Роберт Уилсон

Разделенные бесконечностью

Первый год после смерти Лоррен я предпринял шесть попыток самоубийства. Попыток серьезных: шесть раз находился в опасной близости к зловещему флакону клоназепама. Но все шесть раз так до него и не дотянулся: мешал то ли инстинкт самосохранения, то ли отвращение к собственной слабости.

Тем не менее я всякий раз достигал желаемого. Шесть смертей. Даже не шесть, а бесконечное количество.

Только вот бесконечности бывают большие и малые.

Но тогда я об этом не знал.

Мне было всего шестьдесят лет.

Всю жизнь я прожил в городе Торонто. Тридцать пять лет проработал старшим бухгалтером в компании «Стимшипз Форвардинг», занимавшейся грузовыми перевозками по Великим Озерам. На пенсию вышел раньше срока — в 1997 году, незадолго до того, как у Лоррен обнаружили рак поджелудочной железы, убивший ее годом позже. Она в то время работала неполный день в букинистическом магазинчике «Файндерз» на Харборд-стрит, совсем рядом с университетским кварталом — районом, который мы оба любили.

Даже когда Лоррен не стало, я сохранил привязанность к этому району, хотя его очарование потускнело. Я остался жить в квартирке над антикварным магазином и часто прогуливался по ближайшим улочкам: по Спадине, лабиринтам Чайнатауна и Кенсингтону, превратившемуся в настоящий бенгальский базар, пропахший специями, кофе и подтухшей рыбой.

Но на Харборд-стрит я старался на заходить. Мое горе было еще слишком свежо. Однако в тот день небо выглядело необыкновенно голубым, весь город сделал глубокий вдох и так застыл, чтобы не расставаться с запахом весеннего цветения. Я задумчиво брел в восточном направлении с пакетом лука и сыра и неожиданно для себя оказался на Харборд-стрит. Улица стала наряднее, на ней прибавилось ресторанчиков и поубавилось овощных лавок, а гадалки да торговцы бисером и прочей ерундой вообще покинули эти места.

Только книжный магазинчик «Файндерз» остался на прежнем месте. Он навечно врос в цокольный этаж прокопченного викторианского здания, а расшифровать его выцветшую вывеску вообще не представлялось возможности.

Я зачем-то вошел. Вообще-то Оскар Зиглер, владелец магазина, присутствовал на похоронах Лоррен и непритворно скорбел, и я считал своим долгом выразить ему признательность. Помнится, Лоррен рассказывала, что он живет при магазине и почти никуда не отлучается.

Сам магазинчик тоже остался совершенно таким же, каким я его запомнил. Ориентировался я в нем не слишком хорошо, однако сразу сделал вывод, что за год с лишним здесь мало что изменилось. Товар имел такой залежалый вид, а покупатели были такими редкими гостями, что заведение должно было давным-давно прогореть. Не иначе, Зиглер владел не только им, но и всем домом и каким-то образом уклонялся от уплаты налогов. Магазин определенно был нужен Зиглеру не столько для извлечения прибыли, сколько для удовлетворения потребности накапливать старье.

Книг здесь было несчетное количество. Набитые битком полки загораживали все стены и подпирали потолки. Полки пониже превращали помещение в сложный лабиринт, к тому же очень скудно освещенный. Содержимое полок не представляло, на мой любительский взгляд. особенного интереса: все больше давно вышедшие из моды романчики и устаревшие тяжеловесные трактаты.

Перешагивая через коробки, из которых лезли, как пена, рассыпающиеся фолианты, я добрался до задней стены, где приютился прилавок с кассой. Здесь пять последних лет своей жизни Лоррен проводила по три-четыре часа в будние дни. Не знаю, может, книжная пыль оказалась канцерогенной… Не исключено, что ее отравил сам здешний ядовитый воздух, миазмы неподъемных сочинений вроде «Пейтон Плейс» или «Человека в сером фланелевом костюме».

Теперь за кассой сидела другая женщина — моложе Лоррен, но все равно не претендующая на свежесть. У нее были такие сильные очки, что ими было впору усилить оптику супертелескопа «Хаббл». Джинсовый комбинезон, седеющие волосы до плеч, любезная улыбка… Но мне женщина все равно показалась чем-то напуганной.

– Здравствуйте! — сказала она радушно. — Могу я вам помочь?

– Оскар Зиглер далеко?

Глаза за толстыми линзами еще больше округлились.

– Мистер Зиглер? Он наверху. Но он не любит, когда его беспокоят. Вы договорились о встрече?

Кажется, сама мысль, что к Зиглеру пожаловал посетитель, казалась ей невероятной. Наверное, я совершил оплошность.

– Мы не договаривались, — ответил я. — Просто проходил мимо и заглянул. Раньше здесь работала моя жена.

– Понимаю.

– Лучше его не тревожить. Я посмотрю книги.

– Вы коллекционер?

– Увы, нет. Ограничиваюсь газетами. Дома у меня осталось кое-что, но, боюсь, ничего выдающегося… Мистер Зиглер, как я погляжу, специализируется на литературе другого сорта.

– У нас удивительно широкий выбор. Как вы относитесь к детективам? Там, за лестницей, вы найдете подборку первых произведений Чандлера, Хэммета, Джона Диксона Карра.

– Да, раньше я любил полистать детективчик… Но больше предпочитал фантастику.

– Тогда вам повезло: на прошлой неделе мы получили целый ящик. Вы пока поройтесь, а я доложу мистеру Зиглеру о вашем приходе.

– Меня зовут Билл Келлер. Жену звали Лоррен. Она протянула мне руку.

– А я Дейрдр. Подождите секунду.

Я бы ее остановил, но не придумал, как. Она исчезла за занавеской из шариков и поднялась по темной лестнице. Я поставил на кресло разваливающийся картонный ящик. Ничего приличного я обнаружить не надеялся, но купить хоть что-нибудь мне бы пришлось — в качестве платы за усилие, которое сделает над собой Зиглер, чтобы покинуть свое логово.

Я сказал женщине со странным именем Дейрдр чистую правду: в молодости я читал запоем, но с 1970 года вряд ли купил больше десятка книжек. Чтение беллетристики — занятие для юных. В зрелости я перестал интересоваться, как живут другие люди, тем более — другие миры.

Коробка, которую мне подсунули, оказалась полна книжек сорокалетней давности. В основном, продукция издательств «Эйс» и «Баллантайн» со знакомыми обложками: абстракции Ричарда Пауэрса с прозрачными пузырями или бесконечными равнинами, угловатые композиции Джека Гофана, похожие на фантастических насекомых. Названия обязательно содержали ключевые слова: «время», «космос», «миры», «бесконечность». Когда-то все это волновало меня.

Внезапно среди этих померкших чудес я обнаружил нечто, чего не чаял найти. Потом еще. И еще…

Услышав звук шагов, я поднял голову и увидел Зиглера. Несмотря на свою массивность, он двигался осторожно, словно боялся упасть. К его щеке была прилеплена пластмассовая трубка, соединявшая ноздрю с кислородной подушкой, висевшей на плече. Последний раз он брился, наверное, дня три назад. На нем красовалась футболка, поверх нее — ветхая вельветовая куртка; штаны были полосатые, по виду пижамные. Волосы — вернее, остатки волос — были тонкие, как пух, и белые, как снег, кожа — цвета страниц древнего фолианта.

Зато его широкая улыбка совершенно не соответствовала плачевному облику.

– Билл Келлер, — представился я. — Не знаю, помните ли вы… Он сунул мне свою пухлую ладонь.

– Еще бы не помнить! Бедная Лоррен… Я часто о ней думаю. — Он обернулся к своей помощнице, спустившейся по лестнице следом. — Мы толкуем о жене мистера Келлера. — Он тяжело перевел дух. — Она умерла в прошлом году.

– Как жаль! — проговорила Дейрдр.

– Она была чудесной женщиной. Само дружелюбие! Работать с ней было сплошным удовольствием. Но смерть, конечно же, не фатальное событие. Я верю, что все мы продолжаем существовать, каждый по-своему…

И так далее в том же духе. Я уже жалел, что сюда наведался. Впрочем, в искренности Зиглера не приходилось сомневаться. При устрашающем облике в нем угадывалась какая-то детскость.

Он интересовался, как я живу, чем занимаюсь, я отвечал со всей возможной жизнерадостностью, стараясь не спрашивать о его здоровье. Его щеки багровели на глазах, и я испугался, что ему станет худо, если он не присядет, но он как будто забыл о своем состоянии. Посмотрев на пять тонких книжиц, которые я отобрал, он воскликнул:

– Фантастика? Я бы не распознал в вас любителя фантастики, мистер Келлер!

– Я уже давно перестал быть любителем. Просто раскопал тут у вас кое-что любопытное.

– Старое доброе чтиво! — изрек Зиглер. — Чистое золото! Разве не поразительно, что мы живем в фантастике своей юности?

– Что-то я этого не замечаю.

– В прежние времена наука была стерильной. От нее не приходилось ждать чудес. Подумаешь, безжизненная солнечная система, полдюжины пустынных планет — либо изжаренных, либо замороженных, какие-то газовые гиганты, ревущие океаны метана и аммиака…

Я вежливо кивнул.

– То ли дело теперь! — распалился Зиглер. — Жизнь на Марсе! Океаны под поверхностью Европы! Кометы, бомбардирующие Юпитер!

– Согласен.

– А у нас на Земле? Человеческий геном, клонированные животные, препараты, влияющие на сознание… Компьютерные сети, не говоря уж о компьютерных вирусах! — Он шлепнул себя по ляжке. — Вы не поверите, но мне вставили тефлоновое бедро!

– Поразительно, — промямлил я, хотя все это вызывало у меня мало восторга.

– В прежние времена, читая Хайнлайна, Саймака или Гамильтона, мы воображали, будто погружаемся в неведомое. А теперь мы очутились в этом неведомом самым настоящим образом! — Он улыбнулся, заодно ловя ртом воздух, и повторил: — Погружение в неведомое! Для этого нужно одно: время. Всего-то! Давайте я сложу книги в пакет.

Он не глядя сунул в бумажный пакет все пять штук. Я полез за кошельком, но он махнул рукой.

– Никаких денег! Это в память о Лоррен. Спасибо, что зашли. Возразить было нечего. Забирая пакет, я чувствовал себя воришкой.

– Надеюсь, вы посетите нас снова.

– С удовольствием.

– В любое время! — С этими словами Зиглер попятился к игрушечной занавеске, за которой сгустилась тьма. — Только скажите, что ищите, — и я помогу вам сделать нужное приобретение.

Я переходил Колледж-стрит, нагруженный закупленной снедью, и оказался вдруг на траектории желтой «хонды», проскочившей на красный свет. Однако водитель умудрился меня объехать, лишь задев брю-чину колпаком колеса. У меня на секунду остановилось сердце.

…и я умирал, умирал несчетное число раз…

Вероятности рассыпаются в прах. Я становлюсь все менее вероятным.

«Погружение в неведомое!» — твердил Зиглер.

Но разве я этого хотел? Хотел всерьез?

«Смотри, не соверши ошибку! — сказала мне Лоррен в один из вечеров тягостного месяца, предшествовавшего ее смерти. Поразительно, но она относилась к смерти так, словно это была не ее, а моя трагедия. — Не вздумай возненавидеть жизнь!»

Подобному совету трудно следовать. Ненавидел ли я жизнь? Вряд ли. Иногда жизнь представлялась мне довольно приятной, чашки кофе и утреннего солнца бывало достаточно, чтобы дышать дальше. У меня сохранилась способность улыбаться детям, даже смотреть на привлекательных молоденьких женщин и испытывать при этом не только ностальгию по ушедшему, но и кое-что более вдохновляющее.

Но я ужасно тосковал по Лоррен. Детей мы не завели, близкие друзья не нашлись, родственников не было у обоих. Я не имел ни работы, ни надежды ее получить, и был вынужден жить на свою пенсию и наши скромные накопления. Ушла радость жизни, рухнула простая декорация, в которой я прежде существовал, и будущее виделось продолжением настоящего — затянувшимся погружением в могилу.

От самоубийства меня спасала не отвага и не принципиальность, а рутина. Я принимал (и неоднократно) решение покончить с собой после того, как посмотрю новости, оплачу счет за электричество, прогуляюсь…

Или после того, как решу загадку, с которой вернулся из магазина «Файндерз».

Не буду подробно описывать книжки: внешне они почти ничем не отличались от всех остальных. Странность состояла в том, что я их не узнавал, хотя знал этот жанр — научная фантастика 50-х — 60-х годов в мягких обложках.

И дело было не только в новизне — я вполне мог пропустить кое-какие незначительные произведения мало заметных авторов; передо мной лежали крупные романы известных писателей, причем с оригинальными названиями и не в сборниках. Скажем, я тут же зачитался книгой «Каменная подушка», принадлежавшей перу автора, которого немедленно узнал бы любой знаток фантастики. Книжку выпустило издательство «Сайнет» примерно в 1957 году, обложку оформил в характерном для того времени стиле художник Пол Лер. Страницы пожелтели, корешок был потрепанный. Я обращался с книжкой с величайшей осторожностью. Она представляла собой достойный пример известного всем стиля и образа мыслей покойного автора. Я получил от чтения большое удовольствие и лег спать с убеждением, что вещь подлинная. То ли я ее каким-то образом не заметил — хотя в те времена очень старался не пропускать книг такого масштаба, то ли напрочь забыл. Других объяснений не находилось.

Если бы томик остался единственным, я бы не счел это удивительным. Но вместе с ним я принес домой еще четыре книжки такого же достоинства, тоже совершенно мне неведомых.

Разумеется, я был готов распознать в этом провале памяти возрастное явление или, того хуже, симптом старческого маразма, даже болезни Альцгеймера. Неудивительно, что ночью я не сомкнул глаз.

Напрашивался логичный шаг — посещение врача. Вместо этого я следующим же утром стал искать в телефонном справочнике букиниста, занимающегося старой фантастикой, Сделав несколько звонков, я обнаружил молодого человека по фамилии Найманд, согласившегося оценить книги. Я пообещал, что приеду к нему в час дня.

По крайней мере нашелся еще один предлог, чтобы продлить жизнь на новый бесконечный день.

В магазине на втором этаже дома в деловой части города было нестерпимо душно. Найманд придирчиво изучил издания и вынес приговор:

– Подделка!

– Вы хотите сказать, что они ненастоящие?

– Можно и так. Но, конечно, с оговорками. Книг, даже ценных, никто не подделывает. Сама идея абсурдна! Ведь пришлось бы проделать массу технологических операций, чтобы предложить продукт усилий коллекционерам. Оправдать расходы ни за что не удалось, даже если бы продукт представлял собой книгу Гуттенберга. Подделки вроде этих абсурдны вдвойне. Даже если бы перед нами лежали специальные разовые издания, о них стало бы известно. Нет! Мне очень жаль, но это просто фальшивки.

– Как видите, кто-то все-таки не пожалел сил и напечатал их.

– Вижу. Работа безупречная. Представляю, в какую сумму это обошлось. То, что томики старые, сомнений не вызывает. Наверное, подделки выполнены еще в те времена. Не иначе, постарался какой-то свихнувшийся фанатик с неограниченными средствами. Нафантазировал такие книги — и сделал мечту явью.

– Они представляют ценность?

– Скорее, курьез, а не ценность — во всяком случае, для знатоков. Сказать по правде, я бы предпочел, чтобы вы их мне не приносили.

– Почему?

– Потому что жуть берет! Уж больно хороши. Прямо «Секретные материалы»! — Он кисло усмехнулся. — Кто-то вздумал подделать историю фантастики!

– Или жить в поддельной истории, — сказал я, вспомнив многозначительное: «Мы живем в фантастике своей юности». Он подвинул книги ко мне по захламленному столу.

– Заберите их, мистер Келлер. Если узнаете, откуда они взялись…

– Что тогда?

– Нет, ничего. Не хочу об этом знать!

В тот вечер я прочел в газете такие заголовки: «Генная терапия вытесняет коронарное шунтирование», «Цюрихский банк внедряет квантовое кодирование», «Исследователи гробницы фараона обнаруживают внеземные радиосигналы».

Мне не хотелось тотчас бежать к Зиглеру. Это было бы похоже на признание своего поражения, как если бы, не сумев решить в журнале кроссворд, я заглянул на страницу с ответами. Но другого логичного шага я не мог придумать, поэтому попытался вообще выкинуть всю эту историю из головы: смотрел телевизор, занимался стиркой, драил квартиру. Но все эти уловки оказались негодными.

Я честно признался женщине со странным именем Дейрдр, что не увлекаюсь детективами. Этот детектив мне тоже не понравился, но он хотя бы нарушил привычное течение моих дней. Сполна насладившись странностью происходящего, я собрался с силами и потащил книги обратно в «Файндерз» с намерением потребовать объяснений.

Оскар Зиглер ждал моего прихода.

В конце мая уже устанавливается тяжелая влажность, из озоновой дыры в небе вовсю жарит солнце. Не самые приятные условия для перемещений пешком! Добравшись до «Файндерз», я долго отлеплял от взмокшего тела рубашку. Дейрдр, сидящая в своей нише, подняла на меня глаза.

– Мистер Келлер? — На сей раз встреча со мной не доставила ей большого удовольствия.

Я собирался спросить, можно ли повидать Зиглера, но она предвосхитила вопрос:

– Он велел немедленно проводить вас к нему, как только вы появитесь. Очень необычно!

– Может быть, вы сначала сообщите ему о моем приходе?

– Нет, он уже вас ждет. — Она почти воинственно указала на занавеску, то ли запугивая, то ли подстрекая.

Шорох занавески за спиной напомнил щелканье зубов. На лестнице было темно, хоть глаз выколи, от запаха пыли щипало в носу.

Потом я увидел дверь, которую столько раз перекрашивали, что слои краски вполне могли бы самостоятельно висеть на петлях и закрываться на замок. Дверь передо мной открыл сам Зиглер. Безжизненная рука поманила меня внутрь.

В комнате властвовали книги. Хозяин попятился и осторожно опустился в чудовищных размеров мягкое кресло. Мне было разрешено осмотреть книжное собрание, но названия, которые первыми бросились в глаза, не вызвали энтузиазма. Одни старые тома Гурджиева и Радклиф, Уолпола и Кроули — обычная псевдоготическая спиритуалистическая жвачка. Как и вся комната, книги были пыльны и скучны. Меня охватило разочарование. Оскар Зиглер оказался всего-навсего жалким стариком с простительной слабостью к магии и кабалистике.

Наряду с книгами, в комнате в изобилии присутствовали предметы, призванные облегчить страдания больного: ингаляторы, кислородные подушки, пузырьки с лекарствами.

Зиглер был стар, но наблюдателен.

– Судя по вашей мине, моя берлога вас разочаровала.

– Вовсе нет.

– Не увиливайте, мистер Келлер. В вашем возрасте поздно деликатничать, а в моем — притворяться незрячим.

– Просто меня никогда не привлекал оккультизм, — сказал я, обводя рукой книги.

– Разделяю ваше отношение. Все это действительно вздор. Я сохраняю эти тома, как дань прошлому. Честно говоря, в свое время я в них заглядывал, надеясь найти ответы. Но те дни давно миновали.

– Понимаю.

– А теперь поведайте, чему обязан…

Я показал ему книги в мягких обложках, описал поход к Найманду, его профессиональное заключение, свое недоумение.

Зиглер взял у меня книжки, разложил их у себя на коленях, бегло пролистал и сделал глоток из кислородной подушки. Ни мой рассказ, ни сами издания не произвели на него сильного впечатления.

– Не могу же я нести ответственность за каждую старую книгу, попадающую ко мне в магазин!

– Разумеется, нет. Я и не думал жаловаться. Просто хотел поинтересоваться…

– Знаю ли я, откуда они взялись? Есть ли у меня связное объяснение?

– Примерно так.

– Что ж… — протянул Зиглер. — И да, и нет.

– Простите?

– Я не могу в точности ответить, как они ко мне попали. Наверное. Дейрдр купила их с рук на улице, заплатив наличными. Такого учета я не веду. Да это и не важно.

– Не важно?

Он еще раз приложился к кислородной подушке.

– Продавцом мог оказаться кто угодно. Даже если бы вы его нашли, то все равно не узнали бы ничего полезного.

– Вы даже не удивлены?

– А вам не приходит в голову, что я знаю больше, чем говорю? — Он печально улыбнулся. — В таком положении я нахожусь впервые, но вы правильно подметили: я не удивлен. Должен вам сообщить, мистер Келлер, что я бессмертен.

Приехали, подумал я. Зиглер оседлал своего конька. На книги ему наплевать. Я пришел за объяснением, а он думает только о том, как бы обратить меня в свою веру.

– Вы тоже бессмертны, мистер Келлер.

Что я делаю здесь, в обществе этой развалины? Я не нашел, что ответить на его слова.

– Объяснить этого я не могу, — не унимался Зиглер. — Во всяком случае, так глубоко, как сей предмет того заслуживает. Но у меня есть одна книжка… Я дам вам ее. — Он встал и, покачиваясь, зашаркал в угол.

Пока он рылся в своих залежах, я еще раз оглядел полки и обнаружил ниже докембрийских отложений оккультизма небольшую прослойку нормальной литературы — первые и, наверное, весьма ценные издания.

А главное, совершенно незнакомые!

Разве в недлинном списке произведений Эрнеста Хемингуэя числится книга под названием «Памплона»? Тем не менее скрибнеровское издание этой неведомой книги красовалось на полке, собирая пыль. А что за «Кромвель и компания» Чарлза Диккенса? Или «Под абсолютом» Олдоса Хаксли?

– Книги, книги… — У меня за спиной стоял улыбающийся Зиглер. — Плавают между мирами, как послания в бутылках. Держите! Здесь вы прочтете то, что необходимо знать.

Он сунул мне томик в дешевой серой обложке. Карл Созиер «Ты никогда не умрешь».

– Приходите, когда прочтете.

– Обязательно, — солгал я.

– Я так и знала, что вы спуститесь с этой книгой, — сказала мне Дейрдр.

Я постучал пальцем по сочинению Созиера.

– Вы о ней слышали?

– Да, еще когда пришла сюда работать. Мистер Зиглер давал мне экземпляр. У меня уже есть опыт: изредка покупатели возвращаются с вопросами или жалобами, поднимаются наверх, а потом спускаются с этой книгой.

Только сейчас я обнаружил, что оставил все пять книжек у Зиглера. Можно было бы за ними вернуться, но я счел это неудобным. Пришлось смириться с потерей. Не то, чтобы я прикипел к книжкам душой, просто они были единственным вещественным доказательством загадки. Собственно, они сами и были загадкой. Теперь Зиглер вернул их себе. Мне он всучил взамен дурацкий трактат о бессмертии.

– По-моему, это какой-то бред.

– Вроде того, — согласилась Дейрдр. — Параллельные миры и все такое. Странно, что книга не заинтересовала крупные издательства.

– Вы ее читали?

– Честно говоря, я большая любительница такого чтения.

– Вы еще скажете, что она изменила вашу жизнь, — заметил я с улыбкой.

– Она не смогла меня переубедить. — Женщина тоже улыбалась, но я расслышал в ее голосе неожиданную тревогу.

Конечно же, я прочитал книгу.

Дейрдр оказалась права. «Ты никогда не умрешь» была издана подпольным способом, хотя написана недурно — гладко, местами даже занимательно.

Аргументация выглядела подкупающе. Из мешанины Планка, Пригожина и танцующих дервишей выкристаллизовывалось следующее.

Сознание, подобно материи и энергии, сохраняется всегда.

Человек рождается не как индивид, а как бесконечность индивидов, в бесконечном количестве идентичных миров. «Сознание», его «я», тоже присутствует у бесконечного числа существ.

При рождении (или при зачатии — тут Созиер напустил туману) сгусток индивидуальностей начинает распыляться по мере осуществления тех или иных вероятностей. Младенец поворачивает голову не влево или вправо, а сразу в обе стороны. Одна бесконечность миров становится двумя, потом четырьмя, восемью и так далее — по экспоненте.

Вывод? Он в заглавии: смерть невозможна!

Предположим, завтра днем вы очутитесь на пути несущегося на всех парах многотонного грузовика. От вас останется, ясное дело, мокрое место на асфальте. Смерть ли это? С одной стороны, да: одна из ваших бесконечностей прекращает существование; но бесконечность, по определению, подвержена неудержимому делению. Другая ваша бесконечность либо не лезет под колеса, либо вообще сидит дома, либо попадает в больницу и там поправляется. Ваше «я» не умирает, а просто продолжает пребывать в оставшихся телесных оболочках.

Что есть остаток при вычитании бесконечности из бесконечности? Все та же бесконечность.

Субъективный же опыт говорит, что несчастного случая не произошло.

Взять хоть пузырек с клоназепамом, который всегда наготове у моего изголовья. Шесть раз я за ним тянулся с намерением себя прикончить и все шесть раз останавливался.

По большому счету, во всем необозримом множестве миров я, наверное, раза четыре из шести исполнил задуманное. Четырежды мое остывшее, выпачканное рвотой тело предавали земле или огню, а немногочисленные знакомые изображали для порядка скорбь.

Но со мной всего этого не происходило. Личность, по самому определению, не может приобрести опыт собственной смерти. Ибо смерть — конец сознания. А сознание вечно. Закон сохранения сознания, говоря языком физики.

Я — это тот, кого ждет ежеутреннее пробуждение. И так будет всегда. Утро за утром.

Я не умираю. Просто становлюсь все менее вероятен.

Следующие несколько дней я смотрел телевизор, перебирал одежду, приводил в порядок ногти. Пребывал в праздности.

Книжку Созиера я забросил в угол и делал вид, что знать о ней не знаю.

А потом перестал играть сам с собой в прятки и отправился к Дейрдр.

Я даже не представлял, имя это или фамилия. Зато она читала Созиера и умудрилась сохранить здравый рассудок. Мне хотелось подзанять у нее скепсиса.

У Дейрдр был обеденный перерыв. Зиглер не спускался к прилавку, чтобы подменить помощницу; просто дверь его магазина с полудня до часу оставалась запертой.

Жара спала, небо было приятно-голубым, воздух упоительным. Мы с Дейрдр выбрали столик на террасе закусочной.

Фамилия моей собеседницы оказалась Франк. Пятьдесят лет, не замужем, имела собственный магазин, потом в связи с финансовыми затруднениями была вынуждена выйти из бизнеса. Работая в «Файндерз», она одновременно пыталась по-новому организовать свою жизнь. Причины моего прихода были ей ясны.

– Читая подобные книжки, — сказала она, — я проверяю их простыми тестами. Первый: способна ли книжка изменить чью-то жизнь к лучшему? Вопрос сложнее, чем кажется на первый взгляд. Многие будут вас уверять, что нашли счастье в сайентологии или мунизме. На самом деле у них просто сузилось сознание, они не видят дальше решеток своей клетки. Хотя «Ты никогда не умрешь» и не культовая книга, я сомневаюсь, что она сделает хоть кого-то лучше.

Второй важный вопрос: есть ли способ проверить утверждения автора? Должна признать, что здесь Созиер на высоте. Он твердит об отсутствии субъективного опыта смерти: умирает ваша семья, друзья, школьные учителя, принц Уэльский, только не вы сами. Как такое доказать? Никак! Вместо доказательств Созиер предлагает умозаключения на основании квантовой физики. Это не теория, а воздушный шарик: плывет себе над землей, ни с чем не соприкасаясь.

Боюсь, я сидел перед ней красный, как рак.

– А вы отнеслись ко всему этому серьезно? Или наполовину серьезно? — спросила моя собеседница.

– Скорее, последнее. Я ведь не совсем дурак. Но идея привлекательная.

– Привлекательная? — Она удивленно расширила глаза.

– Мне не хватает многих умерших. Приятно думать, что они есть что они живы, пусть мне до них и не добраться.

– Что вы! — В ее голосе звучал непритворный страх. — Созиер написал не детскую сказочку, а книгу ужасов.

– Простите?

– А вы пораскиньте мозгами! Сначала это смахивает на рекламу самоубийства. Вам не нравится ваша конкретная ипостась? Дуло в рот — и гуляйте себе в более приятных местах, даже если вероятность успеха всякий раз чуть снижается. Взять хоть ваш собственный пример. Вам, наверное, лет шестьдесят. Сейчас вы обитаете во вселенной, где здоровый человек может дожить до шестидесяти, но что дальше? Вдруг уже завтра утром вы проснетесь и узнаете, что побежден рак или сердечно-сосудистые заболевания. Значит, вам уже не место во всех мирах, где Уильям Келлер умирает от рака толстой кишки или от аневризмы. Что потом? Вам сто, сто двадцать лет — не превратитесь ли вы в уродца? Во что-то настолько маловероятное — в том смысле, в котором употребляет это понятие Созиер, — что вас начнут показывать на ярмарке или превратят в подопытного кролика? Может, для вас получат методом клонирования свеженькое тельце? Или вы станете киборгом, а может, мозгом в лабораторной колбе? Мир вокруг вас будет тем временем меняться, все знакомое исчезнет, вы станете свидетелем смертей — возможно, многих миллионов людей! Может быть, сам род человеческий вымрет или приобретет другое обличье, а вы останетесь жить, заставляя Вселенную стонать под грузом вашей низкой вероятности. Положение безвыходное: каждая ваша смерть — всего лишь новая ступенька вверх по лестнице уродства и убожества… Об этом я, честно говоря, не думал.

Низведенная до абсурда, теория Созиера превращалась в релятивистский парадокс: по мере того, как жизнь наблюдателя становится все менее вероятной, он все более отчуждается от окружающего мира. Если заплыть по неизведанному руслу реки смертности в головокружительную даль, можно добраться до стойбища каннибалов. Или до Золотого Храма.

Но не чрезмерен ли пессимизм Дейрдр? Вдруг в толщу маловероятных миров все же затесался один, где Лоррен не умерла от рака?

Может быть, этого стоит дождаться? Стоит поискать, пренебрегая последствиями?

Новости вечера:

«Нейроимплантация восстанавливает зрение пятнадцати пациентам».

«Коктейль теломеразы» делает лабораторных мышей бессмертными».

«НАСА предупреждает: нейтронные звезды-близнецы потенциально опасны».

Я отягощен грехом.

Речь не о человеческом горе. Горе — не грех, к тому же от него никуда не деться. Да, я горевал по Лоррен, горевал долго и тяжко. Мне по-прежнему ее недостает. Иначе не может быть.

Но слишком уж быстро я поддался вульгарной тоске. Оплакивал молодость, лучшие деньки. Жалел, что многого не совершил, косясь на переплетение не пройденных жизненных путей.

Но, потянувшись за клоназепамом, всякий раз отдергивал руку, придавленный естественным страхом смерти.

Не знаю, понимают ли это мои тюремщики.

Я вернулся к Зиглеру. Прежде чем исчезнуть за занавеской, я кивнул Дейрдр, которую мое новое появление сильно разочаровало.

– Здесь нет объяснения, — сказал я, отдавая «Ты никогда не умрешь».

– Какого объяснения? — спросил Зиглер простодушно.

– Откуда взялись те книги.

– Не припоминаю.

– Или эти… — Я повернулся к его полкам, но там теперь стояли всем известные произведения.

– Не знал, что тут требуются объяснения.

Я почувствовал себя жертвой розыгрыша и пристыжено умолк.

– Вы об аномальном опыте? — сообразил Зиглер. — Его Созиер действительно не объясняет. Лично я думаю, что существует некий критический порог — высокая степень накопленной маловероятности, при которой иллюзия нормальности начинает рушиться. — Мне не понравилась его улыбка. — Происходят утечки. Думаю, чаще прочего «протекают» книги: ведь они — островки рассудка. Они тянут авторов за собой, через феноменологические границы, как потерявшихся щенят. Поэтому я их люблю. Но вы еще слишком молоды, чтобы лично испытать это явление. Зато самого себя вы уже сделали очень маловероятным и усугубляете свою маловероятность день за днем. Что вы над собой творите, мистер Келлер?

Я ушел, чтобы не мешать ему дышать кислородом из подушки.

Рука тянется к клоназепаму, но цели не достигает.

Как далеко зайдет эта игра? Долго ли можно обманывать собственные намерения? Что будет, если все-таки дотронуться до пузырька? Открыть его, заглянуть внутрь?

(С тех пор на эти вопросы были даны ответы. Мне некого винить, кроме себя самого.)

Я высыпал на ладонь горку белых таблеток и смотрел на них с холодным любопытством, когда раздался телефонный звонок.

Таблетки или телефон? Во множественной вселенной Созиера — и то, и другое.

Я поднял трубку и услышал голос Дейрдр:

– Зиглер умер.

– Какая жалость! — сказал я.

– Я занимаюсь похоронами. Он был совершенно одинок: ни родственников, ни друзей.

– Когда погребение?

– Он хотел кремации. Приходите. Хорошо, если там будет хоть кто-то еще, кроме меня.

– Приду. Что станет с магазином?

– Все так странно! Банк утверждает, что он оставил магазин мне. — Она задыхалась от волнения. — Представляете? Я ни разу не назвала его по имени! Если честно, то… Господи, я его терпеть не могла! А он взял и взвалил на меня свое гиблое дело!

Я пообещал встретиться с ней в морге.

В тот вечер я не следил за новостями, отметив только главные сообщения — странные, даже зловещие.

Зиглер говорил, что мы живем в фантастике своей молодости…

Записанные учеными НАСА «внеземные сигналы» оказались реальной звездной картой, в центре которой размещался вовсе не мнимый центр инопланетной цивилизации, а неизвестная ранее бинарная нейтронная звезда из созвездия Ориона.

Один из астрономов расценил это послание как предостережение. Бинарные нейтронные звезды нестабильны. Когда они сталкиваются, притянутые чудовищной гравитацией, возникает черная дыра. При этом происходит такой мощный выброс гамма-лучей и космической радиации, что если такое случится на расстоянии не более двух-трех тысяч световых лет от нас, то жизнь на Земле погибнет.

Новооткрытые нейтронные звезды находились в пределах этого опасного расстояния. Что до рокового столкновения, то оно могло произойти через десять, через тысячу, через десять тысяч лет — специалисты избегали точных сроков, хотя сокращали их день ото дня.

Соседи поступили великодушно, послав нам предупреждение. Вот только как давно звонил колокольчик, сколько веков мы оставались глухи к его тревожному сигналу?

Я все время вспоминал слова Дейрдр, обозвавшей книгу Созиера «воздушным шариком».

Доказательства отсутствовали в принципе: они исключались самой сутью теории. Или, как однажды выразился Зиглер, отсутствовали доказательства, о которых можно было бы поведать другим.

Но что такое, если не доказательство правоты Созиера, неизвестная фантастика в бумажных обложках, «аномальные» романы, словно занесенные из другого временного континуума, мои несостоявшиеся — или состоявшиеся? — смерти в результате остановки сердца, под колесами грузовика, от клоназепама?

Но те загадочные книжки исчезли. Я получил в обмен на них «Ты никогда не умрешь». И эту книжку я вернул Оскару Зиглеру.

Сложи ладони воронкой, сожми со всей силой пальцы — вода все равно найдет, где вытечь.

Служба в крематории была сведена к минимуму. Священник, приглашенный Дейрдр, — молодой человек в воротничке, соответствующем сану, и отглаженных джинсах, — отбарабанил молитву и поспешно исчез, словно опаздывал на следующее отпевание.

– Не знаю, что за наследство я получила, — сказала мне Дейрдр потом. — То ли подарок, то ли непосильную ношу. Для человека, не покидающего своей комнаты, у мистера Зиглера был редкий дар втягивать в свою жизнь других людей. — Она грустно покачала головой.

– Если это, конечно, не потеряет смысл, если нас не пожрут инопланетяне и не нагрянет еще какая-нибудь напасть. Как включишь телевизор, оттуда такое несется… В общем, он, наверное, улизнул вовремя. Или перенесся туда, где его могут излечить от эмфиземы легких и сердечной недостаточности, регенерировать старческие клетки. Не исключено, что сумма желаний под названием «Оскар Зиглер» перешла на более многообещающий, хотя и маловероятный путь…

– Доказательства! — брякнул я неожиданно для себя самого.

– Вы о чем?

– О книгах. Я вам о них говорил.

– Вот оно что… Извините, но у меня еще не дошли до них руки.

– Она нахмурилась. — Никак не избавитесь от этих мыслей? Проклятый Созиер! Поймите, Келлер, это чистой воды приманка! Конечно, о покойниках не принято говорить дурное, но что поделать, если ему нравилось втягивать посторонних в замкнутый умственный мирок, где он сам обитал? Несчастью требуется компания, вот он и сделал приманкой эту книжку.

Я не мог, как ни силился, скрыть своего воодушевления. Кремация Зиглера казалась посланием, адресованным мне лично, вестью, что Вселенная избавляется от бренной плоти, как от использованных бумажных платков, — зато сознание непрерывно, бессмертно.

– Пусть вы не видели книг, но кое-кто их видел!

– Успокойтесь. Вы не понимаете, кем был Зиглер. Придется открыть вам глаза: Оскар Зиглер был разочаровавшимся стариком, полным яду. Наверное, лет ему было еще больше, чем можно дать на вид. Знаете, о чем я первым делом подумала, когда прочла книжонку Со-зиера? Оскар Зиглер до того дряхл, что, просыпаясь утром, удивляется, как это еще не перестал быть человеческим существом. — Она безжалостно уставилась на меня. — Что вы замышляете? Уж не массовое ли самоубийство?

– На жестокость я не способен.

Я поблагодарил ее и ушел.

Парадокс доказательства.

Расставшись с Дейрдр, я отправился в магазин Найманда.

Вот кому я показывал книги — книготорговцу Найманду. Он был единственным свидетелем. Если Найманд видел книги, значит, я не сошел с ума. Я установлю их происхождение и избавлюсь от этого наваждения — опасной мифологии Созиера.

Но лавка Найманда на втором этаже оказалась закрыта, вывеска исчезла. Дверь была заперта, помещение предлагалось в аренду.

Хуже того, ни ювелир снизу, ни официантка из соседнего кафе не помнили ни лавки, ни ее покупателей, ни самого Найманда.

В телефонной книге этой фамилии тоже не оказалось, как и магазина в коммерческом разделе справочника. Даже из моего домашнего справочника, который и указал мне на Найманда, он исчез.

Собственно, я сам не помнил, как я его там нашел.

Аномальный опыт!

Само по себе это тоже было кое-каким доказательством, хотя правота Зиглера подтвердилась: опыт не подлежит передаче. Никого, кроме себя самого, я убедить не мог.

Телевизионные новости выглядели в тот вечер прямо-таки апокалиптично. По Интернету разлетелся слух о неминуемой в ближайшие дни гамма-вспышке. Ученые уверяли, что слух беспочвенный, однако не отказывались обсуждать с интервьюерами Си-Эн-Эн такие тревожные темы, как, например, глубина убежища, обеспечивающая безопасность. Полмили, две, три? Одни признавали, что не спасут и все пять, другие жаловались на неполноту информации.

Но все до одного выглядели напуганными.

Я лег спать с мыслью, что Лоррен жива, что она где-то там, среди звезд и миров. Скорее всего, она одинока: ведь я для нее мертв — на расстоянии бесконечности, но все равно принадлежащий к той же, что и она, бескрайней мультивселенной, как принадлежат к одной снежной лавине две крохотные снежинки.

Уснул я, зажав в кулаке пузырек с таблетками.

Я решился прекратить игру и совершить серьезный поступок.

То есть проглотить двадцать — тридцать таблеток — что гораздо труднее, чем кажется, — и запить их водой.

Но тут позвонила Дейрдр.

Она почти опоздала. Но только почти.

Я растерянно поднял трубку, словно опасное живое существо, способное укусить, и то ли сказал, то ли собирался сказать:

– Лоррен?

Но это оказалась Дейрдр, всего лишь она. Услышав ее испуганный крик, я выронил трубку.

Наверное, она тут же набрала 9-1-1.

Очнулся я на больничной койке и пролежал неподвижно, судя по часам на тумбочке, битый час. Отражая накатывающие волны сна, я ломал голову, чем объясняется мертвая тишина в палате, пока ко мне не заглянула Кендис. Имя значилось на кармашке ее халата. Кендис была медсестрой с сочным ямайским акцентом и большими печальными глазами.

– Проснулись? — осведомилась она, не глядя на меня. Голова раскалывалась, во рту был почему-то привкус пепла и известки. Мне хотелось помочиться, но мешал катетер.

– Мне нужен врач, — простонал я.

– Понимаю, — согласилась Кендис. — И сочувствую. Последний врач ушел вчера. Если хотите, я выну катетер.

– Как это, в больнице не осталось врачей?

– Всем захотелось побыть дома, с родными. Врачи тоже люди. — Она взбила мне подушку. — Остались только жалкие одиночки, как мы с вами, мистер Келлер. Вы десять дней пролежали без сознания.

Позже она выкатила меня в коридор — хоть я и утверждал, что смогу ходить. У окна собрались последние пациенты отделения, чтобы посудачить, всплакнуть и полюбоваться, как центр города гибнет в пожаре.

Проклятие Созиера! Мы стали — или сами себя сделали — менее вероятными. Однако мы видим не нашу собственную маловероятность, а странную судьбу мира вокруг нас.

Во всем городе нет электричества, но у больницы, к счастью, собственный генератор. Я попробовал дозвониться с больничного телефона Дейрдр, но услышал вместо гудков одно шипение и щелчки: так звучит пластинка, когда игла добирается до последней дорожки.

Газеты за прошлую неделю, сваленные в больничном вестибюле, выглядели как листовки секты, грозящей концом света, то есть близящейся гамма-вспышкой.

Инопланетное предостережение оказалось своевременным. Однако прочли мы его непозволительно поздно. В нем сообщалось не только о грозных нейтронных звездах-близнецах, которые теперь устремились навстречу друг другу, суля мирам всесожжение, но и предлагался способ вычислить время катастрофы, чтобы успеть спастись…

И вот теперь обратный счет приблизился к абсолютному нулю. В сокрушительной близости от нашей планеты должна была возникнуть черная дыра.

Вот-вот всепожирающая вспышка испепелит нас.

А если мы и выживем, то чрезвычайно маловероятными.

Помнится, в небе над горящим городом появилось голубое светящееся пятно — радиация Черенкова. Гамма-лучи расщепляли молекулы верхних слоев атмосферы, насыщая воздух окислами азота цвета запекшейся крови. Небо горело, как испорченный кинескоп.

Спустя несколько часов подоспеет жесткая ионизирующая радиация. Космические лучи, бомбардируя продырявленную атмосферу, вызовут каскад частиц, омывающий земную поверхность «высокоэнергетическими мюонами» (так называли эту дрянь газеты).

Мне уже было невмоготу в больничном вестибюле, среди рыданий и истерических криков. Кендис отозвала меня в сторонку.

– Я оповестила всех, теперь говорю вам. Я открыла шкаф с медикаментами. Если не хотите ждать, можете принять таблетки.

Воздух внезапно наполнился запахом жженой пластмассы. Все металлическое вокруг, включая кресла-каталки, заискрилось синим статическим электричеством. До конца оставалось совсем недолго. Смерть, всеобщее и полное уничтожение.

Если, конечно, конец возможен в принципе.

Я ответил Кендис, что не прочь выпить на сон грядущий. Она с трудом улыбнулась и принесла таблетки.

Они хотят, чтобы я продолжал писать воспоминания.

В обмен на готовые страницы они приносят мне все больше еды.

Еда бесцветная, словно известь, и вязкая, будто козий сыр. Не знаю, из чего они ее получают и почему не могут обойтись без отвратительных комков.

Предпочитаю воспринимать их как диковинные механизмы, а не как биологические существа. На вид они — многоножки длиной в восемь футов. Конечно, мне легче думать, что это просто автоматы, снабжающие меня едой.

Они овладели английским (не знаю уж, каким образом) и так и сыплют словами «пожалуйста» и «спасибо». Голоса у них высокие и пронзительные — примерно так скрипели ветки деревьев ветреными зимними ночами.

Мне они говорят, что моя смерть длилась десять тысяч лет.

Сегодня меня выпустили из пузыря и дали пройтись по двору, снабдив зеркальным зонтиком для защиты от безжалостного солнечного света.

Свет яркий, воздух холодный и разреженный. Мне терпеливо, хотя и не очень понятно объяснили, что гамма-вспышка и последующая волна космической радиации лишили планету озонового щита и почти всего верхнего слоя атмосферы. Остатки кислорода они называют «допотопными», не возобновляемыми. Почва насыщена радиоактивными элементами.

Никакой достойной внимания органической жизни на Земле не сохранилось. За исключением моей причудливой компании.

Погибло все: люди, животные, растения, планктон — все, кроме бактерий в глубине земной мантии и на океанском дне, у жерл глубинных вулканов. Поверхность планеты — здесь, по крайней мере — превращена ветрами и радиацией в голую каменистую пустыню.

Случилось все это десять тысяч лет назад. С тех пор Солнце безразлично опаляет мертвую землю, сине-черные горы вдали.

Все, что я любил, погибло.

Я не способен представить, каким образом меня воскресили (вернее, воссоздали — они настаивают на последнем термине). Кажется, в ход пошли сухие фрагменты тканей, соскобленные с камней. Восстановить умудрились не только мою ДНК, но и каким-то чудом — воспоминания, сознание, все мое «я».

Карл Созиер, наверное, не удивился бы.

Я все время спрашиваю о других воскрешениях в безводной пустыне, но мои вертлявые тюремщики (они же спасители) вместо ответа только тянутся, как спросонья, — это у них, наверное, соответствует отрицательному кивку отсутствующей головой. Не выжил больше никто.

А я по-прежнему надеюсь, что Лоррен тоже извлечена из могилы и ждет меня, хотя бы в виде голографического изображения, тронутой временем информации, вроде пыли на истлевшей от дряхлости книги…

В моей прозрачной ячейке нет ничего, кроме сосудов с водой и пищей. Спать можно на мягком полу. Еще меня снабдили тупым пишущим приспособлением (боятся, что ли, как бы я не покончил с собой?) и бумагой, похожей на ткань.

Испытываю трудности с мемуарами. Мне хочется и нравится писать, но темы иссякают. Для кого, собственно, я все это кропаю?

Научился различать своих тюремщиков. «Главный» (тот, что чаще обращается ко мне напрямую и следит, чтобы его сородичи снабжали меня всем необходимым) — чудище серебристого оттенка, его хрящевой хитон словно бы присыпан мелким порошком. У него (или у нее) много отверстий; когда он откидывается назад — иначе ему не заговорить, — взору предстают все до одного. Отверстия для речи и для выделения экскрементов я уже идентифицировал, но предназначение большинства мне еще неведомо, включая зубастую прорезь, похожую на рот.

– Мы вас предостерегали, — говорит он. — Предостережение звучало на протяжении полумиллиона лет. У вас была возможность избежать гибели. — Его грамматика безупречна, но он запинается и шепелявит, когда слишком кучно идут согласные. — Можно было, как поступили мы, распылить Луну и соорудить щит. И это далеко не единственный вариант сохранения жизни на планете.

Значит, набат звучал века! А мы были слишком тупы, чтобы его расслышать, и спохватились только под занавес, когда гибель стала неотвратимой.

А вам-то что за дело?!

– С тех пор мы научились сокращать расстояния, — объясняет говорящее насекомое. — Но тогда мы могли только подавать сигналы. Я спрашиваю, способен ли он воссоздать Землю, оживить мертвых.

– Нет, — отвечает он. Видимо, угол, принятый его туловищем, обозначает сожаление. — Нам хватает одной загадки — тебя.

Они живут отдельно от меня, в огромной серебристой полусфере, виднеющейся над морщинистой пустыней. Подозреваю, что полусфера — их летательный аппарат.

Целый день они не появляются. Я сижу в одиночестве в своей капсуле, оболочка которой поглощает вредоносные лучи, зато безжалостно демонстрирует пустой горизонт. Я чувствую себя забытым, как муха на пыльном стекле. Муху мучают голод и жажда.

Они возвращаются с водой, бумагой, приспособлением для письма. Еды они в этот раз, надеясь меня задобрить, приносят особенно много, предварительно в знак особой заботы пропустив ее через себя.

Оказывается, они составляют межзвездную базу данных — библиотеку, археологический музей и телефонную станцию одновременно. Мои писания принимаются ими с благодарностью и энтузиазмом.

– Твоя космология хорошо продумана, — хвалят они меня за перепев Созиера.

Я говорю «спасибо» и объясняю, что писать мне больше не о чем. Кроме того, мне остро не хватает аудитории.

Этого они не ожидали.

– Ты о людях? — спрашивает Главный.

Да-да, о них самых. О человеческой аудитории. О Лоррен, советующей мне не отчаиваться, о Дейрдр, тщетно пытающейся оградить меня от черной магии.

Они совещаются целый день.

На закате я выхожу из своего пузыря, заслонившись от западной части небосвода серебряным зонтом. Потом появляются поразительно яркие, колючие звезды. Я чувствую морозное дыхание Млечного Пути.

– Человеческое общество мы тебе предоставить не можем, — говорит Главный, колыхаясь на ночном ветерке, как угорь на стремнине. — Но возможен другой выход…

Я жду. Я бесконечно терпелив.

– Мы экспериментируем со временем, — сообщает существо. Возможно, словечко «экспериментируем» придумал я сам, чтобы придать смысл его верещанию.

– Отправьте меня обратно, — тут же прошу я.

– Нет, к физическим объектам это не относится. К мыслям — возможно. Или снам. Беседы с душами умерших… Это, конечно, ничего не меняет.

Однако мне подобная мысль нравится. Моя память возвращается в прошлое Земли, тревожит ночной сон сначала неандертальцев, потом кроманьонцев, римских рабов, китайских крестьян, писателей-фантастов, поэтов-пьяниц. Дейрдр Франк, Оскара Зиглера, Лоррен.

Ведь даже легчайшее прикосновение — пусть запоздавшее на тысячелетия — все равно лучше, чем никакого.

Но пишется мне по-прежнему туго.

– В таком случае, — объявляет Главный, — мы бы хотели спасти тебя.

— Спасти?

Они совещаются на своем деревянном языке, выдерживая долгие паузы (наверное, в паузах произносятся звуки, недоступные моему слуху).

– Сохранить тебя, — растолковывают они. — Твою душу. Интересно, как они это сделают?

– Я приму тебя в свое тело, — говорит Главный.

Значит, мое тело подвергнется поеданию. Они подробно излагают суть процедуры. Я буду сожран (как говорится, с потрохами), после чего душу мою выплюнут, словно вишневую косточку, в галактическую пустоту. То есть в ячейку вселенской телефонной станции.

– Так уж это делается, — говорит Главный виновато.

Я их не боюсь.

Напоследок я совершаю долгую ночную прогулку, завернувшись в фольгу, спасающую от холода. За десять тысяч лет моего отсутствия звезды не изменились, зато на всей поверхности планеты не осталось, наверное, ничего мне знакомого. Пустыня, по которой я расхаживаю, походит то ли на дно высохшего соленого озера, то ли на шахматную доску без фигур.

Не боюсь я их! Не исключено, что они меня обманывают. Трудно представить, чтобы разумные существа преодолели сотни световых лет ради такой былинки, как я.

Чего я побаиваюсь, так это их зубов, даже если внутри у них, как они обещают, припасен в больших дозах анестезирующий, эйфорический бальзам.

А смерть меня не пугает. Бессмертие — вот что страшно.

Возможно, Созиер ошибся. Возможно, даже в полной безнадежности остается лазейка, возможно, распущенные нити времени снова свиваются на краю мира, образуют колоссальную библиотеку, где хранятся в строгом и бесконечном порядке все книги, все сны, все мечты?

Или нет?

Под конец я думаю о Лоррен, представляю, что она стоит со мной рядом, шепчет на ухо, чтобы я не отчаивался, не принимал все это близко к сердцу, убеждает, что смерть — не дверь, ведущая к утраченной любимой, поэтому в эту дверь не стоит ломиться…

– Ты примешь меня? — вопрошает Главный, демонстрируя в тошнотворном пируэте свою зубастую пасть и железы, вырабатывающие убаюкивающий наркотик.

– Бывало и хуже, — отвечаю я.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН

Content

Роберт Уилсон
Разделенные бесконечностью