообразительность: на стремительных военно-полевых судилищах, если до них доходит дело, чаще всего в трактирных ссорах виноватым признается тот, кто первым вынул в закрытом помещении оружие… А кроме того, солдат пьян и неуклюж. Лин дождался, пока правая рука пьяницы обхватила рукоятку секиры, просто шагнул вперед и, на исходе шага, ударил его кулаком в лицо, целясь именно в подбородок. Когда он при этом успел натянуть перчатку на руку – Лин так и не сумел потом вспомнить: успел и молодец, костяшки пальцев сохранил… зато перчатка лопнула… Солдат повалился навзничь и замер, абсолютно неподвижный… Может, удар был излишне силен, может – затылком неудачно приложился в каменные плитки пола, а может пьян был больше, чем казался…

– Служба императора! – От дальнего стола встали и подошли двое, с одинаковыми черными перьями на широких шляпах. – Ссора с участием военных, в военное же время, приравнена…

– Ссора? Здесь нет ссоры! – Снег, когда хотел, умел говорить очень громко. И веско. Внимание всех, в том числе и обоих стражей порядка, тотчас обратилось на него.

– Этот малый… не разобрать, что за значок у него на рукаве… споткнулся и упал. И то, что при падении он случайно ухватился за рукоять боевой секиры – это и есть случайность, а вовсе не начало ссоры и не повод для начала всеобщего сыска. Каких он войск, я не разберу?..

Ого… Недвижный солдат был из службы императорского обоза, то есть, сопровождал грузы, которые посылались императору командованием действующих войск. Эти службы задержек со стороны людей не терпели и не ведали, ибо занимались делами важности первостепенной! Объявить полный сыск, как это и положено при начатом было обвинении – так это всем арест на двое суток… как бы потом самому под военное судилище не попасть, за умышленную задержку посланий, государю предназначенных.

Старший из двоих почесал голову под шляпой и обернулся к трактирщику, смиренно и молча стоявшему рядом (словно из воздуха возник, только что не было его!):

– Что, действительно случайно ухватился он? И случайно упал?

Хозяину даже и раздумывать не надо было: он, как истинный трактирщик, умел мгновенно схватывать обстановку со всеми подробностями, и еще лучше – понимать намеки власть предержащих.

– Несомненно! Точно так, как вы изволили сказать! Едва они с юношей прекратили мирный разговор, как господин ездовой изволили споткнуться и упасть. Позвольте мне унести его в сенник, чтобы он поспал? Крови нет, ушибов нет, изволите видеть: похрапывает.

Солдат по-прежнему лежал без памяти, но действительно – густое сопение из ярко-красных уст напоминало храп, на покойника он никак не тянул…

– Унеси. Я бы и сам ему по морде с удовольствием врезал, да некогда ждать, пока проспится. И потом вина мне стаканчик, вот на этот стол.

Старший из военных стражей присел без спроса за стол, где расположились Снег и Лин.

– Служба императора. Кто вы, господа, откуда? – Страж махнул пальцем, и второй страж, его подчиненный, встал за его спиной, готовый в любую минуту применить нож, меч или заклятье.

– Мирные путники, по своим надобностям.

– Это я уже понял. Меня интересуют подробности. С какой целью двое человек благородного происхождения, мирной наружности, снаряженные большим количеством дорогого оружия, находятся в расположении действующих войск? Противник не настолько хитер и отесан, чтобы лазутчиков-варваров обрядить в наших дворян, и все-таки?.. За сей стакан – отдельный счет, любезный… Прошу прощения, итак?

Снег задумался. Да, они нарвались на очень въедливого стража. Но неглупого и не вздорного: проявлено уважение, слова его разумны, и никак не чрезмерны требования…

– Гм. Вы правы. Я позволю себе один маленький вопрос перед всеми нашими ответами?

– Хорошо.

– Ваше ведомство по-прежнему находится под рукою у Когори Тумару? Дело в том, что я давненько не вылезал из своей норы и не знаком с нынешними дворцовыми раскладами…

– М-мм… да. Он по-прежнему, вот уже много лет, руководит Имперской Стражей. Я ответил на ваш вопрос?

– Да, сударь, и я благодарен вам за четкий ответ. Теперь извольте задать мне пароль, из самых важных, что у вас есть. Во имя Империи.

От последних слов, сказанных шепотом, с имперского стража словно вихрем сдернуло спокойствие и расслабленность: «Во имя Империи» – эти слова не произносят праздно, любой, их сказавший, вправе рассчитывать на самое внимательное отношение к сказанному, но и ответственность огромна: будь то крестьянин, ратник, «черная рубашка», рыцарь, барон, принц королевской крови – всяк может ответить свободой и головой за всуе сказанный именной имперский завет.

Ни слова не говоря в ответ, он достал из внутреннего кармана камзола кисет, раздернул шелковый шнурок и вытянул оттуда простую медную пайзу. Вручил ее Снегу. Второй страж из-за спины первого и Лин, сидящий слева от Снега, с превеликим любопытством, но молча и смирно взирали на пайзу и обоих собеседников.

Трактирный воздух тем временем опять пропитался обычным трактирным шумом, испокон веку присущим служителям войны: лязгом оружейного железа, чавканьем, глохтанием, кашлем, умеренной руганью… На их стол поглядывали, но уже избегали проявлять любопытство, надежнее – не обращать внимания.

Снег с легким поклоном принял пайзу в пальцы обеих рук, дохнул на нее, погладил с обеих сторон подушечкой большого пальца правой руки, бормоча при этом еле слышные заклинания. Он отвел в сторону ладонь, протянул стражнику другую: на левой его ладони лежала золотая пайза, но с прежним набором вензелей и значков.

Страж сделал точно такой же кивок, принял пайзу и стал ее внимательно изучать… Наконец он поднял голову.

– Да, сударь. Больше у меня нет к вам вопросов, и я готов служить. Приказывайте. Но… в неких временных и служебных рамках, вы же понимаете…

– Понимаю, сударь. Ваше имя?

– Тогучи Менс, сударь.

– Вы и ваш спутник премного меня обяжете, если подскажете, где мне точно и быстро найти князя Та-Микола, к которому у меня есть личное неотложное сверхважное дело. И пока я обернусь туда и обратно, вы будете неотлучно находиться рядом с этим юношей, вместо меня защищая его интересы, его жизнь и честь. С этого мига, на все время моей отлучки, он – не только для меня, но и для вас – самое ценное в жизни.

– Понятно.

– Лин, ты понял, что должен спокойно и тихо меня ждать, никуда более не ввязываясь?

– Да.

– Лучше всего будет, если вы втроем запретесь в комнате и будете отдыхать. Не теряя бдительности против возможных случайностей. Итак, сударь Тогучи, подсказывайте, вот карта.

В ставке князя Та-Микола шел военный совет. Угрюмый и седой князь пребывал в ровном расположении духа, которое не могли разрушить ни временные неудачи на поле боя, ни ноющее от старинной раны покалеченное плечо, ни даже представитель императора, внезапно нагрянувший в его ставку. Покамест все идет по проложенному руслу, стало быть, и успех не за горами. Представитель императора – это вовсе не знак недоверия старому князю, это обычай императорского ведения дел, и все данное обыкновение понимали правильно. То, что император лично недолюбливает старого князя – никак не сказывалось на его полномочиях и привычках: дело прежде всего, а в войнах князь разбирается хорошо, короне служит верой и правдой. Для графа Поллини Веври, имперского представителя и императорского любимца, сына герцога Устоги Веври, это поручение императора было, скорее, почетной ссылкой, возможностью загладить большие и малые грешки, коих набралось великое множество, как и у всякого молодого и задиристого придворного. Несмотря на его высокое положение при дворе, здесь, в ставке, ему приходилось туго: крутого нрава князь не терпел советчиков, любимчиков и своевольщиков, коль скоро император ему доверил войска – все должно быть здесь по его, князя, руке, и только один человек на всем белом свете имеет право ему, князю Та-Миколу, указывать и приказывать: это Его Величество император.

Тем не менее, на совете, князь неукоснительно придерживался старинного обычая: каждый, начиная с младшей части стола, имеет право четко и без опаски перед чинами и титулами выложить свое мнение, не боясь, что его оборвут, перебьют и высмеют. В войсках за это (впрочем, как и за многое другое), князя любили и ценили: старинные-то обычаи все чтят, да немногие соблюдают…

Как возник в приемной этот высокий старец при полном вооружении, никто не успел понять, но старший из полудюжины стражников на четырех шагах от себя остановил неспешного пришельца движением руки.

– Что вам угодно, сударь?

– Мне угодно встретиться с князем Та-Миколом. И немедленно. У меня для него дело чрезвычайной важности.

Стражники – все лихие и очень опытные вояки из личной гвардии князя, все из дворян, подтянулись, послушные незаметному знаку старшего, и без суеты распределились в просторной приемной, на пути к дверям в зал, так, чтобы все видеть и, в случае чего, друг другу не мешать.

– Но, сударь, князь занят, а вы не представились.

– У него военный совет, я знаю. И тем не менее…

– Вам придется подождать.

– Хорошо, я подожду.

– И представиться.

– А вот это ни к чему. Я пришел сюда с новостями, а не для знакомства, тем более, что мы с князем давние знакомые. Зовите меня Снег, если хотите.

В углу зала, возле горящего, несмотря на позднее, но все еще теплое лето, очага, в кресле сидел и никак не мог согреться низенький сморщенный человечек, едва ли трех локтей росту. Это был шут старого князя, верный его слуга уже сотню лет, его соглядатай и наперсник многих секретов. Шуту всякое позволялось при дворе князя, такое, отчего и княжескому сыну бы не поздоровилось, но с военных советов шута неизменно изгоняли, ибо иногда князь очень плохо и превратно понимал шутки, а рука у него – хоть в гневе, хоть в радости – всегда тяжелая.

– Сударь, я с уважением отношусь к праву дворянина прятать свое имя, либо носить его открыто, но здесь особый случай, и вы…

– Я его знаю! Знаю! Это он! Заклятый враг нашего господина, это Санги Бо!!!

Воздух завизжал, вспоротый лезвиями секир и клинками мечей, шестеро воинов лязгнули, перестраиваясь в боевой порядок, латами… и зубами. Санги Бо. Все шестеро хорошо понимали, что через несколько мгновений падут в неравной сече, но они были дворяне, воины, и они презирали смерть. Сам Ларро, бог войны, не мог бы рассчитывать, что они забудут присягу и отступят перед ним, дабы избегнуть последней битвы.

Снег на лету перехватил нож, свистнувший из кресла в углу, но остался неподвижен. Замерли и воины… Предсмертная тишина дрожала, в радостном предвкушении: ну, кто первый ее тронет!..

– Я не с войной пришел, судари. Вы видите: я неподвижен.

Судари видели, но и сама неподвижность, в исполнении таких, как Санги Бо, вполне возможное оружие, которое недооценивать смерти подобно.

Шут исчез из приемной, наверное, быстрее, чем его нож долетел до Снега… Вдруг одна дверная створка заскрежетала и стала медленно открываться… Из полураскрытой двери пришел голос, низкий и хриплый, принадлежащий князю Та-Микол и никому иному.

– Пусть войдет. Пусть войдет беспрепятственно, как есть и в чем есть.

Прямой приказ князя, сюзерена и командующего войсками, в условиях войны, для подчиненных иной раз мог быть весомее даже, чем голос чести и совести; тот, кого опознали как Санги Бо, беспрепятственно вошел в зал. Меч его по-прежнему покоился в ножнах, рыло секиры – в чехле. Вслед за ним в зал, где проходил военный совет, без спросу ввалились воины княжеской охраны. Изгнать их из помещения мог только прямой приказ князя, или того, кто выше его, то есть самого императора. Ну, может быть, еще приказ канцлера, окажись он здесь. Охрана по-прежнему была нацелена атаковать пришельца, буде он поведет себя угрожающе. Но князь такой приказ не отдал.

– А… точно. Санги Бо. Долгонько же мы не виделись. – Князь не сделал попытки ни встать, ни улыбнуться, ни даже положить здоровую руку на рукоять меча.

– Изрядно, да.

– Ты отвлек меня от важных государственных дел и тем самым поступил бесцеремонно.

– Я хотел подождать в приемной…

– Но не подождал. Выкладывай, с чем пришел.

За время этого короткого разговора, никто из присутствующих ни словом, ни жестом не осмелился вмешаться в странную эту беседу, беседу людей, каждый из которых был живой легендой Империи. Бывшие друзья, ныне смертельные и непримиримые враги…

– Дело у меня чрезвычайной важности, но оно не касается данной войны, оно, скорее, твое семейное. И я предпочел бы, когда ты найдешь для этого время, обсудить его с тобою. С глазу на глаз.

Князь молча и холодно оглядел присутствующих. Его положение при дворе и в глазах Императора – прочное, как всегда, но ему бы не бывать прочным, ни ранее, ни сейчас, если не соблюдать неукоснительные меры предосторожности и вести себя опрометчиво, то бишь самонадеянно. Тайны должны храниться в тиши, обнаруженные – они еще опаснее, чем раскрытые.

– Положение дел в моей семье мне известно лучше всех на свете, кроме разве что богов, и у меня нет секретов от людей, с которыми я поровну делю походную жизнь, хлеб и войну. Сомневаюсь также, что у меня найдется время и желание беседовать с тобою еще раз. Отсюда вывод: говори сейчас или убирайся прочь. Выбрал?

– Да. – Снег помолчал, словно бы собираясь с духом. – Нашелся твой второй сын, Докари Та-Микол.

Гробовая тишина в зале не нарушилась ни единым вздохом, все взоры были прикованы к князю, но тот оставался хмур и совершенно спокоен.

– Вот как? Продолжай.

– Он у меня.

– В плену? Давно ли? – Князь впервые за время разговора поглядел в глаза Снегу, это был холодный и безразличный взгляд… для любого, пусть даже самого пристального наблюдателя, но Снег гораздо лучше всех присутствующих знал бывшего друга и он увидел истинное в его глазах: звериную ярость, муку… и надежду.

– Нет. Не в плену. Уже пять лет, шестой.

Князь качнул головой, словно бы собираясь с мыслями для нового вопроса, но Снег видел, что у старого друга, бывшего друга, просто перехватило горло, и он не в силах издать ни одного связного слова. Поэтому Снег продолжил говорить, не громко и не спеша.

– Я привез его к тебе, и он находится недалеко, в одном придорожном трактире, где я оставил его на попечение двоих стражников из имперской стражи. Впрочем, он уже вырос и способен сам постоять за себя.

Князь наконец собрался с силами, и голос его зазвучал по-прежнему, холодно и мощно.

– Он знает истину? И истина ли сие?

– Знает, я ему рассказал. Сама же истина была исторгнута из его сердца прямо мне в руки. Вот она. – Снег вытянул вперед правую руку и разжал ее.

Повинуясь знаку, сделанному князем, его шут подбежал к Снегу и бережно снял с раскрытой ладони медальон. И тут же осмотрел его, даже обнюхал. Морщинистое лицо его разъехалось в счастливой улыбке

– Повелитель… это… он.

– Сюда подай. Скорее, пока я не содрал с тебя шкуру!!!

Шут понимал толк во внезапных приступах княжеской ярости и побежал к хозяину с медальоном в вытянутой ручке, чтобы тот скорее оказался в отцовских ладонях.

Присутствующие были так захвачены происходящим, что даже забывали дышать, а поскольку в большинстве своем это были крупные полнокровные люди, то когда, во время заминок в беседе, они все же вспоминали о дыхании, по залу разносилось бульканье и фырканье, словно от стада ящерных коров, ныряющих за озерными водорослями.

– Да. Это подлинный знак. Ты утверждаешь, что он жив и не в неволе? И здоров?

– И жив, и здоров, разумом и телом, и свободен, как я и ты.

– Сие главное. Теперь рассказывай подробнее. Господа военный совет. – Князь встал с кресла и медленно поклонился присутствующим. – Я был не прав, позволив занять ваше внимание событиями, не имеющими отношения к делу, ради которого мы с вами здесь находимся. Я был не прав и прошу за это прощения…

Протестующие голоса членов совета дали ему больше чем прощение: никто не согласился с его неправотой. Все горели нетерпением узнать дальнейшее.

– Благодарю вас, друзья мои. И прошу не покидать меня, но остаться, ибо нечестным поступком было бы утаить от вас продолжение начала, невольно услышанного вами, благодаря моей незадачливости. Касается также и верных стражей моих. Им всем – выскажу благодарность позднее. – Князь сел. – Продолжайте, сударь Санги Бо. – Он повел рукой в его сторону, и эта учтивость – была самое невозможное из того, что бы могли вообразить люди, помнящие историю их вражды.

Снег знаком отказался от предложенного стула и повел рассказ с того дня, как неизвестный ратник, едущий по своим делам в далекие края, случайно забрел к его пещере и упросил приютить на некоторое время мальчика, которого сам случайно забрал из придорожного трактира на северном морском побережье….

– И все эти пять лет он, не ведая имени своего, не помня раннего детства, неотлучно был при вас?

– Да. Неотлучно. Мальчик жил рядом, жил теми же буднями, что и я, питался тою же пищей. Я воспитывал его, как умел, учил тому, что знал, и не его вина, что быт был суров и пища груба, что умел я не много, а знал еще меньше. Мое воспитание – мои ответ и вина.

Граф Поллини Верви кашлянул и перебил его речь фразой, которая впоследствии стала знаменита на всю Империю:

– Гм. Стало быть, он воспитан рыцарем.

В зале воцарилась недолгая тишина, которая затем сменилась яростным хохотом и стуком мечей о ножны: чудо, однако же все до единого из присутствующих сумели понять и оценить остроумную двусмысленность графа: воспитан рыцарем – это значит, что воспитатель рыцарь и воспитанник – также рыцарь!

Князь взялся усиленно пощипывать разделенную шрамом бровь над правым глазом, но и его знаменитой выдержке, как оказалось, имелся предел: усы князя подпрыгнули, губы дрогнули… и разжались в едва заметной улыбке:

– Воистину так.

Нетерпение способно растянуть ожидание почти до бесконечности.

Ни у кого, включая самого князя, не было причин сомневаться в словах дворянина, да еще такого, как Санги Бо, тем не менее, услышать о найденном сыне и узреть его воочию – отнюдь не одно и то же.. Бывшие враги так и не обменялись рукопожатием, не перешли с враждебного «ты» на дружеское «ты», застряв на учтивом и холодном «вы», однако уже во дворе замка князь Дигори Та-Микол лично обратился к Санги Бо, с просьбою позволить дать ему в сопровождение полусотню лучших своих ратников, сплошь в черных рубашках…

– Не из недоверия, сударь Санги Бо, но для надежности: ибо еще одну случайность, за миг до встречи, мое сердце просто не выдержит. Я сам должен увидеть его… и только тогда, но немедля, подать весть в… туда… домой.

Снег молча поклонился в знак согласия и прыгнул в седло.

Воины знали свое дело хорошо: стоило Снегу в двух словах объяснить двум старшинам задачу, как они уже заняли позиции вокруг трактира, ловко, тихо и без суеты. Все подступы к трактиру просматриваются, все выходы из него – стерегутся. Случайностей не будет

В комнате, где расположились, ожидая возвращения Снега, Лин и два имперских стража, его появление никого не застало врасплох, потому, хотя бы, что Снег велел хозяину доложить о приходе. Старший что-то писал на маленьком свитке, младший занимался оружием, правил секиру. Лин же, против ожидания, вовсе не казался измученным нетерпением и неизвестностью, Снегу почудилось даже, что юношу распирает смех.

И точно: стоило тому поймать вопросительный взгляд Снега, как он указал движением подбородка на причину своей веселости: младший имперский страж, который, кстати сказать, так и остался надолго безымянным для них обоих, правил секиру точильным камнем, не спеша, аккуратно, с достоинством, но не на лезвие движением камешка, а – от лезвия!

– Гм… ты, друг ситный, чем фыркать, лучше бы задумался над тем, что сам еще весьма немногое знаешь.

– Но…

– Вот и но. Все в полном порядке. Собирайся, нас ждут. Очень ждут, каждый лишний миг ожидания – мука для них. – С этими словами Снег обернулся к стражам и отвесил им уважительный поклон: – Судари. На этом ваша присяга мне закончена, а Империи – продолжается, не прервавшись ни на миг. Вы вправе рассчитывать за свою верную и исправную службу на благодарность князей Та-Микол, и вам не придется долго ее дожидаться. Краткое, но очень важное время вы берегли здоровье и жизнь его второго сына, юного князя Докари Та-Микола…

Оба стража встали и сделали ответный поклон, глубокий, но далекий от раболепия и угодливости.

– Вас найдут, я уже позаботился об этом. Более того. Если Когори Тумару до сих пор в силе, как вы утверждаете, я пошлю ему пару слов на ваш счет, надеюсь, что старый мой приятель и собутыльник прислушается к моему мнению о вас…

Если бы в этот миг у стражей были крылья, они бы унесли их обоих к самому солнцу… Но и без крыльев оба едва не взлетели под потолок от слов Снега.

– Да… И это… Секира послужит дольше и будет острее, когда вы, любезный, попробуете водить камушком вот так… с начесом. А не с вычесом… вот так… вот так… Понятно? Счастливо оставаться, судари, нам же с князем – пора!

ГЛАВА 11

Если у князя Та-Микола, у его приближенных и соратников были какие-либо сомнения в том, что этот юноша – и есть подлинный Докари Та-Микол, то они отпали в первый же миг его появления перед ними: взгляд отца, осанка отца, светлые волосы, такие же, как у отца, только без седины… А от матери – синие глаза и необычайная правильность черт… Такое не подделаешь, не подколдуешь. И аура… Мощная магическая аура – тоже от матери. У женщин подобная соразмерность всех черт лица и тела зовется красотой. Но не пристало мужчине, воину, гордиться тем, что по праву должно принадлежать женщинам, всем вместе и каждой по отдельности.

Впрочем, Лин, а ныне – урожденный князь Докари Та-Микол, и не подозревал о собственной красоте, хотя ему уже не раз говорили об этом… точнее – два раза. Однако, говорившие – обе женщины – могли невольно ошибаться, либо произнести намеренную неправду: одна из них – добрейшая тетушка Мотона, которая души в нем не чаяла, а другая – трактирщица, во время случайного обеденного постоя, быть может, рассчитывая на дополнительную подачку…

Впрочем, у него на счету было и одно объяснение в любви, там, на шиханском базаре, но…

Ах, это было грустное расставание со Снегом… Лин видел, что Снег и его отец, Дигори Та-Микол, в последние минуты встречи все-таки сумели разбить ледяную стену, некогда их разделившую, оба попытались и оба сумели перейти на ты, но… Снег отказался погостить у князя, тот не настаивал… Ни князь, ни имперский представитель, не осмелились даже заикнуться о награде для Санги Бо, это было бы оскорбительным для воина-отшельника. Только Его Величество Император, своим высшим соизволением, сумеет преодолеть его скромность… В свое время, быть может, именно это и случится, однако ныне Император далече…

Лин испросил разрешения у отца проводить своего наставника до границы уезда, и тот не возразил, вздохнул только. Десяток воинов сопровождения отстали на целую тысячу локтей, но полностью ослушаться приказа старого князя, чтобы потрафить молодому, не посмели, расположились в пределах прямой видимости.

– Не хнычь… люди увидят. – Снег хлопнул юного князя по плечу, по спине, приобнял даже… – Значит, так… Освоишься, обживешься, привыкнешь… – а там, годика через три.. приедешь в гости, или я тебя навещу, в Океании, либо где-нибудь на просторе, никому не принадлежащем. У?

– Точно! – Лин заулыбался сквозь слезы и закивал. – А может, и раньше? Ну, встретимся?

– Может, и раньше. Но незачем спешить. Кроме того, тебе надобно привыкнуть к новой своей жизни, это будет не просто. А Мотоне я привет передам.

– И вот это… – Ха! Когда и как умудрился Лин добыть роскошную шаль, связанную из шерсти горных коз?.. Где он успел раздобыть столько денег?

– Ух, ты! Да с узорами, да с золотыми! Передам, она будет довольна. Я ей объясню, что рано или поздно ты нагрянешь в наши края, и вы будете нюниться вместе, в четыре ручья. Пока.

Снег лихо вскочил в седло, развернулся и на рысях помчался прочь. Лин, Гвоздик и Черника долго глядели ему вслед, и хотя Снег ни разу не оглянулся, Лин всем существом своим видел и понимал, словно огненные буквы читал, что спина его – спина немолодого одинокого человека, оказавшегося неспособным в эти мгновения перебороть и скрыть охватившую его печаль и горечь.

Еще через три дня князь вызвал сына и дал ему приказ и поручение: не медля долее, мчаться в княжество, дабы обнять мать и брата.

– Негоже мне размякать в семейных делах, потому что приказов Его Величества никто не отменял, я должен навести здесь, на границах, должный порядок, а это потребует много тяжелого труда, много крови, чужой и нашей. Признаюсь тебе, сын… хотя и непросто мне ронять подобные слова… Санги был тебе как отец, и я… испытываю сомнения в том… что способен состязаться с ним в знаниях, в умениях.. в отцовских способностях… в обаянии, наконец…

– Что вы, отец… Для меня великое счастье…

– Для меня тоже. Не красней, в любом случае – три-четыре дня не перевесят пяти лет. Время, чтобы исправить неравновесие, у нас есть, и дальше оно будет за нас. Но твоей матушке, бесценной моей госпоже Ореми, немыслимо ждать более необходимого, я уже подал весточку, а сейчас, в твоем лице, посылаю ей чудо, о котором она мечтала много, много лет, и обрела надежду со вчерашнего дня, как только прочла мое послание. Береги себя. Мы не можем себе позволить потерять тебя еще раз. Ступай.

Отец у Лина (мысленно юноша продолжал называть себя именем ребенка-найденыша, так ему было привычнее) оказался весьма суровым человеком, прямым и резким, и очень умным. Ему хватило такта приближать к себе найденного сына не вдруг, небольшими шажками, чтобы тот успевал освоиться со своим новым семейным и сословным положением. С этой же целью он отдалил от себя старого шута – все равно уже не шутит почти, только плачет да вздыхает – и отдал его в постепенно складывающуюся свиту юного князя: старик даже разрыдался, но уже не от старости и воображаемых обид, от счастья, ибо ему довелось нянчить и смешить младенчика в его первые годы, и делал он это с любовью.

Черника – добродушнейшее на свете существо, веселое и покладистое, она с любым общий язык найдет, а вот Гвоздик… Он скорехонько навел страху на весь княжеский двор, а начал с того, что в первую же ночь вылез во двор и порвал на клочья целую свору сторожевых церапторов, да чуть было не уходил до смерти одного из стражников, попытавшегося вмешаться… Пришлось Лину дать своему питомцу жестокую выволочку (один подзатыльник, два трепка за уши и долгий выговор грозным голосом, с потряхиванием пальца возле черного носа), но Гвоздик привыкший больше опираться в своих выводах не на удары извне, а на внутреннее чутье, на то, что он чуял в голове и груди своего друга, легко и прочно внял наказанию и уж больше не своевольничал так в окрестностях замка. Однако в его пределах тут же же сумел выследить и загнал в вытяжную трубу очага ручного оборотня, очень редкого и дорогого, вывезенного князем из диких дальнозападных земель… Как выяснилось, свирепый и беспощадный оборотень до безумия боится добрых, смирных и веселых охи-охи… Князь Та-Микол призвал пред свои очи обоих: Сына и Гвоздика, долго вглядывался в зубастого зверя…

– Ну и чудовище. Неплохо иметь в друзьях такой кошмар. Ты уверен, что его дружба надежна?

– О да, отец!

– Тогда я рад. Только незаметно что-то, несмотря на твои уверения, что сей живоглот внял твоим распоряжениям о благонравии. Я понимаю – зверь не человек, и первое время я готов потерпеть его выкрутасы, но…

– Я понял, отец, и ручаюсь за него.

Нет, нет, Гвоздик тоже все понял, и ничего ему ни от кого не нужно. Но в очередной раз повизгиванием в две головы пожаловался, что без охоты и простора ему горько и душно, и что все его обижают, и никто его не любит…

– Ну как же не любят? А я, а Чери? Скоро поедем на охоту, но пока – терпи. Ты ведь уже взрослый, ты ведь у нас умный. Умный же?

– Еще бы! – отвечал ему верный Гвоздик, – вон у меня какие клыки! А когти!..

– И когти… Но все они, друг мой непоседливый, не единственные и не исчерпывающие признаки ума… Кто там?

У Гвоздика едва шевельнулись чешуйки на хребте и опали: свои, это Риморо, шут, который почти неотлучно при нем. Лин ничего не мог припомнить из своего княжеского детства, включая и веселильные выходки старого шута у своей колыбели, но его бдительности и осторожности были предъявлены две надежные верительные грамоты: отзыв двух сердец, его и Гвоздика. Двух дней не прошло, а шут уже по-свойски разговаривал с Гвоздиком и даже дерзал касаться морщинистой лапкой его загривка. Гвоздик урчал в ответ, помигивая когтями и клыками, но по-доброму урчал, без гнева, уж Лин это чуял точно. Лин в корне пресек все попытки шута фиглярстовать, потчевать его своими выходками и гримасами, но зато часами, особенно в пути, разговаривал с ним, расспрашивал о людях, о местных обычаях, об истории княжества и рода… Старик отвечал как умел, а разум у него был по большей части острый, память надежная.

– Но мне трудно называть тебя просто Кари, сударь, мой господин! Старик услышит – прибьет меня!

– Как это прибьет, если он словом своим отдал тебя ко мне в свиту? И как это он прибьет – за выполнение моих приказов? Ты не прав, Римо, батюшка – человек слова. И он далеко.

– Это – воистину, это верно, он человек чести и данного слова. Да – бока мои боятся, моей головы не слушаются. Конечно, я буду звать тебя Кари, сударь, мой господин, а все же лучше не вынуждать меня делать это при твоем отце. Да и при твоей сиятельной матушке, если уж честно. Она, прямо скажем, ни от кого не терпит фамильярности.

– А за что ее зовут Гроза?

– А откуда ты знаешь? С чего ты взял? А?..

– Ты же мне сам рассказал вчера. Чего всполошился, я же не выдам. Итак?

– Она справедлива, спору нет. И милосердна. Например, ни разу в жизни я не подвергся наказанию от ее сиятельной руки, хотя иной раз и было бы за что… Однако добра и нежна она бывает только в присутствии одного-единственного человека на земле – твоего отца. И сына своего любит, который старший брат тебе, но… словно бы она опасается испортить его проявлением нежности. Но он уже суровый взрослый муж, что ему все эти женские сюси-пуси… А со всеми остальными пресветлая госпожа Ореми – грозная владычица, справедливая, но хладная. Нет у нее любимцев среди слуг и служанок, нет у нее подруг среди окрестных дворянок или при дворе. И когда в ней бушует непогода – все вокруг трепещет, моля о скорейшем прекращении молний, дождя и грома… Только твой сиятельный отец и твой старший брат свободны от проявления гнева ее.

– А какая она?.. Ну, внешне?

– Она необычайно красива, сто раз это повторю. Ведь она не старая еще, она более чем на сотню лет моложе твоего отца… Но боги не дали ей радости обильного материнства, вас только двое у нее. А казалось, что и вовсе один… Сударь, мой господин! Тебе, верно, прискучило идти рядом с моею повозкой, нюхать хвосты этим клячам.

– С чего это ты взял?

– С того, сударь, мой господин, что верный Гвоздик твой уже не стесняясь завывает и который раз уже пытается процарапать когтями твой камзол. Взбирайся на своего вороного коня…

– Ого! Чери, слышала? – теперь ты конь!

– Прости, княжич. Седлай кобылу, да скачи вперед, да поохоться вволю, а я пока посплю. Впрочем, не как я, а как ты скажешь, я всегда рад служить.

– Ты прав, проедусь чуточку, разомнусь… Долго нам осталось?

– Еще два дня, а на третий – будем в землях твоего батюшки. А не обоз – так ты бы уже дома был.

– Да… Отец запретил. Он говорит, что твердый характер и неспешность в страстях – вот обязательные спутники рыцаря. Не все, но – обязательные. И Снег тоже утверждал. И они правы, но я… бегом бы мчался, быстрее моей Черники в сто раз… И она красива, да?

– Очень. И ты похож на нее…

Главная зала в старинном родовом отцовском замке была битком забита: окрестные дворяне и высокопоставленная челядь заполнили ее с утра, все хотели быть свидетелями чуда, и ни старший сын князя, Дамори Та-Микол, ни даже сама госпожа Ореми Та-Микол, не посмели воспрепятствовать любопытству своих поданных, вассалов и соседей, подобная закрытость была бы не по имперскому обычаю, и считалась бы чрезмерной даже для гордых и надменных князей Та-Микол.

Князь подробно объяснил сыну, каков будет его путь от ворот замка в главный зал, где и кого он встретит на пути, какими словами и жестами должен он ответить на приветствия и доклады, даже начертил ему карту замка и путь, чтобы Докари нигде не запнулся, не выказал неуверенности и смущения, а вел себя как воин и дворянин.

А Лин подвел отца, не выдержал характер… Хорошо хоть, хватило соображения и памяти оставить Гвоздика во дворе, привязанным на поводок, и со строгим приказом вести себя хорошо. То есть, почти весь путь, от подвесного моста до вторых дверей в замок, он шел уверенно и чинно, не спеша, с необходимыми кивками, так, что даже старик Риморо следовал за ним, не отставая и без одышки, а потом… Лин и сам не помнил, как он не выдержал, сорвал с себя шлем и плащ, и побежал вперед, сквозь небольшую анфиладу комнат, подбежал – и сам, собственноручно настежь распахнул дубовые двери в зал…

Столько народу в зале – и полная тишина!

Свою мать он узнал сразу, вот именно такою он ее и представлял… Она такая… такая…

– Матушка! – У Лина от волнения и счастья подкосились ноги, и он грянулся на колени прямо у входа, не в силах долее бежать и даже стоять. От удара стальных наколенников об пол брызнули каменные крошки, присутствующие в зале ахнули, заранее восхищенные всем увиденным… И грозная княгиня тоже поддалась всеобщему волнению, вдруг утратила величавость, подхватила тяжеленные юбки и как девчонка побежала навстречу. Все смешалось с этого мига и пошло наперекосяк, не по этикету. Светлейшая госпожа княгиня плакала в голос и прижимала к груди голову своего утерянного и теперь найденного сына: руками, глазами, памятью, сердцем мать чувствовала и понимала: это он, он, он!..

Наконец Дамори Та-Микол, единственный в замке сохранивший хладнокровие, пробился сквозь тупую и беспорядочную толпу… Это в своем-то собственном замке, среди слуг и вассалов!.. Тем не менее, молодой князь, не раздражаясь и не крича, протиснулся к центру событий, двумя короткими приказами расширил до приличного круг свободного пространства и поклонился своим родным: матери и вновь обретенному младшему брату.

– Госпожа моя матушка, дорогой мой брат!..

Княгиня опомнилась первая и попыталась взять себя в руки:

– Прости меня, Дамори! Я… Подними брата и обними его.

Братья крепко обнялись, все еще не зная, насколько прочными будут их братские чувства… Каждому из присутствующих ясно было видно, что если младший образом в мать, то старший – почти копия отца: такие же резкие черты лица, тот же чеканный подбородок, та же затаенная свирепость в уголках рта… Росту оба примерно равные, быть может, старший на палец повыше.

– Господа! Судари и сударыни мои! – Княгиня Та-Микол вполне справилась с обуревавшими ее чувствами, лед и сталь вернулись в ее взор и голос. – Мы счастливы в этот великий день и желаем, чтобы все присутствующие тоже обрели счастье и радость! Лето, хвала богам, решило задержаться в наших краях и даровало нам сегодня чистое небо, медовый воздух, пронизанный солнцем день. Во дворе замка, на свежем просторе, уже стоят накрытые пиршественные столы, которые только и ждут, чтобы гости моего замка почтили их своим вниманием! Всяк, от светлейшего принца до последнего раба, вправе разделить нашу радость и подкрепить ее винами и яствами. На краткое время я хочу уединиться со своими сыновьями и невесткой, надеюсь, вы простите мне сию невежливость. Но вскоре мы присоединимся к вам. Прошу вас! – Княгиня кивнула мажордому и тот, во главе ватаги старших слуг, ловко принял на себя бразды правления: почтительно и споро погнал дорогих гостей к выходу. Опытный деревенский пастух не справился бы лучше со стадом своих уток или ящерных коровок… А ведь мажордому предстояло безошибочно и мягко, хотя и твердою рукой, развести гостей, в зависимости от сана и титула, по столам, и по местам у каждого стола…

Прошло четыре дня. Каждый вечер Лин посылал своему отцу весточку с подробным изложением прожитого дня. То же самое, вероятно, делала и его мать, сиятельная Ореми Та-Микол, во всяком случае, гонец каждый раз укладывал в сумку послания от них обоих. Старший сын, также с милостивого соизволения старого князя, писал ему реже, раз в неделю… Вот и сейчас молодой князь Дамори Та-Микол закончил письмо отцу и пригласил младшего брата к себе в кабинет. Все вечерние права на младшего отпрыска безраздельно принадлежали матери, ночью Лин спал, а утро и день складывались когда как, сегодняшнее утро началось с завтрака и продолжилось визитом в покои старшего брата. Гвоздик с важным видом и без излишней подозрительности скоренько обнюхал все углы, да и брякнулся, не найдя ничего угрожающего, прямо на ковер посреди кабинета.

– Красавец… А ты что сегодня предполагаешь делать? Надумал что-нибудь?

– Нет, дорогой брат. Но пусть все будет, как ты скажешь, а не как я скажу.

– Ладно, сейчас придумаем… Третий день собираюсь спросить: ладони и пальцы у тебя все в мозолях… На крестьянские не похожи, да и от оружия они располагаются по руке иным узором… Откуда они такие?

Лин смущенно улыбнулся:

– Это Снег… От считает, что воин должен знать оружейное дело до самой ковки… Он нарочно для меня устроил кузню возле пещеры и учил меня ковать… Я старался, но, быть может… это ремесло предосудительно для нашей фамилии?

Старший усмехнулся в усы и растопырил навстречу собственные ладони:

– Ковка – моя страсть. Смотри: точно такие же. Я и подковы могу, и ножи, и секиры… и что хочешь, но обожаю ковать мечи! Для воина сие – не грех, лишь бы рука не утрачивала гибкость и точность при боевом, либо дуэльном обращении с оружием.

Лин просиял в ответ и вынул кечень:

– Вот. Сам ковал!

Брат принял охотничий кинжал в руки и несколько минут тщательно изучал его, пробуя на звук, на гибкость, на заточку, на баланс, на узоры лезвия…

– А почему именно продольная стяжка через хвостовик, а не накладка с боков?

– Снег говорит, что так надежнее, зимой рука меньше мерзнет, и что проще обихаживать, разбирать.

– Угу… А проковок на металл сколько у вас бывало?

– До пятнадцати. Этот – семь только.

– До пятнадцати… Этак на меч три месяца уйдет, и больше.

– Точно! Так и получалось! И у тебя… а то я стеснялся своих мозолей, хотя Снег и говорил…

– Хорош клиночек. – Дамори вернул нож Лину и повел его к настенному оружейному ковру, показывать свои работы… Оба мгновенно стали похожи на детей среди игрушек…

– Вот так вот, братец… Я слушаю, как ты все время: Снег, Снег… Знаешь… Тебе крепко повезло к нему попасть. Наш отец во многих отношениях ничем не хуже, а даже и лучше, быть может, но когда дело касается оружия, дуэлей и военного искусства… Мастер из мастеров! Чего заливаешься?

Лин действительно засмеялся. В последний год он неизменно досадовал на себя за нерасторопность во владении секирой и мечом, потому что, несмотря на все старания, он и близко не мог добраться до уровня «даже такого пожилого человека, как Снег». Дамори в ответ разинул рот, ударил себя кулаком в грудь и захохотал так громко и надолго, до слез, что без зова прибежал в кабинет его личный слуга и поклонился, в безмолвном вопросе.

– Пустяки, Керг. Это мы с братом смеемся. Ступай, ступай… Принеси нам засахаренных слив и попить.

Зато Гвоздик ни одной из голов не поднял, только ушами тряхнул: все довольны, никто не боится, угрозы нет…

– Вот ты вчера за ужином недоумевал, чего это мы с матушкой переглядываемся? Она еще в слезы ударилась? А я тебя скажу – чего. Просто вчера при матушке я не хотел про Санги говорить лишнего, расстраивать ее… Помнишь, вчера ты рассказывал, как нафы с Уманой на тебя охотились, а однажды даже щуру подсылали, и Снег после этого в пещеры ходил?

– Да, еще бы.

– Ну, вот. Года четыре с лишним тому назад, по всей Империи прокатилась молва: Санги Бо жив и здоров! По крайней мере, дюжине, а то и больше, из высших храмовых служителей некоторых наших богов, приснился вещий сон, одинаковый для всех, о том, как Санги Бо ворвался в подземные чертоги богини Уманы и вызвал ее на бой! По дороге перебив кучу нафов, слуг ее. Вызвал на бой и бился с нею как равный, от заката и до самого рассвета! И ранил ее, и едва не погубил до смерти! Невероятный человек! Она позорно бежала от Санги, а тому хоть бы что!..

Лин никогда, ни на секунду не забывал, как выглядел Снег после похода и что он говорил ему по этому поводу… Скромность рыцаря. Да, да, вот уж истинно: повезло ему с наставником…

– Вся Империя об этом судачила. Санги Бо как пропал много лет тому назад, так никто и никогда о нем больше не слышал до того дня. Но если бы мы только знали, за кого именно он бился в подземелье!!! Матушка, быть может, что-то и чувствовала материнским сердцем, потому что плакала тайком от отца… Я-то видел ее слезы. И как только все узнали про этот сон, так отец уже без телохранителей из бойцов и магов нигде не появлялся, потому что Санги Бо жив, и по-прежнему лучший и никем не превзойденный воин Империи. Наш отец тоже будь здоров – какой воин, и все же, все же… Какое счастье, что теперь они не враги. Я ему сегодня написал про твой вчерашний рассказ.

– А я ему уже рассказывал, там, в ставке.

– Не беда, еще раз с удовольствием прочтет.

Лучший и непревзойденный меч Империи… Лин вспомнил Зиэля, но, памятуя о настойчивой просьбе Снега, упоминать о нем не стал. Тут их прервал с коротким докладом сотник домашней стражи…

– Вздернуть. Всех четверых, хватит цацкаться с этим сбродом.

– На дальних, повелитель?

– Да, пусть далече смердят, не перед замком. Ступай. – Дамори поймал вопросительный взгляд Лина.

– Браконьеры. Изгадили хороший лес. Чем с ними добрее, тем они… Вкусные были сливы? Еще? Тогда – что мы здесь торчим, как домовые? Давай на вольный воздух, куда-нибудь на охоту?

– Как скажешь. Охота – это по мне! Я – всегда готов.

– И я. Что предпочтешь, Кари: зайцев потравим, оленя загоним, кабана поднимем?

Вот тут уж Гвоздик вскочил и разом выставил на всеобщее обозрение все, что в нем было приветливого и доброго: клыки и когти. А как же: целая стайка знакомых слов в уши набежала, и хозяин чуть ли ни прыгает от радости… Дело явно к охоте идет… Охи-и-и… охи-и-и… Ур-р-р…

– Оленя?.. Это было бы неплохо. Так ведь на него долгая подготовка надобна. А медведи у вас… у нас водятся?

– Хочешь на медведя? Да изволь! Ты охотился на них уже?

– Было дело, но я не сказать, чтобы очень опытный.

– Отлично! Не желаешь ли сам выбрать место охоты? Если ошибешься – никто не узнает, корить да насмехаться не будет, меж братьями доносов не бывает… – Старший брат ощерил в улыбке крупные кривоватые зубы, и Лин осознал, что ранее, за все время короткого с ним знакомства, такой открытой и дружелюбной улыбки за ним не видел. Смех был, но смех – он разный бывает, а улыбка без усмешки – обычно приязненна.

– Я попробую. Лучше бы по карте…

– Ты и карты читать умеешь? Наличествуют, конечно! Вот карта.

Лин сначала спас ковер от когтей развеселившегося Гвоздика, намял ему уши, пристыдил, приструнил… К счастью, брат нисколько не сердится… Потом уже присел к столу, изучать карту.

– Думаю, вот сюда, к излучинам. – Лин вопросительно взглянул на старшего брата, но тот был непроницаем.

– Почему, интересно?

– Здесь предгорье, полно водопадов, если верить карте. Рыба должна идти на нерест, и там, на порогах, она должна скапливаться. Стало быть, именно там медведь жирует на рыбе… Я что-то не так сказал?

– Так, так. Ох, и смышленый у меня младший брат! Именно так! Там, где Кривая и Бирюзовая почти сходятся, там у нас самое медвежье место! Прямо в точку! Керг! Коней! Свору не брать, сами поохотимся! Луки, рогатины, вот это вот чудище – и довольно будет снаряжения. Ну, мечи с секирами и ножами – это само собой… При удаче – там же и пообедаем по-походному.

Чем дальше они продвигались к намеченному месту, тем явственнее ощущалось присутствие в округе медведей. Вся охотничья ватага состояла из братьев Та-Микол, двух слуг – Керга и другого, при Лине.. Лин никак не мог запомнить его имени… Ропс его зовут, молодой парень по имени Ропс… Пятым – безымянный посыльный, на всякий случай. Конечно же, впереди – главный на всем белом свете охотник Гвоздик, мирные лошади не в счет… И десяток охранников. А большая охрана и не нужна, в центре родовых-то владений, вдали от границ… След!

– Свежие следы, вон, от дерьма чуть ли не парок идет. Что скажешь, брат? – Дамори Та-Микол опять обратился с вопросом к младшему брату, Лин конечно же, волновался, понимал, что его испытывают… Лин спрыгнул с седла и пошел по цепочке следов, четко отпечатавшихся в приречной глине.

– Гвоздик, кыш! Убери морду. Сейчас тебя в замок отошлю, одного, без присмотра! Зайцы нападут и съедят. – Но Гвоздик не испугался зайцев, никто его не прогонит на самом-то интересном месте. Просто надо притвориться серьезным и тихим.

– Ну, что? – Лин вновь поднялся в седло и подъехал поближе к брату.

– Это молодой медведь, самец, шести локтей росту примерно, здоровый для лесного, однако явно, что не горный. Согласно карте, скоро мы прибудем на место и его увидим. Может, и не только его.

– Хм… Почему молодой? При таком-то росте?

– Лапы, когти – все четкое, без шрамов, побитостей, когти не тупые, сами следы не столь глубокие, как могли быть. Стало быть, не стар, не тяжел. И мех темнее, чем у горного.

– Так может, это нестарая крупная медведица?

– При таком росте – это была бы взрослая матерая медведица. А лапы, как я говорил, все четыре без побитостей и шрамов, а маленьких медвежонковых лап вокруг не видать, хотя должны бы быть, при этакой стати у самки… – Дамори Та-Микол поморщился непонятным образом и продолжил вопросы:

– А рост ты как вымерял?

– Измерил поперек отпечаток передней лапы – он чуть больше полутора пядей, сиречь половина локтя с краешком. Мысленно уложил ее дюжину раз на одну линию…

Старший брат перестал морщиться и расхохотался:

– Нет, ну это же надо! Еще чуток, и я тебе завидовать начну! Все истинно. Скоро мы воочию увидим этого молодого крупного самца. Верно. Ну, что – видите, какой у меня брат???

Слуги, повинуясь знаку молодого князя, уткнулись улыбающимися лицами в гривы, поклонились Лину: да, юноша еще очень молод – но уже отнюдь не сосунок, по повадкам виден истинный охотник и воин…

Потом был привал после успешной охоты, обильный обед, с умеренным весельем, но почти без вина. После обеда Дамори Та-Микол приказал шести воинам охраны отвезти разделанную медвежью тушу в замок, всех остальных сопровождающих и слуг отсадил ко второму костру, нарочно для этой цели разведенному, а сам, вместе с Лином и его верным Гвоздиком, остался у первого…

– Знаешь, братишка, я ведь тоже, как и родители, впервые так счастлив за последние годы. Теперь у меня есть брат, и многое, многое в моей жизни пойдет иначе, в лучшую сторону…

Дамори Та-Микол раскрыл перед Лином душу, и Лин в очередной раз поразился, насколько люди в этом мире бывают открыты и доверчивы, почти как Мотона. Ему ведь довелось с немногими общаться, и то это были Зиэль и Снег, которых ну никак не назовешь простыми и прозрачными… И это внезапная человеческая открытость смутила Лина, однако же и обрадовала, и он дал себе клятву: при случае быть столь же откровенным со старшим братом, которого, как оказалось, можно любить всей душой.

С некоторых пор немилость богов словно преследовала род князей Та-Микол: дети плохо рождались. Если в иных знатных семьях бывало по десять и пятнадцать детей… У маркизов Короны еще меньше рождается, но там особый случай, тут и сравнивать невозможно…В обычных же дворянских семьях и больше бывало, по двадцать детей… А как иначе, если мир суров и постоянны войны, большие и малые, с внешним супостатом и с соседями, и с дорожными разбойниками, и со стихиями, и с болезнями, и с судьбой, и просто дуэли… Чтобы выжить в этом мире, род должен быть ветвист и обширен… Но у Ореми Та-Микол – всего лишь трое рождены, причем одна умерла при рождении, а другой исчез бесследно, играя во дворе… В те кошмарные дни, когда Докари внезапно исчез, казнили и до смерти запытали два десятка нянек и слуг, но никто ничего не видел, и никто ни о чем не узнал, ни розыском, ни магией… И Дамори Та-Микол остался единственным сыном и наследником… Которому с тех пор строго-настрого, свирепейшим приказом отца, было запрещено участвовать в войнах и вообще покидать пределы княжества. Их матушка, Ореми Та-Микол, утратила способность рожать детей, это подтвердили знахари и лекари, не от возраста, а от каких-то телесных нарушений, связанных с предыдущими родами… Мало того, когда Дамори Та-Микол женился, то его дражайшая супруга, Югари Та-Микол, тоже так ни разу и не забеременела… И Дамори не собирается с нею разводиться, не взирая на то, что терпение у отца и матушки его вот-вот лопнет… Да хоть бы и на казнь отправили – он с Югари не разведется, от нее не откажется… И тут вдруг свершилось чудо: боги вернули семье второго сына. Да еще такого! Теперь семья спокойно может жить и ждать. А ему отныне разрешено будет идти на войну, рядом с отцом, как это и подобает воину и мужчине, зная, что в случае чего есть у рода сын и наследник, который получил лучшее воспитание на свете, какое только можно представить, и который…

– Я счастлив, братишка, я всем этим воистину счастлив! Сегодня уж нам не успеть, пора в замок, к матушке, а завтра с утречка поедем ко мне, у меня буквально в трех долгих локтях от замка дом, большую часть года я там живу, а не в замке, и покороче познакомлю тебя с Югари, не как в первый день. Полагаю, что немилость матушки к ней завершится наконец-то…

Лин отвернулся и взялся отнимать кость у Гвоздика. Это было безнадежным делом, но зато помогло Лину справиться со слякотью в ресницах, воина никак не украшающей.

– И я… И я счастлив. Я так мечтал, что у меня будут отец с матерью и братья. А действительность оказалась лучше мечты…

В покоях сиятельной Ореми Та-Микол всегда запах свежих трав и цветов, естественный аромат, лишь самую чуточку подкрепленный магией, чтобы аромат этот был устойчив и при этом «играл», как бы поворачивался то одною гранью, то другою…

Небольшую восьмиугольную залу обычно освещают горящий очаг и светильники на стенах. В каждой из четырех малых стен, простенков, по светильнику, в каждом светильнике по четыре свечи, да еще трехсвечник на маленьком резном столике, посреди комнаты, однако все эти источники света не способны до конца рассеять вечерний полумрак, тем более, что дрова в очаге хотя и уложены, но пока не горят. Вдоль двух больших стен, слева и справа от входной двери, расставлены ширмы, за которыми затаились четыре комнатные девушки, служанки сиятельной госпожи. Княгиня и Лин знают, конечно же, что девушки находятся там, но пока те молчат, затаив дыхание, их как бы и нет… К тому же девушкам хорошо известно: чем реже вспоминает об их присутствии сударыня, их госпожа, тем легче им живется. Нет, нет, госпожа никогда не отругает и не накажет попусту, или за чужую вину, однако, она обязательно обнаружит оплошность и ошибку, стоит лишь ей обратить свой высочайший взгляд на любую из них… Но сейчас она всецело занята сыном… и хвала всем богам за это!

– … И он, ты говоришь, способен защитить твой покой чутьем и когтями?

– Да, матушка, и защищал уже неоднократно. Он очень силен, и такой умный! Гвоздик, ну-ка, встань! Положи лапы на плечи, встань в полный рост!

Гвоздик, зевая, поднимается с пола… ур-р-р… потягушеньки… Ладно, раз просят: Гвоздик рывком поднимает свое длинное туловище вверх, на мгновение застывает свечой, а потом выкладывает когтистые лапы Лину на плечи. Когти впрочем, он втягивает в самый последний миг. Зато высовывает черный, безобразно длинный язык и смачно шлепает им по лицу зазевавшегося Лина.

– Цыц! Я тебе разрешал облизывать? Стой тихо! Вот, матушка, какой он огромный, выше меня получился. А тяжелый!

– Да уж! Все, уйми его, пусть опять ляжет. И пусть не вздумает ко мне подходить. На салфетку, вытри лицо. Погоди, лучше я сама оботру… Ты плохо кушаешь. У нас в роду все мужчины не толстые, но ты очень уж худ. Кушай же, вот коржи в меду, вот груши…

– Матушка, но я славно поужинал и совершенно сыт. Вот если бы ты согласилась прогуляться с мною в саду. Там сегодня на диво тепло… Гвоздика выведем заодно.

– С удовольствием, сын. Погоди, я зажгу огонь, чтобы к нашему возвращению здесь стало тепло и уютно.

Ореми Та-Микол легко плеснула пальцами в сторону очага – и тут же дрова вспыхнули мощным ярким пламенем. Лину подобное было бы не по силам, и даже сам Снег, пожалуй, не сумел бы воспламенить очаг на столь большом расстоянии всего лишь одним небрежным движением… Хорошо, если он сумеет перенять от матушки ее магическую мощь…

– Накиса! Твой храп мне надоел! Ты не выспалась в своей постели и пришла досыпать ко мне? Поди сюда!

Из-за ширмы проворно выскочила женщина средних лет и тотчас бухнулась в ноги. Движения ее скоры, мольбы и оправдания звонки, но глаза… глаза ее выдают: да, прикорнула в тишине за ширмой…

Прекрасное лицо княгини исказилось гневом, и Лин поспешил вмешаться.

– Матушка, госпожа моя, она нечаянно. В такой прекрасный вечер не стоит огорчать себя и меня волнением и недовольством чем бы то ни было. Пойдем, полюбуемся ночным небом и тем, что осталось от заката. Позволь мне накинуть на твои плечи шаль и предложить тебе руку?

– И сердце?

– А сердце мое – с самого рождения принадлежит тебе! Ты знаешь… ведь я ровно ничего не помню из моего раннего детства…

– Увы, ты был очень мал…

– …Кроме ауры, твоей ауры, матушка! Едва лишь я увидел тебя, стоило тебе только прижать меня к своей груди – и словно звезда вспыхнула в моем мозгу: это моя матушка, я ее узнал!

Княгиня ахнула и схватилась за щеки. Тотчас была забыта провинившаяся служанка, гнев, какие-то посторонние мысли о хозяйстве…

– Но ведь и у меня случилось точно то же самое! Стоило лишь мне прикоснуться к тебе, погладить твои золотые кудри… Да, ты, прав, пойдем, сын мой…

В тишине сада, нарушаемой лишь пением сверчков и шелестом листвы… да еще фырканьем, урчаньем, шуршанием, почесыванием, проламыванием сквозь кусты неугомонного Гвоздика, неспешно прогуливались мать и сын. Зато, с таким сопровождением, оба они могли быть совершенно уверены, что никто их не подслушает…

– …И он по-прежнему в силе, по-прежнему строен?

– Не знаю, как по-прежнему, матушка, ибо я знал его только последние пять лет, но подтверждаю точно: благополучного жира, свидетельствующего о почтенном возрасте и безмятежном быте, он так и не накопил. Я бы сказал, что он не толще моего, но гораздо крепче меня и шире в кости.

– Да… Боги! Как же он опростился… Кто бы мог подумать.. Вот оно, беспощадное время! Голубая кровь, самый лихой меч Империи, умница… и погряз в этой толстомясой бабище. Немытой, неграмотной… Она жирна?

– Она в теле… Но…

– Но – это слово, бегущее впереди возражения. Ты намерен возразить мне, сын мой?

Лин упрямо сдвинул брови и остановился посреди песчаной дорожки.

– Матушка. Я никогда не посмею думать и говорить дурно о той, кто многие годы была ко мне бесконечно и неизменно добра, не считая усилий и не надеясь на выгоду. Тебя ведь не было со мною, а она согревала, когда мне было холодно, и утешала, когда мне было горько… Ничего не зная обо мне, ничего не требуя и не прося взамен. Да, она неграмотна, но она никогда не притязала быть более важною, нежели простая приходящая служанка, а все-таки значила гораздо больше и для меня, и для Снега.

Княгиня взглянула на Лина и увидела, что он – точно такой же сын своего отца, как и Дамори: любящий, внимательный, почтительный, но твердый, как жало меча, когда речь идет о важном, или о том, что он считает важным. И княгиня отступила, как всегда вынуждены отступать женщины в этом суровом мире, всецело принадлежащем суровым мужчинам.

– О да, ты прав, Кари, защищая честь пусть даже такой… Защищая честь и доброе имя женщины… никак не запомнить имя… которая бескорыстно заботилась о моем дорогом сыне. И все же не так я представляла себе одиночество и сердечные терзания одного из лучших дворян государства… А что он еще обо мне говорил… кроме того, что я была не такая, как все…

– Он говорил, матушка, что любовь к тебе, как стилет, вонзилась в его сердце по самую рукоять. И что не было защиты от этого удара, и что он не помышлял о защите и никогда больше не искал иной любви.

– Тем не менее, сумел утешиться… Все, мой сын, довольно об этих пустяках…Надеюсь, он дал тебе образование не только в том, как больнее рубиться мечом и секирой, да как правильнее вспарывать брюхо несчастным оленям? Имеешь ли ты представление о музыке, о поэзии?

– Не сказать, чтобы я хорошо в этом разбирался, матушка, особенно в музыке я слаб. Но он рассказывал мне множество баллад и историй, а также позволял читать книги.

– Книги? Ты любишь читать книги? Изумительно!

– Да, матушка, у Снега громаднейшая библиотека, насчитывающая более четырехсот отдельных произведений. А некоторые из них так велики, что целиком размещаются на трех обычных свитках, заполненных письменами до отказа!

– Это… это… да, великолепно. И что же, среди этих свитков были не только ученые трактаты, но и произведения, принадлежащие поэзии и сказаниям?

– О, да, матушка! И я все их читал!

– Назови некоторые, на свой выбор?

– «Пресветлый Галори и три девы из озера», «Смерть оказалась бессильна против двух любящих сердец», «Славные подвиги паладина храма Земли рыцаря Омоти», «О том, как Судьба повенчала достойных»…

– Про паладина Омоти я не читала, а остальные знаю хорошо.

– Ты, матушка???

– А что же ты думал, что твоя мать сидит в самом дальнем углу Империи, как последняя крестьянка, и ничего не знает, ничего не видела, слепая, глухая, неграмотная… нагуливая жир в теле?..

– О, нет! Я уверен, что вернись ты ко двору – немедленно затмишь, словно их не было, всех придворных красавиц!

– Нет, увы, нет. Когда-то государыня дарила меня своею дружбой и называла меня милая Ореми, и поверяла мне все свои тайны… Но я вышла замуж, удалилась в поместье, а сердца властителей переменчивы, как, впрочем, и у нас, грешных… И годы идут. Я ведь почему позволила себе подвергнуть тебя этому бесцеремонному допросу, мой дорогой сын…

– Матушка…

– Помолчи, мой милый, дай мне собраться с мыслями… И тем временем спаси от своего безобразника хотя бы эту мою любимую цветочную клумбу, она вовсе не желает превращаться в нору… Благодарю. Итак, весть о твоем чудесном возвращении уже дошла до Дворца, а князья Та-Микол – вовсе не такой род, чтобы даже при императорском дворе остаться незамеченными среди сонма остальных придворных. Ты будешь представлен Их Величествам, и, вполне возможно, останешься при дворе.

– Матушка, но я вовсе не…

– Терпение, сын мой, позволь мне сказать несколько слов, не перебивая меня, хорошо?

– Да, матушка.

– Твое положение обязывает продолжить образование и воспитание. Хотим мы того или нет, но ты должен будешь освоиться с современным дворцовым этикетом, это неизбежно. Я глубоко уверена, что дворцовые нравы не испортят тебя, не вовлекут в пучины… ненадобных страстей… Я буду рядом некоторое время, вместе с тобою поеду в столицу, у нас там порядочный дом для жилья и представительства.

– Ты поедешь со мною? Это меняет дело, и я согласен с радостью.

Княгиня едва удержалась, чтобы не обнять своего младшего сына и не заплакать у него на груди, и это были бы светлые слезы, без горя, от полноты чувств.

– Уж я сумею защитить тебя от того, против чего бессильны луки да секиры, а именно от женского кокетства и коварства. Уж на тебя-то там найдутся охотницы, в изрядном количестве. Но с помощью богов и разума мы сумеем найти и выбрать достойную тебя невесту…

Лин покраснел так густо, что даже в темноте сада это стало заметно.

– Но, матушка! Я ведь уже рассказывал тебе о том слове, которое связало меня и Уфину. И никакие другие невесты мне не надобны!

Княгиня Та-Микол прикрыла на миг глаза и закусила губу, чтобы не улыбнуться явно и не обидеть сына…

– Разумеется, мой дорогой. Никто из нас не собирается тебе препятствовать. Но… ты ведь не будешь возражать… на тот случай, если вы не сумеете найти друг друга… или кто-то из вас… передумает… Ты же понимаешь, что пять прошедших лет в вашем возрасте – это как сто и больше – в нашем. Поэтому, я, не мешая твоим чувствам и твоим обещаниям, буду делать то, что обязана делать для своего сына каждая хорошая мать. Итак, ты грамотен и начитан и сумеешь, когда понадобится, слагать стихи в честь дам…

– Не знаю… не пробовал… Но если надо – я буду стараться.

– А на музыкальных инструментах ты не играешь?

– Совершенно не умею.

– Наконец-то! Хотя бы один пробел в образовании, которое дал тебе… Снег, мы нашли. Но я все собиралась спросить тебя, мой дорогой… Подумай и скажи, не ожидая умысла и подвоха, поскольку одно лишь сердце руководит моим любопытством: а ты сам испытывал ли какую-либо нужду и недостаток, помимо еды и тепла, при том воспитании, которое дал тебе… твой наставник? Подумай хорошенько и не спеши. И не бойся сказать, это не будет предательством или неблагодарностью, поскольку один человек, даже лучший из лучших, не способен объять все…

Лин замолчал надолго, а когда заговорил, голос его звучал неуверенно и приглушенно, словно бы в горле у него стоял неведомый комок…

– Да, матушка. Всего у меня имелось в достатке: был я одет, обут, сыт. Снег очень редко повышал на меня голос и никогда не поднимал руку. Он был добр и справедлив, он учил меня всему, что знал сам, – а это немало, и я это вижу теперь, и чем дальше, тем явственнее вижу… Но… деревенские мальчишки играли, а я нет… Они бегали шумными ватагами, пасли ящеров и коней, играли в прятки, в догонялки, в кубаря, в кондалы-закованы, кто дальше прыгнет… Я же – никогда. А мне так хотелось!

– Но сын мой… Это крестьянские дети, и Снегу бы не пристало…

– Нет, нет! Я ни в чем не виню моего дорогого учителя и наставника! Он в этом не виноват, он лучший из людей! Но откуда ему было знать и помнить – что в детстве самое ценное?

– И что же? Ведь и я уже не помню.

– По моему скромному нынешнему разумению, самое ценное в детстве – быть ребенком, жить детской жизнью. А я всегда, сколько себя помню, с трактира «Побережье» начиная, был взрослым.

Княгиня все же не выдержала, упала сыну на грудь и разрыдалась. Если бы в этот миг ее могли видеть обитатели замка и его окрестностей – они все были бы потрясены до глубины души тем, что грозная и холодная повелительница, не ведающая ни страха, ни жалости, ни сомнений, но напротив, сама всем внушающая страх, второй раз уже за краткое время, ведет себя как простая смертная, как обычная слабая женщина…

И все же княгиня плакала недолго. Она вынула кружевной платок, промокнула им глаза, деликатно окунула в него носик…

– Детство мы не в силах тебе вернуть. Но зато все остальное – обещаю. И еще. Вот ты на днях спрашивал у меня про некое Морево. Да, чем дальше, тем чаще звучит в обществе эта грозная легенда, предвещающая ужасный конец света, гибель всем живущим. Но я скажу так: что мне мир, и что мне угроза миру от какого-то все еще далекого Морева, когда у меня есть мой муж и два взрослых сына, могучие и бесстрашные воины, которые сумеют защитить от всех мыслимых и немыслимых бед свои владения и всех живущих в этих владениях! Я – никого и ничего не боюсь!

– Клянусь, матушка! Ты права, тебе не надо ничего страшиться, потому что мы теперь все вместе: ты, наш отец, и мы с братом!

Заросли кустарника с нехорошим треском развалились на стороны и выпустили на песчаную дорожку чудовище с круглыми горящими глазами. Зверь взметнулся в невероятно высоком прыжке и клацнул гигантскими челюстями.

– Одним нетопырем меньше, – меланхолично подытожил вслух Лин. – Ой-й-й…

– Ур-р-р, ур-р-р, охи-и-и, охи-и-и, – подтвердило чудовище, которое успело приземлиться после прыжка прямо в неглубокую лужу возле дорожки, так что комья грязи разлетелись по сторонам, и отнюдь не все пролетели мимо Лина и его матери. Гвоздик тоже ничего и никого на этом свете не боялся, даже хозяина. Зачем бояться, если можно любить?

Content

О`Санчес
Воспитан рыцарем

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11