Паутов Владимир

Шестой прокуратор Иудеи

Владимир Паутов Шестой прокуратор Иудеи (роман-апокриф)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Пусть моё неожиданное признание не покажется читателю абсурдным, но на мысль о необходимости написать роман меня натолкнула жена прокуратора Иудеи!!! Вернее её просьба, с которой она обратилась к своему влиятельному мужу ранним утром накануне суда над Иисусом из Назарета. Для того чтобы понять, о чём идёт речь, я приведу дословно её слова, взятые из евангельского канонического текста Нового завета. «Между тем, как сидел он на судейском месте, жена его послала ему сказать: не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него» (Евангелие от Матфея, гл. XXVII, стих 19).

Прочитав эти слова, меня весьма заинтересовала просьба жены прокуратора Понтия Пилата. Почему? Ну, хотя бы по той причине, что она родилась в знатной семье. Клавдия Прокула, так её звали, приходилась внучкой императору Августу, и была незаконной дочерью Клавдии, третьей жены императора Тиверия. Именно поэтому я очень удивился столь неожиданной просьбе знатной особы. Ведь действительно данный факт поражает своей необычностью: почему утончённая римлянка, богатая и возвышенная, вдруг ходатайствует перед своим всемогущим мужем за какого-то безродного нищего босяка с репутацией бунтовщика?

В моей голове появилось множество самых разных предположений относительно этого странного поступка. Может быть, каким-то образом пути римской патрицианки и бедного плотника пересекались? А что если жена прокуратора была тайной поклонницей учения Иисуса? Или, например, он помог ей излечиться от какого-нибудь страшного недуга? Почему также прокуратор Понтий Пилат не хотел казнить проповедника из Галилеи и всячески противился утверждению приговора? Только ли просьба любимой жены заставила его сделать попытку освободить Иисуса из-под стражи и отпустить на свободу? Или они каким-то образом связаны между собой?

А ещё меня заинтересовали отношения между Иисусом и Иудой. Не всё так просто, как могло бы показаться на первый взгляд. Ведь Иуда был единственным из всех учеников Иисуса его земляком. Более того, не мог же Иисус доверить вести финансовые дела своей общины человеку, которому не доверял бы как самому себе. И чем больше я думал об этом, тем больше у меня появлялось дополнительных вопросов, на которые я постарался по мере своих сил и воображения ответить, используя для этого карандаш и бумагу. Вот так незаметно для меня самого и родился мой роман.

Сразу хочу оговориться, что Иисус не является главным героем моего романа. Он скорее связующее звено между произошедшими в разное время с разными людьми событиями, которые при определённых обстоятельствах сводят их вместе. Конечно, такую постановку вопроса кто может посчитать кощунственной. Как можно Иисуса показывать простым человеком? Но по-другому и быть не могло. В те далёкие годы Иисус был одним из многих проповедников, которые бродили по дорогам Палестины. И вообще по поводу мифологичности или историчности плотника из Назарета может быть множество более или менее достоверных гипотез, из которых абсолютно неприемлема лишь одна гипотеза о том, что Христос есть сын божий. Приблизительно таких взглядов придерживался Август Бебель. И мне его мнение очень импонирует.

К сожалению, Иисус не оставил после себя ни одного рукописного текста или каких-либо других письменных документов, свидетельствовавших о его жизни. В Евангелиях, написанных его учениками и последователями, содержится крайне скудные сведения о нём как исторической личности. Нет абсолютно никакой информации об Иисусе и у древних историков: Иосифа Флавия, написавшего «Иудейские древности», Корнелия Тацита – автора «Истории» и «Анналов», Плиния Старшего и Младшего. Именно в силу этих причин я взял на себя смелость сделать предположение, как могли бы развиваться события, связанные с жизнью и деятельностью Иисуса, но через призму той политической обстановки, что сложилась в Иудее в период её оккупации римскими легионами.

Естественно не претендуя на достоверность, я назвал свой роман апокрифом. В мои планы не входило также и написание Евангелия от Понтия Пилата. Моя книга – это исторический роман-предположение, сюжет которого родился на основе анализа канонических текстов Нового завета. Скажу честно, что дался этот роман мне нелегко, работать над ним пришлось довольно длительное время. Если бы меня сейчас спросили, как долго я писал его, то мой ответ был бы крайне коротким: «Всю жизнь!» Каким получился роман? – судить тебе, дорогой читатель!

Шестой прокуратор Иудеи

«… человек свободный ни о чём так мало

не думает, как о смерти,

его мудрость состоит в размышлении не

о смерти, а о жизни».

Спиноза

Глава первая ПРОКУРАТОР

Прибытие в Иерусалим накануне праздника Пасхи. Прерванный ужин. Разговор в дворцовом саду. Мятеж в Ивлеаме. Алиби для Искариота. Предсказуемый поступок тайного соглядатая. Внезапный приезд первосвященника Каиафы. Жёсткое требование главного иудейского жреца. Незваный гость. Угроза странного посетителя. Первые сведения о нищем проповеднике из Капернаума. Разговор с хранителем библиотеки. Воспоминания о Галилее. Откровения бывшего священника. Верный помощник.

В Иерусалиме я старался бывать как можно реже, управляя палестинскими областями Сирийской провинции, Иудеей и Самарией, в основном из своей резиденции в Кесарии, что находилась на берегу Средиземного моря. Моему сердцу был роднее тихий шелест гальки в прибрежных, набегавших на берег, волнах, нежели вид каменистой безлюдной, навевавшей печаль пустыни, раскинувшейся до самого Иерусалима.

Правда, несколько раз в год, обычно в дни местных иудейских праздников, когда в главный город Иудеи съезжалось много народа из всех концов Палестины, мне приходилось прибывать в Иерусалим, дабы строго и основательно следить за соблюдением порядка. В это время иудеи были воинственно настроены, они собирались около главного своего Храма и толпами ходили по городу, напоминавшему в праздничные дни улей разбуженных диких пчёл. Жрецы своими проповедями ещё больше будоражили и возбуждали народ, открыто не высказывая своего недовольства римской властью, но тайно ругая её, иногда даже призывая горожан и паломников к мятежу. Я же всегда был готов в зародыше задавить любую попытку бунта или неповиновения, а посему очень жестоко расправлялся с подстрекателями, чтобы потом лишний раз не проливать кровь римских воинов, подавляя очередное восстание. Вот и сейчас, накануне местного иудейского праздника, называемого, кажется, пасхой, я, как прокуратор Иудеи, должен был прибыть в Иерусалим и провести несколько дней в городе.

Солнце уже начинало скатываться за горизонт, когда мой передовой отряд, наконец, достиг царского дворца, что располагался в северной части Верхнего города, одного из районов Иерусалима. Путь от моей резиденции до главного города Иудеи был не близким и занимал почти целый день.

Я и мои воины, уставшие и грязные, обрадовались окончанию длинного утомительного перехода и предвкушали долгий отдых и обильный ужин с добрым кубком вина. Слуги уже ждали нас, предупреждённые заранее гонцом, который был выслан накануне моего отъезда из резиденции. Они стояли у массивных железных ворот, когда отряд под недовольные взгляды горожан, пыля копытами своих коней, строем под боевыми воинскими стягами прошествовал к дворцу, построенному лет тридцать назад царём Иродом, а потому и называемым «царским». Я спешился сразу же, как только оказался во дворе, и, бросив поводья встречавшему рабу, в изнеможении от долгой езды верхом коротко приказал: «Пусть ужин накроют в садовой беседке как обычно на одного», – после чего быстро проследовал в кальдарий – горячую баню с парильней и бассейном, дабы смыть с себя дорожную пыль, накопившуюся за день усталость и немного прийти в себя.

Вечерело. Было то самое прекрасное время, когда сумерки едва начинали сгущаться, но ночь ещё не вступила в свои права. На небе едва появлялись звёзды. Луна ещё не взошла. В саду царили тишина и прохлада. Весеннее предвечерье напоминало, что лето ещё не наступило, а потому и накатывало волнами холодного воздуха, заставляя кутаться в тёплый плащ. Говорят, что именно в это время Гея, богиня Земли, даёт силу и здоровье своему сыну, титану Антею. Наверное, то утверждение не было легендой, потому как во время прогулки я действительно почувствовал прилив физических сил, что особенно было приятно после длительного дневного перехода через каменистую пустыню. Аромат распускавшихся фруктовых деревьев, миндаля, жасмина и вечерняя прохлада сделали своё дело, ибо усталость, накопившаяся за день, полностью ушла, уступив место желанию заняться делами, коих у меня, как прокуратора Иудеи, всегда было более чем предостаточно. Сегодняшний вечер не являлся для меня исключением, поэтому я намеревался быстро поужинать и подняться в свою комнату просмотреть кое-какие бумаги.

Однако этим планам не суждено было осуществиться. Мне даже не удалось притронуться к еде, как неожиданный шорох в кустах позади беседки прервал ещё не начавшуюся мою трапезу. Донёсшийся странный шум немного насторожил меня, но не напугал, хотя… «Не вызвать ли охрану? От этих праведных книжников всего можно ожидать, даже тайного убийцу с длинным кривым ножом под плащом», – возникла в голове вполне естественная мысль. Я вытащил из висевших на поясе ножен кинжал и направился в сторону, откуда продолжал доноситься подозрительный шум и какая-то непонятная возня. Возможно, это был с моей стороны весьма опрометчивый поступок, и стоило позвать воин, но, ничего страшного не произошло, о чём можно было бы сожалеть потом. Колючие ветки терновника раздвинулись, и ко мне, согнувшись почти до самой земли, шаркая, кланяясь и что-то шепча влажными губами, шагнул человек, которого я не ждал, но который пришёл без зова и разрешения. Не смея взглянуть мне в лицо, и оттого склонив свою голову ещё ниже на грудь, он остановился в полушаге от меня и замер. Я узнал его сразу. То был тайный мой соглядатай, один из многих подобных ему, состоявших у меня на службе, получавших жалованье из казны и следивших за теми, кто мог бы нанести ущерб Риму. Этот же, как самый толковый и хитрый среди всех, почти три года тому назад по моему наказу был подослан к одному странному проповеднику из Галилеи, дабы подробно доносить на него.

– Кто звал тебя, раб презренный? Как посмел ты прийти без моего на то соизволения? К тому же ты здорово напугал меня. А может, тебя подослали со злым и разбойным умыслом местные святоши? – мой вопрос прозвучал столь угрожающе для незваного посетителя, что он здорово перепугался, и оттого голос его сильно задрожал, когда он начал говорить.

– С-с-с-слава тебе, в-в-великий п-п-п-прокуратор, – заикаясь, еле слышно промямлил осведомитель своим одеревеневшим от страха языком. – П-п-прости, что п-п-побеспокоил т-тебя! Но дело, неотложное дело, дело государственной в-в-важности…

Услышав его обращение к себе: «Великий прокуратор», – я невольно усмехнулся, видимо, так он надеялся задобрить меня, снискать моё расположение и благосклонность. Прочая же его болтовня про дело государственной важности была просто пропущена мимо ушей без особого на то внимания.

«Глупец! Он не понимает, что люди сами же унижающие своё достоинство, более всего заслуживают недоверие. Но те, кто предаёт своих друзей и соплеменников, жалости не достойны, но вызывают брезгливость и ненависть. Предатель он и есть предатель, пусть даже и работает во благо Рима, – подумал я, с отвращением глядя на склонившуюся спину тайного соглядатая. – Разве можно любить собаку, кусающую руку своего хозяина, ведь она не будет верна ему в случае серьёзной опасности, но трусливо, поджав хвост, сбежит в кусты».

Мой посетитель тем временем продолжал что-то бормотать себе под нос, видимо, свои извинения, просьбу простить его за неучтивость и всякую прочую чепуху про какое-то неотложное дело.

– Хватит болтать! – резко оборвал я поток утомившего меня пустословия. ? Говори, зачем пришёл? Я не звал тебя! Может, тебя действительно подослали, как тайного моего убийцу? Если нет, то для чего ты тогда проник в сад обманом? А…? Ну! Чего молчишь? Говори! Но, если твоё дело не государственной важности, как утверждаешь тут, то сейчас же позову стражу и прикажу выдрать тебя кнутом.

Несмотря на наступавшую темноту я увидел, как лицо моего незваного гостя стало мертвенно-бледным, и на лбу крупными каплями вдруг выступил пот. Он весь сразу как-то съёжился, от страха и ужаса часто заморгал своими жёлтыми, чуть навыкате глазами, быстро наполнившимися слезами. Не прошло и секунды, а состоявший у меня на службе тайный соглядатай вдруг тихо завыл тонким противным голосом, представив, наверное, как воины будут стегать туго сплетёнными ремнями кнута по худой и тонкой его спине, срывая с тела кожу и живую плоть. По щекам пришедшего иудея покатились слёзы и он, упав на колени, с трудом ворочая языком выдавил из себя чуть слышно:

– Прости, повелитель, прости меня, что пришёл без твоего вызова. Но он здесь. И я хотел… Я думал… Мне показалось…

– Кто он? Не мямли, говори толком! Что ты хотел и что думал, меня совершенно не интересует, – строго прикрикнул я на своего соглядатая, перебив, заново начавшееся было его словоблудие. Хотя мне и без лишних слов стало понятно, о ком идёт речь, но я просто не подал вида, что догадался.

– Как кто?… – искренне удивился мой незваный посетитель. – Тот, за кем ты меня приставил следить! Он уже пришёл в город и до самой пасхи намеревается оставаться здесь вместе со всеми двенадцатью своими учениками, – сказав эту фразу, соглядатай немного призадумался, а затем добавил, – вернее одиннадцатью, если не считать меня. Ночевать же он решил в Гефсиманском саду, что рядом с горой Елеонской, называемой Масличной. Хотя его ещё приглашали на постой в одну небольшую деревню под названием Вифания. Там проживают две сестры, имя одной из которых Марфа, а вторую зовут Марией. Но он отказался. Сказал, что в саду лучше. Их можно взять всех разом. Я покажу его и место ночлега и… – торопливо говорил тайный лазутчик.

– Ты, глупый раб, видно сошёл с ума, если думаешь, что я лично пойду задерживать какого-то нищего проповедника и сопровождающих его таких же, как и он, оборванцев? Знай, дурак, что ни он, ни все остальные его сопутники мне вовсе не нужны!

– Но он готовит восстание и подбивает народ к неповиновению. Он призывает… – удивлённо проговорил иудей.

– Да полно тебе, – засмеялся я от души, – с такими преданными учениками как ты и одиннадцать твоих дружков не устраивают восстаний и не ходят свергать правителей. Иди, иди прочь, раб! Ты смешон и глуп, а потому достоин наказания за то, что хочешь обмануть римского прокуратора каким-то несусветным бредом.

– Что же мне делать, повелитель? Я понаделал много долгов, чтобы расплатиться по ним, мне нужны деньги. Ведь ты обещал, что если я помогу, то…, – вновь заныл пришедший «гость», уже начавший меня сильно раздражать.

– Теперь вижу, что ты говоришь правду. С этого и начинал бы, а то государственная важность! Деньги – вот твоя рабская суть! Тебе нужно золото? Так бы и сказал. Однако я ведь всегда платил исправно, верно? Но платил за доносы, что присылал ты мне. Другого уговора у нас не было. Иди к тому, кому нужен твой учитель. Думаю, первосвященник иерусалимского Храма Иосиф Каиафа достойно встретит тебя и щедро оплатит твой труд, после чего ты сможешь вовремя отдать все свои долги.

Я говорил жёстко и сердито, чувствуя, как нарастает во мне волна ненависти и презрения к этому ничтожному и мерзкому существу, называющим себя человеком. В традиции римской армии было вешать такого рода людей, даже не взирая на то, что они иногда помогали Риму в его победах. Но в данный момент я этого сделать никак не мог. Не на войне ведь находился, а потому и вынужден был пользоваться услугами всяких проходимцев и мерзавцев.

– Повелитель, разве я не заслужил твоей награды? Ведь я докладывал тебе о каждом шаге и поступке проповедника? Ты даже знал, о чём он думает, что намеревается делать и куда хочет идти… – заново начал мой тайный осведомитель.

– Правильно! Ты хорошо выполнял порученное дело и сполна получил за свои услуги, но я не просил и не приказывал выдавать его. Ладно, ты утомил меня, уходи прочь, не то на самом деле позову стражу и прикажу воинам нарезать из твоей спины ремней для своих плёток.

Я уже собирался уходить, как вдруг незваный посетитель, схватив край моего плаща, буквально остановил меня и вынудил повернуться в его сторону. Он стоял на коленях и, старясь заглянуть в мои глаза, вдруг плаксивым голосом запричитал:

– О боже, о боже! Повелитель, помоги мне. Спрячь меня, я не знаю, что мне делать, ибо ему обо мне всё известно. Я думаю, что он чувствует, он знает, он обо всём догадался! Я боюсь! У меня плохое предчувствие!

– Ничем не могу помочь! Правда, в одном окажу содействие. Могу обеспечить тебе алиби, как в ту, первую, нашу встречу. Помнишь? И вообще нам нельзя с тобой встречаться, ибо встреча со мной для тебя всегда будет заканчиваться весьма плачевно, если не трагично! Пошёл прочь! – я ногой грубо оттолкнул от себя тайного осведомителя и быстрым шагом покинул сад. Что делал он, оставшись в полном одиночестве, мне было не известно, да особенно и не хотелось знать.

Перепрыгивая через две ступеньки, я поднялся по лестнице на дворцовую террасу как раз в тот момент, когда Савл, мой помощник, расставлял ночные караулы. Увидев меня, центурион удивился, ибо не ожидал, что я закончу свой ужин столь быстро, ведь буквально секунду назад слуга, сняв с повозки корзины с едой, ушёл в сад накрывать на стол. Мой несколько встревоженный вид обеспокоил центуриона.

– Что случилось, игемон? – спросил он.

– Ничего страшного, Савл, – ответил я своему помощнику. – Сейчас из дворцового сада выйдет один хорошо известный тебе человек. Не трогайте его. Пусть наши люди проследят, куда он направится. Сделать это надо тайно и очень осторожно.

– Я всё понял! – кивнул Савл и быстро спустился во двор, где подозвал в себе несколько слуг, прибывших с нами из Кесарии, и что-то стал им говорить, после чего они тут же ушли в город.

На террасе не осталось никого. Караульные стояли внутри дворца. Ночь постепенно вступала в свои права.
«Да, человеческая жадность не знает предела, – размышлял я, наблюдая с высоты террасы за городом, погружавшимся в темноту. – А ведь находясь на моей службе, он получал очень неплохие деньги за доносы, так нет же, всё мало! Но главное, каков, однако, подлец! Меня задумал ввести в заблуждение, дабы вдвое увеличить своё вознаграждение за одну и ту же работу. Только глупец мог подумать, что я действую заодно с этими „праведниками“, участвую в их вечных интригах и спорах, постоянно идущих в этой дерущейся и ругающейся стране. Да, блеск золота иногда заслоняет страх перед смертью. А ведь и тогда, когда мы впервые встретились, он, даже находясь между жизнью и смертью, думал о золоте. Кстати, когда же это случилось? Кажется, шесть лет назад? Точно, шесть лет минуло…» – неожиданно всплыли в моей голове воспоминания о первой встрече с человеком, ставшим впоследствии моим тайным соглядатаем в окружении одного малоизвестного иудейского проповедника.

***

Прошёл всего год после моего назначения прокуратором Иудеи, срок довольно маленький, но отнял он у меня столько физических сил, что их хватило бы и на десяток лет. Многочисленные ссоры с местным духовенством, мелочные интриги первосвященника, постоянные жалобы и доносы членов Высшего совета друг на друга, которые я должен был разбирать, и ещё много и много прочих сутяжных дел. К этим проблемам следовало ещё добавить мелкие бунты горожан, которые вкупе с ежедневными нападениями мятежников, разбойников и нищих бродяг на сборщиков податей, не давали покоя ни мне, ни моим воинам.

Однажды в начале лета, помню как сейчас, я находился в своей библиотеке. Мне тогда доставили из Дамаска кое-какие рукописи на греческом языке, и я горел желанием ознакомиться с ними, но мне даже не довелось развернуть свиток, потому что в этот момент доложили, что из Ивлеама, города, расположенного на севере Самарии, неожиданно прибыл гонец. Обеспокоенный этим известием, я тут же спустился в большой зал, где обычно проводились приёмы и аудиенции. Когда ко мне ввели воина, изнеможённого и уставшего, лишних объяснений не требовалось, дабы понять, что там, откуда он прибыл, начался мятеж. Лицо гонца было покрыто толстым слоем пыли, а порванная одежда побурела от пропитавшей её крови легионера.

– Что случилось, Прокл? – спросил я взволновано. Мои предчувствия относительно бунта меня не обманули.

– Беда, игемон! В городе мятеж. Сборщики налогов схвачены и забиты камнями на городской площади. Отряд из десяти человек, сопровождавших мытарей, уничтожен. Это опасные мятежники, прокуратор! Они подговорили часть жителей не платить подати, а когда мы силой стали изымать налоги, горожане взбунтовались. Я с небольшой группой попытался пробиться на помощь, но нас было слишком мало. Мы попали в засаду. Мне с трудом удалось выбраться, – уже почти шёпотом заканчивал воин свой доклад. Он хотел ещё сказать что-то важное, но договорить до конца не успел, так как от потери крови и усталости рухнул без памяти на мраморный пол дворцового зала.

– Савл, – окликнул я своего помощника, – лекаря Проклу! И седлать коней! Выступаем немедленно! К утру мы должны быть в Ивлеаме. Двести всадников для подавления бунта и наведения порядка, думаю, будет достаточно.

Солнце только начинало появляться из-за горизонта, а мой отряд уже вышел на городскую окраину Ивлеама. Мы не стали входить в город. Незачем было раньше времени заявлять о своём прибытии, дабы заговорщики и подстрекатели не успели бы сбежать и скрыться в горах. Я расположился в небольшой роще в ближайших окрестностях, и приказал перекрыть все дороги, ведущие из города.

– Схватить первых попавшихся пятерых горожан и привести сюда в качестве заложников! Город небольшой, и они должны все знать друг друга, а тем паче – зачинщиков бунта. Последующие задержания произведём по их наводке. Если откажутся говорить, всех казнить и привести следующих пятерых, и так до тех пор, пока не укажут на главарей. Спрос с заложников учинить по всей форме строгости. Кто это будет: старуха, девочка, взрослый мужчина, юноша, мать с младенцем – значения не имеет. И больше жестокости! Мятежники и сочувствующие им должны увидеть, что власть Рима пришла всерьёз и надолго, а посему законы надо блюсти неукоснительно и налоги платить безропотно! – напутствовал я своих воинов перед тем как послать их в город.

Не прошло и часа, как на поляну, где я расположился, привели пятерых мужчин. Все они были самого разного возраста – от мальчика до старика – только это не являлось главным в нашем деле. Моей задачей было найти подстрекателей и самых активных бунтовщиков, а лучше всего того, кто первым сказал: «Смерть римлянам!»

Пленники затравлено осматривались, но держались достойно. Они не кричали, не скандалили, не пытались сопротивляться, а молча стояли. Все заложники смотрели на меня. Видимо, мой плащ белоснежного цвета и блестевшие золотом доспехи привлекли их внимание. Они увидели во мне самого главного среди римских легионеров, а потому и взирали на меня с некоторой надеждой.

Я встал с камня, на котором сидел, и стал медленно подходить к пленникам, внимательно вглядываясь в их лица. Взгляд заложников был настороженный, но не испуганный. «Такие будут молчать, хоть живьём режь», – пришла мне в голову мысль.

Неожиданно за моей спиной раздался шум борьбы. Я резко оглянулся назад и увидел, как воины из ближайших кустов смоковницы тащат сильно упиравшегося человека. Он испуганно озирался вокруг, но, старясь говорить при этом как можно более спокойно, ежесекундно повторял: «Я не хотел сделать ничего дурного. Я прохожий! Пустите меня! Я случайно оказался здесь!» Только легионеры, не обращая никакого внимания на его возгласы и стенания, протащили нового пленника мимо меня и грубо швырнули на землю прямо под ноги тем, кого некоторое время назад привели из города. Тот медленно поднялся и, затравлено оглядываясь по сторонам, встал в один ряд с заложниками.

Не знаю, по какой причине, но вновь захваченный иудей сразу приковал мой взгляд к себе. Наверное, оттого, что, по моему мнению, внешне он выглядел неприятно. Хотя это было довольно предвзятым утверждением и субъективным, но внутри меня сразу же возникло чувство неприязни к приведённому пленнику. Однако назвать его уродцем я бы не рискнул. Ему было лет двадцать пять – не более. Тщедушный, невысокого роста, тем не менее, слабым человеком он не выглядел, но смотрелся жилистым и физически крепким. Его руки только казались тонкими и сухими, но на самом деле под загоревшей от постоянного нахождения на солнце кожей при каждом движении играли хорошо тренированные мускулы. Небольшие, близко посаженные глазки, острый, чуть длинноватый нос, и немного растянутые тонкие губы придавали ему некоторое сходство то ли с лисой, то ли с шакалом. Но более всего мне не понравился рот пленника. Вернее его особенность при разговоре еле заметно кривить губы вбок. Это указывало на неискренность и желание обмануть своего собеседника. Таково было моё личное впечатление. Но как оказалось потом, этот иудей обладал одной уникальной способностью, даже можно сказать, талантом. Он умел понравиться людям и особенно женщинам и старикам. Я был крайне удивлён, когда никто из горожан, которых мы забирали в заложники, не указал на этого человека, как на зачинщика беспорядков. После допросов они покаялись в своих проступках и выдали главарей, но только не этого иудея с хитрым выражением лица. А ведь мне было известно, что именно он первым бросил камень в мытаря и призвал других поступить также.

Итак, этот иудей стоял в ряду с другими заложниками и заметно волновался, хотя и старался держаться достойно. Его состояние не укрылось от моего пристального и пытливого взгляда. Все пленники одинаково настороженно смотрели на меня. В их взгляде была какая-то безнадёжность и даже пустота, а вот глаза нового заложника то испуганно бегали по сторонам, то неподвижно замирали, уставившись в одну точку, а потому я искал в них нечто другое, отличное от настороженности или недоверчивости. Я искал в них то, что могло бы указать на слабость моего противника, и нашёл. Я увидел в них страх. Да, да, именно страх, а не простое волнение. Меня – человека, проведшего полжизни в военных походах, было трудно обмануть, поэтому разглядеть за внешним спокойствием и показной смелостью этого молодого иудея страх, причём страх дикий, жуткий, от которого сходят с ума, особого труда не составило. Он так и не смог скрыть за показной бравадой, когда мои воины тащили его из кустов, своего истинного состояния.

«Ну, этот расскажет всё и покажет всех! По глазам вижу, как сильно он боится потерять свою жизнь, а если так, то это не идейный противник, который встречает смерть, улыбаясь! Наверняка ещё и золото любит!» – удовлетворённо подумал я, сделав для себя верный, как мне показалось, вывод относительно пленника, приведённого последним. Теперь дело оставалось за малым – надо было проверить правильность своих предположений.

Тем временем, схваченные моими воинами горожане немного пришли в себя. Кто-то из них даже осмелел то такой степени, что начал выказывать недовольство, протестовать и требовать своего освобождения. Их поведение меня немного удивило.

«Сделаю вид, что хочу начать со старика. Он самый старший среди всех. А потом… потом…» – обдумывая про себя план допроса, я шагнул к пленнику лет шестидесяти, стоявшему как раз рядом с тем из заложников, кто, по моему мнению, должен был сообщить о бунтовщиках все сведения. Мой тяжёлый взгляд упал на старика. Тот сразу как-то внутренне напрягся и беспокойно посмотрел на других пленников. Мне в этот миг даже показалось, что остальные заложники облегчённо вздохнули, тем неожиданнее для всех них, а для того, что с лисьей физиономией особенно, явились все мои последующие действия. Не дойдя одного шага до старика, но, миновав пленника с кривоватым ртом, которого привели последним, я вдруг резко развернулся на месте и повернулся лицом к нему. Заложник от неожиданности оцепенел. А я, чётко и медленно выговаривая каждое слово, тихим угрожающим голосом сказал:

– Я прокуратор Иудеи. Кто ты?

Вопрос был произнесён в полной тишине, а потому его услышали и другие заложники. Мои слова ввели в полное замешательство, если не сказать, в панику всех пленников. Понять этих людей можно было. Ну, кто из них ещё сегодня утром мыслил о встрече со мной, самым властным человеком Иудеи, способным в одночасье решить судьбу не только их, но и всего города. Заложник с лисьей физиономией не знал, что ответить, а посему, пожав плечами, как-то неуверенно, скривив чуть в сторону рот, пробормотал:

– Я…, я…, я вообще-то гончар.

– У тебя здесь мастерская? – тут же задал неожиданный вопрос Савл, мой помощник, подступив вплотную к иудею. И опять пленник смутился, замешкался от испуга, затянул с ответом. Вновь забегали его глаза из стороны в сторону, а после остановились и уставились на меня. А я молчал и внимательно смотрел на иудея. Молчал и мой помощник. Молчали все воины. На поляне воцарилась полная тишина, и, казалось, даже птицы боялись своим щебетом нарушать её. Пауза затягивалась. Пленник не знал, как себя вести. Глаза его вновь забегали. Руки затряслись. Он очень волновался, боялся, переживал и, не выдержав, сбивчиво заговорил.

– Нет, мастерская… вернее здесь у меня… – начал путаться пленник, поняв, видимо, что если он ответит утвердительно, то следующий вопрос для него, возможно, будет последним. Нужно отдать должное, но заложник оказался не глупым человеком. Такой вывод я сделал, наблюдая за ним. Он сразу догадался, что его обязательно не только попросят сказать, где находится гончарная мастерская, но и прикажут отвести в неё кого-нибудь из воин, дабы удостовериться в верности сказанных им слов. Я видел его состояние и догадывался о колоссальном напряжении задержанного заложника, о его внутреннем переживании: солгать мне или нет? Ведь он прекрасно понимал, что ложь для него сейчас может стать опрометчивым поступком, за который придётся расплатиться собственной жизнью. А мы с помощником были уверены, что никакой мастерской здесь у него нет. Я видел, что пленник специально затягивал время, чтобы собраться с мыслями и выпутаться из западни, в которую его сейчас загоняли. Так оно и получилось. Задержанный иудей начал говорить о каких-то трудностях, невзгодах, маленькой прибыли, непомерных налогах. Он ещё долго молол бы несусветную чушь, но его болтовню резко прервал Савл.

– Как тебя зовут? – задал вопрос мой помощник.

Пленника замолчал. Он даже немного обрадовался этому вопросу, так как Савл избавил его от вынужденной лжи по поводу своей мастерской. Задержанному показалось, что опасность миновала.

– Иуда, – быстро ответил заложник, сбитый с толку неожиданно сменившейся темой разговора.

– Откуда ты, Иуда, родом? – теперь уже его спросил я.

– Из города Кериота, поэтому все меня называют ещё Искариотом. Родители мои Рувим и Циборея из рода Дана.

– Как же ты оказался здесь, Иуда сын Рувима из Данова колена, коли Кериот, насколько я знаю, в трёхстах стадиях южнее Геброна, что в Иудее, а здесь центр Самарии? – мой вопрос поставил его в тупик.

Уроженец Кериота чуть покашлял, облизал пересохшие от волнения губы и затем вытер их тыльной стороной ладони. Он опять чуть задержался с ответом, украдкой бросая взгляд на стоявших рядом пленников.

«А он ведь с ними знаком!» – усмехнувшись, сделал я про себя неожиданный вывод.

– Так, что же ты здесь делаешь, Иуда? И знаешь ли кого-нибудь из пленников, или, может, сразу укажешь прямо на зачинщика беспорядков? – вновь прозвучал мой вопрос. Но вразумительного ответа я на него не услышал.

– Я никого здесь не знаю! И если бы даже знал… – однако закончить начатую фразу Иуде из Кериота я не дал, а, резко повернувшись к нему спиной, сразу же с аналогичным вопросом обратился к другому пленнику, юноше лет шестнадцати.

– Может, ты, дитя, укажешь на организаторов мятежа?

Заложник даже не успел раскрыть рот, да мне собственно и не нужен был его ответ. Я взглядом подал знак легионерам, и тогда один воин, стоявший позади юноши, вышел вперёд и ударил обратным концом копья в живот пленника, заставив того встать на колени. А ещё через секунду на пыльную землю рухнуло обезглавленное тело юного иудея, заливая всё кругом хлынувшей бурным потоком кровью. Все задержанные замерли от ужаса увиденного. Я же тем временем взял у одного из легионеров короткое копьё и, протянув его древко Иуде, приказал:

– Убей пленника, какого пожелаешь!

Тот посмотрел на меня расширенными от страха глазами и, не осмеливаясь принять моего предложения, быстро-быстро замотал головой из стороны в сторону и чуть попятился назад. Правда, руки его непроизвольно дёрнулись, чтобы схватить копьё. Именно в этот миг я вдруг понял, что Иуда пришёл к нам сам, добровольно, а не просто, как уверял всех, проходил мимо.

«Наверняка, он один из главарей мятежников! Поначалу он, видимо, думал, что всё обойдётся, а, увидев мой отряд, сразу задумался. За жизнь свою испугался. Вот и полез через кусты, дабы на глазах у всего города не идти к нам в лагерь. Ну, а коли это так, то он станет моим тайным соглядатаем, а для этого его обязательно надо повязать пролитой им же кровью своих соплеменников», – думал я.

– Бери копьё! Ну! – вновь прозвучал мой приказ.

Иуда стоял неподвижно. Но в том, что этот гончар станет моим соглядатаем, у меня никаких сомнений не осталось. Тем временем уроженец Кериота немного пришёл в себя. Он начал медленно пятиться, пока не упёрся спиной в острие меча, выставленного ему навстречу стоявшим позади легионером.

– Ну! Живо! Или хочешь лишиться своей молодой жизни? – крикнул я прямо в лицо Иуде. Он стоял бледный, не в силах поднять рук. И в тот же миг к его ногам рухнул ещё один пленник, кровь которого, брызнув фонтаном из страшной раны, залила всё вокруг того, кто был родом из Кериота. Иуда оцепенел. Он продолжал стоять, не шелохнувшись и не ощущая боли. Голова Иуды от приторного сладковатого запаха крови кружилась как во хмелю. Но последняя моя фраза и жуткая картина казни пленников сделали своё дело. Еле сдерживая рвотный позыв, уроженец Кериота неуверенно взял в руки копьё.

Первую свою жертву Иуда не смог убить сразу, ибо удар был слишком слабым и просто не получился. Он неумело и как-то осторожно ткнул острым наконечником дротика в живот стоявшего перед ним человека. Особого вреда этот осторожный и слабый удар не нанёс, а лишь проколол кожу. Но, когда Иуда увидел, как над его головой хищно блеснуло своим острием лезвие короткого меча римского легионера, он, зажмурив глаза, размахнулся и ударил, что было сил. Копьё легко вошло в тело жертвы, отчего Иуда даже удивился: «Надо же? Так это совсем не трудно!» Второго пленника уроженец Кериота казнил, глядя тому прямо в глаза и ощущая себя в этот миг властителем жизни и смерти. Я прекрасно видел чувства, переполнявшие Иуду в момент убийства. Их невозможно было скрыть, ибо они вылезали наружу, выпячивались из него, проявлялись метавшимися в его глазах беснующимися искрами огня властолюбия и жадности.

«Ну, всё! Теперь это мой раб! Он вкусил право распоряжаться чужой жизнью, и ему понравилось!» – размышлял я, глядя, как Иуда расправляется со своими соотечественниками и добивает раненного пленника.

– Хватит, Иуда! Молодец! А теперь говори, кто зачинщик бунта! Ты ведь знаешь! – прозвучал громко приказ моего помощника Савла. Я же молча и внимательно наблюдал за моим будущим тайным соглядатаем. Тот не выдержал долгого пристального прокураторского взгляда и отвёл глаза в сторону.

– А ведь ты, Иуда, сам пришёл ко мне, а не мимо проходил, случайно! Хочешь быть богатым? – как оказалось потом, моя мысль, высказанная вслух, попала точно в цель. Я снял с пояса кошелёк с золотом и подбросил его на руке. Монеты в нём громко звякнули. Иуда, услышав вначале мои слова о деньгах, а потом увидев и кошелёк, быстро-быстро заморгал и, не задумываясь, коротко проговорил:

– Захария!

– Захария?… Он кто? – спросил Савл, одновременно взглянув на меня в ожидании приказа.

– Захария?… – переспросил Иуда, не отрывая глаз от кошелька с монетами, – местный священник. Он здесь самый главный. Он всех подбивал на бунт и грозил убить тех, кто будет платить подати Риму!

Я кивнул помощнику и ожидавшим его воинам. Они быстро вскочили на коней и поскакали к дому местного священника, дабы притащить его на мой прокураторский суд, скорый и правый.

– Ну, а как быть с тобой, Иуда? – задал я неожиданный вопрос, но, как мне показалось, он не застал врасплох бывшего пленника, ибо ответ у него теперь был готов заранее. Нисколько не смутившись, он быстро проговорил:

– Я могу быть полезен, так как многих знаю в Иудеи. Мне известны те, кто подстрекает народ против тебя и твоих воин, прокуратор. К тому же я обучен грамоте и…

– Хорошо! Считай, что ты у меня на службе, – прервал я его. – Теперь, Иуда, каждый месяц, где бы ты ни находился, присылай мне донесение о том, что происходит вокруг! Понял? Получать же жалование отныне будешь как тайный мой соглядатай из римской казны! И не вздумай обмануть меня! На расправу я очень скор! Да, доносы свои отныне будешь подписывать Искариот, или Гончар.

Иуда, низко кланяясь и отступая назад, кивал в знак согласия. Конечно, он всё понял. И я не сомневался, что мой новый соглядатай станет выполнять в точности все будущие поручения. Иуда уже почти дошел до кустов, откуда его выволокли полчаса назад, как вдруг остановился и сказал:

– Повелитель, но я не могу уйти просто так!

– В чём дело? – мои брови удивлённо полезли вверх. Я строго взглянул на своего только что принятого на службу соглядатая. – Ты хочешь получить деньги за ещё не проделанную работу?

– Ты ошибаешься, игемон! – ответил Иуда, нагловато ухмыляясь. – Моя работа уже сделана и вот результаты! – кивнул он сначала на пять мёртвых тел, распростёртых на земле, а затем, указав рукой в сторону дороги, добавил, – а вон и следующие поспевают!

Я посмотрел в указанном направлении и увидел, как мои воины тащат на верёвках связанных пленников.

– Тот, высокий в чёрной накидке, Захария! – тихо проговорил Иуда.

Мне не оставалось ничего другого, как заплатить ему обещанное вознаграждение. Кошелёк, наполненный золотыми римскими монетами, перекочевал в руки Иуды. Он быстро прикрепил его себе на пояс, но уходить не собирался.

– Что ещё? – недовольно спросил я, поняв, что мой соглядатай опять хочет о чём-то попросить.

– Игемон, мне нельзя так просто уйти. Никто не поверит, что смог я от вас убежать. Нужна какая-то веская причина для того, чтобы вы меня отпустили. Надо что-то придумать, – сказал Иуда. Он мучился сомнениями и страхом, и это было вполне естественно. Казнить соплеменников, а самому потом не оказаться в придорожной канаве с перерезанным горлом, – об этом действительно стоило серьёзно подумать. Иуда прекрасно понимал, что ему грозит, если кто-то узнает о его преступлении.

– Понял! Тебе, сын Рувима, нужно доказательство непричастности ко всему произошедшему? Правильно мыслишь, иудей! Ну, что ж, мне придётся лично обеспечить твоё алиби. Сделаем так, что ты будешь выглядеть пострадавшим от жестоких римлян.

После этих слов я подошёл к не подозревавшему ничего Иуде и, схватив того за правое запястье, положил его руку на ствол поваленного дерева. Он совсем не сопротивлялся.

– А ну-ка, растопырь пальцы! Пошире, пошире! – потребовал я от Иуды. Он обвёл всех стоявших рядом римских воинов недоуменным взглядом, совершенно не понимая, чего от него хотят, но, тем не менее, быстро выполнил мой приказ. Далее всё произошло настолько быстро, что он даже не успел испугаться, ибо стоял как заворожённый, наблюдая за моими действиями. Я же, тем временем, мгновенно выхватил из ножен меч, лезвие которого хищно блеснуло на солнце. Взмах мой был неуловим, а удар резок и точен.

– Вот твоё алиби, Иуда из Кериота!

От внезапной боли, которая вывела его из оцепенения, Иуда взвыл противным тонким голосом. Он завертелся на месте волчком, в испуге схватился за голову и, размазывая по волосам кровь, безоглядно бросился бежать, не разбирая дороги, прямо через колючие кусты дикого тёрна. Уже несколько секунд спустя все забыли об Иуде, и ничто на поляне не напоминало о нём, кроме двух отрубленных на его руке пальцев – большом и указательном, оставшихся на стволе поваленного дерева.

***

Был поздний вечер. Я сидел на балконе и ожидал доклада. Воспоминания о давно ушедших днях занимали мои мысли, когда в зал с факелом в руке вошёл центурион Савл. Тихо подойдя ко мне, он остановился.

– Что там Савл? – спросил я своего помощника.

– Искариот, покинув дворцовый сад, прошел по переулкам города и остановился у дома первосвященника иерусалимского Храма, – коротко доложил Савл.

– Это всё?

– Прежде чем постучать в ворота, он, не желая быть случайно узнанным кем-нибудь, накинул на голову капюшон. Видимо, его ждали, потому как сразу же в саду забегали многочисленные слуги и рабы. Через некоторое время из дальней калитки вышел небольшой отряд, человек в пятнадцать-двадцать, который направился…

– Хорошо, Савл, я понял!

Куда направился тот отряд, мне и без дальнейшего доклада было понятно.

– Значит, дело обстоит так! Сегодня ночью проповедника из Капернаума схватят слуги первосвященника и храмовая охрана, – сделал я окончательный вывод. Мне ли было не знать планов главного иудейского жреца, чтобы не догадаться, для чего и за кем Каиафа послал в ночь всю свою храмовую стражу. Савл кивнул мне в ответ, соглашаясь с моими словами. Он постоял недолго, ожидая дальнейших приказаний, но, видя, что мои мысли заняты совершенно другим, тихо покинул зал, оставив меня одного.

«Что, ж! Это их дело, – раздумывал я, выйдя на дворцовую террасу и прохаживаясь по ней. – Мне вмешиваться в эти интриги непристойно. Однако главный свидетель у Каиафы в лице тайного моего соглядатая теперь, стало быть, есть! Посмотрим, выставит ли первосвященник его на суд, и станет ли тот давать показания? Да, не думал, что Каиафа будет так стремительно действовать. Но какую же роль первосвященник отводит мне? Неужели он рассчитывает моими руками совершить задуманное им? Не так, однако, глуп, этот Иосиф Каиафа! Но, хитёр, ох и хитёр же первосвященник и тесть его Ханан! Ведь они вместе, кажется, ещё года три назад пытались склонить меня на свою сторону, получить поддержку и… Стоп, стоп, стоп! А, когда же я впервые услышал о нищем проповеднике из Капернаума? – невольно пришёл мне в голову вполне естественный вопрос. Я ненадолго задумался, считая про себя годы своего пребывания здесь в должности прокуратора. – Ну, правильно! Три года назад. Надо же, какое совпадение!?»

Приезд первосвященника ко мне и поступление накануне первых сведений из Галилеи от моего соглядатая Искариота, который следовал за проповедником повсюду, ибо считался одним из самых его любимых и верных учеников, совпадали по времени. И это было удивительно. Ведь события те оказались фатальными, ибо имели двоякое значение лично для меня. Будучи, с одной стороны, вполне обычными, даже обыденными, так как являлись моей будничной работой, они в итоге перевернули жизнь и развернули судьбу не только мою, но ещё очень и очень многих людей. Только вот об этом станет известно по прошествии не одного десятка лет. А тогда, три года назад…

***

Шёл 784 год от основания Рима. Уже остался в прошлом праздник весеннего равноденствия, считавшийся у иудеев началом нового года. Наступило лето. Начало июня выдалось сухим и жарким. Жизнь бурным и неукротимым потоком катила дни и недели, хорошие и плохие, по просторам земли Палестины, оставляя следом за собой разные события. Для одних людей они были знаменательные и приятные в последующих потом воспоминаниях, для других же, наоборот, трагичные и тяжёлые, оставляющие кровоточащие незаживающие раны в их сердцах.

Для меня тот год оказался на редкость неудачным: бурные ссоры с местным духовенством, требовавшим для себя особого положения, бесконечные бунты и мятежи, раздиравшие Иудею на части. Решению этих проблем приходилось посвящать много времени. Мои воины измучались, усмиряя мелкие выступления всякой черни. Вот, собственно говоря, чем вынужден был заниматься прокуратор.

В тот день, когда неожиданно прибыл первосвященник, я как всегда разбирал многочисленные жалобы торговцев, крестьян, пастухов, ремесленников и прочих плебеев на убытки и разоры, якобы чинимые им моими воинами. Мне было прекрасно известно, что все эти письма являются результатами давнишней моей вражды с главным жрецом иерусалимского Храма. Первосвященник всегда старался использовать любую возможность, дабы показать недовольство народа мной, римским прокуратором, как верховным правителем Иудеи. Я прекрасно понимал всю хитрость и изворотливость своего противника, так как в секретных сообщениях мои многочисленные соглядатаи доносили, что первосвященник Каиафа и некоторые члены Синедриона часто ругали римскую власть. Не трудно было догадаться, что именно они тайно подстрекали иудеев на бунты и мятежи, не жалея на подкуп золота и серебра, но, к сожалению, у меня не было достаточно улик и доказательств, дабы предъявить обвинения главному жрецу и сместить его с должности. Заговорщики и бунтовщики сильно досаждали власти, ведь они не давали возможности крестьянам нормально работать в поле и собирать богатый урожай, грабили их дома, угоняли скот, а всё это не могло не сказаться на налогах. Поначалу меня эти внутренние проблемы особо не волновали.

«Пусть бунтуют и режут друг друга. Мы поддержим одних против других, дабы они сами навели порядок в своём доме, но под присмотром Рима. Главное – собрать подати с населения!» – так думал я, читая очередную жалобу на своих воинов, которым дал право взимать дополнительную плату за проезд по дорогам и мостам, а также через городские ворота, ведь мои легионеры рисковали жизнями, охраняя торговые пути от всяких бандитов и бродяг. Но в конце концов мятежники так распоясались, что стали нападать на сборщиков податей. Такое положение дел грозило уменьшить поступления в казну, а это уже считалось государственным преступлением, прощать которое было нельзя.

Мне никогда не приходило в голову докладывать о таких мелочах в Рим, ибо я считал всё это суетой, о которой не следовало ставить в известность Сенат и тем более кесаря. У прокуратора имелось достаточно сил, чтобы привести к покорности мятежные города, изловить зарвавшихся бунтовщиков и жестоко расправиться с ними, распяв бандитов, словно рабов, на крестах вдоль дороги, как того требовали законы Рима.

Итак, я занимался жалобами торговцев, когда доложили, что прибыл первосвященник Каиафа.

– Что он хочет? – спросил я.

– Просит об аудиенции, игемон! Вместе с ним приехал ещё один иудей! Худой, но весь такой важный и напыщенный. Сказал, что член Синедриона.

– Больше он ничего не сказал?

– Нет, игемон! Кроме того, что они прибыли по очень важному делу, более ничего. Правда, приехали они очень недовольные и злые, о чём-то спорят между собой. Требуют, чтобы ты их принял! – ответил центурион.

– Проделав такой длинный путь, на обыденные темы не беседуют. Требуют, значит, встречи? – усмехнувшись, немного саркастически переспросил я. Меня, конечно же, удивил этот визит двух важных сановников, потому как иудейские священники обычно не совершали столь долгие переезды. Я даже догадался, кто был спутником главного жреца. Наверняка, Каиафа прибыл ко мне со своим тестем, который сам когда-то был первосвященником. Звали его, кажется, Ханан. Он действительно был членом Высшего совета и пользовался непререкаемым авторитетом в Иерусалиме среди местного духовенства. Зная характер этих двоих, их высокомерие и гордость, мне не представляло особого труда понять, что прибыли они не с пустяшным делом.

Хотя меня и самого пожирало нестерпимое любопытство узнать цель приезда этих двух жрецов, но, тем не менее, я не сразу пригласил прибывших войти в зал, а напротив, подержал их немного в приёмном покое, чтобы дать повод ещё более возбудиться и разозлиться.

«Пусть подождут! Человек возбуждённый, особенно разозлившийся, не способен скрывать своих эмоций и порой говорит не то, что нужно было бы сказать в данный момент, а что следовало скрыть. Сейчас они будут что-то просить, в очередной раз жаловаться на моих воин, начнут спорить, угрожать, надеясь меня перехитрить и выторговать для себя какие-то уступки», – сделал я вывод, наблюдая с террасы за первосвященником и прибывшим с ним спутником. Они меня не видели, поэтому я мог спокойно размышлять. Каиафа и Ханан стояли рядом и о чём-то возбуждённо переговаривались, причём было заметно, как сильно нервничал первосвященник, и как его спутник что-то сердито ему говорил.

– Проводите моих гостей в сад. Пусть подождут там! – приказал я и пошёл в сторону лестницы, ведущей в сад, где решил лично встретить иудейских жрецов, дабы потом самому проводить их в приёмный зал моей резиденции.

«Ничего удивительного, что Каиафа приехал с Хананом, – не торопясь, раздумывал я, – во-первых, Ханан бывший первосвященник. Он пользуется огромным авторитетом среди членов Высшего совета и Синедриона, а, во-вторых, он всё-таки тесть Каиафы и первый его советник во всех делах».

Мои рассуждения были совершенно правильны, ибо главный смотритель Закона и шага не делал без одобрения своего важного родственника. Пока я спускался с террасы, первосвященник Каиафа и Ханан, бывший когда-то главным жрецом, медленно прогуливались по садовым дорожкам. Когда мой помощник пригласил их войти в зал для аудиенций, я встретил гостей как раз у входных дверей. Хотя они выглядели уставшими, но от моего предложения умыться с дороги, присесть, отдохнуть отказались. Мне и самому не терпелось узнать о цели приезда самый влиятельных граждан Иерусалима, но я не спешил начать разговор, давая возможность им первыми приступить к изложению сути проблемы, с которой они прибыли ко мне.

Гости тоже вели себя степенно и неторопливо, с трудом скрывая своё нетерпение приступить к важному для них делу. Но… Они не желали, видимо, начинать разговор раньше меня. Я принял их игру, а потому после традиционных приветствий, длинных и утомительных, но обязательных по их традиции, пригласил Каиафу и Ханана отобедать вместе, хотя и понимал, что они не примут этого приглашения. Однако, хлопнув в ладоши, я приказал прибежавшему на мой зов рабу, накрыть стол в зале приёмов. Ответная реакция важных гостей была вполне предсказуема. Они с плохо скрываемым раздражением отказались от угощения и предложили мне пойти прогуляться в сад, откуда только что пришли.

– Хочется подышать свежим воздухом, походить, ноги поразмять, а то затекли от долгого пути, – нахмурившись, сказал Каиафа. Я сразу понял хитрость иудейских священников. Они просто не хотели, чтобы наш разговор слышали посторонние.

«Что ж, это уже интересно! Можно и согласиться!» – подумал я и, не сказав ни слова, резко развернулся на месте.

В саду никого не было. Легионерам, каждый час делавшим обход, я приказал оставить нас одних и только после этого в готовности повернулся лицом к своим гостям, как бы приглашая их к разговору. Они не заставили себя долго ждать.

– Игемон, римскому кесарю и Сенату грозит смертельная опасность!!! – очень серьёзно и почти шёпотом, приблизив почти вплотную, произнёс первосвященник. Его лицо было так близко, что я почувствовал исходящий из его рта дурной запах. Мне стало неприятно, и я чуть отступил назад. Однако жрец воспринял этот мой поступок по-своему. Слова Каиафы о смертельной опасности Рима были сказаны весьма многозначительно, а потому и решил, что они произвели на меня сильное впечатление. Первосвященник замолчал, приняв такую позу, будто ждал награду за свои грядущие заслуги. Мой ответ расстроил Каиафу и его спутника. Я не придал этому сообщению серьёзного значения, но и не упустил случая чуть уколоть самонадеянного жреца.

– Да что ты говоришь, Каиафа? На нас кто-то собирается напасть? Где же стоит несметная армия вторжения, и кто враги наши? Если знаешь, говори скорее…! Я ничего не слышал, никто не доносил мне об этом! Я в полном неведении. Давай, спасай империю, первосвященник! А то я, прокуратор римский, проморгал, проглядел, проспал врагов, и только ты оказался истинным и ревностным защитником Рима и не дремал, – удивлённо вскинув вверх брови и сделав озабоченное лицо, также шёпотом, правда, немного саркастически ответил я главному жрецу.

– Не говори так, прокуратор! – первосвященник понял моё скептическое отношение. Его, важного сановника, конечно же, удивила, и даже немного обидела столь необычная реакция прокуратора, но более всего его разозлил чуть издевательский тон недоверия к нему, который прозвучал в моём ответе.

– Ты зря смеёшься, римлянин, ибо не знаешь, что угрожает целостности империи. Опасность та не внешняя, но исходит изнутри, и она хуже измены и предательства, что случаются на поле брани, потому… – подавив в себе ненависть ко мне, старался спокойно говорить первосвященник.

– Откуда тебе ведомо, что происходит на поле брани, жрец? Разве ты был воином и участвовал в сражениях? – я не дал Каиафе закончить фразу, прервав его грубо и властно. От моих слов жрец побагровел. В этот миг он готов был порвать меня на куски или отдать толпе, чтобы та забила меня по их иудейскому обычаю камнями, но не в его силах было принять такое решение. Первосвященнику оставалось только проглотить свою обиду.

– Опасность та духовная, распространяющаяся как болезнь заразная быстро и неуловимо. Вы не успеете даже оглянуться, как этот тяжёлый недуг поразит самое сердце империи. Ты ведь знаешь, что мы, как верные слуги… – но я вновь перебил иудея.

– Не пустословь, Каиафа! Говори яснее! Что ты ходишь всё вокруг да около. Я же вижу, что вы приехали не для того, чтобы рассказывать мне небылицы о мифическом враге, угрожающим империи, и клясться в своей любви и верности римскому кесарю и Сенату, – мой голос прозвучал жёстко и громко. За четыре года мне так и не удалось привыкнуть к манере иудеев начинать разговор издалека, при этом говорить витиевато и мудрёно намёками и притчами. Но более всего меня разозлило упоминание Каиафы о себе, как о верном слуге империи, защищающем её от коварных врагов, известных только ему. Главный жрец не стал как обычно спорить со мной.

– Хорошо, игемон! Ты умён и прозорлив, поэтому слушай! – начал первосвященник после небольшой паузы, с плохо скрываемой ненавистью взглянув на меня. Его и без того выпуклые глаза ещё более вылезли наружу и, казалось, что вот-вот ещё немного, и они вообще выпадут, оставив глазницы пустыми. Он тяжело дышал, пот крупными каплями струился по его жирной побагровевшей шее. Первосвященник ещё раз посмотрел на меня своими выпученными, налитыми кровью глазами.

– Не далее как два дня тому назад, – начал он говорить, медленно и чётко выговаривая каждое слово, – какой-то грязный и нищий оборванец, называющим себя посланцем божьим, ворвался в главный иерусалимским Храм, где в то время было много народа, и богохульствовал в сем священном месте, тем поступком осквернив святость Храма, нарушив наши традиции и поправ законы. С площадной руганью и непристойной бранью накинулся он на честных торговцев и менял и, учинив сие безобразие, поломав лотки и палатки, разбросав товары и деньги, повыгонял их всех несчастных на площадь под открытое небо, прямо под дождь и ветер. Он нанёс им вред явный и ущерб невосполнимый, ибо пострадали они не только материально. Кто возместит их потери? Мы требуем по настоянию Высшего совета задержать его, предать суду Синедриона, где и вынесем ему смертный приговор, – закончил Каиафа, всё более багровея от распиравшего его негодования при воспоминании о бесчинствах, творимых в Храме каким-то нищим разбойником. Видимо, безобразия, о коих он поведал мне, сильно озаботили первосвященника, коли, заставили его проделать такой длинный путь от Иерусалима до Кесарии. Только вот я в рассказе Каиафы не усмотрел что-либо опасного и страшного для императора и Сената, но одно мне стало совершенно ясно – это цель его приезда. Я тут же понял, что оба этих иудея хотят моими руками наказать какого-то неизвестного бродягу, причём покарать того жестоко, ведь Каиафа обмолвился о смертном приговоре ещё несостоявшегося суда. Наш разговор становился интересным, ибо приобрёл вполне конкретное содержание.

– Ты что говоришь, книжник? Видно переутомился с дороги? Совершенное деяние не заслуживает смертной казни. Подумаешь, перевернул пару прилавков, сломал несколько лотков и выгнал на улицу десяток менял. Мыслимо ли за такие дела лишать человека жизни? Ведь, как я понял, он даже никого не грабил и деньги не отбирал. Могу для порядка приказать, чтобы его выпороли розгами. Но я, например, поступил бы также как и он, если, скажем, в храме Юпитера кто-нибудь вздумал торговать мясом. А потом зачем его передавать Синедриону, да и суд какой-то устраивать, коли, вы уже решили казнить возмутителя спокойствия? Убейте его прямо там, где увидите! Я же лично в действиях того, на кого жалуетесь, угрозы кесарю и Риму не вижу. Сие есть ваше внутреннее дело, именно ваше и вашего Синедриона. Если он виноват, судите его, но не только по вашим законам, а по совести и чести, чтобы потом самим не быть судимыми.

Каиафа вздрогнул, услышав мою последнюю фразу, и с исказившимся от злобы лицом, с ненавистью в голосе угрожающе тихо проговорил, будто змея прошипела:

– Ты, прокуратор, говоришь его словами.

– Я говорю своими словами, жрец! И слово моё – закон! Я не буду заниматься вашими внутренними проблемами и распрями. Мне жаль время, что вы потратили на дорогу в Кесарию. Одни словом: зря вы приехали! Зря! Не пристало мне, римскому наместнику в Палестине, решать базарные дела иудеев, даже если оба они первосвященники, правда, один из них бывший, – не удержался я оттого, чтобы лишний раз не напомнить Ханану о его позорном смещении с важной должности жреца моим предшественником Валерием Гратом.

Однако мой отказ не произвёл на первосвященника Каиафу должного впечатления.

– Ты не прав, прокуратор! Но не за тобой последнее слово! У нас есть Закон и по этому Закону … – начал Каиафа, но договорить ему я не позволил.

– В Иудее сейчас один закон, римский, а значит и слово прокуратора должно пониматься как последнее и не подлежащее обжалованию! Ты понял меня, Каиафа? – грозно прозвучали мои слова. Своим взглядом я буквально буравил первосвященника насквозь, и строгая усмешка на моих губах как бы говорила ему, предупреждала: «Только попробуй пойти против меня и тогда сам, своей спиной, узнаешь, что здесь закон один для всех, и этот закон – прокуратор и кнут его центуриона!»

На этом наш разговор закончился. Я резко развернулся, собираясь уйти, но боковым зрением заметил, как вдруг спутник Каиафы, этот напыщенный и надменный Ханан, не желавший всё никак забыть своего былого могущества, весь затрясся и задрожал от злости. Он сжал тонкие свои сухие пальцы в маленькие кулачки и тонким визгливым голосом неожиданно, по-моему, даже для самого себя закричал во всё горло.

– Ты не можешь и не должен так поступать, игемон!!! Тот богохульник и вероотступник не только осквернил Храм великого Соломона, устроив в нём скандал с дракой. Он повыгонял честных людей на улицу и пообещал разрушить нашу святыню и город вместе с ним заодно, не оставив камня на камне! – на одном выдохе высказал бывший первосвященник свои мысли и замер в ожидании моей ответной реакции, видимо, испугавшись собственной смелости.

– Да будет тебе, старик! Выпей воды! – рассмеялся я от души, ибо услышанное мной было полнейшей чепухой. – От возраста своего ты совсем, видно, лишился разума. Как же, по-твоему, он собирается сделать это – превратить в развалины Иерусалим? Призовёт, наверное, из чужих краёв несметные полчища варваров, подкупит моих воинов, чтобы они претворили сей коварный замысел в жизнь: порушили ваши дома, пожгли нивы, поубивали рабов ваших и слуг?

– Не смейся, игемон, не смейся! Самозванец тот не только грозил разрушить Храм и священный город, он обещал на обломках и развалинах этих построить своё царство и быть царём в нём. Разве те слова не угроза Риму? Не угроза императору? Вслед за этим оборванцем пойдут тысячи таких же, как он, нищих попрошаек и голодранцев, вот они как раз порушат веру и уничтожат государство. Разве ты, римский прокуратор, не должен защищать интересы империи и безопасность её границ? Разве не твоя прямая обязанность защищать верных слуг империи? Разве ты не присягал на верность императору? Это… – старик даже не смог закончить до конца свою речь, ибо, распыляясь от собственного крика всё больше и больше, он вдруг закашлялся и замолчал, тяжело ловя ртом воздух, которого, казалось, ему не хватало. Ханан схватился руками за ворот рубашки, разорвал её и только после этого смог свободно вздохнуть полной грудью. Неожиданный приступ удушья отпустил старика, и после этого он даже как-то немного успокоился.

– Ты здорово всё повернул, старик! – ответил я, дав отдышаться бывшему первосвященнику. Настроение моё было окончательно испорчено. Я почувствовал, как внутри меня начинает зарождаться и клокотать ураган злости и ярости к этим лукавым иудеям. Ещё секунда и мой неукротимый гнев был готов вырваться наружу, но я сдержал его.

– Ты здорово всё повернул, старик! – вновь повторил я свою только что сказанную фразу, – значит, по-твоему, вроде как я прозевал врагов Рима, а ты, бывший жрец, бдел и радел о безопасности. Только меня не проведешь этими вашими хитростями и уловками! Вы мастера передёргивать слова. Но только помни, что сей оборванец, который вас так сильно страшит, сам иудей, и царём собирается стать вашим, иудейским, но не римским кесарем и даже не консулом. Не моё это дело, но ваше!

Я давно устал от разговоров и попыток изворотливых книжников перехитрить и в который раз уже втянуть меня в решение своих внутренних проблем, поэтому-то, развернувшись к ним спиной, быстро двинулся к лестнице, ведущей во дворец, давая понять, что аудиенция закончилась. Но покинуть сад я так и не смог. Меня остановили слова, которые громко прокричал вслед первосвященник Каиафа, хранившего полное молчание в течение всего того времени, когда его спутник своими доводами и хитростями старался запугать меня, римского прокуратора. Услышав необычное признание из уст самого главного иерусалимского жреца, я невольно замер на месте.

– Кесарь – наш император и никто другой нам не нужен! – отчётливо выкрикнул главный священник иудеев.

– Ты ли это говоришь, Каиафа? – моё удивление действительно было искренним. Зная отношение первосвященника ко мне и вообще ко всем римлянам, я понимал, с какими противоречиями сейчас боролся жрец, выдавливая из себя слова о любви к Риму.

– Как понять слова твои? Присягаешь ли ты на верность императору? Я правильно разобрал смысл сказанного тобой?

– Не передёргивай, прокуратор! Я сказал то, что сказал, и ни слова больше! А если будешь медлить и мер никаких не предпримешь, мы от имени Высшего совета направим жалобу в римский Сенат!

Такой наглости я стерпеть уже не смог. Ярость, было ушедшая, вновь рванула из меня громким и хриплым криком, скорее похожим на звериный рык, нежели на человеческий голос. Мой внезапный гнев не на шутку перепугал прибывших нежданных «гостей».

– Жаловаться на меня захотели, книжные черви? На меня, римского наместника?! Слишком смелыми стали, иудеи? Давно видно по вашим спинам не гуляли кнуты моих легионеров! Что ж, попробуйте!!! Только потом не пожалейте! Предупреждение ваше воспринимаю как угрозу себе, а значит и Риму, ибо являюсь здесь имперским наместником, а посему любое ваше действие буду жестоко пресекать. Оба свободны! Я вас не задерживаю! … Пока не задерживаю! – многозначительно и весьма угрожающе прозвучала моя прощальная фраза.

Оба священника стояли молча, бледнея от страха и дрожа от ненависти, ибо сделать ничего не могли. Они находились в моей полной власти. Я же был просто взбешён. Моё негодование вызвала наглая выходка жрецов, поставивших себя наравне со мной, римским прокуратором, и позволивших себе угрожать мне. Не попрощавшись с ними, я круто повернулся и ушёл из сада.

«Жаловаться вздумали? Напугать решили? Пусть только попробуют! Не осмелятся, ибо знают, что я никогда не забуду сего их поступка, да и лишний раз ссориться со мной не захотят. К тому же им предоставлена полная свобода действий в решении этого вопроса», – думал я, покидая своих «высоких гостей». О том, что первосвященник уже пытался жаловаться, мне было давно известно. Полгода назад мои воины перехватили гонца с письмом от Каиафы, в котором тот доносил легату Сирии на чинимый мною произвол. Первосвященник даже подумать не мог, что я имею тайных соглядатаев в его окружении и даже среди домашней челяди. К тому же Каиафа не предполагал, что мне было хорошо известно, кто из моих слуг, нанятых из местных жителей, тайно доносит главному жрецу обо всём, что происходит в резиденции. Мне стоило только пошевелить пальцем, чтобы этих людей не стало вообще, но я не трогал их, справедливо полагая: «Пусть всегда будут на моих глазах и доносят своему хозяину то, что я посчитаю нужным».

Первосвященник Каиафа, так и не добившись от меня никакой помощи, вечером того же дня отправился со своим тестем Хананом домой, в Иерусалим. Я был доволен результатом своей встречи с ними. Мне удалось поставить этих двух высокомерных иудеев на место. Кстати, они не сделали для меня открытия, когда говорили о нищем самозванце, устроившим скандал среди торговцев в Храме. Ещё задолго до встречи с первосвященником я стал получать подробные доносы о деятельности некоего проповедника из Капернаума. Хотя эта область и не находилась под моим управлением, но мне по должности следовало знать, что происходит на соседних территориях, потому-то и заслан был в ближайшее окружение нищего проповедующего бродяги мой человек, который внимательно следил за ним. Тайный соглядатай работал хорошо и держал меня в курсе всех дел капернаумского проповедника, помогая отслеживать каждый его шаг, знать даже мысли и ближайшие планы.

***

В кабинете было довольно сумрачно и прохладно. Тяжёлые шторы закрывали огромные, от пола и до потолка окна, выходящие на море, и только еле доносившийся шум прибоя приятно нарушал царившую в комнате тишину. Я только успел войти, как немного хрипловатый голос, раздавшийся из дальнего угла моих личных покоев, заставил меня чуть вздрогнуть.

– Ты совершил опрометчивый поступок, прокуратор Иудеи Понтий, по прозвищу Пилат! – грубо заявил некто, чьё лицо было сокрыто под чёрным капюшоном. Посторонний человек не смог бы незамеченным войти в кабинет прокуратора, минуя стражу, стоявшую внизу около лестницы. Тем не менее, кто-то тайно проник в мои апартаменты, и намерения этого неизвестного я не знал, так что было от чего впасть в панику. Но я был воином и потому научился сдерживать свой страх.

«Если он сразу на меня не набросился, то, стало быть, пришёл не как тайный убийца, хотя и мог накинуть на мою шею удавку или вонзить в спину нож! Тогда в качестве кого он здесь?» – размышлял я про себя, медленно раздвигая шторы на окнах, дабы в комнате стало светло, и можно было бы рассмотреть незнакомца, сидевшего в тени. Именно поэтому мне не удалось заметить его сразу после того, как я вошёл в свой кабинет.

– Ты всегда был догадливым, прокуратор! Я пришёл не убивать тебя, не время ещё. Открывай, открывай шторы! Я подожду, – спокойно довольно низким голосом проговорил странный незнакомец, сидя в моём кресле. Он будто прочитал мои мысли.

– Кто ты такой и как попал сюда? – стараясь не выказывать своего волнения, спокойным голосом спросил я неизвестного мне человека.

– Не важно, прокуратор, как я вошёл в твой кабинет, для меня нет преград в этом мире! Главное в том, кто я есть! Но сейчас разговор не обо мне, ибо ты совершил очень большую ошибку, Понтий Пилат! – продолжал говорить незнакомец, пристально и чуть насмешливо глядя мне прямо в глаза. Этот взгляд я выдержал. Тем временем в кабинете, несмотря на приближавшийся вечер, стало как-то светлее, но мне было не досуг обращать внимание на подобные странности. Незнакомец, развалившись, сидел в моём кресле и вёл себя как человек, привыкший повелевать. Наверное, он считал себя хозяином положения, ведь посмел же незваный гость самовольно вторгнуться в покои прокуратора Иудеи. Он сбросил с головы капюшон.

Его немного вытянутое и очень бледное лицо заканчивалось чуть заострённым подбородком, на котором росла короткая бородка. Совершенно чёрные глаза незнакомца показались мне безжизненными и холодными. На покатом лбу от тонких бровей вверх к залысинам, постепенно суживаясь, шли две толстые жилы, видимые только при попадании на них дневного света. Они мне явно что-то напоминали, но вот что, понять я сразу не смог…

– Ошибку говорю, ты совершил, прокуратор! – громко крикнув, прервал незнакомец мои наблюдения. Он чему-то довольно ухмылялся, и это меня разозлило.

– Ещё раз спрашиваю, кто ты, как твоё имя и о какой ошибке ты тут мелешь! – стараясь сдерживать свой гнев, спросил я человека в чёрном плаще.

– Кто я, кто я?… – немного задумчиво проговорил неизвестный, – не хотел бы тебя пугать, прокуратор, сказав, кто я на самом деле, но вижу, нервы у тебя крепкие.

– Кто ты? И что за ошибку я совершил? – вновь прозвучал мой настойчивый вопрос, ибо не досуг мне было сейчас затягивать разговор. Я думал, как лучше задержать этого нахального посетителя и затем уже в подвале выбить из него не только признания, от кого и зачем он подослан, но и дать ему урок вежливости на будущее.

– Имя моё тебе ничего не скажет, но зовут меня Велиар. А ошибка твоя заключается в том, что ты отказался помочь первосвященнику Каиафе.

– Никогда не слышал о тебе, Велиар! А в своих ошибках я разберусь сам! Первосвященник же пусть…

Незнакомец грубо оборвал меня, не дав договорить. Я немного опешил и даже впал в лёгкое оцепенение, ибо во всей Иудее не нашлось бы ни одного человека, который осмелился бы совершить столь наглый поступок. Неизвестный же, представившийся Велиаром, тем временем стал назидательно выговаривать мне, словно хозяин своему рабу:

– Нельзя отказывать в помощи тем, кто о ней взывает. Попроси у них золото за услугу, и они дадут. У Каиафы много богатства, да и тесть его не бедный человек. А ты, римлянин, имеешь молодую жену. Она ведь мучается здесь, в этой глуши. Если вдруг заболеет вскоре, то и умереть даже может. Возьми деньги, схвати проповедника, поезжай в Рим, купи себе там хорошую должность. Я обещаю помочь тебе, и слово своё даю! А в подвал отправить меня, дабы научить уму разуму, навряд ли, сумеешь! Да и не советую тебе это делать!

Высокомерное поведение незнакомца, его нравоучительный тон стали меня раздражать. Он, развалившись хозяином, сидел передо мной в моём же кресле, поучал меня и ждал ответа. Ну и какой ответ я мог ему дать?

– Вон! Пошёл вон, наглец! А не то прикажу выдрать тебя кнутом!

– Не пожалей, прокуратор! – зло проронил тот, чьё имя было Велиар.

– Угрожаешь? – недобро усмехнувшись, спросил я.

– Угрожаю! – смеясь, открыто бросил мне в лицо странный гость.

– Не боишься? – вновь последовал мой вопрос, заданный таким тоном, что любой посторонний, даже не знакомый со мной человек воспринял бы его как грядущую смертельную опасность. Мне нравились смелые люди, но я никогда не прощал беспечной наглости, за которую следовало отвечать тому, кто совершил сей необдуманный и грубый поступок. Поведение же Велиара, весьма вольно чувствующего себя в моём доме, было просто вызывающим и весьма самонадеянным, поэтому его ответ меня не удивил. Я ждал именно такой.

– Не боюсь! – коротко сказал незваный гость. – А чего мне бояться? Это тебе следует опасаться, ведь Клавдия, твоя жена…

Закончить свою фразу Велиар не успел. Я недаром считался непревзойдённым во всей римской армии метателем дротиков, за что и получил в подарок от императора золотое копьё, а от легионеров своё прозвище, навсегда сросшееся с моим именем в одно целое. Однако под рукой дротика не оказалось, зато под плащом я всегда носил пару кинжалов, а боевые ножи мне удавалось бросать столь же искусно, как и копьё.

Никто на свете, ни один человек, будь он даже опытным воином, не смог бы уклониться от моего стремительного броска. С такого короткого расстояния промазать было просто невозможно, да я и не промахнулся, потому что собственными глазами увидел, как первый кинжал глубоко по самую рукоятку, долго потом ещё вибрировавшую жалобным, дрожащим звуком, вошёл в живот Велиара. Лезвие второго ножа смачно вонзилось в его горло, насквозь пробило шею и пригвоздило моего гостя к деревянной спинке кресла. Из открытого рта Велиара хлынул поток чёрной крови. Он захрипел, схватился обеими руками за рукоятку ножа, который торчал из его горла, и резко выдернул острый клинок. Я стоял неподвижно, как заворожённый от увиденного. После моих бросков человек должен был умереть, а он, обливаясь кровью, не собирался расставаться с жизнью. Велиар поднялся из кресла и встал на ноги. Такого не могло быть, но это невероятное действие происходило на моих глазах, и я не мог не поверить в реальность творящегося в моём кабинете безумия.

– Хорошие броски, очень хорошие! Ты настоящий мастер, Пилат! Только ты крепко пожалеешь о нём, прокуратор, но поздно будет, – грозно прохрипел стоявший позади кресла Велиар. – Я не забуду твоего броска никогда! Мы ещё встретимся с тобой, прокуратор! Только тогда уже удар будет за мной!

После этих слов незнакомец одним движением руки вырвал второй кинжал и бросил его к моим ногам. Велиар хотел ещё что-то сказать, но не смог, ибо закашлялся, поперхнулся и, не говоря больше ни слова, шатающейся походкой вышел на балкон. Его огромный, цвета крыла ворона плащ заслонил, казалось, половину небесного свода вместе с уходящим за горизонт солнцем.

Наступила ночь, безлунная и беззвёздная, и мгновенная тишина… Тишина, безмолвная и долгая, до боли в ушах и покалывания в сердце. Ярко сверкнула молния, но грома не последовало, а вместо него комната наполнилась едким туманом и запахом серы. Когда дым рассеялся, в кабинете никого не было.

Сколько я потом ни расспрашивал караульного, но он не видел во дворце незнакомца по имени Велиар. Помощник мой, Савл, также не встретил его и даже ничего о нём не слышал. А посему, чтобы не выглядеть посмешищем в глазах своих легионеров, я не стал никому рассказывать о той странной, необычной встрече и разговоре в моём кабинете.

Узнать, кто был тот незнакомец, мне, конечно же, хотелось, но все усилия оказались тщетны, ведь свидетелей моей беседы с ним и попытки убить его не было, и никто, кроме меня, не мог сказать, что встретил во дворце какого-то необычного незнакомца. Кем являлся тот человек в чёрном капюшоне, я не знаю. Может, то было видение, или колдовство, или очередная проделка первосвященника? Однако прошло совсем немного времени, и случай тот стал постепенно забываться, а спустя пару месяцев и вовсе не напоминал о себе, затерявшись, видимо, в самых дальних уголках моей памяти.

***

«… прямо вечер воспоминаний!» – подумал я и подошёл к большому шкафу, сделанному прямо в каменной стене. На его стеллажах хранились секретные бумаги, полученные мной за всё время службы от тайных доносчиков. Среди них находились и весьма подробные доклады о бродячем проповеднике, объявившемся в Галилее, и так сильно напугавшим всех иерусалимских жрецов. Я выбрал один из свитков, развязал тесёмки, развернул его и ещё раз бегло просмотрел сведения о нищем, давшем самому себе непонятное прозвище «Христос». У меня была прекрасная память, поэтому прочитанные однажды донесения я помнил почти дословно, но сейчас мне захотелось ещё раз бегло просмотреть некоторые из них, да заодно проверить свою память. Что означало слово «Христос», я не совсем понимал, да и разбираться в тонкостях религиозных традиций иудеев мне просто не хотелось, времени и так не хватало.

«Скорее всего, это связано с какими-нибудь обычаями местных иудейских общин», – пришла мне в голову мысль. Правда, один бывший священник, служивший у меня хранителем библиотеки, разъяснил как-то, что в Иудеи давно ожидают прихода то ли пророка, то ли какого-то посланца божьего, то ли ещё кого… для, якобы, искупления проступков всех потомков Евера, совершённых ими в нарушение древних законов, данных самим Господом.

Мне уже приходилось сталкиваться с некоторыми проповедниками. За семь лет моего прокураторства таких, кстати сказать, самозванных посланников бродило по дорогам Иудеи и Самарии великое множество, и все утверждали, что именно они являются истинными, а остальные обманщики, плуты и шарлатаны. Вокруг каждого из проповедников иногда собирались целые группы людей, которые вскоре начинали ходить повсюду за своим, как они его называли, учителем и петь ему хвалебные песни. Дабы не путаться в названиях этих многочисленных групп и всяких подозрительных личностей, коих в Палестине имелось предостаточно, я решил называть сторонников бродячего проповедника из Капернаума, самого, пожалуй, популярного среди остальных, по его же прозвищу, дав им имя «христиане».

Ещё неделю назад меня не слишком занимали поиски ответа на вопрос: кто он есть такой на самом деле этот бродяга и почему его появление навело столь жуткий ужас на первосвященника Каиафу, его тестя Ханана и вообще на всех членов Высшего совета? В принципе я никогда особо не интересовался данной проблемой, так как считал её обычной интригой главного жреца, замешанной на его самодурстве и религиозном фанатизме, в котором иудеи превзошли все народы, с коими мне пришлось до того встречаться. К тому же прокуратор обязан был постоянно заниматься безопасностью торговых путей, обеспечивать порядок и спокойствие в границах своих областей, поэтому мою голову совершенно не занимали мысли о нищем голодранце, непонятно откуда и когда появившемся в Иудее.

В нынешний свой приезд в Иерусалим накануне пасхи мне вновь, помимо воли, пришлось вернуться к вопросу, в решение которого я старался не вмешиваться, но встреча в саду с уроженцем Кериота, тайным моим осведомителем, спутала все планы.

– Надо бы сегодня встретиться с Гамалиилом и поговорить с ним серьёзно на эту тему. Хранитель моей библиотеки сам иудей, к тому же считается самым просвещённым человеком в Иерусалиме. Прекрасно говорит на греческом и латинском языках, знаком с языческими верованиями. Сказывают, что в молодости Гамалиил даже побывал в Сарматии. Уж он-то, наверняка, в курсе всех их внутренних передряг и интриг, – подумал я вслух, пробегая глазами одно за другим сообщения, присланные из Галилеи год, месяц, неделю назад. Их было много, тех сообщений, но все они содержали весьма подробные сведения о настроениях местного населения. Я не зря тратил деньги из государственной казны на содержание тайных соглядатаев, поэтому у меня имелись полные и достоверные данные и о том человеке, который звался Иисусом из Назарета. Правда, мои осведомители в своих доносах чаще именовали его как Галилеянин, но я же решил дать проповеднику ещё одно прозвище – Назорей, по названию города, где он родился. Назарет находился почти в центре Галилеи, хотя у меня имелись и другие данные о рождении проповедника. Сказывали, что тот якобы появился на свет в Вифлиеме, небольшой деревне, расположенной недалеко от Иерусалима, однако проверить сие утверждения не представлялось возможным.

Я медленно перебирал свитки, бегло прочитывал их, так как решил ещё раз кратко суммировать все имеющиеся у меня сведения о нищем проповеднике по имени Иисус. Из доносов мне было известно, что его родила обычная пряха, вторая жена простого плотника, жившего в Назарете и имевшего многодетную семью. Первая жена Иосифа, так звали того плотника, умерла от какой-то неизвестной болезни, и тому, видимо, из-за возникших трудностей по воспитанию многочисленных детей пришлось взять в дом другую хозяйку, причём значительно моложе себя, работящую девушку, которая считалась весьма умелой пряхой и искусной ткачихой. Но вот был ли тот плотник настоящим отцом Назорея или нет, я так и не понял, а посему у меня и возникали кое-какие сомнения по поводу кровной связи проповедника с одним весьма влиятельный иудейским родом. Мне как-то сообщали, что по разговорам местных жителей Иисус якобы был сыном римского воина по имени Пантера. Однако я не смог установить подлинность этого факта, потому как прошло очень уж много времени с момента рождения Галилеянина. Правда, мне удалось узнать, что воин с таким именем действительно служил в римском легионе под началом Публия Сульпиция Квирина, легата Сирии, но во время подавления одного мятежа, легионер Пантера погиб.

Точную дату рождения Назорея также установить не представлялось возможным, но в одном из донесений говорилось, что когда он появился на свет, в Иудеи проводилась перепись всего населения провинции, а событие то происходило чуть более тридцати лет назад.

«Значит, ему сейчас должно быть около 33-х лет, – быстро подсчитал я в уме возраст проповедника. – Да мы почти с ним ровесники? Удивительно, как это я раньше об этом не задумывался? Ладно, что там дальше…?»

Вскоре после его рождения вся семья плотника Иосифа по непонятным причинам бежала из Иудеи в неизвестном направлении. В течение трёх десятков лет о человеке по имени Иисус не было никаких известий, а три года назад или чуть более он вдруг объявился в городе Капернауме, что расположен в Галилее на северном берегу Тивериадского озера, откуда и начал распространять своё учение. У проповедника вскоре появились последователи, которые большой толпой ходили за ним повсюду, куда бы он ни пошёл. Один его близкий родственник, кажется двоюродный брат, недавно, как стало мне известно, был схвачен по приказу тетрарха Антипы, правителя Галилеи, брошен в глубокий земляной колодец тюрьмы Махерунт и некоторое время назад казнён: ему отсекли голову.

Активность вновь появившегося проповедника была столь велика, что известия о нём достигли даже моей резиденции. Впервые об этом человеке я услышал от своей жены, а затем уже и от её слуг, которые наперебой восторженно рассказывали о чудесах, что творил Галилеянин в присутствии большого стечения простых людей, вылечивая многих из них от страшных болезней. Я естественно не мог игнорировать сам факт существования в моих и соседних областях такого популярного среди народа «чудотворца», способного собирать большие толпы народа, а потому мои соглядатаи внимательно отслеживали каждый шаг Назорея. Иметь о нём самые подробные сведения оказалось для меня делом весьма не сложным, так как один из двенадцати, сопровождавших Иисуса всегда и везде таких же, как и он, оборванцев, состоял у меня на тайной службе.

Скажу откровенно, меня заинтересовали речи Назорея, о которых я прочёл в доносах. Говорил он проникновенно, доходчиво и по многим взглядам на жизнь с ним нельзя было не согласиться. Мне импонировало его учение и нравилось его слово, ибо говорилось в них о любви, верности, вечной жизни, а поэтому я и не усматривал в действиях и словах нищего того голодранца никакой угрозы Риму и целостности империи. Правда, для того, чтобы прекратить деятельность Назорея раз и навсегда мне, как прокуратору, хватило бы одного дня. Именно столько времени понадобилось бы моим воинам съездить в Галилею, задержать проповедника и притащить того на верёвке в Кесарию. Но я этого просто не хотел делать.

«Пусть болтает себе, может, иудеи от его слов станут менее жадными, хитрыми и коварными, перестанут бунтовать и будут более открытыми и честными», – наивно рассуждал я про себя, читая доносы с его проповедей.

Правда, нищий проповедник иногда называл себя царём иудейским, на что жаловались первосвященник и его тесть, но я не счёл возможным наказать того за поступок, скорее похожий на шутовство, нежели на преступление. Привлечь самозванного царя к суду было абсолютно не за что. Сеансы его врачевания по рассказам очевидцев и слуг моей жены были вообще удивительны, но нельзя же отправлять человека в тюрьму, а тем паче на смерть только лишь за то, что он врачует людей, излечивает их от физических недугов и мучений, да помогает душевнобольным. Я не находил в деяниях Назорея никакой опасности, а поэтому и не желал участвовать в делах, которые мне не нравились по своей сути, тем более, что они были скорее интригами первосвященника иерусалимского Храма и его тестя, бывшего жреца, нежели острой жизненной необходимостью покончить со смутой.

К сожалению, человеку не дано возможности заглянуть в своё будущее и узнать, как ему следует действовать во времени настоящем. Ну откуда я смог бы узнать, что самой жизнью и судьбой, помимо воли моей, меня всё равно втянут в эту грязную историю и в события, трагические и ужасные, которые последует после…

– Игемон, ты звал меня? – спросил хранитель моих книг и рукописей. Он вошёл так тихо и осторожно, что я, погружённый в раздумья, не услышал звука его шагов.

– Да, Гамалиил! Проходи и садись! Я…

– Не стоит продолжать, Понтий. Я догадался, для чего ты пригласил меня, как только от тебя передали все бумаги по Иисусу из Назарета.

Мне нравился этот образованный и начитанный иудей, поэтому я позволял ему обращаться ко мне по имени, не называя «игемоном». Мы познакомились с ним в мой первый приезд в Иерусалим. Его привёл во дворец центурион Савл. Бывший иудейский священник был слишком мудр, чтобы отказаться от предложения, сделанного мной, римским прокуратором, а потому с радостью согласился следить за сохранностью моих фолиантов и рукописей, которые я собирал уже более пятнадцати лет. В моей библиотеке имелись интересные и ценные экземпляры довольно редких рукописей, привезённые из самых разных городов и районов обширной империи.

Обычно мы во время моего приезда в Иерусалим засиживались с ним допоздна, изучая и разбирая новые свитки, которые мне привозили из Рима или Дамаска мои доверенные люди. Но сегодня я пригласил бывшего священника не для того, чтобы вести разговоры по философии, риторике или логике. Меня сейчас интересовал совершенно другой вопрос.

– И каково же твоё мнение, Гамалиил? Что делать мне? Первосвященник и Синедрион нынешним вечером задержали проповедника по прозвищу Назорей. Они будут настаивать на его смертной казни. Я в этом уверен. Приговор ему, поверь, вынесли ещё три года назад. Помнишь? Мы говорили как-то раз об этом? Так что? Утвердить их решение или…

– А ты сам-то как относишься ко всему происходящему? – спросил меня хранитель библиотеки.

– Никак! Это ваше внутренне дело и оно не связано с угрозой империи. Речи, что произносит этот голодранец из Назарета, не являются призывом к мятежу против кесаря. Болтает, конечно, он много лишнего, но его язык тянет только на кнут, – сказал я собеседнику.

– Так-то оно так, но…! Смотря как взглянуть на его слова! – последовал неожиданный ответ, услышав который, я удивлённо взглянул на Гамалиила.

– Как понимать сие заявление?

– Да, да! Не удивляйся! Я внимательно изучил все донесения твоих осведомителей, которые мне давали читать, – сказал старик и замолчал. Я ждал, а он тем временем взял со стола кувшин с вином и, налив крепкого виноградного напитка в кубок, стал пить медленными и долгими глотками. Мне даже показалось, что он специально делал это столь степенно, не торопясь, дабы затянуть время. Может, вспоминал что, или мне показалось?

***

Путь из Иерусалима в Галилею был не долгим, но долгим и утомительным, хотя и не опасным. Дорога, вымощенная камнем, начиналась от Дамасских ворот и вела на север. Каменистая безводная пустыня с чахлой редкой растительностью, мрачные безжизненные скалы тянулись на всём протяжении пути почти до самого Сихема. Где-то здесь, в этой мрачной и безлюдной долине затерялось древнее святилище Силом, в котором по древнему преданию очень давно, ещё до строительства иерусалимского Храма, хранились в кованом сундуке, отделанном золотом, полученные Моисеем от Господа для иудеев каменные скрижали с заповедями.

По мере удаления от Иерусалима, миновав Сихем, можно было заметить, как постепенно менялась местность, как оживали и преображались окрестности, как маленькими зелёными отдельными островками появлялись вдоль дороги заросли дикой вишни и терновника. И только в Галилее каменистая пустыня окончательно уступала место цветущим просторам, которые буквально очаровывали внезапно открывавшейся разительной красотой. Вся земля, покрытая свежей и сочной луговой травой вперемешку с разнообразными цветами, издали была похожа на необыкновенно красивый ковёр, сотканный не человеком, но, могло показаться, самим Богом. На просторных выгонах паслись многочисленные стада домашних коз и овец, а на склонах холмов и близлежащих гор спокойно щипали сочную траву дикие олени, не боясь даже приближающегося к ним человека. Тенистые оливковые рощи, виноградники, фруктовые сады, богатые кедровники, вековые лиственницы давали приют и пропитание и людям, и животным.

Горы в Галилее были необычайно грациозны. Они поднимались стройно и степенно. У путешественника, впервые оказавшегося в этих краях, захватывало дух и замедлялось сердцебиение. На север беспрерывной грядой протянулись горы Сафеда. Начинаясь сплошной стеной на востоке, они постепенно понижались к морю, открывая в ясную погоду красивый вид на залив Хайфу. На западе из полуденной дымки возникали красивые очертания Кармила, высокой горы, уходившей вниз резко обрывающейся крутизной. В противоположной стороне на фоне голубого безоблачного неба возвышалась гора Фавора, а ещё чуть дальше виднелась двойная вершина Гильбоа, господствовавшая над городом Мегидо. На горизонте, где по утрам вставало солнце, в лощине между горами осторожно, как бы нехотя, проглядывалась долина реки Иордан, медленно и степенно несущая свои воды в Асфальтовое море. За рекой, насколько позволял взгляд, можно было разглядеть высокие безжизненные плоскогорья области Переи.

В Галилее всё казалось другим и оттого необычным: небо голубее, птицы смелее, воздух свежее, вода прозрачнее, трава зеленее, облака белее, солнце ярче.

Назарет располагался почти в самом центре Галилеи. Жил в нём всякий мастеровой люд: каменщики, плотники, гончары, ткачи и бондари. Вот они и возвели свой маленький городок в широкой плодородной и весьма живописной долине Есдрелона, которая раскинулась на вершине группы гор, закрывавших её с севера от сильных ветров и холодных дождей. Виноградники и фруктовые сады, заросли лавра, перемешанные с дубовыми рощами, кедровниками, оливки и смоквы создавали в его окрестностях неповторимый вид вечно цветущего сада.

Оказавшись на вершине горы, у подножья которой раскинулся Назарет, Гамалиил замер, не в силах идти дальше, ибо внезапно открывшаяся перед ним картина величественности природы поражала. Любой впервые оказавшийся в этих местах человек был бы восхищён, очарован, околдован той необыкновенной панорамой просторов, что открылись бы его взору.

«Да, красота необычайная! Увидев такое, можно спокойно умереть с мыслью, что видел рай!» – только и успел подумать бывший священник, как за его спиной кто-то громко, приветливым голосом сказал.

– Я тоже очень хотел бы, чтобы после смерти меня похоронили именно здесь, на одной из этих вершин!

Гамалиил вздрогнул и резко обернулся. Он был искренне удивлён, что его сокровенные мысли кто-то угадал и затем высказал вслух. Позади себя бывший священник увидел молодого человека, лет двадцати восьми, может чуть больше, приятной наружности, со светлыми и длинными, немного вьющимися волосами, которые, перехваченные вокруг головы кожаным ремешком, как у простого ремесленника, аккуратными прядями ниспадали на самые плечи. Незнакомец добродушно улыбался. Он, конечно, заметил, что встреченный им человек немного напуган.

– Прости, путник, что испугал тебя. Я не колдун и не угадывал твои мысли, просто ты, стоя здесь, размышлял вслух. Вот и донёс слова твои ветер до моих ушей. А места здесь действительно красивые! – и как бы извиняясь за случайно подслушанные чужие мысли, путник протянул Гамалиилу небольшую флягу с виноградным вином, дабы тот утолил жажду.

– Да, в Иудеи такой красоты не увидишь! И виноград на наших камнях не растёт, чтобы сделать из него столь прекрасный напиток, – похвалил Гамалиил молодое вино, с удовольствием сделав несколько больших глотков.

– Так, ты из Иерусалима? – спросил незнакомец.

– Да! А тебе приходилось бывать в Иерусалиме? – поинтересовался бывший священник.

– Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе, – тихим голосом, чуть печально проговорил незнакомец. – Да, мне пришлось как-то побывать в этом городе, да только не пришёлся он мне по душе, как, впрочем, и я ему. Слишком уж много в нём чопорности, высокомерия, гордости и любви к самому себе! Холодный он какой-то, холодный и неприветливый, мрачный, что и вся Иудея.

– Ты смелый человек, отчаянно смелый! За такие слова в Иерусалиме тебя уж точно побили бы камнями под стенами города или на площади перед домом первосвященника. Даже мысли такие есть нарушение Закона! – с удивлением и укоризной взглянув на своего неожиданного спутника, сказал Гамалиил, как бы предупреждая того, что не всегда следует откровенничать с первым встречным на дороге человеком. А незнакомец, казалось, не обратил на этот выразительный взгляд совершенно никакого внимания.

– Я немного знаком, как священники охраняют законы. Мне пришлось однажды столкнуться с некоторыми служителями из Высшего совета, да только Бог миловал, отвёл угрозу, если, как видишь, до сих пор хожу живым и здоровым, – весело и беззаботно продолжал говорить молодой человек бывшему священнику.

Так за разговорами путники быстро дошли до города. На самой его окраине незнакомец попрощался с Гамалиилом и повернул в первый переулок.

«Надо же, я даже не спросил, как его зовут. Мне не мешало бы поинтересоваться, где у них находится синагога», – подумал прибывший из Иерусалима гость. Он огляделся и затем решительно двинулся к центральной площади, где обычно, как это было принято во многих городах, всегда собирались местные жители то ли для торговли, то ли просто пообщаться.

На удивление Гамалиила Назарет оказался довольно многолюдным городом. Он впервые приехал в эти края, и его приятно поразило то, что городские жители были весьма внимательны и приветливы к нему, чужаку. Но особенно гость из Иерусалима восхитился необыкновенной красотой местных девушек и женщин, столкнувшись с ними у источника на центральной городской площади, куда те пришли за водой. Его встретили шутками и смехом, чем вновь удивили Гамалиила, ибо иерусалимские женщины никогда не вели себя столь свободно, независимо и вместе с тем достойно с незнакомыми приезжими людьми. Он подошёл к бассейну с водой и, напившись, спросил у горожанок:

– Не знаете ли часом одного проповедника, родом сказывают из ваших мест, а вот имя я его запамятовал?

– А это, наверное, тебе нужен Иисус, сын обручника Иосифа и пряхи Марии? Так он редко бывает здесь. Всё более по Галилее со своими друзьями ходит. Его надо искать в Капернауме, или в Кане, может в Меджделе, или в Вифсаиде, а может ещё где, – ответила одна из женщин, поднимая кувшин и расплескав воду себе на ноги, отчего весело и задорно рассмеялась. – Отца и мать его найдёшь в доме. Если пойдёшь вот по этому переулку до конца и направо, а там первый дом во втором ряду. Смоква во дворе у них растёт высокая, по середине ствола молнией расщеплённая. Сразу увидишь.

– А ты издалека пришёл?…. В чудеса его поверил, или стать учеником решил? Или заболел чем?… – стали подшучивать и посмеиваться над путником другие женщины, – ученики ему нужны, потому как среди нас он дурачков для своих сказок никак найти не может. Так что поторопись, дедушка!

Гамалиил не стал обращать внимания на сыпавшиеся со всех сторон смешки и колкости, но, покорно поблагодарив, двинулся в указанном направлении. Вскоре он уже входил в калитку нужного дома, который довольно быстро нашёл. Во дворе никого не было. Бывший священник огляделся по сторонам и постучал в дверь. На стук никто не ответил. Тишина. Ни души. Какое-то запустение царило в хижине и вокруг неё. Он хотел уже выйти вон со двора, так как слишком неприветливо смотрелось человеческое жилище, неприветливо и мрачновато, будто не жили в нём люди, но скрип двери заставил его остановиться.

– Кого ищешь, человек? – раздался за спиной Гамалиила трескучий голос. Вопрос же прозвучал столь грубо и недоброжелательно, что бывший священник даже удивился, что здесь мог проживать проповедник, о доброте которого даже в Иудее ходили легенды. Он обернулся и увидел вышедшего из дома древнего старика.

– Здоровья тебе и счастья, – поприветствовал Гамалиил хозяина дома, однако про себя подумал: «Я себя-то считаю стариком, а этот годится мне в дедушки».

Старик ничего не ответил на приветствие. Кряхтя и бормоча себе что-то под нос, он повернулся к путнику спиной, а посему вопрос Гамалиила: «Не ты ли обручник Иосиф, и не твой ли сын Иисус?» – прозвучал уже в закрывавшуюся дверь.

Бывший священник пребывал в полной растерянности, не зная, что же ему предпринять, то ли уйти прочь из сего негостеприимного места, то ли пройти внутрь дома, найти кого-нибудь помоложе и задать свой вопрос ещё раз? Но делать этого не пришлось. Прошло совсем немного времени, и из хижины во двор вышел молодой мужчина. Следом за ним появились ещё две женщины, одна молодая, другая средних лет.

– Так это тебе, странник, нужен наш братец? – с сарказмом, и немного кривляясь, спросила та, что была моложе. – Как же, найдёшь его здесь! Он не часто бывает в родном доме. Мы ему не нужны. Бродит со своими друзьями по округе. Видите ли, он пророчествует. Придумал себе занятие, а на самом деле кормит всех нищих и бродяг, которые его слушают, развесив уши, а родителям и братьям с сёстрами ни драхмы, ни сребреника не даст. С ума сошёл от своей доброты, – распалилась не на шутку молодая женщина, чувствуя за спиной поддержку семьи, и она не ошибалась в своих предположениях.

– Вот именно, – проговорил своим кашляющим голосом старик, выглянув из-за двери и строго поглядывая исподлобья на незваного гостя, – шляется неизвестно где, а ты, милый человек, шёл бы отсюда. Сам-то вон вроде уже седой, а поверил бредням непутёвого моего сына. Ишь, чего удумал? Говорит, что Бог живёт внутри него и каждого из нас! А ещё говорит, что с ним, с Господом, значит, можно общаться, как с человеком. Да за такие слова его надо бы… – заканчивать свою мысль хозяин не стал, а только безнадёжно махнул рукой и, шаркая ногами, побрёл по двору к сараю, около которого стоял верстак. Да и без лишних слов Гамалиил понял, что могут сделать слуги Закона с сыном плотника.

– Уходи, уходи, пока тебя мои сыновья не отвели в синагогу. Там тебе учинят строгий спрос! – с угрозой проворчал старик.

Бывший священник не стал ничего говорить, а только пожал плечами, мол, как будет угодно, развернулся на месте и, не попрощавшись, покинул двор недоброго дома. Он дошёл до перекрёстка и остановился в раздумье, куда идти. Одна дорога вела в Иерусалим, другая в Тивериаду. «Нет, годы мои уже не те, чтобы путешествовать по Галилее. Отправлюсь-ка я лучше домой», – подумал Гамалиил и хотел отправиться в сторону Иудеи, как вдруг к нему сзади подошла черноглазая девочка лет одиннадцати.

– Иисуса ты найдёшь у Марии, жены Алфея Клеопы. Он её племянник, – нисколько не боясь незнакомого человека, быстро сказала она.

– А ты проводишь меня до дома Клеопы? – спросил свою неожиданную помощницу Гамалиил.

– Конечно! Иисус вообще дома редко бывает, но если приезжает, то всегда останавливается у тётки своей, – бойко говорила девчушка, шагая рядом с бывшим священником. По её заверениям Иисус должен был находиться сейчас у родственников, ибо она сама сегодня видела, как утром он пришёл в город и сразу направился к Марии и Алфею.

– Его отец всё время ворчит, что он не работает, не помогает по дому, не плотничает, и вообще они, – тут девочка с опаской кивнула в сторону дома, в котором с Гамалиилом обошлись не очень доброжелательно, – И вообще они называют его бродягой.

Свой короткий рассказ Анна, так звали юную назареянку, закончила почти шёпотом.

– А ты? Ты тоже называешь его бродягой? – также тихо, наклонившись к своей спутнице, спросил Гамалиил.

– Н-е-е-е-т! – протянула Анна и, чуть покрывшись румянцем, доверительно прошептала, – я его люблю! Он добрый, красивый и всегда меня угощает чем-нибудь вкусным.

Так за разговорами бывший священник из Иерусалима и его провожатая дошли до хижины Алфея и Марии.

– Вот! – сказала девочка. Гамалиил подарил Анне мелкую серебряную монетку, и девочка радостная убежала. Сам же священник в растерянности остановился перед лачугой. Но назвать по-другому убогое строение, что он увидел, было невозможно, уж слишком хилым и ветхим выглядело это жилище, похожее на хлев.

Гамалиил вошёл во двор через маленькую калитку и громко спросил:

– Есть кто в доме?

– Заходи, заходи, человек, коли пришёл с добрыми помыслами и открытым сердцем! – послышался голос из-под персикового дерева, в тени которого прямо на земле сидел молодой светловолосый мужчина. Бывший священник сразу узнал своего спутника, с которым он встретился сегодня до полудня и дошёл до самых окрестностей города, где, даже не попрощавшись, расстался.

«По-видимому, это сын хозяина дома, или сам хозяин? Он-то, наверняка, здесь всех знает», – решил про себя Гамалиил, а потому сразу спросил своего утреннего спутника о самом главном:

– Не скажешь ли, добрый человек, как мне найти Иисуса, сына Иосифа, местного плотника?

– А чего его искать? – весело отозвался тот, – я Иисус, которого ты ищешь, сын плотника Иосифа!

– Ты, Иисус? – удивлённо и даже чуть разочарованно переспросил Гамалиил, ибо не ожидал, что проповедник, известность которого дошла до Иерусалима, окажется столь молодым. Нет, он понимал, что сын плотника Иосифа не может быть старым, но чтобы …

– Удивлён? – вновь засмеялся Иисус, – ожидал увидеть глубокого старика? Вернее не такого молодого, как я? Прости, что разочаровал тебя, но видит Бог, молодость – это всего лишь маленький недостаток человека, который со временем проходит! – улыбаясь, добродушно проговорил молодой проповедник. – Садись, отдохни с дороги, выпей вина! Или воды желаешь, родниковой? Фрукты, виноград, бери хлеб и сыр. Угощайся, проголодался, целый день ведь не ел, пока меня искал?

Гамалиил, поблагодарив за приглашение, сел в тени дерева. Только сейчас он почувствовал огромную усталость, ведь столько времени ему пришлось провести в пути, и это в его-то возрасте. Старик присел на разостланную под деревом тростниковую подстилку и с удовольствием вытянул уставшие ноги. Закрыв глаза, он ненадолго погрузился во внезапно сошедшую на него и оттого приятную негу. Утренний его спутник, увидев, что гость задремал, хотел уже уйти. Он поднялся и осторожно, на цыпочках, дабы не разбудить своего гостя, направился в сторону дома, но голос Гамалиила остановил его. Бывший священник не мог позволить себе спать, когда, наконец, нашёл того человека, к которому шёл, проделав столь длинный путь из Иудеи в Галилею.

– Смелый ты человек, Иисус, коли устроил такой большой переполох в Иерусалиме, выгнав из храма всех торговцев! Первосвященник Каиафа после того визита до сих пор прийти в себя не может. Он не простит тебе этого проступка. Ведь ты лишил его большой выгоды! Хотя я всегда считал галилеян отчаянными людьми, но чтобы такое совершить?… – покачивая головой то ли в знак одобрения, то ли, напротив, осуждая поступок проповедника, проговорил Гамалиил. После чего он взял с земли глиняную кружку и с большим наслаждением маленькими глотками стал пить молодое вино, заедая его кусочками свежего солоноватого козьего сыра. Иисус ничего не ответил. Он ждал, когда гость утолит свой голод.

Разговор их, начавшийся, когда солнце еще только собиралось клониться к горизонту, продолжился до глубокой ночи, захватив даже часть рассвета. Они говорили долго, азартно споря и сильно горячась, весело смеясь и хмуро слушая один другого, однако, не ругаясь и не тая взаимную обиду. Гамалиил был восхищён тонким умом своего собеседника, его сообразительностью, глубоким знанием Писания и Закона, пониманием человеческих чувств, убеждённостью в своей правде, смелостью, твёрдостью его и нежеланием даже немного отступить от своих идеалов и принципов.

– Ты, Иисус, говоришь как настоящий пророк, а не простой проповедник! – неожиданно похвалил своего собеседника Гамалиил. В глубине души он был вынужден признаться, что молодой галилеянин не только удивил, но и заставил уважать себя своим поведением, покорил бывшего священника, человека старого и умудрёного житейским опытом.

– Но дело-то в том, – немного подумав, продолжил свою мысль хранитель моей библиотеки, – что своими словами и делами ты решил превзойти самого Господа. Твои притязания опасны для самого тебя, так как в них ты покушаешься на законы Моисея, а таких поступков Синедрион не прощает. Это говорю тебе я, бывший священник и член Высшего совета. Я понимаю, что ты будешь отстаивать свою истину, бороться за неё, но первосвященники ни прошлые, ни нынешние, не позволят донести твою, Иисусову, правду до людей. Для чего ты хочешь порушить старую нашу веру? Закон иудейский не идеален, я согласен, но мы живём по нему сотни лет, и Закон, какой бы он ни был, это всё-таки Закон. Может, поэтому Бог милостив к нам? Если ты порушишь старую веру, то, что же тогда придёт вместо неё? Хаос и анархия? В таком случае людьми овладеют самые низменные чувства, они забудут о добре и станут безнравственными, алчными и богопротивными. Мы же, иудеи, призваны быть примером язычникам, ибо мы избраны самим Господом, управлять другими народами.

– В тебе, Гамалиил, сейчас говорит истинный иудейский священник. Позволь тогда спросить: почему потомки Евера вдруг решили, что Бог должен покровительствовать только еврейскому народу? Ведь Авраам праотец не только двенадцати колен Израилевых, и Бог, как известно, создал Человека, но не иудея! Разве язычники Галилеи, Самарии, Переи, Греции или Египта родились под другим небом, разве их согревает другое солнце, разве их земля орошается другими дождями? Они люди, Гамалиил, лю-ди, причём такие же, как и мы с тобой, поэтому они тоже имеют право на Божью Справедливость и Милосердие. Ведь не их вина, что они не родились иудеями. Моя истина – это один закон Милости для всех! В этом вижу я своё предназначение и смысл жизни! А Иудея почему-то считает только себя единственной обладательницей божественных обетов, рассчитанных, по мнению её священников, на беспредельное будущее. Это несправедливо! К тому же, Бог иудеев слишком жесток по отношению к людям. Что же это за Закон такой, когда за малейшее его нарушение грозит жестокое наказание или даже смерть. Господь не может и не должен быть тираном и деспотом, ибо всё создано Им, а коли так, то и все люди, живущие на Земле, дети Его, а посему относиться Он к ним должен как отец к чадам своим, но не как господин к рабам. Человек, рождённый по Божьему велению и благословению, обязан быть свободным, дабы самому сделать выбор, к чему приложить жизнь свою и как послужить ближнему.

– Но у тебя слишком мало учеников и последователей, чтобы решить столь грандиозную задачу. Тебя просто уничтожат, Иисус! Поверь, друг мой! Мне доводилось много раз наблюдать, как людей за более безобидные проступки по приказу жрецов побивали камнями. Ведь против тебя будут все: и священники, и общество, и деньги, и людская алчность, наконец, против тебя выступит римская империя со всей её силой и мощью. Ты не сможешь противостоять их напору! Просто не сумеешь, Иисус, развернуть историю, слишком уж тяжелы колёса её повозки, – восхищаясь про себя, одновременно удивляясь и жалея своего собеседника, говорил Гамалиил, – я стар и много видел на этом свете. Иисус, ты не сможешь ничего изменить, ибо колесо истории раздавит тебя…

– Жуткую картину быть раздавленным предрёк ты, Гамалиил! А если всё-таки попытаться? Может, мне всё-таки удастся зацепиться за него, это самое колесо истории, а…? Великие дела всегда совершаются меньшинством. Это уже потом, когда пройдут годы, про нас скажут, что мы были героями и составляли славу Иудеи, а сегодня я и мои сторонники будем подвергнуты гонениям. Но мы готовы к этому. Нет пророка в своём отечестве, а тех, которые появляются, народ предаёт смерти с криками: «Распни его!!!»

– Вот только потому, что ты, Иисус, и твои ученики часть иудейского народа, вас этот самый народ предаст, осудит на смерть, побив камнями под стенами Иерусалима, дабы другим не повадно было бросать вызов законам Моисея. Ты обрекаешь себя и своих учеников на изгнание, ибо вас будут считать вольнодумцами и богохульниками, дабы прокричать вам вослед: «Смерть безбожникам!» Вас уравняют с разбойниками и ворами, бандитами и насильниками, чтобы убить как обычных преступников, но не борцов за новую веру.

– Меня не пугает смерть, так как в ней вижу свою победу. Но суть не в моей судьбе, я выбрал её сам. Не о том сейчас мысли мои. Я уверен, что люди заслужили другой участи. Счастье, справедливость и братство должны стать уделом человека, но не закон Бога-деспота. Бог-Человек – вот истинный мой Бог, и Он вознесёт людскую бедность в ранг святости, а богатство будет Им проклято, как источник всеобщего зла и всех земных пороков. Старый Закон несправедлив! Но если это так, то для чего тогда он нужен людям? Ведь даже сами священники не соблюдают данный ими обет, торгуя в храме мясом жертвенных животных, меняя деньги. И делается сие в доме, где должно творить молитву? Они погрязли в праздности и развлечениях, похоти и разврате, безнравственность стала нормой их сегодняшней жизни, а эгоизм мерилом человеческой морали. Мы обречены на победу, ведь у нас ничего нет: ни серебра, ни злата. Мы не связаны имуществом. Мы нищи, но наше богатство – вера в справедливость. Нам нечего терять, а посему мы и сильны духом своим. Пройдут годы, возможно, века, но люди обязательно вспомнят меня и пойдут за мной. Об одном я жалею, Гамалиил, что не могу заглянуть в будущее! Интересно было узнать, как там сложится жизнь? – Иисус говорил так яростно и убеждённо, словно только что вернулся из того самого прекрасного будущего, о котором рассказывал, и уже увидел, как счастливо живут в нём люди.

– А кто же будет следить за исполнением твоего закона, Иисус? Ведь ты презираешь не только все наши традиции, но и обряды, отвергаешь священнослужителей и жрецов? – пребывая в полном недоумении от услышанного, спросил Гамалиил своего собеседника.

– Кто видит в вере лишь обряд и послушание, тот создаёт культ священнослужителя. Мне же не нужно поклонение и никакая другая вера не нужна, кроме той, что будет соблюдать мои заповеди, а они просты в понимании и выполнении. Первая же из них: «Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею». Да только второй заповеди придерживаться сложнее, ибо гласит она: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». На них должен основываться и Закон, и пророки, – уверенно говорил молодой проповедник, а бывший священник молча слушал его. Он молчал, ибо нечего ему было возразить против сказанных слов, ну откуда хранитель моей библиотеки мог знать, что всё слышанное им здесь и сейчас станет некоторое время спустя истиной в последней инстанции.

– Значит, ты хочешь создать новое царство и стать в нём царём? – вдруг задал весьма неожиданный вопрос Гамалиил.

– Да! Да! Да! Я хочу создать совершенно новое царство, только без царей и вельмож, без священников и жрецов, без богатых и бедных, царство, основными принципами которого стали бы не только свобода, равенство и братство, но справедливость и милосердие для всех населяющих его людей. Общность имущества станет главным нашим законом, дабы не было богатых, но и бедных, так как правилом поведения каждого станет девиз: кто не хочет трудиться, тот и не ест. Посмотри вокруг, священник! Много ли ты видел мудрецов, постигших смысл бытия, которые были бы при этом счастливы? Здоровый человек ещё может утешить и обнадёжить больного, но какими словами богатый убедит бедняка в том, что земные блага не имеют никакой ценности? А посему наша правда победит!

– Но добровольно никто не откажется от своего имущества, Иисус! Что тогда делать? Отбирать силой? Но когда бедные насытятся чужим богатством, не забудут ли они, что сами когда-то были бедняками? – спросил тихо, как бы размышляя вслух, бывший священник.

– Трудно, очень трудно убедить человека отказаться от золота, слишком уж сильно сей металл жжёт человеческое сердце, изъедает душу его и дурманит голову. Только мы должны стремиться к высокой цели, но не жить низменными и порочными желаниями. Людей порочных ещё можно излечить, когда они примут покаяние, но тех, через которых порок приходит, жалеть нельзя и с ними мы будем расправляться очень жестоко – жернова на шею и в море…

Разговор был длинным. Время бежало быстро. Заканчивалась ночь. Уже солнце начинало играть в рассвет, предвещая наступление утра. Бывший священник даже не помнил, как его сморил сон, и когда он уснул.

Разбудил Гамалиила незнакомый ему человек, которого вчера здесь не было. Он осторожно дотронулся до плеча спавшего старика и тихо сказал:

– Уже утро! Нам пора уходить в Капернаум. Иисус хочет с тобой попрощаться. – Гамалиил тут же проснулся, встал и с интересом посмотрел на незнакомца.

– А ты кто? Вчера я тебя не видел.

– Моё имя Иуда. Я из Кериота, что в Иудее. Земляк Иисуса, – ответил тот.

– Кериот? Кериот? Кажется, этот город очень далеко от Иерусалима. А, разве Иисус из Иудеи? Я думал он родом из Назарета, – удивлённо спросил Гамалиил.

– Нет, родился он в Вифлиеме!

– Надо же? А я полагал, что твой учитель отсюда? – сказал бывший священник, но про себя подумал: «Ошиблись, стало быть, соглядатаи прокуратора».

– Ты, Иуда, грамоту разумеешь? – неизвестно почему вдруг спросил Гамалиил своего собеседника, не отрывая взгляда от его трёхпалой руки. Он вдруг вспомнил, что некоторые донесения, которые давал ему читать прокуратор, были написаны довольно кривым почерком. Когда Гамалиил читал именно эти сообщения, то всегда думал, что их должно, быть, писал калека, коему трудно и неудобно было держать в руках писчую палочку.

– Кто тебя так изуродовал?

– Да так! – как бы нехотя ответил Иуда, – память о встрече с римским прокуратором. За участие в мятеже пострадал, еле живым остался, чудом уцелел, можно сказать. А грамоту я знаю хорошо, даже в юности переписчиком в синагоге служил, – говорил ученик проповедника, с трудом уняв дрожь в руках. Не понравился ему этот любопытный и дотошный старик со своими вопросами. «Может, пронюхал чего? Ведь в Иерусалиме живёт и, судя по одежде, не в бедноте там пребывает», – лихорадочно думал Иуда, настороженно поглядывая на бывшего священника.

– Значит, ты лично видел прокуратора? – вновь спросил Гамалиил.

– Как тебя сейчас! – коротко ответил Иуда.

– А что руки-то задрожали у тебя, испугался чего? – машинально поинтересовался Гамалиил.

– Испугаешься, когда вспомнишь прокуратора, – ответил Иуда, внимательно посмотрев на гостя, дабы понять, удовлетворился ли тот его ответом. Но Гамалиил, кажется, ничего не заподозрил, потому как не стал более расспрашивать уроженца Кериота, при каких обстоятельствах тот встретился с прокуратором, хотя Иуда успел уже придумать, что рассказать бывшему священнику, дабы не вызвать у того никаких подозрений. Ученик лил воду для омовения на руки Гамалиила, когда тот вдруг посмотрел на Иуду и доверительно ему сказал.

– Да, если вдруг забуду предупредить Иисуса, то ты, Иуда напомни своему учителю! В его окружении есть человек один, тайный соглядатай! Думаю, очень близок к Иисусу. Сам читал те доносы. Кстати, а ты каким ремеслом владеешь? – вопрос для Иуды прозвучал неожиданно, а потому он не нашёлся сразу, что ответить. Ученик как-то замаялся, лихорадочно соображая, для чего старику знать о его ремесле. Правда, на сердце отчего-то было неспокойно, тревожно и весьма смятенно.

– Да, я всем понемногу занимаюсь, когда надо, – замямлил Иуда, шестым чувством понимая, что ни в коем случае нельзя говорить правду. На его счастье Гамалиил не стал дожидаться ответа.

– Гончара случайно среди вас нет?

– Гончара-а-а-а? – протянул Искариот и неожиданно. От этой догадки у него вдруг перехватило дыхание, и он замер, боясь пошевелиться.

– Видишь ли, Иуда, каждый шаг вашего учителя известен прокуратору! Так вот, тайный этот соглядатай подписывает все свои доносы именем «Гончар». Поэтому я и спросил, нет ли среди вас гончаров? Ну, ты, поди, человек надёжный? Земляк Иисуса, да ещё казначей, как я вижу. Доверяет тебе Иисус! Ты уж не бросай его, если что, – сказав эти слова, Гамалиил продолжил умываться, а потому и не обратил внимания на мертвенную бледность Иуды, стоявшего за его спиной и чуть не выронившего из рук своих кувшин с водой на землю. Не увидел всего этого бывший священник, ибо занят был утренним туалетом. К тому же, Гамалиил, слушая рассказ Иуды, подумал: «Надёжный, наверно, этот парень! Ну, не мог же ведь Пилат оставить своего осведомителя без пальцев на правой руке, дабы тому было неудобно сочинять доносы?»

– А где же сам Иисус? – вновь после некоторой паузы спросил Гамалиил, успев позавтракать несколькими финиками, куском зачерствевшей лепёшки, запив их хорошим глотком виноградного вина.

– К родителям пошёл, – ответил Иуда.

– Ну, так и мы давай пойдём навстречу ему, чего здесь время терять попусту, мне ведь тоже пора в дорогу собираться, – предложил Гамалиил и вышел на улицу со двора, в котором провёл памятную для себя ночь за интересной беседой. Они ещё только подходили к дому плотника Иосифа, как услышали громкие крики и грязную брань.

– Вы посмотрите, люди! – вопили одновременно несколько человек во дворе обручника, перебивая один другого, – какой богатей нашёлся. Он, оказывается, два дня тому назад в Кане на целую свадьбу вина накупил, деньги молодым в подарок дал, а семье родной ни одного сикля не удосужился оставить! Ему долг пришли возвратить, а он им: «Отдайте деньги нищим!» Совсем с ума спятил! Будто у него семьи нет! Да гнать его надо из дома вообще, чтобы ноги здесь больше не было! Через свою нищету весь мир хочет накормить, безумец! Лучше бы о родных больше думал, бездельник!

Иисус молча вышел со двора родного дома и, ни на кого не глядя, пошёл прочь. Он сделал несколько шагов, но затем резко остановился и пошёл обратно.

– Дай им из наших общинных денег несколько монет серебром! – подойдя к Иуде, тихо, но твёрдо сказал он. Иисус чуть постоял, раздумывая о чём-то своём, потом повернулся к Гамалиилу, который находился там же, чуть поодаль от калитки, и, улыбнувшись, прошептал, дабы никто не смог бы его услышать: – Прощай друг! При случае помоги моему делу, если когда-нибудь искренне согласишься с моей правдой и примешь её!

После этих слов молодой проповедник резко повернулся и зашагал по дороге, ведущей из Назарета на север Галилеи. Вслед ему ещё долго летели проклятия его родных и близких, но Иисус их не слышал. Он в тот миг, удаляясь от города, в который уже никогда больше не вернётся, думал совершенно о другом. С этого самого дня молодой проповедник навсегда покинул родной город и никогда больше не возвращался в отчий дом. Да и зачем, если самых близких ему людей он так и не нашёл поддержки и понимания.

Иуда, тем временем быстро отсчитав деньги и кивнув на прощанье иерусалимскому гостю, бросился бегом догонять своего учителя. Гамалиил проводил их взглядом до самого поворота и, когда они оба скрылись из виду, подошёл к пересчитывавшим деньги родственникам проповедника и строго сказал:

– Глупцы! Может быть, вы только оттого и останетесь навсегда в человеческой памяти, что вашим сыном и братом был Иисус из Назарета.

С той их первой и последней встречи прошло уже несколько лет, а бывший священник постоянно вспоминал о ней. Гамалиилу не представляло особого труда внимательно следить за деятельностью проповедника из Галилеи, ибо пользовался моим полным доверием, как хранитель библиотеки. К тому же он очень хорошо разбирался в тонкостях религиозных традиций иудеев, а посему все доносы тайных соглядатаев, где говорилось об Иисусе, проповеднике из Капернаума, обязательно передавались Гамалиилу, которого я отчасти считал и своим советником.

Бывший священник прекрасно понимал, что рано или поздно, Галилеянин обязательно будет схвачен храмовой стражей по приказу первосвященника, дабы предстать за свои крамольные слова и дела перед судом Синедриона. Гамалиил также понимал, что Иисус просто обречён на смерть, он должен был обязательно умереть, в противном случае все его идеи и принципы оказались бы в очередной раз обычными пустыми призывами неудачника и самозванца. Мой советник за свою долгую жизнь слышал о многих проповедниках, с некоторыми был даже лично знаком. Большинство из них дожили до глубокой старости и умерли в тихой и спокойной обстановке своей семьи, так и не сумев зажечь в сердцах людей огонь борьбы, а потому и забытые. Не суждено им было стать при жизни легендой, так как они слишком сильно любили хорошо жить и бытие ставили превыше всего. С Иисусом же всё было по-другому. Он не боялся борьбы, не бежал от своих противников, смело вступал в спор с законниками и власть предержащих, а потому и стал кумиром толпы нищих и бродяг. Его любили и обожали, его встречали и провожали словно царя. Почему? Ответить на такой вопрос было нетрудно. Если бы, скажем, об этом спросили Гамалиила, то он сказал бы: «Иисус добр, щедр, жизнерадостен, весел, настойчив, остроумен, честен, правдив и смел. А эти человеческие качества очень нравятся людям. Он бывает иногда суров, порой даже жесток, но всегда, всегда милосерден».

Бывший священник видел, что молодой проповедник со временем сам подневольно попал под принуждение толпы, когда люди простое его врачевание воспринимали как чудо, требуя повторения и веря в божественность человека, их производящего.

«Он сам себя загнал просто в безвыходное положение, – раздумывал Гамалиил, – отчаянное даже положение, я бы сказал! Он стал для толпы предвестником великих событий, тем самым, положив свою жизнь на чашу весов, ведь в любой момент, если он будет медлить проявить себя просто как Бог, а именно это хотят от него люди, то дело его погибнет, рухнет, рассыплется как песчаный замок. И для этого будет достаточно даже самого лёгкого порыва ветра или непродолжительного дождя…»

***

– Ты заснул, старик? – окликнул я Гамалиила. Пауза слишком затянулась, и мне даже показалось, что хранитель библиотеки задремал, ибо мой вопрос остался без ответа.

– Нет, прокуратор! Я не заснул, так, задумался немного.

– Так что ты думаешь о проповеднике? Как мне поступить с ним? Считаешь ли его призывы бунтом?

– Могу сказать одно: он представляет смертельную угрозу иудейским священникам. Они свято верят в то, что иудеи – народ, избранный самим Богом, дабы через них управлять всеми другими народами.

– А ты? Разве ты не иудей? Тогда почему отделяешь себя от них? – задал я вполне логичный вопрос.

– Я иудей, – спокойно ответил собеседник, словно знал, что мой вопрос будет именно об этом, – но не придерживаюсь общепризнанных законов, поэтому и не священник, хотя раньше им был. Почему же меня тогда не побили камнями? Отвечу. Всё очень просто, игемон! Я никогда и нигде открыто не высказывал свои взгляды, то есть держал, как все острожные люди, язык за зубами, вот поэтому и дожил до глубокой старости. А Назорей совсем другой человек. Он смелый, отчаянный, дерзкий и добрый. Он хочет разорвать право иудеев на их богоизбранность. В этом как раз и видят для себя главную опасность первосвященники и все те, кто почитает иудейскую веру. Ну, а Каиафа к тому же боится потерять часть своих доходов, ведь он получает прибыль с продажи жертвенных животных и обмена денег. Да, ты и сам знаешь, откуда и как он черпает свои богатства.

– Но первосвященник мне жаловался только на то, что этот нищий провозгласил себя Богом.

– Это всё выдумки Каиафы, прокуратор! Назорей никогда не выражал такой кощунственной идеи. Он просто верит, что находится в непосредственном общении с Богом, разговаривает с ним, а потому и называет себя сыном Его, считая, что Бог пребывает в самом человеке, в его сердце. Всё очень просто. Назорей полагает, что мы, люди, все являемся любимыми детьми божьими.

– Стало быть, он желает поделиться с нами вашим богом? Для чего? Нам и со своими богами живётся весьма неплохо!

– Ты рассуждаешь сегодняшним днём, прокуратор, а Иисус мыслит будущим. Язычество не способно дать никакой великой, нравственной идеи человеку. Знаешь почему? Только по той причине, что слишком уж много у вас богов, а кто главный из них, кто провозгласит для людей одну общую цель не понятно. В Риме любой человек, ставший императором, тут же провозглашается богом. А если их сменится за десять лет несколько, какой общей идее будет следовать империя? Ведь идея должна быть одной и вечной! Слово и проповеди этого оборванца из Галилеи как раз и учат людей, как достичь высшего человеческого счастья и нравственного совершенства, дабы после смерти, превратившись в тлен, не пропасть в бездне безвременья. Ваша империя, Понтий, рано или поздно рухнет. «С чего я это взял?» – спросишь ты меня, отвечу: потому, что любое государство, выбравшее себе дорогу, где жизнь представляется только в том, чтобы есть, пить и спать по приказу, веселиться и жить по своему рангу и положению под наблюдением начальства, рано или поздно забредёт в тупик. Каждый человек всегда должен иметь перед собой выбор. Он никогда не согласиться жить в затхлой атмосфере глубокого подземелья, он устанет дышать смрадным воздухом этого гнилого погреба, ибо человеку всегда нужен тесный круг его единомышленников и соратников, ему нужно братство людей, где все живут, дышат и умирают вместе, как одна семья. Человек хочет и должен соболезновать горю близких, но, зная, что в случае его личной беды они сопереживали бы горю его, дабы всем вместе радоваться чужому счастью. Римское государство, прокуратор, весьма жестоко и сурово. Ваш закон зачерствел, порядок ваш закостенел, а потому и застыло духовное развитие империи. К тому же империя ваша слишком обширна, чтобы стать отечеством для людей, населяющих её и имеющих своих богов, которые отличных от римских. И будущая трагедия Рима заключается как раз в том, что ваши правители не способны ничего дать, что можно было бы любить всем, императоры не в состоянии заставить бить родник живой народной веры, так как все ваши многочисленные боги под стать им.

– А иудейское государство разве не жестокое, а… – парировал я обвинения в адрес моего государства, ибо присягал ему на верность, но не успел даже начать говорить, как Гамалиил, не церемонясь, перебил меня.

– Да, да, да! Согласен со всем, что ты скажешь, Понтий! – проговорил мой собеседник, – наше общество во сто крат кровожаднее, беспощаднее, хитрее и лицемернее, нежели ваше. Вот поэтому и появился Назорей именно в Палестине, а не в Риме, чтобы начать совершать своё благое дело здесь. Вполне закономерно! Что толку, что вы имеете сотни богов, и побеждённые Римом народы имеют столько же? Что объединяет вас? Сила оружия? Но силы не достаточно, чтобы удержать обширные территории и народы в повиновении, ибо Рим не является родиной для большинства из них. В империи, говорящей на разных языках и имеющей разные традиции и обычаи должна быть одна идея, способная объединить всех в единое целое. Этой идеей может быть только единобожие, прокуратор! Вот поэтому и желают смерти члены Высшего совета и Синедрион проповеднику из Каперанума, ибо он покусился на монопольное право иудеев быть единственным народом у Бога. Они, глупцы, даже не понимают, что Иудея – часть вашей империи, а потому мы рухнем вместе с вами. Спасти римское государство, удержать его в прежних границах можно лишь только на основе одной веры и единого Бога. Иудеи не верят в воскресение из мёртвых, не верят и в загробную жизнь. Наш Синедрион и первосвященники, бывшие и нынешние, вполне довольствуются своим сегодняшним положением под покровительством Рима. Они материалистичны в своих земных удовольствиях. Им нет никакой необходимости принимать новые идеи потому, как их удовлетворяет тот Бог, которому они покланяются. К тому же Иисус отвергает одну из заповедей писания: право субботы. А у нас такое равносильно преступлению. В этом видят для себя главную опасность первосвященник и прочие члены Синедриона. Для Рима же Назорей опасен в другом. Иисус – предводитель бедных и рабов. Ты посмотри, Понтий, как за ним ходят нищие, сирые и убогие. Он – их царь, к тому же он – противник любой власти. Его идеи – свобода, справедливость, равенство, милосердие и братство – когда-нибудь перевернут весь мир. Разве это не является угрозой для богатых и тонущих в роскоши римских патрициев? А для тебя лично, Пилат? Ты готов раздать свои богатства и жить наравне с бывшим своим рабом? А если…

– Погоди, погоди, Гамалиил! То ты говоришь, что он хочет подарить вашего бога людям и принести всем на земле счастье, то утверждаешь, что его слова представляют угрозу. Так ты предлагаешь его…

– Я ничего не предлагаю. Я просто размышляю, Понтий! Не моё дело давать советы тебе, римскому прокуратору, но будет лучше его казнить. Этим ты решишь два вопроса. Во-первых, получишь лояльность со стороны иудейского духовенства, ведь твои отношения с членами Высшего совета, Синедрионом и особенно с первосвященником весьма плохи, а, во-вторых, уберёшь ненужный тебе источник постоянной опасности восстания нищих и рабов.

– Так он, что же, готовит восстание рабом? Я как-то не усмотрел в его проповедях призывов к мятежу! Или это мои соглядатаи скрыли от меня столь важные сведения? – усмехнувшись, спросил я своего собеседника, ибо был крайне удивлён его нынешней позицией. Сейчас он всячески старался уговорить меня лишить жизни странствующего проповедника по имени Иисус, которого недавно, буквально пару дней назад, неистово защищал от нападок местного духовенства. Гамалиил, правда, ещё не сказал мне открыто: «Казни его!», – но я внутренне чувствовал, как он подводит свой разговор именно к этому.

– Твой сарказм понятен, – будучи человеком умным и мудрым бывший священник прекрасно понял, что я догадался о его намерениях, – проповедник, действительно, не выступает против власти Рима, ибо прекрасно понимает бесполезность мятежа. Ведь подавлять бунт ты будешь ох как жестоко, а он не желает, чтобы новая вера возникла бы на крови и смерти людей. Себя же Иисус готов принести в жертву, а потому он стремится осуществить переворот в сознании человека, дабы все: и нищие, и богатые – добровольно согласились бы жить в едином обществе, где царили бы братство, справедливость, милосердие. Однако, к сожалению, всегда могут найтись люди: всякие там горлопаны, проходимцы, мерзавцы, негодяи, которые его заповеди попытаются использовать как призыв к бунту. Но пройдёт ещё немного времени, и он вскоре будет всем мешать, и тебе в том числе. Дай согласие на казнь, Пилат!

– Это в тебе говорит бывший иудейский священник?

– Нет, игемон! Это говорит во мне реалист!

– Раньше ты говорил по-другому, старик! Что случилось, Гамалиил? Он тебя чем-то обидел, задел твою иудейскую гордость?

– Нет, Понтий, здесь говорит не обида, а здравый смысл, хотя выбор за тобой. Подумай, прежде чем что-то решить в отношении этого пришельца из Галилеи.

– Ладно, Гамалиил! Ступай! Хочу подумать в одиночестве! – недовольно бросил я вослед бывшему священнику, ибо радоваться мне было нечему. Разговор с Гамалиилом ещё больше запутал меня в хитрых сплетениях интриг местных жрецов, явно искавших выгоду для себя, но вот что это за выгода такая и к чему они стремились, добиваясь моего согласия на казнь проповедника, мне было не совсем понятно.

Хранитель библиотеки ушёл. Я остался один. «Занятно, весьма занятно! Со стариком явно что-то произошло. Раньше он был более благосклонен к Назорею», – назойливо вертелась в голове мысль, которая явилась причиной моего безудержного любопытства, желания обязательно узнать, почему вдруг изменилось мнение Гамалиила в отношении проповедника, которого он ещё недавно хвалил и защищал в спорах со мной. Я сидел в кресле, раздумывая над этим, не зная, что сейчас, спускаясь вниз по лестнице, бывший священник еле слышно себе под нос горестно прошептал: «Иисус! Ты просил меня помочь тебе, что ж, я помог…. Прости, но ничего другого придумать для спасения твоего дела мне не удалось! …»

***

Я находился на втором этаже, когда услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Этим человеком мог быть только мой помощник, Савл, ибо я приказал ему обязательно доложить после того, как его люди проследят за Искариотом. Мне было важно знать, что же предпримет этой ночью главный жрец Иерусалима, так как не сомневался, что мой осведомитель пошёл именно к нему.

Савл был прекрасным помощником. Он мне нравился, так как был исполнительным, честным и храбрым человеком. Знакомство наше произошло в Риме почти семь лет назад. Я тогда вместе с женой присутствовал на скачках. Вопрос о моём назначении в Иудею практически был решён, и через пару недель мне надлежало отправиться в совершенно незнакомую для меня страну. Правда, кое-кто из моих друзей, побывавших в Палестине, рассказывал что-то о местных племенах и прочее, но сведения те были довольно отрывочны, неполны и эпизодичны. Естественно, я искал человека, который смог бы не только поехать со мной в Иудею, но и стать моим помощником, советником и, возможно, другом.

Савла привёл на скачки Марк, один из моих давних знакомых. Вот именно он и представил мне моего будущего помощника, которому суждено было занять достойное место не только в свите римского прокуратора, но и… Правда, не стоит спешить, всему своё время, и я обязательно расскажу немного позже, кем стал годы спустя гражданин Рима по имени Савл.

Итак, в ложу ко мне зашёл Марк и сказал: «Командир, вот человек, которого ты искал. Его зовут Савл. Он иудей и римский гражданин. Прекрасно знает обычаи и традиции тех, кем ты будешь управлять». Я с большим сомнением взглянул на стоявшего рядом с Марком молодого человека. Первое моё впечатление от того, кого я собирался сделать своим помощником, было не очень благоприятным, ибо внешне он смотрелся довольно невзрачно. Будучи невысокого роста и чуть толстоватым, Савл выглядел не эффектно. Я тогда ещё подумал: «Как же он сможет переносить тяготы воинских походов? Да, и вообще может ли он ездить верхом?» Правда, как оказалось, первое мое впечатление было ошибочным, но продолжу всё по порядку. На бледном лице иудея, и это мне сразу запомнилось, под густыми чёрными, почти сросшимися бровями, выделялись тёмные проницательные глаза, которыми, казалось, он видел человека насквозь. Назвать Савла красивым у меня не повернулся бы язык, но, как ни покажется странным, он очень сильно нравился женщинам, может быть оттого, что нос с горбинкой придавал его лицу какое-то изящество и привлекательность. Не знаю, почему женщины выделяли Савла из всех, но факт остаётся фактом – его весьма сильно любили представительницы слабого пола.

– Ты, Савл, сам желаешь поехать со мной, или тебя влечёт зов крови и предков? – спросил я, глядя ему прямо в глаза. Иудей не отвёл взгляда в сторону, что мне понравилось, а спокойно чуть хрипловатым голосом ответил:

– Я долго прожил в Италии, бывал в Греции, в Египте, мои многочисленные родственники живут в Палестине, думаю, что смогу быть тебе полезен.

– Не слишком ли ты молод, иудей? Тебе, наверное, лет двадцать, не более?

– Так ведь и ты, Понтий, далеко не старик! Но, насколько мне известно, в двадцать восемь лет ты командовал легионом у будущего императора Тиверия.

– Хорошо! Приходи завтра до полудня. Марк тебя проводит, – закончил я беседу.

– Зачем? Я знаю, где живёт прокуратор Иудеи, которому мне предстоит служить! – спокойно сказал Савл таким тоном, будто я уже согласился взять его своим помощником. На том мы и расстались. Мне определённо начинал нравиться этот молодой иудей своей смелостью и свободой в общении.

В назначенное время Савл вошёл в мои покои. Я поднялся из кресла и, поприветствовав гостя, предложил ему бокал вина, от которого тот не отказался. Мы молча прошли в сад, где под сенью цветущих персиков сели за стол, на котором стояли всякие яства. Вчера мне удалось довольно подробно рассмотреть моего нынешнего гостя, поэтому сегодня я только обратил внимание на то, что он немного сутулился при ходьбе. Поудобнее устроившись в кресле напротив, Савл приготовился к долгому разговору со мной.

– Ну, рассказывай! – коротко бросил я своему гостю и молча стал смотреть на него. Тот не стал долго собираться с мыслями, а сразу начал, словно давно готовился к разговору со мной:

– Родился я в Тарсе. Родители мои из города Гитала, что в Галилеи. Они из колена Вениамина. От роду мне двадцать один год. Конечно, ты можешь удивиться, как это мне такому молодому удалось побывать в чужих странах, но ещё более удивишься, когда узнаешь, что латинский, греческий и арамейский языки для меня одинаково родными. Родители дали мне хорошее образование. Кстати, мой дед был гражданином Рима. Он воевал в легионах Гнея Помпея. Основная моя профессия ткач. У нас есть такая привычка давать своим детям ремесло, которое могло бы им помочь в будущем, мало ли что может произойти в жизни. Обычаи, традиции и обряды иудеев мне знакомы с детства, поэтому смогу стать достойным твоим помощником, советником и хорошим воином. Первое впечатление порой бывает весьма обманчивым. Ты не смотри, игемон, что я невысок ростом и молод, зато у меня холодный ум, колоссальная выносливость и феноменальная сила, – сказав последнюю фразу, Савл встал, и подошёл к массивной садовой калитке. Я с интересом наблюдал за его действиями. Он тем временем взялся руками за железные прутья толщиной в два человеческих пальца и без особых усилий разогнул их в разные стороны, проделав проход довольно внушительных размеров. Не удивиться было просто невозможно, ибо раньше такого фокуса мне видеть не приходилось.

– Хорошо-о-о! – невольно вырвался у меня крик восхищения, но, тут же спохватившись, я постарался скрыть своё удивление и одновременно восторг.

– Ну, а что ты можешь сказать о своих соплеменниках? Что они за люди?

– Вопрос не простой, ибо об иудеях в двух словах рассказать сложно, но, однако, попытаюсь сделать это. Скажу сразу: иудей – это или богач, или нищий. Еврей не может иметь средний достаток и жить в нём, ибо считает такое положение для себя оскорбительным. По своему характеру иудеи люди замкнутые, злопамятные, необщительные и закрытые. Между собой, особенно внутри своего рода, они живут мирно. Но любовь к ябедничеству и мелочность делает их неуживчивыми и неудобными соседями, они с трудом уживаются с иноверцами, и потому постоянные скандалы и склоки являются частью их жизни. В споре же с чужаками иудей ведёт себя весьма высокомерно, стараясь унизить их или оскорбить, полагая свои доводы убедительными и единственно верными. У моих соплеменников есть одна отвратительная привычки – они считают для себя не только достойным, но за честь смошенничать и обмануть чужестранца. Расчётливость в торговых делах, которой обладают евреи, позволяет им извлечь выгоду там, где другим это сделать не под силу. Религиозность иудеев доведена до абсурдного соблюдения ими Закона, за нарушение которого предусмотрено побитие камнями, казнь жестокая и мучительная…

– Характеристика, что ты, Савл, дал будущим моим поданным, однако, не очень лестная! За что же ты так не любишь своих соплеменников?…

Воспоминания мои прервал вошедший в кабинет помощник. Увидев меня сидящим в кресле, он подумал, что я сплю, а потому остановился в нерешительности, не зная, будить меня или нет.

– Что там, Савл? – спросил я центуриона.

– Игемон! Стража первосвященника схватила проповедника в Гефсиманском саду и препроводила его в дом Каиафы. Какие будут распоряжения? Может быть, забрать Назорея и поместить его в нашу тюрьму? – поинтересовался моим мнением помощник и застыл в ожидании приказаний.

– Думаю, первосвященник сам попросит об этом. Ему очень хочется, чтобы мы хотя бы как-то были вовлечены в его интриги. Если от Каиафы поступит просьба отправить задержанного в крепость Антония, доставьте вначале Назорея ко мне, сюда. Но об этом должны знать только я, ты и воины караула, поэтому подбери самых надёжных. Понял?

Савл кивнул и вышел, оставив меня одного. Можно было не беспокоиться, ибо я знал, что помощник выполнит моё поручение, как надо. Время приближалось к полуночи, но спать совершенно не хотелось. Это было не удивительно, ведь в нынешнюю ночь бодрствовал не только я один.

На столе передо мной большими рулонами и свитками лежали доклады и доносы моих тайных соглядатаев. Документы эти были очень интересны и важны. Я думаю, узнай о них первосвященник Каиафа, он заплатил бы золотом, чтобы ему позволили хотя бы одним глазом взглянуть в эти записи. Ведь в моих бумагах, собираемых долго и тщательно, содержались весьма подробные и любопытные сведения на многих влиятельных людей Иудеи, и первым этот внушительный список открывал сам Иосиф Каиафа, сын Сифа, главный жрец Иерусалима.

Глава вторая ПЕРВОСВЯЩЕННИК

Торжественный въезд в Иерусалим. Первый конфликт с первосвященником. Попытка подкупа. Заговор иудейских жрецов. Приятные воспоминания Иосифа Каиафы. Избиение странствующего знахаря. Чудесное спасение юного ученика. Главный Храм Иерусалима. Недовольство Высшего совета. Заговор жрецов. Страшный сон первосвященника. Гость из ночного кошмара. Выгодная сделка. Ночные наставления странного незнакомца. Коварный замысел первосвященника. Сокровенная мечта Каиафы. Тайное заседание Синедриона. Неожиданный бунт члена Высшего совета. Заманчивое предложение смертнику. Пропажа священника. Сожаления главного жреца. Жестокая ссора с задержанным проповедником. Воспоминания первосвященников.

Мои отношения с главным жрецом иерусалимского Храма не сложились с самого первого дня нашей встречи. Между нами сразу пролегла пропасть, преодолеть которую ни я, ни он не могли, не хотели, да и особенно не пытались.

В тот день почти шесть лет назад мои когорты входили в Иерусалим в походном порядке. Мы двигались в конном строю по четыре с развёрнутыми боевыми знамёнами, следом за нами шла пехота. Войска прошествовали через весь город и остановились около царского дворца, расположенного в тридцати пяти стадиях от Храмовой горы, как раз напротив самого Храма. В этом дворце, построенном сорок лет назад царём Иродом, находилась резиденция римского прокуратора, когда он прибывал в Иерусалим. Я приказал воинам спешиться, но перед тем как отдыхать, мы вывесили на стенах дворца боевые стяги, полотнища и флаги легиона с изображением нашего императора. Мои действия тут же вызвали среди иудеев возмущение и волну протестов. Для них, видите ли, считалось неприемлемо и оскорбительно созерцать лик кесаря, а потому они чуть, было, не взбунтовались. Я даже приказал первой когорте выстроиться в боевой порядок, но силу применять не пришлось. Меня тогда посетил первосвященник Каиафа с очень жёсткими заявлениями. Эта встреча была первым нашим свиданием. Главный жрец вошёл в дворцовый зал и, холодно поприветствовав, сразу же потребовал убрать со стен дворца вывешенные знамёна.

– Я первосвященник иерусалимского Храма, – немного напыщенно представился вошедший иудей. – Это непозволительно и оскорбительно, когда, идя в Храм, мы видим изображение человека на ваших полотнищах. От имени Высшего совета и Синедриона я требую убрать их со стен дворца. Ваш император не Господь, чтобы правоверные иудеи поклонялись ему, ибо сие есть богохульство и преступление для нас.

– Но, я ведь никого не заставляю поклоняться нашему кесарю, которого и без вашего на то согласия у нас все почитают за Бога, – последовал мой резкий ответ.

– Ссора с местным духовенством не самое лучшее начало службы, прокуратор! С нами надо дружить! – как-то сразу вдруг более спокойно и чуть дружелюбнее, нежели минуту назад, сказал первосвященник, после чего положил передо мной на стол туго набитый кожаный кошель, звякнувший специфическим звуком плотно лежавших в нём монет. Я сразу понял, что первосвященник покупает меня и мою благосклонность, совершенно не думая о том, что не все люди бывают одинаковы. Видимо, те, которые ему встречались до того, были способны легко торговать своей совестью и честью, только вот я таковым не считался.

– Забери, жрец, золото! Не гоже мне воину, боевому генералу торговать своими убеждениями, ибо служу, но не продаюсь, – непререкаемым тоном сказал я, усмехнувшись, когда увидел, как лицо моего собеседника удивлённо вытянулось, и брови его взметнулись вверх. Не ожидал, конечно, первосвященник услышать такого ответа от римлянина. Разговор для него был окончен, и я, повернувшись спиной, быстро вышел из парадного зала, оставив жреца наедине со своими мыслями.

После такого холодного приёма Каиафа в удручённом настроении вернулся домой. Его попытка вручить мне деньги закончилась неудачно, и теперь он пребывал в лёгком отчаянии, раздумывая, что же предпринять такого, дабы продемонстрировать прокуратору, что в Иудее истинная власть, реальная, принадлежит только ему, первосвященнику, и делить её с римским наместником он не собирается. Ведь всегда так было: все прокураторы неизменно брали золото и не вмешивались ни во что, предоставив полную свободу действий жрецам. «С этим так не получится», – одолевали тяжёлые мысли первосвященника, когда к нему в комнату вошёл Ханан, его тесть, сам когда-то занимавший высокую должность главного жреца и настоятеля Храма.

– Как прошла твоя встреча? – с самого порога спросил он своего зятя, – взял ли прокуратор деньги?

– Нет, отец! Римлянин даже говорить об этом не стал. Он дал мне понять, что ему вполне хватает жалованья, которое он получает из государственной казны. Хотя все, кто был до него, брали наше золото с превеликим удовольствием, а этот сразу отверг моё подношение, – начал осторожно говорить Каиафа, как бы оправдываясь перед тестем, – кто же мог подумать, что он честный и неподкупный. Впервые встречаю таких людей среди римлян. Обычно они все жадны до золота, но?…

– Что «но»? – грубо перебил его Ханан, – значит, мало предлагал, дорогой зять! Любой человек имеет цену, просто сам не знает какую. Кто-то готов за пару медных монет оказать услугу, а кому надо дать мешок золота. Ты просто пожадничал, Каиафа, покупая благосклонность прокуратора! – зло проговорил бывший первосвященник. – Ладно, мы тогда этого честного служаку скушаем со всеми его внутренностями. Ему следует сразу дать понять, кто здесь хозяин. Сегодня же надо отправить жалобу легату Сирии на его самоуправство. Мы обязаны заставить Пилата снять со стен полотнища с изображением императора, и мы добьёмся этого. Если он перехватит нашего гонца, направим другого, третьего… Затем я с твоей помощью, Каиафа, расставлю вокруг него такие ловушки, что нам останется только ждать, когда он в них сам попадёт, – проговорил старый жрец таким тоном, что Каиафа даже испугался, ибо слишком уж зловеще прозвучали слова его тестя. – Прокуратор молод и неопытен в интригах. Он воин. Его дело война. Он привык видеть перед собой противника, которого следует уничтожить, а здесь ему не поле боя, здесь нужно совсем другое: хитрость, изощрённость, изворотливость. Я не думаю, что Пилат сможет достойно потягаться со мной в этом деле. Вообще же, надо постараться повязать его кровью, но выбрать в качестве жертвы не просто разбойника, вора или мятежника. Мы подберём какого-нибудь дурачка-простачка. По дорогам Палестины шатается много разных чудаков и голодранцев, болтающих всякие глупости. Конечно, можно схватить любого из них, но слишком они мелковаты, нет в них огонька, искры я бы сказал. Как только появится подходящая кандидатура, мы задержим его, обвиним в преступлениях против Закона и заставим прокуратора утвердить наш приговор. Если же он откажется это сделать, то пожалуемся кесарю. Теперь нам нужно только набраться терпения, дабы ждать, ждать и ждать первого же удобного случая. Не отчаивайся, дорогой зять! Мы обязательно найдём способ подмять строптивого прокуратора под себя или вообще убрать его с нашей дороги…

Я действительно, как правильно заметил бывший первосвященник, был воином, но не искушённым и опытным царедворцем, а потому не мог предположить, что вокруг меня уже начали плестись тонкие нити хитрых и коварных интриг. И не знал я тогда об этом не по причине того, что мои осведомители плохо работали, а просто всего лишь два человека участвовали в том тайном заговоре против меня, Каиафа, главный жрец иудейский, и его авторитетный тесть.
Естественно, что, получив от меня отказ на требование снять со стен знамёна, первосвященник и его окружение не оставили попыток добиться своего. Они тогда вывели на площадь перед дворцом много недовольных, но мои легионеры быстро привели в чувство посылавших нам проклятия жрецов и горожан. Однако ещё было рано радоваться первой одержанной победе, ибо наша борьба только начиналась. Как и задумывали первосвященники, они от имени Высшего совета направили жалобу легату Сирии. Я сумел перехватить нескольких их гонцов, но письма всё-таки дошли до губернатора провинции, и в конце концов, он настоял на том, чтобы боевые знамёна моего легиона были сняты с дворцовых стен. Конечно, это распоряжение я воспринял как личную обиду, а потому именно с того самого дня стал собирать подробные сведения о Каиафе и других членах Высшего совета. Дело это оказалось очень трудным, так как первосвященники, бывшие и действующие, жили весьма скрытно, поэтому сведения те были довольно незначительными и скудными, хотя кое-что из их жизни мне всё-таки становилось известно. Однако подробности о нынешнем блюстителе Закона, его длинной и бурной жизни поступали в мою резиденцию довольно регулярно. Вот и сейчас, в этот тихий весенний вечер накануне местного праздника, сидя за своим рабочим столом, я читал новые донесения и просматривал старые бумаги, в которых имелись довольно интересные данные из весьма занятной биографии вечного моего соперника и тайного недруга, главного жреца Иудеи, Иосифа Каиафы.

***

Иосиф находился в благостном расположении духа. Радоваться ему было от чего. Закончилось, наконец-то, его унизительное положение бедного родственника, и началась новая жизнь, которая открывала перед ним прекрасные перспективы в будущем. Он стал зятем самого Ханана, первого священника Иерусалима.

– Мне уже исполнилось целых двадцать пять лет, а чего я достиг в этой жизни? Это ерунда, что жена моя не красавица, – размышлял Иосиф, украдкой поглядывая на молодую супругу и стараясь скрыть от неё свой явно не влюблённый взгляд, – главное ведь не в этом. Теперь-то из бедняков я, наконец, превращусь? В кого же я превращусь? – потирая про себя руки от удовольствия и наморщив лоб, продолжал мечтать Иосиф. Он с благоговением и осторожностью взглянул на сидевшего рядом в повозке своего могущественного тестя, первого священника иерусалимского Храма, отец которого, дед и прадед так же служили главными жрецами, ибо все были левитами, то есть из рода Левия. – Может и так случиться, что я теперь стану смотрителем в храме, или начальником стражи, а лучше…

Но, додумать до конца о своих грандиозных планах ему не дал суровый оклик тестя, который распорядился сделать небольшой привал в маленькой роще, где оливковые деревья росли вперемешку с финиковыми пальмами, недалеко от родника, бившего там издавна. Был уже полдень. Солнце находилось в самом зените и нещадно пекло. Жара стояла неимоверная. Но в роще было довольно прохладно. Своими кронами деревья создавали почти непроницаемый шатёр, защищавший от лучей палящего солнца. Слуги по приказу хозяина тут же прямо на пожухлой траве стали расстилать в тени пальм и олив тростниковые коврики, на которых можно было, не опасаясь простуды от тянувшего холодком подземного ключа, отдохнуть и даже подремать.

Первосвященник Ханан, охая и кряхтя, поддерживаемый под руки зятем, вылез из повозки и спустился на землю. Жрец благодушно кивнул Каиафе. Сегодня он пребывал в отличном настроении. Его единственная дочь, Рахиль, после брачного обряда стала женой Иосифа Каиафы, дальнего родственника, весьма бедного, но зато работящего и лично преданного ему, Ханану.

– Парень он ничего, толковый, смышлёный, хитрый! Правда, бедный, но этот недостаток поправим. Пристрою его на хорошую должность в Храме, будет работать и деньги появятся, – закрыв глаза и погружаясь в приятную дремоту, думал первосвященник о своём зяте, – всю жизнь будет мне благодарен! Такой помощник всегда пригодится! Верный человек нужен в любое время, а нынче особенно…

Ханан уже почти заснул, когда неожиданный шум человеческих шагов прервал его отдых. Первосвященник разозлился, и хотя ему очень не хотелось просыпаться, но он был вынужден чуть приоткрыть глаза. «Мало ли кто это может быть, да неизвестно ещё с каким умыслом?» – пришла в голову мысль. Но ничего опасного не обнаружилось. Жрец увидел, что по направлению к нему идёт древний слепой старик с мальчиком-поводырём. Ханан только мельком взглянул на слепца и его спутника.

«По дорогам Иудеи сейчас ходит и бродит много всяких побирушек и попрошаек, прикидывающихся больными и несчастными, дабы выманить у честных людей деньги», – с неприязнью подумал первосвященник и хотел уже, было, повернуться на другой бок, как нищий бродяга вплотную приблизился к нему. Трескучий, немного дрожавший, но настойчивый голос старика буквально вывел Ханана из себя.

– Подай милостыню на пропитание, добрый человек! Мой юный спутник, вот этот мальчик, не ел уже два дня! – умоляюще попросил слепой.

Устремив на первосвященника неподвижный взгляд своих незрячих глаз, странник остановился в шаге от Ханана, словно видел того, лежавшего в тени деревьев. Это показалось первосвященнику довольно странным и подозрительным.

«Уж не обманывает ли меня нищий бродяга тем, что прикидывается слепым? Не хочет ли он выдавить из меня жалость, а заодно и деньги? – злясь на старика за то, что тот прервал его такой приятный отдых, подумал Ханан. Первосвященник недоверчиво разглядывал путника, всматривался в его глаза, стараясь понять, действительно ли старик слепой, или обманывает, специально придумав свой недуг. – Хотя у него же есть поводырь, но…»

– Не волнуйся, добрый человек! Я ничего не вижу уже много лет. Мне не нужно от тебя денег. Накорми моего юного спутника, а я же могу насытиться парой фиников, коих растёт здесь в изобилии, да утолить свою жажду глотком холодной воды, родниковой, – тихо сказал слепец, словно угадав тайные мысли первосвященника.

– Кто ты, старик? Как твоё имя? – строго спросил нищего Ханан.

– Имя моё Валтасар, и родом я из Галилеи, – последовал короткий ответ.

– Значит, ты язычник? – недовольно проворчал первосвященник.

– У каждого свой Бог! – почти прошептал старец.

– Так иудей говорить не может и не должен! – назидательно попенял Ханан слепцу.

– Он филистимлянин! – ответил за старика мальчик, его поводырь.

– Теперь уже вижу, что не иудей! – брезгливо бросил первосвященник.

– Да, но я же человек! – вступил в разговор нищий.

– Ты много говоришь, старик! И слова твои дерзки и неучтивы! – вдруг окончательно вышел из себя Ханан. Старик явно ему дерзил, видимо, не представляя, с кем разговаривает.

Главный жрец только хотел подняться с земли, как внезапно острая боль прошила всё его тело насквозь и, застряв в самой пояснице, засела там острой раскалённой иглой, не желая отпускать. Ханан тихо-тихо заохал, запричитал, не в силах не то чтобы сделать хотя бы один шаг, но даже позвать кого-нибудь на помощь. Боль жгла огнём и не давала ему ни разогнуться, чтобы выпрямиться в полный рост, ни опуститься на ковёр. Так и стоял жрец на согнутых ногах, склонившись почти до самой земли и одолеваемый всякими жуткими мыслями. Что стало бы с ним, не знает никто, если бы не слепой странник.

– Успокойся! И не старайся разогнуть спину! – вдруг спокойным, но строгим голосом на самое ухо сказал первосвященнику нищий старик. – Эта болезнь мне знакома.

– Как ты узнал, старик? Ведь ты слепой!

– Для того чтобы чувствовать боль человека не обязательно иметь глаза, первосвященник Ханан, сын Сифа из колена Левия, – последовал ответ слепца. Жреца эти слова тогда не удивили. Его в тот момент не изумило, откуда старик знает, что он первосвященник. Не об этом думал Ханан, о болезни были мысли его тяжёлые и о том, как бы не умереть от боли. Тем временем слепой незнакомец по имени Валтасар продолжил свои действия над больным жрецом со словами: «Я помогу тебе справиться с приступом болезни и после дам мазь, приготовленную на травах, которая прогонит недуг твой навсегда».

После этих слов нищий бродяга подошёл к первосвященнику, сильными движениями рук помял его поясницу, пошептал что-то в полголоса, и буквально через мгновение Ханан почувствовал, как боль начала постепенно затихать и вскоре ушла вовсе. Первосвященник распрямился и, с испугом взглянув на старца. Молчание длилось недолго, и вместо благодарности главный жрец вдруг возопил во всё горло: «Да, ты, колдун?» После этого Ханан сорвал с плеча слепца его потрёпанную сумку, перевернул её и начал неистово трясти. Из сумки на землю повыпадали несколько свитков, перевязанных тонкими тесёмками, пучки сухих неизвестных трав, какие-то камни, амулеты, что-то ещё непонятное и незнакомое.

– Так ты колдун?! – удивлённо, испуганно и одновременно негодующе повторил первосвященник.

– Он не колдун, а лекарь! И свитки эти не колдовские заклинания, но человеческая мудрость, собранная для того, чтобы помогать людям, избавляя их от физических страданий и недугов, – дерзнул вступиться за старика его молодой спутник, до того молчавший. Первосвященник бросил на мальчика, который осмелился вмешаться в их разговор, полный злобы взгляд. Ханан даже не стал рассматривать юного поводыря, так велика была его ярость и ненависть, что какой-то безродный язычник посмел перечить ему, первому священнику иерусалимского Храма.

– Слуги! Стража! Иосиф! – завизжал не своим голосом Ханан, сильно топая ногами, забыв, что ещё мгновение назад не мог сделать ими ни единого шага. Он громко кричал и яростно размахивал сжатыми в кулаки руками, призывая своих людей на помощь. Со всех сторон к нему уже бежали обеспокоенные этим воплем слуги первосвященника, и первым среди них был его зять, Иосиф Каиафа.

– Что случилось, отец мой? – тяжело дыша после быстрого бега, встревожено спросил он своего тестя.

– Забейте камнями этого грязного язычника! Немедленно! Он колдун! Забить! Забить! Забить! – кричал первосвященник, трясясь в припадке ярости и топая ногами. Его рука была вытянута, и тонкий длинный палец главного жреца указывал на стоявшего перед ним старика и мальчишку-поводыря.

– Ты, сполна отплатил мне за мою помощь, законник! – глухо проговорил слепой странник, но никто его не услышал. Слуги резво бросились выполнять приказ хозяина, и вот уже первые камни полетели в странствующего лекаря.

Старик же, как только придорожные булыжники, брошенные безжалостными и сильными руками правоверных иудеев, посыпались на него, быстро оттолкнул подальше от себя своего молодого спутника, а сам немного отошёл в сторону, дабы камни не смогли бы нанести вреда мальчику. Булыжники градом обрушились на слепого лекаря. Камни попадали несчастной жертве в голову, грудь, живот. Несчастный старик через мгновение рухнул на сухую и пыльную землю. Толпа радостно и довольно зашумела и замерла в ожидании, глядя на неподвижное тело жертвы. Прошло немного времени, и старик зашевелился. Весь окровавленный и побитый, он с трудом начал подниматься, опираясь на палку, но не успел даже чуть привстать на ноги, как ловко брошенный Иосифом, зятем первосвященника, большой камень попал слепому лекарю точно в висок. Нищий, обливаясь кровью, вновь рухнул на землю. Теперь он уже лежал неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. А Каиафа, гордый своим точным броском, приблизился к старику, дабы убедиться в том, что жертва их наказания мертва. Иосиф наклонился над телом бродяги, как тот неожиданно схватил зятя первосвященника за край одежды.

– Горе будет всем вам за кровь невинную, а особенно тебе, первосвященник Каиафа! Весь род твой будет проклят на века человеческие. Память о себе оставишь недобрую, и семя твоё будет гнилое! – прошептал умиравший слепец, после чего жизнь окончательно и навсегда ушла из тщедушного стариковского тела бродячего врачевателя. Услышав слова, Каиафа испугался, ведь колдун сказал ему о проклятиях. Но эта фраза убитого старика вскоре была забыта, ибо другие слова, сказанные колдуном, прозвучали для слуха Иосифа более приятно.

– Что это он там прошептал перед смертью? Уж не ошибся ли часом колдун, назвав меня сослепу первосвященником? С ума, видимо, сошёл?! – начал было размышлять Иосиф, как суровый окрик тестя не дал ему довести свои рассуждения до конца.

– Чего стоите, как каменные истуканы? Поводыря тоже забейте! Он такой же гнусный язычник, к тому же ещё ученик проклятого колдуна! – шипел, кричал, брызгая слюной, неистовствовал от злобы и ярости первосвященник Ханан. Он лично схватил камень и метнул его своей сухонькой ручкой в сторону бездыханного тела старика. И только после этого Иосиф Каиафа обратил внимание на сидевшего рядом с телом убитого бродяги мальчишку. Юный поводырь осторожно приподнял голову своего учителя с земли и, подложив под неё сумку, что-то прикладывал к страшным ранам старика, стараясь вернуть того к жизни, видимо, не понимая ещё, что учитель уже мёртв. Мальчик был слишком занят своей работой, а потому и не видел, как слуги и зять первосвященника уже начали поднимать с земли камни, дабы забить его насмерть и выполнить приказ хозяина. Не понимал ученик умершего лекаря, что ему оставалось жить мгновения, и никто на свете в тот момент не дал бы за его жизнь даже самой мелкой медной монеты, если бы случайно…

– Что здесь происходит? – раздался вдруг громкий голос, и на поляну выехал небольшой отряд конных римских воинов.

– Кто ты такой, что бы спрашивать меня? – резко ответил первосвященник римлянину, задавшему вопрос. Конник в красном плаще, не торопясь, приблизился к Ханану и, наклонившись к нему из седла, медленно, выговаривая каждое слово, сказал:

– Я Иосиф Пантера, сотник Калабрийского легиона Публия Сульпиция Квирина, легата Сирии!

После этих слов на поляне воцарилась полная тишина. Иудеи сгрудились вокруг главного жреца, немного оттеснив от него римского сотника, и насторожено поглядывали на солдат.

– Хочу напомнить, что на смерть в Иудее осудить может только римский прокуратор и никто более! В чём была вина этих двоих? – привстав на стременах, спросил центурион.

– Они колдуны и язычники! Смерть им! Смерть! – загудела и зашумела толпа.

– Молчать! Вначале надо во всё разобраться, пора прекращать ваши дикие самосуды. Я беру под защиту мальчишку, а старика приказываю похоронить здесь же, на этом месте! И не вздумайте ослушаться моего приказа, иначе все будете биты кнутом, – тоном, не терпящим отказа, приказал легионер.

Недовольные иудеи стали роптать, шуметь, выкрикивать угрозы, приступая вплотную к солдатам. Тогда римский сотник кивнул легионерам, и те в тот же миг обнажили свои мечи. Слуги первосвященники поняли, что спорить с солдатами им не досуг, да и силы неравны, чтобы не подчиниться приказу сотника, хотя численный перевес и был на стороне иудеев. Ханан, увидев своё положение, безнадёжно махнул рукой, и его люди принялись исполнять требование римлянина Сотник Пантера, приказав солдатам быть начеку, тем временем подъехал к испуганному мальчугану, стоявшему возле тела своего учителя и наставника. Юный поводырь дрожал от страха, и слёзы ручьями текли по его худеньким и грязным щекам. Наверное, он плакал от печали утраты, или от радости своего чудесного спасения. Кто знает? А может, он испугался римских воинов?

– Ты откуда, парень? – спросил сотник бедного мальчика.

– Из Назарета! – последовал короткий ответ.

– А как же тебя занесло так далеко от дома?

– Я был поводырём у этого слепого лекаря, имя которого Валтасар, обучался у него ремеслу врачевания и бродил вместе с ним по Палестине, помогая больным и страждущим, – всхлипывая и растирая по грязным щекам слёзы, сказал мальчуган.

Сотник кивнул, удовлетворённый полученным ответом. Он уже хотел отъехать к своему отряду, как неожиданно его взгляд упал на маленький серебряный медальон, висевший на шее мальчика.

– Где ты взял этот медальон? – вновь спросил легионер, повернув коня и приблизившись вплотную к поводырю.

– Мать при рождении повязала его мне на шею!

– Имя её Мария?

– Мария!

– А тебя-то как зовут? – сотник вдруг наклонился из седла к мальчишке и как-то неловко погладил того по голове. Столь нетипичное поведение, казалось, удивила не только мальчка, но и самого легионера. После этого римлянин вдруг спешился, взял в руки медальон, долго-долго и очень пристально смотрел на него, как бы желая в чём-то убедиться.

– Зовут-то тебя как? Не ответил ты! – повторил он вновь свой вопрос испугавшемуся юному страннику.

– Иисус?

– Иди домой, Иисус! – улыбнувшись, сказал римлянин мальчишке. – Тебе сегодня в жизни здорово повезло. Иди, иди домой! И будь счастлив! Вот! Возьми на дорогу от меня пару серебряных динариев, дал бы ещё, да больше нет!

Оставив мальчишку одного, сотник направился к отряду, ожидавшему его неподалеку, но чуть задержался на поляне. Проезжая мимо зятя первосвященника, ставшего невольным свидетелем разговора, легионер вдруг, не сказав ни слова, сильно, наотмашь, хлестнул Каиафу плёткой. Иосиф тогда чудом успел отпрянуть назад и закрыть лицо руками, а то не досчитаться бы ему одного глаза.

Слуги Ханана тем временем быстро похоронили убитого слепого странника. Римляне уехали. И никто не слышал, как, отъехав на значительное расстояние от рощи и поляны, где произошло столь жуткое и трагическое событие, сотник Пантера обернулся и тихо с грустью сказал:

– Будь счастлив, сын!

***

Главный Храм Иерусалима поражал своим величием и роскошным убранством. Строивший его, видимо, хотел ублажить не только Господа, но и унизить перед Ним человека, дабы тот никогда не забывал своего места в бренном мире, созданного Богом. Находясь в чертогах Храма, люди должны были бы чувствовать себя песчинками в бескрайней пустыне, каплями в безбрежном море, ничтожествами перед великим своим покровителем, чьи заветы свято чтили, в которые верили и за нарушение коих умирали мучительно и жестоко.

Огромное строение из белого известняка и розового туфа длиной шестьдесят локтей, шириной в двадцать и высотой тридцать строили долго, начав в месяце Зифе и закончив в Буле по прошествии семи лет. Но прежде чем начать грандиозное строительство у долины Кедрон, что рядом с Гефсиманским садом, раскинувшимся на склоне Масличной горы, рабы, обливаясь кровавым потом и умирая от изнурительного непомерного труда, насыпали большой земляной холм. Любой путешествующий человек, простой странник или паломник должны были увидеть издали, не достигнув ещё даже городских окраин, сей памятник величия и гордыни, не небесного, но земного государя. Не пожалел тщеславный правитель ни средств, ни человеческих сил и жизней на возведение главного Храма Иудеи.

Часть наружной стены по всему периметру здания, что находилась между крышей и карнизом, украшали резные изображения цветов и деревьев. Покрытые позолотой они своей роскошью заставляли человека преклонить голову перед Господом и представить себе, как же должно выглядеть истинное убранство жилища Бога. Сам же Храм стоял на огромной каменной платформе высотой в два человеческих роста. Вокруг его стен уступами вперёд была сделана трёхъярусная пристройка, представлявшая собой анфиладу комнат и узких переходов, соединявших внутренние помещения между собой. Пристройка та не прикасалась основания Храма, но была словно стена крепостная, необходимая для защиты и обороны в случае нападения врагов.

Почти плоскую, от середины чуть выпуклую для стока дождевой воды, крышу помазанник приказал покрыть золотыми пластинами, дабы Господь видел бы с высоты небесного своего чертога праведность, благочестие и верность иудейского царя да избранного своего народа.

Большие решётчатые окна, глухие с откосами, сделанные высоко над землёй, не давали солнечному свету проникать в огромный центральный зал, создавая в нём тишину, сумрак и спокойствие. Вход в Храм закрывали тяжёлые двустворчатые двери, выструганные из толстых целиковых стволов кипариса в два человеческих обхвата, а украшали их резные цветы, пальмы и разные узоры. Косяки же для столь массивных дверей были изготовлены из досок масличного дерева, покрытых золотом, оттого, наверное, и ставшие называться Золотыми Воротами. Стены внутри Храма, обшитые альпийским кедром, также покрывала щедрая позолота.

В центре зала на полу, сделанным из кипарисовых досок, так плотно пригнанных друг к другу, что между ними нельзя было обнаружить ни одной щели, стоял величественный золотой алтарь – место Святого Святых – своими размерами в двадцать локтей и массивным жертвенником заставлявший человека трепетать перед могуществом Господа Бога. Двери в священное место, украшенные резными бутонами распускающихся цветов, имели пятиугольную форму. Петли для них были отлиты из чистого золота. Внутри весь алтарь при зажжённых масляных светильниках и лампах блестел ярким холодным и безжизненным цветом золотых пластин, которыми строители выложили пол его и стены. Огромные херувимы высотой в десять локтей, вырезанные из целикового масличного дерева, украшали внутреннюю часть алтаря. Их распластанные крылья касались стен и под потолком соединялись друг с другом. Они как бы осеняли святое место, защищали его, охраняли, укрывали от дурного взгляда и богопротивных помыслов.

Массивная наружная лестница в десять ступеней вела к Золотым воротам Храма, у которых словно караульные на часах стояли две медные колонны. Они украшали главный вход, и были огромны, высотой в 18 локтей. Литейщик Хирам, сын вдовы из города Тира, на века прославил колено Неффалимова тем, что именно он отливал из меди те великие колонны, и опояски в 18 локтей длины для них он так же отливал, и два венца 5 локтей высоты для колонн. Столбы же те медные были отполированы до зеркального блеска. Они получились столь красивыми и величественными, что дал литейщик своим творениям человеческие имена: правый он назвал Иахин, а левый – Воаз. Только работа медника Хирама на этом не закончилась, ибо отлил он ещё 10 умывальников с подставками под них, тазики разного размера, лопатки всякие, чаши разнообразные, лампады большие и маленькие, ножи острые, щипцы широкие и узкие, кадильницы и много прочей и всякой храмовой утвари.

***

Седьмой год пошёл, как Иосиф Каиафа являлся первым священником иерусалимского Храма и всё благодаря стараниям своего могущественного тестя, которого любил и уважал более, нежели родителей. Всё у него в жизни складывалось прекрасно. Доходы увеличивались, и богатство росло. Правда, одно «но» сильно мешало главному жрецу и омрачало его счастливое существование. Этим препятствием на дороге его успеха стал некий молодой проповедник, объявившийся вдруг в Галилее и своими речами смущавший народ Палестины, ибо называл себя посланцем Божьим. Но, не только самозванный пророк не давал Каиафе спокойно думать, есть и пить, был так же среди его заклятых врагов ещё один – прокуратор римский, не пожелавший взвалить на свои плечи дела, которыми следовало заниматься самому первосвященнику.

«С оборванцем этим я расправлюсь обязательно! Любым способом достану его, что бы мне это ни стоило», – думал главный жрец, с негодованием и содроганием вспоминая тот давний разор и ущерб, что учинил проповедник пару лет назад, когда впервые объявился в Иерусалиме.

– Я должен, просто обязан раз и навсегда заткнуть рот этому гнусному самозванцу, чтобы он не болтал ничего лишнего. Я кузнечными клещами вырву у него язык, я забью рот его камнями! Но, сделать это следует как можно скорее, и обязательно публично, перед всем народом, в назидание всем тем, кто засомневался в правоте Закона, кто по глупости своей пошёл за самозванным пророком, но ещё остались верны старому обету! Расправа с ним нужна не только для смирения, а и с целью предостережения правоверных от возможной ошибки.

Однако время шло быстро и неумолимо, а дело не продвинулось ни на шаг, и самозванец из Галилеи продолжал проповедовать, ходить по дорогам Палестины, за короткое время став ещё более популярным среди народа. Члены Высшего совета уже стали жаловаться Каиафе, что тот, собрав вокруг себя шайку таких же, как и он, бездельников, произносит весьма опасные речи, похожие на подстрекательства к бунту против веры и законов. А это уже можно было считать угрозой и прямым вызовом власти главного жреца, а потому Каиафа терзался и мучился, ища спасительный выхода из создавшегося положения.

«Даже римские власти в лице этого чистоплюя-прокуратора отошли в сторону и не стали вмешиваться, когда галилейский оборванец чинил безобразия в приделах Храма. А может, Пилат ничего не знает о самозванце? Носится со своим водопроводом. Видите ли, ему хочется, чтобы вода в город поступала как в Риме, по трубам. Только он не понимает, что это не Рим, а Иерусалим», – раздражённо думал обо мне, римском прокураторе, главный мой недруг, Иосиф Каиафа. Но не в этом заключалась главная причина недовольства первосвященника, не потому он злился и нервничал, что часть денег из священной казны я приказал выделять на строительство водовода, который задумал протянуть от Змеиного пруда до Храмовой горы. Просто проходили дни, недели, месяцы, а ему, главному жрецу Иудеи, никак не удавалось пресечь деятельность проповедника из Капернаума и задержать его, чтобы бросить в темницу, путь из которой был только один. Каиафа мучился в раздумьях, а Назорей спокойно продолжал ходить по Палестине, разносить по всем уголкам её, близким и дальним, свои безбожные и богохульные мысли и сеять семена сомнения и раздора в сердцах простых людей. И без этих его слов недовольных хватало повсюду. Их было даже в избытке, кто ругал власть священников, считая жрецов виновниками своей бедности и нищеты. А тут ещё своим приходом в Иерусалим пару лет тому назад или чуть больше самозванный пророк подлил масла в огонь народного недовольства. Он тогда здорово испугал и вверг в жуткую панику Каиафу и не только его, а всех членов Высшего совета. Молодой проповедник устроил в Храме и вокруг него страшный скандал, повыгоняв на улицу всех торговцев и менял. Собрав толпу городской черни и бродяг, он разгромил даже торговые лавки и лотки, что находились в границах храмовой ограды. Никто ничего не смог с ним поделать. Стража в испуге разбежалась, и проповедник, устроивший тот разбой, спокойно и безнаказанно скрылся из Иерусалима. Задержать его тогда не удалось. Разговоров потом, всяких и разных, по всему городу ходило предостаточно, и долгое время люди перешёптывались на базаре о том случае, посмеивались над первосвященником за его бессилие и страх. Многие горожане даже поддерживали поступок нищего бродяги по прозвищу Галилеянин, называя его смелым и отважным, что особенно злило всех жрецов.

А некоторое время назад ранним утром члены Высшего совета, взбешённые тем происшествием, пришли к Каиафе прямо домой. Их привёл Ханан. Священники находились в крайне встревоженном и чуть подавленном состоянии. Они тут же потребовали от Каиафы немедленно наказать смутьяна, пришедшего из Галилеи и устроившего скандал в городе.

– Мыслимо ли, в священном городе терпеть нам такие безобразия от какого-то безродного бездельника! Гнусный бродяга! Он что о себе возомнил? Считает, что он мессия? Чего доброго он и нас потребует убрать! Да, он самый настоящий бунтовщик! Смутьян! Богохульник! Отступник! Вздёрнуть его! Забить камнями! Камнями! До смерти! Куда смотрит прокуратор? Немедленно изловить разбойника! Пусть прокуратор принимает меры! Жаловаться в Рим надо! В Сенат! Нет! Прямо кесарю!.. – всегда степенные и выдержанные члены Синедриона в тот ранний час кричали, ругались и шумели, словно торговцы на базарной площади. Каиафа поначалу даже растерялся от такого неистового напора священников. Он не знал, что ответить им и как успокоить разбушевавшихся своих соплеменников, а потому умоляюще, как бы ища помощи и поддержки, посмотрел на своего тестя, который в этот миг, плотно поджав тонкие губы, молча взирал на происходившее в доме своего зятя столпотворение. Выждав некоторое время, и, видимо, что-то решив про себя, Ханан, наконец, поднял руку и крикнул:

– Тише! Дайте сказать!

Хотя голос его был не громким, но все тут же притихли, ибо уважали бывшего первосвященника и знали, что плохих советов он никогда не давал. Да, и смуты всякой при нём среди правоверных было куда меньше, ибо люди боялись Ханана, а если и возникали какие волнения, то расправа не заставляла себя долго ждать.

– Каиафа, – обратился Ханан к своему зятю, – нам надо съездить с тобой к прокуратору Понтию Пилату в Кесарию. Сам-то он не скоро прибудет в Иерусалим. Мы должны от него твёрдо потребовать, чтобы он немедленно схватил самозванца и передал его нам, в Синедрион! Ведь за порядок он отвечает? Вот пусть и принимает меры! Путь предстоит не близкий, поэтому выезжать надо сегодня же!

Первосвященник уважал и даже немного побаивался своего тестя, особенно за его жёсткий характер, неуступчивость и злопамятность. Поэтому, дабы не стать врагом самого близкого родственника, которому был обязан своим нынешним, высоким положением и благополучием, тут же согласился с предложением Ханана немедленно выехать к римскому прокуратору, хотя и были у него кое-какие сомнения на этот счёт. Только вот высказывать он их опасался, дабы не навлечь на себя гнев своего грозного тестя. А ведь предчувствия не обманули первосвященника Каиафу, ибо тот их визит оказался действительно безрезультатным. Я отказал им в помощи, и оба жреца вернулись ни с чем, если не считать, конечно, затаённого раздражения и злобы. Неведомо мне было тогда, что именно после той нашей встречи в голове бывшего первосвященника родился адский план моего устранения.

Старый жрец долго ехал, не проронив ни слова, но чем дальше Ханан удалялся от Кесарии, тем быстрее менялось его настроение, и спустя некоторое время он даже улыбнулся, взглянув на своего зятя, пребывавшего в весьма расстроенных чувствах после аудиенции. Изменение в настроении тестя не осталось не замеченным для первосвященника Каиафы.

– Отец, отчего ты так радуешься, коли, прокуратор просто выставил нас вон? – искренне удивился он.

– Его отказ был предсказуем! По действующим законам империи самозванный пророк не преступник, ведь только по нашему Закону он достоин смерти. Вначале я тоже расстроился как и ты, но, подумав, решил, что отказ прокуратора – это та самая совершённая им роковая ошибка, которую мы ждали долгих четыре года. Теперь все наши с тобой замыслы могут осуществиться, но осталось всего лишь приложить небольшие усилия, чтобы окончательно загнать римлянина в угол. Этот болтун из Галилеи теперь нам очень необходим. Нужно только задержать его, а там…

– А там я даю голову на отсечение, что бродяга живым из Иерусалима не уйдёт. Я заставлю прокуратора утвердить Галилеянину тот приговор, который вынесет Синедрион, – эхом отвечал своему тестю Каиафа. Путь до Иерусалима был долгим, а потому они ещё не один раз успели всё подробно обсудить и прикинуть, как им надо действовать, чтобы я, прокуратор Иудеи, не смог бы помешать осуществлению задуманного ими плана. А план тот был действительно до гениальности прост.

– Самозванца после задержания мы приговорим к смерти. Синедрион ведь возражать не будет, в этом сомнений нет, – обсуждали жрецы. Они разговаривали почти шёпотом, будто кто их мог бы подслушать в этой пустынной местности, протиравшейся почти до самого Иерусалима, – по нашему Закону бродяга за свои богопротивные речи заслуживает смерть. Нужно повести дело так, чтобы прокуратор не смог бы отказаться от утверждения приговора. Толпу следует подготовить, да и свидетелей заранее найти да подучить, что и как им говорить! Мы поставим Пилата перед выбором: или он с нами, или против нас, но для него сие будет означать и против Рима. Он не сможет вырваться из ловушек, которые мы расставим на его пути. Ему не останется другого выхода кроме как стать нашим союзником. Мы решим сразу две задачи: и самозванцу укоротим язык, и народу покажем свою силу. Казнь же бродяги из Галилеи станет и для других болтунов хорошим уроком. Теперь дело за тобой, Каиафа! Остаётся только схватить преступника.

«Ничего себе только? – печально подумал первосвященник, – всего лишь схватить! Да где его найти? Как заманить и опознать? У кого узнать, где живёт? Галилея большая и народ его любит, поэтому схватить самозванца там не удастся. Попросить тетрарха Антипу? А если откажет? Опять золото давать? Из своего сундука?»

– Ничего, Каиафа, – успокоил Каиафу Ханан, словно догадался о сомнениях, мучавших зятя, – ты сможешь найти и схватить бродягу по прозвищу Галилеянин. Бог поможет тебе!

План жрецы придумали хороший, обговорили все детали, но оставалась всего одна мелочь, как заполучить в свои руки Иисуса из Назарета? И этот самый сложный вопрос Каиафа должен был решать самостоятельно.

***

Шли дни и недели, проходили месяцы, минул год, шёл уже второй с того самого момента, как Ханан и Каиафа задумали свою коварную интригу против меня, римского прокуратора в Иудее, но всё оставалось без изменений. Первосвященник буквально извёлся, размышляя, где и как схватить ему самозванного пророка, однако, ничего особенного придумать не мог. Его приводило в ярость собственное бессилие.

«Надо действовать, действовать, но как? Не могу же я выслать храмовую стражу в Галилею, дабы схватить преступника. Да, никто и не позволит мне сделать это там!» – обречёно думал Каиафа.

Он не знал, как и где найти проповедника. Первосвященник тяжело вздыхал, ибо прекрасно понимал всю безнадёжность ситуации, а жаловаться ему было некому. Искать сочувствия у членов Высшего совета означало признать собственное бессилие и после этого добровольно покинуть свой высокий пост. Отношения Каиафы с Синедрионом постепенно ухудшались, так как жрецы всё громче роптали и всё чаще ругали первосвященника. Тесть его, Ханан, так же при каждой встрече жёстко порицал зятя за бездействие, и ко всем этим бедам и невзгодам ещё одна напасть навалилась нежданно-негаданно на Иосифа Каиафу. Сон, мерзкий и жуткий, вдруг начал досаждать жрецу, отчего настроение его становилось ещё более отвратительным. Правда, кошмар тот приходил не каждую ночь, но коли приходил, то продолжался до самого утра, не давая Каиафе возможности проснуться, крепко держа его в своих объятиях, а потому вставал первосвященник не выспавшийся, больной, разбитый и злой. Оттого и задерживался он подолгу в Храме, чуть ли не до рассвета, дабы обмануть ночным своим бдением кошмар приходящий, отдыхая же светлым днём. Иногда это получалось, и тогда первосвященник воздавал благодарную молитву Богу. Но не сам кошмар волновал Каиафу, а более всего тревожила жреца мысль о том: «Сон ли то был вообще, или видение, а может явь?» Никак не мог он понять этого и разобраться в своих сомнениях, поэтому и переживал более всего. А снилось ему вот что:

Идёт будто бы он из дома своего в Храм. Торопится. А утро раннее. Прохладно. Улицы города безлюдны. Кругом так тихо-тихо, даже птицы не поют, и облака на небе застыли, хотя ветер сильными порывами налетает и гнёт деревья к самой земле. Смотрит первосвященник на восток и удивляется, вроде солнцу пора уже давно взойти, но его всё нет, и ночь как бы вновь возвращается обратно, ибо небо вдруг начинает хмуриться и темнеть. Прошло мгновение, и заволокло его мрачными грозовыми облаками. Опускаются эти чёрные тучи чуть ли не на самые городские крыши. Молния в них яркая сверкает. Гром яростно гремит. Вдруг видит Каиафа, как восходит на Храмовую гору какой-то незнакомый человек в белых одеждах и приближается к самому Храму. Откуда появился тот незнакомец, непонятно, словно из грозовых туч спустился.

Неожиданно, прямо на глазах первосвященника, пришелец начинает расти, увеличиваться в размерах и, вскоре превратившись в исполина, голыми руками принимается крушить храмовые стены и пристройки. Камни огромные, тяжелые, а под ударами человека того в белых одеждах рассыпаются в прах, будто сделанные из песка. Первосвященник что-то кричит, рвёт на себе одежды, заламывает руки, но не слышит его сокрушитель Храма за шумом бури и грохотом рушившихся стен. Буквально прошло всего мгновение, и от некогда мощного и огромного каменного здания осталась одна лишь груда обломков да черепков с поблескивающими между ними золотыми и медными плитками.

Первосвященник в растерянности озирается по сторонам, не зная, что же делать, кому пожаловаться на сие безобразие, и вдруг видит, как стремительно приближаются к нему какие-то странные люди в чёрных плащах и с чёрными повязками на лицах. Каиафа не успел даже глазом моргнуть и слова вымолвить, как те внезапно подхватили его грубо так под руки и с жутким хохотом, визгом и свистом поволокли по земле через улицы города прямо на Лысую гору, которая как раз находилась напротив главного Храма. Хотел он спросить их, откуда, мол, они появились и зачем пришли, но язык его одеревенел, распух и еле-еле ворочался во рту. Тогда первосвященник попытался вырваться из цепких объятий неизвестных, да руки как-то сразу обессилевали и безвольно повисли плетями. Пробовал он упираться, но ноги его коченели. Так ничего и не смог поделать. Приволокли его, значит, на гору, бросили прямо на землю, и тут же пропали люди те в чёрных одеждах. После страшной гонки по городу первосвященник, придя немного в себя, хотел, было, спрятаться, да негде – вокруг пустынно и голо, не даром ведь гора имя Лысой носила. Вдруг видит Каиафа, а на вершине горы, на которой мгновение назад ещё никого не было, стоит трон из чёрного мрамора, и сверкает тот камень могильным холодным светом отражающейся в нём ночного светила. Сидит в том троне под многоугольной золотой звездой человек, лица которого Каиафа не смог рассмотреть, как ни старался. Заметил только первосвященник, что под капюшоном, наброшенном на голову незнакомца, череп лысый, да две набухшие жилы на лбу, шедшие от изгиба бровей вверх, огибая виски. «Прямо как у…», – только и успел подумать первосвященник, как человек, встав из чёрного каменного кресла во весь свой громадный рост, прервал его мысли словами обвинительными.

– Что же ты, Каиафа, главный жрец Иудеи, Храм не уберёг и веру праведную? Ведь тебе поручили быть главным охранителем Закона! – громовым голосом закричал он прямо в лицо первосвященнику. Каиафа даже не успел рта раскрыть, чтобы оправдаться, как его тут же вновь схватили под руки непонятно откуда появившиеся люди в чёрном и опрокинули навзничь на землю. Первосвященник испугался до ужаса, ибо спиной сквозь одежду почувствовал, что лежит на дереве, смолистый запах которого приятно защекотал ноздри. «Что они собираются делать?» – подумал жрец, удивлённо взирая, как его руки ловко прикрутили верёвками к перекладине деревянного креста.

– Дайте мне, дайте мне! – услышал вдруг Каиафа чей-то незнакомый хрипловатый голос. – Я желаю вбить ему в самый лоб калёный гвоздь! Разреши, повелитель?

После этих слов кто-то сильно придавил голову первосвященника к деревянному брусу, и Каиафа зажмурился от страха. Когда же через мгновение он решился открыть глаза, то обнаружил сидевшего на нём верхом человека, который приставил ко лбу первосвященника большой железный гвоздь. С ужасом Каиафа увидел поднятую над его головой трёхпалую руку, сжимавшую рукоятку тяжёлого плотницкого молотка…

***

Непогода разыгралась не на шутку. Дождь лил почти весь день и только к ночи стал мелким и моросящим. До пасхи оставалась ещё целая неделя. Время перевалило далеко за полночь, а Каиафа, главный жрец иерусалимского Храма, не торопился уходить на отдых. Он пересчитывал деньги, полученные сегодня вечером от менял и торговцев, что работали в пределах Храмовой горы. Скоро праздник и потому доходы Храма должны были резко увеличиться. Ведь на пасху в Иерусалим приходило много паломников со всех областей Палестины. Первосвященник уже отдал распоряжение своим слугам подготовить как можно больше жертвенных животных и разных необходимых для моления вещей, праздничная торговля ими обещала стать весьма прибыльной. От таких мыслей становилось приятно на душе, если бы не расходы, кои в последнее время буквально захлестнули храмовую казну.

Первосвященник продолжал пересчитывать монеты, хотя голова его была в тот момент занята совершенно другими мыслями. Не глядя на деньги, так как по весу мог точно определить достоинство каждой монеты, он машинально перекладывал медь и серебро со стола в сундук, когда неожиданный стук в дверь Храма заставил первосвященника оторваться от работы и даже немного заволноваться. В такой поздний час он никого не ждал, поэтому пугающе одиноко и вместе с тем вызывающе громко прозвучали в тишине зала настойчивые удары с просьбой впустить внутрь. Первосвященник быстро убрал в тяжёлый кованный железом сундук всю дневную выручку, не единожды пересчитанную за нынешний вечер, и, осторожно ступая по деревянному полу, чтобы ни одна половица не заскрипела бы у него под ногами, подошёл к дверям Храма. Они были сделаны из крепкого дерева и подогнаны столь надёжно, что в них не было даже ни малейшей щели, через которую Каиафа смог бы рассмотреть нежданного посетителя. Первосвященник прислушался, за дверями храма было подозрительно тихо.

«Открывать или нет? А вдруг это грабители?» – только и успел он подумать, как тихим чуть хрипловатым голосом пришелец вкрадчиво прошептал, будто видел, что жрец никуда не ушёл, а стоял около дверей.

– Открывай, открывай, Каиафа! Я знаю, что ты рядом! Не бойся, я не грабитель и не убийца!

Услышав эти слова, обращённые именно к нему, а особенно голос, показавшийся вдруг знакомым, первосвященник в первое мгновение испугался и отпрянул назад, чуть не выронив из рук масляную лампу и опрокинув стоявший позади него неизвестно кем оставленный большой глиняный кувшин. Тот с ужасающе громким грохотом, ударяясь об каменные стены, покатился по полу Храма. Теперь уже своё присутствие Каиафе скрывать было поздно, да и незачем.

– Кто ты? И что тебе нужно в столь поздний час? – с напущенной строгостью спросил первосвященник, но, чувствуя при этом, как дрожит его собственный голос от испуга. Конечно, ему было чего бояться, ведь поздние посетители всегда приносят неприятные новости или хуже того, часто оказываются разбойниками. К тому же незнакомец, стоявший у входа, не видя сквозь деревянные двери, что разговаривает с первосвященником, безошибочно обратился к главному жрецу по имени. Вот именно это особенно настораживало и пугало.

«Значит, он знал, что в Храме в этот час корме меня, никого другого нет? Что же получается, за мной следили?» – с тревогой раздумывал первосвященник, пребывая в нерешительности – открывать дверь или нет. Неожиданный же гость его, казалось, сквозь толстое дерево входных дверей почувствовал тревогу и сомнения главного жреца.

– Не бойся, открывай! Не следил за тобой никто, но я пришёл к тебе, Каиафа, ибо я тот, кто тебе нужен, – сказал тихо, почти шёпотом, пришелец. Почему первосвященник, всегда осторожный и подозрительный, недоверчивый и опасливый позволил своему ночному гостю войти в Храм, ответить на этот вопрос, наверное, не смог бы никто, даже Каиафа самому себе, спроси его кто-нибудь в тот момент об этом. Но какое-то внутренне желание, ожидание чего-то, простое наитие подсказало жрецу, что пришёл именно тот человек, кого он всегда ждал в тайных своих мыслях и чаяниях. Так иногда бывает, когда выработанное долгими годами предчувствие вдруг вырывается из глубины человеческого сознания наружу, дабы заявить, что наболевший вопрос, с которым живут, о котором постоянно думают, будет, наконец-то, решён именно сейчас. Первосвященник был уверен, что всё обязательно вернётся на круги свои, жизнь вновь размеренно потечёт в прежнем своём русле. Эта уверенность появилось у него довольно давно, но понять, кто или что поможет разрубить ему сложный узел, завязанный им самим, прокуратором и нищим проповедником из Каперанума, Каиафа никак не мог. Вот и сейчас он почувствовал, что настал момент его истины, а потому, прислушавшись к своему внутреннему голосу и успокоившись вдруг, сказал: «Ладно, входи!» – и отодвинул в сторону тяжёлую железную щеколду.

Первосвященник чуть приоткрыл массивную дверь и пропустил в Храм ночного гостя. Масляная лампа горела очень тускло, фитиль её постоянно мерцал, потому лица своего нежданного посетителя Каиафа сразу рассмотреть не смог, но не только из-за темноты, а ещё из-за того, что на голову незнакомца был наброшен край плаща. Правда, первосвященник успел заметить, что ночной гость и сам заметно волновался, так как, зайдя внутрь храма, тут же выглянул наружу, как бы проверяя, не шёл ли кто следом, будто кому-то очень надо было следить за ним в такую непогожую погоду да ещё ночью. Но, тем не менее, незнакомец повёл себя очень осторожно. Не обнаружив на улице ничего подозрительного, он с силой толкнул одну из створок дверей, приналегая на неё спиной. Та медленно и бесшумно затворилась. Ночной гость задвинул засов и подёргал на себя дверь, как бы проверяя, хорошо ли она заперта, и затем уже повернулся к жрецу. Все эти меры предосторожности очень удивили первосвященника, но он даже не подал никакого вида, а, напротив, повёл себя так, будто не заметил волнение своего посетителя. В том, что ночной гость сам пребывал в беспокойстве, сомневаться не приходилось, ибо его поведение говорило об этом.

«Да, на бродягу он явно не похож», – размышлял Каиафа. Пока гость закрывал дверь, стряхивал капли дождя с плаща, первосвященник спокойно стоял и ждал, стараясь разглядеть позднего посетителя. При слабом свете чадящего фитиля ему удалось кое-как рассмотреть одежду и сандалии ночного пришельца. Такие вещи, что были на незнакомце, мог носить человек состоятельный, с весьма хорошим достатком, а не нищий бродяга, Наконец, незваный гость повернулся лицом к Каиафу.

– Так, с чего же ты решил, что нужен мне? И чем, по-твоему, сможешь помочь нам? – усмехнувшись, спросил первосвященник своего посетителя и вдруг почувствовал, как его сердце учащённо забилось, ибо непонятная и внезапная тревога вдруг охватила Каиафу. Почему и откуда возникло то беспокойство, было совершенно непонятно, однако оно усиливалось. Не желая, чтобы ночной гость заметил это волнение, первосвященник спросил.

– Как тебя зовут? Или ты не хочешь называть своего имени?

– Знакомиться будем после! – несколько грубовато ответил незнакомец. Он внимательно огляделся, хотя, что можно было увидеть в темноте, царившей в Храме. Незваный гость молчал. Наступившая пауза затягивалась, и, казалось, никто не хотел первым нарушать её, ибо каждый думал о своём. Пока первосвященник размышлял, как ему вести себя, Иуда, а это был именно он, мой тайный соглядатай, сбросил со своих плеч плащ и, стряхнув ещё раз с него капли дождя, зловеще проговорил. – Имя моё не так важно в нашем с тобой общем деле, первосвященник Каиафа! Скажу тебе одно: я – первый из двенадцати учеников того самого проповедника из Капернаума, которого ты мечтаешь притащить на суд Синедриона.

Первосвященник, услышав слова ночного гостя, вздрогнул от неожиданности и застыл на месте, ибо у него на какое-то мгновение даже перехватило дыхание и отнялись ноги, отчего он чуть не упал на пол. Радостная мысль птицей забилась в голове Каиафа. Это было не просто удачей. Главный жрец иерусалимского Храма ожидал всего чего угодно, он даже надеялся, что самозванца всё-таки схватят римские воины по приказу прокуратора и бросят нищего бродягу в подземелье. Каиафа возлагал некоторые свои, пусть слабые, но надежды и на тетрарха Ирода-Антипу. Правда, надежды те были весьма незначительны, но всё равно жрец уповал на то, что правитель Галилеи, как истинный иудей, отдаст самозванного пророка в руки справедливого суда Синедриона.

Ведь не побоялся же он усечь голову сумасшедшему кликуше по имени Иоанн, проповедовавшему из пустыни и заявлявшему, что Иисус из Назарета чуть ли не новый мессия, приход которого евреи ожидали вот уже несколько сот лет, – справедливо полагал первосвященник и был по-своему прав. Жрец мечтал о любой, даже самой малой толики счастливой случайности, но её всё не было и не было. И вдруг к нему пришёл один из тех двенадцати, которые постоянно и везде ходили вместе с самозванцем и назывались его учениками. О такой удаче главный блюститель веры, не то чтобы не мог, а даже боялся подумать. Каиафа еле сдерживал свою радость, ведь ему так сильно вдруг захотелось потереть руки, и было отчего, ибо такой успех вполне мог считаться полной и абсолютной победой.

«Однако не стоит показывать этому ученику самозванца, что я очень уж доволен его приходом, а то слишком возгордится той честью, что я ему оказал своим приёмом», – подумал Каиафа и строго взглянул на ночного гостя. Тот спокойно стоял и молча смотрел на главного жреца, который всеми силами старался не показать своих эмоций, распиравших его в этот миг.

– Для чего же ты пришёл ко мне словно вор под покровом ночи, а не днём как честный и добропорядочный человек? – нарочито безразличным тоном задал вопрос Каиафа посетителю, всячески скрывая свою радость.

– А потому, что предложение, с которым я пришёл, добропорядочные и честные люди не делают, а благочестивые не принимают. Мы с тобой, Каиафа, такие, какие есть! Давай не будем хитрить друг перед другом, прикидываясь добродетельными и бескорыстными. Ты прекрасно понимаешь цель моего визита! Это, во-первых! – глядя прямо в лицо первосвященнику, откровенно и цинично сказал ему его ночной гость.

Об этом разговоре мне, конечно же, станет известно, но гораздо позже, когда произойдут уже все события и когда вернуться к исходной их точке будет уже просто невозможно. Но даже узнай я о той ночной беседе, разве можно было бы что-то поменять, если всё происходившее, как оказалось потом, вовсе не зависело только от моего желания, ибо слишком много людей было вовлечено в давние те фатальные для всех участников события. К сожалению, в жизни нельзя сделать шаг в прошлое, дабы исправить будущее. Никто на свете не в силах совершить такой поступок, иначе мир был бы другим. Я в тот самый роковой вечер пребывал в своей резиденции, занимался рутинными делами, коих у прокуратора всегда было предостаточно, а ночная беседа между моим тайным осведомителем и главным иудейским жрецом тем временем продолжалась.

– Почему, спрашиваешь, днём не пришёл? – с кривой усмешкой переспросил незнакомец, – мог бы и днём зайти, первосвященник, но наши с тобой дела не делаются светлым временем, дабы посторонние глаза не стали бы свидетелями встречи, выгодной нам обоим. Пришёл же я с интересным предложением, Каиафа, а это, во-вторых…

При слабом свете Искариот не мог видеть лица своего собеседника, но его ухо чётко уловило фальшивый тон показного безразличия первосвященника, поэтому Иуда специально сделал паузу в разговоре, ожидая того, чтобы Каиафа, сам, проявил бы интерес и готовность продолжить беседу. Да, недаром я всё-таки принял Иуду на службу, и деньги, что платил ему из государственной казны, не были потрачены впустую. Умным и смышлёным оказался он доносчиком, этот бедный уроженец Кериота, мечтавший разбогатеть и обрести власть. Только одному Каиафе могло показаться, что он держит нити разговора в своих руках, но на деле-то оказалось совсем по-другому. Молчание тем временем затягивалось.

– Говори же, говори! Не будем тянуть время, – уже нетерпеливо сказал Каиафа, чувствуя и досаду, и злость, и раздражение к ночному посетителю. Первосвященник горел желанием поскорее узнать, с каким же предложением пришёл к нему в Храм в столь поздний час сей визитёр, и, заговорив первым, не сумел скрыть этого своего нетерпения, так и не поняв, что незнакомый иудей перехитрил всё-таки его, Иосифа Каиафу.

– Хорошо! – проговорил, наконец, Искариот. Он по голосу первосвященника догадался, что тот весь дрожит от желания узнать, с каким же предложением пришёл к нему ученик галилейского проповедника. Мой тайный соглядатай хорошо умел держать паузу. Уроженец Кериота не спешил. Он громко высморкался в полу своего плаща, украдкой поглядывая на Каиафу, который, переступая от волнения с ноги на ногу, ожидал продолжения начатого разговора. Насладившись своим положением победителя, ибо почувствовал, что ещё мгновение, и первосвященник сорвётся в крик, Искариот вдруг прошептал:

– На пасху Иисус прибудет в Иерусалим. Где мы остановимся, пока не известно, но как только он выберет место для ночлега, я приду к тебе и помогу твоим стражникам схватить его, и даже на суде обещаю выступить как свидетель.

Сказав эти слова, ночной гость замолчал, ожидая ответной реакции первосвященника на своё предложение. А Каиафа всё то время, что говорил Иуда, оцепенев, буквально задыхался от нежданной радости. Ведь первосвященник давно уже раздумывал, как бы ему решить две главные проблемы: пресечь проповеди нищего самозванца из Галилеи, возомнившего себя мессией, да убрать со своего поста строптивого прокуратора. Прошло уже много времени, а проблемы оставались, создавая дополнительные трудности. Один своими словами и делами наводил смуту, вносил раздоры, нарушал вековой уклад спокойной жизни, а другой своим бездействием не пресекал тех преступных действий. Члены Синедриона и Высшего совета уже, не стесняясь, говорили о первосвященнике, как о слабом и никчемном человеке, не могущим держать нити власти в своих руках. Да, и тесть его, Ханан, как-то однажды проговорился, что, не пора ли Каиафе подумать о покое и сложить с себя непосильное бремя первосвященника, дабы передать эту должность более достойному человеку. Иосиф тогда очень испугался.

– Пойми, отец! Просто задержать самозванца, не имея свидетелей и доказательств его преступлений, нельзя. Ведь тогда народ – эта грубая чернь, весь этот сброд голодранцев и бродяг, что толпой ходит за ним, слушает его и боготворит, может и взбунтоваться, если мы схватим их предводителя. Надо основательно подготовиться к задержанию! – говорил Каиафа, горячась и досадуя на то, что тесть не понимает таких простых вещей, и лихорадочно соображая, как же выкрутиться из весьма щекотливого положения, в котором оказался благодаря ненавистному Галилеянину и ещё более ненавидимому прокуратору. Но тесть тогда не принял оправданий своего зятя.

– Вот и готовься, но поспешая! – жёстко ответил Ханан Иосифу Каиафе, – и не бойся! Ведь, если толпа взбунтуется, тогда и прокуратор будет вынужден вмешаться. Он не станет терпеть беспорядки и мятежи на подвластных ему территориях. Вот и получается, что Пилат уже на нашей стороне. Бунт черни в твоих интересах!

– Ты всё правильно говоришь, отец! – радостно ответил Каиафа, удивляясь, как это он сам не додумался до такой мысли.

– Вот и хватай самозванца, как только тот появится в городе или в его окрестностях! – сказал, как отрезал, бывший первосвященник. – Не оплошай!

Разговор их на том и закончился. Первосвященник остался один.

«Говорить и приказывать все мастера, – подумал тогда Каиафа, – а вот попробуй задержать, если никто из моих людей в глаза не видел проповедника и не узнает его в городской толпе. А если во время проповеди попытаться? Да, хотел бы я посмотреть на таких смельчаков. Толпа их раздавит, растопчет в одно мгновение. Горстка стражников с таким делом явно не справится.

Хотя первосвященник и не сидел, сложа руки, а действовал активно: искал, подкупал, но все его труды и старания оказывались напрасными. Было от чего впасть в отчаяние, и тут вдруг такая удача. Каиафа уже предвкушал будущий свой триумф. Он украдкой бросил взгляд на своего нежданного пособника и проговорил:

– Ты молодец! Поступаешь как правоверный иудей. Но вот только как схватить твоего учителя? Толпа народа, что ходит за ним по пятам, разорвёт моих слуг на мелкие кусочки! Но с Божьей помощью…

– Прекрати, первосвященник! Плевать мне на чью-то помощь! – вновь грубо, словно хозяин слугу, перебил Иуда Каиафу. – Я поклоняюсь совсем другому Богу, понял? Если принимаешь моё предложение, то готовь деньги. Приду за ними перед пасхой. Не забудь! Слугам твоим помогу опознать проповедника, а дабы толпа их не разорвала, как ты опасаешься, то я сам организую задержание Иисуса. Кроме рыбарей никого другого с ним не будет, а они защитники никудышные. Время я подберу подходящее. Деньги, деньги готовь, Каиафа!

– И сколько же ты хочешь получить за свою работу? – чуть приподняв бровь вверх, с интересом спросил первосвященник.

– Тридцать монет серебром! – коротко ответил Искариот.

– Тридцать монет серебром? Ого-о-о?! – удивлённо протянул Каиафа, – а не много ли просишь за такую мелочь? Всего-то указать пальцем на нужного человека?

– Я так не думаю, первосвященник! Если же, по-твоему, эта работа такая уж мелочовая, то почему же ты до сих пор не схватил Иисуса? А, впрочем, если ты считаешь, что я запросил слишком дорого, то считай, что разговора у нас не было. Только помни, что на пасху тебе будет уготована незавидная судьба, да и та самая камера в подполье твоего дома, что приготовил ты для Иисуса, вполне возможно, пригодится для тебя самого, твоего тестя и всех членов Синедриона. Прощай, Каиафа!

Ох, и хитёр же был мой тайный соглядатай! В тот момент им можно было искренне восхищаться. Он рассчитал всё правильно. Искариот выбрал самый удачный момент и внезапно прервал разговор, после чего, сделав вид, что обиделся, направился к выходу. Иуда был совершенно уверен, что первосвященник его не отпустит, испугается, следом побежит, ведь тому никогда ещё не представлялась такая возможность, чтобы одним махом покончить со своим личным врагом, коим он считал Иисуса. Если бы всё было по-другому, то храмовая стража уже давно бы задержала проповедника. Каиафа, действительно, испугался и чуть не кинулся вслед за Иудой. Уроженец Кериота не ошибся в своих предположениях. Правда, об одном он пожалел потом, что слишком скромную плату запросил за свою работу.

– Постой, постой! Не торопись! – быстро начал говорить Каиафа, – деньги-то не малые, надо подумать, где раздобыть такую большую сумму!

Первосвященник специально затягивал своим ответом время, чтобы собраться с мыслями. Да и деньги, действительно, были не малые, купить на них большой участок земли в окрестностях города или хороший дом особых трудностей не составило бы. Однако Иуда догадался о хитрости главного жреца.

– Не прибедняйся, первосвященник! Все знают, что ты спишь на золоте и ешь с серебра, и откуда твоё богатство также ни для кого секретом не является. Каждому жителю Иудеи известно, что все вы: и ты, и тесть твой Ханан, и сыновья его, не один раз запускали руку в священную казну. А жертвенные животные, что ты один продаёшь, разве малый доход приносят? Но как только Иисус придёт в Иерусалим, он вас всех выведет на чистую воду! Учитель быстро восстановит справедливость, отдав ваши деньги нищим! – своими словами Иуда специально постарался задеть Каиафу, зная, как тот относится ко всему, что связано со слухами о его несметных богатствах, и страхом потерять их.

– Тридцать монет серебром найдёшь и приготовишь ко дню, что я указал. Да, а если хочешь, что бы я выступил как главный свидетель, готовь ещё сто монет! Накануне пасхи, сказал, приду! Да, Каиафа, чуть не забыл предупредить тебя: не нужно меня обманывать! Я всегда найду способ разделаться с тобой! Страха у меня нет ни перед кем, пожалуй, кроме… но это не твоё дело! Так что не забывай о моём предупреждении, – гость произнёс свою последнюю фразу нарочито громко и отчётливо, дабы слова те гулким эхом отозвались под мрачными сводами.

„Что это он распоряжается, будто…“ – не мог понять первосвященник, почему вдруг его ночной гость ведёт себя так свободно, так строго и грубо с ним разговаривает, будто господин со своим рабом. Внезапно предчувствие смертельной опасности шевельнулось в сердце первосвященника. Он машинально перевёл свой взгляд вниз. От увиденного огонь в руке Каиафы задрожал, и большие тени в страшных корчах и противных кривляньях запрыгали на каменных стенах древнего Храма. Хищным отблеском пламя чадящего фитиля сверкнуло на холодной, и оттого мрачной, стали кривого обоюдоострого ножа, который сжимал в своей руке тайный ночной гость первосвященника.

– Посвети мне, брат, посвети, да не бойся ты! Свети, а то ничего не видно! До встречи! – не попросил, но приказал Иуда, ухмыляясь во весь рот. Каиафа словно завороженный, ступая не сгибавшимися в коленях ногами, подошёл поближе к выходу и поднял над головой горевшую тусклым огнём лампу. У порога Каиафа остановился и замер, не шелохнувшись, словно пригвождённый к полу, пока его гость не покинул Храм. Сердце жреца захолонуло, и кровь гулко застучала в висках, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Он покачнулся и, чтобы не упасть, опёрся рукой о холодную каменную стену. Животный страх сковал тело Каиафы, ибо кошмар его ночной явился, дабы стать явью. Первосвященник вдруг вспомнил, где слышал этот чуть хрипловатый голос и видел руку эту трёхпалую, сжимавшую сейчас кривой кинжал. Ночной же гость резко развернулся лицом к Каиафе и вновь с угрозой проговорил:

– С удовольствием вобью в твой лоб железный гвоздь, дабы кошмар ночной стал бы реальностью твоей, если вздумаешь обмануть! У меня хозяин строгий!

После слов этих, подельник Каиафы тихо выскользнул за дверь и растворился в кромешной темноте ненастной ночи. Кстати, сон страшный, кошмар ночной, что измучил первосвященника, доведя его почти до нервного изнеможения, после той неожиданной встречи, закончившейся столь выгодной сделкой, перестал докучать первосвященнику, и Каиафа вообще вскоре совсем забыл о нём.

***

Близилась пасха. Но чем меньше оставалось дней до наступления праздника, тем большее волнение охватывало главного жреца Иудеи. Нет, его не тревожили сомнения: схватит ли он проповедника или нет. Каиафа был уверен в человеке, с которым заключил ночной договор несколько месяцев назад, но его томило совсем другое, доводя до бешенства, до полного изнурения. Он долго размышлял, злился, мучился, но найти подходящее решение никак не мог, а дело ведь было серьёзное – обвинить невиновного, причём обвинить так, дабы пощады к тому ни у кого не имелось, и не возникло бы ни малейшего сострадания у простых людей. Ведь в реальной жизни иногда происходит, что тот, кто сегодня считался врагом, и кого хотели тут же убить, порвать на куски, завтра вдруг становился кумиром толпы, и его готовы были носить на руках, петь ему осанну, провозглашая чуть ли не царём.

– Ну, а кто собственно сказал, что самозванец из Галилеи не виновен? Да, за такие слова, что он произносит, за такие слова… – Каиафа от негодования даже не мог придумать, что бы он сделал с богохульником, посмевшим покуситься на святость древнего иудейского Закона.

Время было раннее. Иосиф Каиафа сегодня опять встал затемно, не спалось ему что-то в предчувствии встречи с Иудой, который обещал прийти накануне пасхи, а праздник приближался, и до него оставались считанные дни. Вот и в этот раз первосвященник вскочил, трясясь как в лихорадке, ибо неожиданно во сне пришла ему мысль странная, неприятная, которая начала нудно сверлить его голову и порождать сомнения: „Что же сделать, дабы люди забыли о проповеднике, чтобы даже память о нём не осталась в народе? А уж если бы и помнили, то содрогались бы от страха и ужаса, вспоминая о наказании, какое последует за попрание Закона. Осудить-то мы самозванца осудим, и приговор ему вынесем жестокий, а дальше что? Побить камнями? Но это слишком обыденно. У нас всех так наказывают. А вот Галилеянина бы, да в назидание другим…?“ – но именно в этом месте мысль Каиафа останавливалась, заходя в тупик. Ну, никак не мог он придумать, что же следует ему сделать с Иисусом такое необычное, дабы чернь и простолюдины не могли бы даже подумать о невиновности самозванного пророка и не только не возвысить сего богоотступника после смерти его, но и навсегда забыть о сём человеке.

Каиафа вытер выступивший на лбу пот и, натянув оделяло на голову, решил не думать о плохом. Рядом приятно посапывала молоденькая служанка его жены. Уже сколько лет прожил он со своей Рахилью, а детей у них не было. А несколько месяцев назад жена сама привела ему эту девочку и сказала:

– Иосиф, войди в неё, а я буду рядом. Даст Бог и она родит нам нашего ребёнка».

Первосвященник лёг поближе к девушке и постарался уснуть, но всякие сомнения прочно засели в его голове. Поворочавшись добрых полчаса с бока на бок, Каиафа понял, что спать уже не сможет. Он, тяжело вздыхая, сел на край кровати. Мягкий лунный свет, попадая в спальню через большое окно, делал ночь не слишком тёмной. Иосиф спустил ноги на пол, сунул их в сандалии и, накинув на плечи тёплый халат, вышел в зал, где обычно проходили заседания Синедриона. Там было тихо и спокойно. Первосвященник, не торопясь, прошёлся из конца в конец, однако, на сердце было как-то тревожно. Беспокойные мысли о предстоящем суде над самозванным мессией мучили его. В том, что суд тот состоится, Каиафа нисколько не сомневался. Тогда от чего же он страдал и переживал, если был столь уверен в своём будущем успехе? Вот этого понять первосвященник и сам не мог.

– Надо ещё помимо приговора как-то обесчестить, опозорить его! Но как это сделать, как? – мучительно размышлял первосвященник, меряя шагами зал. Он чувствовал, что обязан что-то сделать, что-то предпринять, но вот что?

«Я растопчу этого бродягу! Ну и что из того? Синедрион его осудит, а вдруг он в глазах всех останется мучеником, у нас ведь любят после смерти оправдывать людей и воздавать им незаслуженные почести. Вон, как стали поклоняться брату самозванца, Иоанну, после смерти того, а при жизни единицы всего-то почитали и принимали обряд его языческий в водах Иордана. А ведь когда-то он был правоверным иудеем, сыном правоверного иудея, священника, хотя какие они были правоверные? Ячменное зерно не может упасть далеко от своего колоса. Недаром священник Захария, отец Иоанна, был убит у алтаря за свой слишком длинный язык. Антипа правильно поступил, послал тайно палача, и нет головы! Хотя, это не смерть иудейская, мы должны камнями побивать отступников и богохульников. Но тетрарх Галилеи считает себя римским гражданином, поэтому и отдаляется от наших обычаев и традиций… Господи, не дай рухнуть вере нашей. Помоги мне Боже», – горестно думал Каиафа. Мысли в голове жреца беспорядочно метались, и он всё больше расстраивался оттого, что не может ничего толком придумать, – Не расстраивайся Иосиф! Помощь тебе будет! – услышал первосвященник вдруг незнакомый голос, донёсшийся из дальнего угла большого зала. – А вот тетрарх всё правильно сделал! Вернее было бы правильнее осудить его за отступление от древних обычаев, но ведь ради святого дела, а не корысти личной, голову Иоанну, брату Иисусову, отрубили.

Каиафа вздрогнул от неожиданности, ибо невидимый некто правильно угадал его тайные мысли, высказав их громко вслух. Жрец резко обернулся назад, но там никого не было. Тогда Иосиф стал внимательно вглядываться в темноту, царившую в зале, но опять никого не увидел в кромешном мраке, лишь зловещее молчание было ему ответом. «Но не мог же мне так явственно послышаться чей-то голос?» – подумал первосвященник.

– Конечно, не мог! – вновь прозвучал в звенящей тишине довольно низкий голос. Каиафа даже не успел удивиться тому, как мог узнать о его сокровенных мыслях некто, или кто там находился в темноте зала, если они, мысли те были в его голове, но не на языке. Поняв же, наконец, что голос доносился с того самого места, где стояло кресло первосвященника, Каиафа двинулся прямо туда. Но не успел он даже сделать и двух шагов, как вдруг почувствовал, что кто-то сзади положил на его плечо свою тяжёлую руку, мертвенный холод которой чувствовался сквозь одежду. Первосвященник мгновенно обернулся и увидел перед собой человека. Каиафа мог поклясться в том, что до сегодняшнего утра нигде и никогда не встречался с незнакомцем, хотя какие-то черты лица, особенно толстые жилы, идущие от бровей вверх к залысинам он уже явно где-то видел.

Странный гость выглядел весьма необычно не потому, что был безбородым. Иосиф Каиафа успел уже давно привыкнуть к гладковыбритым лицам римлян, хотя поначалу они казались ему уродливыми и смешными. Удивительно и необычно смотрелась одежда незнакомца. На его ногах было надето что-то наподобие лёгких сапог, что носили римские воины, но у легионеров они были мягкие и короткие, а эти достигали колен человека, и на них не имелось ни единой складки. К тому же, сапоги незнакомца были радикально чёрного цвета и блестели, словно отполированное серебряное блюдо. Такой необычной одежды Каиафа прежде не видел. На плечи незнакомца был плащ с капюшоном, наброшенным на голову. Шею незваного посетителя украшала толстая золотая цепь. На ней в обрамлении белого металла висел большой ограненный чёрный алмаз, светившийся и переливавшийся, когда на него падал лунный свет. На пальцах незнакомца блестели драгоценные камни, украшавшие массивные перстни. Гость стоял перед первосвященником и широко улыбался. Каиафа почему-то совсем не испугался внезапно появившегося человека, хотя лёгкое чувство опасности вначале и зародилось внутри, но затем тревога, охватившая немного первосвященника, незаметно сама по себе ушла.

Незнакомец смотрел на Иосифа своими большими, казалось безжизненными глазами, на которые были прикреплены два каких-то непонятных круглых прозрачных, словно вода, предмета с жёлтыми нитями, почему-то закручёнными за ушами. В своих руках человек держал посох, но не длинный, как у священников, а наоборот весьма короткий с круглым набалдашником белого цвета на конце.

– Кто ты? Как твоё имя? – спросил, наконец, Каиафа, когда немного пришёл в себя. – Как попал ты в мой дом?

– О, как я попал сюда? Конечно, конечно, сейчас объясню! Да, я просто вошёл через дверь, – весело заявил незнакомец, подошёл к креслу, предназначенному только первосвященнику, и медленно опустился в него. Каиафа этот поступок даже не возмутил, хотя в другое время столь неучтивое поведение незнакомого человека привело бы его в неописуемую ярость. Первосвященник даже близким родственникам не позволял более безобидных вольностей, а сесть в кресло главного жреца посчитал бы за нарушение, достойного самого сурового наказания.

– Пришёл же я помочь тебе, Каиафа, ибо узнал, что чувства сомнения гложут твой разум. Не бойся никого! Тому, трёхпалому, который приходил ночью в Храм, можешь верить! Он обещал выдать проповедника и сдержит своё слово, ибо слишком тщеславен и жаден. Теперь об Иисусе из Назарета. В нашем деле казнить самозванца не самое главное, дружище. Здесь надо всё обдумать! – продолжал тем временем говорить незваный гость, удобно усевшись на законное место Каиафы, а первосвященник с таким интересом стал вдруг слушать незнакомца, что даже не обратил внимания на столь вольное его поведение.

– Так вот я и говорю, что, ведь даже будучи казнённым, он останется иудеем. Никто не станет отрицать того, что пройдёт немного времени, и люди вдруг захотят почитать его как святого. Опасно это для нашей веры! Очень даже вредно и опасно! Нельзя такое допустить!

– Так что же делать? Посоветуй, коли знаешь! – с надеждой в голосе попросил первосвященник.

– Знать-то я знаю, да вот только ты, Иосиф, сможешь ли воплотить мою, вернее нашу с тобой идею в жизнь? – с сомнением в голосе сказал незнакомец.

– Всё сделаю, дабы очистить нашу веру от скверны ереси! – твёрдо и решительно заверил своего гостя Каиафа. Тот, услышав эти слова, довольно ухмыльнулся и пристально всмотрелся в глаза первосвященнику.

Главный жрец Иерусалимского храма вдруг ощутил дикий ужас и даже немного отпрянул назад, так как под недобрым взглядом незнакомца почувствовал тяжёлое дыхание вечности и забвения. Но страх Каиафы был мимолётен и скор, словно вспышка молнии. А потому его внезапная боязнь так же быстро ушла, как и возникла, ибо в голове первосвященника в тот миг не было никаких других мыслей, кроме, одной, единственной и сокровенной, живущей в нём и сросшейся с ним в одно целое, подчинившей себе всё его сознание. Не борьба за чистоту веры, за единого Бога занимала в тот момент Каиафу, но совершенно о другом думал правоверный книжник Иосиф. Размышлял он тогда не столько о том, как убить, казнить, растерзать самозванного пророка, но как унизить того, осквернить тело его и память о нём выкинуть навсегда. Да вот только придумать ничего толкового не смог, дабы претворить мысли свои тайные в жизнь, а посему и понадеялся на помощь неизвестно как оказавшегося в его доме незнакомца. А совет незваного гостя того был весьма краток.

– Распять его надо! На кресте! – коротко, как отрезал, бросил незнакомец в чёрном плаще.

– На кресте? Распять? Но ведь это не наша казнь, а нечестивых римлян-язычников, – разочаровано проговорил Иосиф Каиафа. Он надеялся получить действительно толковый совет, а на деле, как показалось ему на первый взгляд, услышал пустое предложение. – Нет, спасибо, конечно, за совет, но это для нас, иудеев, не приемлемо. Да, у меня и нет такого человека, которому я мог бы поручить распять самозванца. Здесь хороший мастер нужен.

– А для этого тебе потребуется помощь римского прокуратора, врага твоего первейшего! Ты должен сделать его своим союзником, причём помимо воли его. Если не можешь придумать, как привлечь Пилата, то я кое-что присоветую. Нежели какие другие трудности возникнут, то можешь смело надеяться на мою помощь. Я никогда ещё не подводил своих людей, – вкрадчивым голосом произнёс незнакомец.

– Советчиков-то много, да вот только исполнителей найти трудно! – недовольно проворчал первосвященник, вспомнив не к месту своего грозного тестя. – Совет твой распять, конечно, может и прекрасный, но…

– Стоп! Молчи, Каиафа! Прошу, не говори: «Но»! Ты сказал сейчас совершенно правильно, что совет мой «пре-крас-ный»! – по слогам выговорил последнее слово ночной гость. После этого он, неизвестно почему или для чего, потёр руки и, закатив глаза кверху, мечтательно заговорил:

– Представь себе только, Каиафа, что за мучения ожидают отступника от нашей веры! Каков, однако, пример для других, сомневающихся в Законе! А для тех, кто вдруг захотел стать последователем Назорея? Думаю, эта казнь многих отрезвит и заставит пересмотреть своё опрометчивое решение! Они все тут же откажутся от своих симпатий к самозванцу, как только посмотрят на кованые гвозди, которые смачно от удара молотка войдут в его плоть, разрывая сухожилия и ломая кости, услышат их хруст и крик боли осуждённого. Ведь вопли казнённого проповедника будут слышны на многие стадии вокруг. Ужас и страх заполнит город и даже проникнет за стены Храма. Но не всякий человек может искусно приладить к кресту. А? Что скажешь, Иосиф? – подмигнул гость хозяину. – Даже у меня таких умельцев нет, а вот среди римлян, я знаю одного мастера, под ударами кнута которого люди сходят с ума. Но не будем отвлекаться, Иосиф Каиафа. Итак, представь себе, как вначале руки твоего врага толстыми верёвками крепко прикрутят к деревянному брусу. Сильно привяжут, надёжно, дабы не упал, ненароком, с гвоздей, когда прибьют. А прибьют ведь так, чтобы ноги его едва касались земли, но чтобы опереться на неё он не смог бы. Ты спросишь: «Зачем и почему?» Отвечу! Хотя сейчас весна, но солнце к полудню достигает почти зенита, и лучи его начинают основательно припекать. Жажда, нестерпимая, а оттого мучительная будет изнурять распятого на кресте. Представь себе жажду, что сильнее, нежели боль от ран. А воды-то не будет, и вот тогда жажда станет иссушать его рот и жечь израненное тело. Сгустки запёкшейся его же крови из разбитых губ, скапливаясь в глотке, будут душить твоего врага, Каиафа. Только вот умереть быстро он не сможет, ибо молод и крепок, а потому жизнь так быстро не покинет его истерзанное, избитое, измученное тело. Сердце не позволит этого сделать. Оно у него сильное, бьётся уверенно и мощно, радуется своей силе, только вот принесёт сердце его ему же теперь уже не радость бытия, а желание умереть поскорее. Самозванец твой будет мечтать о смерти, как о свободе, ибо каждое мгновение жизни принесёт ему столько физических страданий, что он не испытал за все свои тридцать три года пребывания на земле. Крест намного страшнее, нежели побитие камнями. Вскоре у него начнут цепенеть ноги, коченеть руки, потому, как сердце не сможет закачивать в них кровь. Оно погонит её вверх, к голове. Его ожидает очень мучительная смерть. Он умрёт от головной боли, или сердце порвёт само себя на мелкие куски. Кровь своим напором станет разрывать в его голове мозг, который станет сочиться наружу через глаза, уши, нос, рот, – вдохновенно говорил незнакомец, и первосвященник, закрыв глаза, внимательно слушал эту самозабвенную речь своего необычного гостя. Каиафе было хорошо и радостно. Перед ним мысленно представали красочные картины предстоящего распятия нищего бродячего проповедника и сцены его смерти, лютой и мучительной.

– Я понял, понял твою мысль, добрый незнакомец! – вдруг проговорил, почти прокричал Каиафа, – ведь римляне так наказывают своих рабов. После того, как его распнут, он не будет иметь права считаться иудеем, но грязным рабом, казнённым рядом с убийцами, ворами и бандитами. А такоё отребье никогда не останется в памяти людей, а тем более не вызовет у них сочувствия. Я прикажу похоронить его в общей могиле, а ещё лучше – тайно закопать где-нибудь за стенами города. Я лишу его могилы, ибо нет более страшного позора для иудея, чем отсутствие её. Пройдёт пару дней и всё забудется. О нём никто даже не вспомнить, кроме его учеников и нескольких последователей, которым я найду возможность заткнуть рот!

– Умный ты человек, Иосиф Каиафа, первосвященник иерусалимского Храма. Теперь дело за тобой. Ну, а мне пора. Спешу, работы полно, – заторопился незнакомец.

– Но кто ты? – вновь спросил его первосвященник. – Скажи хотя бы имя своё, дабы я смог вознести за тебя молитву Богу в знак благодарности.

– Зачем же возносить мне молитву, коли я здесь! Ты звал меня, я пришёл. Можешь поблагодарить меня лично, Каиафа, – усмехнувшись, ответил незнакомец, увидев, как после его слов, побледнело и вытянулось от удивления лицо первосвященника.

– Так ты, так ты…. Ты Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Моисея? – судорожно глотая воздух, и еле-еле шевеля холодеющими губами, прошептал Каиафа. Он ещё хотел что-то сказать, но гость властным движением руки перебил его. Незнакомец резко обернулся к первосвященнику и, глядя своими чёрными, как смола, и холодными, словно могильный камень, глазами, хрипло спросил: «А кто тебе сказал, что я Бог Авраама, Исаака и Моисея?»

***

Большой, скорее похожий на дворец, дом, расположенный в Верхнем городе, на Западном иерусалимском холме, поражал необыкновенной роскошью своего убранства. Внешне он даже чем-то напоминал Храм, но только меньшего размера и без медных колонн, но зато с белыми из мрамора на парадном входе. Здесь жил первый священник Иудеи. Множество комнат, больших и малых, и всевозможных кладовок и чуланов, соединённых между собой коридорами, напоминали лабиринт, из которого было бы трудно выйти человеку, первый раз попавшего в дом Иосифа Каиафы.

Время уже было позднее. В центральном зале, где обычно проходили собрания Синедриона и Высшего совета, сидели двое: сам первосвященник Каиафа и его тесть Ханан, как всегда сдержанный и строгий. Они вели между собой неспешный и серьёзный разговор. Лица первосвященников, бывшего и нынешнего, были весьма сосредоточены, да и говорили они очень тихо, чуть ли не шёпотом, чтобы даже слуги не смогли бы узнать об их сокровенных мыслях и тайных планах.

– У меня есть надёжный человек, который поможет нам опознать самозванца и схватить его. До полуночи четверга, я думаю, преступник будет здесь, в моём доме! – доверительно сказал своему родственнику Иосиф Каиафа, не скрывая ноток торжества в голосе.

– Ты полностью доверяешь своему человеку? Может, это всё козни прокуратора? – недоверчиво поинтересовался Ханан, всегда относившийся ко мне, римскому прорукатору, с большим подозрением, нежели его зять. Старик выжидающе смотрел на своего родственника и ждал ответа. Каиафа молчал. Он вспоминал свою недавнюю встречу со странным ночным гостем в чёрном плаще и необычном одеянии, имени которого так и не узнал, но признал за хозяина. Однако та беседа придала главному жрецу уверенность в успехе предстоящего дела, ибо советы незнакомца Каиафа вообще посчитал особенно полезными и своевременными. Да и добровольному своему помощнику, что приходил в Храм и обещал указать на проповедника, первосвященник уже приготовил серебро. Каиафа даже не мог понять, на чём зиждется эта его уверенность, но после того, как на кресле в зале заседаний Синедриона он нашёл два длинных железных гвоздя, неизвестно как попавшие туда или оставленные кем-то, сомнений в успехе не вообще не возникало. Он, правда, поспрашивал своих слуг, не приносил, не передавал ли кто-либо ему эти кованые штыри длиной в пол-локтя? Но никто из челяди и стражников толком не смог ответить. Вот только мысль одна вдруг появилась в голове Иосифа Каиафы. Произнёс её вроде кто-то голосом привидевшегося первосвященнику человека в чёрном плаще с большим капюшоном: «Посылаю выкованную по специальному заказу пару гвоздей, а третий получишь от моего доверенного лица, дабы укрепить твёрдость твою и жёсткость в защите Закона. Верь мне! Поклоняйся мне!» Мысль, правда, та была мимолётна и скоротечна, да и забыл вскоре Каиафа о ней, тем более.

– Так можно ли доверять твоему человеку? – вновь задал свой вопрос Ханан, ибо ему показалось, что Каиафа не слушал его, а пребывал совершенно в другом месте, но бывший первосвященник ошибался. Вот уже в который раз зять удивлял Ханана своей способностью слушать собеседника, одновременно думая совершенно о посторонних делах, однако, не упуская из внимания главную тему разговора. Так произошло и сейчас. Услышав к себе обращение своего тестя, первосвященник чуть вздрогнул.

– Да, доверяю! – убеждённо ответил Каиафа. – Человек, что обещал выдать самозванца, слишком тщеславен и жаден до денег, к тому же сильно завидует своему нищему наставнику. Мне доподлинно известно, что бродяга уже в Иерусалиме, одну из ночей, а точнее с четверга на пятницу, он проведёт в Гефсиманском саду. Храмовая стража уже готова. Мой человек из его окружения приходил сегодня и обещал указать на него. Думаю, надо заранее собрать всех членов Синедриона и подготовить их, да и свидетелей заодно подговорить, дабы прокуратору Пилату оставить только одно дело – утвердить наш приговор. Толпу я беру на себя, а вот Высший совет придётся нам уговаривать вместе, отец! – тихим, вкрадчивым голосом продолжал говорить первосвященник своему собеседнику.

– А, что, если мы самозванца схватим прямо в Храме? Ведь уже канун праздника, и он обязательно придёт на Храмовую гору, или надо сделать так, чтобы пришёл, ну а там… чего проще! И не надо с кем-то связываться, дабы не быть обманутым, – как бы думая вслух, сказал Ханан.

– Нельзя, отец! Нельзя задерживать Галилеянина в Храме! Вдруг это вызовет волнение среди черни? Мы его схватим вечером наступающего четверга со всеми мерами предосторожности. Пусть он ещё поживёт на свободе, пусть поговорит, пусть наболтает ещё на дополнительные обвинения! Ведь все слова, что изрекают уста его, против Закона. Следуя же нашему обычаю не казнить преступников в праздник, но делать это накануне, мы без долгого разбирательства приговорим самозванного пророка к смерти, дабы другим внушить страх и послушание, – уверенно ответил первосвященник Каиафа.

«Да, я не ошибся, что помог Иосифу стать главным жрецом Иерусалима. Хватка у него железная, да и сметлив он, хитёр и жаден. Доходы от храмовой торговли смог увеличить в несколько раз. Я-то, вон, не додумался, а он раз… и сделал дело. Всех менял из города заставил сидеть на территории Храма, а за это с них дополнительно берёт пошлину. Опять же торговлю жертвенными животными приказал проводить только в приделах Храма, да и курс обмена храмовых денег на мирские устанавливает самолично. Всё у него под контролем. Молодец! Правда, с женой есть проблемы, но это не моё дело. Женщина на то и становится женой, чтобы не перечить мужу своему», – полуприкрыв глаза, Ханан сидел в кресле и, казалось, совсем не слушал, что говорит ему его зять. Но это могло показаться только несведущему человеку, на самом деле, бывший первосвященник, прекрасно слышал, о чём ему ведал его родственник.

– А ты разве забыл Каиафа, что суд над самозванцем проводить ночью мы не можем. То не соответствует Закону. Ведь я понял так, что судить его ты собираешься ночью? Не многие члены Синедриона согласятся с этим, – сказал вдруг Ханан, точно угадав самое слабое место в разработанном зятем плане действий. Каиафа, услышав эти слова, с досады ударил кулаком по столу.

– Поэтому я и говорю, отец, что нам придётся вместе уламывать Высший совет. А потом что есть Закон? Бог дал Моисею десять заповедей, все же остальные написаны людьми. Разве Господь лично своей рукой водил по пергаменту, когда давал нам законы?

– Но… – хотел, было, что-то сказать или возразить Ханан, но всегда послушный зять на этот раз даже не стал слушать своего строгого тестя.

– Мы не должны затягивать время, – торопливо говорил первосвященник, будто чего-то боялся, или опасался, что, если сейчас его рассуждения и доводы будут вдруг прерваны, то он забудет сказать о самом главном. – Действовать надо, отец! Действовать незамедлительно, только в этом случае успех будет за нами, – горячась, убеждал тестя Каиафа, будто тот отказывался помочь своему зятю. – Галилеянина любит толпа, за ним ходят нищие и прочая чернь и сброд. Не могу же я подкупить полгорода и всех, кто приедёт в Иерусалим на праздник?

«Ты-то не сможешь? С твоим-то золотом?» – с сарказмом подумал Ханан, но вслух высказывать эти мысли не стал. План Каиафы представлялся ему довольно толковым, но главное заключалось в том, что недавно бывший первосвященник уже обсуждал с одним весьма влиятельным господином во время долгой ночной беседы, как бы поскорее расправиться со строптивым проповедником, и их мысли тогда полностью совпали. Иосиф Каиафа, тем временем, не обращая внимания на задумавшегося тестя, продолжал излагать свои замыслы.

– Вначале мы сзватим самозванца, притащим его в мой дом. Суд состоится здесь же, в этом зале. Но перед окончательным принятием решения каждому из членов суда будет вручён небольшой кошелёк с определённым количеством серебряных монет, – многозначительно улыбнувшись, сказал жрец. Он, взглянув своему тестю в глаза, как бы ища его поддержку, – к тому же почти все члены Синедриона ваши родственники, отец. Вы, я думаю, их уговорите в течение нескольких минут принять правильное решение и не обращать внимания на некоторое отклонение от Закона.

– И много ты собираешься дать им денег?

– Да по тридцать монет серебром каждому! Думаю, этого будет вполне достаточно! А уже после… – и не закончив фразу, с интонацией, не терпящей возражений, первосвященник вдруг воскликнул скорее для себя, нежели для своего собеседника, перейдя неожиданно совершенно на другую тему, удивив смелостью своего суждения старого и мудрого тестя. – Мессия должен быть из нашего колена, рода Левия, левитом по рождению! – громко провозгласил он.

– Но в Писании, сын мой, ясно сказано, что тот должен быть из мессианского колена Иуды и потомком царя Давида, – осторожно возразил своему зятю Ханан. В последнее время он не только зауважал Каиафу, но и начал даже немного опасаться своего зятя за крутой нрав и навязчивую идею при жизни стать наместником самого Бога на земле. Однако слова тестя совершенно не смутили Иосифа. Напротив, тот заговорил ещё более решительно и убеждённо.

– Мы внесём изменения в святое Писание, отец. Почему существует со стороны Господа такая несправедливость по отношению к нам, левитам? У нас нет своей земли, хотя каждому колену израильскому принадлежит свой кусок Палестины. Но, мы ведь призваны служить Богу! Так почему же тогда посланец должен явиться из колена Иуды? Когда и кому сказал Господь, что Иудово племя мессианское? Мы перепишем Закон, и вы мне в этом поможете, – вновь сказал Каиафа таким тоном, что было не понято, то ли это просьба, то ли требование, не терпящее отказа.

***

Члены Синедриона собрались около полуночи. В зале заседаний было довольно светло, ибо Каиафа приказал принести и расставить во всех углах достаточное количество масляных ламп, факелов и светильников, чтобы все присутствовавшие смогли бы прочитать заранее подготовленные протоколы допроса подсудимого, которого сегодняшней ночью им даже не собирались представлять.

Первосвященник прошёлся в раздумьях по залу и начал свою речь издалека:

– Многие безвестные личности в храмах и вне храмов, некоторые даже нищенствующие и бродящие по городам или около них, очень легко, когда представляется случай, начинают держать себя как прорицатели. Каждому удобно и привычно заявлять: Я – бог, или дух божий, или сын божий, или посланец божий. Я явился! Мир погибает и вы, люди, гибнете за грехи. Я хочу вас спасти! И вы скоро увидите меня возвращающегося с силой небесной. Блажен, кто теперь меня почтит, на всех же прочих, на их города и земли я пошлю вечный огонь. А, кто послушается меня, тем я дарую вечное спасение. К этим угрозам они вслед за тем прибавляют непонятные, полусумасшедшие невнятные речи, смысла которых ни один здравомыслящий человек не откроет; ибо речи те сбивчивы и пусты, но дураку или шарлатану они дают повод использовать сказанное, в каком направлении ему будет угодно.

После столь длинного выступления первосвященник замолчал, оглядев присутствовавших в зале членов Синедриона. Ему хотелось понять, какое впечатление произвела на них его вступительная речь. Каиафа остался доволен. Все внимательно смотрели на него и ждали продолжения. Первосвященник уже хотел, было, вновь начать говорить, как неожиданно его перебил один из членов Высшего совета. Он всегда не нравился Каиафе, ибо был слишком независимым и часто позволял себе спорить с первосвященником, даже не соглашаться с ним по многим принципиальным вопросам управления храмовыми делами. Вот и сейчас Никодим, так звали человека посмевшего перечить главному жрецу, встал со своего места и спокойно, с чуть заметной усмешкой на губах, сказал:

– Я внимательно прочитал все протоколы, что представил нам первосвященник, и не нашёл ничего предосудительного в действиях Галилеянина, называющего себя Христом. Он лечил людей и помогал им в их физических недугах. Что же в этом плохого? Он несёт слово божье язычникам, и в этом также нет никакого преступления. Его же призыв: жить по совести и чести – не является богохульством. Разве милосердие к людям или братство людей, к которому он призывает, не угодны Господу? Бог не может и не должен наказывать человека, который пожелает жить в мире с другими людьми. Я согласен с Галилеянином. Наш Бог слишком строг и жесток, а Иисус из Назарета взял на себя смелость попросить Господа любить людей, не оставлять их в искушении и прощать за большие и малые ошибки. Где же здесь преступление и нарушение Закона? А мы сами, не нарушаем ли Закон, проводя суд ночью и вынося приговор человеку, даже не увидев его и поговорив с ним? К тому же, как можно судить, не представив обвиняемого? Это обман, первосвященник Каиафа!

– И ты не из Галилеи ли? Рассмотри и увидишь, что из Галилеи не приходит пророк. Да к тому же, он разорил Храм, обидел честных людей! – гневно вскричал главный жрец, злобно подумав, что этот борец за правду вновь встал поперёк его дороги, которую с таким превеликим трудом первосвященнику удалось вымостить для себя.

– Он правильно сделал, что выгнал торговцев из Храма, ибо то место святое, предназначенное для общения с Богом, а не базарная площадь. И не к лицу первому среди нас защищать корысть, – настаивал на высказанном мнении член Высшего совета, своим несогласием окончательно разозлив Каиафу. Первосвященник лихорадочно соображал, что же предпринять, ведь заседание, так удачно начавшееся, грозило затянуться и закончиться совершенно непредсказуемым результатом. Этого допустить главный жрец не мог.

– Так я, по-твоему, сделал из Храма базар? – первосвященник грубо перебил оратора. Каиафа начал багроветь от злости и негодования. Торговля в храме была, пожалуй, самой его больной темой. До Каиафы уже стали доходить слухи, что многие священники недовольны тем, как он руководит общинными делами и единолично распоряжается храмовыми доходами и священной казной.

– Да, Каиафа, ты превратил Храм в торговую площадь, в базар! Я ещё раз повторяю: Галилеянин правильно сделал, что повыгонял всех торговцев и менял на улицу – это, во-первых! Во-вторых, мне не приходилось слышать, чтобы он призывал к бунту. Я сам, лично, побывал на его проповедях, и ничего запретного в них не услышал. И ещё мне хотелось бы сказать. Зачем как воры мы собрались глубокой ночью? Что мы собираемся вершить? Справедливый суд или тайный грабёж? Мы сами нарушаем Закон, проводя заседание Синедриона ночью. Я не хочу принимать в таком суде участие, ибо он тайный и потому неправедный. Тебя заела гордыня, первосвященник Каиафа. Уж не метишь ли ты сам на место мессии? И забери деньги твои, тридцать сребреников, что дал мне, я не продаю свою честь и совесть. Больше мне здесь делать нечего! Посмотрим, что скажут простые честные люди, когда узнают об этом судилище? – сказал священник Никодим, побледнев от волнения. Он обвёл взглядом всех сидевших в зале членов Высшего совета. В их глазах Каиафа увидел у кого настороженность, а у кого и сомнения, и только. Он даже немного растерялся. Однако, Ханан, тесть его, поняв затруднения своего зятя, поднялся с места и постарался загасить искры возникшего недоверия единоверцев. Бывший первосвященник всем лицом повернулся к нарушителю спокойствия.

– Погоди, погоди, Никодим! Не горячись! Разве Иосиф Каиафа хочет несправедливости? Но лучше, чтобы один человек умер за людей, ибо гибель одного лучше, чем гибель народа! – медленно проговорил Ханан, давая тем самым возможность и время своему зятю, что-то придумать, дабы исправить внезапно осложнившуюся ситуацию.

Каиафа был благодарен своему родственнику за его поддержку. Первосвященник в этот момент, пока Ханан говорил, лихорадочно соображал, чтобы такое ему предпринять, дабы задержать, оставить, не выпустить из зала неожиданно взбунтовавшегося члена Синедриона.

«Этот правдолюбец может испортить дело! Все молчат, все согласны, все деньги взяли, один он! Что же делать? Как его задержать? Как остановить? А что если его вообще не выпускать из дома? А лучше, – мысль, пришедшая на ум Каиафе, была кощунственна, ибо перед ним находился не просто мирянин, но священник. Да, чего только не сделаешь ради навязчивой идеи стать вторым после Бога. – Так тому и быть!» – не раздумывая долго, решил про себя главный жрец, и ничто уже на свете не смогло бы остановить его в осуществлении моментально придуманного им плана.

Пока Каиафа мыслил, как бы ему остановить взбунтовавшегося священника, в зале поднялся сильный шум. Все присутствовавшие начали бурно спорить между собой, стараясь, перекричать друг друга. Степенность и спокойствие, с каким присутствовавшие в зале члены Синедриона слушали сначала первосвященника, а потом, раскрыв от удивления рты – Никодима, улетучилась в один миг. Они кричали, шумели и готовы были кинуться в драку.

«Теперь эти споры будут длиться долго, и я успею», – радостно подумал первосвященник, неожиданно подвернувшемуся случаю незаметно покинуть заседание. Он быстро встал со своего места и тихо вышел из зала через боковую дверь, что вела в узкий и длинный коридор.

Комната, куда пришёл Каиафа, была довольно маленькой. В неё никто и никогда не входил, ибо ни домочадцы, ни слуги не знали о существовании этой потайной каморки. Правда, только один человек, начальник храмовой стражи, ведал о секретной комнате, но он умел держать язык за зубами, потому и пользовался полным доверием главного жреца.

Первосвященник в два шага пересёк каморку и в дальнем её углу, отбросив со стены ковёр, открыл дверь, которая вела в глубокое подземелье, где находились тюремные камеры. Иосиф Каиафа осторожно, почти на ощупь, спустился вниз по крутым ступенькам каменной лестницы. Стражники, увидев своего хозяина, тут же запалили факелы и молча застыли в ожидании его приказаний. Первосвященник, взяв из рук одного из них огонь, направился в дальний конец подземелья, коротко бросил через плечо почтительно согнувшимся слугам:

– Пойду один!

Те, поклонившись ещё ниже, остались на месте, никто не посмел двинуться вслед за Каиафой и ослушаться его приказа. Первосвященник стремительно прошёл по длинному коридору и остановился около последней камеры. С большим трудом, чертыхаясь и ругаясь про себя, он отодвинул в сторону тяжёлую щеколду и открыл массивную, обитую железом, дверь. Внутри камеры в полной темноте прямо на голом полу сидел человек, который при ярком свете факела сразу вскинул руки вверх и закрыл глаза.

– Вар-равван, тебе назначена смертная казнь, но я, первосвященник иерусалимского Храма, обещаю жизнь, если выполнишь одно моё важное поручение, – наклонившись к сидевшему на соломе пленнику и озираясь по сторонам, почти шёпотом проговорил Каиафа. Даже будучи наедине со смертником жрец опасался посторонних ушей, ибо дело, задуманное им, было слишком серьёзным, чтобы о нём кто-то узнал, а тем более, если этим кем-то стану я, римский прокуратор.

– Что нужно сделать? – так же тихо спросил преступник по имени Вар-равван, который почти месяц тому назад был схвачен по приказу Каиафы, как разбойник и грабитель.

– Я укажу потайную лестницу, она выведет тебя наверх. Ты попадёшь сначала в коридор, пройдя по которому, выйдешь в сад. От моего дома к воротам будет идти человек в светлой накидке. Он чуть прихрамывает на левую ногу, поэтому не ошибёшься. Так вот! Этот человек не должен дойти до ворот. Никогда!!! Слуг во дворе не будет. Никто и ничего не увидит. Ты понял? После этого жизнь тебе обещаю, причём очень хорошую жизнь!

– А не боишься, что я убегу? – ехидно и даже немного нахально спросил пленник.

– Нет, не боюсь! Тебе некуда бежать. А потом далеко ли ты сможешь уйти? Тебя завтра же схватят римляне и по приказу прокуратора тут же казнят. Пилат не любит бандитов и убийц. Следы от кандалов лучшее свидетельство твоих преступлений для прокуратора. Ладно, в сторону пустые разговоры! Можно, конечно, и в коридоре подождать, но там будет очень темно, уж лучше во дворе. У тебя хватит сил? – спрашивал Каиафа узника, но, мысленно находясь в зале заседания, где члены Синедриона уже наверняка приняли предварительное решение по делу самозванного пророка, единогласно осудив того на смертную казнь. А в том, что осудили, первосвященник даже не сомневался.

– Да, и постарайся, чтобы было поменьше крови! – сказал напоследок Каиафа, уже покидая камеру.

– Погоди жрец! Не уходи! Я выполню твоё поручение, а меня потом задушит твой раб Малх, как ненужного свидетеля? – остановил Варраван первосвященника своим неожиданным вопросом.

– Нет! Душить тебя никто не будет. Ты ещё пригодишься мне, ибо тебе следует ещё сыграть одну важную роль в задуманной мной игре! А потом я возьму тебя на свою службу, в храмовую стражу. Мне нужны такие слуги, как ты! – послышался ответ из-за уже закрываемой двери.

Священник Никодим так и не покинул дом Иосифа Каиафы, хотя много свидетелей видели, как тот выходил через калитку сада на улицу. Но никто даже не догадался, что под одеждой, снятой с убитого Никодима, скрывался сам первосвященник, который, немного постояв за оградой собственного дома, через чёрный вход тайно вернулся в сад. А в зале тем временем продолжались споры и разговоры, и были они не о том, казнить Галилеянина или помиловать, спорили о другом. Спорили: кто и за кем должен поставить свою подпись под приговором суда. А исчезновение на неопределённое время первосвященника, кстати, ни у кого не вызвало особого подозрения, а если кто и заметил его отсутствие, то просто не придал тому событию никакого значения.

Каиафа, немного уставший от дел, но довольный тем, что непредвиденный противник теперь не сможет ему помешать, медленно, заложив руки за спину, прохаживался по большому залу. Все члены Синедриона подписали смертный приговор самозванцу и уже покинули дом первосвященника. Время было позднее, но спать не хотелось. Возбуждение от одержанной победы заставляло Каиафу вспоминать вновь и вновь нынешнее заседание суда, где он выступил, продемонстрировав перед членами Синедриона свою готовность, защитить Закон, единственно правильный и неукоснительный в исполнении. «Теперь никакого недовольства и разговоров о моём смещении не будет», – только и успел подумать Каиафа, как к нему подошёл Ханан. Тесть ещё не ушёл. Он тихо сидел на своём месте, наблюдая за своим зятем. Бывшему первосвященнику нравилась убеждённость и злость Иосифа, его крепость и ненависть, ему нравилось, как говорил Каиафа.

– Самозванца должно распять на кресте, дабы через эту позорную и языческую казнь лишить его права не только быть истинным иудеем, но даже называться евреем, – сказал вдруг Ханан только одну эту фразу, услышав которую, Каиафа удивлённо взглянул на своего тестя. Своими раздумьями о распятии Иосиф ни с кем не делился. О тайном его замысле знали только двое: он сам, первосвященник, и его ночной гость в чёрном плаще. Ханан уже был у дверей, когда вдруг обернулся и сказал:

– Да, дорогой мой зять, чуть было не забыл. Вот, просили передать тебе! – После этих слов бывший первосвященник что-то вытащил из-за пояса и протянул Иосифу.

Каиафа взглянул и увидел на ладони своего тестя длинный, кованый из железа гвоздь.

***

Четверг 13 нисана тянулся необыкновенно медленно. Никогда в жизни первосвященник с таким нетерпением не ждал наступавший вечер. Он уже предвкушал свою победу и потому радовался. Главный жрец живо представлял, как сегодняшней ночью, решив важнейший для себя вопрос, покончит сразу с двумя самыми ненавистными ему людьми. Причём, одного Каиафа хотел убить, ну а второго, то есть меня, прокуратора Иудеи, если получится, сделать своим невольным сообщником. Хотя, наверняка, мечтал-то он тайно совсем о другом.

– Будь в моей власти, я и прокуратора отправил бы на крест. Они хорошо смотрелись бы вместе: бунтарь и его покровитель. Вот закончу со всеми делами и обязательно отпишу жалобу в Рим. Слишком уж много ошибок понаделал Понтий Пилат, да и мы тестем кое-что ещё от себя додумаем, – будучи в прекрасном расположении, размышлял первосвященник, когда в зал стремительно вошёл его тесть.

– Как дела? – прямо с порога взволновано спросил Ханан, забыв даже поздороваться.

– Всё хорошо отец! Человек, что обещал показать самозванца, приходил, и я отправил уже в Гефсиманский сад храмовую стражу. Думаю, скоро преступника приведут.

– Ты, уверен, что никто и ничто не помешает его схватить? Меня несколько беспокоит твоя уверенность и спокойствие, Иосиф. Мало ли что…

Но дальнейшему разговору двух священников помешал сильный шум, внезапно донёсшийся со двора. Каиафа мгновенно вскочил со своего места и быстро, чуть ли не бегом, подошёл к окну. Внизу, возле парадного входа, толпилось множество его слуг с факелами, огонь которых превратил ранний весенний вечер в светлый день. Через открытые настежь ворота во двор входил отряд храмовых стражников. Они шли плотным кольцом, и в середине их строя, гремя цепями, пошатываясь и еле переставляя ноги, брёл какой-то человек. Лица его первосвященник сверху рассмотреть не смог, но понял сразу, что привели именно того, за кем он посылал, Иисуса, самозванного пророка.

«Ну, слава Богу! Не обманул меня его ученик», – радуясь своему предстоящему триумфу, подумал Каиафа, громко крикнув тестю, – бродягу схватили, отец! Его только что привели в мой двор. Это наша победа!

Неожиданно снизу донеслись какие-то громкие крики, пронзительные вопли, женский визг и даже возникла небольшая потасовка, грозившая перейти в драку. Правда, невозможно было понять, кто и кого хватал, валил на землю, кто от кого отбивался, вырывался и звал на помощь. Все слуги вдруг беспорядочно забегали, громко закричали, замахали руками. Первосвященник даже испугался, не убежал ли часом проповедник, задержанный с такими большими трудностями.

– Что случилось, Малх? – срывающимся от волнения голосом прокричал Каиафа из окна своему начальнику стражи. На душе у него вдруг стало очень тревожно.

– Ничего страшного! – последовал спокойный ответ слуги, – просто мои люди поймали здесь одного незнакомого и крайне подозрительного человека. Он говорит, что проходил мимо и просто заглянул на шум ради любопытства. Но, однако, наша кухарка, садовник и сторож утверждают, что несколько раз видели его вместе с самозванцем в городе, на базаре и около Храма. Что делать с ним? Тащить в суд? Правда, он отпирается! Говорит, мол, не знаю никакого проповедника, не видел никогда его и оказался, де, здесь случайно. Что скажешь, хозяин?

– Гоните бездельника в шею! А пленника ко мне! Да, побыстрее, Малх! Мы ждём!

Каиафа, от удовольствия потирая руки и радостно взглянув на тестя, отошёл от окна и нервно начал ходить по залу из угла в угол. Он сильно волновался, ибо с этого момента начиналась лично им написанная драма, и где он, Каиафа, должен был сыграть первую роль.

«Но главное сейчас в нашем деле – это загнать прокуратора в расставленные нами ловушки и вынудить Пилата подписать приговор, – думал Иосиф не без опасения, а вдруг это ему не удастся сделать. – Да, без римлянина на смерть пленника не отправишь. Этот, который в чёрном плаще в моём кресле сидел, правильно тогда сказал, что Пилата надо сделать своим сообщником. Ну, ничего! Я всё подготовлю таким образом, что прокуратору не останется другого выхода, кроме как утвердить решение Синедриона, а решение наше будет правильным и, главное, оно будет единственным».

В зал заседаний по лестнице уже вели пленника. Шаги многочисленной охраны и звон железа послышались возле самой двери. Священники переглянулись.

– Ну, отец, посмотрим, что это за проповедник и так ли он умён, как о нём говорят люди? – подмигнул Каиафа тестю. Ханан удовлетворённо кивнул зятю в ответ, удивляясь про себя и восхищаясь им, ибо не ожидал таких скорый действий от своего преемника и зятя: «Ну, молодец Иосиф! Не ожидал, честно говоря, от него такой прыткости!»

В тайне души Иосиф Каиафа давно мечтал о встрече с проповедником из Капернаума. Для чего? Да очень уж хотелось ему, знатоку древних законов и Писания, поспорить с простым, как он считал, необразованным человеком о правилах и традициях веры иудейской.

В победе же своей жрец был абсолютно уверен. «Кому же ещё, если не мне, следует поставить на место сумасбродного болтуна?» – вопрошал сам себя главный жрец Иерусалима и не находил для этого дела человека более подходящего, чем он сам. Каиафа даже не сомневался, что безупречными доводами и силой своего интеллекта, бесспорными доказательствами и железными аргументами сумеет полностью изобличить самозванного пророка в шарлатанстве и достойно наказать его в назидание другим, которые в будущем соблазнились бы занять освободившееся место Назорея. «Я уличу самозванца в обмане, дабы никому не повадно было бы распускать язык, прежде не подумав о последствиях», – самонадеянно думал первосвященник.

В зал тем временем ввели проповедника. Тяжёлый звон железных цепей о мраморный пол возвестил об этом. Первосвященник ещё накануне днём приказал начальнику храмовой стражи сразу же заковать пленника в кандалы, дабы напугать того, унизить, подавить его волю и силу.

Каиафа сидел в своём кресле и не торопился начинать разговор. Он не хотел показаться нетерпеливым, а напротив, всячески старался продемонстрировать своё полное безразличие и абсолютное равнодушие к проповеднику, будто бы задержание того было самым обычным рутинным делом для первосвященника, входящим в круг его обязанностей как защитника единства веры и Закона. Хотя внутри главного жреца пожирал огонь нетерпения допросить пленника тут же, немедленно. Однако он вначале подозвал к себе начальника храмовой стражи.

– Как всё прошло, Малх? Что это у тебя всё лицо поцарапано? – искренне удивился Каиафа, увидев четыре пурпурно-кровавые борозды на правой щеке своего слуги, а на левой – большой красно-лиловый синяк под заплывшим глазом.

– Это хозяин одна девица, что была среди его учеников, – морщась от боли, начальник стражи осторожно дотронулся рукой до своих ран, – она дралась как дикая кошка. Все его ученики разбежались и попрятались, А она словно с ума сошла, как бесом одержимая воевала с нами. Мы еле отбились от неё.

– Ты, молодец, Малх! – Каиафа поднялся из кресла, подошёл к слуге и бросил ему кошелёк с монетами, удивив своей внезапной щедростью не только всех присутствовавших в зале, но, казалось, и самого себя. Затем первосвященник повернулся и двинулся навстречу стоявшему у дверей пленнику. В сумраке наступавшей ночи трудно было хорошо рассмотреть лицо проповедника, поэтому Каиафа громко крикнул:

– Огня!

Первосвященник резко выхватил из рук подбежавшего слуги ярко горевший факел и поднёс его почти к самому лицу пленника, причём так близко, что запах от опалённых на его голове волос распространился по всему залу, приятно защекотав ноздри.

– Да, ты совсем не похож на иудея, – коротко сказал Каиафа после того, как долго простоял перед пленником, внимательно разглядывая того с головы до ног.

– Для Бога это не имеет никакого значения! – последовал неожиданный ответ, от которого первосвященник даже немного опешил и сразу не нашёлся, что сказать на это, казалось бы, простое замечание проповедника.

Пауза немного затянулась, и вслед за ней к первому жрецу пришла обида на самого себя за свою медлительность, растерянность, а ведь совсем не так он представлял начало разговора с преступником. На деле же получилось, что бродяга коротким словом поставил Каиафу в неловкое положение, заставив его одним предложением осознать собственную слабость и полное ничтожество будущих обвинений. Первосвященник понимал, что теряет, если уже не потерял, свою главенствующую роль в разговоре. Но не таков был Иосиф Каиафа, чтобы признавать свои промахи и ошибки, а тем паче согласиться с поражением.

– Опять богохульствуешь? Не усугубляй своего положения, оно и без того весьма тяжёлое. Торопишься умереть? – прохрипел Каиафа, словно ему не хватало воздуха. Он был вне себя от ярости, его охватившей, а потому и не нашёлся сказать ничего другого, как задать свой совершенно несуразный вопрос, на который пленник, заметив состояние жреца, усмехнулся одним только уголком рта и спокойно ответил:

– Да вообще-то нет! Жизнь мне не в тягость! Могу и подождать!

– Так почему же ты нарушаешь Закон?

– Если я людям говорю о Боге, то разве сие есть нарушение Закона?

Первосвященник никак не мог сосредоточиться на ответах проповедника. Каиафа просто недоумевал, что же происходит. Он сам старался своими вопросами ввести пленника в смятение, заставить того волноваться, переживать, а на деле всё происходило с точностью до наоборот. Пока сам первосвященник оказывался в весьма сложном положении, но попадал он в него, благодаря ответам нищего бродяги, которого пытался растоптать и раздавить силой своих аргументов.

– Но ты говоришь им о нашем Боге. Язычники не достойны того, чтобы, как и мы, иудеи, жить под Божьим Заветом. В Писании, если тебе известно, сказано: … ты народ святый у Господа, Бога твоего; тебя избрал Господь, Бог твой, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле! Разве не так? – произнёс Каиафа эти слова таким торжественным голосом, будто перед ним находился не противник его идейный, а толпа единоверцев. – Ну, что теперь скажешь?

– Господь просто ошибся, о чём, вероятно, сейчас страшно сожалеет, а потому и хочет исправить допущенную ошибку, – тихо прозвучал ответ. Каиафа буквально остолбенел от услышанного.

– Да тебя за такие слова следует предать смерти, немедленной и лютой! – завизжал первосвященник, так как думал, что на приведённые в этот раз доводы пленник не сможет достойно возразить.

– Это всё равно ничего не изменит, жрец! Ведь на пути правды – жизнь, и на стезе её нет смерти. Спорить с тобой, первосвященник, не имеет смысла, ибо всё и так решено. Зачем эта игра в суд? Один обман! Для чего? Твоё дело убивать, моё умирать. Делай, что давно уже решено и что умеешь хорошо делать!

– Да у меня полно свидетелей того, что ты хотел разрушить иерусалимский Храм, убить всех менял и торговцев, призывал к бунту против кесаря. Разве это не преступление? – окончательно выйдя из себя, привёл свой последний аргумент Каиафа, надеясь, что он заставит пленника чуть уважительнее отнестись к нему, как представителю высшей духовной власти.

– Один мой учитель, насмерть забитый камнями, как-то сказал мне: «Не отвечай глупому на глупости его, чтобы он не стал мудрецом в глазах своих». Я, пожалуй, воспользуюсь его советом, – только и ответил на все обвинения первосвященника проповедник.

Каиафа, услышав эти слова, поперхнулся от неожиданности, слишком уж смело и независимо держался самозванный пророк, будто не он сейчас, закованный в кандалы, стоял перед жрецом, решавшего его судьбу, а, наоборот…

– Мог бы поучтивее вести себя, не меня ведь ожидает суд Синедриона, – прошипел, бледнея от злости, первосвященник. Он хотел ещё что-то добавить, но его перебил Ханан.

– Ты не достоин зваться иудеем, потомком колена Иудова, рода Давидова, коли, не понимаешь, что превыше всего – Закон. Соблюдать и хранить Закон, потому что он справедлив, и соблюдение его приносит счастье! – сказал бывший главный жрец Иерусалима, встав из своего кресла и подойдя вплотную к пленнику.

– Какой Закон, старик? Закон, по которому за малейшую провинность полагается смерть? И это вы называете Законом, который приносит счастье? Вокруг вас нищета, бедность, голод, а вы пребываете в достатке и богатстве, заработанным не трудом и потом в поле или на винограднике, а десятиной с каждого соплеменника. Разве достойно для человека взирать, как другой его собрат продает своих детей в рабство, надеясь, что господин кормит рабов, а потому и дети их будут сыты? Это вы не иудеи, но сборище воров и преступников. Это вы не достойны иметь Бога, ибо ваш истинный господин – золотой идол, которому и поклоняетесь. Это вы называете Законом, когда, получив от человека помощь, забиваете его камнями? Вспомни, Ханан, старого и слепого странствующего знахаря по имени Валтасар! Он вылечил тебя от недуга и что получил от тебя в качестве награды? Не забыл? Вы жестоки и бессердечны. Конечно, вы можете осудить меня на смерть, можете! И без сомнения осудите! Но я не боюсь смерти! Не боюсь! Только помните, что и вы, не верящие в бессмертие душа, смертны, ибо вас уже осудила на смерть сама жизнь!

Услышав эти слова своего заклятого врага, Каиафа и без того пребывавший в ярости рассвирепел ещё больше. Ненавидящим, тяжёлым взглядом он посмотрел на пленника. Злость буквально распирала первосвященника. Он приблизился к проповеднику и, размахнувшись, ударил того, что было сил, по лицу, вложив в свой удар всю ненависть, накопившуюся у него не только за время разговора, но и в течение нескольких последних месяцев, а может и лет. Долгое время Каиафа не досыпал и не доедал, занятый мыслями о том, как бы задержать самозванца, дабы предать того суду Синедриона. Он бы и без этого формального суда лично убил бы богохульника, да отвечать не хотелось перед римским прокуратором, который только и ждал повода, чтобы сместить его, Каиафу, с должности первосвященника.

Выместив на пленнике всю свою злость, главный жрец повернулся спиной к проповеднику и собирался уже направиться к креслу, но не успел сделать и двух шагов, как вдруг почувствовал на своём горле холодную хватку железной удавки. Дыхание его тут же перехватило. В глазах Каиафы мгновенно потемнело, в голове что-то зашумело. От неожиданности он замахал руками, захрипел, не в силах закричать. Первосвященник не понимал, что происходит, а потому был напуган до смерти. Он не видел, как за его спиной пленник одним ударом плеча свалил на пол одного стражника, потом другого, и словно верёвку набросил цепь своих кандалов на шею Каиафы. Из горла первосвященника продолжал вырываться тяжёлый хрип. Он открыл глаза, но перед ними всё плыло, кружилось, а затем вдруг появились какие-то красные круги, и в ушах послышался чей-то противный визг и хохот. Он схватился руками за железо и постарался ослабить удавку. Навряд ли это ему удалось сделать, если бы не стражники первосвященника и слуги его. Они быстро опомнились и, стаей налетев на пленника, быстро повалили того на каменный пол. Слугам удалось освободить первосвященника, и после этого они стали нещадно и жестоко избивать ногами и палками закованного пленника, делая свою работу с упоением и удовольствием. Это могло продолжаться довольно долго. Слуги готовы были забить проповедника до смерти, но вмешался тесть Иосифа Каиафы.

– Довольно, довольно! – закричал визгливым голосом Ханан, до этого спокойно и молча наблюдавший, как бьют проповедника. – Вы убьёте его, а он нужен нам живой. Это будет слишком быстрая и лёгкая смерть для него.

Слуги не посмели ослушаться приказа бывшего первосвященника, а потому быстро отошли в сторону. Ханан наклонился над лежавшим на каменном полу пленником и прошипел ему прямо в лицо:

– Я узнал тебя, поводырь! – После чего он направился к тяжело дышавшему Каиафе. Тот растирал ставшую багровой от удавки шею, на которой железная цепь оставила красный след. Главный жрец морщился то ли от боли, то ли от досады, но, скорее всего, от злобы, что нельзя здесь же, сию минуту, собственноручно убить ненавистного ему человека.

– А ты, Каиафа, разве ты не помнишь того старого слепого колдуна, что встретился нам лет двадцать назад или чуть больше? – спросил Ханан своего зятя. Первосвященник вздрогнул, услышав вопрос тестя.

– Восемнадцать, – последовал короткий ответ.

– Что, что? – переспросил Ханан.

– То-то я смотрю, глаза мне этого самозванца показались знакомыми, – прошептал еле слышно Каиафа, не обращая внимания на то, что тесть о чём-то его спросил. Первосвященник никого не слушал, а только удивляясь самому себе, как это он сразу не распознал в пленнике того тщедушного мальчишку-поводыря, сопровождавшего бродячего волхва, которого забили камнями. Иосиф, мгновенно забыв о боли, подошёл к лежавшему на земле проповеднику и, со всей силы придавив его грудь ногой, с досадой и обидой в голосе, но с радостной ухмылкой сказал также зло, как это сделал некоторое время назад его тесть, Ханан:

– Очень сожалею, что тогда нам не удалось забить тебя камнями, как твоего учителя-колдуна!

Слуги первосвященника Каиафы по приказу своего хозяина подхватили избитого пленника под руки и грубо вытащили того из зала. Нынешним вечером здесь должно было состояться заседание Синедриона, а потому и следовало навести порядок, дабы следы крови на полу не разжалобили бы членов Высшего совета и не заставили бы их сменить гнев на милость. Следовало продумать всё до мелочей, чтобы не возникло ни у кого даже малейших сомнений в отношении виновности пленника.

Каиафа уже окончательно успокоился и отошёл от своих мыслей восемнадцатилетней давности, а потому, как только за проповедником закрылись двери, вместе с ними закрылись и страницы его воспоминаний. В зале опять наступила мёртвая тишина, даже масло в лампах и светильниках не шипело и не потрескивало как обычно.

Глава третья ЛЮБИМЫЙ УЧЕНИК

На пороге смерти. Неожиданная помощь. Новая родина уроженца Кериота. Планы на будущее. Птолемаида. Встреча на городском базаре. Плохие предчувствия. Секретное задание прокуратора. Двойная жизнь. Случайный свидетель. Мария из Меджделя. Геннисарет. Признание в любви. Отверженное предложение. Новый советчик. Тайные помыслы любимого ученика. Серьёзный разговор. Масличная гора. Поцелуй Искариота. Последняя встреча с учителем.

Уроженец Кериота, согнувшись и прижимая к груди окровавленную руку, быстро побежал от ствола поваленного дерева, на котором остались лежать два его отрубленных пальца. Он в мгновение ока скрылся за кустами, а я почти тут же забыл о нём. Судьба бывшего заложникаменя уже не интересовала, так как впереди ждали более серьёзные дела. Я должен был в течение дня разобраться с зачинщиками беспорядков в городе, а главным из них, как указал Иуда, был священник Захария, коего сейчас и волокли на верёвке мои легионеры. Поэтому минут дни, недели, месяцы, прежде чем я вновь вспомню об уроженце маленького городка из южной Иудеи. Правда, через пару месяцев он дал о себе знать довольно подробными доносами, которые присылал регулярно в течение почти полутора-двух лет и подписывал их именем «Гончар», но потом сведения от Искариота стали поступать всё реже и реже, и вскоре мой тайный соглядатай вообще замолчал. Я же был очень занят рутинными делами, чтобы искать своего осведомителя и проверять его добросовестность. Постоянные мятежи и бунты, которые в первые годы моего правления то и дело возникали в разных городах Иудеи и Самарии, занимали более всего мысли прокуратора и его время. Вот так и случилось, что Иуда, который был принят на службу, как-то выпал из поля моего зрения на несколько лет. Как складывалась его жизнь: разбогател ли он, умер ли, женился ли? – я не знал и никогда не узнал бы, потому как это было попросту неинтересно. Мне даже не приходила в голову мысль о том, что мы когда-нибудь столкнемся с ним, или скажи кто, что жизнь сведёт нас вместе, я бы никогда не поверил, но судьба распорядилась по-своему. Случайная встреча Савла, моего помощника, с Иудой в одном из прибрежных городов Палестины заставила меня вновь вспомнить хитрого уроженца Кериота, дабы привлечь того для выполнения одного весьма сложного и деликатного дела.

***

Иуда долго метался в бреду. Неделю или чуть более он находился на пороге смерти, но, выжил, выкарабкался из цепких её объятий. Видимо, не пришло ещё время уходить ему из жизни, остались у него кое-какие дела на этом свете, а потому и не угодно было вечности забирать к себе несчастного сына Рувима. Вот и отступила смерть, подарив Искариоту радость бытия, но не горечь тлена.

Было ранее утро. Иуда с трудом разомкнул веки и хотел осмотреться. Но сделать этого не смог. Глаза тут же пришлось закрыть, ибо отвыкшие от солнечного света, они сразу же начали слезиться. Тогда Искариот прислушался. Вокруг царила тишина и спокойствие. В первое мгновение после пробуждения он даже не понял, где находится. Когда же, наконец, ему удалось оглядеться, то всё показалось Иуде незнакомым: и стены, и потолок, и пол, и даже одежда, надетая на него. Но главное заключалось в том, что боль, которую он со страхом вспоминал, ушла.

«Может, я умер, и потому у меня ничего не болит? – была его первая мысль. Но, оказалось, что нет. Он не умер, он жил, дышал и даже мог еле-еле двигаться. Несмотря на то, что Иуда испытывал сильную слабость, он, однако, попытался пошевелить рукой и ногами, это ему далось сделать. – Прекрасно! Если мои руки и ноги действуют, голова соображает, значит, я действительно жив! Правда, проклятая слабость, но зато у меня уже ничего не болит! Слава Богу! – радостно подумал Искариот. Он вновь осторожно пошевелился и приподнял голову, дабы на этот раз уже более внимательно осмотреться вокруг. Иуда увидел, что находится в небольшой, почти крошечной, комнате с маленьким окошком под самым потолком. Через него дневной, солнечный свет проникал внутрь, освещая глиняные стены и убогую домашнюю утварь. Больной осторожно ощупал пол вокруг себя и понял, что лежит на тростниковой постилке. Тело его сверху укрывало толстое тёплое одеяло из овечьей шерсти. На руке была чистая белая повязка, от которой шёл какой-то приятный запах неизвестной Иуде травы. Комната, вернее было бы назвать её каморкой, где он находился, была очень чистой и опрятной. Сквозь маленькое окошечко проглядывало голубое небо. – Слава Господу! Я жив! – вновь радостно подумал он и вздохнул полной грудью. – А как же меня угораздило попасть сюда?» – этот вопрос пришёл к нему сам собой, заставив Иуду вспомнить события, произошедшие в течение нескольких последних дней, когда он опрометчиво примкнул к мятежникам и даже стал одним из вдохновителей бунта. Ему тогда вдруг понравилось видеть, как его слушают люди и подчиняются ему. Иуда неожиданно почувствовал себя настолько важным, умным и властным человеком, что даже не продумал о тех страшных последствиях, которые могли ожидать его за участие в мятеже против римской власти.

– Всё, конечно, было хорошо! Горожане внимали каждому моему слову. Как, однако, я вдохновенно призывал их не подчиняться римлянам, да вот только весьма опасная эта штука, оказывается, быть бунтовщиком, – усмехнулся Искариот, морщась, но не от боли, ибо рука уже заживала, а от воспоминаний, которые были горьки и печальны.

Он совершенно случайно увидел, как под покровом утренних сумерек, большой отряд римских всадников подъехал к городу. Иуда бросился, было, предупредить местного священника, который и поднял горожан на мятеж, но не успел, ибо легионеры быстро перекрыли все дороги, ведущие к центру. Он и сам чуть не попался в руки римлян, но вовремя заметил солдат и, ловко прыгнув в придорожные кусты, пробрался в большую рощу, где и спрятался, затаившись среди зарослей колючего терновника. Не предполагал тогда Иуда, что, выбирая для своего укрытия место более безопасное, и подальше от римлян, он, наоборот, окажется внутри их лагеря. Из своего убежища ему хорошо было видно, как легионеры притащили пятерых связанных заложников. Иуда знал их всех. Они первыми по наущению священника стали бросать камни в сборщика налогов и охрану.

«Надо отсюда как-то уходить!? А то ещё…» – только и успел подумать Искариот, как неожиданно сильные руки крепко схватили его за шиворот и вытащили из колючих кустов на открытое пространство. Он не успел даже глазом моргнуть, как его сбили с ног и, грубо протащив по земле несколько шагов, поставили в один ряд с заложниками. Всё произошло для Иуды столь быстро и стремительно, что он ничего не понял, а потому никак не мог согласиться с тем, что внезапно оказался пленником.

Иуда постарался отодвинуться от заложников немного в сторону, как бы демонстрируя своё особое положение и непричастность ко всему происходившему, но, получив сзади сильный удар по спине тупым концом копья, тут же вернулся на место, куда его поставили с самого начала. Сопротивляться было бесполезно, и тогда он решил осмотреться, дабы разобраться в ситуации и понять, как вести себя с римлянами. Воины тем временем ушли, и на поляне остались всего несколько легионеров, один из которых в накинутом на плечи белоснежном плаще сидел на камне. Правда, на груди того римлянина на серебряной цепочке висел медальон римского генерала, но Иуда не разбирался в воинских знаках отличия, а поэтому и не обратил особого внимания на человека, вершившего судьбами людей в Иудее и Самарии.

Все римляне вели себя довольно мирно, и такое поведение легионеров даже немного успокоило Иуду.

«Если вдруг спросят, что я здесь делаю, скажу, мол, оказался случайно, и никого не знаю!» – придумал он ответ, показавшийся ему весьма удачным. Правда, сидевший немного поодаль римлянин вызывал некое беспокойство Иуды и какую-то внутреннюю тревогу, уж слишком пристально тот смотрел на заложников, но особенно внимательно, не мигая, наблюдал за ним, Искариотом. Угрозы во взгляде римлянина не читалось, но зато чувствовалось проницательность. Он как бы видел Иуду насквозь. Пленник тогда даже отвёл свои глаза в сторону, дабы скрыть истинные мысли, но не надолго, ибо чуть прищуренный взгляд римлянина притягивал к себе, заставляя вновь волноваться и переживать.

Начались же все беды для Искариота весьма неожиданно. Иуда боковым зрением заметил, как римлянин встал с камня, на котором сидел, и двинулся в сторону пленников. Он был довольно высокого роста, крепкий, но более всего Иуде запомнился пурпурный шарф на фоне белого плаща, который багровым полотнищем развевался на ветру, завораживая и пугая. Ничего другого уроженец Кериота запомнить не смог, ибо дальнейшие события начали развиваться столь быстро и стремительно и казались до того невероятными, что он даже потом долго удивлялся, происходили ли они вообще на самом деле.

Когда римлянин прошёл мимо Иуды, пленник облегчённо вздохнул, полагая, что все невзгоды уже позади. Но тем неожиданнее для него прозвучал вопрос, который словно камень с горы обрушился на голову Искариота. Узнав, что перед ним прокуратор Иудеи, уроженец Кериота, чуть не лишился чувств. Он даже не мог предположить, что на подавление мятежа в столь маленьком городке, как Ивлеам, прибудет сам прокуратор.

«Бог мой! – вопрошал пленник к всевышнему, – и зачем я только примкнул к бунтовщикам? Жадность подвела! Богатым захотел быть? Вот же глупец!?» – обречёно подумал Иуда, всё ещё надеясь на благоприятный исход. Когда же к его ногам рухнуло обезглавленное тело одного из заложников, пленник понял, что…

Иуда из Кериота вспоминал всё те события как жуткий сон, как дикий и нереальный кошмар. Он не хотел думать о них, но воспоминания те страшные помимо его воли сами настойчиво возвращались и возвращались к нему, как ни старался он забыть свою неожиданную драму. И вот уже в который раз перед глазами Иуды вставала бросавшая его в дрожь картина, как прокуратор доставал свой меч, резкий взмах и …

Дикая боль и кровь, ручьём хлынувшая из обрубков, где мгновение назад ещё находились пальцы, чуть было не свела его с ума. Иуда с тихими проклятиями, без оглядки бросился бежать с того страшного места. Он хорошо помнил, что бежал долго-долго, не разбирая дороги и не понимая, куда и зачем бежит, пока в изнеможении не повалился на землю, сухую и каменистую, изодрав при падении до крови всё лицо. Сколько времени он так пролежал, Иуда не ведал, но, придя немного в себя, поднялся на ноги и весь оставшийся день шёл строго на север, подальше от Иерусалима, подальше от Ивлеама, подальше от грозного и жестокого римского прокуратора.

Дорога была извилистой и трудной, она то поднималась в горы, то резко шла вниз. К тому же время приближалось к вечеру. В воздухе уже начинала чувствоваться прохлада. А Иуда всё брёл и брёл, словно во сне, пошатываясь от усталости и теряя направление движения. Он находился недалеко от какого-то города, он почти дошёл до его окрестностей, которые уже можно было хорошо рассмотреть с вершины горы. Искариоту оставалось теперь только дойти до городской окраины по начавшемуся пологому спуску, когда он вдруг жутко занемог. Иуда остановился, более не в силах идти дальше, ибо каждый сделанный шаг причинял ему неимоверную боль. Рука с отрубленными пальцами, до того только чуть беспокоившая ноющей и немного дёргающей болью, вдруг сильно воспалилась, покраснела и распухла. Из ран начал обильно вытекать зловонный жёлто-зелёный гной, и боль раскалённым железом от кончиков пальцев, которых не было, медленно и неумолимо стала ползти вверх, подбираясь к самому плечу. Рука горела огнём, и кожа её стала ярко-красной, постепенно приобретая черноватый оттенок. Иуда хотел идти вперёд, но перед его глазами вдруг всё закружилось, земля и небо смешались между собой, поплыли в медленном хороводе вместе с облаками и деревьями, воронкой стали подниматься в небо и затем уже где-то в высоте превратились в маленькую еле заметную точку. Он плохо соображал, так как в голове его что-то вдруг зазвенело, застучало, заухало, и более не в состоянии передвигать ноги Иуда рухнул, словно подкошенный, на пыльную землю в придорожные кусты. Сильный озноб, переходящий в дикую лихорадку, то доводил его до полного изнеможения, то отпускал, чтобы короткое время спустя вновь вернуться, но уже другими, более долгим припадком и дикими мучениями. Нестерпимые приступы накатывающей волнами дёргающей изнуряющей боли заставляли Иуду кататься по пыли и скрести землю ногтями, грызть её и скрипеть зубами, кричать до хрипоты и выть, словно побитая собака. Вскоре у него уже начало болеть всё тело, а не только рука с отрубленными пальцами. Иуда кусал губы, истощённо вопил и в кровь царапал лицо оттого, что голова буквально раскалывалась надвое от звенящей внутри неё боли. По-видимому гной, проникнув в кровь, медленно и неумолимо продвигался к мозгу, постепенно отравляя его, а потому неся с собой нестерпимые мучения и медленную смерть. Вскоре Иуда потерял сознание. Он лежал в придорожной канаве, мимо него проходили многочисленные паломники, шедшие на праздник в Иерусалим, но никто не обращал внимания на неподвижное человеческое тело, видимо, полагая, что путник уже мёртв. Иуда так умер бы в грязной яме, куда упал, катаясь по земле в болезненном припадке, если бы не случайная встреча, о которой он не знал…

«Но как всё-таки я попал в этот дом?» – стараясь отогнать тяжелые воспоминания, спрашивал себя Иуда. Он постарался переключиться на другие мысли. Правая рука его немного ещё побаливала, и никак нельзя было привыкнуть к тому, что пальцев на ней нет, хотя несчастный Искариот чувствовал их, и даже казалось, что мог ими пошевелить. Необычный запах, исходивший от чистой повязки на ране, приятно кружил голову. Здоровой рукой Иуда провёл по лицу, но, когда дошёл до шеи, сердце его вдруг похолодело. Он быстро пошарил у себя на груди, однако ничего не обнаружил.

– Кошелёк??? Где мой кошелёк с золотом, полученным от прокуратора? Украли?! Господи! Вот же напасть… ограбили!!!..

Паника, горечь, досада, злость, перемешиваясь между собой, одновременно возникли в его душе. Вот только непонятно было Иуде, на кого же следовало направить все свои внезапно возникшие чувства. Он попытался встать, но слабость в ногах не позволила ему это сделать, хотя мысль о пропаже денег не давала Иуде покоя. Осознание того, что его ограбили, вводило Искариота в жуткое отчаяние.

«Надо встать и искать! Но где? Сколько же я был без сознания? День, сутки, неделю или месяц? Наверное, здесь меня и обокрали, обобрали до нитки?» – с досадой подумал он, оглядываясь по сторонам и не зная на ком бы сорвать клокотавшую в нём злость. Но это состояние его длилось не долго. Иуда быстро понял безнадёжность своего положения, так как был не в силах предпринять что-либо, дабы найти пропавшие деньги. Понимая собственное бессилие, постепенно перешедшее в растерянность, он натянул одеяло на самую голову и заплакал.

Именно в этот миг, когда Искариот был близок к помешательству, раздался скрип двери, и в комнату вошла невысокая женщина. Она тихо приблизилась к больному, улыбнулась ему и ласково сказала:

– Доброе утро! Вот ты, наконец, и пришёл в себя! Я приготовила тебе горячую похлёбку! Поешь! Ты ослаб за время болезни. Теперь надо набираться сил!

Иуда внимательно посмотрел на женщину. На вид ей было не более сорока лет. Правда, седина кое-где уже тронула её густые чёрные волосы. Но, тем не менее, незнакомка имела приятную внешность, и черты её лица были красивы и благородны.

– Как я попал сюда? – слабым голосам спросил Иуда, принимая из рук хозяйки миску с тёплой похлёбкой. Ароматный запах мясного бульона был столь силён, что Искариот вдруг ощутил, что за время болезни дико проголодался, но, однако, досада от потери денег всё-такт была сильнее, нежели голод. Иуда уже, было, открыл рот, чтобы спросить о золоте, но не успел. Хозяйка не дала ему ничего сказать. Она начала кормить больного с ложки и принялась рассказывать, как он оказался в их доме. Иуда с жадностью принялся поедать тёплый суп, слушая неторопливый рассказ и забыв на короткое время о пропаже денег.

– Тебя сюда притащил на своих плечах мой сын. Он наткнулся на твоё тело случайно. Вначале подумал, что ты мёртв, а оказалось, жив! Вот он тебя и принёс. И лечил тебя тоже он. Целую неделю не отходил от твоей постели, повязки менял, мази всякие и снадобья прикладывал. Он у меня умелец! А сегодня рано утром, когда тебе стало лучше, он ушёл в Капернаум. Людям ведь везде нужна его помощь, – тихим голосом говорила женщина, докармливая больного. Затем она протянула Иуде его кошелёк и почти шёпотом сказала, – ты потерял деньги, когда тебе стало плохо. Сын нашёл кошелёк рядом с тобой в траве и просил передать.

– Добрый у тебя сын! – радостно проговорил Иуда, как только увидел свой кошелёк в целости и сохранности. Настроение у него, конечно, сразу же улучшилось, он даже хотел пошутить, но его перебил чей-то ворчливый голос, раздавшийся из-за двери.

– Мой сын со всеми добр. Всякого первого встречного, юродивого или убого, в дом мой тащит, своего-то пристанища у него нет. Рубаху последнюю готов снять с себя и отдать нищему, – щуря глаза и шаркая ногами, в комнату вошёл старик. Он строго и весьма недовольно посмотрел на лежавшего Иуду и добавил, – всех кругом мой сын жалеет, только нам от того нет никакой пользы. Убытки есть, а пользы нет! Болтается целыми днями неизвестно где, лучше бы мне помогал плотничать, но нет! Я, говорит, должен людям помогать! Видите ли, он должен? Такое, говорит, моё призвание по жизни! И тебя, вон, притащил, не спросив у родителей согласия на то. Теперь вот придётся тебя кормить, поить, да выхаживать. Ему-то что? Ходит себе по городам, а о доме родном никаких забот. Судя по одежде, ты, милый человек, не богач, который смог бы заплатить за уход серебром или золотом?

– Прекрати Иосиф! Как тебе не стыдно так говорить? Человек чуть было не умер, разве деньги сейчас главное? – укоризненно качая головой, сказала вошедшему в комнату старику молодая женщина.

– А ты, Мария, как и твой сын, такая же добрая и глупая, всем готова помочь! А заработок-то только мой. Думаешь легко мне добывать средства на жизнь плотницким ремеслом? Да, и работы сейчас нет. Чем кормиться-то будем? Твой сын ведь деньги за лечения с людей не берёт! А те, что зарабатывает, раздаёт нищим. Видно, Господь совсем лишил его разума, коли, он помогает всем бесплатно, – тяжело вздохнул старик.

Иуда молча слушал перебранку хозяев дома. В спор вступать он не стал, правильно рассудив, что не его это дело вмешиваться в чужие семейные распри. Тем более, у Иуды были совсем другие желания и мысли. Ему не терпелось, чтобы хозяева дома поскорей бы убрались из комнаты, дабы дать ему возможность пересчитать свои деньги: все ли на месте? Долго ждать Иуде не пришлось. Старик, постояв немного и не дождавшись на свои вопросы ответа, безнадёжно махнул рукой, то ли на свою жену за её несогласие с ним, то ли на своего отсутствующего сына за его неучастие в домашних делах, повернулся и вышел из комнаты. Хозяйка также вскоре ушла по делам, забрав у больного миску, которую тот быстро опустошил. Оставшись один, Иуда решил тут же проверить, все ли его деньги целы, или какая-то их часть пропала. Превозмогая слабость, он сел и быстро развязал кошелёк.

– Слава тебе, Господи! – воскликнул радостно Иуда и откинулся назад. Всё его богатство было на месте. Он закрыл глаза и еле слышно прошептал что-то наподобие молитвы. Кого и за что благодарил уроженец Кериота, было неизвестно. Может быть, он вознёс молитву Богу за то что, тот помог сохранить деньги, или шептал слова благодарности за своё чудесное спасение? Никто не знал. Даже сам Иуда не сказал бы толком, спроси его в тот миг: «О чём твоя молитва, добрый человек?»

Почти всю неделю Иуда пролежал в доме бедного плотника Иосифа из Назарета, пока не почувствовал себя абсолютно здоровым. Рука его постепенно заживала и уже почти не болела. Правда, он продолжал чувствовать свои отрубленные пальцы, особенно когда хотел что-то взять, и испытывал досаду, что у него не очень получалось. Но вскоре тремя оставшимися Иуда научился хорошо справляться с разными делами: и гвозди вколачивать, и горшки делать, и писчую палочку держать. Покидая дом Иосифа и Марии, он дал им несколько мелких монет. Его поступок вначале удивил старого человека, но потом Иосиф расчувствовался и даже чуть расплакался на прощанье, от души сожалея, что Иуда не его родной сын, который совсем ему, старому человеку, не помогал. Взяв деньги, старик ушёл в дом, а хозяйка отправилась проводить выздоровевшего гостя, ведь он впервые оказался в Назарете и не знал, куда ему идти. Она довела Иуду почти до самой окраины города.

– Эта дорога приведёт тебя в Иерусалим, – сказала Мария, указывая в одну сторону, – а эта ведёт в Тивериаду, что на Геннисаретском море.

– Прости Мария, что доставил вам много забот и хлопот. Спасибо тебе и Иосифу за всё. Сыну своему передай от меня огромную благодарность. Очень жаль, что нам не пришлось с ним увидеться. А, как, кстати, имя твоего сына? Ведь я так и не знаю, как зовут моего спасителя? – прощаясь, спросил Иуда.

– Иисус! – последовал короткий ответ. – Иисус его имя! Не забудешь?

– Конечно, не забуду! Я теперь его должник на всю оставшуюся жизнь! – сказал Иуда и быстро зашагал прочь. Вскоре он скрылся за поворотом. Мария же, постояв недолго и погрустив о чём-то, медленно пошла домой. А Иуда тем временем весело и бодро шагал по дороге на север Галилеи, даже не предполагая, как круто изменится его судьба, когда он вновь встретится со своим спасителем, дабы стать его учеником, первым и любимым.

***

Восхитительная природа Галилеи разительно отличалась от суровой и каменистой Иудеи, где камни, песок да редкие заросли чахлых деревьев, разбросанные по всей области большими родимыми пятнами, являлись основным пейзажем печальных окрестностей иудейских городов, включая и сам Иерусалим. Галилея же была совершенно другой. Она даже зимой очаровывала своей приветливой зеленью многочисленных садов, кустарников и финиковых рощ, молодой осиновой порослью и краснолесьем – кедрами и горными елями. Весной же долины, равнины и низменные луга Галилеи покрывались бурной растительностью, ковром всевозможных полевых цветов, изумрудного цвета травой, ласковой и шелковистой, по которой в поисках корма большими стаями перепархивали с места – на место доверчивые горлицы, смелые скворцы и любопытные трясогузки. Здесь же шумные дрозды неожиданно вспархивали из-под самых ног и дружно с гамом и криком перелетали чуть вперёд и снова опускались в траву.

Маленькие голосистые жаворонки в синем небе пели свои весёлые брачные песни, призывая подруг разделить с ними радость бытия. В полноводных реках и ручьях, изобилующих рыбой, аисты и серые цапли степенно и гордо, не торопясь, ловили лягушек и водяных черепах, не обращая внимания на подходящего к ним путешественника, а потому и подпуская его почти вплотную. Горы Галилеи, перемешиваясь с долинами и даже как бы вырастая из них, ни коим образом не умаляли красоты этого чудесного края, но напротив придавали дополнительное очарование своими вершинами, внушая человеку высокие, чистые помыслы и величайшее вдохновение. Наверное, поэтому галилеяне слыли смелыми, храбрыми, отважными, преданными и трудолюбивыми людьми. Маленькие их города и большие деревни, уютные и многолюдные, располагались близко друг от друга, и эта близость давала возможность горожанам и деревенским жителям общаться между собой, жить в дружбе и спокойствии, не притесняя соседей, но и себя не давая в обиду. Галилея никогда не думала о богатствах, величии и роскоши, она была равнодушна к серебру и золоту. Уделом галилеян считался труд на земле, которая и давала людям истинное удовольствие и радость жизни, одаривая их богатыми урожаями садов – яблоневых, гранатовых, финиковых, ореховых, фиговых – да виноградников. Мерилом же существования на свете у галилеян была честность и порядочность. Живя в достатке, но, не думая о богатствах, они славились своей добротой и гостеприимством, хорошим вином и весельем, обильным застольем и многочисленными праздниками.

***

Миновало уже почти четыре года, как Иуда покинул родные места. После своего чудесного спасения он ещё долго бродил по Галилее и, наконец, нашёл себе пристанище в Кане, небольшом городке, расположенном в красивой долине, в нескольких стадиях на юг от которой возвышалась гора Фавор.

Иуде понравилась его новая родина. Он вдруг оказался, словно в другом мире, а поэтому быстро забыл печальный и бедный свой Кериот, в который даже не помышлял возвращаться. Да и не хотелось ему жить под постоянным страхом встречи с римскими легионерами или, не дай бог, с самим римским прокуратором, а ведь на Галилею моя власть не распространялась.

Хотя на чужбине Иуде вначале приходилось не сладко, но, будучи человеком сметливым и довольно предприимчивым, он много трудился и вскоре сумел понравиться одному богатому, господину торговавшему разными товарами по всей Палестине и владевшему в окрестностях города большими садами. Не прошло и пары месяцев, как он поручил Иуде одновременно управлять виноградниками и заниматься всеми торговыми делами. Место в доме торговца было весьма доходное, ибо хозяин положил ему неплохой заработок, да и сам Иуда умудрялся ещё кое-что прирабатывать, набрасывая несколько мелких медных монет сверх цены при продаже виноградного вина и другого товара. Он совершенно не скучал по родному дому, который оставил в Кериоте, и не думал о своих родителях, братьях, близких, друзьях и знакомых. Иуда даже не знал, живы ли его отец и мать, так как навсегда вычеркнул их всех из своей памяти. Да и зачем ему были нужны бедные родственники из мрачной и нищей Иудеи, когда его дела пошли в гору, и он начал богатеть. А кормить стариков Искариот не хотел.

«Не нужны они мне! – размышлял он про себя, когда совесть вдруг начинала немного грызть сына Рувима и Цебореи. Правда, Иуда быстро гнал прочь внезапно возникшую и запоздалую жалость. К другому стремился бедный уроженец Кериота. – Новая судьба, которую я собираюсь сотворить своими руками, требует моего отречения от старой и никчемной жизни, – продолжал он оправдываться сам перед собой, – следует навсегда забыть своё бедное и никчемное прошлое существование! Пусть для всех я умер, пропал, но зато для себя родился заново!» – твёрдо решил Иуда, довольно потирая руки.

Человеком Искариот был бережливым, даже можно сказать, скаредным, а потому сумел вскоре скопить достаточную сумму, чтобы начать собственное дело, к тому же, несколько талантов серебра под малые проценты ему обещал дать хозяин.

– Ты парень оборотистый, рачительный! Купи разного товара, перепродай его в Хайфе, или в Кесарии или вон в Птолемаиде. Хороший навар получишь, и долг мне вернёшь, конечно, с небольшими процентами, да и тебе останется кое-что, – учил он Иуду, даже не предполагая, что в голове у того были совсем другие мысли и планы относительно собственного будущего, недооценивал торговец сообразительность и сметливость своего работника.

«Может, ещё хозяйские деньги и возвращать-то не придётся. Женюсь вот на его единственной, великовозрастной дочурке, так вообще всё хозяйское имущество моим станет. Или продам вино, накуплю товара всякого, возьму деньги в долг, да махну в далёкие края, например…», – не придумая ещё куда махнуть, мечтал Искариот. Хотя все его знания об окружающем мире ограничивались Палестиной, да и то не всей, а только тремя её областями, в которых ему пришлось побывать.

Иуда ещё долго грезил о своей предстоящей богатой жизни, не ведая даже о том, что все его желания так и останутся в мечтах. Никогда не суждено будет им сбыться, ибо послушавшись совета торговца и взяв у него деньги в долг, он, конечно же, не поедет в Кесарию, дабы случайно не встретиться со мной, римским прокуратором, а специально направится в противоположную моей резиденции, сторону. Иуда тогда рассуждал абсолютно правильно, а потому, загрузив несколько повозок молодым виноградным вином и сухими фруктами, поехал на северо-запад Галилеи, в главный её город, расположенный на побережье Средиземного моря.

***

Птолемаида встретила вновь испечённого торговца шумной и весёлой жизнью, которая буквально клокотала и бурлила, словно морская вода, неистово бившаяся о массивные причалы в дни штормов и ненастья. Да и не мог этот портовый город со своими широкими и прямыми улицами, вымощенными шлифованным камнем, высокими домами из белого известняка, розового туфа и серого мрамора жить по-другому. Ведь на его многолюдных ежедневных базарах можно было встретить гостей из Египта, Греции, Кипра, Сицилии, здесь также торговали иноземцы из далёкой Иверии, Финикии, Ливии и Армении, сюда приводили свои длинные караваны торговцы из Персии и Индии. Здесь красивые женщины, свободные в нравах и выборе, соблазняли мужчин, продавали им своё тело, искали встречи с богатыми торговцами, дабы ублажить их похоть, усладить их плоть, выполнив любое желание развратных прелюбодеев. Самый богатый город Галилеи жил сытной и довольной жизнью, а потому Иуда вначале был поражён, испуган, изумлён нравами и обычаями, царившими в нём. Ему, уроженцу бедного и захолустного Кериота из строгой и жестокой Иудеи, всё было необычно и ново.

Птолемаида понравилась Иуде, хотя поначалу немного запугала его своей всепоглощающей свободой, дозволяющей делать практически всё, что заблагорассудится человеку в его праздных желаниях. Но прошёл всего один день, и он без памяти влюбился в этот портовый город, раскинувшийся вдоль берега тёплого Средиземного моря.

«Вот накоплю побольше денег, женюсь, а когда виноградники станут моими, переберусь сюда жить. Куплю большой дом, найму работников, торговлю расширю. Глядишь, и должность какую-нибудь государственную прикуплю», – предавался Иуда мечтам, открывая ранним утром на местном базаре винную лавку своего хозяина. Он раскладывал и расставлял по полкам кувшины и меха с молодым вином и при этом что-то тихо шептал. Со стороны могло показаться, что Иуда превозносит молитву, дабы сегодняшняя его торговля шла успешно, но не молитва то была. Он просто имел привычку вполголоса просчитывать, какой доход ему удастся получить сегодня за продажу товара, и сколько монет он сможет оставить себе.

От этих приятных мыслей Иуду оторвали первые покупатели. Молодое виноградное вино из города Кана славилось своим вкусом и ароматом, а потому у его лавки после открытия всегда образовывалась небольшая очередь. Первый день на базаре начался удачно. Торговля в тот день шла весьма бойко. Солнце ещё не достигло зенита, а Иуда уже распродал все свои дневные запасы. Он пересчитывал вырученные деньги за проданные меха с вином и раздумывал, не привезти ли ещё хмельного напитка, если торговля пошла так хорошо, как неожиданное чувство дикого и совершенно необъяснимого страха вдруг охватило его с ног до головы. Иуда не мог понять причину своего испуга, который был столь сильным, что продолжать работу было просто невозможно. Встревоженный этой нахлынувшей волной тревоги он привстал на носочки, выглянул из-за прилавка на улицу и осмотрелся по сторонам. Ничего подозрительного вокруг не было. Правда, в самом начале торговых рядом стояли несколько римских легионеров. Они о чём-то оживлённо разговаривали с продавцами, смеялись, спорили с ними, торговались. И раньше Иуда неоднократно видел здесь римских воинов, они довольно часто заходили и к нему в лавку, чтобы купить вино, но только в этот раз он почему-то жутко их испугался. Особенно стало страшно, когда Иуда заметил, как один из римлян бросил недобрый взгляд в сторону его лавки, затем что-то шепнул другому и тот сразу же куда-то ушёл.

«Господи, да что же я так испугался? Недобрый взгляд, кивнул! Да показалось всё это! Понапридумывал незнамо чего», – успокаивал сам себя Иуда. Однако тревога, пришедшая так быстро и внезапно, уходить не захотела. Она острой занозой засела в его голове, никак не желая покидать воспалённое сознание Искариота, а потому и не давая думать ни о чём другом. Иуда вновь зашёл в лавку и стал во второй раз пересчитывать дневную выручку, проверять записи расходов. Он постарался отвлечься обычными своими делами от назойливых мыслей, пугающих его какими-то неизбежными грядущими неприятностями, непонятно где и когда подстерегающими. Но работа не шла. Буквально всё у него валилось из рук, то бумага падала, то писчая палочка ломалась, то он постоянно сбивался со счёта и начинал заново, злясь на себя и на свой беспричинный страх.

Иуда старался не смотреть в сторону римских легионеров, но что-то безудержно тянуло его сделать это. Он сдерживал, как мог, своё желание, но соблазн узнать, ушли римляне или нет, был столь велик, что Искариот не удержался и вновь взглянул туда, где стояли легионеры. Иуда только начал приглядываться к лицам солдат, как один из них, стоявших к нему спиной, вдруг резко повернулся, и взгляды их на какое-то мгновение встретились. Знакомые чёрные глаза пытливо посмотрели прямо на Иуду, и тот сразу же почувствовал, как липкий пот заструился тоненьким противным ручейком вниз по спине.

«Ну, вот и всё! Это конец!» – обречёно подумал Искариот, резко отшатнувшись вглубь лавки. В невысоком чернявом римлянине, внешне похожим на иудея, он тут же узнал помощника прокуратора. Уроженец Кериота в страхе попятился ещё дальше от прилавка, задев спиной пустые глиняные горшки, которые с грохот упали на пол и разбились. Шум от их падения был очень сильным, но Иуда даже не обратил на это внимание. Сердце его бешено колотилось, руки и колени дрожали, а мысли лихорадочно метались в голове в надежде найти выход из сложившейся ситуации. В памяти Иуды тут же всплыла его первая встреча со мной, римским прокуратором, и от этого его даже стало слегка поташнивать. Легионеры тем временем спокойно прошлись по базару, останавливаясь около прилавков и что-то покупая. Римлянин, который так напугал Иуду, оказавшись рядом с его винной лавкой, как-то мимолётом бросив взгляд на пустой прилавок, двинулся со своими спутниками в мясные ряды. Искариот облегчённо вздохнул и подумал: «Не узнал…»

Он собирал осколки разбившихся кувшинов, как вдруг услышал над собой знакомый, но давно позабытый голос, который весело спросил его:

– Эй, хозяин? Говорят у тебя хорошее вино? Привези вечером для нас бочонок, мы обязательно зайдём! Слышишь? Ты где?

Иуда выглянул из-под прилавка и замер на месте. Перед ним стоял Савл, центурион из моего, прокураторского, легиона. Искариот, заискивающе улыбаясь и стараясь говорить как можно спокойнее, ответил:

– Да, да! Конечно, вечером привезу! Просто сегодня вино уже раскупили. Но я привезу, обязательно вечером доставлю…

Он ещё что-то бормотал, извинялся, не поднимая глаз и склоняя голову ниже и ниже.

– Эй, что с тобой? Не заболел ли ты? Лицом что-то стал бледен? – вновь спросил римлянин тоном чуть насмешливым и даже немного издевающимся. Но, может, это всего лишь показалось Иуде?

– Нет, нет! Всё хорошо, хотя… – однако, договорить Искариоту не пришлось, ибо его уже никто не слушал. Когда Иуда поднял голову, перед его лавкой уже не было центуриона Савла.

– Может, не узнал? Точно не узнал! Иначе…, – успокаивал себя торговец, тем не менее, тревога его не покидала. Тогда Иуда вышел из своей лавки и, дойдя до поворота, откуда начинались мясные ряды, осторожно, дабы не привлечь ничьего внимания, заглянул за угол, за который завернули римляне. Воины вместе с Савлом в этот момент покупали баранью тушу. Весело о чём-то болтая и хохоча, они отдали мясо слугам, после чего покинули базар.

«Точно! Не узнал он меня, а так бы сразу схватил», – только и успел подумать Иуда, как новая волна необъяснимого страха чуть было не захлестнула его. А тут ещё торговец из соседней лавки, проходя мимо, хлопнул Искариота по плечу и громко, чуть ли не на самое ухо, прокричал:

– Кого это ты, сосед, здесь выслеживаешь?

– Никого! – не очень дружелюбно ответил Иуда, удивив тем самым лавочника, с которым был в приятельских отношениях.

Вернувшись к себе в лавку, Искариот решил прикрыть на сегодняшний день торговлю. Хотя вино в тот день раскупалось весьма хорошо, он закрыл лавку и направился в дом вдовы, где остановился на постой. Хотя старушка жила довольно далеко от базара, почти на окраине города, но зато брала с него очень дёшево.

– Что случилось Иуда? – спросила хозяйка дома, когда увидела своего постояльца, вернувшегося с базара раньше обычного. – Да, на тебе лица нет! Не заболел ли? Иди, приляг! Позвать соседку? Она хорошая знахарка, гляди, поможет!

Но Иуда даже не услышал её. Он и без слов старушки прекрасно понимал, что выглядит прескверно, ибо пока шёл домой, его несколько раз то вдруг бросало в сильный пот, то, наоборот, начинал бить жуткий озноб. Иуда, не говоря ни слова, знаками показал хозяйке, что ему ничего не надо и вошёл в свою каморку. Он еле доплёлся до лежанки, на которую и рухнул, полностью обессиленный, будто всё утро не за прилавком просидел, а в поле до глубокой ночи проработал за сохой. Мысли его в тот миг продолжали свой беспорядочный бег в голове, и он никак не мог сосредоточиться, дабы серьёзно подумать, что же ему предпринять. Иуда успокаивал себя, надеялся, что его не узнали, но тревога, а вернее страх, дикий и неуемный страх, поселившись внутри него, не давал спокойно и трезво мыслить ни о чём другом, кроме как о римлянах, одновременно заставляя вспоминать первую встречу с прокуратором.

– Всё! Это конец! Он нашёл меня! Прикинулся, что не узнал! Бежать, надо бежать! Но куда? В Сирию? Боже мой, что делать, что делать? Прокуратор ведь приказал мне отправлять ему донесения каждый месяц, а я столько лет молчал. Меня казнят! Эти римляне приехали за мной! – словно в бреду метался Иуда, не в силах найти выход. В тяжёлых мыслях прошёл весь остаток дня. Минул вечер. Наступила ночь, но и она не принесла ему облегчения, а только усилила панику. Правда, под утро Иуда немного успокоился, и ему даже удалось задремать, ибо усталость от бессонной ночи дала о себе знать.

«И чего я так испугался? Если бы прокуратор меня искал, то нашёл бы. Но ведь прошло четыре года, спокойных и тихих. Ну и зачем зря паниковать? Здесь-то я временно. А помощник-то, прокураторский, вполне вероятно, случайно проезжал. Да и не нужен я прокуратору, для чего ему меня искать, и какая польза от того? Пилат, скорее всего, забыл обо мне? Да и не узнал меня его помощник. Завтра же распродам всё вино и домой. Приеду и женюсь на хозяйской дочке. А, может, и правду говорят, что у страха глаза велики? Вот брошу сейчас с испугу всё, убегу и что? Заново начинать жизнь, когда она так удачно складывается?» – думал в полудрёме Иуда, успокаивая самого себя. Постепенно он уснул. Сон его был спокойным и глубоким. Ему даже приснилось что-то доброе и хорошее, вот только пробуждение оказалось не радостным.

Проснулся Иуда оттого, что на его живот неожиданно упало что-то очень тяжёлое. Он открыл глаза и увидел стоявшего в дверном проёме человека. Свет падал тому со спины, и поэтому лицо неизвестного невозможно было рассмотреть, но Иуда сразу понял, кто перед ним.

– Что же, ты, тайный наш осведомитель по прозвищу «Гончар», не подавал о себе никаких весточек? Прокуратор не доволен тобой! Более четырёх лет бездействия могут вредно сказаться на твоём здоровье! Ты меня понял, Иуда из Кериота? – насмешливо сказал Савл.

Иуда молчал. Он не знал, что говорить и как оправдаться. Страх, ушедший было вчера, вернулся вновь и овладел им настолько, что бедняга находился в полном оцепенении. Савл, мой помощник, спокойно наблюдал за самостоятельно отошедшим от дел тайным нашим соглядатаем. А Искариот, испугано выпучив глаза, продолжал молчать, будто ему отрезали язык. Ведь он не догадывался, что мой помощник совершенно случайно встретил его в городе на базаре. Не ведал Искариот также, что накануне отъезда в Птолемаиду центурион имел разговор со мной, прокуратором, именно о нём, уроженце Кериота, однажды уже оказавшего помощь в подавлении бунта и задержании главного зачинщика беспорядков. Если бы Иуда услышал хотя бы часть той беседы, то сразу бы понял, что его услуги срочно понадобились мне, поэтому, вызвав к себе своего помощника, я строго приказал ему:

– Мне нужно, чтобы наш человек вошёл в ближайшее окружение проповедника из Капернаума, прозвище которого Назорей. Хотя область Галилея формально мне не подчиняется, но зато она граничит с Самарией. Говорят, тот человек собирает большие толпы, раздаёт деньги нищим, того и гляди, поднимет людей на бунт. Нужен соглядатай, толковый, грамотный, хитрый, который докладывал бы о каждом шаге так называемого проповедника. Лучшего осведомителя чем тот, который выдал священника в Ивлеаме и которому я отрубил пальцы, подыскать будет сложно. К сожалению, не помню как его по имени?

– Иуда, сын Рувима, – подсказал тогда помощник.

– Вот, вот. Иуда! Его надо постараться найти! Он умён, сметлив, любит деньги, тщеславен, к тому жаждет власти.

Уроженец Кериота даже не мог предположить, что его будут искать по всей области, но тщетно, ибо следы, затерявшиеся пару лет назад, обнаружить так и не удастся ни в Иудее, ни в Самарии, ни даже в Перее с Десятиградием. И вдруг такая неожиданная удача…

Итак, Иуда молчал, ибо, чувствуя свою вину, не знал, что говорить и как отвечать. Но главное было не в этом, Искариот внезапно ощутил, что его больше не терзает тот дикий страх, от которого ещё вчера он готов был выть волком или накинуть верёвку на шею. Перед ним стоял помощник римского прокуратора, а Иуда не боялся его, так как понимал, что тот приехал не убивать и даже не наказывать его, но по какому-то весьма важному делу. Да и в тяжёлом кожаном мешочке были деньги, об этом Искариот догадался сразу, когда кошелёк, упав на его живот, звякнул тем звуком, который могли издать только монеты, причём золотые.

«Если бы меня хотели наказать, то не стали бы давать деньги, – здраво рассудил Иуда, поэтому его сейчас уже занимал совершенно другой вопрос, – интересно было бы узнать, сколько же там монет?»

Савл прекрасно понимал, какие мысли одолевают в данный момент уроженца Кериота, поэтому и дал тому немного времени всё осмыслить и прийти в себя.

– Ладно, Иуда, будем считать, что твой отдых закончился. В Капернауме, что находится в Галилее, объявился некий проповедник, имя ему Иисус, родом же он из Назарета, а посему прозвище его Назорей. Сегодня тебе надлежит закончить все дела здесь и затем отправиться в Капернаум! Надо как можно скорее найти того самого Назорея, стать для него своим человеком, которому бы он полностью доверял, и проследить за каждым его шагом! Ты сможешь это сделать! – тоном, совершенно не терпящим возражений, приказал Савл.

– Проповедника не придётся искать долго, – тяжело вздохнул Иуда.

– Это почему же? – удивлённо вздёрнув вверх свои густые чёрные брови, спросил мой помощник.

– Чего искать-то, коли, он уже найден. Я знаю его, – прозвучал короткий ответ Иуды.

– Д-а-а-а-а?! – изумляясь ещё больше, протянул Савл. – Это просто замечательно! Ты «Гончар» опережаешь время! – похвалил центурион будущего первого ученика, ставшим некоторое время спустя его помощником проповедника из Капернаума. Иуда ничего не ответил римлянину, но про себя подумал: «Ничего не поделаешь, придётся подчиниться, зато хозяйские деньги возвращать не придётся».

Центурион уже повернулся, намереваясь уходить, но вдруг неожиданно развернулся и строго сказал:

– Работу сразу бросать не надо. Деньги за вино, что хотел оставить себе, вернёшь своему хозяину. Прокуратор на службу воров не берёт, но вешает их. Ему нужны честные доносчики! Плата твоя будет достойной. Аванс ты уже получил! В кошельке найдёшь также тайную печать, которую надлежит ставить на своих доносах, дабы те, кому следует, отправляли их прокуратору в первую очередь! И не хитри, Искариот, нам про тебя всё известно!

Савл ушёл, не попрощавшись и не спросив Иуду, где и как он успел познакомиться с проповедником, за которым уже был приставлен следить.

Оставшись один, уроженец Кериота трясущимися от волнения руками развязал кошелёк и высыпал его содержимое себе на колени. Вздох облегчения и возглас радости одновременно вырвались из его груди. Золотые монеты чарующе и жадно засверкали в лучах восходящего утреннего солнца. И было их ровно тридцать.

***

Наступал вечер. Солнце потихоньку скатывалось за горизонт. Сбор урожая на винограднике, где работал Иуда, уже закончился. Всё ёмкости были заполнены отжатым соком солнечной ягоды, плотно укупорены и запечатаны. В глубоких земляных ямах напиток доходил и дображивал, дабы приобрести свой необыкновенный вкус, крепость, аромат, который всегда отличал молодое виноградное вино.

Подходил срок созревания хмельного напитка. Уже следовало подумать и о продаже молодого вина нового урожая. Обычно это дело поручалось кому-то из слуг, но в тот раз Иуда попросил хозяина отпустить его. Уж очень нравилось уроженцу Кериота заниматься торговыми делами, путешествуя по Галилее, Перее и побывав даже в Сирии. Как никто другой Иуда умел что-то выгодно сторговать, дабы потом, набросив на купленный товар пару лепт, перепродать его кому-нибудь другому, получив малую прибыль, но думая при этом: «Капли дождя, когда их много, заставляют реки выходить из берегов, так потихонечку я и сам разбогатею».

На повозке, запряжённой парой волов, Иуда выехал со двора ещё до восхода солнца. Он решил ехать в Тивериаду, город большой, богатый, расположенный на берегу озера. Путь туда был неблизким, вот поэтому Искариот и торопился, дабы, поднявшись ранним утром, попасть в город до наступления вечера. Ночью, да ещё с большим запасом вина и другого товара, путешествовать ведь было небезопасно. Время летело быстро. До города оставалось совсем немного пути. Иуда не волновался, ибо поспевал засветло. Наступавший тихий вечер предвещал хорошую погоду на завтрашний день. Дорога, по которой Иуде приходилось ездить довольно часто, извилистой лентой уходила в глубь небольшой, но довольно густой кедровой рощи. Он уже пересёк кедровник и выехал к густым зарослям дикой сливы, откуда до Тивериады оставалось рукой подать, когда до его слуха донеслись слабые крики, похожие на зов о помощи. Иуда, сидя, немного дремал, разморённый дневной духотой и зноем, но, услышав странные возгласы, тут же встрепенулся, остановил повозку и прислушался, не показалось ли ему. Однако вокруг стояла мёртвая тишина, которую нарушал лишь шелест листьев да, пожалуй, громкое дыхание волов. Искариот уже собирался тронуться дальше в путь, как вновь послышался шум борьбы, и затем уже вполне отчетливо раздались мольбы о пощаде.

«Ого, – встревожено подумал Иуда, – надо бы спрятаться, а то, чего доброго, и меня ограбят».

Сразу поспешить на помощь он не решился, не его это было правилом, сломя голову бежать неизвестно куда, не проверив, что и как, а поэтому, привязав волов к дереву, Иуда осторожно пошёл в сторону, откуда доносились крики. Часто останавливаясь и прислушиваясь, он с трудом пробрался через колючие заросли терновника и вскоре оказался недалеко от того самого места, откуда доносились шум борьбы и призывы о помощи. Через ветви густого кустарника перед Иудой предстала довольно мерзкая картина: трое здоровых и крепких мужчин связывали по рукам и ногам молодую девушку. Видимо, она сильно сопротивлялась, так как на лицах разбойников красными набухшими полосами виднелись царапины, у одного даже глаз начал заплывать большим синяком, а у другого из носа сочилась кровь. Иуда подошёл как раз именно в тот момент, когда три негодяя, наконец-то, справились со своей жертвой. Заткнув девушке рот какой-то грязной тряпкой или пучком сухой травы, они, тяжело дыша, присели рядом с ней на землю отдохнуть и перевести дух.

Девушка была очень молода. Обессилев от явно неравной борьбы, она неподвижно лежала на земле и уже не кричала и не звала на помощь, но тихо и беззвучно плакала. Расстояние, откуда Иуда наблюдал за произошедшей на поляне борьбой, было столь незначительным, что он даже смог рассмотреть, как по щекам юного создания из-под длинных ресниц её закрытых глаз ручьём текли слёзы. Лицо несчастной девушки показалось Иуде знакомым. «Где же я видел её? – подумал он, лихорадочно стараясь вспомнить, – ну, конечно, это же та самая красавица, которая убежала от меня прошлым месяцем на базаре, даже не назвав своего имени».

Иуда тогда впервые приехал в Тивериаду. Он делал большие закупки рыбы для хозяина, когда встретил девушку на базаре. Весёлая, жизнерадостная, красивая, высокая, стройная – она сразу же обратила на себя его внимание, и он ещё тогда, увидев её впервые, понял, что девушка не просто ему очень сильно понравилась, но полюбил её. Иуда украдкой бросал взгляды на прекрасное лицо незнакомки, восхищался про себя её густыми светлыми волосами, роскошными и длинными, и необыкновенными глазами, большими, цвета небесной лазури, любовался стройной фигурой девушки, тайно и с жадностью желая дотронуться до её тела, обнять за талию, тонкую и гибкую.

«Удивительно, но как же она красива, хотя совершенно не похожа на наших женщин, – думал Иуда, завидуя и уже заранее ненавидя того, кто станет обладать этой красавицей, мгновенно ставшей его мечтой».

Незнакомка недолго пробыла на городском рынке и, купив кое-какую мелочь, быстро ушла с базара. Иуда не мог бросить свой купленный товар или поручить кому-нибудь, присмотреть за ним, ибо, впервые приехав, никого не знал в этом городе. Доверить же местным торговцам он побоялся, а потому и не пошёл вслед за девушкой, чтобы самому проследить за ней и узнать, где и с кем живёт красивая юная горожанка. Ближе к вечеру, когда все дела были закончены, и пришло время отправляться в обратную дорогу, Иуда постарался, было, расспросить о девушке у местных лавочников, но его попытка оказалась тщетной. Торговцев, как назло, в тот день на рынке оказалось мало, да и к вечеру половина из них уже разошлась, поэтому толком никто не смог ему что-либо рассказать о красавице. Правда, один из торговцев с непонятной вдруг злобой назвал её недотрогой, которая, дескать, строит из себя госпожу, хотя за душой и медной монеты не имеется. Имя же незнакомки он не назвал, то ли Иуда позабыл спросить от волнения, так уж ему понравилась эта местная девушка, то ли сам торговец специально не сказал, не известно. Хотя спустя несколько дней Искариоту повезло, и он совершенно случайно узнал, что юная горожанка, так сильно понравившаяся ему, живёт в какой-то маленькой деревне, расположенной на берегу озера в пяти-шести стадиях от города. Однако название того селения он как-то сразу не запомнил.

Та красавица с тех пор часто являлась ему во сне, не давая себя забыть.

«Обязательно найду её! Найду, чтобы взять в жёны, – твёрдо решил про себя уроженец Кериота. – Но как же тогда хозяйская дочка?» – всплывал в его голове справедливый вопрос, от которого Иуда просто отмахивался как от назойливой мухи в жаркий день. Он был влюблён, а потому и грезились ему совершенно другие события, нежели женитьба на дочке богатого торговца. Иуда видел себя уже состоятельным и уважаемым человеком, он мечтал, как войдёт в дом прекрасной незнакомки и как она бросится от радости к нему на шею. Но… Что его встреча с прекрасной мечтой произойдёт в столь нелепой ситуации, такого Иуда даже предположить не мог. Его грёзы рассыпались сегодняшним вечером.

«Да… – размышлял Иуда, глядя на связанную девушку, – по моему разумению, я должен ей помочь! Только вот чем? Ведь я совершенно бессилен. Как можно спасти её? Одному мне ни за что не справиться с тремя злодеями. Этой несчастной теперь стоит уповать только на Господа, поэтому мне не стоит вмешиваться, к тому же на повозке полно вина. Не хватало ещё, чтобы на мою голову обрушились всякие напасти. Вдруг отберут весь товар!? Что тогда хозяин скажет? Что мне делать? Ведь выгонит в три шеи и прощай все мои планы: богатство, сытая и спокойная жизнь, не говоря уже о должности какой-нибудь. Нет уж! Лучше немного подождать! Или стороной объехать? Будто я всего этого и не видел. Не было меня здесь! Ежели красавице повезёт, то хорошо. А ежели не повезёт? Ладно, не стоит себя укорять в том, в чём не виноват. Злодеев таких надо бы сурово наказывать! Но что я один могу?» – успокаивал себя Иуда, хотя, конечно, чувствовал, но не хотел себе признаться в том, что его нежелание вмешаться было продиктовано самой обычной трусостью. Только вот поделать он с собой ничего не мог, поэтому и уговаривал себя, искал оправдание и ведь находил, соглашаясь со своими же собственными доводами.

От мыслей Иуду вновь отвлёк шум возобновившейся борьбы. Он мгновенно насторожился и сквозь ветки кустарника увидел, как один из разбойников встал и подошёл к лежавшей девушке. Вот он, скалясь и отпуская при этом грязные шутки, начал вдруг грубо трогать своими руками её тело. Двое других, сидя в это время на пожухлой траве и отпуская всякие скабрезности, похохатывали и давали советы, как тому лучше совладать с девушкой.

– Ефрем, ты посмелей, посмелей! Не робей! Она податливая, только надо уметь её раззадорить, – покрикивали они, во все глаза следя за своим собратом, завидуя ему и горя похотливым желанием побыстрее занять его место.

Но, видимо, незаметно освободившись от пут и верёвок, пленница решила бежать, а не становиться жертвой насильников. Непонятно, откуда у девушки взялись силы, но она вдруг ударила разбойника, пожелавшего первым обладать ею, коленом прямо в пах, отчего тот завыл от боли и начал кататься по земле. Девушка тем временем вскочила на ноги и попыталась убежать. Благо неподалёку росли густые заросли дикой сливы, где она ещё могла бы спрятаться от насильников. Вот именно в этот момент и выскочить бы Иуде из кустов, да закричать, напугать разбойников, вступиться за юную горожанку, дабы дать ей возможность убежать, скрыться, спастись от позора.

Да, только не таков был тайный мой соглядатай, чтобы, сломя голову, ринуться на помощь пусть даже своей давней мечте, коей являлась красивая незнакомка, любимая им и желанная. Он остался стоять на том самом месте, где и стоял, продолжая волноваться, переживать, но наблюдать, не предпринимая никаких попыток спасти попавшую в беду девушку. А красавице не удалось даже сделать и нескольких шагов, как двое других бандитов, сорвавшись со своих мест, словно гончие собаки, разом догнали юную беглянку и набросились на неё, повалив на землю. Конечно же, будучи столь хрупким и нежным созданием, девушка не смогла сдержать нападение двух взрослых мужчин. Злодеи, наверняка, добились бы своей цели, хотя красавица и сопротивлялась яростно и неистово. Каким-то образом ей удалось вырвать изо рта вновь вставленный кляп, и она опять принялась громко кричать и звать на помощь, при этом отбиваясь ногами, кусаясь, царапаясь и неистово молотя руками изо всех своих сил по головам и лицам насильников.

Иуда постоял ещё немного, повздыхал и решил всё-таки не ввязываться в драку. Он осторожно, так, чтобы ни малейшим шорохом не выдать своего присутствия, развернулся и собрался уже, было, идти назад к своим волам и повозке, но не успел…

– Остановитесь! Немедленно остановитесь! Вы же люди, люди, а не звери дикие! – раздался чей-то громкий голос, заслышав который, не только разбойники прекратили мучить девушку, но и Иуда вдруг замер на месте. Со стороны города быстрым шагом шёл человек.

– Остановитесь! Что вы делаете, люди? Разве можно так обращаться с женщиной, тем паче с ребёнком? – вопрошал он, почти бегом приближаясь к насильникам, которые, застыв от удивления, ждали, когда путник, решивший вмешаться не в свои дела, подойдёт к ним.

– Чего тебе надо? Ты кто такой? Случайный прохожий? В город идёшь или из города? Вот и иди своей дорогой, не вмешивайся! А то и тебе намнём бока! Иди, иди отсюда! – посыпались угрозы на подошедшего незнакомца.

– Остановитесь, безумцы! Она же ещё дитя! – говорил спокойно прохожий, нисколько не испугавшись грозных предупреждений разбойников. Он был невозмутим и уверен в себе.

– Она не дитя, а блудница, колдунья и воровка! Эта дитя, как ты её назвал, ввела в искушение нашего отца, дабы обманом завладеть его деньгами и домом, а нас выставить на улицу. Мы её сначала проучим по-мужски, потом побьём камнями и отпустим домой, если она останется живой, – ответил один из злодеев.

– Отпустите её! Кто не безгрешен на земле нашей, братья? Если всё то, что вы говорите, правда, я готов отдать вам свои деньги, которые она выманила у вашего отца, и даже немного добавить, – с мольбой в голосе попросил странный незнакомец.

– Деньги, говоришь, отдашь на неё? Золотом заплатишь или серебром? Значит, ты готов отдать свои деньги за эту блудницу? Стало быть, ты и сам такой? А, твои деньги, если они лишние, мы заберём у тебя! – во всю глотку наперебой загоготали разбойники, после чего один из них быстро подскочил к прохожему, посмевшему заступиться за девушку, и сильно ударил того кулаком прямо по лицу. Незнакомец пошатнулся, но не упал, и на удар не ответил ударом, а только как-то виновато улыбнулся и рукавом вытер выступившую в уголках рта кровь. Нападавшего такая ответная реакция странника привела в ярость и тогда, размахнувшись и смачно выругавшись при этом, он сильно ткнул парня палкой в живот. Но незнакомец вновь устоял на ногах.

– Зачем драться, братья? Давайте всё решим миром, мы же ведь люди! – улыбаясь, обратился он к нападавшему на него разбойнику. Более ничего другого незнакомец сказать не успел. Все трое вдруг разом набросились на него. Они повалили прохожего на землю и начали его зверски избивать ногами, руками, палками. Иуда беспокойно наблюдал за всем происходящим, стараясь держаться тихо-тихо, дабы случайным или неосторожным движением не выдать бы своего присутствия. Он лихорадочно соображал, как бы ему незаметнее уйти к волам и повозке. Тревога его стала нарастать, когда драка начала перемешаться к тому месту, где прятался Иуда.

«Чего доброго и мне достанется, – думал он, глядя на жуткое избиение. – Не повезло парню. И чего он вмешался? Эти бандиты его убьют и деньги отберут. Не дай-то Бог, меня увидят!»

Иуда уже осторожно развернулся, встал на цыпочки, чтобы идти назад, как вдруг на поляне за его спиной всё резко изменилось. Незнакомец, что вступился за девушку, сумел разбросать по сторонам напавших на него бандитов и подняться на ноги. Затем он ловко вырвал из рук одного из разбойников его длинную палку и, мастерски орудуя этой дубинкой, словно легионер копьём, начал избивать злодеев, нанося им удары по бокам и по спинам. Причём, делал это незнакомец весьма искусно и умело. Иуда тогда ещё удивился и даже восхитился, как здорово незнакомец управлялся с палкой: «Где это он так научился драться? Прямо как настоящий римлянин!»

Тем временем, пока Иуда наблюдал из кустов за разгоравшейся дракой, незнакомец в одиночку сумел одолеть всех троих разбойников и заставить их с позором бежать. Преследовать бандитов он не стал, а только прокричал вслед, чтобы они больше никогда не нападали бы на людей. Когда насильники скрылись из виду, победитель, отбросив в сторону дубинку, наклонился над девушкой, которая от переживаний, страха и унижения просто лишилась чувств.

Иуда из своего убежища хорошо видел, как незнакомец зачем-то взял её за запястье и, задержав руку девушки в своей, о чём-то на мгновение задумался. Уроженец Кериота совершенно не понимал, что тот делает. Вот незнакомец осторожно положил руку девушки на землю, достал из своей сумки небольшой глиняный кувшин, брызнул из него ей в лицо водой, после чего довольно сильно несколько раз ударил её по щекам. Девушка тихо застонала и, кажется, открыла глаза. Произошедшее потом, Иуду удивило более всего, ибо незнакомец дал девушке что-то выпить, затем легко подхватил её на руки и понёс по дороге в сторону, противоположную от города.

Уроженец Кериота с завистью наблюдал из кустов, как та, по которой он тайно вздыхал, обняла своего спасителя за шею и, по-видимому, что-то стала ему говорить. Вот только, о чём они беседовали, торговец вином разобрать не смог, слишком далеко он находился, а узнать ему очень хотелось. План действий в голове Иуды созрел мгновенно. Теперь не скрываясь и не опасаясь быть услышанным, он быстро побежал к своей повозке, уже искренне сожалея, что сам не ввязался в драку и не спас юную красавицу.

– Эх!!!.. Сейчас я должен был бы нести на своих руках это нежное создание и слушать её девичье щебетанье, а не тот незнакомец, что случайно проходил мимо. Ну почему, почему мне так не повезло? – чуть не плача от обиды, восклицал Иуда, впопыхах отвязывая от дерева волов. Верёвки как назло путались в руках. Время уходило. Иуда торопился, и поэтому верёвки ещё больше путались. Он зубами вцепился в узлы и смог кое-как их ослабить. Волы, наконец, были отвязаны, и неистово хлеща животных длинным прутом, будто они были в чём-то виноваты, Иуда погнал их вслед за незнакомцем. Девушку и её спасителя уроженец Кериота нагнал быстро.

– Что случилось, брат? – сделав при этом озабоченное лицо, обратился он к шагавшему по дороге человеку с необычной ношей.

– Да вот, какие-то изуверы, чуть, было, девчонку до смерти не забили! Ох, людские предрассудки. Велика глупость, но ещё больше злоба на ней замешанная, – ответил незнакомец Иуде, который тем временем скрытно рассматривал его, стараясь понять, что же заставило этого молодого человека ввязаться в драку.

«И чего он мимо не прошёл? На вид-то, конечно, крепкий, но и те трое были здоровые. А мы с ним, похоже, ровесники? Тридцати лет ему ещё точно нет! Вот ведь выскочка! Шёл бы себе своей дорогой, так нет – вмешался!» – с неприязнью подумал Иуда о путнике, буквально полчаса назад не испугавшегося вступить в драку, дабы защитить человека, в то время как он сам сидел в кустах. Правда, вслух, торговец вином выражать свои мысли не стал, напротив, даже участливо предложив свою помощь.

– Давай, положим девушку на повозку! Тяжело, наверно, нести-то? Да и самого тебя здорово избили, – сказал Искариот.

У незнакомца на лице действительно были видны следы от драки: ссадины, небольшие синяки и царапины. Да и усталость, видимо, стала одолевать его.

– Добрый ты человек! – ответил прохожий, осторожно укладывая девушку на повозку. И тут Иуда вдруг вспомнил название городка, откуда была эта прекрасная незнакомка: «Из Меджделя она! Точно из Меджеля!» – непонятно чему обрадовался он.

В город они въезжали уже в темноте наступившей ночи. Девушка окончательно пришла в себя. Она села на край повозки и, одёрнув на себе платье, спустилась на землю.

– Спасибо вам, люди добрые! Я здесь живу недалеко. Простите, что не могу пригласить вас к себе на ночлег. Чего доброго и вас побьют из-за меня, – тихо сказала она, опустив глаза. Ей, конечно, хотелось, очень хотелось пригласить своих защитников к себе домой, особенно, того, высокого и красивого незнакомца, который бережно нёс её на руках почти до самого города, и которому она нежно шептала на ухо слова благодарности. Но девушка не могла этого сделать. Она стыдилась своей бедности. Ей не хотелось, чтобы столь достойные люди видели её убогую хижину, и нищету, царившую в ней. Красавица боялась признаться в том, что ей нечем будет накормить этих добрых и смелых людей, если они примут её приглашение зайти в гости.

– Как тебя зовут, сестра? И сколько тебе лет? – спросил девушку высокий незнакомец, который ей сразу же понравился после того, как, придя в сознание, увидела себя на его руках. Казалось, он прекрасно понял все те чувства, что боролись сейчас в душе юной горожанки.

– Так как же тебя зовут? – улыбнувшись, ласково спросил девушку парень.

– Мария!

– Держи, Мария! – сказал её спаситель и положил на ладонь красавицы небольшой кошелёк, в котором громко звякнули золотые монеты. Иуда сразу это понял, уж кому-кому, как не ему было знать звон драгоценного металла.

– Я не могу взять эти деньги, – начала отказываться Мария. Девушка не знала, что в кошельке находилось целое состояние для её бедной семьи. Но если бы даже она знала об этом, то всё равно не стала бы брать деньги. Юная красавица протянула кошелёк обратно. Но незнакомец вновь положил его на ладонь Марии, ласково приговаривая:

– Бери, Мария, бери! Я заработаю ещё. Моё плотницкое ремесло многим нужно. Не стесняйся! Бери! Может, когда и вспомнишь обо мне?

Девушка почувствовала, как сильные пальцы плотника крепко сжали её руку вместе с кошельком в кулак, не давая ей вернуть деньги. Он улыбался Марии, и улыбка его была открытой и доверчивой, а потому и юная красавица улыбнулась ему в ответ, приняв столь неожиданный подарок.

Незнакомец кивнул на прощанье, повернулся и быстро пошёл по тёмной улице. Мария стояла молча со слезами на глазах и в полной растерянности, не в силах вымолвить ни единого слова от удивления чудесным образом свалившегося на неё богатства. Девушке хотелось разрыдаться от обиды и горечи, что она даже не догадалась спросить имя своего спасителя, который быстро растворился, исчез в сумраке наступившей ночи. Зато Иуда сразу догадался, кем был тот странный незнакомец. Он знал одного единственного плотника во всей Палестине, который умел лечить людей и делал это бесплатно, да ещё, к тому же, раздавая свои деньги, заработанные трудным плотницким ремеслом, беднякам, нищим и больным. Именно этот человек спас когда-то Иуду от неминуемой смерти, найдя его умиравшим в придорожной канаве, принеся в свой дом и ухаживая за ним днём и ночью. И сегодня он, поправ страх, на глазах Искариота смело вступил в драку с разбойниками, дабы избавить незнакомую ему девушку от насилия и позора. А звали же того человека Иисус, что был родом из Назарета.

***

Долина области Геннисарета являлась именно тем местом, увидев которое человек вновь стремился вернуться туда, сколько бы лет ни прошло после первого их свидания, ибо какая-то притягательная сила, неведомая и загадочная, тянула его обратно.

Скорее всего, этой волшебной силой обладало Геннисаретское озеро, называемое в Галилее морем. Неровный берег, обильно усыпанный озёрной галькой и покрытый бурной растительностью, небольшими мысками вклинивался в водную, цвета небесной лазури от отражавшегося в нём неба, гладь Галилейского моря. Может быть, оттого, что красота побережья была столь вызывающей и обворожительной, поэтому дни, проведённые на нём, навсегда и оставались незабываемыми?

Высокие горы, подступая вплотную к озеру, стеной возвышались над её водной гладью от южного берега Иордана и до самой Тивериады – города, расположенного на западном берегу. Защищённое со всех сторон от ветров и ненастья крутыми, обрывистыми скалами, Галилейское море в любую погоду казалось тихим и спокойным.

Прекрасный вид на зелёную равнину Геннисарет, начинавшуюся от окрестностей небольшого селения под названием Медждель открывался внезапно. Скалы в этом месте вдруг резко обрывались, круто уходили вниз, будто разрушенные морским прибоем, раздвигались и уходили на запад в направлении Средиземного моря.

Но, отступив немного вглубь Галилеи, горная гряда изгибалась крутой дугой и вновь возвращалась к побережью, дабы защитить и скрыть внезапно открывшийся взору изумрудный рай от дурного и завистливого глаза. Озеро небольшими заливами глубоко врезалась в прибрежные камни, отражая их в своей неподвижной зеркальной поверхности.

Снежные вершины Гермона, открывавшиеся вдали во всём своём великолепии, чёткими белыми линиями выделялись на фоне голубого безоблачного неба. Бесплодные и безжизненные плоскогорья Гавлонитиды и Переи, днём покрытые еле заметной дымкой раскалённого от солнца воздуха, образовывали длинную скалистую террасу, представлявшую собой выжженную солнцем пустыню. Она начиналась у Кесарии Филиппа и, казалось, бесконечно тянулась к югу вдоль всего восточного берега озера, Иордана почти до самого Асфальтового моря. Плоские вершины безжизненного пространства принимали на себя весь удар дневного светила, задерживали, притягивали к себе безжалостные солнечные лучи, дабы не позволить жаркому дыханию нагретых за день скал иссушить, спалить, изжарить бурную растительность приозёрья и волшебной долины Геннисарета.

Множеством мелких рек и ручьёв, берущих своё начало от бьющих из-под земли родников, буквально пронизывали раскинувшуюся на западном берегу озера и бурно поросшую олеандрами, тамариндами, колючими кустарниками каперса, дикого тёрна, зарослями лесного ореха и дикой вишни зелёную долину.

Узкая дорога, караванная тропа, вырубленная в прибрежных скалах, извилистой лентой уходила на север, соединяя между собой живописную равнину Геннисарета и шумные, многолюдные, богатые Галилейские города, расположенные почти в одну линию вдоль всего озера по его западному и восточному побережью.

Во всей Палестине Галилейское море славилось своими богатствами. Воды озера буквально кишели всякой рыбой. Её водилось так много, что можно было спокойно ловить руками. В многочисленных лиманах и заводях в изобилии гнездились разнообразные водяные птицы: утки, гуси, пеликаны и кулики. В чарующих уголках заросшего озёрного берега, где прибой волн терялся среди густой зелени осоки, камыша, тростника и зарослей всевозможных цветов и кустарников, господствовали спокойствие и тишина, и только крики чаек, этих неугомонных «разбойников», таскающих добычу прямо из поставленных сетей, нарушали царившее безмолвие. Прохладная и чистая вода озера была столь прозрачна, что даже в самых глубоких местах удавалось видеть дно и большие косяки рыб.

Солнце только собиралось выходить из-за гор, а галилейские рыбаки, успев поставить свои неводы, уже возвращались с моря, дабы вечером вернуться за уловом. Причалив свои лодки к берегу, они, весело и громко перекрикиваясь, расходились по домам каждый со своими думами: «Много ли рыбы сегодняшний день принесёт в их сети?»

Издали вода озера казалась неподвижной, и только, подойдя ближе, можно было увидеть, как волны, играя и шурша мелкой галькой, осторожно, как бы нехотя, накатывали на берег. Утренний туман белыми клочьями медленно поднимался вверх и бесследно растворялся в воздухе. Была прекрасная и тихая погода, когда любой звук можно было даже услышать с другого берега.

Плеск воды, весёлый смех, а затем и тихое пение, раздавшиеся из-за густых зарослей камыша, привлекли к себе внимание Иуды. Какие-то знакомые нотки послышались в женском голосе, который донёс до него лёгкий утренний ветерок.

«Мария!?» – радостно подумал Иуда, и тут же сердце его от неожиданной догадки громко застучало. Эта девушка нравилась ему давно, но, если сказать точнее, то Иуда был влюблён в неё. Он всегда думал о ней. Его постоянно влекло к Марии. Эта молодая галилеянка заставляла Искариота испытывать в её присутствии чувство растерянности и робости.

После того случая, почти годичной давности, когда на юную горожанку напали три злодея, Иуда вполне законно стал считать себя её защитником. Конечно, при этом он не вспоминал о таких мелочах, что в драку-то не вступил, а был всего лишь сторонним наблюдателем того, как девушку спасали без его помощи.

Проводив тогда Марию до самого её дома, Иуда тут же бросился следом за сыном плотника. Он догнал его на пути в Капернаум и ушёл вместе с Иисусом, ибо не мог не выполнить моего прокураторского приказа: «Всюду и всегда следовать за капернаумским проповедником, дабы иметь подробные сведения о каждом шаге его и даже мыслях».

Капернаум, кстати сказать, был небольшим, но довольно уютным городком, к тому же он находился недалеко от Меджделя, а потому Иуда часто навещал юную Марию. Он на правах давнишнего друга заходил в её дом, подолгу идел там, а, уходя, оставлял пару мелких медных монет, от которых отказывалась девушка, но с удовольствием брала её родная тётка. Старая и добрая женщина с малолетства воспитывала Марию, так как родители девушки давно умерли от какой-то страшной болезни, которая лет пятнадцать назад обезлюдила почти весь город. Однако кому-то всё-таки повезло остаться в живых, правда, их было немного, но среди них оказалась Мария со своей тёткой и её детьми. Жили они довольно бедно, как, впрочем, и большинство жителей богатой Галилеи.

Мария была душевной девушкой и весьма приветливой. Она всегда радостно встречала Иуду, когда тот навещал её, и, часто выходила провожать за город, до самого озера, откуда начиналась долина да извилистая дорога в прибрежных скалах, что вела до самого Капернаума. Иуда же почему-то считал, что девушка к нему не равнодушна. Наверное, он так думал, потому что Мария никогда не говорила с ним о других мужчинах и не спрашивала об Иисусе. И это обстоятельство очень радовало Искариота.

Нынешним ранним утром Иуда как раз направлялся в Тивериаду. Он должен был получить в городе деньги от одного торговца, которому их артель строила новый дом. Работали они долго и тяжело, но и выгоду имели большую. Правда, не все из их общины, по мнению Иуды, потрудились в равной степени. Ведь плотницким ремеслом в артели занимались всего два человека, ещё один был каменщиком, сам Иуда считался искусным гончаром и потому мог с успехом помогать класть стены, умело замешивая раствор из глины и песка, а остальные были рыбаками. Вот они-то и занимались подсобными работами.

«Какой от них, рыбарей, толк? Всё больше сидят и смотрят, как мы работаем, да советы дают, умники!» – медленно идя вдоль берега озера, зло думал Иуда о своих новых знакомых. Они недавно присоединились к Иисусу, но так же, как он, считались его учениками. Искариоту это не нравилось, поэтому, наверное, настроение у него в последнее время было плохим.

Он дошёл уже до тропинки, которая вела из долины вверх и шла до самого города, когда вдруг услышал девичий голос.

– Мария! – обрадовался Иуда. Осторожно, дабы не обнаружить себя, он пробрался сквозь заросли камыша и тростника, бурно росшие вдоль берега, и, не выходя на открытое пространство, стал наблюдать из своей засады за девушкой.

Мария как раз в этот момент выходила после купания из воды. Он была нагой. Иуда впервые видел так близко обнажённое женское тело. Хотя ему, конечно же, приходилось иметь дело с блудницами в Птолемаиде, но там было всё иначе, ведь он встречался с портовыми распутными женщинами, дабы утолить свою плотскую похоть, а потому не особенно обращал внимание на их женские прелести. Сейчас же Иуда был потрясён. Он даже не ожидал, что обнажённое тело может быть столь красивым и притягательным. Бронзовая от постоянного нахождения под солнцем кожа девушки буквально вся искрилась от капелек воды, оставшейся на ней после купания. Густые волосы Марии длинными волнистыми прядями рассыпались по плечам девушки, струились своими локонами вниз, как бы специально укрывая её грудь от неосторожного чужого взгляда.

«Если не сейчас, то уже никогда!» – решил про себя Иуда и шагнул прямо к девушке.

Мария, услышав позади себя скрип речного песка и гальки, обернулась и, увидев нежданного гостя, быстро схватила с земли платье, стараясь прикрыть им свою наготу. Она стояла спиной к внезапно подошедшему к ней тайному её воздыхателю.

– Не бойся Мария, это я, – прошептал Иуда, нежно обняв девушку за плечи, и стараясь повернуть красавицу к себе лицом. – Ты, ведь знаешь, как я отношусь к тебе! Вот станешь мой женой и заживёшь совершенно другой жизнью. Это нищета не для тебя, Мария! У меня есть деньги, много денег. Я построю дом, большой и просторный, где только пожелаешь. Хочешь в Тивериаде, или в Птолемаиде, или даже хоть в самом Иерусалиме, – горячась от близости обнажённого женского тела и почти теряя рассудок от нахлынувшего на него вожделения, всё более страстно говорил на самое ухо девушке свои самые сокровенные слова Иуда, продолжая крепко обнимать её.

Терпкий аромат, исходивший от волос Марии, этот запах каких-то полевых цветов, знакомых, но не узнаваемых им от переизбытка переполнявших его чувств, всё кружил и кружил голову уроженцу Кериота. Иуда осторожно прикоснулся своими губами к ещё влажному после купания плечу девушки. Мария стояла, не шелохнувшись, и молчала. Тогда вообразив, что красавица не может вымолвить ни единого слова от неожиданно свалившегося на неё счастья, Иуда, силой развернул девушку к себе лицом и начал покрывать страстными поцелуями шею, лицо и грудь Марии. Правда, страсть его продолжалась не долго. Звонкая пощёчина, словно щёлчок кнута, разорвала утреннюю тишину, стоявшую над озером, и в одно мгновение отрезвила Иуду, приведя того в чувство. Но не сильный удар нежной девичьей ладони испугал Искариота и остановил его домогательства, ибо он твёрдо решил в этот раз добиться своего, но вопрос, что задала ему девушка, заставил в мгновение ока уйти страсть Иудову, ввергнув того в жуткую панику.

– И где же ты возьмёшь деньги? Разве у вас не общее имущество, или ты, Иуда, скрываешь от Иисуса часть доходов? А может, ты получаешь от кого-то жалованье за какие-нибудь тайные дела? Уж не доносчик ли ты? – спокойно и чуть насмешливо вдруг спросила Мария своего поклонника, заставив его тут же забыть о своих словах и всех тех обещаниях, которыми он буквально мгновение назад осыпал её.

Искариот замер, не зная, что ответить. Руки его, безвольно упали вниз, выпустив девушку из своих объятий, и повисли, словно две плети. Мой соглядатай представлял собой в тот миг весьма печальное зрелище.

– Что это с тобой случилось, Иуда? Куда подевалась твоя любовная страсть? Ты разлюбил меня? – вывел его из оцепенения повторный вопрос галилеянки.

– Нет! Нет! Что ты говоришь, Мария? Я так к слову сказал насчёт дома, я… я… а ты сразу доносчик… – начал оправдываться Иуда, стараясь унять в руках внезапно появившуюся дрожь, и оттого спрятав их за спиной.

– А куда же ты отведёшь тогда молодую жену? – вновь усмехнувшись, но теперь уже тихо и ласково спросила девушка, и опять Иуда оказался в полном смятении. Он часто заморгал глазами, не зная, что ответить, ибо не понимал, говорит ли сейчас Мария серьёзно или шутит. В это мгновение Иуда уже не был похож на того самоуверенного и благополучного человека, образ которого он так заботливо и долго лепил для себя. Теперь Искариот пребывал в полной растерянности, отчего даже как-то немного сник и побледнел. Девушка, увидев состояние Иуды, вдруг перестала злиться на него. Может, ей стало жалко уроженца Кериота, увидев того жалким и несчастным. Вполне вероятно, что она тогда подумала: «Ну не виноват же он в том, что любит меня!» Но только Мария вдруг улыбнулась и неожиданно сказала:

– Знаешь, Иуда, давай останемся друзьями. Я буду любить тебя как родного брата. Ты уж прости меня, но моё сердце принадлежит совсем другому человеку!

После этих слов юная красавица нежно погладила стоявшего соляным столбом Иуду по щеке, встала на цыпочки поцеловала его в лоб и убежала по едва заметной тропинке, ведущей в сторону Меджделя. Прошло совсем немного времени, но Иуда, обескураженный поведением девушки, пришёл в себя. Самообладание быстро вернулось к нему. Однако отказ, полученный от Марии, не только больно ударил Иуду по самолюбию, но спутал и нарушил все его тщательно продуманные планы.

«Значит, я тебе не подхожу? Тогда кто? Уж не сам ли Иисус является моим соперником? То-то я смотрю, он стал частенько отлучаться один. Нам говорит, что хочет поразмышлять в одиночестве, а сам, наверное, с Марией тайно встречается?» – недобро подумал Иуда, когда девушка уже скрылась из виду.

Он ещё недолго постоял на берегу озера, где получил отказ на своё предложение, и собирался уже продолжить свой путь в город, как неожиданно даже для самого себя громко крикнул вслед убежавшей красавице, будто она могла его услышать:

– Ну, это мы ещё посмотрим, кому ты будешь принадлежать? Я не отступлюсь и не уступлю тебя, Мария! Ни-ко-му! – Совершив столь необычный поступок, Иуда начал испуганно озираться, проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь, кто мог бы стать невольным свидетелем не только его позора, но и тех слов, что прокричал он в припадке слабости. Однако повода для беспокойства не обнаружилось, вокруг всё было тихо и по-утреннему спокойно. Искариоту не оставалось ничего другого, кроме как продолжить свой путь.

Он уже довольно далеко ушёл от берега и поднимался по крутой тропинке в гору, как чей-то незнакомый голос вдруг сказал ему:

– Ты, молодец, Иуда, что решил никому не отдавать Марию! За такую девушку можно и жизнь продать, но лучше не свою, а чужую!

Иуда мгновенно обернулся. За его спиной на берегу, откуда тропинка начинала подъём, стоял человек. Искариот был готов поклясться, что мгновение назад там никого не было и быть не могло, но, однако, человек тот окликнул его, назвав по имени. Иуда нисколько не испугался, хотя немного смутился, так как подумал, что этот незнакомец, вероятно, стал невольным свидетелем его объяснений с Марией, и теперь слухи с плетни о постигшей его неудаче могут разнестись по всей округе.

– Зря переживаешь, друг мой, Иуда! Я не собираюсь никому рассказывать об этом, как ты считаешь, позоре! – успокоил его человек, которого Искариот никогда до нынешнего дня не видел и не встречался с ним, в чём абсолютно был уверен. Его даже не удивил и не испугал тот факт, что незнакомец обратился к Иуде по имени. «Мало ли откуда он знает моё имя? – подумал тайный соглядатай, – может, где и видел меня, когда мы всей артелью приходили в какой-нибудь город или деревню? Ведь Иисус собирает много народу на свои проповеди!»

– Помоги мне подняться! – крикнул незнакомец и только сейчас Иуда заметил, что тот немного хромает и опирается на палку с красивым белым набалдашником. Искариот немного спустился вниз и подал руку. Незнакомец протянул свою трость, Иуда крепко схватил её, после чего прохожий, подтянувшись, ловко вскарабкался по крутому склону на ровное место, где и состоялся их дальнейший разговор. Кстати, если бы Искариота потом вдруг спросили: «Как выглядел тот твой собеседник?» – то ученику Иисуса пришлось бы долго морщить лоб, напрягать мозги, обдумывая, что же ответить. К вящему своему удивлению Иуда и вспомнить-то ничего не смог бы, кроме того, что незнакомец тот был высокого роста, правая бровь его, – а может левая? – немного вздёрнута вверх, да две большие вздутые жилы шли от самых бровей вверх по залысинам.

– Трудно тебе будет, Иуда, завоевать сердце девушки. Иисус ведь твой соперник. Она к нему весьма неравнодушна, если не сказать более…. И встречается с ним втайне от всех, – без всяких церемоний выпалил незнакомец, попав в самую больную точку моего соглядатая.

– А тебе-то что за дело до меня и Марии? Думаешь, я, и сам не разберусь во всём? – резко и немного грубовато ответил Иуда. Ему сразу не понравилось, что какой-то неизвестный прохожий только попросивший помочь, теперь, вместо того, чтобы поблагодарить, бесцеремонно вмешивается в его сердечные тайны.

– Не груби, Иуда! Я помочь хочу добрым советом, тем более ты ведь нисколько не хуже Иисуса. Работаешь много, за казну у них отвечаешь, кормишь всех, поишь, о ночлеге думаешь, так почему же тогда всё достается твоему, как все его называют, учителю: и почести, и слава, и любовь? Давно я наблюдаю за вашей артелью. Вроде все вы нормальные люди, но вот не могу только понять я твоего Иисуса, он сумасшедший что ли?… – Иуда молча слушал своего собеседника, и нужно сказать, ему были приятны признания совершенно незнакомым человеком его заслуг, в то время как собственные товарищи, с которыми он ходил по Галилее уже почти добрых три года, не особенно привечали Искариота.

От осознания этого на сердце Иуды стало тоскливо и обидно. А неизвестный советчик, будто чувствуя настроение своего собеседника, стал ещё более усердствовать и подливать масло в еле тлевший огонёк сомнений, начавшихся зарождаться в душе Иисусова ученика, дабы разросся бы тот во всепожирающее пламя зависти и мании собственного величия. Ну откуда было знать Иуде, что перед ним сейчас стоял самый опытный интриган, когда-либо рождавшийся на свете, который в совершенстве владел искусством навета и клеветы и который мог запросто опорочить любые идеалы и ниспровергнуть в глазах людей самого большого из всех существующих героев. Не ведомо было также Искариоту, что этот хромоногий незнакомец сам много лет назад, находясь на невиданной высоте, достигнуть которую обычному человеку было не мысленно и не возможно, рухнул вниз, стремительно и безвозвратно сброшенный с Олимпа власти, но, так и не признав себя побеждённым. Неизвестный же прохожий, дававший советы любимому ученику проповедника из Капернаума, прекрасно понимал, что любые появившиеся сомнения обязательно приведут к обиде, которая, превратившись в зависть, в конечном итоге породит ненависть. Незнакомец, видя, как чутко и понимающе внимал Иуда его речам, удовлетворённо улыбнулся и продолжил свои высказывания, более напоминавшие наставления опытного учителя.

– Ну, скажи мне честно, твой друг сумасшедший? Если нет, то ответь: почему вместо того, чтобы занять должность правителя города, которую твоему приятелю предлагали сами горожане, он сбежал в горы и целых две недели прятался в пещере, лишь бы только не стать начальником над людьми? Разве так смог бы поступить нормальный человек? – новый наставник, приободрённый молчанием Иуды, которое можно было принять за согласие с высказанными им мыслями, тем временем вдохновенно продолжал, – А деньги? Разве так можно относиться к деньгам? Вы все трудитесь, а он их раздаёт нищим. Хорошо, конечно, быть добрым и щедрым за чужой счёт. Нет, Иуда, думаю, Иисус занимает не своё, а твоё место. Что уж он такого умного сказал, что люди за ним толпами ходят? Да ничего особенного! Не будет твоего учителя, так ты вполне сможешь его заменить! Или я не прав, «Гончар»?

При упоминании имени, под которым уроженец Кериота был известен только мне, прокуратору, и моему помощнику, Иуда вздрогнул и с испугом посмотрел на странного незнакомца. Тот, не отводя взгляда, буравил Искариота своими тёмными, почти чёрными, казалось, безжизненными глазами, из которых сквозило могильным холодом. Тайный мой соглядатай неожиданно почувствовал сильное недомогание, в голове у него всё закружилось, и сердце его будто остановилось. Иуде даже почудилось, что он на мгновение умер. Еле шевеля языком, уроженец Кериота пробормотал: «Прав, конечно, ты прав!»

– Вот и хорошо! – довольно улыбаясь, незнакомец довольно сильно хлопнул собеседника по плечу, после чего Иуда сразу пришёл в себя. Он испугано вытаращил глаза на странного прохожего, а тот, чуть помедлив, добавил, – будешь меня слушать, и Мария станет твоей!

– А куда же денется Иисус? – находясь в полном недоумении от услышанного, спросил Иуда, вызвав своим вопросом у незнакомца приступ смеха.

– Так его же, учителя твоего, не будет! Вообще не будет! Тогда все деньги вашей артели перейдут к тебе, а вместо него ты выйдешь к людям и скажешь им своё слово, Иудино! Мария потоскует немного, но она молода, а в молодые годы печаль быстро уходит, и всё плохое забывается моментально.

Иуда, конечно, сразу понял мысль своего собеседника. Он был догадливым парнем, но мой тайный соглядатый специально тянул время, дабы серьёзно обдумать всё то, что услышал. Предложение незнакомца не напугало Искариота и не удивило, ибо он сам часто подумывал именно о том, что сейчас озвучил странный его советчик. Просто Иуда боялся признаться себе в этом, страшился высказать самому себе вслух заветное своё желание занять место учителя. Искариот давно понял, что Иисус совершенно не приспособлен к жизни, ибо не мог и, главное, не хотел воспользоваться благоприятным, подаренной самой судьбой, моментом, дабы положение почёта и уважения, которое выказывали ему люди, обратить бы себе на выгоду.

– К прокуратору идти бесполезно! – коротко бросил любимый ученик Иисуса.

– Я знаю, Иуда! Сам от него пострадал, как, впрочем, и ты! – после этих слов незнакомец обнажил свою грудь, на которой краснели два свежих, ещё не заживших, шрама как раз напротив сердца.

– К прокуратору идти и не надо! К первосвященнику следует обратиться! Ровно через неделю после полуночи придёшь к нему. Он будет в это время в Храме, конечно, не тебя ждать, но задержится. Предложение твое он примет. Некуда ему деваться.

– А если… – обернулся Иуда к собеседнику, но с удивлением обнаружил, что спрашивать уже было некого.

Искариот в растерянности огляделся, стараясь найти незнакомца, дабы имя его спросить, но только странный советчик пропал, причём также неожиданно, как и появился.

***

Вот уже незаметно пролетели для уроженца Кериота целых три года, как он находился рядом с проповедником из Капернаума, считая себя по праву первым его учеником. А ведь, промелькнувшие как один день, года не принесли Иуде ни славы, ни денег, ни почестей, но зато они стали для него временем его невзгод и печали, постоянных мучений и страданий. Однако, не смотря на тяготы и трудности кочевой жизни, не убежал любимый ученик от своего учителя, не скрылся, не покинул его, а остался, дабы навеки связать своё имя с Иисусом из Назарета. Вместе они переживали все гонения, что пришлось претерпеть им за долгие годы путешествий по земле Палестины, переходя из одного города в другой и ночуя под открытым небом, так как никогда не имели постоянной крыши над головой. Если же что и зарабатывали нелёгким своим ремеслом строителей, так всё по настоянию учителя отдавали нищим. Преданность и верность ученика по имени Иуда могли бы восхитить любого, кто услышал бы историю его жизни, ибо, не зная истинного положения, трудно было заподозрить Искариота в неблаговидных делах и поступках. И ничего удивительного, ведь тайну любимого ученика Иисуса знали только два человека во всей Иудее – я, римский прокуратор, и мой помощник, центурион Савл.

Искариот все эти долгие годы путешествий дорогами Палестины часто думал о своей судьбе, горькой и неудачной. Но прошло совсем немного времени, и ученик Назорея всё чаще стал мысленно благодарить меня, римского прокуратора, за то, что я заставил его, бедного уроженца захолустного городка, совершенно по-новому взглянуть на жизнь. Ведь раньше Иудой владели всё больше мысли о том, как бы и где побыстрее разбогатеть. Он и к бунтовщикам-то примкнул, надеясь на смутное время, а потому, занимаясь разбоем, рассчитывал, что с каким-нибудь мытарем могла находиться приличная сумма золотом или серебром. Идейным борцом против власти Рима Иуда себя никогда не считал, а тут ещё неожиданное задержание, о чем он как-то всерьёз не задумывался и даже не предполагал, какие последствия могут ожидать его за участие в мятежах и бунтах. Когда римские легионеры поставили Иуду в один ряд с заложниками, когда к его ногам рухнуло обезглавленное тело одного из пленников, когда он сам вдруг внезапно оказался на пороге смерти, в тот самый момент Искариот действительно был напуган, унижен и раздавлен. Поэтому из-за боязни умереть он принялся неистово убивать своих соплеменников. И только лишая их жизни, Иуда неожиданно для себя сделал вывод, что истинным и полным властителем Палестины являюсь именно я, римский наместник. Так же он ещё понял, что одного моего слова или жеста хватило бы для того, что бы растереть его, бедного уроженца Кериота, в пыль, втоптать в грязь, живым закопать в землю и даже четвертовать. Для Иуды в мгновение ока поменялись все жизненные принципы, ибо все его попытки разбогатеть оказались пустой и глупой суетой, не имеющей совершенно никакого смысла, если его жизнь и судьба зависела от чужой воли.

«Какая тогда польза от богатства, когда любой римский воин вправе схватить меня и подвергнуть наказанию, или даже убить?» – думал Иуда, и от этих мыслей на душе становилось ещё грустнее и тоскливее. Золото и серебро не представляли для него уже такой большой интерес, как прежде, ибо он внезапно согласился с неоспоримым фактом, который продемонстрировал ему я, прокуратор Иудеи, что богатство – это не главное условие для жизни. Но власть! Именно власть – вот та первая необходимость для человека, ибо у обладающего ею будут и моральное удовлетворение, и материальные блага.

– Что деньги? Они как пыль под ногами путника! Один сильный порыв ветра и нет ничего! Даже имея большие богатства, можно потерять их в одночасье, причём вместе с жизнью. Конечно, за деньги продаётся и покупается всё, и власть в том числе, но власть временная и какая-то ущербная. Власть и золото должны составлять единое целое. А для этого надо всего-то стать просто тетрархом, прокуратором, царём или кесарём. Но вот только как это осуществить? Как добраться до этой самой власти мне, бедному потомку Евера? Поднять восстание и встать во главе его? Но это опасно. Однажды мне уже пришлось увидеть, как римляне расправляются со своими врагами, – постоянно размышлял и разговаривал, спорил сам с собой Иуда.

Уроженец Кериота ни на минуту не забывал нашу первую встречу в Ивлеаме, ибо урок, что преподал я ему тогда, произвёл на него слишком уж большое впечатление. Страх, вначале охвативший несостоявшегося бунтаря, долго держал его в своих объятиях, но постепенно всё-таки покинул тайного моего соглядатая. А несколько месяцев спустя после того рокового для него свидания Иуда даже настолько осмелел, что наивно начал полагать: доведись ему ещё раз столкнуться со мной, то ни за что бы не испугался. Но это была лишь обычная бравада человека низких моральных качеств. Искариоту хотелось убедить самого себя, что давнишнее то предательство не являлось проявлением слабости или добровольным желанием, но стечением обстоятельств, загнавших в тупик и потому вынудивших его пойти на столь омерзительный поступок. Хотя он прекрасно понимал всю абсурдность своих предположений и оправданий, ибо страх его так и не ушёл навсегда, но затаился где-то в самой глубине души, готовый в любой момент вырваться наружу.

– Но прокуратор весьма далеко от Галилеи, – в который уже раз утешал сам себя Иуда, – деньги из казны он платит не малые, а потом жизнь очень изменчива. Глядишь, и я когда-нибудь стану большим начальником.

В Искариоте всегда боролись одновременно два весьма противоречивых чувства ко мне, римскому прокуратору: животный страх и восхищение. Причём преобладало скорее восхищение, ибо решительность, жестокость и безграничная власть моя над людьми заставляли трепетать его сердце при воспоминаниях о нашей первой встрече.

– Да-а-а! Вот это настоящая власть, когда свободно можно распоряжаться жизнями других, заведомо зная, что стоишь под охраной закона, – таков был окончательный вывод Иуды. Ему понравилось то самое чувство полной власти, когда он, хотя и был тогда не в праве помиловать заложников, и прекрасно понимал это, но зато мог безнаказанно забрать у них жизнь, радуясь про себя в тот миг своему мимолётному могуществу над человеком. Он не кривил душой, а потому и не боялся признаться самому себе о своих тайных помыслах. После той встречи, которая, обрушившись на него множеством впечатлений, закончилась довольно неожиданно, Иуда твёрдо решил, что бороться против римлян он больше никогда и ни за что не будет, но на сотрудничество с ними обязательно пойдёт, если это станет сулить ему хорошую выгоду.

***

Иуда пребывал в полной панике. Сегодня у него произошёл весьма неприятный разговор с Иисусом, и этот разговор его здорово напугал. Искариот уже давно начал замечать, что учитель, как называли Иисуса между собой все его ученики, чуть по-другому стал относиться к нему, как-то более прохладно, и настороженно, даже немного подозрительно.

Ради правды, однако, стоит признать, что Иуда всегда недолюбливал Иисуса, хотя тот и спас ему жизнь, но ведь не по собственной же воле уроженец Кериота стал учеником проповедника. Поначалу Иуда тяготился дальних переходов, однако, короткое время спустя, ему стало нравиться ходить с Иисусом по Галилейским городам и деревням. Было очень приятно видеть, как встречали Назорея люди, но ещё более ощущать на себе радость тех встреч, ибо часть почестей, что оказывались учителю, по справедливости, как считал Иуда, принадлежали и ему, ученику, первому среди всех. Но прошло всего полгода, и тайного моего соглядатая начала понемногу раздражать растущая изо дня в день известность проповедника. Особенно Иуду злило, когда местные жители, окружив Иисуса большой толпой, смотрели на него с надеждой в глазах, словно не человек был перед ними, а сам Бог. Они обращались к нему за помощью, радовались каким-то его, казалось бы, ничего не значащим, словам, верили обещаниям и уходили довольными радостными и счастливыми. С каждым днём внутри Искариота росло раздражение, что на него совершенно не обращают внимания, как будто он, Иуда, сам был из той же многочисленной и безликой толпы, которая собралась послушать очередные проповеди его учителя.

«Разве смог бы Иисус проповедовать, если бы все его мысли были заняты хлебом насущным? Вот то-то и оно», – думал ученик, немного завидуя и злясь оттого, что никто вокруг не понимал столь простых вещей, да и сам Иисус, казалось, видел в нём всего лишь простого своего сопутника.

Время летело быстро, и вскоре Назорей, его нищета и бескорыстие, которые поначалу удивили Иуду и даже чуть восхитили, стали понемногу раздражать ученика, вызывая тайную злобу. Надежды обрести с помощью проповедника вожделенную власть, замаячившую было на горизонте, вдруг рухнули, не оставив и следа. Поначалу Искариоту даже казалось, что вот оно – богатство, вот – власть, бери сразу всё, держи и не выпускай из рук. Простые люди готовы были носить Иисуса на руках и отдать ему всё, что бы тот ни попросил, но он ничего не просил и ничего не брал, и даже, напротив, отдавал сам. Иуда был обескуражен, он понять этого не мог, да и не хотел. Случай же, произошедший как-то в Кане, вообще изумил уроженца Кериота и вверг его в дикую ярость, которую он с трудом сумел тогда сдержать. Хотя ему в первое мгновение очень хотелось бросить всё и, захватив с собой артельные деньги, уехать из Галилеи подальше. Но куда мог убежать уроженец Кериота? Страх, что придётся отвечать перед прокуратором, не позволял Иуде совершить столь опрометчивый поступок, вот и приходилось ему терпеть сумасбродные выходки «дорогого» учителя. Даже сейчас, вспоминая той случай, Иуда скрипел от злости зубами и сжимал кулаки. Ну, где это было видано и слышано, чтобы для проведения свадьбы совершенно незнакомых людей человек тратил бы собственные деньги. А Иисус потратил. Мало того, что он приказал Иуде накупить вина и еды, так оставшиеся деньги просто взял и подарил молодой семье, не думая о том, на какие средства им двоим, ему и Иуде, жить дальше.

– Ничего, брат, – весело и беззаботно рассмеялся тогда Назорей, сидя за свадебным столом, – мы с тобой ещё заработаем. Ведь наши руки умеют трудиться, а, значит, не пропадём!

Постепенно уроженца Кериота стало раздражать в Иисусе абсолютно всё, но он терпел. Сейчас Иуда уже ни за что не покинул бы учителя, даже если бы имел на то разрешение от прокуратора. И ничего странного и необычного в этом желании не было, не даром ведь Иуда прослыл хитрым и ушлым человеком. С самых первых дней, находясь рядом с учителем, он почувствовал, что Иисус именно тот человек, с которым можно было бы добиться желаемой власти, а ведь мысли о ней никогда не покидали Искариота.

Уверенность Иуды в правильности своего предположения особенно укрепилась в нём после того, как они впервые посетили главный город Иудеи. Тогда Иисус собрал на городской площади Иерусалима большую толпу и двинулся к Храму, где разгромил торговые лотки и повыгонял всех менял на улицу. Иуда был очень удивлён, поражён, восхищён, что их не только никто не задержал, но, напротив, простые люди даже поддержали действия Иисуса. Горожане, бедные и богатые, громко и яростно кричали, мол, было бы неплохо выгнать и самого первосвященника, который превратил святое место в свой собственный базар. Иуда спросил тогда: «Иисус, ты никогда не думал, что можешь стать правителем, например, Иудеи, или другой области, ну скажем Галилеи, или вообще царём Израильским? Тебя народ очень любит, я бы сказал, боготворит. Никто не посмеет выступить против, если люди захотят видеть тебя царём своим, как это было с Давидом». Уроженец Кериота говорил эти слова вполне искренне и был готов услышать длинные рассуждения, даже отказ, ибо успел за то короткое время, что ходил с Иисусом, довольно хорошо, как ему казалось, изучить своего учителя. Однако ответ проповедника сразил Иуду наповал. Именно после этого Искариот вдруг совершенно отчётливо понял, что характер Иисуса, логика его поведения, ход мыслей остались для него неразгаданной тайной.

– Я не хочу быть царём, Иуда! Зачем мне это? – удивлённо и вместе с тем твёрдо ответил тогда Иисус на вопрос своего ученика.

– Как зачем? – опешил Иуда, ибо ответ учителя рассердил первого ученика. Иисус буквально поразил уроженца Кериота какой-то своей детской наивностью, вернее было бы даже сказать глупостью. – Как зачем? – машинально повторил вопрос Иуда, немного растерявшись от услышанных слов, – а власть? Разве ты никогда не думал о власти?

– О власти?… – переспросил учитель, чуть задумавшись, – а для чего она мне, власть? – усмехнувшись, спросил Иисус.

– Власть для чего? – непонятно кому задал вопрос Иуда, искренне пребывая в полном недоумении оттого, что учитель, казавшийся ему всегда таким умным и мудрым, не понимал, кажется, элементарных вещей. – Власть для чего? Ну, чтобы тебя все слушались, шли за тобой! – уроженец Кериота находился сейчас в таком состоянии, что сразу не нашёлся, как бы ему точнее выразить свою мысль, для чего же нужна человеку власть. Он немного помялся, осторожно взглянул на Иисуса, не хитрит ли тот, не проверяет ли его, и, поняв, что тот действительно говорит от чистого сердца, решился, наконец, высказать свою сакраментальную мечту, выстраданную за все эти долгие годы хождения и бродяжничества по стране.

– Власть нужна, чтобы безбедно жить. Мы с тобой станем богатыми, Иисус! Ну, как можно не понимать таких простых вещей!? – быстро проговорил Иуда, не обращая внимания на то, что в его голосе вдруг появились назидательные, поучительные нотки, которых раньше явно никогда не замечалось.

– Ничего-то ты не понял, друг мой, Иуда! Я живу не для услады своих желаний и похотей. Мой Бог не золотой телец! Не собирай себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут. Мы с тобой Иуда нищие, потому и сильны духом своим и мыслями своими, оттого и счастливы будем! Может, ты поторопился, Иуда, пойдя вслед за мной? Если ты решишь когда-нибудь уйти от меня, я не обижусь.

Спорить Иуда тогда не стал, он вдруг заволновался, как бы не прогнал его проповедник за такие слова, но мысли свои и мечты не оставил, затаил в себе.

«Да, я, оказывается, всё это время ошибался!? Значит, все мои планы призрачны и несбыточны. А все страдания, что перенёс я вместе с Иисусом, напрасны!? – с горечью в сердце констатировал Иуда. Ведь именно после услышанного ответа в душе моего соглядатая зародилось вначале недовольство, некоторое время спустя перешедшее в злобу и породившее затем в его мозгу коварный план. – Ладно, подождём! Время ещё не пришло моё, – размышлял уроженец Кериота, – но я обязательно что-нибудь придумаю. Удивительно только, почему народ идёт за Иисусом? Почему я не на его месте? Уж я бы…»

Сожалел про себя Иуда, шагая за своим учителем, которого тогда ещё не собирался продавать за деньги первосвященнику Каиафе. И случился тот их разговор года два с половиной назад, а может и больше. Искариот даже забыл о нём, да только сегодня вдруг вспомнил, а, вспомнив, очень испугался, ибо никогда ему ещё не приходилось видеть Иисуса таким разгневанным.

«Выгонит, так вообще все планы рухнут и не видать мне ни важных должностей тогда, ни денег! – находясь в полном замешательстве, подумал Иуда. – Откуда же тогда ветер дует? Чего вдруг Иисус так на меня взъелся? Наверняка, это всё наветы моих недругов и завистников, братьев Заведеевых. Они давно хотят забрать у меня общую кассу. Да и этот необразованный рыбарь по прозвищу Кифа, что старается стать любимчиком, также подбивает всех против меня. А женоподобный Иоанн, бывший ученик Пустынника? Быстро же он переметнулся от одного учителя к другому. Как только над первым его покровителем стали сгущаться тучи, так он сразу перебежал к Иисусу. Тоже умник нашёлся!.. А Иисус, конечно, послушал их…»

Иуда не ошибался в своих предположениях насчёт жалоб на него других учеников, но только прав он был отчасти. Об одном Искариот не знал и не ведал, как буквально пару дней назад, когда братья Заведеевы обрушились на отсутствовавшего по делам Иуду с разными обвинениями, Иисус только усмехнулся и даже не стал выслушивать до конца то, что нашептывали ему рыбари.

– Прекратите ссориться! Я давно знаю Иуду. Его чуть, было, не казнили римляне. Да, у него характер неуживчивый, но он честный человек, добрый и отзывчивый. Иуда искренне любит меня, и я люблю его. К тому же вы не знаете, что связывает нас, поэтому не будем более возвращаться к этому разговору. Между нами в общине не должно быть никакой неприязни. Кому будет польза оттого, что мы все переругаемся? К тому же, братья, нельзя жаловаться на человека, когда его нет, и он не может ответить на ваши обвинения. Не судите попусту, дабы самим не оказаться осуждёнными… – назидательно сказал он братьям из Вифсаиды. Но не знал ничего об этих словах Иуда, а потому с замиранием сердца взглянул на Иисуса, который присел рядом с ним на придорожный камень. Они как раз всей своей артелью направлялись в Иерусалим на праздник пасхи. Уроженец Кериота специально отстал от всех, так как сделал вид, что немного утомился, неся через плечо тяжёлый ящик с казёнными деньгами. Не хотелось ему что-то идти вместе со всеми, так как засела в его душе острая обида на других учеников. Иисус, увидев тогда, что Иуда идёт далеко позади всех, остановился, сказал спутникам, чтобы те шли вперёд и не ждали его, а сам двинулся к казначею, который, присев на краю дороги, отдыхал.

«Каждый день едят и пьют, даже не спрашивая, где я достаю деньги? Они, наверное, думают, что сыр растёт на деревьях, и вино берётся из родников!» – язвительно думал Искариот.

– Знаешь, Иуда, – начал с ним Иисус разговор, – в мире у человека есть три самых заклятых врага, которые стремятся полностью подчинить его своей власти. Они постоянно в течение всей жизни преследуют нас. Бороться с ними трудно, но бороться надо, дабы уничтожать их беспощадно, иначе они полностью овладеют нашими душами.

– И какие же эти враги, учитель? – усмехнувшись про себя, но, задав свой вопрос совершенно серьёзно, спокойно, широко открытыми глазами посмотрел Иуда на проповедника.

– А ты сам не догадываешься?

– Нет! – последовал краткий ответ тайного моего соглядатая. Иуда ещё раз взглянул в глаза учителя и неожиданно даже для самого себя понял, что тот догадался обо всех его тайных мыслях, планах и делах. Уроженец Кериота так явно это почувствовал, что даже испугался. Ему вдруг захотелось вскочить на ноги, бросить ящик с общими деньгами и убежать сей же миг, куда-нибудь, не разбирая дороги, как это сделал однажды, убегая от меня, римского прокуратора, но сдержался.

«Ничего Иисус не знает! Показалось, должно быть?!» – неимоверными усилиями Иуда унял свою внезапно возникшую панику и заставил себя успокоиться. Искариот спокойно сидел на камне и ждал, что же скажет учитель, а тот молчал. Пауза затягивалась, и никто не хотел, видимо, прерывать её.

«А ведь он своим молчанием как бы даёт мне возможность признаться? Или согласиться с его доводами? Нет, ерунда! Это мои фантазии!» – размышлял тем временем про себя Иуда.

– Хорошо, – прервал, наконец, затянувшееся молчание Иисус, – если ты не знаешь, то я назову тебе трёх главных врагом, коих стоит опасаться более всего, ибо они съедают человека изнутри, губя душу его, но не тело. Это – жадность, себялюбие и богатство. А первейший враг из трёх – жадность, ибо она никогда не существует в одиночестве. Есть у неё родная сестра, которая зовётся завистью. Вот они-то как раз, жадность и зависть, готовы заставить человека пойти на предательство и подлость, предаться похоти и соблазнам, испепелить человеческую душу, спалить её огнём алчности и корысти. Пороки всегда с лёгкостью овладевают людьми слабыми духом, ибо те сами готовы с головой броситься в пагубные влечения, ведь за них не надо ежедневно бороться, страдать и обделять себя чем-то, но только получать удовольствие. Скажи мне, Иуда, разве можно бороться за праздность и леность, за воровство и подкуп, за ложь и обман, за подлость и коварство, за похоть и разврат? Конечно же, нет! Ведь эти пороки всегда ждут желающих добровольно обмануться собственными тайными помыслами, выдаваемыми за добродетель, когда кривду почитают за истину, а воровство – за рачительность и ум. Только человеческая жадность порождает в людях стремление к богатству. Только жадность делает человека рабом земных благ, добившись которых он хочет ещё большего, властвовать над другими людьми, ведь именно власть является источником благополучия. А что власть без денег? И что делать, коли, все помыслы только о том, как сохранить и преумножить богатства? И вновь начинает поедать человека жадность, перерастающая в страх потерять всё, что накоплено, а страх тот порождает ненависть ко всем окружающим людям, которые по его разумению, завидуют ему, а потому и мечтают забрать у него то, что он имеет. Так и становится человек себялюбцем, считающим себя самым умным или, напротив, незаконно обиженным. Не будет такой человек признавать никаких святынь, и не будет иметь твёрдой веры, ибо живёт только сам для себя и сам для себя он и бог, и кесарь. Но пусть тогда попробует богач объяснить бедняку, как хорошо жить в нужде и видеть голодными своих детей, но при этом трудясь в поте лица на хозяина. А ведь о радости труда, как раз громче всех кричит именно тот, кто сам особенно себя не утруждает. Разве я не прав, Иуда?

– Иисус, но нельзя ведь жить, полностью отказавшись от всего земного? – невольно воскликнул ученик.

– А я и не требую, чтобы люди отказались от всего земного. Мне не нужно всеобщей нищеты и равенства в ней, но заботу о каждом ближнем своём имею в сердце. Не работающий, да не ест! Разве мы с тобой, Иуда, не трудимся до кровавых мозолей на ладонях наших? Я – плотник, ты – гончар! А когда мы пришли на Галилейское море, разве не кормили нас наши братья, кто рыболовством промышлял там? Я не требую от всех вас отречения от мирской жизни, но коли вы пошли за мной, то будьте готовы в решающий момент отказаться ото всего во имя общего дела, которому подвязались служить. Крепко запомни, Иуда, слова мои. Вера не всякому дана, но всякому совестью его дано быть правдивым и честным, смелым и отважным, даже если его поедает страх быть убитым. Человек всегда имеет свободу выбора, как прожить ему жизнь свою. Вот и ты, Иуда, выбирай одно из двух: совесть или богатство, душу или тело, самопожертвование или себялюбие, истину или ложь, милосердие или жестокость, щедрость или корысть, излишество или воздержание, терпимость или ненависть, добро или зло, братство или рабство, справедливость или беззаконие, терпимость или наказание. Эти человеческие качества никогда не смогут ужиться вместе. Ты должен это чётко уяснить для себя, Иуда, если хочешь остаться со мной.

– А что собственно случилось, учитель? Почему ты так строг ко мне, Иисус? Не понимаю…

– Никогда!!! Ты слышишь, Иуда? Ни-ког-да не смей брать деньги за то, что я помогаю людям, врачую их, исцеляю от недугов и болезней, ибо твой поступок порождает у людей сомнения в нашей честности, искренности и бескорыстности. Если ты ещё раз посмеешь взять у кого-нибудь хотя бы одну лепту, я изгоню тебя из нашей общины! – твёрдо заявил Иисус и замолчал. Иуда пребывал в смятении. Он не знал, что отвечать, ибо был раздавлен, напуган, унижен. Давно Иуда не испытывал таких чувств, пожалуй, с последней своей встречи с моим помощником, центурионом Савлом.

– Прости Иисус, но я хотел, как лучше, – решил повиниться ученик в своём проступке, дабы быть прощённым. – Но ведь нам надо как-то жить и чем-то питаться. Кроме меня и тебя сейчас никто не зарабатывает. Рыбакам здесь нечего ловить. Моря нет! Я каждый день мучаюсь над тем, где и как найти нам пропитание на день грядущий, – с небольшой обидой в голосе, опустив глаза, смиренно произнёс Иуда. Но голова его сейчас были занята совершенно другими мыслями. Он думал о том, что надо немедленно действовать, иначе выгодный момент будет упущен. Других путей, как стать господином, Иуда просто не видел. Он вцепился в свою идею крепко, как паук в попавшуюся в его сети жертву. План верного ученика был до гениальности прост. Искариот видел, как встречали Иисуса простые люди, когда они впервые приходили в Иерусалим. Тогда это был полный триумф учителя.

«Уговорить, мне, конечно, Иисуса никогда не удастся. Особенно сейчас, после столь тяжёлого разговора. Ещё, чего доброго, и впрямь выгонит! Если бы он не был таким упрямым и глупым, да с его-то искусством проповедовать, пророчествовать, врачевать, завоёвывать симпатии людей мы смогли бы перевернуть весь мир. Даже страшно подумать, кем бы мы могли стать. И почему Господь выбрал его, а не меня? Не справедливо! Надо постараться как-то столкнуть Иисуса с прокуратором или первосвященником…. Пусть они задержат его. Ну, я-то в любом случае буду в выигрыше. Ведь первосвященник всегда щедро отблагодарит меня за помощь, вполне возможно, и место выгодное предложит?» – таков был первый вариант Искариотова плана. Но по второй его мысли народ должен был заволноваться, подняться, встать на дыбы, как только храмовые стражники схватят Иисуса и бросят его в темницу. Бунт, восстание, мятеж! Если Иисус победит, то Иуда, как верный его ученик и освободитель учителя, будет ходить в победителях.

«Чего доброго и главным казначеем стану при царе Иисусе, которого народ возведёт на трон израильский. В случае же поражения я просто останусь в стороне», – размышлял Искариот, рисуя в своём воображении картины одну краше другой.

– Прости меня, Иисус, прости! Сегодня же все деньги, что получил, раздам нищим и бедным. Мы вместе три года, и я всегда был верным твоим учеником, им останусь до конца жизни. К тому же, ты спас меня… – быстро заговорил Иуда, радуясь про себя своему тайному плану, в успехе которого он даже не сомневался.

***

В трёх стадиях к востоку от Храма находилась Масличная гора. Поросшая фруктовыми деревьями, утопавшая в оливковых рощах, гранатовых садах и зарослях финиковых пальм она по праву считалась самым красивым местом среди каменистых и пустынных окрестностей Иерусалима. Два огромных кедра росли на вершине горы. Их можно было увидеть, находясь ещё далеко от города. Обычно паломники или путешественники, заприметив эти две высокие зелёные пирамиды, начинали радоваться, так как до городских ворот оставалось идти совсем не долго.

Масличная гора была любимым местом отдыха путников. Кедровые ветви, густые и тяжёлые давали прохладу в летнюю жару утомлённым дальним переходам людям и потому пожелавшим отдохнуть под сенью деревьев-великанов. Они укрывали от холода и дождей всех тех, кто прятался под хвойными лапами в дождь и ненастье. Может быть, поэтому около этих вековых кедров местные жители устраивали базары, весело торгуясь, покупая, продавая и радуясь удачной сделке. Масличная гора жила своей собственной и особенной жизнью.

Был четверг. Смеркалось. Весенний вечер обещал тёплую ночь. Приближался праздник, и благочестивые горожане готовились к нему, поэтому на улицах Иерусалима, несмотря на ещё раннее время, было на удивление тихо и пустынно.

С Храмовой горы раздался звук трубы, призывавшей правоверных иудеев вознести вечернюю молитву Всевышнему. Именно в это время на внутренней части двора первосвященника Каиафы начал собираться большой отряд вооружённых людей. В нём насчитывалось человек двадцать, а то и тридцать. Это была храмовая стража. Построившись в колонну, отряд через потайную калитку покинул двор дома главного жреца.

Впереди храмовой стражи шли двое. Один из них так тщательно кутался в свой длинный плащ, что его лицо невозможно было увидеть, а тем более узнать. Выдать же укрывшегося от чужого взгляда человека могли только чуть навыкате глаза, изредка поблескивавшие в сумерках наступавшей ночи. Опознать, конечно, его могли только в том случае, если бы он нос к носу столкнулся на улице с кем-нибудь из своих хороших знакомых, но никто из таковых среди случайных прохожих ему не попался. Второй же человек, шедший в главе отряда, лица своего не скрывал, ибо являлся начальником храмовой стражи, а потому был хорошо известен всем горожанам. Вооруженные люди шли молча и быстро. Факелы не зажигали. Двое, что находились впереди отряда, о чём-то тихо между собой переговаривались.

– Малх, – разгорячёно шептал один, – когда придём в Гефсиманский сад, вы чуть приотстаньте от меня и укройтесь за кустами. После вечерней трапезы мой учитель решил не ходить в деревню, а заночевать в саду около костра. «Ночи, – говорит, – тёплые! Нечего, мол, в духоте спать». Они все уже там, – махнул рукой в сторону Масличной горы, укутанный с ног до головы в плащ, человек, – я, значит, подойду только к нему, поздравлю с наступающим праздником и, как это водится, поцелую его в щёку. Вы ведь в лицо-то моего учителя не знаете? А если и видели издали или однажды, то можете и не признать в темноте. Так вот, этот поцелуй будет знаком моим, а для вас сигналом. Вы тут же выскакиваете из своей засады и хватаете его. Если сегодня не схватите его, то, завтра он будет ночевать в Вифании или в каком другом месте, а после пасхи вообще покинет Иерусалим, и не известно, когда снова придёт в город. Сегодня самый удобный момент, чтобы разделаться с ним.

– А там ещё кто-нибудь будет, кроме него? – спросил также шёпотом Малх, начальник храмовой стражи. Волнение проводника невольно передалось и ему.

– Да! Человек десять, ну от силы двенадцать. Только они же ведь не воины! Так! Рыбаки простые да ремесленники. Драться не будут, не умеют, да просто испугаются и разбегутся от первого появления стражников. Кто-то может и попытается его защитить, но с ними церемониться особенно не надо. Да, и меня, главное, не забудь, по голове что ли, ударить!?

– В этом можешь не сомневаться. Ударю!

– Только не особенно старайся! Сильно не бей! А то… – говоривший бросил взгляд на свою правую руку, на которой отсутствовали два пальца. Однажды его аналогичная просьба уже была выполнена, но закончилась для него она весьма трагично.

«Правда, то был прокуратор, а это обычный слуга, но вдруг перестарается?» – озабоченно думал Иуда, опасливо поглядывая на большие и сильные руки Малха.

Настроение уроженца Кериота в тот момент было необычайно прекрасным. Ему удалось уговорить Иисуса не оставаться в Вифании в доме Симона, а провести ночь в Гефсиманском саду около костра.

– Учитель, – обратился вкрадчивым голосом утром в четверг к проповеднику его любимый ученик, – и зачем нам спать в сарае на прошлогодней соломе, где полно блох, которые кусаются и не дадут нормально отдохнуть. Сейчас стоят хорошие ночи, хотя и прохладные, но у костра будет даже приятно ощутить свежесть весеннего воздуха. Давай переночуем в Гефсиманском саду. Я знаю там одну прекрасную тихую поляну, очень уютную. Пойдём, проведём там ночь, а понравится, и пасхальный ужин накроем там же на поляне.

Иисус тогда ничего не заподозрил и с радостью согласился с предложением своего друга Иуды. Правда, Искариот думал, что учитель будет один, но следом за ним увязались и другие его ученики. Это поначалу немного испугало Иуду, справится ли храмовая стража с рыбаками и прочими сопутниками Иисуса, но, увидев вооружённых людей, тревога его быстро улетучилась. Поэтому и шагал нынешним вечером тайный мой соглядатай в хорошем расположении духа, думая лишь об одном, как бы Малх не разбил ему голову на самом деле.

Если бы Искариота в тот вечер спросили: «Для чего ты, Иуда, ведёшь слуг первосвященника в сад? Решил предать своего друга и спасителя?». Иуда ответил бы, не задумываясь: «Я хочу сделать Иисуса царём, чтобы самому потом стать правителем Иудеи». Вот поэтому верный ученик и попросил Малха ударить его слегка по голове, дабы до конца остаться со своим учителем, а не убежать, как другие. Искариот продумал до мелочей, как вести ему себя в момент задержания учителя. В том, что все разбегутся, Иуда не нисколько сомневался, вот он и решил показать свою драку со стражниками, не щадя сил и самой жизни. Иисус должен увидеть, как не повезёт Искариоту в этой стычке, как падёт он, рухнет на землю без чувств от первого же удара по голове к ногам своего учителя, не в силах защитить его. Иуда всё рассчитал, тонко продумал, рассудительно и тщательно, не занимать было моему тайному соглядатаю хладнокровия и вероломства. Вот и сейчас, ведя отряд храмовой стражи в сад, он от удовольствия предстоящего успеха потирал руки, так уж сильно понравился ему план, им же придуманный. Иуда уже мнил себя большим человеком, да вот только не учёл он всей хитрости и коварства первосвященника Иерусалимского храма, Иосифа Каиафы.

Сумерки начинали сгущаться, когда храмовые стражники достигли сада, где по заверениям Иуды должен был провести ночь проповедник из Капернаума. На удивление Искариота всё прошло прекрасно и быстро. Как и предполагал мой тайный соглядатай, все ученики, кто был тогда с Иисусом, в панике разбежались в разные стороны, оставив учителя один на один с отрядом вооружённых стражников. Никто из общинников не только не оказал ни малейшего сопротивления, но даже не попытался изобразить хоть какую-то попытку защитить своего учителя, напротив, ученики Иисуса после того, как на поляне появились стражники, в одно мгновение ока растворились в сумраке наступившей ночи. Иуда же блестяще, даже можно сказать, мастерски сыграл роль пострадавшего. Взмахнув руками и громко бессвязно что-то крикнув, он мешком упал на землю и затаился, держась за голову, как бы закрывая «тяжёлую» рану. Во время падения хитрый ученик раздавил в руке рыбий пузырь, загодя предусмотрительно заполненный кровью молодого барашка, которая обильно залила всё его лицо. Лёжа на траве, Искариот сквозь прищуренные веки видел, как бросились врассыпную бывшие рыбаки, и только одна Мария, что на озере отвергла его предложение, яростно принялась защищать своего Иисуса. Она обеими руками вцепилась в волосы одного из храмовых стражников и стала рвать их, одновременно отбиваясь ногами от других нападавших, громко крича и взывая о помощи. Девушку с большим трудом удалось утихомирить, связать, но и со связанными руками она умудрялась оказывать сопротивление и продолжать звать по имени убежавших учеников проповедника, дабы те освободили бы своего учителя. Но в Гефсиманском саду было тихо, словно он находился в пустыне, а не в окрестностях Иерусалима. К вящему удивлению Иуды, никто не прибежал на помощь. Это даже немного обеспокоило Искариота и насторожило.

«Ну, ничего, ведь сейчас уже ночь! Люди ещё не знают, что Иисуса схватили. Вот, завтра, когда наступит утро, горожане целыми толпами придут на площадь, чтобы потребовать от властей освободить проповедника и вместе с ним его, Иуду!» – размышлял «верный» ученик, бредя в полной темноте в хвосте отряда, который сопровождал его учителя в дом первосвященника. Уроженец Кериота делал всё, дабы никто не заподозрил бы его в том, что именно он приложил свою руку к задержанию Иисуса. Да только в тот момент не мог знать любимый ученик, что толпа, которая по его замыслу должна была бы завтра собраться ради Назорея, действительно соберётся, но то будет совсем другая толпа, и не в поддержку Иисуса, а для распятия его. Не учёл Иуда тогда одного, что первосвященник Каиафа поставил на кон слишком много, и, будучи весьма предусмотрительным и мудрым человеком, сумел заблаговременно просчитывать все свои предстоящие действия, дабы не испить горькую чашу поражения.

Тем временем, вооружённый отряд храмовой стражи, миновав долину Кедрон и пройдя воротами Источника, вернулся из Гефсиманского сада на Западный холм Иерусалима. Оттуда стражники повернули направо и через купальни Силоам двинулись в сторону дома главного жреца Иудеи, где всё уже было готово для первого допроса и ночного суда…

***

Иуда сидел на полу в маленькой каморке, куда его проводил слуга, и ждал. Он вновь пришёл к первосвященнику с новым предложением. Ещё в саду, когда начальник стражи и его люди с такой лёгкостью схватили Иисуса, и затем уже чуть позже, когда закованного в кандалы проповедника вели через город, Искариота посетили первые сомнения в реальности задуманного им плана. Он ведь надеялся на поддержку людей, а никто из случайно встреченных прохожих не только не посочувствовал Назорею, но даже, напротив, бросали вслед тому обидные слова и грязные ругательства, призывая храмовников побить пленника камнями тут же на месте. И вспомнились вдруг бывшему ученику слова Иисуса, сказанные им накануне сегодняшнего, как оказалось, последнего ужина, когда учитель, преломив хлеб и разлив вино, тихо так, чтобы вроде как услышал один только Иуда, проронил: «Иерусалим всегда был враждебен мне и нынешней ночью останется таковым. Но не стоит бояться убивающих тело, ибо они не властны над душой». Правда, мой соглядатай даже виду не подал, что расслышал эти последние слова своего учителя, произнесённые, конечно же, исключительно для него, Иуды.

По мере приближения бывшего ученика к дому первосвященника в нём всё более росла уверенность, что его красиво придуманным планам так и не суждено сбыться.

«Да, план мой летит к чёрту!» – с горечью подумал Иуда, увидев вокруг дома Каиафы, большое количество народа. Слуги толпились у ворот и на улице, ожидая, когда отряд прошествует внутрь двора.

– Это тогда, пару лет назад, Иисусу удалось так легко повыгонять всех торговцев из Храма потому, что земляков вокруг было много, они и поддержали его. Сейчас же первосвященник предусмотрел все мелочи.

Тайный мой соглядатай не был столь наивным человеком, чтобы не догадаться, для чего главный жрец собрал так много своих слуг, рабов и прочей челяди. Именно здесь, перед балконом первосвященника, Иуда окончательно понял, что его амбициозные претензии на достойное положение в израильском обществе призрачны и абсурдны. Он не мог один противостоять всей мощи и силе государственной машины, возглавляемой первосвященником Каиафой, ибо не обладал теми возможностями, что находились в руках главного жреца Иудеи.

«Химера! Мираж! Заблуждение! Проклятый жрец выиграл, и сомнений в этом нет! – у Иуды от обиды даже выступили на глазах слёзы. – Попробую тогда, хотя бы перед тем, как уйти отсюда, заработать несколько монет», – подумал Искариот и решительно направился во внутренний двор дома первосвященника вслед за прошествовавшим туда отрядом храмовников.

Прошло немало времени, а Искариот всё ещё сидел в каморке в полном одиночестве, вспоминая события прошедшего вечера. Судя по давно взошедшей луне, приближалась полночь. Иуде надоело ждать и он уже, было, собирался встать и уйти, как дверь тихо заскрипела, и на пороге появился первосвященник Каиафа. Он пребывал в прекрасном расположении духа. Это было не удивительно, ведь дела его шли просто чудесно: самозванец схвачен, приговор фактически утверждён, оставалось только дождаться завтрашнего, вернее уже сегодняшнего суда. Хотя главный жрец считал предстоящее заседание Синедриона пустой формальностью, но готовился к нему очень основательно, дабы не возникли бы какие-либо непредвиденные обстоятельства, из-за которых блестяще разыгранный спектакль мог бы сорваться.

– Ты сполна получил деньги! Что хочешь ещё? – грубо спросил Каиафа посетителя. Первосвященник больше не был заинтересован в Иуде, а потому вопрос его прозвучал с чуть презрительными и высокомерными нотками в голосе, как бы демонстрируя, что в услугах бывшего ученика проповедника больше никто не нуждается. Но Искариот не обиделся на такой заносчивый тон жреца, так как даже не обратил на него совершенно никакого внимания. Иуда прекрасно знал, что от его нового предложения этот надменный священник не сможет отказаться, хотя и покуражится немного.

Мой тайный соглядатай оказался совершенно прав.

– Я могу выступить на завтрашнем суде в качестве свидетеля, – спокойно сказал жрецу Иуда.

– А мне свидетель и не нужен! – довольно опрометчиво ответил Каиафа. У первосвященника уже заранее были подготовлены два человека, которых он долго и старательно обучал, как и что следует им говорить на заседании Синедриона в пятницу.

– Те, что ты подговорил, будут полными глупцами, если согласятся выступать. Они запутаются в показаниях и загубят всё дело, – проговорил Иуда, внутренним своим чутьём догадавшись, что Каиафа имеет обученных людей. В прозорливости моему соглядатаю было трудно отказать, он правильно угадал намерения главного жреца: «Наверняка кого-нибудь подготовил из своей челяди, чтобы те дали против Иисуса ложные показания. Вот потому-то первосвященник так быстро и отказался от моих услуг», – подумал про себя Искариот, но мысли эти вслух высказывать не стал.

– Хорошо, Каиафа, но смотри, как бы тебе не проиграть! Дело-то ведь серьёзное, – только и успел проговорить он, вставая со своего места и делая вид, что собирается покинуть негостеприимный дом главного жреца, но громкий голос первосвященника остановил его.

– Сколько хочешь? – последовал его короткий вопрос.

– Сто монет серебром! – так же коротко ответил Искариот. Наступило долгое молчание. Первосвященник мучительно раздумывал над предложением вновь нежданного и неожиданного помощника, назначившего весьма высокую цену за свою услугу. Ему было жаль платить столь большую сумму, но, подумав над всем тем, что сказал Иуда, Каиафа вдруг испугался: «А что, если действительно так удачно начатое дело из-за того, что я пожалею сто монет, рухнет?» Первосвященника вдруг бросило в жар от внезапно пришедшей к нему ужасной мысли о том, что, если он не даст денег, то тщательно продуманный план может потерпеть полный крах, который станет его вечным позором. «И тогда ведь нельзя будет убрать этого проклятого римлянина, и отстоять свою веру. А разве уничтожение самозванного посланца Божьего, физические его мучения в назидание другим не укрепят мой авторитет, как главного блюстителя Закона и непререкаемого толкователя святого Завета?» – лихорадочно соображал Каиафа. Ведь сколько раз длинными, бессонными ночами мечтал он, как расправится со всеми своими врагами, дабы самому стать мессией или отцом мессии и основать новую династию правителей Иудеи, связанную родством с самим Господом. Вспоминая сейчас самые свои сокровенные желания, первосвященника даже как-то всего чуть передёрнуло от смелости собственной мысли и прошибло в холодный пот. Подумав ещё чуть-чуть, он решил дать деньги бывшему ученику Иисуса.

– Согласен! – прозвучало в тишине одно слово, и на пол рядом с Иудой тяжело упал тугой кожаный кошелёк. – Не считай! Не на базаре!

– Но у меня есть одно условие, – начал Искариот, но его строгим голосом перебил первосвященник.

– Хорошо! Свидетельствовать станешь из-за перегородки. Лица твоего никто не увидит. Ступай!

Каиафа повернулся спиной к Иуде, давая понять, что их разговор закончен, но ученик, выдавший своего учителя, не торопился уходить.

– Что ещё? – недовольно спросил жрец.

– Насчёт перегородки это ты хорошо придумал, Каиафа. Я как раз хотел попросить, чтобы мне разрешили давать показания, не объявляя себя. Но это было моё первое условие, а есть ещё второе, – нагло ухмыляясь, сказал Иуда.

– Какое ещё второе условие? – начиная злиться на своего собеседника, спросил Каиафа. – Может, хватит условий? Или ты решил разорить храмовую казну? Если…

– Не о деньгах речь, первосвященник, – перебил Иуда жреца, не дожидаясь его ответа. – Мне хотелось бы увидеть Иисуса перед тем, как его осудит Синедрион.

– Зачем тебе это? – Каиафа был искренне удивлён просьбой Искариота, ибо полагал, что речь вновь пойдёт о деньгах.

– Моё дело! Но только тогда выступлю в суде! – резко и довольно грубо ответил Иуда.

– Но его сейчас отведут в крепость Антония. Слишком уж велика ответственность, держать у себя дома столь опасного государственного преступника. А, если он сбежит, или кто-нибудь попытается устроить ему побег? Что тогда?

– Не бойся Каиафа, побег я ему не устрою.

– Не знаю, не знаю, что и ответить тебе?

– Я заплачу хорошую цену, – хрипло выдавил Иуда и бросил к ногам Каиафы кошелёк с серебром, который мгновение назад получил как плату за свои предстоящие показания в суде Синедриона, удивив столь неожиданным своим поступком и приступом щедрости, внезапной и необъяснимой, даже самого себя. Первосвященник вздрогнул от звука упавшего кожаного мешочка, посмотрел вниз, но поднимать деньги не стал, а молча покинул комнату. В тот же миг его слуга, стоявший около двери, вошёл внутрь, быстро подхватил с пола деньги и двинулся вслед за своим хозяином. Наступила тишина.

Иуде не пришлось долго ждать, ибо в коридоре послышались шаркающие шаги и размеренный тяжёлый звук железа. В тёмную каморку, где находился Искариот, грубо втолкнули пленника и прокричали: «Побыстрее заканчивайте свои разговоры. Первосвященник приказал отвести самозванца в крепость под охрану римлян». Бывший ученик находился в приподнятом настроении. Он давно ждал момента, когда сам, лично, смог бы поучить жизни того, кого обычно вынужден был слушать, притворяясь, что ловит каждое его слово.

«Теперь пусть мне внимает. Моя правда оказалась сильнее его. Он сейчас в кандалах и готовится пойти на смерть, а я буду жить! Вот и вся его гнилая истина!» – думал Иуда, бывший когда-то первым и любимым учеником Иисуса. Что хотел он доказать этим своим поступком было не понятно, это уже потом, на следующий день, Иуда пожалеет о деньгах, отданных назад первосвященнику, а тогда его охватил какой-то кураж и желание возвысится в собственных глазах. Но, скорее всего это была попытка успокоить своё пострадавшее себялюбие, раздавленное крахом несбыточных надежд.

– Не ожидал, равви? – усмехнулся Искариот. Ему было приятно видеть изумлённый взгляд проповедника.

– Ты-ы-ы-ы-ы?! Не думал, Иуда! Но, зачем? Почему? – Иисус не мог прийти в себя, справиться со своим смятением, ибо был взволнован, возбуждён, обижен.

Он, действительно, не мог понять, почему именно Иуда предал его. Иисус даже никогда как-то не задумывался над тем, что его кто-то и когда-то вообще может обмануть. В их компании все были честны и откровенны по отношению друг к другу. Но более всего огорчило Иисуса, что этим человеком оказался Иуда. Ведь именно с ним он делил кусок хлеба в первые дни своего проповедничества, спас от смерти, когда тот валялся и умирал в придорожной канаве, днями и ночами сидел возле постели и выхаживал раненого, когда несчастный уроженец Кериота метался в страшном бреду, съедаемый тяжёлым недугом. Иисус всегда считал, что хорошо разбирается в людях, и тем больнее ему было признаться сейчас в своей ошибке. Он стоял, не шелохнувшись перед радостным своим учеником.

– Да, я!!! – глумливо, чуть ломаясь, прошипел Иуда, чувствуя прилив неожиданного вдохновения, – мне всегда были отвратительны все твои поступки. Мне опротивела наша бедность, убогость, нищета, хотя жить мы могли бы совершенно по-другому. Ты, Иисус, глупец!!! Ты не оправдал моих чаяний и надежд. Ведь власть была так близка. Мы могли до неё дотянуться и потрогать руками. Ты спокойно смог бы стать этнархом, настоящим народным правителем, царём от людей и над людьми! А в реальности будешь гнить в могиле, или тебя повесят, а может, распнут. Это твой справедливый и вполне закономерный конец! Я очень рад! Ты много болтал, но ничего не делал, хотя люди сами были готовы сделать тебя своим повелителем и вручить бразды правления. А ты-ы? Где твоё обещанное людям царство? Где? Завтра тебя казнят и что? После смерти ты обретёшь своё счастье? Но люди хотят пить и есть вдоволь, жить сладко и спать мягко сейчас, здесь, на земле, а не там, в призрачном, придуманном тобой мире, который никто никогда не видел и из которого никто никогда не возвращался! Твои надежды несбыточны!!! А я умирать вместе с тобой и твоими бредовыми идеями не желаю! Я ещё молод! Мне не известно, что там после жизни: рай, обещанный тобой, или забвение и пустота? Это я тебя выдал! Я! Я! Я! Это я показал место нашего ночлега, и мой поцелуй был знаком для стражи. И прокуратору я всегда и всё о тебе, о каждом твоём шаге, сообщал. И первосвященнику я предложил свои услуги. Мне хотелось, чтобы ты бросился в драку, когда за тобой пришли храмовники, призвал бы весь народ на восстание: паломников, земляков, последователей своих. Я думал, ты станешь вождём, царём. Но за тобой ничего нет, Иисус! Ты есть химера, а посему ты обречён умереть в безвестности и одиночестве. Твои ближайшие ученики разбежались кто куда. От тебя отказался даже Кифа. Я слышал это своими собственными ушами. О тебе через пару недель или месяц даже никто не вспомнить: ни родные, ни ученики, которых по существу-то и не было. Правда, остаётся Мария! Но и она тебя вскоре забудет, ибо молода, красива и слишком юна, чтобы вечно хранить тебе верность. К тому же я люблю Марию и женюсь на ней, дабы она нашла своё утешение в моих объятиях, – мой тайный соглядатай замолчал, чтобы немного перевести дух и собраться с новыми мыслями, но сделать этого не успел.

– Ты всё сказал, Иуда? – спросил Иисус своего бывшего любимого ученика, внимательно выслушав длинную его тираду.

– А ты хочешь мне возразить или вновь поучить жизни. Или ещё пообещать, например, что-нибудь вечное и прекрасное? – язвительно ответил Иуда.

– Нет! Просто желаю, чтобы меня скорее отвели в темницу. Зачем время терять на бесполезную и пустую болтовню. Я ещё должен приготовиться к смерти. Жизнь нас рассудит, Иуда! – спокойно проговорил Иисус.

– Простишь ли ты меня или? – закатив глаза и сделав смиренное лицо, дурашливым голосом вопросил Иуда, понимая неуместность этого разговора, но не в силах удержаться от него, ибо был вне себя от ярости. Слишком уж разозлился он на Иисуса. Иуде очень хотелось, чтобы его учитель кричал на него, ругался, топал ногами, проклинал, а лучше плакал бы от бессилия и страха, но Иисус ничего этого не делал. Не увидел Иуда своего бывшего наставника ни подавленным, ни обозлённым, ни гневным и ни плачущим, но зато услышал, как тот тихо и спокойно сказал: «Я прощаю тебя, но вот простят ли люди?»

Стражники увели осуждённого проповедника в крепость Антония. Иуда остался один. Он ещё недолго стоял в комнате, дрожа от возбуждения и воспоминаний о своем последнем разговоре с Иисусом. Неожиданно фитиль масляной лампы фыркнул, сильно затрещал, разбрызгивая во все стороны маленькие капли огня, и погас. Наступила полная темнота, из которой бывший ученик так и не смог выбраться, найти выход, пока не наступило утро, и не взошло солнце. И всё это время, пока он ожидал рассвета, в его голове почему-то навязчиво звучали слова: «…но вот простят ли тебя люди?»

Глава четвёртая НОЧЬ ОТКРОВЕНИЙ

Ночные размышления прокуратора. Встреча накануне суда. Откровения приговорённого к смерти. «…Ибо Царствие Божие среди вас есть, людей, в их разуме и сердцах!» Царство справедливости и братства. «…Один закон милости для всех». Последнее искушение. Друг не познаётся в счастье. «…Достоинство умной и доброй жены драгоценнее золота». Неожиданное признание Марии из Меджделя. Просьба юной галилеянки.

Во дворце царили тишина и спокойствие. Все спали. Было около полуночи, когда мне доложили, что задержанного проповедника по просьбе первосвященника препроводили в крепость Антония. Я вызвал дежурившего во дворце легионера и приказал ему привести пленника.

Меня одолевало острое желание понять, почему этого оборванца, ещё вчера всеми любимого и обожаемого, встречаемого и почитаемого словно кесаря, сегодня те же самые восторженные поклонники покинули и бросили, предоставив ему возможность самому решать свою судьбу и защищать себя в суде Синедриона. Было удивительно, но никто не вступился за проповедника, даже ученики, бывшие с ним, оставили своего учителя в полном одиночестве. И вполне вероятно, что уже завтра толпа будет готова растоптать, разорвать и распять несчастного Галилеянина на кресте, предав унижению и позору.

Я должен был понять для себя, что же побуждает людей вначале до самозабвения кого-то любить, а после без колебания его предать и возненавидеть его до умопомрачения. Мне хотелось разобраться, где же проходит граница между долгом и совестью, что есть истина, существует ли она вообще, или у каждого своя? Действительно ли ложь, наветы и кривда правят миром? Как отличить честь от самовлюблённости, возведённой в ранг гордыни, в чём разница между лицемерием и порядочностью, и что страшнее для человека – алчность, замешанная на тщеславии, или жадность, порождённая завистью? Можно ли считать убийцу героем, если он совершил своё преступление за правое дело, и стоит ли оправдывать предательство пустыми разговорами о долге, а самопожертвование ради любви предавать осмеянию? Почему смелость и отвага сегодня не в почёте, а наглость и подлость ждут уважение? Можно ли, выдавая ханжество за добродетель, прислужничество за уважение, а скупость и скаредность маскируя заботами о людях, говорить, что грядёт время справедливости и милосердия? Как отличить истинные чаяния порядочных людей о благе всех и вся от пустой суеты и лукавого словоблудия случайного человека, взвалившего на себя непомерное бремя пророка?

Мне очень хотелось лично побеседовать с тем, о ком так много говорила на улице толпа, и с которым я, благодаря донесениям тайных моих соглядатаев был заочно хорошо знаком.

«Приговорит ли завтра этот уличный сброд его, провозгласившего себя защитником бедняков и нищих, на смерть?» – вот, что было интереснее всего, и о чём думал я в ту ночь, ожидая пленника. Сомнений же в намерениях первосвященника у меня никогда не было, ибо прекрасно понимал, что главный жрец иерусалимского Храма заготовил для проповедника только один вариант приговора – смерть.

С первых дней после прибытия в Палестину эта страна стала удивлять меня одной своей весьма специфической особенностью. Я не увидел в ней и не встретил ни одного пиита, скульптора, архитектора, художника, философа, риторика, коих во множестве было в Риме, Греции или Египте, где мне довелось побывать. В Иудее же всякий раз, когда здесь появлялся человек, хотя бы немного выделявшийся из общей массы людей своими мыслями и словами, не говоря уже о действиях, он тут же становился объектом нападок и ярой ненависти местных священников. Не терпели главные жрецы иерусалимского Храма даже малейшего покушения на принятые ими в далёкие времена законы. Всеми своими силами, правдами и неправдами старались они притащить отступника в Синедрион и, по возможности, осудить на смертную казнь, дабы это послужило жестоким примером в назидание другим, кто захотел бы в будущем нарушить старинный обет. Нередко случалось и так, что после совершения казни осуждённого, вдруг люди, а иногда и сами же священники вдруг признавали праведность слов убитого и начинали почитать его за пророка. Конечно, это был хитрый шаг жрецов, чтобы непоколебимой оставить веру свою. Сначала казнив, а уже после, признав, они, таким образом, хотели бы поставить имя убитого себе в услужение, сохраняя на долгие годы незыблемой свою власть над мыслями и душами людей. Да, расправлялись с подобными праведниками быстро, без лишних разговоров и долгих судебных процедур. Иудейские первосвященники не любили посягательств на древние свои законы, писанные и неписаные, а посему много болтунов и пустословов, не умевших держать язык за зубами и не пожелавших вовремя замолчать, было побито камнями под стенами Иерусалима. Только вот в этот раз всё было по-другому.

Проповеди нищего оборванца по прозвищу Назорей людям не только понравились, но многие в Галилее и Самарии всем сердцем своим приняли его нехитрую философию жизни, основным правилом которой стали слова проповедника: «Один закон милости для всех!» – и пошли за ним. По доносам тайных моих соглядатаев мне было хорошо известно, что в отдельные дни Назорей собирал на свои беседы и проповеди до нескольких тысяч человек. На этих своих собраниях, кроме разговоров, он занимался ещё и целительством. Естественно про необычного пришельца из Галилеи пошли всевозможные слухи о том, что он способен лечить всякие и разные страшные болезни и, якобы, чуть ли не мёртвых может поднимать из могилы. Я же во все эти легенды и чудеса, описываемые в доносах, не особенно верил, считая те рассказы досужими сплетнями и праздными слухами, а поэтому и не пресекал деятельность Назарянина и двенадцати его учеников. Вторая же причина моего нежелания трогать капернаумского проповедника, и она была, кстати, основной – непримиримость во взглядах между мной, римским прокуратором, и Каиафой, первосвященником главного иерусалимского Храма, на решение одних и тех же проблем.

У нас, как я уже говорил, ещё после самой первой встречи возникло чувство взаимной неприязни, даже можно было бы сказать ненависти. Отношения наши не сложились так, как им следовало быть между римским наместником и духовным авторитетом иудеев. Обычно мы ограничивались редкими встречами накануне местных праздников, а взаимопонимание между нами при обсуждении некоторых внутренних вопросов вполне тянуло на разговор двух глухих. К тому же, первосвященник слишком уж рьяно взялся давить на меня, требуя задержания проповедника, пришедшего из Галилеи. Эта его навязчивая идея вовлечь прокуратора в свои внутренние распри выглядело довольно подозрительно. Да и вообще Каиафа был слишком высокомерным и тщеславным, считая себя полностью независимым от римской власти, что также не служило улучшению наших отношений. А некоторое время спустя он даже взял в привычку при каждой нашей встречи напоминать мне о моём долге прокуратора, требуя немедленно схватить самозванного пророка и его учеников. В паре со своим тестем Хананом, бывшим первосвященником, Каиафа даже осмеливался поучать меня, как следует управлять иудейским народом, будто без него мне сие было не ведомо. Причём, главный жрец Иерусалима довольно часто вёл себя столь вызывающе, что у постороннего человека могло сложиться впечатление, вроде бы он, а не я, правил всей Палестиной. Про угрозы первосвященника мне просто надоело вспоминать, ибо уже давно был потерян счёт количеству жалоб, которые были отправлены в римский Сенат.

– Игемон, узник доставлен, – прервав мои размышления, доложил караульный, приведший из темницы крепости Антония несчастного узника.

– Хорошо! Можешь идти! – ответил я воину.

– Тебя оставить одного с преступником? – удивился стражник.

– Иди, Вителлий! Если возникнут трудности, я позову тебя!

Легионер тихо удалился, оставив меня наедине с пленником. Я молчал, сидя спиной к узнику. В огромном дворцовом зале стояла полная тишина, и казалось, что никто не посмеет нарушить её, так как даже смоляные факелы вместе с масляными светильниками и те горели с осторожностью, не шипя и не потрескивая как обычно.

В царившем безмолвии голос Назорея под каменными сводами гигантского зала прозвучал глухо:

– Мир дому твоему, прокуратор Иудеи!

У меня, и это было странно, не возникло по отношению к проповеднику чувства недовольства или неприязни за то, что он прервал мои раздумья и первым заговорил со мной. В другое время за такую неучтивость, даже скорее дерзость, можно было бы лишиться головы или получить пару десятком ударов плетями, но в этот раз я не обратил на неё никакого внимания.

«А что ему теперь собственно бояться? Ведь терять-то всё равно нечего, если первосвященник уже приговорил его. Насколько мне известен характер главного жреца и его тестя, то Синедрион наверняка уже собирался!? Не мог сегодня вечером первосвященник не собрать членов Высшего совета, когда у него такая победа, ведь недовольных среди священников было очень много. Теперь же Каиафе есть, чем покрасоваться перед ними», – подумал я, развернувшись всем телом к уже осуждённому пленнику и с откровенным любопытством рассматривая его. Выглядел он, конечно, уставшим и чуть растерянным. Лицо его было в синяках, губы разбиты, а длинные, почти по самые плечи волосы спутаны. На теле сквозь порванную одежду виднелись багровые кровоподтёки. Хотя проповедник бодрился и всячески старался держаться уверенно, но в его глазах метался лёгкий испуг, перемешанный с надеждой. Это состояние пленника не укрылось от моего внимательного взгляда.

Кстати, особой жалости к проповеднику я не испытывал. Даже можно было сказать, что у меня вообще отсутствовало какое-либо чувство снисхождения к нему. Да и кем он был для меня, прокуратора Иудеи, этот нищий голодранец, бродяга, дабы ему сочувствовать? В другое время я и внимания не обратил бы на какого-то безродного иудея, уделом которого было смахивать пыль с моей обуви. А потом мне слишком долго пришлось воевать, проливая свою и чужую кровь, чтобы принимать близко к сердцу страдания каждого пленённого моими воинами противника.

Был ли стоявший нынешней ночью передо мной осуждённый на смерть проповедник моим личным врагом? Конечно же, нет! Он не нарушал римских законов, не грабил, не убивал, не обманывал, не уклонялся от уплаты налогов, но, однако, казнить хотели именно его, и казнить как настоящего разбойника и вора. Вот это меня как раз немного раздражало, ибо было непонятно и абсурдно. Но одновременно с этим я пребывал и в некотором удивлении, даже в лёгком восхищении, поражённый способностями и хитростью первосвященника. Каиафа умудрился так извернуться, что совершенно, казалось бы, обыденное дело превратил в смысл всей своей жизни, а задержание простого проповедника представил как главную победу над страшным и коварным врагом не Иудеи, но Рима. От моих глаз не могло укрыться настойчивое желание Каиафы для своего триумфа отправить на крест, казнь жестокую и мучительную, совершенно невинного человека. Но в то же время главный жрец хотел оказать милость настоящему разбойнику, грабившему и убивавшему людей.

«Да, лихая интрига закручивается! А ведь первосвященник преследует какую-то свою цель. Знает, что римляне казнят рабов на кресте. Вот только зачем ему такая казнь, зачем? У них же жизни лишают совсем по-другому, проще, и камнями», – продолжал я размышлять, сделав вид, что не услышал слов приветствия проповедника, обращённых ко мне. Мне просто хотелось немного понаблюдать за его поведением.

В зале, куда привели Назорея, было достаточно светло от горевших масляных ламп и факелов. Я специально приказал принести побольше огня, ибо всегда любил свет. Мне не нравились безлунные и беззвёздные ночи за их непроглядную, вязкую темноту, ибо под её покровом не возможно было увидеть горизонт, и земля, перемешиваясь с небом, уходила вместе с ним в неизвестность, как бы пропадала в бесконечности времени и пространства, к тому же именно ночью…

– …обычно совершаются самые жуткие злодейства и преступления, – вдруг внезапно вмешался в мои мысли осуждённый проповедник и закончил их, высказав вслух. Он недолго помолчал и затем продолжил, – да, очень хорошо, что существует день, когда свет приходит на смену ночи. Так будет всегда. Всему своё время. Всё меняется в мире, что-то приходит и затем уходит, но только земля пребывает вовеки…

Я внимательно посмотрел на несчастного узника, уже во второй раз посмевшего не только первым заговорить со мной, но и, абсолютно правильно угадав мои мысли, потом продолжить их. Меня не удивило это, ибо я хорошо знал о его удивительных способностях, не один раз прочитав о них в доносах своих тайных осведомителей, добровольных соглядатаев и слышать от явных недоброжелателей Галилеянина.

– Если ты, иудей, такой ясновидец, что угадываешь мысли, то, сможешь ли предвидеть, какая судьба ожидает тебя завтра поутру? – с напущенной строгостью спросил я проповедника, совершенно не испытывая к нему никакой неприязни.

– Не думаю, что смогу легко отделаться от Синедриона. Не таков первосвященник Каиафа, чтобы отпускать своих врагов. Самое худшее, что меня может ожидать, так это побитие камнями. Вполне, вероятно, что первосвященник захочет повесить всех осуждённых, хотя сомнительно, ибо иудеи противники нетрадиционных казней, считая их нечестивыми и недостойными правоверного еврея, – проговорил пленник, еле-еле шевеля своими разбитыми губами, и поэтому ответ его прозвучал очень тихо.

«Надо же какая безмятежность и наивность, – усмехнулся я про себя. Мне даже показалось, что он не понимает всей серьёзности своего положения, весьма бедственного, если не трагического».

– Нет! Не повесят тебя и не побьют камнями. Ты ошибаешься. Тебя, Назорей, ожидает смерть жуткая и лютая, на лёгкую и быструю даже не надейся. Завидовать будешь висельникам, так как они умирают мгновенно, а тебе уготована казнь медленная и долгая, а оттого и мучительная. Что если завтра Синедрион приговорит, например, распять тебя? А!?

Услышав мои последние слова, он вздрогнул и пристально посмотрел на меня своими широко открытыми синими глазами. Я выдержал этот взгляд, не отвёл в сторону свои глаза, внимательно всматриваясь в того, кого завтрашним ранним утром поведут на мучительную казнь и долгую смерть, приговорив к ней ещё задолго до суда. Даже спустя многие годы, вспоминая ту нашу ночную встречу, именно её, а не в претории, я так и не смог забыть пронзительный взгляд проповедника, в котором испуг уступил вдруг место уверенности. Вот только в чём заключалась та уверенность, мне не суждено было тогда понять.
Да, определённо, самообладанию Галилеянина стоило позавидовать. Он быстро взял себя в руки. Прошло всего лишь несколько секунд, и пленник выглядел абсолютно спокойным. По глазам Назорея я увидел, что его первый страх уже прошёл. Оно и понятно, ведь ему нужно было привыкать к своей незавидной участи, что он и старался делать. Хотя, по появившейся небольшой бледности на его щеках, мне стало вполне очевидно, что мысль о предстоящем приговоре всё-таки напугала Назорея, ибо рассчитывал он, конечно же, в тайне души своей, на помилование и на то, что судьба пронесёт мимо него горькую чащу небытия. И ничего удивительного в том не было. Ведь никто и никогда не думает о своей скорой смерти, особенно, когда человек молод, полон сил и считает, что вся его жизнь ещё впереди. Так приблизительно размышлял и несчастный пленник, стоявший передо мной. И этим своим поведением он даже вызвал моё искреннее уважение и мимолётное сострадание, которое, внезапно появившись, так же быстро и прошло.

Мы молчали, изучая друг друга. Пауза затянулась. Я не торопился возобновлять разговор, так как мне хотелось более тщательно разглядеть внешность осуждённого пленника. Ничего необычного в его облике, что указывало бы на обладание им каких-то выдающихся способностей, присущих великому проповеднику, или врачевателю, или пророку, или ещё кому, явно не обнаруживалось. Я увидел перед собой вполне обыкновенного молодого высокого, одного со мной роста мужчину с крепким тренированным телом и сильными руками. Внешне он скорее был похож на вышедшего с арены цирка после тяжёлого поединка с диким зверем гладиатора, раненого и уставшего. Пленник совершенно не напоминал робкого смиренного ягнёнка, но более походил на матёрого волка. Назорей смотрел на меня открыто и смело, можно было бы даже сказать, чуть вызывающе.

– Тебе бы быть воином, иудей, и заниматься воинским делом. Думаю, ты смог бы дослужиться до центуриона, – совершенно серьёзно сказал я узнику. Он неожиданно улыбнулся и ответил:

– Я плотник, прокуратор, и плотницкое ремесло, поверь мне, не легче ратного труда. Моя работа требует сильных рук, точного удара и верного глаза. Постоять же за себя я смогу, ибо с мечом и копьём управляюсь не хуже чем с топором или молотком.

– Даже так?! Тогда почему же ты позволил схватить себя храмовым стражникам? Почему не сопротивлялся? Чего испугался? – немного ехидно прозвучал мой вопрос, ибо последнюю фразу проповедника насчёт его умения постоять за себя, я посчитал обычным самонадеянным хвастовством.

– Не хотел лишней крови! – только и ответил мой собеседник.

– Крови, говоришь, не хотел? – удивлённо переспросил я проповедника, – это обычный ответ труса и болтуна, прикрывающего слабость своего духа пустыми разговорами о нежелании проливать чужую кровь, но по существу являясь самым обычным предателем. Если жалеть свои и чужие жизни, то нельзя выиграть ни одного сражения! – довольно резко закончился мой небольшой монолог.

Я никогда не привечал всякие словоблудия относительно жалости, сочувствия и сострадания. Когда на поле брани дело касалось вопроса «жить или умереть», единственно, что меня могло волновать в тот момент – это, как жить и как умереть? Пленник, видимо, по моему изменившемуся лицу, а я тогда испытывал большую неприязнь к нему, догадался о чувствах и настроениях, переполнявших меня, а потому довольно быстро и громко воскликнул:

– Ты не совсем правильно понял мои слова, игемон! И если бы у меня сейчас был меч, я бы показал тебе, как умею постоять за себя!

– Что-о-о-о? – моему удивлению не было предела. Я даже на короткое время застыл на месте, услышав столь смелые и дерзкие слова. Решение пришло ко мне практически мгновенно. Быстро оглядевшись, я увидел висевшие на спинке кресла ножны со своим мечом.

– На-ка, держи! – воскликнул я. После чего, резко выдернув из ножен клинок, смело протянул его пленнику, – а ну, плотник, покажи своё умение, если не лукавишь! Правда, мне никогда не приходилось видеть, чтобы иудей мог бы искусно владеть боевым оружием. Камни вы метаете лихо, особенно в свои жертвы, привязанные к столбу. Это мне видеть приходилось, а вот…

– Как же я могу показать своё умение, коли, руки мои скованы, – кивнув на кандалы, зазвеневшие о каменный пол, сказал пленник, – освободи! Или ты боишься меня, прокуратор?

– Кого боюсь? Тебя-я-я? – я искренне рассмеялся в полный голос, ибо вопрос проповедника действительно развеселил меня. Ну откуда ему было знать, что во время походов в Дакию и Сарматию моим воинам довелось побывать в жутких переделках с варварами, и я никогда не испытывал в тех битвах робости или трусости, хотя, скажу честно, сердце щемило от внезапно приходящей мысли быть убитым.

– Стража! – раздался под сводами зала мой громкий крик. Воины, приведшие из крепости пленника, тут же вошли в зал.

– Снимите с него цепи! – приказал я, и они быстро, опытными движениями выбили заклёпки из кандалов на запястьях пленника. Воины, выполнив приказ, задержались, но я, коротко кивнув, дал им команду покинуть зал.

И вот мы с пленником остались одни. Я вновь протянул проповеднику свой меч. Назорей тем временем растирал натёртые железом запястья. Краснота на его руках и водянистые мозоли пропали практически на моих глазах. Только после этого, глядя прямо мне в глаза, пленник взялся правой рукой за острое лезвие боевого клинка и потянул его на себя. Я не сразу отпустил рукоятку меча. Но Галилеянин, не отводя взгляда и чуть побледнев, ещё крепче сжал лезвие. На холодной стали обоюдоострого клинка появились несколько крупных багровых капель, через мгновение заструившихся маленьким быстрым ручейком. В зале царила столь необычная тишина, что даже было слышно, как из порезанных пальцев и ладони пленника тяжело падали на каменный пол капли его крови. Однако Назорей не выпускал лезвие меча из рук, а напротив ещё сильнее сжимал его и продолжал тянуть на себя. Я отпустил клинок. Проповедник недолго подержал освободившийся меч, затем ловко подбросил его вверх и перехватил за рукоятку. Дальнейшие его действия были столь стремительными, что я не смог уследить за ними. Пленник вдруг резко взмахнул мечом, лезвие которого молнией блеснуло перед моими глазами, и висевший у меня на груди отличительный знак римского легиона упал к ногам на каменный пол, громко зазвенев перерубленной своей серебряной цепью.

Мы стояли друг против друга. Острие меча находилось возле самого моего горла, и в этот миг я всецело находился в руках проповедника. В зале кроме нас никого не было. Охрана стояла снаружи, и было весьма сомнительно, что на мой зов воины вовремя смогли бы вбежать в зал и спасти меня, да и то, если бы я ещё, конечно, успел что-либо прокричать перед тем, как моё обезглавленное тело рухнуло бы на пол. Пленнику ничего не стоило одним ударом меча, искусство владения которым он сейчас продемонстрировал, отсечь мне голову и, выпрыгнув в окно, раствориться в вязкой темноте давно наступившей ночи, дабы потом бежать в Галилею, а оттуда в Сирию. На побережье этих областей было достаточно много портовых городов, к коим причаливали корабли со всех концов света, сев на любой из которых, пленник смог бы уплыть, куда только пожелало бы его сердце. Не знаю, догадался ли Назорей тогда о тех моих опасениях, что посетили меня внезапно в момент нашего противостояния, или нет? Видимо, сообразил, ибо, горько усмехнувшись, он осторожно положил оружие на пол перед собой, не рискнув вернуть мне в руки, так как рукоятка меча была вся выпачкана его, Назорея, кровью.

– Ловко! Молодец! – воскликнул я с неподдельным восхищением. Этот иудей начинал мне определённо нравиться, да и не мог не вызывать симпатий человек, так искусно владеющий оружием.

– Да, ты, оказывается, не только простой плотник, – сказал я и поднял с пола свой меч, не брезгуя взять его за окровавленную рукоятку. Мне ли, воину было бояться чужой крови.

– Где ты научился так хорошо владеть мечом?

– Первым моим учителем был римский сотник Иосиф Пантера. А потом мне пришлось долго жить на чужбине и порой от умения обращаться с мечом или копьём зависела жизнь. Правда, искусно владеть дротиком как ты, прокуратор, я так и не научился!

– Льстишь, иудей?

– Какой смысл?

Неожиданно моё внимание к себе привлёк небольшой серебряный медальон, висевший на груди проповедника, который сразу я как-то не заметил среди лохмотьев порванной его одежды.

– Откуда у тебя эта вещица, иудей?

– Мать моя надела сей медальон мне на шею сразу же после моего рождения.

– И что же она тебе рассказала? Чей он? Как оказался у неё?

– Ничего не говорила! Просто сказала, чтобы я носил его как память и никогда не снимал! Вообще этот медальон приносит мне счастье, а однажды даже спас от смерти.

Я не стал более расспрашивать пленника об этом, да и зачем ему было знать, что такие серебряные медальоны тридцать лет назад носили на своей груди как отличительный знак воины римского легиона, которым командовал легат Сирии Публий Сульпиций Квириний.

– Тебя сильно били? – неожиданно даже для меня самого спросил я Галилеянина.

– Да, игемон! Храмовая стража поупражнялась на моей спине в своей доблести! – ответил проповедник.

– Вызвать тебе лекаря?

– Не надо, какая теперь разница! Мне, может быть, жить осталось до сегодняшнего вечера, от силы до завтрашнего утра. Ничего страшного, потерплю, – спокойно сказал Назорей.

– Может, ты голоден?

– Да, немного! Дозволь, игемон, мне выпить немного вина и съесть немного хлеба и сыру, – осторожно попросил пленник. Я кивнул в знак согласия, и даже сам налил пленнику в большой серебряный кубок виноградного хмельного напитка и протянул его Назорею. Вино было довольно крепкое. Проповедник с удовольствием сделал несколько глотков и аккуратно поставил бокал на стол. Я не торопился продолжить разговор, а, напротив, решил недолго подождать, дабы крепкий напиток ударил бы в голову уставшего и голодного пленника. Хмель ведь всегда немного развязывает язык, заставляя порой говорить то, что следовало бы сохранить в тайне. Не знаю, удалась ли мне моя хитрость, но, думаю, несчастному пленнику и так нечего было скрывать, тем более что я не пытался узнать у него ничего такого особенного, о чём он мог бы после сожалеть.

– Ответь мне тогда: Ты, Царь Иудейский? – неожиданно спросил я пленника, подождав, когда он немного насытиться и выпьет ещё вина.

Если бы мой вопрос услышал посторонний человек, то он мог бы показаться смешным и несерьёзным, ибо передо мной стоял изнеможённый, избитый узник, который совершенно не производил впечатления злостного бунтовщика, а тем более претендента на царский трон.

– Ты говоришь, что я Царь. От себя ли говоришь это, или другие сказали тебе обо мне!? – прозвучал то ли ответ пленника, то ли его вопрос.

– Разве, я иудей? Твой народ и первосвященники предали тебя мне. Что ты сделал?

– Ничего такого, за что следовало бы судить! Я просто призывал людей к милосердию и терпимости в отношении друг к другу, к справедливости ко всем, но не избранным. Разве то преступление? Я думал, мы просто дурачились. Если бы я был царём, то служители мои подвязались бы за меня, чтобы я не был предан иудеям. Однако завтра я предстану перед судом. Что же касается царства, то царство моё не от мира сего, игемон!

– А где же оно тогда, твоё царство?

– В душах людей, прокуратор Иудеи!

– Стало быть, ты не претендуешь на власть земную, если царство твоё столь призрачно? Но не стоит хитрить со мной, ибо я прекрасно понимаю, что реальной власти обычно добиваются через ум человеческий и сознание, обещая людям богатую, сытую жизнь да интересное зрелище.

– Я не стремлюсь к господству на земле. Мне не нужно, чтобы в моём царстве одни люди господствовали бы над другими.

– Значит, в твоём царстве все будут равны? Исчезнут бедность и богатство? Воцарится всеобщая любовь? Прекратятся все войны? Люди перестанут убивать друг друга? Не будет царей с вельможами? А как же тогда, и кем будет управляться царство твоё? И кто же возьмётся тебе помогать осуществить эти планы? Разве что сами богатеи вдруг откажутся от своего золота, раздадут его нищим и станут вместе с бывшими своими рабами проливать пот, работая на одном поле, так как обладать-то будут общим имуществом? Не смеши меня, иудей! Не будь наивным и глупым! Даже став царём и только задумав забрать всё золото, дабы раздать его по справедливости, ты в первую же ночь станешь жертвой своих же подданных. Они просто зарежут тебя где-нибудь во дворце, например, в тёмном его закоулке, или в спальне во время сна, или в бассейне во время купания. Если бы так стало, как мечтаешь ты, то миром бы владел хаос, а его нет, ибо власть у римского кесаря. И никто никогда не поделится ею, ибо власть есть… – но договорить я не успел, проповедник довольно бесцеремонно перебил меня.

– Всякая власть есть зло, игемон! – твёрдо заявил он, – и только Бог повелитель всего, а всё остальное от сатаны! Царство же моё будут строить не цари, не священники, не книжники и не богатые, а именно те, кто повинуется: рабы, женщины, дети – люди смиренные и малые, ибо сила духа у них и чистота помыслов выше, чем у тех, кто властвует и наслаждается жизнью.

– Стало быть, таких людей, как прокуратор, ты в своё царство не возьмёшь? – не удержался я от того, чтобы не поддеть своим вопросом собеседника, а затем добавил, – у меня и сила есть, и власть, и богатство, других людей держу в повиновении.

– Ты, игемон, воин, а потому твоё дело – служить и защищать! – короткий и потому ясный ответ, данный пленником, мне понравился.

– И когда же тогда наступит царство твоё? – чуть издевательским тоном спросил я.

Тот удивлённо посмотрел на меня, как-то смущённо пожал плечами и не совсем уверенно ответил:

– И не сегодня, не завтра, не через месяц или год наступит царство свободы и братства…. Не придёт Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно, здесь, или: вот, там. Ибо Царствие Божие среди вас есть, людей, в их разуме и сердцах!

– Долго же тебе ждать придётся, иудей, пока переменятся люди и добровольно согласятся обновить до основания жизнь свою. Значит, если, по-твоему, всякая власть – зло, поэтому ты отказался стать судьёй? – спросил я проповедника, немного поменяв тему разговора. Из тайных донесений мне было хорошо известно, что жители Каперанума и некоторых других городов Галилеи предлагали Назорею занять важную и доходную должность, сев в судейское кресло.

– А что это изменило бы? – ответил вопросом на вопрос пленник.

– Тебе тогда не пришлось бы стоять сегодня передо мной, а завтра перед судом Синедриона, – усмехнувшись его непонятливости, сказал я. Он вновь ничего не ответил, а только пожал плечами.

– Вот смотрю я на тебя, иудей, и силюсь понять, чем же ты, сын простого плотника и обычной пряхи, по существу нищий оборванец, так напугал своих единоверцев, что они решили не просто наказать тебя, но убить. Римскому кесарю ты не угрожаешь, иначе я раздавил бы тебя сразу, как клопа, ещё четыре года назад. За тобой нет ни денег, на которые можно было бы купить власть, ни армии, с помощью которой любой смог бы захватить трон в стране. Да, собственно говоря, для нас и не важно, кто будет управлять Иудеей, будешь ли ты царём, или другой, главное, чтобы народ вовремя и сполна платил налоги в казну. Не понимаю я только одного! Объясни мне, прокуратору Рима, что же ты такого натворил? В чём причина страха главного жреца Иерусалима? Ведь ты не собирался становиться правителем, дабы занять царский трон, или отобрать деньги у богатых и раздать их нищим, ведь твои заповеди, что ты проповедовал, отвергают насилие, мятежи и бунты. Так чем же ты так сильно напугал первосвященника Каиафу? – спросил я Галилеянина.

– Первосвященники не меня испугались, игемон, а слова моего праведного, ибо в слове том, что я нёс людям, сокрыта истина, познав которую, откроются глаза у всех тех, кого призывают жрецы к праведности и учат соблюдению Закона. Ты ведь знаешь, что вся Иудея живёт по древнему Закону, но только вот сами-то они, священники, в тайне ото всех Закон тот нарушают. Своими проповедями я просто открыл людям глаза на лицемерие жрецов, на их себялюбие и тщеславие, корысть и жадность, похоть и прелюбодеяние, ими же спрятанными под тогу фальшивой законности и добродетели. Многим известно, что, одолеваемые безрассудной алчностью, священники и книжники предаются искушению богатством, пожирает их нега сладострастия и порока, потому как более думают они о мирской жизни и утехах земных, нежели о воздержании. Да, вот только те, кто знает об этом, боятся сказать народу правду. Ведь она для жрецов слишком страшна и ужасна, ибо предали они долг свой и перед людьми, и перед совестью, забыв о Завете с Богом, заключённом на крови их братьев. Именно поэтому священники твердеют сердцем своим и коснеют душой. Многие знают об этом, но молчат от страха за себя, семью свою, ибо по Закону, если кто скажет слово против жрецов, тот – против самого Бога. Отступника же храмовые слуги тут же волокут в Синедрион. А главный жрец, будь то Каиафа или кто другой, на расправу скор, а потому после суда – камнями, камнями, камнями или вон… на крест, например, казнь позорную и лютую! Наши священники живут одним днём, в их головах мысли о забавах и развлечениях земных, но не забота о душе. Мне жаль этих людей. Ну, и пусть будет так, как они хотят, пусть душа их превратится в тлен и прах, чтобы развеяться по ветру и пропасть в бездне забвения навсегда, коли, они того желают сами. Пока пророк Моисей получал от Господа заповеди, иудеи тем временем стали поклоняться золотому божеству, продав себя в рабство противнику Бога. Они ошибаются, полагая, что главное богатство – серебро и злато, что запрятано в кованых сундуках и в кладовых, а посему и тратят свою жизнь попусту. Глупцы те, кто так мыслит, ибо истинное богатство в сердцах человеческих и душах их пребывает. Для первосвященника и высшего духовенства даже помыслить страшно о том, что я говорю. Тем более жрецы никогда не согласятся с моими словами, ибо, сделав это, они тут же потеряют всё земные блага и привилегии. У них, правда, был небольшой выбор, всего-то между подлостью и добром, но они сами и добровольно выбрали первое, – весьма убеждённо и горячо проговорил Галилеянин, словно находясь на площади во время проповеди, а не будучи задержанным.

– Складно и красиво говоришь, Назорей! Для Синедриона слова твои, бесспорно, бунтовские, но за такое на смерть не посылают, ведь к мятежу против священников, а тем паче против Рима, ты не призывал. Что же касается проповедей и речей твоих, то это одни всего лишь слова, ничего не значащие. Хотя они только в устах глупца пусты и напрасны, словно песок, сыплющийся сквозь пальцы, или вода, без следа ушедшая в сухую землю, но слова мудреца, напротив, остры как меч и горьки как полынь, поэтому-то мудрецов и не любят, но на смерть их не приговаривают. Я подробно ознакомился с твоими делами, проповедями и речами твоими, что говорил ты и говоришь своему народу, и не нашёл в них угрозы Риму и кесарю. Хотя язык твой и бывает иногда слишком длинным, и немого укоротить его следовало бы. Но, по-моему, ты всё-таки бунтарь! Я бы наказал тебя кнутом и посчитал сие наказание достаточным, однако полагаю, для первосвященника и Синедриона это будет слишком мягким приговором. Они усмотрели в тебе истинного своего врага, злейшего и непримиримого. А сила в этой жизни за жрецами, но не за тобой, – возразил я своему собеседнику, так как слишком уж наивными выглядели все его доводы.

– Что есть сила или богатство со славой вкупе, если человек не знает и не ведает, чем встретит его завтрашний день, и он даже не может ни единого волоса на голове своей сделать седым? – не согласился проповедник с моими аргументами. Он просто спокойно продолжил свою мысль, будто и не слышал моих возражений.

– Многие из людей не властны над собой и своей судьбой. Они словно слепые, бродят в потёмках, когда, ведя один другого, все падают в яму. Виноваты ли они в этом? Конечно же, нет! Не виноваты они, что их обманывают жрецы, говоря красивые и правильные слова, ибо говорящие их так же называют себя иудеями, а на самом деле они таковыми не являются, но представляют собой сборище сатанинское. Только вот не за ними будет последнее слово, но за истиной! Через истину к людям придут и справедливость, и братство, и равенство, и свобода, и милосердие. И все в мире будут счастливы.

– Эка, ты хватил насчёт счастья, иудей, свободы и справедливости! А что вообще есть истина, через которую, как ты говоришь, все придут к счастью? Для человека, видящего уходящее за горизонт солнце, оно видится одним, но совершенно другим тому, кто наблюдает за солнцем, уходящим за море. Так чья же истина вернее? Для того, кто стоит на суше или того – на море?

– Не в том истина, прокуратор, кто, как и откуда наблюдает за солнцем, ибо оно может быть самым разным: красным на закате, жёлтым на восходе, багровым на ветер, бледным на жару, уходить в море и выходить из-за гор. Главное ведь заключается в том, что оно – Солнце! И оно одно! Какое бы Солнце не было, кто бы на него ни смотрел и каким бы его ни видел, оно единственное, и нет у него двойника или близнеца, о котором можно было бы сказать, то также Солнце! А поэтому как нет двух дневных светил, так и не может быть двух истин. Разве бывает две правды? Или разве возможно служить двум господам одновременно? Для меня же истина заключается в том, что завтра я буду казнён, и это не требует никаких доказательств, ибо никто не может изменить судьбу, предначертанную Богом.

– Твоим Богом или Богом первосвященников? Так обратись к тому, кто из них сильней, и он поможет тебе, спастись! – немного раздражённо бросил я пленнику.

– Ты, игемон, язычник. Вы все римляне язычники. У вас богов больше, чем воинов в легионах. Каждый вновь вошедший на престол император объявляет себя богом, а Сенат на своих заседаниях утверждает их целыми списками. Придёт время, и какой-нибудь сумасброд, поверив в свою божественность, прикажет также почитать не только себя, ну и своего, скажем, коня или свой меч. Это абсурд, прокуратор! Бог один для всех!

– Смело говоришь, Назорей, смело! Говоришь так, будто вторую жизнь прожить собираешься. Тогда почему же твой иудейский бог не поможет тебе? Не освободит тебя? Чью сторону он держит – твою или первосвященника?

– Для него все люди одинаковы, ибо все мы дети божьи. А спрос свой он учинит после жизни, когда закончится наше пребывание на земле.

– Даже так? – вскинув вверх брови, удивился я. – А про тебя, Назорей, люди промеж себя много чего болтают, ну, например, говорят, якобы рождён ты от Бога, а потому являешься сыном Божьим!?

– Если бы я был сыном Господним, как кто-то болтает, то не стоял бы здесь перед тобой, игемон, – горько усмехнулся пленник. – Поверь, сыну Божьему не составило бы особого труда избежать всех бед, что обрушились на меня. Это всё досужие домыслы да глупые слухи. Рождён я простой женщиной. Растил и кормил меня плотник Иосиф, коего люблю и почитаю за родного отца. Я человек, прокуратор. А то, что говорят обо мне, так ведь говорят люди, и ты, вон, говоришь, и жена твоя, и слуги, и рабы твои. Почему они так делают, у них спроси, я же только помогал алчущим и страждущим, сирым и убогим, больным и несчастным. Мне много довелось путешествовать по разным странам. Я долго жил в Египте, побывал в Греции, видел Финикию, жил в Ливии и в Сирии, плотничал в чужих краях и с большой охотой обучался всяким другим ремёслам. Мне приходилось врачевать людей и, если это им помогало, они говорили, что я сотворил чудо. Людям хотелось верить скорее не в меня, но в моё бескорыстие, в мою доброту и любовь к ним. В годы лихолетья и смут, которым в последнее время нет счёта, человек, настрадавшись от несправедливости и претерпев много зла и насилия, просто ждёт доброе слово и сострадание к мукам своим, уповая на веру, надежду и любовь. А слово же всегда было у Бога, ибо всё и началось именно с него.

– Мудрёно говоришь, иудей, весьма мудрёно! Только я смотрю, не очень-то тебе поверили все эти страждущие и алчущие, больные и убогие. Ведь именно, толпа, что день назад шла за тобой по пятам, провозглашала тебе «осанну», завтра, вполне вероятно, на крест пошлёт тебя, своего защитника, а разбойника с большой дороги, вора или насильника помилует. Вот она, твоя истина! Разве я не прав? – мои слова казались мне безупречными с точки зрения логики, но я не старался переспорить в чём-то или переубедить проповедника, просто мне было интересно понять суть его философии и взглядов на жизнь. Слишком уж разные мы были люди, чтобы вот так за одну встречу полностью понять друг друга, сразу же согласиться с аргументами и доводами, которые принципиально не принимали, хотя всякое бывает…

– Это не истина, прокуратор! Это обычное человеческое заблуждение! – вновь не согласился со мной Назорей.

– Только то человеческое заблуждение лично для тебя, иудей, слишком дорого обойдётся! Кровью собственной умоешься!

– Что делать? Если мне не поверили сейчас, так, значит, время моё ещё не пришло. Нынче меня многие ненавидят, потому что я свидетельствую о мире, что дела его злы. Кому, скажи, будет приятно слышать такое? Ты ведь не станешь восторгаться, если вдруг скажут тебе, что жизнь твоя не правильна. Народ же иудейский просто ослепил глаза свои и окаменел сердце своё, но я пришёл не судить людей, а спасти их. Может, через смерть мою, мучения и страдания спадёт с их глаз пелена, тяжёлая и непроницаемая, дабы увидеть они смогли бы, как найти путь к истине и проложить дорогу к новому Храму, построенному на обломках старой веры. Нужен новый завет с Богом, который послужил бы человеку путеводной звездой в его поисках правды, в его борьбе и победах. Впрочем, правильно говорят, что пророк не имеет чести в своём отечестве. Может быть, поэтому и предстоит мне пройти через все круги адских испытаний здесь, на земле, дабы люди, увидев стойкость мою в вере и убеждениях моих, устыдились бы поступков своих бесчестных и покаялись бы в совершённых ими злодействах. Верю, что так будет, и что все те, кто ненавидел меня и вредил моим делам при жизни, после раскаяния своего обязательно прольют слёзы в память моих страданий, поклонятся переживаниям и мучениям моим, которые сами же и взвалили на меня. Я же в этот трудный момент не ушёл в сторону и не убрал плеча своего. Нет сомнений, что добро рано или поздно, но пересилит зло. Ведь все люди по своей сущности рождены для добрых дел…

– А особенно твои ученики! Куда они, кстати, все подевались, твои ближайшие последователи, те самые двенадцать человек, так называемых апостолов, что ходили всегда и повсюду за тобой вслед? Что же они разбежались, как крысы с тонущего корабля, от одного только вида храмовой стражи, вместо того, чтобы броситься защищать тебя, своего учителя и друга? И с такими соратниками ты собирался строить своё царство? Право мне смешно и грустно! Кстати, а почему никто из них не пришёл этим же вечером свидетельствовать за тебя и просить о милости и снисхождении? Почему они не возвысили голоса своего с требованием твоего освобождения? Ведь завтра, когда первосвященник Каиафа будет разыгрывать представление, я уверен, твои друзья не предстанут перед судом Синедриона. Очевидцы сказывали мне, что один из твоих сопутников так быстро рванулся из рук стражников, что, оставив одежду, сбежал из сада нагим? Донесли мне также, что другой вообще трижды отказался от знакомства с тобой, когда его спросили об этом? В наших легионах казнят каждого десятого, если воины побегут с поля брани и оставят врагам своего командира, живого ли, мёртвого ли. Слышал я, что одна только молодая девушка вступилась за тебя? Где ты набрал таких трусливых и подлых учеников, иудей? – спросил я пленника, не скрывая своего брезгливого отношения к его спутникам и последователям, вернее к их позорному бегству от храмовников.

– Что касается моих учеников, игемон, то я сам приказал им не сопротивляться.

– Не лукавь, иудей, не лукавь! Они просто струсили и убежали. Ведь никто из них не пришёл сегодня и, повторяю, не придёт завтра свидетельствовать в твою защиту. Мне ли, воину, не знать, как ведут себя трусы…

– Я согласен с тобой, прокуратор, – после некоторого раздумья неожиданно и, главное, впервые за всё время нашего разговора Иисус согласился с моими доводами. Проповедник помолчал недолго и затем тихо-тихо добавил, – так ведь других-то у меня всё равно нет! К тому же надо уметь прощать людей, прощать их недостатки и слабости.

– Как это прощать слабости? Какие? – с негодованием переспросил я, ибо искренне был возмущён услышанным ответом, – ты предательство называешь слабостью?

– Знаешь, игемон, есть сила, которая будет сближать людей более чем что-либо другое, и этой силой станет любовь и прощение…

– Хватить! – грубо и властно перебил я Назорея, даже не дослушав до конца, что он хотел сказать, – предательство не есть слабость, но величайшая подлость человека. Простить предательство может или сумасшедший, или полный дурак. Ты не похож ни на того, ни на другого. А известно ли тебе, что один из твоих ближайших учеников был моим тайным соглядатаем и подробно доносил на тебя? Как, его тоже следует простить? – я только сказал о том, что в его окружении есть мой человек, и тут же увидел, как проповедник сильно смутился. Мне сразу стало понятно, что Назорей уже знает о предательстве близкого своего друга. Я только мог догадываться, какие чувства сейчас боролись внутри проповедника, и какие сомнения мучили его в тот миг, как трудно и больно было пленнику сейчас перешагнуть через собственные принципы и установленные правила. Конечно, не легко пережить предательство и трусость своих учеников, особенно если одного из них искренне любил и доверял ему более других.

– Подставь свою правую щёку, если тебя ударили по левой. Знаю, иудей! Но только это гнилая философия, Назорей. Человек не должен примиряться с врагом своим! В противном случае сегодня он позволит себя ударить, завтра поставить на колени, а через пару дней разрешить убить, стоя смиренно на коленях как скот? – тем временем продолжил я свою мысль, распаляясь всё сильнее и сильнее.

– Я не то имел в виду, игемон, когда говорил и говорю: «Подставь ударившему тебя по одной щеке другую». Этот поступок следует понимать как примирение, как акт милости друг к другу, это принцип жизни совершенно разных людей в моём новом мире, который вначале нужно построить. Не отвечать ударом на удар, дабы не разгорелась внутри общины драка или война, а, подставив другую щёку, вызвать у ударившего тебя чувство стыда за свой поступок – вот смысл сказанного. Я желаю, чтобы в новом царстве царили бы мир и спокойствие. Но с предательством, даже не знаю, как ответить, – вновь немного стушевался проповедник, во второй раз, по-моему, за всё время нашей беседы вновь не найдя подходящего ответа.

– Так зачем же ты, если ненавидят тебя священники, а последователи твои бросили тебя, предали и убежали, ну для чего тогда на смерть идёшь? – немного раздражённо бросил я. Во мне сейчас боролись два весьма противоречивых чувства в отношении пленника: уважение и досада. Во-первых, я совершенно не понимал, как мог он позволить стражникам задержать себя, коли, способен был, владея искусно мечом, сражаться за свою свободу и жизнь. Однако злило меня более всего какое-то обречённое смирение перед постигшей бедой, и это было совершенно непонятно. Я хотел переубедить пленника, заставить его бороться до конца, как сам всегда привык это делать на поле битвы.

– Так, где же твоя армия, иудей, с помощью которой ты собирался завоёвывать умы людей и нести новую правду? Двенадцать твоих ближайших соратников разбежались и попрятались! Ведь тебя завтра казнят. Первосвященник мне однажды уже говорил, что у вас есть Закон, и ты обязан умереть по этому Закону. Для чего? Я хочу знать. Только веры ради своей одной в правоту дела своего? Так в чём суть не учения твоего, но смерти? Ну, умрёшь ты, примешь смерть, лютую и жуткую, но они-то, все, останутся, и будут так же жить, как жили до тебя. Для них ведь ни-че-го не по-ме-ня-ет-ся в их праздной жизни! Ты думаешь, что жрецы перестанут пить, есть, развратничать? Да они ещё сильнее предадутся порокам. Что изменит смерть твоя? Или ты думаешь, увидев казнь твою жестокую, люди тут же устыдятся предательства своего, и все превратятся в праведников, перестанут воевать, убивать друг друга, воровать, прелюбодействовать, сквернословить, лгать и возлюбят ближних своих как самих себя? Ты уверен, что они примут завет твой и тебя всем сердцем своим и всей крепостью своею? Не будь наивным, плотник! Ты глупый мечтатель, но не более того! – я бросал в лицо проповеднику свои резкие и жёсткие фразы, которыми желал его то ли обвинить, то ли уличить, но тогда в чём? Что мне хотелось услышать в ответ, какие признания? Или, наоборот, я провоцировал его своими словами на какие-то решительные действия? Не знаю! – Ну, что молчишь? Мечтаешь перестроить мир, а сам не знаешь, как?

– А я и не питаю на этот счёт никаких иллюзий, игемон! Ты сам говоришь, что жизнь – вещь серьёзная и запутанная. Я выбрал свою дорогу, и та дорога проходит через тернии, а посему она лёгкой быть не может, но осилит её только идущий, а не лежащий на тростниковой подстилке в тени дерева. Всему своё время, и оно расставит всё по своим местам. Ты спросил меня, в чём вижу смысл жизни своей? В одном – чтобы не прошла мимо меня чаша, уготованная судьбой, пусть даже горькой, но горечь та будет иметь привкус моего пота, смешанного с моей кровью. Ничего просто так, случайно или по ошибке, в жизни не происходит. Как ничего, впрочем, бесследно не проходит и, тем более, не исчезает. Всё самое тайное рано или поздно становится явным. Мне просто нужно было во что бы то ни стало поломать старую жизнь и её обветшалые законы. Думаешь, я не знал, что иду против власти силы и золота? Думаешь, я такой наивный человек, и никогда не понимал, что в этой борьбе могу погибнуть? Конечно, предполагал и даже был готов к трагическому исходу. Только смерть моя – это ещё не моё поражение, но победа. Я уже победил в своей борьбе, ибо моими врагами владеет страх, который уже одолел жрецов. А победителя, как известно, не судят, его просто убивают из-за угла, ибо нет такого суда, который был бы способен осудить победу над злом только потому, что это кому-то не нравится и кто-то считает по-другому. Я убеждён, что меня потом вспомнят и не раз помянут добрым словом, так как имя моё станет символом чести, стойкости, терпения и милосердия. Вся жизнь моя была борьба, и смерть станет полным торжеством моих идей, на которых люди создадут новый мир! Мир без богатых и бедных, но равных! – уверенно говорил Назорей, и в глазах его горел огонь убеждённости и бесстрашия, который я видел много раз во взгляде своих воин, громивших противника в тяжёлых боях.

– Так зачем же тогда умирать? Может лучше продолжить борьбу? Умирают ведь один раз. А из царства теней не возвращаются, я, по крайней мере, таковых не видел, кто бы переплыл обратно Лету и вновь вступил на берег бытия.

– Ты хочешь спросить, игемон, страшит ли меня смерть? Что ж, в единственную ночь откровений, подаренную нам с тобой, скажу честно: «Да! Я боюсь умирать!» Тебе ведь, наверняка, доносили, что обо мне люди придумали очень много слухов, порой доходящих до полного бреда. Про мои знахарские дела мы уже говорили, и то не чудеса, но простые знания. Я долго жил в Египте и многому там научился, а потому никогда не поднимал из гробниц мёртвых, ибо пробуждал спящих, пребывающих в глубоком сне. Да, у меня бывали всякие знамения и видения, но спроси кого-нибудь, хотя бы самого себя, разве не было у тебя, например, вещих снов, или не было такого чувства, что ты здесь уже когда-то был, и эти слова уже однажды слышал, и того человека где-то видел? Всем нам страшно уходить из этой жизни, ибо мы не знаем, что ждёт нас в другой и есть ли она – та, другая. Смерть – это главная загадка природы и человеческого бытия. Никто и никогда не возвращался оттуда, с той стороны земли, и в этом ты прав, прокуратор! Только сумасшедший может не бояться смерти…

Мы разговаривали уже несколько часов, а утро всё ещё не приходило, словно кто-то нарочно задержал солнце где-то за горами на подходе к Иудее, остановив рассвет. Осуждённый внешне вёл себя совершенно спокойно, хотя чувствовалось, что страх приближающейся смерти постепенно охватывает его. Он украдкой поглядывал на восток, про себя, наверное, молясь, чтобы темнота не торопилась бы уходить, уступая своё место восходу дневного светила. Казалось, что только ночь, длинная и печальная, сейчас была единственным союзником несчастного Назорея, ибо она всё никак не хотела заканчиваться, продлевая тем самым жизнь моего собеседника. Но время неумолимо, и нельзя остановить быстрый и стремительный бег его. Это для меня ночь чудилась долгой и бесконечной, но для осуждённого на смерть узника она, наоборот, казалась короткой и скорой. Рассвет был просто обречён прийти. Он и пришёл, как положено, ибо уже потихоньку начинал забирать предназначенное ему время, заканчивая своим наступлением и без того короткий отрезок оставшейся жизни, отведённой проповеднику. Пора было вызывать стражу, что я и хотел сделать, но неожиданно для самого себя вдруг сказал:

– Я не хочу смерти твоей, а посему прикажу сейчас своим воинам схватить на улице первого попавшегося бродягу, дабы он занял бы твоё место. Чтобы его не узнали и не смогли бы заметить подмены, легионеры отделают его кнутами так, что никто на свете не сможет распознать – кто се есть на самом деле, ты или другой человек. Дабы хитрые жрецы ничего не заподозрили бы, подмену проведём после суда Синедриона. Тебе же дам лошадь, денег на дорогу и сопровождение, чтобы смог ты спокойно под покровом следующей ночи уехать навсегда отсюда. Беги, иудей!!! И беги подальше! Например, в Галлию, а лучше в Сарматию, что лежит за Понтом Эвксинским. То земля не римская, но варварам принадлежащая, дикая и малолюдная, там сможешь продолжить своё дело. Подмену, думаю, никто не обнаружит. Снимай свои грязные лохмотья. Я распоряжусь принести тебе одежду римского легионера. Помощь сию оказать желаю не потому, что ты убедил меня в правоте своей, и я учение твоё принял за истину, но за доброе дело и услугу, оказанную одному человеку.

– Я знаю, игемон, о ком идёт речь: о красивой, молодой женщине, приходившей в Кайфу. Платье служанки, в которое она был переодета, не смогло скрыть её знатного происхождения. Это твоя жена? Я рад, что болезнь от неё отступила. Значит, помощь моя была не бесполезной. Но не так сильно помог ей я, как её любовь к тебе, прокуратор, жажда жизни и вера в мои слова. Чудес никаких не было и не бывает. Я просто почувствовал, что ей очень хочется выздороветь и жить, поэтому только и укрепил её в том желании.

– Спасибо тебе, Иисус! – я впервые за всё время нашего разговора назвал пленника по имени, отчего он особенно внимательно посмотрел на меня. Немного помолчав, проповедник вдруг неожиданно изрёк:

– Пожалуй, можно было бы принять твоё предложение, прокуратор Иудеи, но при одном условии.

– Ты, ставишь мне условия? Интересно!

– Так вот, игемон, – спокойно сказал Назорей, будто не услышал моего саркастического тона, – согласен ли ты, пойти со мной? Прямо сейчас, бросив всё, дабы нести в земли те, куда побежим, слово истины?

Предложение проповедника было столь внезапным, что я буквально остолбенел от услышанных слов. Но моё замешательство длилось не долго.

«Что он говорит? Да как этот грязный и нищий оборванец осмелился предложить мне такое? Да чтобы…» – пронеслось в моей голове, и чувство безудержной ярости заклокотало внутри меня. В первое мгновение я даже захотел выхватить из ножен свой меч и отрезать язык подлому наглецу, сделавшему римскому прокуратору столь непристойное предложение. Мне стоило большой воли, сдержаться от немедленного наказания, ибо никогда не считал себя палачом, но воином, которому негоже было марать свои руки ремеслом заплечных дел мастера. Стараясь не кричать, чтобы не поднять на ноги весь дворец, я тихо и медленно выговорил:

– Да ты видно сошёл с ума? Ты что говоришь, безумец? Кому делаешь сие гнусное предложение? Мне!?… Римскому прокуратору? Наместнику в Иудее? – я буквально задыхался от ярости, душившей меня, но говорить старался при этом спокойно, – ты предлагаешь преступить мне через клятву? Ведь я присягнул на верность империи, и нет большего бесчестия, чем предательство. Не испытывай моё терпение, иудей, своими глупыми словами, ибо последствия за них могут быть весьма плачевными для тебя!

– Прости, прокуратор! Ты прав! Но и я тоже! Не торопись осудить меня, ибо не может быть терпимым тот, кто уверен, что он вполне прав, а другие совершенно не правы. Я не хотел обидеть тебя, но другого ответа, кстати, от тебя и не ожидал, хотя сожалею, что и ты меня понял неправильно. Я не предлагал тебе совершить предательство, но дружбу и приглашение послужить благому делу. Может, потом вспомнишь, поймёшь и согласишься? Только я тоже не приму твоего предложения, так как имею понятие о чести, и, хотя жить желаю не менее других, смерть выбираю и потому отвергаю с благодарностью твой добрый порыв, идущий от сердца. Нет за тобой ничего, в чём бы можно было обвинить тебя за смерть мою. Искушение избежать вероятной казни во мне весьма велико, но я просто обязан преодолеть его, иначе не будет истинной веры, но посмеются потомки над слабостью моей и назовут все дела мои пустыми словами и тленом, а меня самого обманщиком и негодяем. Ведь это то же самое, что бежать с поля боя, а трусов, как сказал ты, положено убивать. Нельзя, чтобы из-за обычной человеческой слабости окончательно забылось всё, что говорил я и чему учил, иначе быть мне преданным забвению и проклятию. Не должны люди, вспоминая обо мне, думать, что я прожил жизнь болтуном, пустословом или трусом, тем самым, списывая пороки свои на пример моего поступка. Нет, игемон! Мне должно и нужно идти на суд Синедриона и, если придётся, то и на крест, хотя очень не хочу этого, ибо страшно боюсь умирать. Я не Бог, но обычный человек, желающий жить. Никто и ничто не в праве отобрать у человека жизнь его, данную ему по рождению, потому как в момент появления на свет вкладывает в него Господь душу, которая принадлежит тому, кто даёт её, и только он может забрать, однажды данное, обратно. С верой и надеждой иду я на смерть! Будущее покажет – прав ли был я или нет? Ты ведь знаешь, прокуратор, что побеждающий никогда не потерпит вреда от смерти. И отпусти меня, игемон! Я очень устал, к тому же мне ещё надо подготовиться к завтрашнему суду Синедриона и, возможно… – договаривать пленник не стал, но я понял, о чём в тот миг подумал несчастный узник, ведь умирать проповедник не хотел.

Действительно было пора заканчивать разговор, ведь заседание Синедриона было назначена на раннее утро, да и солнце уже начинало своими первыми лучами брызгать из-за горизонта, раскрашивая ими ещё тёмное небо в нежно розовые цвета.

– Значит, я ничего не смог сделать для тебя, Галилеянин?

– Значит так, прокуратор Иудеи! Ты ничего не смог и не сможешь сделать для меня, даже если бы захотел, ибо не в твоих это силах и власти! Хотя ты и наместник Рима, но не во власти даже всех великих и могучих правителей изменить что-либо, потому как есть на свете и посильнее. А про судьбу твои рассуждения не верны! Судьба, не познаваемая человеком никогда, может быть изменена самим человеком, потому как она, что дорога, длинная и трудная, со множеством искушений и соблазнов на ней, а посему вкусит ли идущий по дороге той соблазнов или обойдёт их, такая и судьба будет у него в конце жизненного пути, а дорога та у всех разная, но ведет к одному – истине, коей и является Бог! Крепко запомни слова мои эти, прокуратор Иудеи, Понтий Пилат!

– Запомню, Назорей! Но и ты запомни, что ни в чём меня не убедил! Я остаюсь при своём мнении! Прощай Иисус! Если ты окажешься прав, то после смерти встретимся и поговорим! Не суди меня тогда слишком строго, по знакомству хотя бы, – пошутил я напоследок, – если нет, то…. А сейчас иди!

За дверями зала ждал вызванная мною стража, чтобы отвести осуждённого обратно в крепостную тюрьму. Шаги воин и узника вскоре перестали доноситься из коридора, и вновь наступила тишина. Я остался один. Ночной разговор с проповедником был слишком длинен и тяжёл, но усталости не чувствовалось.

– Марк, – сказал я своему легионеру, выйдя во двор, – передай Артериксу, чтобы перед тем как отправить пленника в Синедрион, он всыпал бы ему тридцать девять ударов. Но пусть это сделает осторожно. У проповедника действительно длинноват язык, за что и следует его наказать, но он должен жить!

***

У ворот дворца стояла совсем молодая девушка и упрашивала караульного воина проводить её по очень важному делу к римскому прокуратору. Но легионер не только не хотел пропустить неизвестную просительницу, но даже не желал её слушать, а тем паче пойти и доложить о ней. Время было позднее, далеко за полночь, и Мария, поняв тщетность своих попыток добиться встречи со мной, уставшая от всех переживаний за сегодняшний вечер в изнеможении опустилась на землю. Плакать она уже не могла, сил просто не хватало, так как все они ушли на то, чтобы отбить Иисуса от храмовников, когда те напали на него в Гефсиманском саду.

– Ладно, тогда буду сидеть здесь до утра, и ждать, ждать, ждать…., – твёрдо решила девушка.

Но вот только что или кого она думала дожидаться у моего дворца, Мария и сама точно не знала. Светало. Просительница, желавшая увидеть наместника Иудеи, была близка к отчаянию, ибо не представляла, как найти выход из создавшейся ситуации. Ещё несколько часов назад большой компанией они готовились к празднику пасхи, сидели у костра, Иисус как всегда был весел и радостен, много шутил и смеялся, когда внезапно на поляну вышел отряд храмовников. Девушка тогда немного опоздала, поэтому она уже увидела, как стражники, посланные первосвященником, накинулись на Иисуса, к ногам которого, обливаясь кровью и потеряв сознание, рухнул Иуда, а все остальные ученики, охваченные жуткой паникой, бросились врассыпную. Марию поразила тогда до глубины души развернувшаяся перед её глазами картина позорного бегства тех, кто сидел за одним костром рядом с учителем, ел с ним, пил вино. Девушке некогда было кричать им вслед, взывать к их совести, ибо она, не раздумывая, как это когда-то сделал Иисус, спасая Марию от насильников, ринулась на помощь своему другу. Дралась девушка неистово и отчаянно. Она царапалась, кусалась, била своими маленькими, но крепкими кулачками налево и направо всех, не разбирая, в кого и куда попадала, пинала ногами своих противников, а одному даже откусила ухо. Но разве могла она, хрупкая юная девочка, по существу ещё ребёнок, противостоять почти трём десяткам крепких и вооружённых мужчин, служивших стражниками в Храме? Девушку сильно ударили по голове и после того, как она потеряла сознание, её грубо, словно сноп соломы, отбросили в кусты колючего терновника.

Мария быстро пришла в себя, вскочила с земли и, не обращая внимания на боль, бросилась следом за отрядом храмовников, благо он не успел далеко уйти.

Осторожно крадясь за стражниками, девушка проникла во внутренний двор дома главного священника Иерусалима. Она своими глазами видела, как закованного в цепи Иисуса завели в дом Каиафы. Во дворе тогда было много слуг и челяди. Неожиданно девушка заметила среди толпы одного из двенадцати учеников, которого все звали Кифой. Мария только хотела подойти к нему и предложить что-то предпринять для освобождения учителя, но её опередила какая-то незнакомая женщина, похожая на кухарку. Закричав, что она видела Кифу вместе с пленником на базаре и что он так же из бандитской шайки нищих галилеян, пришедших вместе со своим главарём в город, дабы в праздники грабить людей и прохожих, женщина вцепилась мёртвой хваткой в испуганного ученика Иисуса. Кифу тут же окружили слуги первосвященника и стали ему угрожать, если окажется, что он действительно пришёл в город вместе с проповедником.

– Что вы, что вы? Это ошибка! Я один проходил мимо этого дома, вижу, толпа собралась, дай, думаю, зайду любопытства ради, посмотреть, что случилось,… – растерянно улыбаясь и трусливо озираясь, оправдывался ученик Иисуса. Он хотел ещё что-то добавить, но, видимо, почувствовав на себе чей-то презрительный взгляд, внимательно осмотрелся и увидел Марию…

Девушка разозлилась. Она была удивлена, огорчена, поражена, как мог этот человек, которого учитель искренне любил и уважал, так скоро и трусливо отказался от дружбы с Иисусом. Мария, интенсивно работая локтями, постаралась пробиться сквозь толпу слуг к предателю, как она уже стала про себя величать своего бывшего единомышленника. Марии очень хотелось посмотреть тому в глаза, сказать несколько слов, но Кифа вдруг исчез. Он пропал, будто его здесь никогда и не было, и сколько девушка ни искала, она так и не смогла обнаружить его ни во дворе, ни на улице, ни на площади перед домом главного жреца.

Это уже потом, когда пройдёт какое-то время, ученик Иисуса будет вымаливать прощение у Марии за проявленное им мимолётное малодушие и трусость, умолять её никому не рассказывать о том позорном и публичном отречении, заискивать перед ней и втайне ненавидеть, как единственного свидетеля своего предательства. Мне даже не было известно, простила ли Мария его, но тогда, во дворе возле дома первосвященника галилейскому рыбаку здорово повезло, что ему удалось скрыться и от Мария, и вовремя отказаться от учителя. Однако поступок тот давний одного из учеников проповедника не остался навсегда тайным. Несмотря на то, что прошли недели, минули месяцы, но только нашлись доброхоты, которые донесли до людей правду о слабости ли, подлости ли, предательстве ли, но поступке мерзком и неправедном одного из ближайших друзей Иисуса. Однако произойдёт это не скоро, а пока девушка прямо от дома первосвященника пришла к моему дворцу.

Почему Мария совершила столь странный поступок, что она хотела добиться своим приходом, девушка, наверное, и сама не смогла бы ответить на данный вопрос, спроси её кто-нибудь тогда об этом. Но произошло всё случайно. Мария очень долго стояла возле дома Каиафы. Она дождалась, когда на улицу вывели задержанного проповедника и, не думая ни о чём, машинально двинулась следом за конвоем. Так Мария оказалась около ворот крепости Антония. Ждать там долго ей не пришлось. После того, как по моему приказу пленника Синедриона доставили в царский дворец, в котором я той ночью имел с проповедником неспешный разговор, юная галилеянка естественно очутилась возле моей иерусалимской резиденции.

Мария могла бы ещё очень долго стоять возле входа: и ночь, и весь следующий день, ибо ей было не ведомо, что учителя никогда не поведут через парадные двери, но на её счастье мой помощник, Савл, именно в то время решил проверить караулы. Вот он как раз и заприметил сидевшую на земле возле ворот и безутешно плакавшую юную девушку.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросил Савл галилеянку.

– Я хотела поговорить с прокуратором, но меня не пускают, – всхлипывая и вытирая безудержно бежавшие из глаз слёзы, ответила Мария.

– О чём же ты хотела поговорить с генералом? Он отдыхает! Ещё ведь только утро! – сказал мой помощник.

– Он не спит! – заверила девушка.

– Это почему? – удивлённо вскинул вверх брови Савл.

– Прокуратор сейчас беседует с проповедником. Я своими глазами видела, как того завели во дворец, но ещё не выводили. Мне нужно сказать правителю что-то важное, но только ему лично!

– А ты кто такая, что хочешь говорить с игемоном? Кем ты приходишься пленнику? – спросил мой помощник и увидел, как девушка в смущении отвела глаза в сторону.

– Жена! – только и ответила Мария, залившись румянцем и потупив взгляд.

Савл понимающе кивнул и, бросив девушке короткую фразу: «Будь здесь!» – он пошёл во дворец, дабы доложить мне о просьбе юной галилеянки.

Пленника только увели, когда внезапно за моей спиной раздалось негромкое покашливание. Я обернулся и увидел своего помощника, центуриона Савла. Удивительно, когда он только успевал спать, ибо его можно было вызвать в любое время дня и ночи, и всегда он приходил свежим и бодрым. Почти семь лет, что он находился при мне, я ни разу не усомнился в правильности давно принятого решения взять с собой молодого иудея, семь лет назад пришедшего ко мне в Риме с просьбой поехать в Палестину.

– В чём дело, Савл? Разве ты не отдыхаешь? – несколько удивлённо спросил я.

Центурион подошёл ко мне и тихо, будто кто посторонний мог услышать слова его, сказал:

– Игемон, у ворот дворца уже почти целую ночь сидит молодая женщина, вернее девочка, она умоляет, чтобы ты принял её. Говорит, что жена задержанного проповедника.

– Разве он женат?

– Не знаю, но она так утверждает!

– Хорошо! Прикажи привести её сюда! – приказал я, одновременно размышляя: «Интересно, а про жену он ничего не сказал. Да и в доносах тайных осведомителей никогда не говорилось о том, что проповедник имеет семью.

Через некоторое время девушка, о которой я уже успел как-то немного позабыть, ибо было о чём подумать и без неё, не вбежала, но ворвалась в зал, словно ураганный ветер, шумно и громко, принеся с собой свежий запах росы и аромат цветущего миндаля. Она стремительно пересекла огромный зал и с разбегу упала прямо к моим ногам, распластавшись на каменном полу. Я замер в полном недоумении. Всё произошло столь быстро и неожиданно, что мне невозможно было сделать ни шагу в сторону, так как светлые длинные волосы девушки роскошными волнистыми прядями рассыпались по отполированным мраморным плитам вокруг меня. Тело девушки содрогалось от сильных рыданий.

– Встань, дитя моё! И скажи, что привело тебя ко мне? – я присел и осторожно взял её за плечи.

Девушка подняла на меня свои удивительно красивые, в обрамлёнии густых длинных ресниц, глаза. Из них ручьями текли крупные, словно капли ливневого дождя, слёзы. Посетительница оказалась весьма привлекательной и обворожительной. Даже бедное платье, скорее похожее на лохмотья, не могло скрыть безукоризненную фигуру девушки. С такой внешностью она вполне могла бы соперничать с любой римской аристократкой.

– Откуда ты, красавица, и чего желаешь от меня? Времени у меня немного, а посему отвечай быстро! Итак, какое у тебя ко мне дело? – вновь задал я вопрос, не в силах злиться и быть строгим, ибо девушка была столь расстроена какими-то своими переживаниями, что сразу не смогла ответить.

– Поднимись и рассказывай поскорее, ибо времени у нас мало! Кто ты, откуда и чего желаешь? – уже несколько сурово приказал я, так как, несмотря на раннее время, у меня ещё оставались незавершёнными кое-какие дела, а потом нельзя было посвятить всё своё время решению трудностей неизвестной горожанки. Я вообще никогда не принимал простолюдинов, а эта аудиенция была каким-то необъяснимым исключением.

Тем временем, немного успокоившись, девушка сквозь редкие всхлипывания сказала:

– Я Мария, родом из Меджделя, что в Галилее, недалеко от города Тивериады, который близ озера, называемым Галилейским морем. Однако понять из сказанного просьбу девушки было совершенно не возможно.

– Хорошо, Мария из Меджделя, что ты делаешь здесь, так далеко от дома? И для чего пришла ко мне?

– Я пришла к тебе, игемон, просить милости за Иисуса, которого вчера схватила храмовая стража. Сегодня утром его будут судить иерусалимские священники, – быстро заговорила девушка, чуть улыбнувшись мне сквозь слёзы.

– А от меня-то чего ты хочешь? Я же ведь не вхожу в состав Синедриона.

Но, казалось, девушка не услышала моих слов, ибо она только повторяла и повторяла одни и те же слова.

– Они не простят его! Они никогда не простят Иисуса! У них приговор один – побитие камнями!

– Ты ему кем приходишься, сестрой или женой? – неожиданным вопросом перебил я причитавшую красавицу.

– Я? Я кто ему? Я ему… – девушка немного стушевалась, не зная, как ответить. Заметив её возбуждённое и неуверенное состояние, я тут же решил спросить свою посетительницу совершенно о другом, ибо и без ответа молодой галилеянки мне стало ясно, что она доводится проповеднику кем угодно, но только не женой.

– А почему не пришли ходатайствовать за своего учителя его ближайшие ученики? Почему прислали девушку? Где они?

– Не знаю, повелитель! Я не видела их после того, как Иисуса схватили стражники первосвященника в Гефсиманском саду. Отпусти его, игемон, очень прошу! Ведь он ни в чём не виноват! Поверь мне!

– Знаю, Мария, и верю тебе! Только поделать ничего не могу! Я не в праве отменить того, чего ещё не было. Суд Синедриона назначен на утро сегодняшнего дня, и приговор официально ему ещё не вынесен. Но скажи мне честно, ты кто ему? Если будешь утверждать, что просто прислуживаешь, не поверю! За хозяина так не просят! – вновь задал я свой вопрос, так как догадки оставались всего лишь догадками, но мне было интересно услышать признание из уст самой Марии.

Девушка ответила не сразу. Она стеснительно молчала, и затем, набравшись смелости, громко и даже чуть вызывающе сказала:

– Я его невеста! Я люблю его! Мне без него не жить!»

– Ну, если так, то иди и уговори своего возлюбленного бежать! Я предложил ему свободу. Империя наша столь велика, что, когда солнце восходит на одном её конце, на другом ещё властвует ночь! Иудея только сотая часть римского государства, поэтому спрятаться можно так, что вас никто и никогда не найдёт! Только вот он…

Мария перебила меня, не дослушав даже до конца. Она, кажется, поняла, что от неё требуется.

– Согласна, я согласна! Я уговорю его! – быстро заговорила красавица.

– Причём здесь твоё согласие, дитя, – продолжил я, даже не обратив внимания на то, что она меня перебила, – он не захотел бежать! Отказался! Умереть решил!

– Как решил умереть? Почему? Иисус отказался от предложения бежать? Он просто ещё ничего не знает! – сделала удивлённые глаза Мария. Она искренне не понимала, как и почему любимый ею человек добровольно отказался остаться в живых, не захотел бежать подальше от этого страшного города, где его ожидала близкая и жуткая смерть.

– Долго объяснять, Мария! Мне целой ночи не хватило, чтобы понять его и убедить. Одно я понял: твой жених решил умереть!

– Но я уговорю Иисуса! Разреши мне увидеть его, игемон! Разреши, прошу!

– Это невозможно, Мария! Твоего жениха уже увели в крепость Антония, в темницу. К тому же уже наступило утро, и скоро его оттуда поведут в дом первосвященника Каиафы. Там ведь состоится суд Синедриона? Время ушло! Ты, к сожалению, опоздала, Мария!

– Почему опоздала? Нет, нет, нет! Я не опоздала! Я… я заплачу. Правда, у меня сейчас нет денег, но я молода, мне всего девятнадцать лет! Я сильная, могу быть служанкой, я отработаю! Меня можно продать, меня купят, дадут хорошую цену… я согласна… – бессвязно лепетала девушка, и слёзы вновь безудержно потекли по её прекрасным щекам. Она судорожно начала что-то развязывать на платье, которое через мгновение упало на пол к её ногам, и красавица предстала передо мной полностью обнажённой. Глаза Марии были опущены вниз, и красавица-галилеянка, смущаясь оттого, что стоит перед посторонним мужчиной без одежды, старалась прикрыть чуть дрожавшими руками свою ослепительную молодую наготу. Девушка была не просто прекрасна, она была божественно хороша собой.

«Да, велика, видимо, её любовь к Назорею, коли, она готова ради него отдать своё тело на поругание, даже продать себя в рабство, дабы только увидеть его и спасти», – почему-то с завистью и грустью подумал я. – Оденься, дитя моё! Никогда не торопись стать рабыней, ибо свобода слишком дорого стоит! Верность твою уважаю. Тебя отведут в камеру к твоему жениху. Попробуй уговорить его, но времени осталось очень мало, об этом помни! Солнце, вон, уже, скоро взойдёт! Иди!

Я смотрел вслед уходившей девушки, даже не предполагая, что спустя некоторое время именно она, эта кроткая красавица из Меджделя, её нежное любящее сердце, создаст вечную и великую легенду о любви и верности своему другу и учителю. Пройдут дни, пролетят недели, минут месяцы, годы и даже столетия прежде, чем люди поймут и оценят благородный поступок Марии из маленького бедного и захолустного городка, чтобы потом в восхищении воскликнуть: «Прочь бессильный разум! Не место твоим холодным рассуждениям в великом деле веры и любви! Если мудрость не в силах утешить несчастный род человеческий, обманутый судьбой, то пусть попытается это сделать безумие. Где мудрец, который дал миру столько радости, сколько дала её полупомешанная Мария Магдалина!» Но не мне, к сожалению, будут принадлежать эти прекрасные слова, потому как я просто не доживу до того времени. Хотя кто знает…?

Глава пятая СУДНЫЙ ДЕНЬ

Крепость Антония. Горькие размышления. Неожиданная просьба за утренним завтраком. Скорый суд Синедриона. Триумф первосвященника. Лысая гора. Последнее слово осуждённого. Опасения главного жреца. Разбирательство в претории. Поездка в дом первосвященника. Ложные свидетельства. Подготовленный обман. Поражение. «…Вина за смерть Его на вас ляжет…». На площади среди толпы. Благодарность бывшего ученика. Роковое опоздание молодой галилеянки. Короткое свидание перед казнью. Прощание. Последняя дорога длиною в жизнь. «Сей есть Царь Иудейский». Доклад центуриона. Разрешение на погребение умершего проповедника. Тяжёлые размышления. Прерванный ужин. Странная просьба первосвященника. Предзнаменование.

Над Иерусалимом господствовал Храм. Построенный по приказу великого царя Соломона на высоком насыпном холме, он гордо возвышался над городом и как бы покровительствовал ему. Весь Иерусалим находился под сенью сего великолепного творения, охраняемый им, защищаемый и оберегаемый его святостью. Но власть Храма была неполной, так как над ним владычествовала и царствовала римская крепость Антония, возведённая сорок лет назад иудейским правителем Иродом. Мощные башни огромными гранитными истуканами возвышались там, где некогда находилась старинная Хасмонейская крепость, разрушенная до основания легионами императора Марка Антония во время жестокого и кровавого штурма Иерусалима. Долго строилась новая цитадель, много сил и жизней строителей было положено в основание её каменных стен и башен. Получив же имя римского кесаря, крепость Антония стала символом власти Рима не только над главным и священным городом Иудейского царства, но и над всей Палестиной. Почти полностью высеченная в скалистом грунте большой горы она напоминала огромный четырёхугольник и занимала весьма обширную площадь. Длина крепостных стен с востока на запад равнялась почти целой стадии, и на двести локтей они протянулись с севера на юг. Крепость ограждали массивные сооружения, такие же сложные и разнообразные, как сам внутренний дворец. По углам крепостных стен возвышались мощные башни, с вырытыми вокруг глубокими рвами, заполненными водой. Насыпные, крутые откосы и земляные валы делали цитадель Антония практически неприступной для лобовой атаки и штурма врагов. Внутри крепости находилась огромная квадратная площадь. Вымощенная массивными отшлифованными камнями и окружённая высокими аркадами, она поистине считалась сердцем крепости, так как вся жизнь её происходила именно там. На ней располагался мой легион, здесь обучались и тренировались воины, дабы не забыть свое военное ремесло, здесь находились прокураторская власть, закон Рима и сила его. Местные жители прозвали эту большую площадь Мостовой, произнося её название шёпотом или про себя, ибо дикий страх и ужас внушала она им. Как раз, на ней все римские прокураторы до и после меня оборудовали свои претории и чинили строгий и правый суд. Я не стал нарушать установленную с давних времён традицию, поэтому ещё накануне пятничного дня приказал установить судейское место в Антонии, вывесив над воротами крепости свой щит, дабы под этим знаком воинской доблести и государственной власти, данной мне Римом, утвердить или отменить приговор, вынесенный судом Синедрионом.

***

На земляном полу темницы, на ворохе прошлогодней, прелой соломы, лежал человек. Тяжёлой цепью его руки были прикованы к каменной стене, покрытой скользкой плесенью. Полная темнота, непроглядная, отдающая затхлой сыростью, гнилью и запахом крысиного помёта, окружала несчастного узника. Неподвижный взгляд пленника был устремлён вверх. Могло показаться, что каменный потолок подземелья совершенно не мешает ему видеть предрассветное небо.

Какие мысли были в голове у того человека, уже заранее считавшимся виновным? Ведал ли он, предполагал ли, что будет осуждён на смерть, или надеялся на помилование? О чём думал в тот миг несчастный узник, что вспоминал: детство, отрочество, юношество или родной дом, свою семью, друзей или первую любовь, а может жизнь на чужбине среди незнакомых людей?

Воспоминания-воспоминания! Они всегда чудесны и прекрасны. Не так уж важно плохими или хорошими были события, которые всплывают в человеческой памяти, ибо только в воспоминаниях можно вернуться в свое прошлое, от которого нельзя отказаться или убежать. И пусть даже ушедшие дни те были не самые радостные и счастливые, но горькие и трагические, а забыть их невозможно, так как они жизнью являются нашей. Давно и безвозвратно ушли в глубину бесконечного времени, потерявшись где-то среди пыльных дорог истории, многие события, которые, наверно, кому-то и хотелось бы выкинуть поскорее из своей памяти, но только не всегда получается это сделать. Да, и некуда от них убежать и невозможно скрыться, ведь они навсегда, помимо воли человека, остаются с нами в наших воспоминаниях. Вот это, как раз, и есть то единственное богатство человеческой жизни, которое нельзя ни украсть, ни потерять на дороге, ни проиграть и ни выиграть в карты, но которое можно прирастить и приумножить прожитыми своими годами, коим имя судьба! Какая она будет, не ведомо никому, ибо будущее всегда загадочно и неизвестно, непознаваемо и, главное, непредсказуемо. Правда, человеческую судьбу, скрытую за тяжёлым занавесом грядущих дней можно иногда предугадать, заглянув в минувшее время через человеческую память и воспоминания. Но вот увидеть и узнать истинное своё будущее – никогда! Если бы такое только было возможно, то скольких бы тогда ошибок смогли избежать люди и не совершить недостойных поступков, за которые они испытали бы чувство боли и стыда. Вот в чём как раз и заключается главная трагедия человеческого бытия – в невозможности вернуться в прошлое, дабы исправить его. Задумываться об этом надо всегда, чтобы не пришлось бы потом за неправедность, совершённую когда-то нами, расплачиваться ещё не родившимся нашим детям.

Так о чём же мог думать узник? Скорее всего, пленник в мыслях своих был далёк от воспоминаний давно ушедших дней. Хотя кто знает, кто скажет, кто слышал? Испытывал ли он, мучаясь в одиночной тюремной камере в ожидании суда, дикий страх и ужас перед грядущей неизвестностью? Металась ли, томилась ли душа его в тот миг? Ведь трудно осознать и согласиться человеку с тем, что вскоре закончится его земной путь, и он умрёт, а вот повторится ли в жизни, другой ли, третьей ли, так то ведь никому не ведомо, а тем более не гарантировано, хотя вроде бы и обещано. Смерти проповедник уже не боялся, так как успел привыкнуть к той жуткой мысли о том, что конец его неизбежен, просто ему очень было жаль, что ещё много он не успел сделать в этой земной жизни.

Узник чуть пошевелился и сразу же застонал от сильной боли. Избитое его тело нуждалось в покое, но не мог он долго лежать неподвижно. Однако любое положение, которое пленник старался принять – сесть, привстать, лечь на другой бок, или просто пошевелиться, доставляло ему жуткие мучения. К боли никогда нельзя привыкнуть, её можно лишь терпеть, скрипя зубами и кусая до крови губы. А вот кричать категорически не позволительно. Даже стонать не допустимо, дабы не потерять человеческого достоинства перед лицом тех, кто поставил перед собой цель жестокой болью и физическими страданиями низвести человека до уровня дикого животного, заставив того выть и визжать от долгих истязаний, моля о пощаде и взывая к милости.

«Да, по всей видимости, храмовые стражники мне переломали рёбра и отбили все внутренности, – подумал узник, с трудом сдерживая стон, решив всё-таки, что надо немного привстать и прислониться спиной к холодной стене. Он был болен, и чувствовал это, так как, будучи весьма хорошим лекарем, умел определять человеческие недуги. Сильный озноб и лихорадка бросали несчастного пленника то жар, то холод, доводя его до полного исступления. – Ладно, до утра немного осталось времени, потерплю как-нибудь!»

Он никого не винил в своей участи. Даже учеников, что без малого три года находились при нём, слушали его и жили его мыслями, радовались вместе с ним его успехам, ходили по Палестине, посетив все уголки её, но тут же покинули в дни испытаний и гонений. Пленник не ругал и не корил бывших своих товарищей.

«Конечно, же, друг не познаётся в счастье, и враг не сокроется в несчастье», – горько вздыхал и в который уже раз думал узник. Несомненно, ему было обидно и досадно, что близкие друзья, повинуясь его первой же просьбе, не оказывать сопротивление, сразу выполнили её и не стали драться со стражниками первосвященника, а в панике разбежались по саду. Действительно то было паническое бегство, когда, не оборачиваясь и даже не бросив украдкой взгляд, дабы посмотреть, что же случилось с их братом, почитаемым за учителя, они быстро скрылись в кустах, исчезнув, растворившись в темноте наступавшей ночи. Он сразу, как только храмовники вышли на поляну, увидел в глазах своих товарищей страх, причём дикий страх потерять свободу и жизнь, ведь они впервые по-настоящему столкнулись с силой власти иудейского общества и закона. Всего лишь три года назад его ученики были обычными рыбаками, добрыми, милыми людьми, но привыкшими подчиняться своему деревенскому старосте и в любом горожанине видевшими большого начальника, а здесь вдруг целый отряд вооружённых стражников с грозными словами: «Именем Закона», – окружил их и потребовал безропотного смирения. Стушевались простодушные галилеяне, оробели, испугались, подчинились суровому окрику старшины храмовников, поэтому и выполнили сразу же и безропотно его строгое требование. Нет, обиду пленник на них не держал, но поселилось всё-таки в душе у него чувство досады, что не бросились ученики его защищать, ведь тлела тогда в саду в нём маленькая искорка надежды, но всё-таки надежды, а не уверенности: «А вдруг они вернуться? Вдруг вступятся, защитят! Не позволят схватить! Отобьют его у храмовой стражи!» Но, «вдруг» не произошло. Ученики не вернулись.

«Прокуратор правильно говорил, осудив сей поступок как малодушие и трусость! Но он воин. А мне где взять лучше? Сам-то он отказался идти со мной! А что ученики мои? Возможно, они устыдятся своей минутной слабости и не дадут моим мыслям умереть вместе со мной? Дай-то Бог!» – горько усмехнувшись про себя, подумал узник. Об Иуде пленник даже не хотел вспоминать, навсегда изгнав того из своей памяти. Правда, был один человек, который до конца остался с ним. Его верная и любимая Мария. Она не убежала, не растерялась, не испугалась, а дралась, словно дикая кошка, дралась неистово и самоотверженно. Она защищала его до тех пор, пока её не ударили по голове, отчего та потеряла сознание. – Ах, если бы Пилат согласился? – появилась в голове осуждённого необычная своей неожиданностью смелая мысль. – Нет! Такого не могло бы быть никогда! Он слишком честный человек, да и я верен своим идеям. Мы с ним одинаковы и, одновременно с тем, очень непохожи, чтобы быть вместе и действовать заодно во благо единой цели, ибо видим её по-разному. Хотя… как знать, как знать, что там готовит нам будущее? А вообще римскому кесарю стоит позавидовать, коли у него все такие воины, как прокуратор.

– Что? Жизнь и ошибки прошлого вспоминаются? – раздался вдруг хриплый голос. Мрак постепенно начал рассеиваться. Через мгновение в дальнем углу темницы стало достаточно светло, чтобы рассмотреть фигуру человека, восседавшего на непонятно откуда появившемся массивном из чёрного мрамора кресле и одной рукой опиравшегося на трость с белым набалдашником на конце. Из большого серебряного кубка он пил холодную родниковую воду, такую свежую, что всего один глоток её мог бы придать узнику сил, если бы он смог бы испить этой живительной влаги. Пленник облизал шершавим языком свои пересохшие губы и закрыл глаза.

– Не хочется умирать? – спросил человек в чёрных одеждах, наслаждением сделав большой глоток.

– Не хочется! – ответил узник.

– Страшно перешагнуть за грань небытия? А вдруг того, на кого уповаешь, не существует? Уже жалеешь, что не принял предложения прокуратора? – усмехнулся кривоватым ртом незнакомец.

– Страшно, но не жалею!

– Прямо настоящий герой! Однако весь твой героизм основан на обычной человеческой глупости и упрямстве. Нет никакой жизни после жизни, нет!!! Я лично проверял. Это всё выдумки главного моего недруга! А я ведь предлагал тебе заключить со мной договор, вспомни? Разве не так?

– Помню! Предлагал!

– Может, сейчас пересмотрим наши отношения? Зачем тебе какой-то призрачный мир, которого никогда и никто не видел? Жизнь прекрасна, пойми! Ты молод, успешен, известен. Я сделаю тебя своим наместником на земле, ибо здесь мой мир, моя вотчина. Я дам несметные богатства. Ты сможешь купить на золото всё, что захочешь, хоть самого первосвященника, хоть прокуратора, или даже всю империю вместе с кесарем, – хохотнул нежданный посетитель. – А любовь? Ведь ты же познал настоящую любовь такой прекрасной женщины!? Подумай! У меня и договор уже готов. Подпишем его каждый своей кровью и породнимся. Согласен, Иисус?

– Ну, я уже один раз тебе ответил, Велиар! К чему все эти бессмысленные разговоры? К тому же у тебя уже есть помощник! Чем Иуда не наместник на земле? – устало проговорил Иисус.

– Иуда?… – с небольшой обидой в голосе переспросил человек, которого узник назвал Велиаром, – ты что же, надо мной смеёшься? С такими соратниками, как он, мир не переворачивают! Иуда жаден, а потому труслив. Он любит жизнь и не способен на подвиг.

– Ну, ты же ведь сам сказал, что я глупец, ибо отказался от твоего предложения, – засмеялся узник.

– Не передёргивай! Здесь речь идёт совершенно о другом, – вновь обиделся незваный гость.

– Зато мой бывший ученик не откажется ни от одного твоего предложения! Пригласи его, Велиар, пригласи! Он согласится тебе помогать. И ещё позови Каиафу, тестя его, Ханана, и остальных. Они так же все тебе помогут.

– Позвал! И они уже помогли, ибо ты здесь!

Противный скрип железных петель, от которого обычно по коже спины волной пробегают мурашки, прервал этот довольно странный разговор. Узник отвёл глаза от своего давнего и вечного спорщика и увидел, как вначале сквозь узкую щель открываемой двери темноту прорезал тоненький и слабый луч масляной лампы, а затем в камеру кто-то вошёл. Проповедник с трудом смог рассмотреть в пришедшем человеке старого тюремщика. Тот стоял перед узником и держал в руках кувшин с водой и краюху чёрствого хлеба. Старик случайно услышал из-за двери стоны и какие-то бормотания несчастного узника. Надсмотрщик видел, как легионеры протащили по коридору и бросили на каменный пол избитого проповедника. Ему стало жалко пленника, о котором говорил весь город, а потому и решил дать ему немного воды и пол-лепёшки.

«Человек всё-таки! Видимо, от голода и побоев свихнулся малость, если сам с собой разговаривает», – думал надсмотрщик, входя в темницу к заключённому. Старик хотел что-то сказать, но даже не успел поставить на пол кувшин и положить хлеб, так как буквально через мгновение в темницу, грубо оттолкнув его в сторону, вошли несколько легионеров с факелами. Глаза узника уже успели отвыкнуть от света, поэтому он, гремя цепями, ладонью правой руки закрыл их от яркого огня. Пленник не смог сразу разглядеть лиц пришедших к нему людей, зато услышал приказ, сказанный громким голосом.

– Вставай, царь иудейский! – крикнул один из римских легионеров и довольно сильно двинул лежавшего проповедника ногой. – Время уже пришло! Тебя ждёт суд Синедриона.

***

Солнце уже поднималось над горизонтом. Оно только-только начинало раскрашивать в розовые цвета серый, ещё не отошедший от ночной мглы, сердитый и не проснувшийся небосвод, по которому отдельными белыми островками плыли редкие облака. Спать этой ночью, оказавшейся такой бесконечно долгой и полной столь неожиданными, трагическими и бурными событиями, мне не пришлось.

Выйдя в сад вслед за молодой галилеянкой, которая, получив от меня разрешение на свидание с пленником, счастливая убежала в крепость Антония, я всё ещё стоял на террасе, погружённый в свои мысли, находясь под впечатлением от множества встреч, произошедших нынешней ночью. Воспоминания вперемешку с переживаниями так сильно захлёстнули меня, а утренний воздух, несущий в себе свежесть и прохладу прошедшей ночи, не отпускал из своих объятий, что я даже не услышал, как сзади осторожно подошёл слуга и тихо произнес:

– Завтрак в садовой беседке! – Думая, что его не услышали, он ещё раз, но уже чуть громче сказал: – Игемон, завтрак готов и накрыт в садовой беседке.

– Хорошо, иду, – ответил я и начал спускаться по ступеням террасы. Сегодня мне надлежало быть в претории и решить весьма важный вопрос: утвердить приговор суда Синедриона или отвергнуть его, помиловав осуждённого проповедника из Капернаума по прозвищу Назорей.

В саду под ветвями деревьев ранним утром было свежо и прохладно. В беседке за столом, несмотря на столь ранний час, сидела моя жена, Клавдия Прокула, отдававшая приказания своей рабыне. Я остановился и невольно залюбовался ее утончённым профилем, роскошными волосами, красивыми тонкими пальцами.

«Почему она поехала за мной в такую даль? Внучка бывшего императора Клавдия и дочь жены Тиверия – нынешнего римского кесаря, могла бы найти для себя более выгодную партию, например, какого-нибудь придворного вельможу или сенатора, но почему-то выбрала меня. Зачем?… Что она, царственная княжна, нашла в этой богами забытой стране?» – пришла мне в голову неожиданная мысль. Мы были вместе уже более десяти лет. И все эти годы меня удивляло, что же заставило ее, привыкшую к роскоши молодую женщину связать свою судьбу со мной? Ведь я был воином, для которого походная жизнь являлась более привычной, нежели спокойное существование и развлечения.

– Доброе утро, дорогая! Почему вдруг встала так рано? – я тихо подошёл к жене сзади и, нежно поцеловав её в обнажённое плечо. – Почему ты бросила Рим и поехала со мной на край света? – вдруг совершенно серьёзно прозвучал мой вопрос, своей неожиданностью удививший даже меня.

От внезапного прикосновения моих губ Клавдия вздрогнула.

Конечно, Клавдии здесь было скучно, и я это прекрасно понимал. Круг её общения ограничивался редкими, но интересными и увлекательными беседами с хранителем моей библиотеки. Когда Клавдия приезжала в Иерусалим, то всегда встречалась с Гамалиилом, который являлся, пожалуй, самым образованным человеком в городе. Мне же невозможно было уделять жене времени более того, что я имел, а его как раз и не хватало. Неотложных дел всегда скапливалось очень много, особенно в последние дни перед праздником иудейской пасхи, когда местные священники вновь жёстко подняли вопрос о нищем проповеднике из Каперанума, который, по их мнению, представлял страшную опасность для государства. В конце концов, духовенство и первосвященник добились цели – им удалось схватить давнего своего недруга.

Вначале, правда, могло показаться, что события прошедшей ночи должны были бы разрешить все спорные проблемы, но, к сожалению, задержание Назорея не только не уменьшило количество имевшихся трудностей, а, напротив, поставило передо мной ещё и немалые дополнительные вопросы.

«Иерусалим сегодня вечером будет бурлить. Возможны и волнения. Надо будет обязательно усилить охрану дворца», – подумал я про себя, садясь напротив Клавдии, которая, устремив на меня взгляд своих изумительного цвета тёмно-зелёных глаз, в ответ на мою нежность приветливо улыбнулась. Но вопрос относительно её приезда в Палестину очень удивил супругу.

– Я готова поехать с тобой куда угодно, ведь ты мой муж? – ответила Клавдия, ласково погладив меня по щеке.

– Но почему, дорогая? Разве жизнь в Риме, что ты оставила, сравнима с нынешней скукой, царящей здесь?

– Для меня это не столь важно, потому что я люблю тебя, дорогой!

За все те годы, что мы прожили вместе, я ни разу не пожалел о своей женитьбе на Клавдии, ибо не было у меня более преданного и верного друга на свете, чем моя жена. Я любил эту стройную и красивую женщину больше самой жизни, я научился чувствовать её настроение и угадывать её желания. Мне нравилось баловать жену и выполнять все её капризы и прихоти, порой весьма удивлявшие, но, по сути, это были не причуды взбалмошной женщины, ибо она никогда не имела неосуществимых желаний. Я прекрасно знал характер своей жены, а поэтому от моего взора не укрылось то, что сегодня, например, Клавдия встала очень рано и была чем-то весьма сильно обеспокоена, хотя и старалась скрыть от меня своё волнение.

– Что случилось, дорогая? Я вижу, ты чем-то озабочена. Может быть, нужна моя помощь? Говори! Те ведь знаешь, что я готов выполнить любую твою просьбу.

– Понтий, от тебя невозможно ничего скрыть, – смущённо улыбнувшись, ответила Клавдия, не зная с чего начать, и я вновь почувствовал, что какая-то тревожная мысль не даёт ей покоя. Мне даже показалось, что она стеснялась сказать о своей просьбе.

– Дорогая моя, не робей! Ты слишком эмоциональна и совершенно не умеешь скрывать свои переживания, ибо принимаешь всё близко к сердцу. Мне вполне очевидно, что у тебя есть какая-то деликатная просьба. Говори, я слушаю!

– Да, милый! Хорошо! Ты ведь, как прокуратор Иудеи, наверняка, уже знаешь, что по приказу первосвященника Каиафы храмовая стража сегодняшней ночью задержала и бросила в темницу одного беднягу, кажется, какого-то нищего проповедника, пришедшего, будто бы из Капернаума. Ну, помнишь, я как-то даже тебе про него рассказывала?

– Да, да, да!!! Что-то припоминаю, дорогая! – сказал я вслух, но про себя удивлённо подумал, – «Да, популярность проповедника действительно весьма велика в Иудеи, если к раннему утру об этом стало известно супруге прокуратора, хотя она только вчера поздней ночью прибыла в город».

Клавдия внимательно смотрела на меня и ждала моей реакции на её вопрос. Не нужно было обладать особой интуицией, чтобы почувствовать, как ей в данный момент очень хочется услышать мой утвердительный ответ.

«Сама наивность, – вновь подумал я, – видно, она забыла, что мы живём вместе не один год, и её характер мной изучен досконально. Она ведь прекрасно знает, что я помню наш последний разговор относительно проповедника, но желает, чтобы я лишний раз подтвердил, что не забыл ту нашу недавнюю беседу».

Мне уже была понятна примерная тема предстоящего разговора. Моя жена просто хотела замолвить слово за проповедника. Я с большим интересом наблюдал, как она собиралась попросить о снисхождении к оборванцу, пришедшему из Галилеи. Клавдия сейчас пребывала в весьма сложном положении. Она мучалась сомнениями, подыскивала нужные слова, ибо понимала, что ей, жене римского прокуратора, не совсем удобно выступать просителем за какого-то иудея. Ведь я вполне мог спросить её, мол, почему вдруг она, просит о милости к незнакомому ей человеку? А потом я ещё мог поинтересоваться, откуда она узнала о том человеке, за кого просит, ибо никто и никогда не будет просить за кого-то, не имея на то веских причин. Наивная моя и добрая Клавдия даже не предполагала, что мне известно абсолютно всё о её тайной поездке в Кайфу. Ну откуда она могла знать, что мои соглядатаи ведь для того и нанимаются на службу, дабы человеку, платящему им деньги из государственной казны, быть в курсе всех дел, которые творятся на подвластных ему землях. К тому же Клавдия, как жена первого человека в Иудеи, является слишком заметной фигурой, чтобы её не заметили те, кому это положено делать, пусть даже во время путешествия она была переодета в обычное платье. Несколько раз мне доносили, что моя жена, переодевшись в одежды простолюдинки, тайно, в сопровождении своей любимой рабыни и без охраны ездила в небольшой городок, что располагался на побережье Средиземного моря севернее Кесарии. Я же в то время находился в Дамаске у легата Сирии. Правда, здесь мне следует открыть нашу семейную тайну. Жена моя года четыре назад внезапно заболела. Тяжёлый недуг мучил её жестоко и беспрестанно. Никакие эскулапы не могли помочь Клавдии и прочили весьма печальный конец. Ей советовали съездить на Киллирое, целебный источник с горячими серными водами, но и та поездка окончилась безрезультатно. Однако, нашёлся один единственный лекарь, который смог помочь моей Клавдии, и как ни странно, тем человеком оказался нищий проповедник из Галилеи. По утверждению соглядатаев Назорей только прикоснулся к её голове своей ладонью и сказал: «Боль твоя и все твои недуги уйдут и больше никогда не вернутся. Живи спокойно и счастливо, сестра!» После той встречи Клавдия, действительно, стала чувствовать себя значительно лучше: пропали боли, а приступы, преследовавшие и мучившие её последние несколько лет, прекратились вообще. Прошло всего несколько месяцев после поездки моей жены в Кайфу, и я обратил внимание на то, что Клавдия начала внимательно слушать всех, кто рассказывал ей хотя бы что-нибудь о том удивительном проповеднике из Капернаума, и даже что-то записывала на пергаменте, сидя в библиотеке. Вечерами, когда у меня выдавалось свободное время, и мы гуляли по саду, она часто с восхищением пересказывала всякие разговоры и слухи о чудесах, творимых Назореем, которые передавали ей её рабыни, сами услышавшие эти вести от всякого нищего сброда на городском базаре. Я никогда не спорил с ней по поводу чудесных способностей проповедника. Мне ведь было известно, что он имел много приверженцев и последователей своего учения, а люди, видевшие в нём пророка, приписывали ему иногда то, чего и не существовало на самом деле, но оспаривать сей факт с моей стороны было глупо. Ведь в задачи прокуратора входило обеспечение порядка в Иудее, а деятельность капернаумского проповедника не нарушала спокойствие империи. Однако я всегда сомневался в нём как в чудотворце. Ну, как можно было поверить в то, что он-де пятью хлебами и двумя рыбами насытил чуть ли не целый легион голодных и нищих? Вот только где это произошло, точного места не называли. Однажды мне даже докладывали, что кто-то видел Назорея гулявшим по водам Тивериадского озера, а тут вдруг слухи пошли, что оживил он где-то даже умершего человека, подняв того одним своим словом из гроба. Многое, конечно, люди придумывали, приукрашивали, поэтому поверить в совершённые чудеса было выше моих сил. Правда, Клавдию я слушал всегда очень серьёзно, ни разу не улыбнувшись, ибо не хотел обижать её, коли, была она такой доверчивой и доброй.

Итак, я сделал вид, что вспоминаю кое-что о том нашем давнем разговоре, и, конечно же, вспомнил, а поэтому после некоторого раздумья твёрдо сказал:

– Да, дорогая, я естественно помню ту беседу! Ну, и что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Милый, я знаю, что проповедник тот схвачен храмовой стражей по приказу первосвященника и брошен в темницу Антония. Его оклеветали, и поэтому ему грозит смертная казнь. Воспользуйся своим правом римского наместника и наложи вето на приговор. Я не хочу, чтобы его наказывали так жестоко, он ведь не делал и не делает ничего дурного, а только лишь помогал и помогает людям. Прояви милосердие, и тебе воздастся. А потом мне сегодня приснился сон такой страшный, что…, ну, о том…! – взволновано говорила Клавдия, и я видел, как её глаза наполнились слёзами, готовыми через мгновение извергнуться бурным потоком по её прекрасным щекам, – ну…, не надо делать ему ничего плохо! Я очень прошу!

Она не хотела говорить мне о своей тайной поездке и потому старательно пыталась придумать причину своего внезапного интереса к судьбе несчастного проповедника. Тонкая её натура не могла скрыть своего желания помочь несчастному, дабы тот избежал страшной участи быть побитым камнями под стенами города.

– Хорошо, дорогая, хорошо! – поспешил я успокоить свою жену, – ты ведь знаешь, Назорей ничем не угрожает римской власти. Это внутреннее дело иудеев. Я же ничего не имею против проповедника, да и деятельность его мной никогда не запрещалась. Его задержали сегодня ночью по приказу первосвященника Каиафы. Ко мне уже приезжал гонец от главного жреца и привёз приглашение участвовать в сегодняшнем заседании суда Синедриона. Думаю, они хотят втянуть меня в свои интриги, чтобы я утвердил приговор, который хитрые иудеи уже вынесли. Сделаю всё от меня зависящее, дабы выполнить твою просьбу, дорогая моя. Не волнуйся!

– Ты отпусти его своей властью, ибо миловать осуждённого есть полное право прокуратора Рима. Тебя же все и всегда будут вспоминать по-доброму. Относись к людям так, как если бы ты хотел, чтобы они относились к тебе! – радостно заговорила Клавдия. У неё даже порозовели щёки и заблестели глаза, когда услышала от меня обещание выполнить её просьбу.

– Хорошо, дорогая, хорошо! Если Синедрион уже вынес ему смертную казнь, я воспользуюсь своим правом и наложу вето. Прикажу, правда, чтобы проповеднику всыпали хорошенько плётками за длинный его язык и после этого отпустили, – заверил я на прощание жену, закончив завтрак и торопясь в крепость, где по давно заведённой традиции готовилось судейское место для римского прокуратора.

Но не было тогда мне известно, что вечные мои соперники и главные недруги, первый жрец Иерусалима Иосиф Каиафа и тесть его Ханан, не теряли времени, ибо заранее и весьма тщательно подготовились к встрече со мной. Они всё предусмотрели, дабы я, оказавшись в центре коварного заговора, не смог бы вырваться из хитро расставленных ими вокруг меня сетей, не утвердив нелепый и жестокий приговор.

***

Было раннее утро пятнадцатого дня месяца авива. На площади перед домом главного жреца Иудеи собралось много народа. Толпа возбуждённо роптала и шумела. Сам же первосвященник главного иерусалимского Храма в это время находился в большом зале заседаний. Он сегодня проснулся рано и уже приготовился к судебному процессу, обрядившись, как и предписывалось по древнему Закону, в священные одежды. В тёмном долгополом подире на плечах и высоком чёрном кидаре на голове, этих двух символах веры и власти, Иосиф Каиафа восседал в самом центре на большом кресле, которое было изготовлено из целикового ствола горного кедра и украшено золотыми позументами. По обе стороны от него вдоль стен важно и чинно расположились члены Высшего совета и Синедриона. Нынешним утром Иосиф Каиафа выглядел как никогда величественным, надменным, высокомерным и строгим. Хотя он и провёл бессонную ночь, но усталости не чувствовал. Главный жрец просто не думал о ней, ибо сегодня наступал знаменательный день – день его личного триумфа, победы, момент его, первого священника, истины и правды и ничьей другой. Сегодня он был первым из первых, лучшим из лучших потому, что именно он, Иосиф Каиафа в глазах своих соплеменников стал надёжным и верным защитником единственно истинной веры, а в прочем нет, даже не защитником, но победителем над всеми врагами древнего Закона. Именно он, и никто другой, одержал убедительную и безоговорочную победу в борьбе за нерушимость и святость заветов, переданных им, иудеям, как богом избранному народу, от самого Господа через истинного его пророка Моисея, признанного и почитаемого всеми коленами Израилевыми и во всей Палестине.

С самого раннего утра, когда уже всё было готово для судебного процесса, дабы сурово покарать мерзкого самозванца, посмевшего претендовать на имя Христоса Господнего, жестокие мысли стали одолевать величественного первосвященника главного иерусалимского Храма: «Никакой пощады! Нет, нет и всегда нет! Никакой милости! Он преступник! Он посягнул на святость нашего Закона! Смерть, смерть и только смерть!!! Причём смерть позорная, на кресте. Вот тогда, через эту недостойную настоящего иудея казнь, мы сможем считать его не иудеем, ибо жил он, не соблюдая наших законов, и умер, осквернив даже смерть свою постыдной казнью, достойной язычника! И обязательно в общую могилу, тайно, чтобы даже ближайшие его ученики не смоги бы найти место захоронения своего наставника. С таким великим позором Назорей никогда не останется в памяти людей. А с этими последователями, что попытаются продолжить дело самозванца, я быстро разберусь, безжалостно и так жестоко, чтобы после этого ни у кого не возникло бы желания попусту распускать свой язык!»

Заключительный акт, написанного и разыгранного Каиафой спектакля, решено было сыграть на утреннем заседании Синедриона. Это ему советовал и Ханан, тесть первосвященника и сам когда-то бывший главным жрецом Иудеи.

– Надо показать людям, – трескучим голосом наставлял старик зятю, – что всем следует соблюдать Закон. А то могут возникнуть волнения и недовольства, ведь судить ночью не дозволено. Я, думаю, решение Синедриона, которое мы уже утвердили, нужно зачитать толпе, а самозванцу даже не стоит давать последнего слова и тем паче предъявлять его людям. Да, и, наверное, лучше заранее отправить приговор прокуратору, но только на двоих осуждённых. Самозванца же мы оставим здесь. Пусть Пилат приедет к нам сюда, ведь, наверняка, он захочет лично посмотреть на того, кто стал камнем преткновения во всех наших отношениях. Сами-то мы в крепость прибыть не можем накануне пасхи, дабы не осквернить себя перед праздником. Это будет правильно! Здесь не его резиденция! Ха-ха-ха! – отрывисто засмеялся тесть Каиафы, будто прокашлял.

«Старик, однако, мудр, ибо правильные слова говорит», – в который уже раз за сегодняшнее утро подумал Каиафа, вспоминая недавний свой разговор с тестем после вчерашнего ночного суда, тайного и скорого, но прошедшего очень удачно. Синедрион узким кругом самых уважаемых и почётных его членов принял и утвердил заранее подготовленный первосвященником приговор проповеднику, посмевшему назвать себя царём иудейским. Теперь оставалось только выслушать на утреннем заседании всех свидетелей, да выступить самому Каиафе с обвинениями самозванца в измене и богохульстве. Первосвященник ещё ночью по наущению своего строгого тестя, когда тщательно, до мельчайших деталей, обговаривали, как проводить суд да готовить толпу, согласился лично обличить самозваного пророка во лжи и святотатстве. Ханан ему тогда прямо так и сказал: «Ты, Иосиф, обязательно сам выступи с обвинениями, дабы ни у кого из иудейской знати и простолюдинов не осталось бы сомнения в твоей правоте и заслугах перед священным городом Иерусалимом в защите и сохранении древних наших Законов». Каиафа в ту ночь в очередной раз удивился мудрости своего тестя и обрадовался дельному совету бывшего жреца.

Первосвященник буквально ликовал от своего грядущего успеха, торжествовал, в тайне восхищался собой. И было от чего. Ведь он перехитрил, переиграл не только меня, римского прокуратора, возомнившего, по его мнению, себя правителем Иудеи и не понимавшего по существу, кто на самом деле заправляет всеми делами здесь, но и преподнёс наглядный урок для тех, кто этого ещё не понял. Первосвященник сделал всё для защиты истинной веры и упрочения Закона, записанного на каменных скрижалях, и потому был очень доволен этой победой.

«Слишком уж много в последнее время стало объявляться праведников и пророков, взваливающих на свои плечи непосильное бремя нового Завета, – с некоторым раздражением думал он. – Надо раз и навсегда положить конец богопротивной привычке, появившейся у шарлатанов и бродяг, когда любой мало-мальски образованный человек, немного разбирающийся в Писании, спокойно объявляет себя мессией и тут же провозглашает царём иудейским».

Каиафа считал своим долгом и целью жизни пресекать и наказывать любого проповедника, не являющегося по рождению левитом, а посему и не достойного учить народ и толковать священные заповеди. Одному уже такому болтуну, вопиющему в пустыне, отсекли голову по приказу тетрарха Галилеи, и то было правильно. За длинный язык, который кто-то не желает и не умеет держать за зубами, и несдержанные речи, высказываемые на площадях иудейских городов, наказывать надо нещадно и жестоко, особенно, если тот смутьян покушается на веру и святость их старых законов, соблюдаемых многие сотни лет. Но более всего радости первосвященнику приносило осознание того, что приговор самозванцу будет исполнен сегодня же, незамедлительно. Каиафа даже место для казни уже подобрал. Ему очень понравилась один голый, совершенно лишённый всякой растительности, небольшой скалистый холм в окрестностях города, издали напоминавший бритый человеческий череп. Люди даже придумали возвышению смешное название «Лысая гора». Находился этот самый холм в двух стадиях севернее городских стен, и путь к нему пролегал через самые старые ворота Иерусалима, в народе называемыми Древними. Сразу за Лысой горой начинались бескрайние долины Кедрона и Гиннома, пустынные, печальные и совершенно безрадостные. Хорошие мысли одолевали сегодняшним утром главного жреца.

«С кем он думал тягаться, глупец? Со мной, первым священником Иерусалима и Иудейского царства? Он самоубийца, коли, решил выступить против наших законов, ибо это означает стать противником и врагом священного города, выступить против мощи Иерусалима, авторитета Синедриона и власти Высшего совета. Этот нищий бродяга поставил себя вне Закона, а значит и вне Бога!» – самодовольно и радостно рассуждал про себя победитель. Каиафа знал, даже был уверен, что сегодня во время судебного процесса никаких недоразумений не возникнет, хотя немного побаивался. У него, правда, время от времени вдруг появлялись нехорошие предчувствия, уж слишком хорошо и гладко всё прошло накануне: и задержание проповедника, и ночной суд, и свидетели, но главный жрец тут же гнал прочь от себя эти сомнения.

«А почему, собственно говоря, должно было что-то пройти плохо? Разве я не подготовился? А жертвы, что были принесены Господу нашему, дабы помог он мне в моём деле, разве не приняты? А молитва моя разве не дошла до Бога? И, если до сих пор всё шло так прекрасно, то, значит, Господу угодно помогать мне, а не самозванцу!» – рассуждал Каиафа, справедливо полагая, что если его соображения правильны, то и все принятые решения относительно проповедника окончательны.

Первосвященник заранее подготовил своих людей, рабов и храмовую стражу. Он вывел их всех на площадь перед своим домом. Каиафа так же собрал и подговорил толпу, подкупив несколько десятков городских бродяг, ещё вчера, возможно, провозглашавших «осанну» нищему проповеднику, который величал себя сыном Божьим. Но сегодня этому сброду по наущению жреца следовало прокричать имя того, на кого укажет лично первосвященник, дабы по случаю праздника подарить тому жизнь. Удивляться этому не стоило, так как не было среди людей, собравшихся на площади у дома первосвященника, случайных прохожих.

Тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей, с трудом сдерживая радость и сохраняя суровость, Иосиф Каиафа посмотрел на присутствовавших в зале заседания членов Высшего совета и Синедриона. Они сидели чинно в соответствии с занимаемым положением. В зале царила полная тишина и спокойствие. Все молча ждали, когда же первосвященник начнёт заседание суда. Каиафа поднялся из кресла и взмахом руки приказал храмовой страже привести обвиняемого в богохульстве самозванца. Слуги тут же бросились выполнять приказание хозяина. В зале вновь наступило молчание, которое никто не смел нарушить.

Первосвященник тем временем, погружённый в свои мысли, в ожидании пленника, не торопясь, прошёлся до балкона, выходящего на площадь, вспоминая сегодняшней ночной разговор с самозванным пророком. Каиафа даже не собирался допрашивать задержанного проповедника. Для чего? Преступление галилеянина Каиафа усматривал во всём его поведении, но особенно в том, что этот нищий голодранец, рождённый на конюшне, говорил о себе, как о посланце Божьем.

«Ошибка, ошибка закралась в Писание. Разве такое не могло случиться? – в который уже раз спрашивал сам себя и тут же отвечал первосвященник, – конечно, могло! Ну, не должно так быть, чтобы благоволение Господа пало не на священника по роду и крови из колена Левия, а на неизвестного, безродного нищего оборванца! Правда, люди поговаривают, что он из мессианского рода Иуды, – эта мысль приводила главного жреца в бешенство, и он готов был любого, кто сказал бы ему такое, задушить своими руками, растерзать, забить камнями, зарезать, если бы не его сан священника и высокое положение. – Ну, ничего! Я быстро заткну рты, из которых исходит столь гнусная ересь. Закон будет изменён и переписан в пользу моего рода. Но сначала раз и навсегда надо разобраться и покончить со всякими попытками кого бы то ни было претендовать на звание пророка и мессии. Назорей будет первым в череде жестоких казней, которые последуют сразу же, если кто-нибудь ещё станет распускать без меры свой язык. А Пилату ничего не останется, кроме как утвердить смертный приговор и быть заодно с нами. Посмотрим, кто кого одолеет. Я тоже не умею прощать и не забываю обид, нанесённых мне однажды!»

Каиафа стоял у окна и довольно поглядывал на толпу, готовую по мановению руки поддержать любое его желание. Первосвященник прекрасно понимал, что прокуратор в таком тонком деле был ему, конечно, не помощником. По мнению жреца, римский наместник только и умел, что подписывать указы, проводить военные учения своего легиона да отсылать налоги в Рим. Каиафа предпринимал немало усилий, чтобы втянуть меня в свои интриги, но ничего не смог поделать. Правда, когда однажды первосвященнику доложили, что моя жена, Клавдия, вроде как, стала тайной последовательницей учения Галилеянина, то узнав эту новость, он страшно обрадовался. Каиафа тогда довольно потёр руки и подумал: «Замечательно! Теперь у меня будут весьма веские доводы надавить на прокуратора и крепко держать его в узде, если потребуется. Господи, что же люди нашли в этом предводители босых и нищих? Чем он их так завлёк и заворожил, что они все, включая жену прокуратора, толпами побежали за ним, и теперь слушают его бредни с раскрытыми ртами?»

Пока первосвященник, пребывая в задумчивости и размышлениях, стоял на балконе, в зал ввели проповедника. Каиафа повернулся лицом к пленнику и сразу заметил, что на нём сейчас не было тяжёлых цепей, в которые того заковали ещё вчера в саду, да и в крепость к римлянам отводили так же в кандалах. Первосвященника этот факт очень разозлил и даже обидел.

«Пилат специально снял цепи, чтобы унизить меня, – зло подумал Каиафа, – ну, ладно, и этого я не забуду!»

Сегодня главному жрецу в принципе нечего было опасаться. Судьбу подсудимого уже предрешили прошедшей ночью, когда за деньги первосвященника члены Синедриона единогласно поддержали его предложение убить проповедника из Капернаума. Сейчас же пленника, загодя осуждённого на казнь, судили вторично и лишь для того, чтобы только соблюсти видимость закона. Каиафа жестоко ненавидел самозванца, хотя видел его лишь мимолетно – давно, почти двадцать лет назад. И, конечно же, вчера, точнее – нынешней ночью. Но вспоминать годы своей нищенской молодости Иосифу не очень хотелось, а посему он напрочь вычеркнул ту встречу, самую первую, из своей памяти.

Итак, проповедника привели в зал. Он стоял перед первосвященником, и судебное заседание Синедриона началось. Вызванные свидетели начали быстро давать заученные накануне показания. Первосвященник даже не слушал их, ибо знал, что те скажут именно так, как надо было сказать, ведь он сам, лично, беседовал с каждым свидетелем и каждому из них подробно объяснил, как и что должно свидетельствовать в суде. Иуда, который обещал быть, в зале не присутствовал. Главному обвинителю специально приготовили занавес, из-за которого он сказал бы веские свои слова, но Искариот вообще не пришёл на заседание Синедриона. Его искали повсюду слуги первосвященника и храмовые стражники, но их поиски не увенчались успехов. Иуда пропал, исчез, сгинул, словно его никогда и не было. Это известие, конечно, разозлило жреца, но поделать он уже ничего не мог.

Каиафа в своих планах предполагал закончить суд только одним решением – суровым приговором, по которому самозванцу была уготована смерть не простая, но через казнь, позорную и жестокую, на кресте, вместе и рядом с самыми гнусными и мерзкими преступниками: вором, убийцей и грабителем. Первосвященник яростно желал этим лютым наказанием уравнять проповедника в правах с обычными бандитами, дабы в первую очередь запомнилась его смерть для всех людей как вполне законное возмездие за нарушение правил поведения в обычной жизни и затем уже священных заветов. А ещё в тайне души Каиафа замышлял оставить у потомков память о Назорее, как о самом заурядном и обычном злодее и насильнике, но не как о пророке.

«И никакой жалости, никакой милости, а тем более спасения. Нужно постараться избежать любой случайности, даже если вмешается прокуратор, ибо результат должен быть только один и именно тот, что я вынес смутьяну ещё много месяцев назад», – думал первосвященник, пока свидетели давали показания.

Каиафа стоял посередине зала, когда подготовленные им «очевидцы» преступных высказываний и дел самозванного пророка бойко один за другим начав говорить, вдруг стали путаться в своих показаниях и вскоре вообще замолчали, отводя глаза в сторону, дабы не встретиться взглядами ни с первосвященником, ни с подсудимым. Наступила гнетущая пауза, грозившая сорвать судебный процесс, продлись она ещё какое-то время. Вопросов никто не задавал, так как ни один из присутствовавших не знал своей роли в этой игре, полностью положившись на первосвященника Каиафу. Члены Синедриона были недовольны, но особенно в раздражённом состоянии пребывал Ханан. Его худое лицо выглядело злым от негодования, которое бушевало внутри бывшего главного жреца. В зале заседания царила полная тишина. Казалось, что всё! Суд сорван! Но не таков был Иосиф Каиафа, чтобы так глупо и бездарно потерять уже завоёванную победу. Хитрый и изощрённый его ум быстро нашёл выход из создавшегося положения. Каиафа вдруг резко повернулся к подсудимому и, глядя тому в глаза, угрожающе спросил:

– Что ты ничего не отвечаешь? Что они против тебя свидетельствуют?

Первосвященника распирало чувство полного превосходства над пленником, и ему очень хотелось продлить свой триумф, к которому шёл так мучительно и долго. Однако обвиняемый молчал. Опять первосвященник спросил его и сказал ему:

– Ты ли Христос, Сын Благословенного?.

Иисус коротко ответил:

– Ты сказал!

Тогда первосвященник, разодрав одежды свои, прокричал на весь зал:

– На что вам ещё свидетелей? Разве вы не слышали богохульство? Как вам кажется?

Дружно кивая, молчаливым согласием ответили члены Синедриона на вопрос первосвященника Каиафы. Говорить более было не о чем, они уже приготовились заслушать и вторично утвердить подписанный ночью приговор, свиток которого начал торжественно разворачивать главный настоятель иерусалимского Храма, тем неожиданней для них всех прозвучал тихий и спокойный голос подсудимого.

– Если это дело, за которое судите меня, от человека, оно падёт само собой, а если от Бога, то, как вы смеете противиться делу Божию? – вдруг спросил всех находившихся в зале пленник. – Всё равно вам не удастся остановить его, даже если отправите меня на смерть! Жестоковыйные люди с обрезанными сердцем и ушами! Вы всегда противитесь Истине и Духу, как отцы ваши, так и вы! Кого из пророков не гнали отцы ваши? Они убили и предвозвестивших пришествие праведника, которого предателями и убийцами сделались ныне вы, вы, которые приняли закон при служении ангелов и не сохранили…. Вы полагаете, что являетесь правителями этого мира? Зло царствует в мире. Сатана – царь этого мира, а значит и ваш царь, и вы ему повинуетесь! Глупцы! Неужели вы стали слепцами и не видите, что всеми вашими поступками и мыслями руководит дьявол? Цари убивают пророков, священники и книжники не поступают так, как велят поступать другим. Праведники вами преследуются, и единственная доля добрых и честных людей – слёзы… – с трудом шевеля разбитыми губами, не проговорил, но почти прошептал истерзанный храмовыми слугами да ещё избытый кнутом моего легионера узник.

Такой дерзости от пленника не ожидал никто. Эффект от речи осуждённого превзошёл напыщенные слова, сказанные главным жрецом, весь его пафос и патетику. Молчали буквально все. Члены Высшего совета с открытыми от удивления ртами и широко раскрытыми глазами испуганно и тревожно глядели то на первосвященника, то на подсудимого, то друг на друга. Каиафа, который после своего столь эмоционального и блестящего выступления успел сесть обратно в кресло, даже чуть привстал из него, но не найдя быстро нужного ответа, в растерянности опустился. Он судорожно хватал ртом воздух, будто вновь его горло перехватила железная удавка, а мелко дрожавшие руки выдавали жуткое волнение. Иосиф и его тесть не планировали предоставлять последнее слово осуждённому, но тот выступил, не дожидаясь разрешения Каиафы. Первосвященник какое-то время пребывал в лёгкой панике и потому даже выглядел немного потерянным и чуть подавленным. Каиафа вдруг понял, что нельзя давать возможности проповеднику говорить далее, ибо стало вполне очевидно, что скажи сейчас пленник, хотя бы ещё несколько слов, и все старания, усилия и стремления первосвященника добиться победы пойдут прахом.

Каиафа внезапно заприметил, как грозные взгляды его единоверцев, услышавших слова Назорея, вдруг смягчились, а в глазах их промелькнули огоньки сомнения и сверкнули проблески жалости к нищему проповеднику из Галилеи. Это могло всё испортить, а такого исхода весьма успешно начавшегося дела первосвященник допустить не мог. Нельзя было, чтобы чаша весов справедливости, хотя бы чуть-чуть, но качнулась бы в сторону подсудимого, перед которым неожиданно забрезжил огонёк надежды на спасение. Это грозило Каиафе поражением, отставкой и забвением. Иосиф растерянно оглянулся по сторонам и столкнулся с грозным взглядом, устремлённых на него лихорадочно блестящих глаз Ханана, своего тестя. По этому многозначительному взгляду Каиафа понял, что с устроенным спектаклем под названием суд пора заканчивать, ибо его продолжение может завершиться совершенно непредсказуемо, если не плачевно. Он, наконец, опомнился, вскочил и отчаянно замахал руками ожидавшим его указания стражникам, чтобы те быстрее бы вывели из зала и без того слишком много сказавшего подсудимого. Более говорить обвиняемому не дали. Малх, верный слуга жреца, ловким ударом сбил проповедника с ног, затем пленника грубо подхватили под руки и буквально силой вытащили из зала, зажимая ему рот, чтобы он не успел бы ничего прокричать напоследок.

После того как осуждённого увели, Каиафа, торжествующе посмотрев на всех членов Высшего совета и Синедриона, коротко, тоном, не терпящим возражений, бросил: «Смерть!» И немного помолчав, первосвященник твёрдым голосом добавил: «На кресте!» Все сидевшие по обе стороны от кресла члены Синедриона вновь дружно закивали в знак согласия и утверждения приговора. Они единогласно признали самозванного пророка из Галилеи по имени Иисус повинным в нарушении священных Законов Моисея, а, значит, и смерти достойным.

Само время с этого момента начало обратный отсчёт срока жизни, оставшейся в распоряжении осуждённого проповедника.

***

Утро наступившей пятницы началось спокойно. Никаких волнений или недовольств в городе не было. Всё шло своим чередом, ничего не изменилось в обыденной жизни Иерусалима. Один из моих легионеров, как обычно, дождавшись меня после окончания завтрака, доложил:

– Игемон, охрана дворца усилена. Около Храма собралось много паломников, ведут себя миролюбиво, никаких попыток бунта не наблюдается, каких-либо призывов против власти в толпе не слышится. Возле дома первосвященника стоит большая орда всякого сброда и ждёт оглашения приговора.

– Спасибо, Марк! – поблагодарил я своего центуриона. Мне уже было пора ехать в крепость. Моя жена, ещё раз напомнив о своей просьбе благосклонно отнестись к задержанному проповеднику, отправилась по своим делам. Вокруг как всегда было тихо и спокойно. Время шло, но никто не сообщил, что пленник хочет встретиться со мной. Ведь я предлагал ему бежать. А кто, собственно говоря, должен был прийти, не сам же узник, который находился в тюрьме? От кого я ждал весточку? Даже мне самому было сложно ответить на этот вопрос.

«Значит молодая галилеянка не смогла уговорить своего наречённого бежать. Что ж, стало быть, он решил умереть, согласившись предстать перед судом Синедриона! А уж первосвященник-то приложит все силы, дабы постараться не выпустить свою жертву. Ладно, это вполне осознанный выбор. От моей помощи Назорей, стало быть, отказался. Глупость то его или нет, не мне судить», – с некоторой досадой думал я про себя, выезжая за ворота дворца.

На улицах Иерусалима, несмотря на раннее время, было довольно многолюдно. Город уже жил предчувствиями и радостями большого праздника, наступление которого ожидалось на следующий день. В крепость Антония, где было оборудовано моё судейское место, я прибыл в сопровождении небольшого конного отряда, помня о настоятельном наказе, который дала на прощание моя жена. Мы ещё не успели спешиться, как ко мне подошёл гонец от первосвященника и протянул толстый свиток пергамента.

– Что там? – спросил мой помощник.

– Протоколы допросов обвиняемых, свидетельские показания и приговоры, вынесенные Синедрионом, – ответил тот, слегка поклонившись.

Центурион Савл передал мне все бумаги. Я развернул свитки и быстро пробежал документы глазами. Показания первых трёх подсудимых были мне совершенно не интересны. Наконец, я нашёл то, что искал. Чётким почерком почти в самом конце пергамента были написаны подробные и конкретные обвинения того, кто звался Иисусом из Назарета. Вот именно эти показания я прочёл более внимательно.

«Мы нашли, – было написано в бумагах, присланных от главного жреца Иерусалима – что Он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю, называя Себя Христом Царём. Он возмущает народ, уча по всей Иудее, начиная от Галилеи до сего места».

Далее читать уже не имело смысла, ибо я прекрасно понял дьявольский план Каиафы возложить всю ответственность за смерть проповедника на мои плечи.

«Ох, и хитёр же ты, хитёр первосвященник Каиафа! Надо отдать должное твоей изворотливости и лукавости, враг мой! Ведь как ловко всё провернул! Вначале добился от меня полной свободы действий, а затем, когда пришло время делать самую грязную работу, решил взвалить её на мои плечи! Ладно, Иосиф, посмотрим, как ты будешь себя вести, когда я воспользуюсь своим правом прокуратора помиловать любого человека, приговорённого к смерти?» – пришла мне в голову удачная мысль, которую теперь следовало незамедлительно претворить в жизнь. Разве мог я в тот момент подумать, что этот коварный жрец, поднаторевший в многочисленных интригах, обведёт меня вокруг пальца.

– Игемон, осуждённых привели! – доложил тем временем стражник. Я оторвался от бумаг и повернул голову в сторону легионера. Рядом с ним, немного позади, стояли три человека в лохмотьях.

– Да, этих троих можете забрать. Они повинны в насилии и убийствах. Их приговор утверждён! – сказал я.

– Пощади, игемон! Пощади, повелитель! – громко, истошными голосами возопили осужденные, которых легионеры, избивая тупыми концами копий, погнали вниз по Мостовой, дабы вытолкать вон со двора и отправить в подземелье крепости.

– Но, мне не понятны вина и поступки одного из обвиняемых по имени Иисус. А ведь его так же хотят осудить на смерть. Я не вижу в делах сего проповедника преступления против Рима! Да, к тому же, обвиняемый толком ничего не ответил! Вопросов ему совсем не задавали, не допрашивали, а ведь обвинения против него весьма серьёзные. Так за что же его осудили на смерть? – строго спросил я слугу Каиафы. Тот всё ещё находился в крепости, по-видимому, ожидая мой ответ, дабы первым привезти радостную весть своему хозяину, если бы я утвердил приговор сразу всем осуждённым. Но мой неожиданный вопрос смутил слугу, а потому он ничего не ответил и только пожал плечами.

– Хорошо! А почему тогда сам первосвященник и члены Синедриона не прибыли ко мне? – вновь спросил я слугу. У того вдруг удивлённо поползли вверх брови, будто он услышал от меня нечто оскорбительное.

– Игемон! Первосвященник и члены Синедриона не могут прибыть сюда. По нашим законам и обычаям они не имеют права войти в крепость и прийти на Мостовую, дабы не оскверниться бы перед святой пасхой. Даже под страхом смерти никто не принудит нас нарушить сей обет. Первосвященник и члены Высшего совета просят тебя, прокуратор, прибыть к ним, – ответил слуга Каиафы.

Я спокойно слушал его и подумать в тот миг не мог, что отказ первосвященника прибыть в крепость всего лишь очередной шаг хитрого жреца вовлечь меня в свои интриги и моими руками разрешить внутренние проблемы иудейского священства.

«Хорошо, спорить не буду, сам посещу этих книжных червей, если они так сильно просят. Зачем лишний раз ругаться из-за таких мелочей?» – подумал я и, ничего не подозревая о подготовленной ловушке, подал знак, чтобы ко мне подвёли коня.

Путь от крепости Антония до дома Каиафы не занял много времени. Но я со своими воинами прибыл именно в тот момент, когда свидетели, дав свои запутанные и противоречивые показания, разошлись, и в зале заседаний Синедриона уже почти никого не было, кроме первосвященника и членов Высшего совета. Каиафа успел всё предусмотреть и подготовить, ибо хитростью обладал безмерной. При моём появлении он встал и лёгким поклоном поприветствовал меня. Я также в ответ кивнул ему и поднял правую руку.

– Игемон! Суд состоялся! Преступник полностью изобличён, а потому мы признали его вину. Все свидетели, что выступили на процессе, так же говорили против него. Он же или молчал, или святотатствовал и богохульствовал в словах своих, противных и мерзких. Мы приговорили самозванного пророка к смерти через распятие на кресте, – торжественно произнёс свою речь первосвященник.

Понять главного жреца можно было, ведь он считал себя победителем. Но меня, однако, его тон раздражал и нервировал, ибо в тот момент я не чувствовал себя проигравшим в схватке со святошами.

– Конечно, к смерти! – захотелось мне тогда посмеяться над фарсом, устроенным Каиафой специально для римского прокуратора, – а другого приговора вы и не выносите. От вас есть только один путь – на побитие камнями. Мне ли не знать ваших законов? Ну, а про свидетелей и говорить нечего, подготовили всех загодя!

По существу судьба приговорённого к смерти проповедника не особенно интересовала и волновала меня: одним иудеем больше, одним меньше – какая разница? Над этим вопросом я как-то серьёзно никогда не задумывался. Обычное желание позлить священников, доказать им своё превосходство, да выполнить просьбу своей жены – вот собственно говоря и все мотивы, что руководили мною в той борьбе с первосвященником Каиафой и его тестем.

– Особой вины за вашим подсудимым нет, но его бичевали, дабы он поменьше болтал, да учтивее относился бы к власти. Думаю, сего наказания вполне достаточно? – наивно полагая, что таким образом вопрос с Назореем будет решён, а сам проповедник отпущен, я ожидал положительного ответа от Каиафы. Однако тот, переглянувшись со своим тестем, довольно усмехнулся и сказал:

– Мы уже не раз говорили, что у нас есть Закон, и по этому Закону самозванец должен умереть, ибо он объявил себя посланцем Бога!

Я был готов к тому, что первосвященник сразу не согласится с моим предложением освободить проповедника, а поэтому и предпринял со своей стороны довольно хитрый шаг, дабы загнать жреца в тупик.

– А что же Антипа? Тетрарх ведь должен разобрать вашу жалобу и утвердить приговор? Насколько мне известно, проповедник родом из Галилеи, или я ошибаюсь? Значит, тогда он поданный тетрарха Антипы? – прозвучал заранее подготовленный мною вопрос. Его подсказал мне Савл, когда мы с ним обсуждали, как я должен вести себя в этом сложном и запутанном деле, дабы не попасть впросак. Мой верный помощник, будучи сам по происхождению иудеем, прекрасно разбирался в хитросплетениях местных законов, а потому и консультировал меня накануне поездки в Синедрион в течение целого часа, рассказывая тонкости нравов и обычаев своих соплеменников.

Однако первосвященника смутить было крайне трудно. Он только самодовольно ухмыльнулся, услышав этот мой вопрос, будто ждал именно его. Видимо, Каиафа приготовился к такому повороту в разговоре со мной, а поэтому даже излишне быстро бросил в ответ:

– Тетрарх Галилеи не стал вмешиваться в решение Синедриона! Он передал нам, что не в праве утверждать смертный приговор, ибо это прерогатива прокуратора Иудеи!

– Ну, что ж, хорошо! Пусть так и будет! – я сделал вид, что согласился с приговором и собираюсь уходить, чем, по-моему, даже немного озадачил книжников, приведя их сначала в лёгкое изумление, а потом в восторг своим, как им показалось, быстрым согласием и одобрением их беззакония. Однако жрецам ещё рано было торжествовать. Не дойдя пары шагов до дверей, я вдруг резко развернулся на месте и, не торопясь, проговорил: – Да, совсем чуть не забыл сказать! Ведь, как римский прокуратор, я имею право в праздник пасхи помиловать одного осуждённого. Мне не хотелось бы нарушать эту добрую традицию.

Лица сидевших в зале членов Синедриона буквально окаменели, когда они услышали моё пожелание воспользоваться правом помилования. Казалось, что своим неожиданным поступком я навёл панику в рядах священников из Высшего совета, только Иосиф Каиафа был спокоен и невозмутим как никогда. Ни один мускул не дрогнул на его строгом лице. За много лет своей службы в Храме, он давно забыл о том, что такое смущение, к тому же первосвященник хорошо и основательно подготовился к встрече со мной.

– Конечно, игемон! – безмятежно улыбаясь, совершенно спокойно и даже излишне вкрадчивым голосом сказал он. И именно в этот миг во мне шевельнулось какое-то недоброе предчувствие, что я оказался в ловко расставленной ловушке. Первосвященник же тем временем вновь чересчур добродушно повторил: – Конечно, игемон! Ты имеешь на это полное право и можешь помиловать одного осуждённого, но только по нашим законам это должен быть тот, на кого укажет народ.

Я был частично удовлетворён полученным ответом, ибо нисколько не сомневался, кого выберет народ и предложит помиловать, но, однако, ощущение какого-то подвоха со стороны жреца всё-таки меня не покидало. Каиафа подошёл ко мне и, нарочито поклонившись, знаком руки пригласил выйти вместе с ним на балкон. На небольшой площади перед воротами его дома шумела многолюдная толпа. Я взглянул вниз с балкона, и именно в этот момент ощутил лёгкое беспокойство, переросшее затем в смятение, ибо вдруг я совершенно отчётливо осознал, что моя интуиция не ошиблась, что все мои волнения и предчувствия были не беспочвенны, и первосвященник перехитрил меня. Такого шага со стороны изворотливого и коварного жреца не смог предусмотреть даже мой помощник Савл.

«А толпа-то ведь заранее подготовлена им, дабы назвать имя того, кто достоин жизни, и он не будет тем, кого выберу я, – пришла мне в голову запоздавшая догадка. На площади под балконом в этот миг шумела масса всякого сброда, готового разбушеваться в любой момент. – И это отребье, собранное из самых злачных мест Иерусалима, Каиафа имеет смелость называть жителями священного города?» – возникла в моей голове саркастическая мысль. И тогда я решил не называть имени Назорея, но услышать, кого желает спасти толпа, поэтому и крикнул в серую бушующую массу:

– Помилую одного и подарю жизнь тому, кого назовёте!

Ответа долго ждать не пришлось.

Гудящая, словно потревоженный рой диких пчёл, возбуждённая толпа дружно проревела, изрыгнув в ответ одно лишь только слово:

– Вар – рав – ва – а – ан!

Я был удивлён их желанию. Но мне хотелось понять, почему эти же самые люди, ещё вчера поклонявшиеся проповеднику из Капернаума, носившие его словно героя на руках и встречавшие как царя, сегодня с лёгкой душой отдали своего любимца на заклание и смерть. Если бы я знал в тот момент, что на площади перед домом Каиафы нет ни одного случайного человека, то не удивлялся бы и не задавал себе вопросов, на которые в той ситуации просто не существовало ответа. Толпа тем временем всё более разогреваемая отдельными криками отпустить убийцу Варравана и распять проповедника Иисуса, казалось, была уже готова разорвать Назорея тут же на куски, если бы того сейчас, немедленно, выдали бы и бросили прямо в самую её гущу. Все хотели его крови, причём здесь же на месте! Я стоял, не шевелясь, и с жалостью смотрел на бесновавшуюся толпу обезумевших людей.

«Господи! Прости их, ибо не ведают, что творят!» – промелькнула внезапно в моей голове одна единственная мысль, через мгновение повергшая меня в полное смятение, ибо слова те были явно не моими, но того, которого только что приговорили на муки и позор, смерть и унижение.

Видя вполне закономерный исход, я понял, что по всем статьям проиграл первосвященнику, который в этот момент за моей спиной громко и торжествующе сказал:

– Игемон! Народ сделал свой выбор. Ты должен утвердить приговор Синедриона! Нельзя нарушать Закон! Нет у нас иного царя, кроме римского императора. Если ты отпустишь его, ты не друг кесарю; всякий, кто делает себя царём, противник кесаря!

– Хорошо, Иосиф! – я специально назвал Каиафу по имени, ибо знал, что тот не любил, когда кто-то из посторонних людей к нему так обращался, – делайте то, что решили, но говорю вам всем: возьмите его вы и распните, ибо я не нахожу в нём вины. Касаясь ваших свидетелей, скажу: дайте мне их, и мой кнутобой Артерикс всего полдня так поработает с ними, что они завтра обвинят всех членов Высшего совета и Синедриона в тех же самых преступлениях, какие вы предъявили проповеднику! Но вы сами хотели смерти этого несчастного, а посему я умываю руки. Но прежде подумайте, что ответ же за сей поступок вечным позором на вас ляжет, и на ваших детей, и на весь ваш род!

После этих слов, сказанных от отчаяния, я круто развернулся на месте и тут же вышел с балкона, направившись прямо к выходу, потому как делать в доме первосвященника было больше нечего. Внутри меня клокотала ярость и злость, готовая вырваться наружу, как огненная лава извергающегося Везувия. Проходя мимо длинного стола, на котором лежали всякие фрукты и разные яства, стояли кубки и кувшины с вином, специально уже подготовленные для пасхального праздника, я не удержался и опустил в один из бокалов ладони свои, словно омывая их от пыли и грязи после дальней дороги. Все присутствовавшие в зале священники удивлённо посмотрели на меня, а я продолжал тщательно и молча, не говоря ни слова, мыть руки, как принято это делать перед началом трапезы, но вкладывая в свой поступок совершенно другой смысл. Только вот в кубке том оказалась не вода, но вино красное, которое тяжёлыми кровавыми каплями закапало с моих пальцев на грязный каменный пол мрачного и холодного дворца, где уже состоялся скорый суд Синедриона. Покидая зал заседаний, я обернулся и на прощание сказал:

– Помните слова мои! Вина в смерти Назорея будет на вас и на ваших потомках, я же руки свои умываю!

***

Когда свидетели, подготовленные первосвященником, неожиданно стали сбиваться и путаться в своих показаниях, Каиафа приказал слугам привести бывшего ученика проповедника. Ведь уроженец Кериота ещё нынешней ночью обещал дать показания против своего учителя и при людях обличить его в нарушении Закона. Однако в комнате, где должен был ожидать своей очереди главный свидетель, его не оказалось. Исчез внезапно добровольный помощник Синедриона, не пришёл, подвёл нового своего хозяина. Первосвященнику не оставалось ничего другого кроме как скрипеть от злости зубами, но бежать и самому искать человека, уже один раз оказавшего услугу, ему было не с руки, высокий сан не позволял сделать этого.

Как всегда верный Малх, начальник храмовой стражи, бросился на поиски Иуды. Слуги первосвященника обшарили чуть ли не все закоулки Иерусалима, но их старания оказались тщетны. Они так и не нашли бывшего моего тайного соглядатая. Каиафа, узнав об этом неожиданном срыве, раздосадовано подумал тогда про себя: «Вот же негодяй! Сбежал! Получил деньги и сбежал!» Первосвященник как-то в суете подзабыл, что деньги в сумме ста монет, уплаченных за будущее свидетельствование, ещё нынешней ночью были возвращены ему Иудой. Вылетело, должно быть, из памяти главного жреца, что он принял обратно то золото в обмен на разрешение бывшему ученику свидеться со своим учителем.

А Иуда, кстати, и не собирался никуда убегать из города, и вовсе он не пропал, а спокойно в течение всего времени, что проходил суд, стоял в толпе перед домом первосвященника Каиафы и ждал окончания заседания. Просто Искариот имел совсем другое мнение по поводу своего выступления в суде. Ещё ночью, после последнего и откровенного разговора с Иисусом, он решил не давать показаний как свидетель, ибо посчитал своё дело выполненным, хотя внутри его грыз одинокий червь сомнения, и заедала неуемная жадность: «Сто монет отдал за то, чтобы сказать Иисусу всего-то пару слов. Да, воистину золотыми получились для меня те слова. К тому же на заседание может приехать прокуратор! А он меня наверняка узнает, даже если я буду давать показания, не открывая своего лица. Этот римлянин погубит меня. Я не должен с ним больше никогда встречаться. Слишком уж плохо для меня заканчиваются те встречи».

На площадь к дому первосвященника Иуда пришёл исключительно ради любопытства. Ему всё-таки было интересно посмотреть, как воспримет народ известие об осуждении любимого проповедника. Он совершенно спокойно стоял среди людей и ни о чём не волновался, так как ни одного знакомого среди них не приметил. Поэтому Иуду даже не терзали сомнения относительно того: уходить ли ему с площади или остаться и досмотреть, чем же всё-таки закончиться дело. Время быстро шло. Толпа постепенно становилась всё больше и больше, площадь перед домом была небольшой, и вновь прибывшим людям, чтобы поместиться на ней, нужно было плотнее прижиматься друг к другу. Вскоре даже соседние улицы сплошь заполнились зеваками и праздно шатающимися горожанами. Всем, видимо, очень хотелось узнать, как прошёл суд. К тому же по городу прошёл слух, что накануне пасхи римские власти схватили одного весьма авторитетного иудея, когда-то успешно воевавшего против них, и теперь хотят его казнить вместе с какими-то преступниками, один из которых был бандит, другой – разбойник и третий – обычный смутьян. Иуда даже слышал прозвище того человека, но запомнить не сумел, зато имя его, якобы народного вождя, осталось в голове, ибо было оно для тайного моего соглядатая незабываемым и запоминающимся – Иисус.

Итак, толпа разрасталась, и вскоре выбраться из создавшейся толчеи уже практически стало невозможно. Неожиданно люди, стоявшие вокруг Иуды, сильно заволновались, зашумели, задвигались, и толпа продвинулась чуть вперёд. Искариот был вынужден вместе со всеми приблизиться к стенам дома, где жил первосвященник. Иуда заволновался. Он даже попытался выбраться из толпы и перебраться на соседнюю улицу, но, напротив, помимо своей воли вскоре оказался возле самого балкона главного жреца Иерусалима. Тайный мой доносчик по привычке вертел головой во все стороны, вглядываясь в лица стоявших рядом с ним людей. Неожиданно среди них Иуда заметил Малха, служившим начальником храмовой стражи, затем увидел ещё одного из стражников, с которым ходил в сад задерживать Иисуса, чуть поодаль стоял третий, а ещё дальше – четвёртый.… Вскоре Искариот насчитал шесть человек из храмовников. Они его узнать не могли, так как он тогда проворно укрыл своё лицо по самые глаза платком.

«Стало быть, Каиафа везде расставил своих слуг. Да и другие священники, думаю, привели на площадь своих людей. Слухи всякие про захваченного римлянами народного героя, наверное, они тоже распустили? И подобрал специально человека с именем „Иисус“. Умно! Нечего сказать! Просто и очень мудро! Ну, Каиафа!!! Ну, молодец!!! – усмехнулся уроженец Кериота, восхищаясь про себя предусмотрительностью первосвященника. – А мне в городе оставаться нельзя! Дела я свои здесь закончил, землю прикупил, теперь сдам её в аренду. Доход немалый буду иметь с этого, а сам, пожалуй, уеду в Птолемаиду. А, может, вернуться в Кану управляющим к своему бывшему хозяину? Не пройдёт и года, как деньги потекут ко мне рекой…» – продолжал размышлять Иуда о своих предстоящих шагах. Он нисколько не сомневался, что в Иерусалиме не останется, ибо слишком опасно было ему находиться в этом городе, где он в любой момент мог встретиться со мной, прокуратором, с бывшими учениками Иисуса или с первосвященником.

Пока Искариот раздумывал о том, куда бы лучше сбежать, на балконе появился первосвященник Каиафа, следом за которым вышел и римский наместник. Увидев нас вместе, Иуда внезапно почувствовал лёгкую тошноту и головокружение, его ноги в коленях мелко-мелко задрожали, и от страха, что я смогу вдруг увидеть своего доносчика, стоящим среди толпы, по спине Искариота побежал тоненький ручеёк холодного пота. Правда, среди тысяч людей, конечно же, невозможно было заметить Иуду, но тот всё равно боялся поднять глаза и посмотреть на балкон. В голове Искариота острой занозой сидела единственная мысль, но пугающая и сводящая его с ума: «А вдруг, а вдруг…!»

Неожиданно до Иуды донеслись слова прокуратора: «Помилую одного и подарю жизнь тому, кого назовёте!» Вначале несколько голосов крикнули вразнобой что-то непонятное, но затем толпа, немного притихнув, видимо набирая воздух в лёгкие, единодушно изрыгнула из себя: «Вар-ра-а-вван!» Прошло всего буквально мгновение, и вдруг все люди, стоявшие вокруг Иуды, стали бушевать и неистовствовать, надрывно вопя: «Отпусти нам Иисуса Вар-раввана! Назарянина распни! Бандита на крест! Он преступник!»

Иуда, вначале пугливо озирался и молчал, но его начали со всех сторон больно толкать локтями в бока, и вдруг непроизвольно, как-то сам по себе, из глотки Искариотовой вырвался крик. Не понимая, как и почему, но бывший ученик присоединился к хору оравших не своим голосом зевак. Правда, вначале крик уроженца Кериота и криком-то нельзя было назвать. Он почти прошептал имя человека, которого по разумению толпы следовало отпустить. Но потом Искариот стал голосить немного громче и громче, а затем вообще завопил диким голосом во всё горло вместе с другими. Бушевала толпа, разбушевался и Иуда. Ему теперь всё было нипочём. Его страх прошёл. Он никого не боялся в этот миг. Иуда сейчас был отважен, он не опасался, что его кто-то может увидеть и донести прокуратору. Уроженца Кериота буквально распирало от собственной смелости, ибо он мстил, мстил всем, кого считал своими обидчиками, к коим он причислял и меня, римского наместника, и бывшего своего учителя, спасшего его от смерти. Как же радовался тогда Иуда. Он чувствовал себя победителем. – Благодаря мне схватили Иисуса. Моя заслуга в том! Меня сейчас должны чествовать как героя и носить на руках, – думал Искариот, одновременно надрывно, до хрипоты, крича, – Вар-ра-а-а-вван! Вар-ра-а-авван!!

Как же сейчас Иуда ненавидел этих двух человек: прокуратора и проповедника. Ведь именно они, Пилат и Иисус, своими принципами и правилами не дали ему стать тем, кем он хотел. Это они украли у него мечту и не позволили добиться того, к чему он так сильно и страстно стремился. У Иуды на глазах наворачивались слёзы, когда в его памяти всплывали воспоминания, как отказывал он себе в еде, питье и развлечениях, отказывал в себе в той достойной жизни, которой желал жить.

– Сме-е-е-рть! Сме-е-е-рть! – вдруг так громко и истошно завопил тайный мой бывший доносчик, что от него в испуге отшатнулись рядом стоявшие люди.

Я уже давно уже покинул балкон, а площадь всё ещё продолжала шуметь, кричать и радоваться неизвестно чему, изредка, отдельными возгласами, отрыгивая в полуденный зной одно единственное слово: «Распни!»

***

А что же Мария, которой я позволил увидеться с любимым и уговорить его согласиться на моё предложение бежать из города, из страны, из империи? Получив от меня разрешение на свидание, девушка радостная и счастливая, будто её избранник уже был отпущен на свободу, выбежала за ворота дворца. Разговор со мной придал ей сил, и Мария, окрылённая мыслью скорой встречи с любимым человеком, почти бегом устремилась в крепость Антония, где в одной из камер глубокого и мрачного подземелья томился в ожидании суда Иисус из Назарета, спаситель её и жених.

Мой дворец находился недалеко от цитадели, но то ли улочки были слишком кривыми и сделали дорогу длиннее, то ли разговор наш получился слишком долгим, да только красавица-галилеянка опоздала. Она, запыхавшаяся, подбежала к воротам и принялась сильно стучать и громко кричать. Время было раннее, но девушка своими маленькими кулачками настойчиво колотила в тяжёлые дубовые ворота крепости до тех пор, пока не выглянул караульный.

– Что так расшумелась? – зевая и потягиваясь, чуть сердито спросил стражник, явно недовольный тем, что его разбудили. Он открыл смотровое окошечко, но, увидев перед собой молодую и весьма пригожую девушку, тут же оживился, и потому следующий вопрос задал уже бодрым и весёлым голосом. – Кто тебя обидел? Любовник сбежал, не заплатив, и теперь ты пришла найти его и получить долг за предоставленную ночь? – похотливо оглядев галилеянку с ног до головы, скабрёзно хохотнул легионер. Незнакомка ему явно понравилась, и он был бы не против того, чтобы продолжить знакомство с ней после окончания дежурства, о чём уже и хотел ей недвусмысленно намекнуть, да только не успел рта раскрыть, как юное создание грубо прервала его длинную тираду.

– Ты слишком стар, чтобы заниматься со мной любовью, а то ещё рассыплешься ненароком! – весело смеясь и чересчур смело сказала она. От услышанной фразы у легионера даже вытянулось лицо, и сам он, казалось, окаменел, так как не ожидал, что эта хрупкая девчонка способна была так дерзко ответить ему. Стражника конечно, разозлила насмешка незнакомки. Он уже намеревался выйти за ворота, чтобы прогнать её прочь, но слова красавицы заставили его вдруг остановиться в нерешительности. А как было не сомневаться, если девушка сослалась на прокуратора, так прямо и сказав караульному:

– Прокуратор Понтий Пилат разрешил мне встретиться с задержанным проповедником по имени Иисус, что из Назарета. Его привели в крепость нынешней ночью из дома первосвященника.

– Он тебе лично разрешил? – недоверчиво и вместе с тем с опаской в голосе спросил легионер. Он знал мой крутой нрав и прекрасно понимал, что ожидает тех, кто не выполняет приказы. – Ты с ним сама разговаривала? – вновь на всякий случай переспросил стражник, не поверивший, что я мог говорить с этой нищенкой.

– Да, да, да! С ним! Только что! Открывай ворота и быстро проводи меня к Иисусу! – смело проговорила Мария, – давай, давай, пошевеливайся! Прокуратор не любит, когда его приказы не исполняют! – настойчиво продолжала требовать девушка, чтобы её пропустили в крепость, – ты ведь, не хочешь, чтобы из твоей спины нарезали ремни для твоих же сандалий?

Услышав именно эти слова, стражник почему-то вдруг окончательно поверил, что стоявшая перед ним красивая горожанка действительно встречалась с прокуратором, и потому поспешил открыть перед нею одну из створок ворот, чтобы девушка смогла войти.

– Куда мне идти? – спросила Мария – Так царя этого иудейского, стало быть, уже увели, – спокойно и немного насмешливо ответил легионер.

– Как увели? Куда увели? – растерянно и как-то обречёно, даже чуть никнув, задала свой вопрос девушка.

– Как куда? – сделав удивлённое лицо, переспросил легионер, – на суд Синедриона его увели. Солнце ещё не встало, а его уже отправили в дом первосвященника. Каиафа прислал храмовую стражу, и твоего Иисуса забрали. Опоздала ты, красавица!

Услышав ответ легионера, Мария почувствовала, как всё вокруг неё закружилось, как замедлило своё биение и останавливается её сердце, как земля постепенно уходит из-под ног, и более не в силах стоять, она тихо-тихо опустилась на пыльную, грязную дорогу, которая вела от крепости к Храму. Девушка печально сидела, прижавшись спиной к каменной стене, но даже не ощущала сквозь тонкое платье её мертвенную сырость и могильный холод. В её душе сейчас было лишь одно разочарование жизнью, сожаление и осознание того, что она пришла слишком поздно, хотя и торопилась.

«Господи! Опоздала! Ну, надо же!? Я, наверное, ещё разговаривала с прокуратором, а его в это время уже вели храмовники. Что же мне делать? Нельзя же так сидеть и ждать? Надо что-то предпринять? Но, что же, что?… Куда бежать?… К кому обратиться?» – лихорадочно бились в голове юной галилеянки самые разные мысли, среди которых, к сожалению, кроме вопросов не было ни одного ответа. Мария даже не услышала громкого скрипа ворот, когда караульный закрывал их, она также не услышала, как стражник говорил ей что-то: то ли слова утешения, то ли совет какой. Словно во сне Мария поднялась с земли и бездумно побрела по улице. Ноги сами привели девушку к дому первосвященника Каиафы.

Когда Мария пришла на площадь, то увидела, что там уже собралось много народа. Толпа была столь большой, и люди стояли так плотно, что ей не удалось протолкнуться поближе к балкону или встать около ворот, через которые должны были бы провести осуждённого после окончания суда. Девушка постепенно пришла в себя. Она недолго походила вокруг запруженной народом площади, ища возможность как-то проникнуть во двор дома, но, поняв тщетность своих попыток, остановилась в раздумьях. Внезапно Марии пришла удачная мысль, показавшаяся ей в тот момент самой верной и правильной: «Ведь Иисуса отсюда поведут обратно, вот там, у крепостных ворот, я его встречу и, если повезёт, переговорю!» Марии очень обрадовалась своей сообразительности, быстро развернулась и пошла обратно к воротам крепости Антония.

Прежний караульный не удивился, когда увидел, что девушка вернулась. Он даже безоговорочно пропустил её во внутренний двор цитадели. Мария стояла на Мостовой, когда в сопровождении легионеров мимо неё провели трёх пленников. Она внимательно вглядывалась в их лица, но Иисуса среди них не было. Солнце поднималось всё выше, время приближалось к полудню. Неожиданно девушка заметила, как через центральные ворота крепости быстро проследовал конный отряд, впереди которого на вороном коне в белом плаще и сверкающих доспехах ехал римский прокуратор. Но я в тот миг, погружённый в раздумья, не обратил внимания на одиноко стоявшую вдалеке девушку. Ведь мне предстояло тогда заниматься судебным разбирательством. Вскоре я уехал в дом Каиафы, ив цитадели вновь стало очень тихо.

Прошло немало времени, прежде чем в крепости опять всё пришло в движение: по внутренней площади забегали, стражники, рабы стали приносить какие-то деревянные бруса и что-то мастерить из них. Мария сразу не смогла вначале понять смысл всего, что происходило на Мостовой. Но когда она догадалась, то от возникшего страха по всему её телу волнами пробежали мурашки. Громкий стук молотков не позволял девушке обмануться в её предположениях, ибо на глазах галилеянки артель плотников быстро закончила сбивать три внушительных размера деревянных креста. Мария была в диком ужасе и даже не заметила, как по дороге со стороны Храма к крепости подошёл большой отряд стражников. Вернее воинов было всего четверо и вели они одного пленника, но за ними двигалась довольно внушительная толпа праздно шатающихся горожан и зевак. Люди что-то громко кричали, истошно вопили, неистово горланили, над кем-то смеялись и издевались. Мария даже не смогла разобрать над кем, но, внимательно присмотревшись, увидела в самом центре толпы в сопровождении легионеров понуро бредущего Иисуса, на которого как раз и сыпались со всех сторон град насмешек да издевательств.

Бурная и шумная толпа оттеснила девушку от ворот. Тем временем Иисуса уводили всё дальше и дальше. Тогда девушка, пристав на цыпочки, чтобы как-то выделиться из общей массы народа, попыталась громко, во весь свой голос позвать учителя, но её усилия оказались напрасными. Её крик заглушил гомон и шум толпы. Иисус не отозвался, он просто не услышал Марию. Слишком много пришло народу к крепости, дабы досмотреть спектакль, начавшийся с фарса в доме первосвященника Каиафы. Ведь игра ещё не закончилась, она продолжалась на Мостовой площади в крепости Антония, где на каменном полу лежали крепко сбитые перекладины. Людям так же предстояло лицезреть трагический финал на Лысой горе, и они не хотели упустить столь интересного и увлекательного зрелища.

Мария совершенно растерялась, так как не видела никакого выхода из создавшегося положения. Вновь, как и у дома главного жреца, она не могла пробиться к своему спасителю и другу, дабы переговорить с ним.

«Надо опять обратиться за помощью к прокуратору», – искрой надежды мелькнула в голове девушки неожиданная мысль. Да вот только где она могла найти меня?

Но Марии повезло. На её счастье девушка случайно попалась на глаза моему помощнику Савлу. Он увидел юную галилеянку среди толпы, заметил её слёзы и растерянность, а посему сразу обо всём догадался. Центурион ведь знал о моём ночном разговоре с Марией, так как, встретив её у ворот дворца, пожалел девушку и сам просил за неё. Савл прямо через толпу по проходу, который по его приказу ему проделали своими копьями воины, приблизился к девушке и спросил:

– Что случилось, Мария? Тебе не удалось встретиться с Назореем?

– Нет! – только и смогла вымолвить юная галилеянка, так как слёзы, безудержно брызнувшие из её прекрасных глаз, не дали ей договорить.

– Эй, Иди сюда! – подозвал Савл одного легионера. – Отведи-ка вот эту красавицу к Иисусу, и оставь их одних! Ты меня понял?

В подземелье вела массивная деревянная винтовая лестница с очень крутыми ступенями. Внизу было холодно, темно и сыро. Мария чуть поёжилась от влажного и затхлого сумрака мрачного подвала. Ей вдруг стало страшно и жутко, будто она попала в могилу, из которой не было выхода… Девушке неожиданно захотелось остановиться, развернуться и бегом подняться наверх, к белому свету и тёплому солнцу, но она пересилила свой страх и двинулась за провожатым вниз, в тяжёлую тоскливую темноту подземелья. Сопровождавший её стражник подвёл девушку к небольшой двери, отодвинул в сторону железную щеколду и, поставив на камень, лежавший там же, тускло горевшую масляную лампу, молча удалился. Мария осталась одна. Она всем телом навалилась на дверь, которая со скрипом начала медленно открываться. Девушка смело шагнула в тёмный зев тюремной камеры, угрюмой и печальной.

***

Иисус лежал на земляном полу. Суд состоялся. Он был осуждён. Его ждала смерть. Думать ни о чём не хотелось. На душе было тоскливо и гадко. Несчастный пленник всё-таки надеялся, что Синедрион, не имея серьёзных доказательств вины, которой вообще не было, не станет осуждать, но встанет на его сторону, дабы вместе с ним отказаться от старого, обветшалого Закона, жестокого и несправедливого. Он и от предложения бежать из Иерусалима поэтому отказался, надеясь на совесть, благоразумие и честность иудейских священников, считавших себя посредниками между Святым Святых и людьми. Хотя теперь было невозможно что-либо изменить, но узник не думал о близкой смерти, а мыслил о жизни…

Размышления обитателя тюремной камеры прервал протяжный скрип ржавых дверных петель. Кто-то тихо вошёл в его узилище. Ещё не увидев вошедшего человека, Иисус сразу догадался, почувствовал сердцем своим любящим, кто навестил его в этот скорбный час. Осуждённый успел только чуть привстать, как ощутил нежное прикосновение тёплых ласковых рук к своему лицу.

– Мария! Дорогая моя Мария! – шепнул разбитыми губами узник.

– Иисус! Любимый! Что они сделали с тобой? – заплакала девушка, крепко, как в последний раз, обнимая человека, которого, увидев однажды, полюбила с первого взгляда и на всю жизнь. – Тебя казнят сегодня днём после полудня на Лысой горе. Я была у прокуратора, разговаривала с ним. Почему, ну почему ты отказался от его предложения? Бежим вместе, бежим в Египет, или в Ливию, а лучше в Сарматию. Эта неизвестная страна очень далеко от Иудеи. Прокуратор даст нам коней. Я не хочу, чтобы ты умирал! Я не смогу без тебя жить, Иисус!

– Мария! Милая моя девочка! – пленник осторожно привлёк к себе девушку, крепко прижал её дрожавшее от рыданий тело к своей груди и нежно поцеловал Марию сначала в лоб, потом в мокрые от слёз глаза, влажные щёки и затем в чуть полуоткрытые губы.

«Если бы ты знала, как мне не хочется умирать! Ведь никому не известно, что там находится за чертой жизни, где начинается смерть! Никто же ведь не возвращался оттуда», – но этих слов осуждённый вслух говорить не стал. Иисус слишком сильно любил Марию, эту добрую и милую девушку, чтобы своими переживаниями и страхами разрывать на части и без того её раздираемое от горя сердце, преданное и верное. Он думал о Марии всегда и очень скучал, когда долго не видел её, хотя в последнее время они почти не расставались, а если ему и приходилось отлучаться, то недолго, не более чем на полдня.

«Тяжело ей будет жить, когда меня не станет, – размышлял Иисус, – а каково будет мне?»

– Успокойся, Мария! – тихо сказал, почти прошептал, он девушке, стараясь успокоить её. – Мы обязательно встретимся с тобой, чтобы ни случилось. Ведь после смерти также существует жизнь. Было бы не справедливо со стороны Господа Бога, вначале создать такое удивительное и совершенное творение, как человек, а затем венец своего искусства превращать в прах и тлен. Не мог Он так поступить, подумай сама, а куда же уходит душа, мысль человеческая?

– Я всё понимаю, Иисус! Я верю тебе, верю, что наша душа бессмертна, верю Богу, я верю в твоё царство, но давай лучше убежим. Прокуратор обещал, – вновь начинала Мария уговаривать своего друга принять, пока ещё не поздно, моё предложение. Она молча слушала заверения своего возлюбленного друга о предстоящем свидании на небесах, но, когда он умолкал, она вновь принималась уговаривать Иисуса бежать, ибо никак не хотела согласиться на встречу и вечную жизнь с ним после смерти.

– Дорогая моя девочка. Прокуратор может дать нам коней, дать денег на побег, он может сделать много для нас, но одного он сделать не в силах, Мария! Прокуратор никогда не сможет дать мне чистую совесть, дабы я потом жил сам с собой в согласии…

Узник хотел ещё что-то добавить, но снова скрип открываемой двери прервал его слова. Камера ярко осветилась огнём факелов вошедших в неё легионеров. Один из них спустился по ступенькам на каменный пол темницы, подошёл к осуждённому и громко спросил:

– Ты есть Иисус из Назарета – самозванный царь иудейский?

Узник кивнул.

– Я Иисус, но не царь иудейский! – Он начал вставать на ноги, не выпуская из объятий девушку, так как она сама, крепко обвив руками его шею, казалось, не собиралась отпускать своего любимого человека.

– Пошли! Время твоё пришло! Для казни всё готово! – коротко бросил римлянин. Он сказал эту фразу столь решительно и твёрдо, что Мария вдруг сразу поняла: спорить, сопротивляться, кричать, умолять, рыдать, защищать своего любимого не возымеет абсолютно никакого положительного действия, и потому руки её сами вдруг разжались, безвольно повиснув двумя плетями.

Стражники грубо схватили цепи, которыми был скован Иисус, и поволокли того вверх по лестнице. Легионеры шли слишком быстро, чтобы узник смог бы поспевать за ними. Он упал на первой же ступени, но стражники даже не остановились, не обратив на пленника никакого внимания, а лишь громко засмеялись. И только мышцы на их руках сильно напряглись, ибо им пришлось приложить дополнительные усилия, дабы втащить человеческое тело наверх, к тюремным воротам.

Яркое полуденное солнце ослепило узника. Пленника чуть проволокли по земле и затем бросили. Узник хотел чуть приподняться на ноги, но не успел даже привстать, как один из стражников тупым концом копья, сильно ударив осуждённого под самые рёбра, вновь уложил его на землю. Легионер при этом специально ударил так, чтобы сбить дыхание у несчастного, который и без того с трудом дышал, ловя воздух широко открытым ртом.

– Ну! Чего разлёгся? – грубо закричал, охранник – а ну, вставай, вставай! А не то ещё получишь!

После этого легионер резко дернул за цепь, сковывавшей руки осуждённого. Иисус начал медленно вставать на ноги, но как только он поднялся, другой воин, что стоял чуть поодаль, размахнувшись, ловко и умело, профессионально, с оттяжкой, хлестнул узника по обнажённой спине свитым из бычьих сухожилий кнутом. Удар был столь сильным и жестоким, что звонкое эхо от него многократно отозвался от каменных стен крепости, заглушив хриплый крик боли, невольно вырвавшийся из горла осуждённого на смерть.

– Что с тобой случилось, Артерикс? Ты ослаб за одну ночь! Самарянка забрала все твои силы? – громко захохотали римляне, так как узник после удара легионера, считавшегося по праву самым умелым кнутобоем во всём римском войске, устоял на ногах. Все, видевшие Артерикса в деле, знали, как мастерски умеет он бить. Этот легионер, если бы он только захотел или я ему приказал, смог бы спокойно одним ударом своего страшного кнута остановить сердце осуждённого, а мог бы лишить того разума от боли. Артерикс своими искусными и хлёсткими ударами был способен бесконечно продлить дикие и жуткие мучения пленника, постепенно оделяя кожу от его же плоти. Одним словом был настоящим мастером своего дела, потому и приказал я ему не бить пленника по прозвищу Назорей в полную силу. Но это было утром, а сейчас время уже перевалило далеко за полдень, поэтому Артерикс и решил немного поупражняться, ведь осуждённому жить оставалось всего ничего. Жалко было упускать шанс показать своё искусство работы с кнутом. Ведь в последнее время это его умение требовалось всё меньше и меньше, и такое положение совсем не радовало Артерикса.

Легионер чуть отступил назад и, коротко, почти незаметно, размахнувшись, вновь опустил свой жуткий кнут на спину несчастного узника. Он специально выбрал такое место, где кожа была ещё нетронута бичеванием, которому подвергся пленник, прежде чем его направили на суд Синедриона. Плетённый кожаный жгут толщиной с хороший прочный морской канат лёг плотно и точно чуть ниже спины. Пройдя наискосок по пояснице и далее вниз через ягодицы на правое бедро, кнут оставил после себя страшный след. И без того ветхая одежда проповедника после удара, словно располосованная острым ножом, упала с тела осуждённого на землю. А Иисус вскрикнул и рухнул на колени в мягкую и прохладную пыль весеннего утра. Изо рта его хлынула кровь, так как хитрым ударом своего кнута с вплетёнными на концах свинцовыми шариками легионер Артерикс отбил узнику лёгкие. Проповедник закашлялся и, превозмогая нестерпимую боль, под громкий хохот и улюлюканье собравшихся зевак попытался встать с колен, но сделать это с первой попытке ему не удалось.

– Поглядите на него! Прилёг! Отдохнуть решил! Или помолиться! Так это мы должны ему молиться! Царь ведь наш! Ха-ха-ха! А как же ему теперь сидеть? Седалище-то его испорчено! А не придётся сидеть, висеть будет! – неистовствовала и бушевала толпа, бросая в сторону лежавшего Иисуса камни. А какой-то шустрый мальчуган вдруг подскочил к поднимавшемуся с колен несчастному пленнику и надел на его голову колючий венок, сплетённый из дикого терновника. Острые иглы дикой сливы расцарапали кожу, и кровь страдающего пленника маленьким каплями стала сбегать по его лбу и щекам. Поступок несмышлёного парнишки ещё больше развеселил зевак, которые от души продолжали развлекаться и острословить.

– Прямо царский венец! Ну, он же ведь царь иудейский! Ему положена корона! Ха, ха, ха! – кричали зрители и хлопали в ладоши от удовольствия.

– Артерикс, ты смотри, не убей его и не покалечь, а то сам крест за него потащишь на гору! – строго сказал легионеру центурион, следивший за порядком на крепостной площади.

– Остановитесь люди! – раздался вдруг громкий, истошный женский крик, перемешанный со слезами, горечью и ненавистью. – Что же вы делаете!? Вы же люди! И он человек! Ему сегодня и так суждено умереть от мучений, зачем же вы ещё издеваетесь над плотью его? Одумайтесь! Люди!? Будьте милосердны и добры. Звери дикие и те убивают свою жертву сразу!

Мария медленно шла к поверженному Иисусу, улыбалась ему, плакала и что-то шептала сквозь слёзы, вот только что, никто понять не мог. Люди расступались перед ней, освобождая дорогу.

– Да она сумасшедшая! Посмотрите на неё! – испуганно крикнул кто-то из толпы. Действительно в этот миг прекрасные глаза Марии были полны безумия. Девушка, наконец, подошла к истерзанному своему спасителю и остановилась. Она находилась почти в полуобморочном состоянии. Кнут хлёстко щёлкнул ещё раз, и Мария увидела, как после удара на теле Иисуса вначале появилась узкая красная полоска, которая начала вдруг увеличиваться в размерах прямо на глазах. Вскоре след от кнута превратиться в огромный безобразный рубец, через мгновение лопнувший под напором крови, которая, тёплая и дымящаяся, брызнула большим фонтаном из рваной раны. Бедное девичье сердце не в силах было вытерпеть столь ужасного зрелища, и Мария в бесчувствии упала к ногам своего учителя и друга, так и не успев сказать ему о самом главном событие в своей жизни.

Девушка не видела, как римские легионеры грубо подхватили Иисуса под руки, заставили подняться на ноги и взвалить на плечи тяжёлый деревянный крест его. Не могла в тот миг Мария так же и услышать, что перед тем, как встать, Иисус успел поцеловать её в губы и прошептать на самое ухо: «Мария, я всё знаю и люблю тебя больше жизни! Береги сына моего!» Ничего более другого он не успел сказать своей невесте, носившей под сердцем его ребёнка. Стражники под издевательства, улюлюканья и громкий смех толпы погнали Иисуса по скорбной улице длинною равной жизни, оставшейся для осуждённого, ибо дорога та была очень короткой и вела только в одну сторону. Лысая гора уже с большим нетерпением ожидала свою жертву.

***

Схватку, долгую и непримиримую, первосвященник выиграл. Это стало для меня свершившимся фактом, причём я понял это ещё до того, как в весьма расстроенных чувствах покинул дом главного жреца. Настроение моё от осознания собственного поражения было отвратительным. Но у меня не оставалось другого выхода. Жрецы так ловко расставили свои хитрые ловушки, сплетённые из их же собственных законов и правил, что я был вынужден утвердить приговор Синедриона.

Время уже перевалило далеко за полдень. Солнце находилось почти в зените и сильно припекало как в разгар лета, хотя и была весна. Давно уже увели осуждённых преступников на Лысую гору, где всё было заранее приготовлено для их казни. Внутренний двор крепости опустел, и по нему только изредка проходили стражники, производившие смену караулов.

«Да, надо бы завтра возвращаться в свою резиденцию, в Кесарию. Дела в Иерусалиме закончились. Праздник, надеюсь, пройдёт спокойно. Оставлю здесь Савла на неделю, а сам уеду. Жаль, конечно, Клавдию! Она ведь очень расстроиться, когда узнает, что её просьба оказалась не выполненной. Да, наверное, ей уже сообщили. Однако же лукавый жрец ловко обвёл меня вокруг пальца, весьма ловко! А разве по-другому могло быть? Коли он, как мне известно, опытный интриган. Разве мог я, воин, привыкший сражаться с врагами в поле, тягаться с ним? – невесело размышлял я про себя, спускаясь по лестнице во двор крепости. Внизу меня встретил легионер и доложил, что в городе всё спокойно и никаких беспорядков не наблюдается. Я кивнул ему в ответ и пошёл дальше. – Странно, однако, очень странно! Пару дней назад человека на руках носили и вдруг – раз, и всё резко изменилось. Почему?» – этот вопрос не впервые сам по себе возникал в моей голове, но ответа на него я найти не мог, да и не особенно старался сделать это.

Судьба трёх казнённых иудеев меня совершенно не волновала, я больше переживал из-за того, что Каиафа оказался хитрее, чем я думал. Его победа угнетала меня более всего. Я уже подходил к воротам крепости, когда мне на глаза случайно попался сборщик податей, который держал в руках небольшую дощечку, покрытую воском. Обычно на них в целях экономии пергамента делались всякие необходимые записи. Ещё точно не понимая для чего, но я забрал эту дощечку у мытаря, остановился в раздумьях и, недолго поразмыслив, быстро начертал на ней всего лишь четыре слова: «Сей есть Царь Иудейский».

– Марк! – подозвал я одного из своих центурионов, – у меня к тебе есть небольшая просьба. Пошли одного легионера чтобы тот отвёз в Новый город на Лысую гору вот эту дощечку. Пусть прибьёт её на крест, ну, сам знаешь, кого!

Называть вслух имя осуждённого проповедника, в беседе с которым прошла почти половина сегодняшней ночи, мне почему-то не захотелось. Центурион принял из моих рук дощечку с написанными словами и быстро ушёл.

Если бы меня кто-либо в тот момент спросил, для чего я это сделал, то, наверно, не получил какой-нибудь внятный ответ. Просто не знаю! Кривить же душой я не привык, да и не к лицу было это делать римскому прокуратору, но одно скажу честно, что тот мой поступок не являлся каким-то красивым жестом или заранее запланированным действием на всякий случай, на будущее для грядущих поколений. Нет, нет и ещё раз нет!!! Думаю, что всё было намного прозаичнее и обыденнее. Возможно, мне, скорее всего, просто захотелось лишний раз, хотя бы чем-нибудь уязвить первосвященника Каиафу и его тестя Ханана за проигранную им схватку, отплатить жрецам за своё поражение. Бесспорно, этот мой поступок выглядел наивным, несерьёзным, даже мелочным и недостойным моего высокого положения, но иногда и взрослые люди, порой занимающие важные должности, склонны впадать в детство и по-детски мстить, полагая, что это очень сильно обескуражит их обидчика, заставит его сожалеть и просит прощение. Я не относил себя к такой категории людей, ибо прекрасно понимал, что это глупость, но, однако, совершил сей несерьёзный акт своей мести и абсолютно не жалел об этом. Зная же характер моего главного недруга, мне доставляло удовольствие предположить его ответную реакцию. Именно в этой маленькой дощечке, а точнее в четырёх словах, написанных на ней, заключалось ощущение моего морального удовлетворения. И должен сказать, что я не ошибся. Иосиф Каиафа действительно прибежал ко мне сам, лично, а не прислал слугу, и в жёсткой форме потребовал снять доску с надписью, на что получил отрицательный ответ, а посему и ушёл от меня в весьма расстроенных чувствах, до крови кусая губы от злости и негодования. Да, думаю, даже уверен, что желание досадить иудейскому жрецу руководили в тот момент моими чувствами и странным тем поступком, что навсегда, как это ни странно, останется в истории, хотя он и был всего лишь маленьким эпизодом за время моего десятилетнего периода управления Палестиной. Однако всякие странности происходят в жизни. У меня было много блестящих военных побед, а вот тот незначительный случай с дощечкой почему-то оказался самым запоминающимся.

Нужно сказать, что как любой честолюбивый человек, а меня можно было отнести к разряду именно таковых людей, я никогда не забывал и не прощал обиды. Пройдёт всего лишь несколько дней после казни проповедника, и у меня всё-таки найдется подходящий повод отыграться на этих двух главных жрецах, втянувших меня, прокуратора Иудеи, в свои интриги и распри. Они жестоко поплатятся за своё неуважение, за высокомерие и спесь, но об этом немного позже, а пока я в сопровождении конных легионеров возвращался по кривым улочкам Иерусалима из крепости Антония во дворец. Горожане нам на улице почти не встречались, они готовились сегодняшней вечерней торжественной трапезой встретить священный праздник пасхи. Вокруг царила полная тишина, которую нарушал только цокот копыт наших коней, щебет птиц да звук медной трубы, донёсшийся с Храмового холма.

***

Солнце уже начинало клониться к закату, когда вернулся центурион Савл, доклад которого я ожидал с каким-то особым внутренним чувством и нетерпением. Какую уж такую новость хотелось мне узнать, я и сам толком понять не мог, но, тем не менее, ждал прихода моего помощника.

Топот копыт конного отряда, скакавшего от Лысой горы, донёсся уже издали, когда он только проехал через Ефраимовы ворота. Спешившись у самой террасы, а не как обычно у дворцовых ворот, Савл, перепрыгивая сразу через три ступеньки, быстро вбежал в зал, куда я загодя спустился из своего кабинета на втором этаже. Центурион был в крайне возбуждённом состоянии. Его настроение невольно передалось и мне, а посему, даже не дав Савлу отдышаться, я сразу же задал ему короткий вопрос.

– Ну что там? Почему так долго, Савл? – мой громкий, хриплый голос разнёсся по всему огромному залу и гулким эхом отозвался изо всех его уголков.

– Я решил быть там до самого конца, игемон! К осуждённым не подходил, но был недалеко. Всё кончено! Он умер. Один легионер хотел дать проповеднику перед казнью наш напиток, ну тот, что мы обычно сами пьём перед битвой, чтобы не чувствовать боль. Отказался! Он очень сильно мучался, игемон, и тогда я приказал чуть помочь проповеднику покинуть жизнь. Зевак вначале собралось довольно много, но они быстро разошлись после того, как всех осуждённых приладили на крестах. Остались всего лишь несколько неизвестных женщин. Никаких попыток мятежа, призывов к бунту и неповиновению, дабы спасти приговорённого Назорея или снять его с креста, не было.

– Хорошо, Савл! Ты всё сделал правильно. Иди, отдыхай теперь! До завтрашнего вечера ты свободен, – сказал я своему помощнику. Его обстоятельный доклад мне понравился. Савл уже собирался уходить, но мой неожиданный вопрос вновь остановил его:

– Да, кстати, сегодня какое число?

– 14 нисана, игемон, но мы ещё называем этот месяц авивом, – не задумываясь, быстро ответил центурион.

– Год? Меня интересует, какой нынче год? – нетерпеливо спросил я, подавив в себе внезапно появившееся раздражение.

– Год? – переспросил удивлённо Савл, – три тысячи семьсот девяносто девятый от сотворения мира.

– Сотворения мира? Какого мира, Савл? – вновь недовольно поинтересовался я у центуриона, – вашего мира, иудейского? Говори толком, я не понимаю вашего летоисчисления.

– Прости, игемон! Сейчас идёт семьсот восемьдесят восьмой год от основания Рима, – быстро сделав про себя нужные вычисления, чётко ответил мой помощник.

– Спасибо, Савл! Извини за резкость! Устал я очень за эти дни! Ты хороший помощник, иди, отдыхай! Думаю, у нас ещё будет много дел впереди… – кивнул я своему помощнику и не ошибся, когда сказал о том, что нас ещё ожидают дела. До конца моей службы в Иудее мне предстояло ещё не раз сталкиваться с неожиданными трудностями, которые так или иначе были связаны с казнённым проповедником.

– Значит, день третьего апреля семьсот восемьдесят восьмого года будет считаться днём моего позорного поражения от главного иудейского жреца, Иосифа Каиафы, и тестя его, Ханана, – тихо-тихо проговорил я, как бы обращаясь к самому себе. Не знаю отчего, но, выслушав доклад своего центуриона, на душе вдруг стало грустно, уныло и почему-то очень одиноко. У меня внезапно появилось такое чувство, будто я что-то или кого-то потерял, но вот только что и кого? Из раздумья меня вывел голос Савла, который уже стоял на пороге, но он вдруг резко развернулся и неожиданно спросил:

– Игемон! Люди говорят, что казнённый нами проповедник был Сыном Божьим! Это правда, как ты думаешь?

Савл застал меня врасплох своим вопросом. Я даже вздрогнул, ибо он угадал мои мысли, которые мне и самому уже не раз приходили в голову и заставляли сомневаться в правильности некогда принятых решений. Правда, сомнения мои оставались всего лишь сомнениями, так как у меня не было ни сил, ни веры поверить в то, что узнавал я из донесений тайных моих соглядатаев. Но главное заключалось в том, что мне, честно говоря, просто не хотелось верить во все те рассказы и слухи, что ходили о проповеднике из Каперанума, ибо я полагал, что наши боги, пусть даже их насчитывалось больше сотни, ничуть не хуже одного иудейского.

– Не знаю, воин, я ничего не знаю! И не делай такие удивлённые глаза! Ты думаешь, если я римский наместник, значит, на всё у меня есть готовый ответ и решение? Я сейчас тебе должен задать как раз сей вопрос, ведь ты мой советник и сам иудей. Разве не так? В данный момент, я ничего не знаю! Есть кое-какие догадки, но только догадки и никаких доказательств. Слышал сам от людей, и доносили мне, да и ты вместе с Гамалиилом не раз говорил, что вы, иудеи, ожидаете приход какого-то то ли пророка, то ли святого, то ли самого бога, который должен спасти вас и прочее. Говорил? Вот так! А теперь меня спрашиваешь? Ну, ты ведь сам знаком с местными обычаями! К тому же тебе должны быть более известны ваши религиозные традиции! Скажу тебе одно! По-моему, здесь все сумасшедшие. Твои соплеменники, Савл, десяток пророков каждую неделю под стенами города забивают камнями или сбрасывают с крепостных стен. Я не отвечу на твой вопрос, ибо не знаю ответа. Ты сам разберись во всём и уже после доложи мне…

Закончить свою мысль я не успел, так как в зал вошёл один из стражников и доложил:

– Игемон, у ворот дворца уже давно ждут люди: некто Иосиф из Аримафеи и Никодим, да молодая женщина по имени Мария из Меджделя, утверждающая, что она жена распятого проповедника. Они просят твоего соизволения забрать тело умершего Назорея, чтобы совершить необходимый обряд погребения. Каков будет твой ответ, игемон?

Одного взгляда, брошенного на Савла, было достаточно, что бы он, поняв мой немой вопрос, вслух ответил:

– По иудейским обычаям умерших людей надо похоронить в день смерти до захода солнца.

– Ты слышал? Пусть делают все, что положено у них по обычаю их, иудейскому, – тут же разрешил я, даже не задумываясь.

Центурион кивнул и быстро покинул зал, вместе с ним ушёл и мой помощник, оставив меня в полном одиночестве.

«О, боги!!! И зачем только я согласился занять место прокуратора в этой вечно болеющей раздорами стране? Они ненавидят любого человека, который хоть как-то выбивается из общепринятых и обязательных для всех иудеев норм поведения. Они перегрызлись даже между собой за власть, ибо слишком любят золото и менее всего думают о человеке», – рассуждал я про себя, поднимаясь в покои жены. Мне хотелось поужинать с ней и хоть как-то оправдаться перед Клавдией за свою неудачу в том весьма деликатном деле, о котором она меня попросила сегодняшним утром.

Разговор у нас в тот вечер явно не складывался. Мы перебрасывались между собой короткими ничего не значащими фразами, поэтому можно было смело сказать, что наш ужин проходил молча. Моя жена была сильно расстроена тем, что я никак не смог повлиять на решение Синедриона. Мне и самому было неприятно осознавать тот факт, что я всё-таки оказался втянутым в затеянную первосвященником интригу, недооценил хитрости Каиафы и его тестя, а потому-то и был обыгран этими лукавыми жрецами. Человеку всегда трудно согласиться со своим поражением, особенно если проигравшим является не кто-то посторонний, а он сам, ибо проигрыш его не является каким-то абстрактным явлением, но больно, наотмашь, бьёт по уязвлённому самолюбию, показывая, тем самым полную несостоятельность в деле, в котором тот не стал победителем. Я не оправдывал себя, мне не перед кем было это делать. Моя жена, будучи женщиной умной, сама прекрасно понимала, что я ни в чём не виноват, ибо не обладал полным арсеналом всякого рода козней, происков и хитростей. Ведь я был обычным воином. Мне приходилось сражаться с врагом, но только в открытом бою. Я никогда не вёл тайной борьбы. А тут вдруг заговор иудейской знати, медленный и ползучий, специально организованный, дабы убрать меня из кресла прокуратора. Наказание какого-то проповедника, пусть даже популярного и знаменитого, но в узких рамках двух-трёх областей Палестины, а не всей Сирийскоё провинции, тем более империи, для местной знати, духовенства и священников не считалась чем-то серьёзным и необычным. Ну, кто был для них тот человек, родом из малоизвестного и захолустного городка? Я думаю, их не особенно напугал какой-то нищий из Галилеи, говоривший пусть даже очень неприятные для первосвященников слова. Было весьма сомнительно, что иудейские жрецы, будучи людьми прагматичными и большими скептиками, поверили в способность Назорея разрушить Храм в три дня и возвести на его месте новый. Но им очень был нужен именно такой человек, дабы использовать его против меня в своих корыстных целях. За несколько лет своего управления Иудеей я хорошо смог изучить характер местного священства. Мне было вполне очевидно, что один человек, пусть даже с несколькими десятками своих последователей, проявив упорство и отрекшись от жизни ради борьбы, никогда не смог бы в одно мгновение ока изменить тысячелетний иудейский Закон. Конечно, как военному человеку мне импонировала настойчивость, смелость и отвага Назорея, но я никогда не верил в его окончательный успех. Слишком уж сильна была власть первосвященников иерусалимского Храма, слишком богаты были они, чересчур жадны и алчны, чтобы по внезапному прозрению вдруг отказаться от всего и встать в один ряд с проповедником-простолюдином.

Так почему же тогда они так яростно напустились на бедного Галилеянина? Может быть, высказывания Иисуса о справедливости напугали их более всего? Тоже весьма сомнительно. А готов ли был я, например, следовать его заповедям? Не знаю! Скорее всего, что нет! Да, меня эта тема особенно никогда не волновала. Дело было совершенно в другом! И я, наконец, понял нынешней пятницей замысел главного жреца. Просто Иосиф Каиафа, первосвященник Иерусалима, хотел доказать мне, римскому прокуратору, что главная власть в Иудее за ним и за всеми теми жрецами, которые будут после него. Он хотел показать, что, если я буду не вместе с ними, но против, то лишусь своей должности. А кого убивать, первосвященникам тогда было совершенно всё равно.

«Ты, Каиафа, жестоко просчитался, попытавшись меня убрать, – со злостью подумал я, – утверждение мной приговора суда стало в этом поединке моим унижением, но не поражением. Оно не означает твоей победы. Мне приходилось иногда терпеть неудачи, но потом я всегда наносил жестокий удар и разбивал своего врага. Наша борьба ещё не закончилась Иосиф!»

И, действительно, мы с первосвященником потом ещё очень долго и упорно «воевали», почти целых три года, а тем временем наш ужин с женой продолжался. На стол успели подать только десерт, когда в комнату вошёл караульный. Стражник подошёл ко мне и доложил, что прибыл Каиафа и просить срочно принять его. Я крайне удивился этому известию. Первым моим желанием было отказать главному жрецу в аудиенции, но потом решил, что он просто так, по пустяшному делу, не пришёл бы.

«Опять задумал какую-нибудь хитрость, старый плут!» – подумал я и распорядился отвести незваного гостя в зал. Наш ужин с женой и так проходил довольно натянуто, а после известия о прибытии жреца был окончательно испорчен, ибо в моей голове прочно засела одна мысль: «Зачем он приехал? Однако торопиться не буду! Пусть подождёт, пока мы не закончим ужин». Но разговор с женой и без того эпизодический совершенно разладился. Я на все её вопросы, которые она изредка задавала, отвечал рассеянно, и в конце концов извинившись, шумно встал из-за стола и вышел.

– Что случилось, первосвященник? – без всяких приветствий и церемоний сказал я, входя в зал, где меня ожидал Каиафа. Тот встал с кресла, но также не стал приветствовать меня, а сразу перешёл к делу.

– Игемон! – начал говорить первосвященник, – мне сообщили, что все распятые на кресте уже умерли. Я хотел направить своих людей, дабы они сняли всех казнённых и похоронили их до захода солнца, как требуют того наши законы и обычаи, но твои стражники не пустили моих слуг. Дай своим легионерам приказ пропуститьих и отдать тела.

– Такое распоряжение уже давно сделано! А разве не от тебя уже приходили люди? Я приказал выдать им тело Назорея. Думаю, его успели похоронить. Ты опоздал, Иосиф! – ответил я и, взглянув на своего недруга, вдруг с удивлением обнаружил, как изменился в лице Каиафа. Он стоял передо мной бледный, словно саван. Глаза первосвященника выпучились настолько, что казалось, ещё немного, и они полностью вылезут наружу. Морщинистый лоб жреца вдруг покрылся мелкими-мелкими капельками выступившего пота.

Иосиф Каиафа хватал ртом воздух и почти шёпотом говорил:

– Как отдал? Кому отдал? Кто посмел? Где похоронили?…

Нижняя губа его при этом сильно дрожала, и руки очень тряслись. Состояние первосвященника весьма напоминало припадок юродивого, который мне довелось видеть однажды. Было удивительно, что он так болезненно воспринял моё разрешение забрать тело умершего проповедника. Я же не знал тогда, что нарушил осуществление тщательно разработанного плана первосвященника и его тестя. Ведь мне не было ничего известно, как в ночной беседе с одним нашим общим знакомым Каиафа задумал похоронить Назорея в общей могиле, закопав его в одну яму с ворами и разбойниками. И сделать это он желал тайно, дабы никто не узнал и не пришёл бы на место захоронения проповедника. Первосвященник страстно желал, чтобы люди с опаской проходили бы мимо могилы, в которой лежали тела преступников, чтобы место то стало бы проклятым, и со смертью самозванного пророка все и навсегда забыли бы о его когда-то существовании.

Каиафа был потрясён тем, что я уже кому-то дал разрешение на захоронение. Он, тяжело дыша и схватившись одной рукой за правую сторону груди, а другой опершись на стену, с трудом шевеля языком, спросил:

– Где его могила? Где? Кто забрал тело? Кто?

Столь неожиданная реакция первосвященника меня насторожила, я даже хотел позвать лекаря, но жрец кое-как отдышался и, кажется, немного пришёл в себя. Он поднял на меня своё бледное лицо и молча ожидал моего ответа.

– Это мне не известно! – коротко сказал я жрецу. Меня нельзя было в тот момент заподозрить в лукавстве, ибо я действительно, давая разрешение на похороны, не поинтересовался, куда увезли тело умершего Назорея. Бледность на лице Каиафы постепенно пропала, и щёки его даже чуть порозовели. Без особых церемоний первосвященник подошёл к столу, налил себе в кубок из стоявшего там кувшина вина и, сделав большой глоток, присел на кресло. Молчание длилось недолго.

– Я обязательно сегодня же найду его могилу! Но у гроба самозванца следует выставить стражу! – удивил меня Каиафа своим неожиданным предложением, высказав его весьма в категорической форме, напоминавшей скорее приказ подчинённому, нежели просьбу. Обращать внимание на столь оскорбительный тон Каиафы я не стал, ибо меня занимали в тот момент совершенно другие мысли.

– Для чего и от кого охранять могилу? Уж не боишься ли ты, Каиафа, что он и мёртвым может от тебя убежать? – с сарказмом спросил я своего давнего противника. Но первосвященник, пропустив мою колкость мимо ушей, чем немного огорчил меня.

– Нет! Я не боюсь его побега. А вот ученики самозванного пророка и последователи его ереси вполне способны выкрасть тело своего учителя.

– Для чего, Иосиф? – искренне удивился я. Первосвященник взглянул на меня чуть изумлённо и немного покровительственно, будто перед ним был несмышлёный ребёнок, не понимавший самых простых вещей.

– Ка-а-к… для чего-о?… – тягуче переспросил он, – тело им нужно для обмана людей! Эти хитрые галилеяне спрячут его где-нибудь подальше в пустыне или в горах, дабы потом везде и повсюду кричать во всю глотку, что, их учитель якобы воскрес и вознёсся на небо, а посему мы казнили не преступника и вора, а святого, или ещё хуже, что придумают. Начнутся смуты, мятежи, бунты, волнения, – назидательно и весьма поучительным тоном говорил Каиафа. – Тебе это нужно, прокуратор?

– Нет, мне не нужно! Но только не стоит пугать меня. Бунты и мятежи, если вдруг они начнутся, мои легионеры усмирят тут же, не первый раз приходится им заниматься такими обыденными делами. Это их дело. А вот стражу для охраны могилы Назорея, коли надо, то выставляй сам, не моё это дело. И вообще больше никогда не втягивай меня в ваши интриги. Когда будет нужно, я сам вмешаюсь, и накажу, кого следует, своей властью. Всё! Разговор окончен! Можешь идти! Прощай!

Каиафа ненавидяще сверкнул глазами в мою сторону, но, поняв, что добиться от меня он всё равно ничего не сможет, резко развернулся на месте и ушёл, даже не попрощавшись. Я хотел вернуться в покои жены и продолжить ужин, но беседа с первосвященником вызвала у меня некоторое беспокойство. На звук серебряного колокольчика в мой кабинет тут же вошёл дежуривший у дверей охранник.

– Найди Савла!

Получив приказ, легионер слегка поклонился и вышел. Ждать долго не пришлось. Мой помощник явился весьма скоро. Я кратко пересказал ему суть своего разговора с первосвященником и попросил подобрать несколько толковых легионеров, дабы они понаблюдали сегодняшней ночью за местом погребения казнённого проповедника.

– Не нравится мне этот главный жрец! Опять, наверно, удумал что-нибудь эдакое и теперь хочет нашими руками обделать свои хитрые делишки! Савл, обязательно скажи легионерам, пусть скрытно смотрят, тайно, чтобы их никто не видел, но чтоб они примечали бы и слышали всё и всех. Да, и несколько человек к дому первосвященника, также пускай подежурят там. С Каиафы и его слуг, особенно с Малха, глаз не спускать! – напутствовал я своего помощника, который, не говоря ни слова, понимающе кивал.

Так за решением новых проблем, возникших совершенно внезапно после беседы с первосвященником Каиафой, время незаметно приближалось к вечеру, которым заканчивалась пятница месяца нисана 14-го дня 3799 года по иудейскому летоисчислению.

***

День заканчивался. Близился вечер. Солнце неумолимо скатывалось за горизонт. Жители Иерусалима готовились к празднику. Они благочестивым жестом воздевали свои руку к небу в ожидании приближающейся пасхи. Западная сторона небосклона ещё была окрашена отблесками уходившего на покой дневного светила, а на востоке уже начинала подниматься полная луна – священный символ наступавшего религиозного торжества. С Иерусалимского холма, на котором стоял Храм, раздался протяжный звук медной трубы. Этим сигналом главный жрец священного города оповещал правоверных иудеев о наступлении субботы. Жизнь текла своим чередом, обычным и установленным раз и навсегда порядком. Но вдруг случилось то, чего никто не ждал. Неожиданно жители Иерусалима с ужасом увидели, как на яркий, светло-жёлтый лик полной луны наплыла кровавая тень – вестник скорби, печали и несчастий, – закрыв собой, казалось, навечно диск ночного светила. Словно пораженные ударом молнии люди замерли, остолбенели, застыли возле своих домов, вопрошая друг друга, что же означает сие страшное знамение, и каким таким проступком они прогневили Бога, пославшего им столь грозное своё предупреждение. Жуткий страх охватил горожан, ибо вспомнились им заветы стариков и древние пророчества, в которых сказывалось, что затмения такие ниспосылались и прежде, но крайне редко, и служили они свидетельством того, что в этот день умер царь, либо уже случилось какое-то страшное несчастье, либо ещё случится. Тем временем луна, покрытая зловещей кроваво-красной тенью, застыла над Иерусалимом, над Храмом, над всей Иудеей. Взор людей непроизвольно обратился на Лысую гору, возвышавшуюся в окрестностях города. На фоне безоблачного вечернего неба одиноко и жутко, видимые из любой точки Иерусалима, стояли три креста. Тела казнённых уже сняли с них, и предавали земле. Скала в этот миг была пуста, и только печаль безмолвствовала над ней.

– А если это небо скорбит потому, что умер Иисус, как невинная жертва? Вдруг этот распятый проповедник, который не сопротивлялся и не хотел бороться за свою жизнь, на самом деле был Богом? Ведь наши оракулы говорят, что луна краснеет только от пролитой крови невинно убитого царя! Много ли приходилось тебе, Понтий, видеть распятых людей, на смерть которых со скорбью взирало бы само небо? – прозвучал за моей спиной тихий голос, проникновенно сказавший слова, то ли успокаивающие меня, то ли осуждающие. Я вздрогнул и мгновенно обернулся. Позади меня в чёрных одеждах стояла Клавдия, моя жена.

Глава шестая ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Необычное происшествие в первый день после субботы. Предположения об исчезновении тела казнённого проповедника. Удивительная находка. Вынужденное признание. Хитроумный план прокуратора. Первая встреча. Личная просьба. Подарок на память.

Наступившая суббота для меня была бы самым обычным будничным днём, ничем не отличавшимся от многих других, если бы не праздник пасхи, в который следовало особенно бдительно следить за порядком в городе. Расстроившись поначалу из-за того, что коварно был обманут иудейскими жрецами, я хотел сразу уехать в свою резиденцию, оставив вместо себя центуриона Савла, но потом передумал и решил всё-таки задержаться в Иерусалиме до окончания всех торжеств и празднеств, дабы самому держать под контролем обстановку в городе. Но в основном на моё решение остаться повлияла Клавдия. Она просила задержаться на пару дней, ибо у неё имелись здесь кое-какие свои незавершённые дела. Я особенно не противился её просьбе и даже был рад, так как очень устал от всех тех бурных событий, что произошли за несколько последних дней. Мне и самому хотелось хорошенько выспаться и отдохнуть перед дальним переходом через каменистую пустыню, которая пролегала между главным городом Иудеи и Кесарией. Наш переезд намечался на ночь, чтобы дневное солнце и полуденный зной не изнурял бы нас в течение длительного путешествия.

Весь субботний день я находился во дворце. Иерусалим шумно и радостно отмечал пасху. Впервые за семь лет моего пребывания в Иудее праздник закончился спокойно, никаких подстрекательств со стороны жрецов, никаких столкновений с моими легионерами в городе. Я почти весь день занимался только своими любимыми делами, то есть просиживал в библиотеке за изучением новых книг и рукописей, кои не успел ещё прочитать. Фолиантов было достаточно много, но я взялся за те, с которыми по настоянию их хранителя следовало ознакомиться в первую очередь. Вот так и прошёл для меня почти весь день. Я засиделся в своём кабинете до поздней ночи в надежде, что завтра перед отъездом из Иерусалима отосплюсь. Однако сделать это в первый день новой недели мне так и не пришлось.

Рано утром центурион Савл, осторожно постучав в дверь моей спальни, громко сказал:

– Прости, игемон, что разбудил, но дело весьма неотложное. Требуется твоё присутствие!

Его голос, конечно же, заставил меня проснуться. Я вышел недовольный и сердитый, но, услышав доклад своего помощника, понял, что тот поступил совершенно правильно, срочно разбудив меня, ибо тому были весьма веские причины. Как стало понятно из его рассказа, в ночь окончания субботы произошло довольно странное и невероятное событие, которое просто не укладывалось в сознании обычного человека из-за отсутствия в нём логики. Однако происшествие то необычное случилось, и заключалось оно в том, что тело казнённого Галилеянина пропало каким-то неестественным образом, ибо следов похищения и злоумышленников, совершивших сей странный поступок, обнаружено не было. Эта утренняя новость буквально меня и озадачила, и огорчила одновременно, ведь я хотел нынешним вечером отправиться в свою резиденцию в Кесарию, а теперь вот из-за каких-то неизвестных преступников, укравших по непонятным причинам тело умершего Назорея, был вынужден задержаться в Иерусалиме на неопределённое время. Конечно же, после такого происшествия я уже не мог уехать из города, не выяснив, кто украл труп и для чего.

«Надо же? Каиафа прямо как предчувствовал это похищение? Хотя, от него, этого хитреца, можно ожидать любого подвоха. Подлости ему не занимать! Не удивлюсь, если окажется, что первосвященник сам украл тело, дабы придумать что-нибудь эдакое необычное, или просто в очередной раз напакостить мне. Может, действительно, надо было выставить усиленную охрану? Теперь вот придётся отложить возвращение и заняться расследованием сего необычного происшествия», – думал я, прекрасно понимая, что, если оставлю это дело без должного внимания, то Каиафа тут же отправить на меня свою очередную жалобу легату в Дамаск или даже в Рим сенату.

Отдавая своему помощнику необходимые распоряжение немедленно подготовить всё для тщательного и срочного расследования, я постарался делать это в полголоса, так как не хотел разбудить свою жену. Но волнения мои оказались напрасными, ибо в её спальне было тихо и спокойно, что меня сильно обрадовало. Ведь Клавдия весь предыдущий день внимательно следила за тем, как проходил суд над проповедником, и весьма сильно переживала, что несчастного приговорили казнить, а я так и не смог ему помочь даже своей прокураторской властью.

Много времени на сборы мне не понадобилось. Я быстро оделся, набросил плащ и нацепил сбоку меч, который брал с собой всегда, куда бы ни ехал. В нижнем дворе, где располагались конюшни, меня уже ждали конные вестовые и пешие гонцы. Все они находились в полной готовности, так как для них сегодня ожидалось очень много работы.

– Когда обнаружили, что тело пропало? И кто был тот человек, который первым это установил? – быстро сбегая с террасы вниз по лестнице, спросил я Савла.

– Ничего точно не знаю, игемон! Просто сегодня ранним утром один из воинов, что был там ночью, прибежал и доложил мне о пропаже тела. Вот собственно и всё, что я знаю, – озабоченно и чуть смущённо ответил центурион, будто в том, что умершего Назорея похитили, он видел часть своей вины. Конечно, сведений было не густо, поэтому медлить не стоило. Иногда быстро организованные и энергично проведённые поиски могли дать значительно больший результат, чем даже самое тщательное расследование. Особенно, если его провести несколько дней спустя. Время ни в коем случае терять было нельзя, поэтому я прямо на ходу быстро и чётко раздавал соответствующие распоряжения своим людям, получив которые они тут же отправлялись их выполнять.

– Срочно закрыть все ворота на выезд из города, – именно такой приказ поступил от меня первым. И это было вполне логично. Я ещё в спальне, как только услышал доклад о пропаже тела, начал про себя составлять план своих действий.

Казалось бы, такой наиважнейший вопрос, на который нужно было постараться найти немедленно ответ, формулировался крайне просто: «Кому было выгодно, чтобы тело умершего проповедника пропало?» Но как это не покажется странным, для меня он не являлся в данный момент времени первостепенным. Сейчас нужно было решить совершенно другую более значимую проблему, как должно мне поступить, дабы злоумышленники и похитители, если таковые на самом деле имеются, не смогли бы далеко уйти от города и спрятать тело в каком-нибудь тайнике в горах. Если же они уже успели покинуть Иерусалим, то в таком случае найти украденный труп было бы практически невозможно. Я вообще впервые в жизни столкнулся с подобным происшествием, а посему мне очень хотелось поймать того, кто совершил столь недостойный поступок, чтобы своей властью прокуратора наказать злоумышленников со всей строгостью. В том, что преступник был не один, сомневаться не приходилось, ибо сам факт похищения свидетельствовал об участии в деле нескольких человек. Слишком уж трудоёмким и сложным был процесс не самого похищения, но вывоза тела за пределы города и его сокрытия.

– Немедленно перекрыть все дороги, ведущие в Иерихон, Сихем, Дамаск и Вифлеем! Выставить на них патрули и разъезды! Да! Не забудьте, что в первую очередь надо закрыть Ефраимовы и Рыбные ворота. Отдельно поставить караул около подземного трубопровода, что рядом с Силоамским прудом. Выслать секреты на все известные нам караванные тропы! – безостановочно сыпались мои команды и распоряжения.

– Савл! Сколько, приблизительно, времени прошло от момента смерти и последующего снятия тела с креста до захоронения? Подсчитать немедленно! Мне нужно точно знать, каким количеством времени располагали злоумышленники и как далеко они смогли бы уйти. Человеческое тело – это не пуговица и не иголка! Его не возможно пронести и спрятать так, чтобы никто этого не увидел бы! Я полагаю, что труп где-то в городе, а посему искать везде и самым тщательным образом! Опросить всех возможных свидетелей, перевернуть всё вверх дном! Место погребения оцепить и никого туда не пускать!

– Я всё понял, прокуратор! Легионеры уже окружили место захоронения и задержали всех сторожей, которых прислал Каиафа для ночной охраны, – упредил Савл мои дальнейшие приказы.

– Хорошо!!! Очень хорошо!!! – обрадовался я расторопности своего помощника, но особенно тому, что время не было понапрасну упущено.

– Спрос с храмовников учинить самый строгий. Пусть Артерикс будет в готовности допросить этих недоумков! Распорядись седлать лошадей, нужно самим посмотреть на месте, что там и как? Да, первосвященник, конечно же, знает о случившейся пропаже? Так вот, если придёт – ко мне его не пускать! Я занят, уехал в резиденцию, болен, погиб, утонул, короче, всё, что угодно, но меня для него нет, и не будет в течение всего нынешнего дня. Понятно? – сказал я на прощание начальнику дворцовой стражи. Тот молча кивнул.

Отдав все необходимые распоряжения остающимся во дворце центурионам и легионерам, я вскочил в седло Мегидо, моего жеребца, который, почувствовав на себе хозяина, обрадовано заржал, нервно заходил подо мной, затанцевал, разминая мышцы, ибо застоялся на конюшне, соскучившись по воле и быстрому бегу.

Путь от дворца до небольшого фруктового сада, расположенного в Новом городе, районе Иерусалима, где и находился склеп, а вернее пещера, в которой похоронили тело казнённого проповедника из Капернаума по прозвищу Назорей, был довольно близким. Пыль от копыт наших коней, поднятая во время скачки, ещё не успела осесть на дорогу, как мы прибыли на место.

Прежде чем начать осмотр самой пещеры и прилегающих к ней полян и лужаек, я опросил всех легионеров, что тайно несли стражу в саду прошедшей ночью. Они отвечали быстро и связанно. Из их показаний мне стало понятно, что легионеры, опасаясь быть обнаруженными, у самой пещеры не были, ибо там стояли сторожа Синедриона, три или четыре человека, посланные первосвященником. Точное их количество мои воины не знали, да, собственно говоря, сейчас это было и не так уж важно. И без моего вмешательства первосвященник сегодня будет выворачивать своих охранников наизнанку, чтобы установить истину случившегося происшествия, если, конечно, не он сам организовал похищение. Правда, для местного духовенства данное событие можно было смело назвать трагедией, ибо всё происходило точно в соответствии с притчами и проповедями самозванного царя, которые я читал в доносах моих людей. А там, насколько я помню, чётко говорилось, что на третьи сутки после смерти казнённый якобы воскреснет, а ещё через сорок дней вознесётся на небо к самому Господу Богу, дабы сесть одесную Его. Исчезновение тела можно было считать началом исполнения пророчества, а, значит, и прямой угрозой всем религиозным традициям Израильского царства, устоям иудейской знати и иерусалимского священства.

«Но, однако, как всё здорово придумано! Похищение казённого одинаково выгодно буквально всем: и его противникам, и его сторонникам. Все в этом случае остаются в выигрыше, кроме, конечно, самого Назорея. Если мы в ближайшее время не найдём тело казнённого проповедника, тогда пропажа действительно будет похоже на чудо. А если он, действительно, ну если просто допустить такую мысль, что если он… ну, не умер как бы, а…» – размышлял я про себя. Мои предположения основывались на тайных доносах, которые особенно много пришлось прочитать в последнее время. Хотя мне с трудом верилось во все те небылицы.

– Да, интересная складывается ситуация. Поэтому только в случае обнаружения останков Назорея разговоры о необычности казнённого проповедника сами собой прекратятся, ибо всё это станет напоминать самое обычное шарлатанство. Все остальные варианты, напротив, будут говорить о его исключительности и божественности. Вот таким образом и рождаются вначале слухи, затем легенды и мифы, дабы по истечении короткого времени заявить, что их герой являлся богом!! – назойливо вертелась в голове навязчивая мысль, заставляющая меня обязательно во всём тщательно разобраться. Я был просто обязан докопаться до истины, как бы это кому-то не хотелось. Не жалея ни сил, ни времени, дабы не осталось бы ни одного неясного вопроса, на который не существовало бы чёткого ответа – вот в этом сейчас заключалась задача прокуратора.

Итак, из подробного рассказа моих легионеров, которые в течение всей ночи находились в саду поблизости от гроба, я уяснил, что ничего странного или необычного, заслуживавшего особого их внимания, они не заметили. Мои люди только видели, как принесли к склепу тело умершего проповедника, обмыли его водой, умастили всякими маслами и благовониями, обернули в белый саван и внесли в пещеру, где и положили на специально выдолбленную из камня длинную скамью. Занимались погребением всего семь человек: четверо мужчин и три женщины. Совершив печальную церемонию, они все вместе привалили к входу в пещеру большой камень и ушли. После них, некоторое время спустя, в сад пришли храмовые стражники вместе с первосвященником и несколькими членами Высшего совета. Жрецы внимательно осмотрели всё вокруг, и Каиафа лично опечатал вход в пещеру. Стражники первосвященника остались у гроба и охраняли до самого утра. Около входа в пещеру их было три человека, четвёртый куда-то ушёл. Правда, с места наблюдения мои легионеры не могли видеть: бодрствовали или нет приведённые Каиафой охранники. К тому же была ночь, и хотя луна светила довольно ярко, но рассмотреть с такого большого расстояния, как несли службу храмовники, действительно было невозможно. Я всегда доверял своим людям, а поэтому, внимательно выслушав их, поверил всему, что они рассказали. Кроме того, легионеры стояли в разных местах, но показания их практически совпали полностью, из чего можно было сделать вывод, что в саду в течение всей прошедшей ночи ничего странного и необычного не происходило.

– Молодцы! – похвалил я своих легионеров и направился ко входу в пещеру.

Действительно там лежал камень довольно внушительных размеров и круглой формы, похожий на жернов. Он был отодвинут на пару шагов в сторону от входа, открывая тёмный зев мрачного склепа. Оценив на глаз габариты камня, я подумал тогда, что одному человеку сделать такое не представлялось возможным. Вот именно этот факт сразу же и удивил более всего. Поэтому, наверное, в моей голове тут же возникло удивительное предположение, что проповедник не скончался, но только притворился умершим. Однако появившуюся версию я сразу отбросил как абсурдную: «Для чего так сложно, если я предлагал ему бежать? Он получил бы для этого от меня и коней, и деньги! Но, если ему хотелось удивить народ чудом? Вернуться, например, к людям живым после смерти, а? Что тогда? Тогда всё становится понятным, ведь для этого он должен был вначале пойти на крест, быть похороненным, а уже после бежать. Но, такого-то предложения я ему не сделал, поэтому он отказался!? Однако в одиночку камень отодвинуть нельзя!!! Даже двум-трём легионерам, крепким и тренированным мужчинам, не под силу открыть вход в пещеру. Стало быть, у него должны быть помощники или сообщники среди сторожей! Хотя поверить в то, что Назорей притворился мёртвым очень трудно, просто невозможно. Да и Савл доложил мне, что проповедник испустил дух, а один из легионеров даже ударил его копьём в самое сердце. Ну, ничего, у человека имеется язык, чтобы говорить! Значит, я выбью из всех, кто причастен к этому делу, признания любой ценой, выколочу! Правда, иудеи весьма хитры, но…! Нет, Назорей не создал у меня впечатление обманщика и лгуна! Хотя жизнь иногда преподносит разные сюрпризы».

Мой мозг работал быстро и чётко, мысли, рождённые в нём, тут же, на месте, приобретали вид устных приказов, которые были обязательны в исполнении, и по-другому их никто не воспринимал. Работа в саду кипела. Мои люди оцепили место захоронения и никого на него не пускали. Гонцы и вестовые прибывали с докладами о том, что дозоры выставлены у всех городских ворот, а патрули и конные посты перекрыли дороги. Отдавая распоряжения и выслушивая рапорты, я не терял нить рассуждений по поводу пропажи тела казнённого проповедника. Первую свою версию, что Назорей притворился мёртвым, дабы сбежать, была в принципе мной отвергнута, как бесперспективная. Однако проверить кое-что я всё-таки решил.

Круглый камень, который закрывал вход в пещеру, стоял тут же, рядом, прислонённый к скале. Неожиданно мне в голову пришла одна весьма интересная догадка, которую необходимо было срочно проверить. Я подошёл к камню, немного напрягся, поднатужился, и круглый валун, не смотря на свои внушительные размеры, легко стронулся со своего места. Моя попытка сдвинуть его оказалась удачной. Потом мне даже удалось без посторонней помощи возвратить камень на первоначальное его место. Я был удивлён, ибо первая версия стала неожиданно претендовать на вполне реальное и доказанное опытным путём действие, но всё равно меня что-то удерживало от того, чтобы принять её за окончательный результат. Не мог я поверить, что проповедник не умер, но смог убедить всех, кто находился на Лысой горе, в своей мнимой смерти. Вот поэтому у меня возникло желание провести ещё один эксперимент.

Я подозвал к себе двух легионеров и приказал им откатить камень в сторону. После этого один из них зашёл внутрь пещеры, и мы закрыли вход. Мой замысел был чрезвычайно прост: легионер должен был изнутри попробовать откатить валун. Но из пещеры это сделать не удалось. Слишком уж хорошо была отполирована поверхность камня. На ней не имелось ни единой трещины или выбоины, за которую можно было бы ухватиться, дабы сдвинуть круглый валун в сторону. Тогда я приказал воину упереться обеими руками в камень и постараться опрокинуть его на землю перед пещерой. Легионер, который находился в склепе, был ростом и фигурой похож на казнённого проповедника, поэтому я и выбрал именно его. Титус, так звали воина, из всех сил упирался и толкал камень, но все его попытки опрокинуть валун оказались безуспешными. Моя первая версия о возможности открыть вход в пещеру изнутри практически не подтвердилась. Чем же я мог тогда заменить её, какие ещё предположения имели право на существование?

«А что, если тело Назорея украли его ученики с целью, ну, например, перевезти в Галилею, дабы похоронить на родине? Разве такое невозможно? – спрашивал я самого себя и тут же отвечал, – отнюдь! Ведь там его любили, а, значит, поклоняться ему и почитать за Бога станут скорее, осознавая, что он их земляк. Да и всегда приятно жить с мыслью, что галилейская земля подарила людям нового Господа».

Эта новая версия о похищении казнённого проповедника показалась мне вполне правдоподобной. Однако в ней так же имелись слабые стороны. Во-первых, все его ученики разбежались ещё в тот же самый вечер, когда храмовая стража только схватила проповедника. «Но ведь они могли вернуться…», – возразил мне мой внутренний голос. Я согласился с этим доводом. Действительно, почему бы ученикам Назорея не вернуться в город после его казни, если они, конечно, настоящие мужчины. Их достаточно много и, прояви они хотя бы немного смелости и отваги, то вполне смогли бы прийти в сад, отодвинуть камень и забрать тело умершего своего учителя. Но вот доставить его в Назарет или в какой другой галилейский город для них было бы проблематично. Ведь это нужно заранее найти повозку, быков, причём проделать данную работу в праздничный день, когда сие является страшным нарушением Закона. Но, если всё-таки мои предположения верны, и ученики всё-таки решили увезти тело? То их надо перехватить по дороге из Иерусалима….

– Марк! – приказал я одному из своих центурионов, – все ученики Назорея попрятались или разбежались. Никто из них не пришёл на суд защищать своего учителя. Но, вполне вероятно, они тайно вернулись в город и похитили тело. Если это так, то, думаю, далеко уйти они не смогли! С конной полусотней тебе нужно немедленно перекрыть дорогу на Дамаск. Сколько их там было? Двенадцать, кажется? Постарайтесь найти всех и притащить в Иерусалим в колодках! Не исключается, что кто-то из них спрятался в городе! Обыскать все места, где Назорей останавливался со своей артелью в течение последних нескольких дней! Действуй Марк! Быстро! К сегодняшнему вечеру их должно всех схватить и заточить в тюремные камеры, причём каждого – в одиночку!

Центурион кивнул, вскочил на лошадь и умчался исполнять приказ. В саду в это время было довольно тихо. Вои Моя охрана не пускали в него никого, даже хозяина, когда тот попытался пройти ко мне и потребовать объяснений. Я ещё походил недолго по саду. Погода была замечательная, поэтому не было никакого резона торопиться заходить в темноту мрачного и холодного склепа, из которого чувствовалось жуткое дыхание смерти, заставлявшее дрожать сердце при мыслях о небытии. На свежем воздухе думалось свободней. Я даже поёжился от одной только мысли, внезапно посетившей меня, как должно быть неприятно лежать на каменной скамье в вечной темноте без какой-либо надежды ещё когда-нибудь увидеть свет.

– Что за глупости всякие лезут в голову? И без них полно серьёзных проблем, – отругал я сам себя, почувствовав, однако, как от внезапной и жуткой мысли о смерти мурашки большой волной накрыли всё моё тело.

Я в нерешительности, заходить или нет, стоял перед входом в склеп, когда у меня неожиданно появилась ещё одна, уже третья по счёту, версия ночного происшествия. Назвать её новой я бы не торопился, ибо такое предположение уже как-то возникало во дворце, когда Савл только начинал докладывать о похищении тела. И эта версия была связана с первосвященником, который накануне настойчиво просил выставить стражу около могилы, но не особенно расстроился, когда я отказался дать ему своих воинов. Однако мне вдруг вспомнилось, что Каиафа в то же время впал в жуткую ярость оттого, что кому-то другому, а не ему лично было дано разрешение заняться похоронами Назорея. Я как-то не особенно тогда придал значение данному факту, но сейчас взглянул на него совершенно другими глазами.

«Что же так сильно расстроило жреца? Почему он столь страстно желал завладеть телом умершего Назорея и похоронить его? Для чего? Это интересно, это очень интересно! Здесь и кроется загадка странного поведения первосвященника! Но ничего, мы и её разгадаем, обязательно разгадаем», – засела в моей голове настойчивая и уверенная мысль, вселявшая оптимизм в том, что успех обязательно будет, отчего я даже тихо, в полголоса, рассмеялся.

– Тело Назорея не обязательно должны были украсть его верные сторонники, но, напротив, это могли сделать и его заклятые враги, – вполне логично излагал я самому себе собственные мысли. – Конечно, не лично первосвященник пришёл со своим тестем Хананом и украл тело умершего проповедника, но слуги его! Каиафа поступил правильно. Вначале он пришёл ко мне. Я ему отказал. Тогда он выставил свою стражу. После этого забирай спокойно труп, а потом кричи во всё горло, что тело похитили. Причина же, побудившая жрецов совершить сей необычный поступок, вполне очевидна и банальна. Ну, зачем им под самым носом могила проповедника, который, весьма вероятно, может стать популярным среди бедноты и всякого нищего сброда? А? Ведь уже на следующий день, или неделю спустя Назорея могут провозгласить пророком. И что тогда? А то, что Каиафу при таком исходе дела просто обвинят в смерти проповедника. В этом заключается опасность для жреца. Да, хитёр, ой и хитёр же первосвященник, к тому же осторожен, предусмотрителен, лукав! Но, если предположить, что всё-таки не по приказу жреца было похищено тело, то первосвященник в таком случае будет не менее моего копать землю, дабы найти труп и обязательно постарается это сделать раньше меня.

Я оглянулся. За моей спиной, кроме Савла, стояли в готовности ещё несколько центурионов. Мы слишком долго служили вместе, и они прекрасно понимали, что за моим долгим молчанием последует ряд чётких приказаний, обязательных в исполнении. Предчувствия их не обманули.

– Стражников, присланных первосвященником, содержать отдельно друг от друга. Сначала всех допросить, а после бить кнутом, пока честно не расскажут, что произошло здесь сегодняшней ночью. Затем возьмите наших собак, с которыми мы обычно отыскиваем раненных на поле боя и под развалинами крепостных стен, и обыщите с ними каждый клочок земли в этом саду, обследуйте каждый камень, каждый кустик и закуток. Ещё раз повторяю, что тело – не иголка, и пропасть бесследно не может. В волшебство же и чудеса всякие я не верю. Здесь возможны только два варианта: или тело Назорея спрятали где-то рядом со склепом, поэтому мы обязаны его найти, или он действительно является… Но это маловероятно, хотя полностью сей вариант исключить нельзя. Так же нужно проверить все свежие захоронения и общие могилы. Это наше действие может вызвать ненужные волнения среди иудеев, поэтому подключите первосвященника Каиафу, объясните ему, что эксгумация в первую очередь проводится в его интересах, думаю, он согласится, а значит сумеет уговорить своих соплеменников не роптать и не выступать против.

Центурионы стояли и молча слушали мои распоряжения. После этого я отпустил их, а Савла попросил задержаться. Мы отошли немного в сторону, и только после этого, понизив голос, я тихо спросил:

– Ты, дружище, прости и не обижайся моему, возможно, не совсем деликатному вопросу, ибо доверяю тебе, как самому себе, и это известно всем. Но, скажи мне: ты, лично, точно уверен, что Назорей умер?

Конечно, меня не удивила ответная реакция центуриона, ибо предвидел её, понимая неуместность своих сомнений и подозрений, которые могли болезненно сказаться на самолюбии моего помощника. Однако я всё-таки задал свой вопрос Савлу. Тот изумленно вскинул на меня свои чёрные глаза, слегка побледнел и с небольшой обидой в голосе, но твёрдо сказал:

– Да, игемон! Я уверен! В этом нет никаких сомнений. Но если пожелаешь, я пришлю воина, который помог галилеянину уйти из жизни. Позвать?

– Не надо Савл! Прости! Не хотел тебя обидеть. Приступайте к поискам в саду! Прощупайте здесь всё! Особое внимание – свежей земле! И собак не забудьте взять. Результаты докладывайте немедленно!

Затем я отправился ко входу в пещеру. Недолго постояв там, и внимательно осмотрев траву, уже всю вокруг утоптанную десятками людей, успевшими здесь побывать и основательно наследить, мне не удалось найти что-нибудь интересное. Ничего существенного на земле, что могло бы стать полезным для продолжающихся поисков, не было. Я уже хотел войти внутрь склепа, как меня вдруг осенила догадка.

«Ну, а если тело тайно перезахоронили владелец сада и садовники? Ведь на их земле находится склеп, и я, думаю, что любой человек не был бы доволен, если кто-то, пусть даже временно, захватил бы его собственность. Как известно, нет ничего более постоянного, чем что-нибудь временное. Денег, вероятно, владельцу сада не дали. Возможно, пообещали заплатить, но сразу этого не сделали, вот он с подручными и убрал тело Назорея со своей земли. Надо будет потолковать с садовниками. Версия, конечно, малоубедительная, но проверить её нужно обязательно!» – подумал я и подозвал к себе легионера. Он внимательно выслушал мои наставления и ушёл. Буквально через полчаса до меня донеслись крики людей. Сквозь кусты и деревья не было видно, что происходит, но и без лишних слов стало ясно – это мои легионеры потащили в подвал крепости садовника и его помощников.

Итак, все необходимые распоряжения были отданы. Поиски шли полным ходом.

«Теперь дошла очередь исследовать и саму гробницу», – подумал я и молча вошёл внутрь склепа. Правда, сделать это было не так легко, так как вход представлял собой довольно узкий лаз почти круглой формы, через который, чтобы войти внутрь, мне пришлось согнуться чуть ли не до самой земли.

«Не удивительно, что Титус не смог отодвинуть камень. Да, и для того, чтобы тело вытащить, надо здорово потрудиться. Двоим одновременно через лаз протиснуться в пещеру просто не возможно», – констатировал я про себя эти, казалось бы, мелочи, но именно они могли помочь в расследовании дела о пропаже тела.

Внутри склеп оказался большим. Он представлял собой довольно просторную пещеру, искусно выдолбленную в монолите гранитной скалы.

«Видимо, садовник приготовил семейную гробницу, а её вдруг заняли!» – пришла мне в голову вполне естественная мысль, реальность которой уже проверяли мои легионеры. Кроме своих размеров, ничем другим гробница меня особенно не удивила, обычный склеп и только. Каких-либо следов, указывающих на то, что отсюда вытаскивали тело, я не нашёл. Правда, мне в глаза тут же бросилась удивительная, почти идеальная чистота, царившая внутри пещеры. Ни на полу, ни на выступах в стенах, ни даже на ступенях не было видно ни единой пылинки, будто кто-то специально перед моим приходом навёл здесь порядок: подмёл, вымыл, протёр. Это показалось мне странным и поразительным открытием.

«Почему, а главное для чего такая чистота? Ведь быть такого не может, чтобы за две ночи на каменном полу не скопился хотя бы тончайший слой пыли. А здесь ни-че-го! Что же получается? Те люди, которые входили сюда ночью, специально заметали свои следы? Для чего?» – размышлял я в полной тишине и одиночестве, продолжая внимательно изучать пещеру.
У противоположной от входа стены стояла длинная каменная скамья, на которой, по-видимому, до исчезновения лежало тело усопшего. В углу склепа около неё аккуратной стопкой были сложены какие-то вещи. Но свой осмотр я начал не с них, а с внимательного изучения стен, потолка и пола с надеждой хотя бы что-нибудь обнаружить, но, увы, ничего подозрительного найдено не было, то есть следов подкопа или попытки пробить стену мне разыскать не удалось.

«Да, разве, возможно, убежать из этого каменного мешка? Нет, конечно! Ни малейшей трещинки, щёлочки, а тем более отверстия, через которые смог бы пролезть взрослый человек, да ещё протащить с собой труп. Абсурд какой-то! Ладно, надо вернуться во дворец, и там обо всём серьёзно и не спеша подумать», – рассуждал я, исследуя и перебирая тряпки, что ровной стопкой, одна на другую, были сложены в дальнем уголке склепа. При ближайшем рассмотрении это оказалось обыкновенное белое полотно, которым иудеи, как правило, пеленают своих усопших перед погребением. Правда, под холстом лежал также платок, каким обычно закрывают лицо умершего человека. Ничего другого, кроме этих погребальных покрывал, в пещере не было. Я уже собирался выйти на свежий воздух из мрачной обители мёртвых душ, как что-то меня внезапно удержало около этих тряпок, наверное, мысль о том, что уж больно аккуратно они были сложены, чувствовалась в этом женская рука. Внимательно посмотрев на саван и платок, немного постояв и подумав, я осторожно двумя пальцами вновь поднял каждую тряпку и энергично встряхнул её, надеясь про себя: «Может, какая-нибудь интересная вещица из них выпадет?» Но ничего полезного, что хоть как-то могло помочь объяснить пропажу тела, найдено не было, а потому я бросил тряпки на пол, откуда их и взял.

От повторного осмотра меня отвлёк шум отодвигаемого камня. Легионеры решили под ним отыскать какие-нибудь следы и потому потащили валун далеко в сторону. Вход в пещеру немного увеличился. Солнце находилось почти в зените, но его лучи проникли в склеп. От них внутри пещеры как-то сразу просветлело. Неожиданно мой взгляд упал на какую-то маленькую выбоину в каменном полу. Чуть заметная ямка находилась как раз возле того места, где лежали траурные покрывала. Я бы и внимания на неё, эту колдобинку, не обратил бы, но вот именно там, в этом едва заметном углублении, случайно попавшемся мне на глаза, что-то очень ярко блеснуло. Я сделал шаг в сторону и блеск тут же пропал. «Может, показалось? Или капля воды?» – пришла мне в голову вполне естественная мысль, и, не придав ей особого значения, я поскорее выбрался из мрачного и очень холодного склепа наружу, где с радостью вдохнул полной грудью воздух, показавшийся мне необыкновенно свежим и оттого приятным.

Тем временем, поиски наверху были в полном разгаре. По поляне перед входом в пещеру, да и по всей территории сада, уже ходили легионеры и своими длинными пиками прокалывали мягкую садовую землю, пытаясь таким образом обнаружить пропавшее тело, если оно было похищено и затем закопано где-нибудь среди фруктовых деревьев. Кроме этого двое моих слуг водили на длинных поводках свирепых чёрных с коричневыми подпалинами собак. Поощряемые лакомствами, наши псы своими чутьистыми носами, обнюхивали всё вокруг: каждую кочку, подозрительный холмик, неприметную ямку, – ибо специально были натасканы на человеческий запах, дабы отыскивать раненых и убитых под камнями разрушенных во время штурма крепостных стен.

– Крис, – крикнул я одному из центурионов, – к пещере никого не подпускать, и продолжайте поиски! Мне пора возвращаться! Докладывайте через каждый час! Но, если возникнет острая необходимость, то немедленно!

Я уже садился на коня, когда меня вдруг словно ударило молнией: «Блеск? Что же всё-таки за блеск был в пещере? Вода…? Но, откуда? Дождя прошедшей ночью не было, а в самой пещере нет ни единой щёлочки. Тогда как же вода попала в склеп? Ну-ка, ну-ка, ну-ка! Надо ещё раз проверить!» Внезапно возникшая догадка заставила меня отложить свой отъезд и буквально погнала обратно в пещеру. Я, вновь согнувшись пополам, залез в гробницу, подошёл к покрывалу и приподнял его. Но в углублении, где некоторое время назад что-то блестело, сейчас ничего не было видно.

«Ошибся? Наверно, показалось? – вновь пришли сомнения, но вдруг меня в очередной раз осенило, – свет! Ведь я своей спиной закрыл свет!»

Мне даже не пришлось сделать и полшага в сторону, как в трещине тут же опять что-то ярко заблестело. Сердце моё вдруг бешено забилось, как в предчувствии чего-то опасного и необычного. Палец в щель не пролезал, тогда я вытащил из ножен кинжал, и острым его концом, осторожно подцепив нечто блестящее, вытащил его наружу. В этот же момент жуткое беспокойство охватило меня. Одного взгляда на предмет, который я достал из ямки в склепе, было достаточно, чтобы понять причину своего внезапного волнения. На моей ладони лежала женская заколка для волос.

«Ну и что здесь такого? Мало ли кто мог обронить здесь этот предмет женского туалета? Ведь среди людей, хоронивших умершего проповедника, как известно, находились и несколько женщин!» – пожалуй, с такими возражениями скептиков можно было бы согласиться, если бы не одно «но», которое опровергало все эти возражения и сомнения. Просто заколка, найденная мной в склепе, оказалось золотой.

«Ну и что из того? – вновь усмехнулся бы человек, относящийся моим подозрениям с недоверием, – разве мало в Иерусалиме проживает богатых и знатных иудеек, которые носят золотые украшения?»

И опять я смог бы согласиться с данным утверждением, даже не принимая во внимание того, что цена найденной золотой заколки с дорогим рубином равнялась целому состоянию. Даже, пожалуй, обязательно согласился бы, но только в любое другое время и исключительно в том случае, если бы вместо меня в склепе находился совершенно другой человек, например, первосвященник, а не римский прокуратор. Почему? Да по весьма банальной причине. Ведь найденную заколку я лично перед самым своим отъёздом в Палестину покупал у лучшего ювелира из Александрии, и принадлежала данная золотая вещь моей жене, Клавдии.

***

В центре Иерусалима на удивление было немноголюдно, хотя обычно в это время по всему городу сновали торговцы, менялы, просто зеваки и всякие прочие бездельники, создавая на улицах толчею и суматоху. Сегодня одна половина горожан собралась возле Храма, а другая – вблизи Масличной горы. Утренняя новость о пропаже тела казнённого накануне Назорея быстро разнеслась по городу, обрастая всякими слухами и домыслами. Повод для возникновения многочисленных разговоров и всевозможных сплетен было в избытке, поэтому будничная жизнь жителей Иерусалима временно переместилась за пределы города.

Погода днём в этом месяце стояла на удивление очень жаркая. Изнывая от утомлявшей духоты, я спешился у самых ворот бывшего царского дворца и, бросив повод встречавшему меня слуге, устремился бегом, через две ступени, вверх по парадной лестнице. Полуденный небывалый зной не чувствовался под сводами каменных стен. Во дворце царили приятная прохлада и полная тишина. Никого. Я быстро, почти бегом, пересёк центральный зал, миновал целую анфиладу комнат и по длинному коридору устремился к покоям своей жены.

У дверей её спальни мне на глаза попалась любимая рабыня Клавдии, темнокожая эфиопка Валерия. От моего проницательного взгляда не укрылось то, что у девушки был довольно испуганный и несколько растерянный вид. Увидев меня, стремительно идущего по коридору, Валерия вдруг засуетилась и попыталась незаметно проскользнуть в соседнюю комнату, делая вид, будто забыла в ней что-то важное. Но девушка была слишком молода и наивна, чтобы так легко провести своего хозяина, который прекрасно изучил её характер, когда она была совсем ещё маленькой девочкой.

– Валерия! – окликнул я темнокожую красавицу, – что случилось? Почему ты от меня убегаешь? Разве ты не желаешь пожелать своему покровителю здоровья? – напущено строго, но весело прозвучал мой вопрос. Я не хотел заранее пугать рабыню своими догадками, намёками и вопросами о том, как, где и с кем она провела эту ночь, а потому открыто улыбался ей, и ничто во мне не предвещало для девушки угрозы. Она остановилась, опустила голову в знак приветствия и только после этого посмотрела на меня своими большими, ясными глазами. Они были столь чисты и невинны, что мне даже захотелось раскаяться в своих подозрениях, но это было лишь мимолётное желание.

«А ведь всё знает! – уверенно, нисколько не сомневаясь в своей правоте, подумал я, – всё знает! Но не скажет, хоть убей! Хозяйку свою ни за что не продаст. Не ошибся я, когда взял её ребёнком в свой дом и воспитал не как рабыню, а как свободную римлянку».

Девушка стояла в молчаливом ожидании и, когда я подошёл к ней, улыбнулась мне в ответ, но сделав это чуть необычно, как-то немного виновато. Не умела красавица, не научилась ещё скрывать эмоции и волнение, переполнявшие её в тот миг, слишком молода была, а потому и не опытна, чтобы ввести меня в заблуждение.

– Я просто задумалась, игемон, и не заметила тебя. Прости! Я, конечно, желаю тебе здоровья! – тихо проговорила девушка, упустив глаза долу.

«Ну, хитрющая девица», – усмехнулся я про себя, но вслух этого говорить не стал. – Что госпожа твоя? Ещё не вставала? Как её здоровье? Обычно она просыпается с первыми лучами солнца, а нынче почему-то припозднилась! Да и ты, вон, смотрю, не выспалась! Глаза красные и припухшие чуть! Ты плакала, Валерия? Тебя кто-то обидел? Говори мне, кто виновник? Я быстро расправлюсь с ним!

– От тебя ничего невозможно скрыть, игемон! – немного настороженно, с опаской, ответила девушка. – Да, я поплакала чуть-чуть вместе с моей госпожой по поводу вчерашней казни. Жаль проповедника того, что из Капернаума, говорят, очень молодой был и красивый.

– Да, да, да! Понятно! Конечно! – сказал я, понимающе глядя прямо в глаза Валерии и покачивая головой, как бы сочувствуя девушке в её переживаниях. Она, видимо посчитав, что легко провела своего хозяина, и тот поверил данным объяснениям, улыбнулась и замерла в ожидании моих распоряжений. Но, у меня их для девушки не было.

«Ну, молодец! Упредила уже мой вопрос Клавдии. Если я, положим, сейчас спрошу у жены, отчего у неё припухшие глаза, ответ уже будет готов: мы плакали. Стало быть, они вместе переживали за проповедника, потому как, говорят, молодой был! Отлично! Значит, и в пещере они, бесспорно, находились вдвоём. Вот только без мужских рук им было не обойтись. Кого же они с собой пригласили? Ладно! Сейчас разберусь!» – подумал я и, погладив рабыню по щеке, вошёл в спальню жены.

Клавдия сидела на низком стуле перед зеркалом, и две рабыни расчёсывали её длинные волосы. На звук открываемой двери они одновременно все обернулись. Я остановился на пороге. И тут же следом за мной в спальню осторожно, стараясь даже не задеть мой плащ, проскользнула Валерия. Она принесла на маленьком подносе какие-то кремы и масла, поставила их перед Клавдией и еле заметным движением бровей подала ей какой-то условный сигнал. Я сделал вид, что не заметил хитростей эфиопки. По моему знаку служанки тут же, бесшумно и быстро, удалились из покоев, кроме Валерии, которая осталась.

– Доброе утро, дорогая! Вернее добрый день, или уже даже вечер! Вижу, ты себя неважно чувствуешь? Валерия сказала, что вы проплакали всю ночь? Мне очень жаль, но… – далее продолжать я не стал. Клавдия молчала. Её глаза и опухшие веки явно говорили о том, что жена моя была очень расстроена, и часть вины за это лежала на мне.

– Прости дорогая, но я ничем не мог помочь нищему бедняге из Капернаума. Первосвященник всё очень ловко подготовил, всех подговорил, подкупил. Я вчерашней ночью даже предлагал проповеднику бежать, хотел ему дать лошадей, денег, провожатых, но он отказался. Назорей сам выбрал смерть. Он желал её, словно спасение! Мы эту тему с тобой уже обсудили, и не стоит больше к ней возвращаться. Думал забыть всё, вернуться в резиденцию, в Кесарию, однако, сегодня утром мне сообщили, что его тело пропало. Представляешь, кто-то прошедшей ночью проник в склеп и выкрал труп… – я специально в этом месте сделал паузу, наблюдая за реакцией Клавдии. Она едва заметно вздрогнула и украдкой бросила взгляд в сторону Валерии. Краем глаза я успел заметить, что рабыня своими бровями повела чуть вверх. По всей видимости, этот знак означал, что всё нормально.

«Да чего я хитрю со своей женой, самым близким и родным человеком. Надо прямо, без всяких там намёков, задать вопрос: были вы или не были в склепе?» – пришла мне в голову вполне естественная мысль. Я подошёл к Клавдии, нежно поцеловал её в щёку и неожиданно для неё спросил:

– Дорогая, ты случаем не знаешь, кто похитил и спрятал тело умершего проповедника?

Клавдия, чуть опешив оттого, что услышала, ответила мне вопросом на вопрос:

– А почему я должна это знать?

Честно говоря, обе женщины держались хорошо, их самообладанию можно было позавидовать.

– Ну, это же ведь вы: ты, Валерия и Гамалиил, прошедшей ночью были в склепе? – наугад решил я назвать имя ещё одного сообщника, хранителя моей библиотеки, ибо прекрасно понимал, что одним женщинам без провожатого в такой ночной прогулке, весьма опасной и рискованной, обойтись было просто нельзя. Найти место захоронения без хорошего знания города, его улиц и переулков, не будучи жителем Иерусалима, я посчитал невозможным делом. Ну, а кого ещё, кроме как бывшего священника, с которым Клавдия любила поговорить на досуге, она могла попросить о помощи в сём неожиданном предприятии? И, оказалось, что в своих рассуждениях я попал в самую точку. – Вы, втроём, дорогая, похитили его тело и спрятали где-то, или вывезли за город. Отпираться бесполезно. Это не глупость, не вздор, не моя выдумка, не бред сумасшедшего. Ты в тот миг была весьма расстроена, волновалась, торопилась и посему потеряла в склепе небольшую такую штучку… – сказав эту свою последнюю фразу, я положил перед ней на стол найденную мной золотую заколку.

Клавдия побледнела. Валерия стояла вообще в полуобморочном состоянии и готова уже была рухнуть без чувств на пол. Они не знали, что говорить и как оправдаться, ибо улика, представленная мной, была неопровержимым доказательством их ночного посещения склепа, из которого после этого странного и необъяснимого визита бесследно пропало тело казнённого иудея, исчезло, словно испарилось. Я теперь не сомневался, нет, я был просто уверен, что труп будет найден в самое ближайшее время, и даже хотел уже вызвать начальника стражи, чтобы отдать ему необходимые распоряжения, но, увидев панику в глазах Клавдии, решил повременить.

– Успокойтесь! Лично для меня всё равно, кем, где и как будет похоронен Назорей. Но я должен знать, зачем вы это сделали? Какова цель вашего поступка? Меня интересует только цель, и желательно указать место, где сейчас находится его тело!

Клавдия встала из-за стола и, нервно теребя платок, который машинально взяла в руки, прошлась по спальне. Нужно сказать, я не торопил жену, а молча ждал ответа, предоставив ей время собраться с мыслями, дабы дать мне толковое объяснение, ведь поступок-то действительно был очень неординарным, особенно, если учесть тот факт, что одним из участников ночного похищения тела казнённого бродяги стала жена римского прокуратора.

«Вот теперь будет повод злым языка поговорить об этом! В особенности, если станет известно первосвященнику. Он обязательно не преминёт донести об этом случае легату Сирии, а то и самому кесарю в Рим отпишет!» – ядовитой змеёй вползла в мою голову противная мысль, ухудшив и без того плохое настроение.

– Когда мы вошли в склеп, то тела проповедника там не обнаружили! Гробница была пуста!!! – без всяких предисловий, оправданий и прочего ненужного многословия, сказала Клавдия, и это её признание для меня было полной неожиданностью. Но оттого, что она поведала, я пришёл в лёгкое недоумение и даже немного растерялся.

– Как пустая гробница? Как не было тела?! Куда же оно делось? Кто-то унёс до вас? И вообще, как вам удалось открыть склеп? Кто отодвинул камень, и сколько вас было человек? – градом посыпались мои вопросы. Нужно сказать, что я поверил словам Клавдии сразу и безоговорочно, и объяснить, почему это произошло, не смог бы даже самому себе: вот поверил и всё тут! Однако много оставалось не понятным, и в этом хотелось разобраться. Клавдия, проигнорировав все мои вопросы, начала свой рассказ.

– Нас действительно было трое: я, Валерия и Гамалиил. Уже наступила глубокая ночь, когда мы подошли к саду. Где точно находился склеп, мы не знали, но нам точно было известно, что первосвященник выставил сторожей. Мы стояли в нерешительности и думали, что предпринять, дабы пройти незамеченными, как вдруг внезапно и быстро опустился туман. Он был такой сильный и густой, что создалось впечатление, будто дождевые облака упали с неба на землю. Твои легионеры, которые прятались около сада, нас просто не заметили, а храмовая стража в это время спала… – здесь Клавдия неожиданно замолчала, взяла со столика кувшин, налила в кубок воды, но пить не стала.

Всё, что я сейчас услышал от жены, для меня явилось первой неожиданностью, так как её повествование противоречило показаниям легионеров, ведь они не указывали на внезапно опустившийся густой туман. Но я нисколько не подвергал сомнениям слова жены, но и не верить легионерам у меня не было никаких оснований. Это противоречие настораживало, наводило на всякие подозрения, но, однако, именно оно-то как раз и сыграло определённую роль в появлении на свет довольно оригинального плана, который я попытался этим же вечером претворить в жизнь, дабы установить истину произошедшего. Клавдия тем временем, немного помолчав, продолжала свой рассказ.

– У входа в пещеру мы встретили какого-то человека в ослепительных белых одеждах. Он сидел на круглом камне, похожим на колесо повозки. Когда мы подошли, то вход в пещеру был уже открыт. Мы почему-то не удивились этому, а зажгли масляный светильник и пробрались внутрь склепа. Я не могу объяснить этот свой поступок. Конечно, он выглядит довольно странным, но мне и Валерии просто очень хотелось поклониться удивительному проповеднику и по-человечески похоронить его. Ведь мы не знали, позаботиться ли кто-нибудь о нём после смерти? Когда мы оказались внутри, то на каменной скамье тела уже не было. Это нас ошеломило и даже напугало. Мы до сих пор не можем понять, куда оно делось. На скамье только лежали саван и плат. Мы с Валерией аккуратно свернули их и положили в угол, рядом с входом. Вот там, наверно, я и потеряла заколку. Когда же потеря обнаружилась, возвращаться уже было поздно и страшно. Это всё, что я могу рассказать.

– Хорошо! А тот незнакомец, что отодвинул камень, кто он? Когда вы вышли из пещеры, он вас ждал? И куда делся после? – вновь спросил я Клавдию.

– Незнакомца того у входа не было. Ведь он сразу, как только увидел нас, тут же пошёл прочь, слившись с туманом. Да, мы даже как-то о нём и не вспоминали.

– А как же вы закрыли вход в склеп?

– Мы его не закрывали. Ушли и всё!

– Какой дорогой ты возвращалась домой? Почему мы не встретились с тобой?

– Из сада я и Валерия пошли к Гамалиилу. Это он посоветовал нам, дабы разминуться с тобой. Ты мне не веришь? – тихо сказала Клавдия и взглянула на меня полными от слёз глазами.

– Верю, конечно, верю дорогая моя! И ты мне очень помогла своим рассказом, очень! – ответил я, поцеловал жену в губы и направился к выходу. После того, что я услышал от Клавдии, у меня даже как-то отлегло от сердца, а то всякие мысли приходили в голову, о которых сейчас и не хочется вспоминать.

– А чем же я тебе помогла? – удивлённо поинтересовалась Клавдия.

План, родившийся в моей голове именно благодаря рассказу жены, не требовал отлагательства, его нужно было воплотить в жизнь как можно скорее, а потому я быстро направился к выходу из спальни. Проходя мимо Валерии, которая стояла у дверей, я улыбнулся.

Она удивлённо взглянула на меня и ещё больше изумилась, когда услышала тихий шёпот:

– Ты молодец, девочка! Отныне можешь считать себя верным и лучшим другом моим и моей жены!

Уже выходя из спальни, на самом пороге я обернулся. Жена смотрела мне вслед, несколько обескураженная моим молчанием и быстрым уходом, ибо так и не услышала ответа на свой вопрос.

***

Вначале я был потрясён, услышав признание жены, но потом меня буквально осенила одна догадка. Я вдруг отчётливо понял, как можно было найти пропавшего проповедника по прозвищу Назорей, будь он живым или мёртвым, тем более моя интуиция подсказывала мне, что не всё так просто в этой странной истории и тело казнённого вовсе не исчезло бесследно.

Клавдия помогла мне своим рассказом, ибо я теперь совершенно точно знал, как можно найти Назорея, где бы тот ни находился: на небе ли, в преисподней ли, или, будучи живым, прятался у кого-нибудь подвале. К тому же, я вспомнил, как Гамалиил в наших частых беседах однажды подробно поведал, что всякого рода древние предсказания и старинные предречения иудеев свидетельствуют о том, что человек, взваливший на себя тяжёлый груз посланца Божьего, после смерти своей должен воскреснуть и вознестись на небо. Я не поверил этим пророчествам, посчитав за выдумки, но сейчас у меня появилась реальная возможность проверить их правдивость.

«Конечно, воскреснуть он не мог, ибо это полный абсурд! Ведь легионер своим копьём ударил Назорея прямо в самое сердце, да и Савл подтвердил смерть проповедника. Лично мне ещё никогда не приходилось видеть, встречать, разговаривать с человеком, вернувшимся из царства теней. Глупости! Но, тем не менее, проверить одну догадку всё-таки стоит», – размышлял я, и чем больше в моей голове возникало всяких сомнений, тем сильнее росло убеждение в том, что мне необходимо попытаться осуществить необычный свой план.

Я вышел в зал. Там меня уже поджидали Савл и два центуриона. Они, по-видимому, только вернулись из сада, где занимались поиском пропавшего тела. По их виду я понял, что докладывать им было абсолютно нечего. Но, увидев меня в хорошем расположении духа, они немного взбодрились и свободно вздохнули. Однако я даже не стал слушать подробно доклады своих центурионов, ограничившись двумя-тремя словами каждого из них, ибо очень торопился проверить собственные предположения, в реальность которых нормальному человеку было просто невозможно поверить, если он считал, что чудес на свете не бывает.

В моем плане, хотя он и выглядел абсурдным, логика, тем не менее, присутствовала. Я просто-напросто решил ожидать прихода того, в чьей смерти внезапно стал сомневаться. Правда, чтобы отбросить свои сомнения или, напротив, убедиться в их обоснованности, мне необходимо было совершить весьма хитрый манёвр, который я решил провести немедленно, причём быстро и вдруг, ибо от стремительности его проведения зависел успех общего моего замысла.

– Савл! Вы нащли учеников Назорея? Всех его ближайших сторонников, сколько их там? Двенадцать человек, кажется? Так вот, если их ещё не взяли, то в самое ближайшее время схватить обязательно! Всех в колодки, в железо и в подвалы Антония до моего особого распоряжения! Причём, создайте побольше шума! Пусть все горожане увидят и узнают, что мы схватили последователей проповедника и обращаемся с ними весьма жестоко! – отдал я приказ, входящий первым пунктом в придуманный мною план. Причём сделал это нарочито громким голосом, будто проповедник смог бы тогда услышать его.

– Они задержаны почти все, кроме одного, игемон! – ответил помощник.

– Понятно кого! Искариот скрылся?

– Да, игемон!

– Ну, и проворный же парень из города Кериота! – с некоторым восхищением воскликнул я, – но, этого и следовало ожидать. Наш соглядатай по кличке «Гончар» весьма умён и хитёр, чтобы попасться в расставленные нами сети, Савл, но он мне больше не нужен.

– Игемон? Что делать с последователями Назорея? Их поместить вместе или…

– По одному! Хлеб и воду не давать! Затем задержите немедленно всех, кто приходил за разрешением забрать тело казнённого проповедника. Там, по-моему, было три-четыре человека? Да? И не забудьте про Марию, которая называет себя матерью Назорея, и ещё одну Марию… Ну, ту, молодую и красивую галилеянку, что из Меджделя, которую я принимал ночью накануне суда. Она считает себя его невестой или женой? Прекрасно! Не столь это важно, кто она, но ее найти обязательно! Мария из Меджделя в моих замыслах занимает важное место. Кроме этого, установить имена всех присутствовавших на Лысой горе в день казни: зевак, любопытных, просто случайных прохожих. Взять всех! Даже тех, кто участвовал в похоронах. По-моему, их шесть или семь человек. За неделю до пасхи проповедник, как доносил «Гончар», останавливался у некоего Лазаря из Вифании. Так вот… того Лазаря также притащить в крепость и заодно всю его семью! Поиски не прекращать до особого моего распоряжения! Про слуг первосвященника, которые охраняли гроб, не забудьте. Да, и готовьтесь! Сегодня будет трудная и беспокойная ночь! – я немного волновался, так как от этих приказов, вернее от быстрого их выполнения сегодня, зависел успех придуманного мной плана.

– Некоторых людей, что ты указал, игемон, мы уже задержали. Думаю, к ночи схвачены будут и все остальные. В тюрьме сейчас находится около тридцати иудеев, заподозренных в причастности к похищению. Их только допрашивать? Или можно применить… – едва успел начать мой помощник, как я его тут же прервал, даже не дослушав.

– Нет, нет, ни в коем случае! Только задержать, даже допрашивать не надо! Разбираться с ними будем потом, чуть позже! Так надо, Савл! – почти шёпотом закончил я. Помощник удивлённо смотрел на меня. Но он был догадливым человеком, а потому и почувствовал, что у меня есть какой-то план действий, но спрашивать о нём Савл не стал.

Солнце неумолимо скатывалось к горизонту. Вечерело. День заканчивался, уступая место идущей ему на смену ночи. Я приказал прекратить поиски. Мои люди сильно вымотались, и нужно было дать им отдых. Тела Иисуса мы так и не нашли, но я особо не расстроился. Ведь к полуночи мой приказ был полностью выполнен. Легионеры доложили, что все, кто так или иначе был связан с проповедником из Каперанума, схвачены и брошены в подвалы Антония. Я потёр руки от удовольствия руки, ибо мой хитрый план вступал в свою решающую фазу, и мне теперь оставалось только терпеливо ждать. Все ближайшие ученики Иисуса, пришедшие вместе с ним в Иерусалим, его знакомые и друзья, дававшие ему приют, родные и близкие, снимавшие с креста и провожавшие в последний путь – все сейчас находились в крепости.

***

Шло время. Я отпустил всех своих людей, и сидел один в парадном зале дворца, ожидая его, человека, чьё прозвище было Назорей. Мне почему-то казалось, что он обязательно придёт. Мой план и мои рассуждения были довольно просты. Предпринимая свой хитрый манёвр, я взял за исходную точку предположение, что он мёртв и тело его похищено. Конечно, человеческий труп можно запрятать так, что отыскать его вообще будет невозможно. Это была реальность, которую не следовало сбрасывать со счётов. Но в таком случае мои ночные ожидания и бдения не принесут никакого результата, кроме одного неудобства – я не высплюсь. Однако это меня совершенно не беспокоило, ибо уже давно привык бодрствовать в течение нескольких суток к ряду.

Ну, а вот если предположить, что Назорей всё-таки жив, и Савл вместе с воином, который ударил проповедника в сердце копьём, всё-таки ошиблись? Такое ведь возможно? Тогда Назорей где-то прячется. Ведь не обо всех же друзьях, знакомых и родных у меня имеются сведения? Кого-то мои тайные соглядатаи могли и пропустить? Стало быть, проповедник вполне мог прятаться в городе?

Изучив довольно хорошо все доносы и проведя полночи за беседой с проповедником, мне стали понятны некоторые основные, жизненные принципы Галилеянина. Именно поэтому я был совершенно уверен в том, что он явится во дворец, обязательно придёт, дабы просить о милости к узникам, взятым мною в качестве заложников. И специально для этого я приказал устроить больше шума во время задержания его последователей, родных, близких и знакомых. Слухи о жестоком обращении с пленниками обязательно дойдут до его ушей. Вот, собственно говоря, в чём заключалась суть моего плана. Я наделся на его порядочность и честность, на его преданность дружбе и своим идеалам. Назорей не мог не прийти, ибо все его друзья и ученики находились в заточении, и жизнь их висела на волоске, тонком и единственном, и волоском тем был он сам, проповедник, вернее его личный визит ко мне. Ну, а коли, Назорей действительно умер, но смерть для него не помеха, как говорилось в древних иудейских предречениях, то тем паче он должен предъявить себя мне, дабы замолвить слово за своих товарищей по беде. Ведь в таком случае ему не следовало опасаться быть схваченным вновь и претерпеть казнь во второй раз, если он был способен попрать вечность и небытие. Вот и все мои рассуждения. Теперь мне оставалось только терпеливо ждать.

Итак, я был совершенно один. Такие встречи не терпят свидетелей. В зале царили тишина и спокойствие. Аромат цветущего миндаля, мандариновых деревьев и жасмина, смешиваясь с вечерней прохладой, врывался внутрь дворца, заставляя забывать о трудностях дня и тягостях жизни. Однако, не смотря на столь прекрасный вечер, настроение моё не было таким уж благодушным. Внутри меня боролись два весьма противоречивых чувства. С одной стороны я пребывал в полной уверенности, что план, задуманный мной, обязательно осуществится, но понять, а тем паче объяснить, на чём зиждилась эта моя убеждённость, было просто невозможно, а потому и грызли меня черви сомнения.

«А, может, я всё придумал? Начитался в доносах всяких небылиц о Назорее, о его сверхвозможностях и творимых им чудесах. Человек всегда склонен к выдумкам, а особенно после смерти таких людей, как проповедник из Капернаума. Ведь отрицать его ум, талант и способности было бы глупо, – размышлял я в одиночестве, – про него вообще скоро среди народа начнут ходить всякие легенды. Возможно, и я поддался соблазну многих его последователей и сторонников, потому и поверил словам Назорея о бессмертии человеческой души? Понапридумывал для себя разных глупостей, вроде того, что он обязательно должен прийти ко мне, дабы спасти свою подругу, учеников своих и друзей, которые были с ним. Но как он может явиться, коли мёртв? А если жив? А если… но это уже полный абсурд! Нет! Нет! Нет! Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Ведь Савл меня заверил, что Назорей умер, а я верю своему помощнику, как самому себе. Ну, глупости, самые настоящие глупости. Он мёртв! Казнён! Его сердце проткнул легионер своим копьём! Ладно, хватит выдумывать! Веду себя, как неразумный малолетний ребёнок. Не пристало мне, римскому наместнику, верить чудесам, которые всякий сброд и нищая голытьба разносит по Иудее, рассказывая про своего кумира разные небылицы».

Вот в таких сомнениях и внутренней борьбе пребывал я в ожидании неизвестно чего, но совершенно ясно – кого. Противоречия захлёстывали мой разум, но оба моих довода казались столь равнозначными, что никакому из них нельзя было отдать предпочтение, дабы твёрдо сказать самому себе: «Не жди! Никто не придёт, ибо все твои предположения абсурдны! Или, напротив, обязательно жди, так как проповедник придёт!»

Однако я чувствовал, ощущал сердцем своим, что он явится. Интуиция мне моя подсказывала, что жив Назорей! Здоров и невредим! Но тут же сердце моё начинало тихо вещать, что умер проповедник, а тело его просто кто-то похитил, преследуя при этом какие-то свои тайные цели. Я ещё долго мог так сидеть и размышлять, перейдя, в конце концов, на философствования о вечном вопросе бытия – смысле человеческой жизни. Но мне удалось стряхнуть с себя груз идеалистических раздумий, по существу отвлекающих от серьёзных дел, которые меня ожидали впереди.

Ожидание неизвестно чего или кого сильно утомило меня. Я встал из кресла, присел несколько раз, сделал руками пару резких движений, разминая затёкшие мышцы. Работа на сегодняшнюю ночь предстояла очень серьёзная и, главное, ожидалось её очень много.

– Вот мы сейчас и выясним, что за цели преследовали похитители? Пора заняться делом и учинить спрос всем, кто так или иначе был связан с Назореем! А заодно и проверить правильность слов проповедника насчёт бессмертия души, но использовать для этого придётся жизнь и здоровье его учеников и близких! Эй, стража! – что было сил, я затряс серебряным колокольчиком и, не дожидаясь прихода охранника, нарочито громко прокричал, – приготовьте всё необходимое для допроса и освободите камеру пыток!

По дворцовому двору забегали легионеры, одни выводили коней, другие готовили факелы и поджигали их, ожидая, когда я спущусь вниз, дабы отправиться в крепость. Как вдруг…

…Пришедшая ночь, накатывавшая ещё иногда волнами холодного весеннего воздуха, внезапно потеплела. Мне стало жарко и душно, хотя окно на балкон и двери, ведущие в сад, были настежь открыты. Ноги мои вдруг налились какой-то необычной тяжестью, будто на них нацепили железные гири, и я в изнеможении опустился в кресло. Усталость, накопившаяся за день, начала сказываться, ведь мне не пришлось сегодня отдыхать.

«Ну, а что удивительного, коли, с самого раннего утра и до вечера даже не пришлось присесть, всё-таки уже вторые сутки заканчиваются… – я даже немного потянулся и сладко так зевнул. Приятная ломота прошла по всему телу. – Ладно, отдыхать будем немного позже, а сейчас надо заканчивать дела. Вон, и коней уже вывели. Что ж, видно, я ошибся со своим планом! Не придёт Назорей, ибо мёртвые не оживают! Посмотрим теперь, кому какая судьба сегодня уготована?» – пришла в голову довольно жестокая мысль. Ведь мне было хорошо известно, как легионер Артерикс умел своим кнутом развязывать языки тех, кто слишком много знал, но не хотел поделиться своими знаниями, когда его просили сделать это.

Я только собирался встать из кресла и выпить перед отъездом для бодрости кубок вина, дабы сбросить усталость и сонливость, как внезапно меня охватило какое-то непонятное, и главное, необъяснимое беспокойство, которого раньше мне никогда не доводилось испытывать. Сегодняшнее же волнение было даже немного пугающим, ибо сердце моё вдруг стало биться то с бешеной скоростью, то медленно с перебоями.

«С чего бы?» – почему-то тоскливо подумал я, и тишина, царившая в зале, только усиливала эту мою непонятную тревогу. Тем временем сердце так громко и гулко застучало в безмолвном спокойствии огромного дворцового зала, что я смог даже расслышать его сильные удары. Прошло буквально мгновение, и минутная слабость вместе с беспокойством и каким-то мимолётным испугом внезапно пропали, улетучились так же быстро, как и возникли. Тишина же стала абсолютной, потому как в раскрытые дверь и окна не доносились ни перекличка ночной стражи, ни ржание взнузданных коней, ни голоса бегавших по двору легионеров, ни шума ветра, ни лая собак. Я будто оглох. И вдруг в этой полном безмолвии и полусумраке большого зала раздался голос Того, Чей приход я ожидал, потому как просто не поверил в Его бесследное исчезновение. Я надеялся в то, что Он придёт, я подсознательно хотел встречи с Ним. И это произошло. Он пришёл!

– Мир дому твоему, игемон! – приветствие гулко прозвучало под сводами каменного дворцового зала и эхом отозвалось в самых дальних его уголках.

Ещё не видя лица моего Гостя, стоявшего в тени фронтона входной двери, я узнал Его по голосу. Ошибки быть не могло! Конечно же, это был Он! Как и откуда появился здесь Назорей, неизвестно, но главное заключалось в том, что никто из охраны не видел Его, входящим во дворец.

– И я приветствую тебя, Назорей! Или Ты уже не Назорей и к Тебе следует обращаться по-другому? – ответил я своему неожиданному, но ожидаемому Гостю.

– Для тебя, Понтий Пилат, римский прокуратор, Я остался тем, кем был, но стану ли другим, так то по вере твоей и желанию принять её всем сердцем своим, – усмехнувшись, сказал Проповедник и направился в мою сторону.

– Я ждал Тебя и был уверен, что Ты придёшь, – непонятно почему, я вдруг встал с кресла и жестом руки предложил своему гостю, как равному, сесть за стол, на котором стояли всякие яства.

– Да, Понтий, твой план отлично сработал! Ты оказался прозорливым и догадливым человеком, ибо вынудил Меня прийти к тебе, первому, чего не должен был Я делать. Но прошу, пусть это останется нашей тайной, Моей и твоей. Пришёл же к тебе попросить за учеников моих и, особенно, за Марию, что из Меджделя. Ты отпусти их, игемон, да и других задержанных освободи! Вины на них никакой нет, и ты сам прекрасно это понимаешь. К тому же им и без того придётся претерпеть много бед и лишений из-за Меня. Я же совершил свой обет, ибо сохранил веру свою. Теперь судьба Моего дела, за которое Я умер, зависит от тебя, прокуратор Иудеи, ибо верить может всякий, но должны существовать и те, кто сумеет внушить веру другим. Отпусти Моих учеников, очень прошу!! Думаю, они больше никогда не проявят трусости и малодушия, но со стыдом будут вспоминать свой поступок в саду Гефсиманском. В память же о нашей встрече возьми два этих крестика, что станут в будущем символом Веры. Один передай жене своей, Клавдии, пусть помнит нищего Проповедника из Капернаума, за жизнь которого просила помощи и милости у богов своих многочисленных и у мужа своего, всесильного прокуратора римского. Другой же оставь себе, ибо судьба свела нас навечно. Я не прощаюсь с тобой! Мы ещё обязательно встретится. Прощай, Пилат! Мне пора! Легтонеру твоему, что помог избавиться Мне от мучений долгий и страданий жутких, верь, ибо Я действительно умер.

Он уже собирался уходить, как я, римский наместник, вдруг подошёл к Нему и, положив свою руку на Его плечо, сказал тихо и скорбно:

– Прости меня, Иисус! Не хотел и не желал Тебе столь жуткой и мучительной смерти.

– Я знаю! – ответил Тот, улыбнувшись.

И после этих слов я, прокуратор, вдруг опустился перед нищим Оборванцем на одно колено, склонив свою голову вниз. Почему так произошло, что заставило меня совершить сей необычный поступок, отвечать не берусь. Да, и не подлежало объяснению то странное моё поведение. Я стоял, преклонив колено, и, не поднимая глаз, и вдруг почувствовал, но не увидел, как Он положил мне на голову Свою Руку и строго произнёс: «Прощаю тебя, Понтий Пилат, ибо нет на тебе крови моей! Встань!» Я поднялся, но уже не увидел перед собой Назорея, одетого в лохмотья, но совершенно другого Человека. Это был уже не тот нищий оборванец и бродяга, что в прошлую пятницу беседовал со мной в этом же самом зале, дабы в конце нашего разговора отказаться от предложения жить, выбрав смерть, жуткую и мучительную. Иисус здорово изменился. На Нём не было старых и грязных лохмотьев, но чистые белые одежды, сверкающие яркой своей белизной. Светлые волосы Его волнистыми прядями ниспадали на плечи, и только на кистях рук были видны страшные сквозные раны, нанесённые калёными железными гвоздями, забитыми тяжёлым молотком в дерево креста, на котором Он был распят. Назорей кивнул мне на прощание головой и двинулся к террасе, от ступенек которой начинался сад. Мне даже показалось, что ночь отступила на мгновение, и на улице стало светло словно днём, и птицы, вроде как, защебетали, запели и засуетились сильнее обычного. Он шёл прямо в направлении солнца, которому ещё было рано показываться из-за горизонта, но которое будто бы специально поднялось, освещая Его уход из моего дворца. Галилеянин прошёл сквозь невысокие перила балкона, словно их не было вовсе на Его пути, и растворился в лёгком тумане, поднимавшимся вверх к багровому от восхода небу.

После того как мой Гость ушёл, ночь вновь мгновенно окутала город, а солнце скрылось не медленно, как подобает дневному светилу, а словно упало за горы, как бы сорвавшись вдруг с небесной высоты. Ночь продолжалась.

– Игемон, игемон! – раздался чей-то голос позади меня. Одного прикосновения до моего плеча было достаточно, чтобы я, вздрогнув от неожиданности, тут же проснулся. Это был помощник. Он стоял за моей спиной и старался разбудить меня. По-видимому я заснул прямо в кресле, так как действительно сегодня был очень тяжёлый день, и неудивительно, что усталость сморила меня. Я открыл глаза, но прийти в себя, как это иногда бывает после пробуждения, сразу не удалось, ибо перед глазами всё ещё стоял уходивший прямо по воздуху мой необычный гость…

«Да, конечно, то был сон, ибо в настоящей жизни так не бывает. К тому же не могло случиться и того, чтобы я, римский прокуратор, встал бы перед каким-то нищим проповедником на колени, да ещё просил у него прощение», – энергично вспоминал я видение, посетившее меня во время короткого сна.

– Игемон? – снова осторожно дотронулся до моего плеча центурион, решив, что недостаточно настойчиво будил меня, ибо я никак не ответил на его первое прикосновение.

– Ну, что там, Савл? Как дела?

– Мы ещё несколько раз обыскали весь сад, заглянули в каждую щель и под каждый куст, люди вместе с собаками валятся от усталости, но тело Галилеянина не обнаружено! Продолжать ли нам поиски, прокуратор, или их можно прекратить?

Я встал из кресла, походил немного, разминая затёкшие ноги и делая вид, что принимаю решение, но на самом деле, в моей голове метались сомнения и размышления: был ли то, действительно, сон, или фантазия моего возбуждённого и уставшего за день сознания, или всё таки явь?

«Глупости! Это был сон! Я веду себя не как воин, а словно какая-то экзальтированная девица!» – молча отругал я самого себя, но, громко сказав вслух, – искать мы больше никого не будем, Савл! Всё ли готово для допроса? Мы выезжаем в крепость немедленно, сейчас же!

– Давно всё готово! – чуть настороженно ответил Савл, так как во дворе все уже заждались, когда же я выйду. Мне хотелось что-то сказать своему помощнику, дабы успокоить его, но я не успел даже начать говорить…

Мой взгляд случайно упал на сжатую в кулак ладонь моей правой руки. И я внезапно почувствовал, что мне вновь стало жарко, а мурашки волной пробежали по спине, и внутри всё похолодело. Дыхание вдруг перехватило, и в голове промелькнула догадка…

«Не может быть!?» – удивлённо и вместе с тем растерянно подумал я и со страхом разжал кулак. На моей ладони, поблескивая в лучах горевших факелов, лежали два маленьких железных крестика.

Глава седьмая ИСХОД

Окончательное прекращение поисков. Сомнения прокуратора. Встреча с заложниками. Непристойное поведение бывших учеников. Тайная поклонница Назорея. Любимое наказание. Страшная весть для первосвященника. Негодование главного жреца. Новое задание верному Малху. Дельный совет храмовника. Очередная встреча подельников. Повторная сделка с Искариотом. Дорогая любовь. Горе Марии из Меджделя. Заманчивое предложение жреца. Унижение и позор Каиафы. Попытка побега. Побитие камнями. Неожиданная помощь прокуратора. Последняя встреча с Искариотом. Награда за службу. Воспоминание о будущем.

По моему приказу поиски в саду и его окрестностях продолжались ещё в течение всего следующего дня. Для меня было вполне очевидно, что тело где-то спрятано именно там. «Но вот кем и для чего?» – на данный вопрос ответа у меня не было, пока не было.

Я не мог поверить, что этот поступок, требовавший отчаянной смелости и решительности, могли совершить трусливые галилеяне: рыбаки и крестьяне. Ученики, разбежавшиеся при первой же опасности от страха быть брошенными в тюрьму и даже не пришедшие в суд защитить своего друга и учителя, способны лишь только на пустые восхваления и славословия, дабы бездельничать, используя себе во благо чужое признание и популярность.

Они все были схвачены моими легионерами на пути из Иерусалима в Галилею. Других последователей казнённого проповедника поймали тем же вечером в городе. Со всеми заложниками, схваченными для того, чтобы с их помощью найти похищенное тело Назорея, никто не стал беседовать, а тем более устраивать им допрос. Их продержали пару дней в крепости, а затем отпустили. Правда, каждый из заложников, прежде чем оказаться на свободе получил по паре десятков ударов кнутом за прошлые проступки и с учётом будущих.

Я помиловал их не потому, что поверил в чудесное воскресение Иисуса из Назарета. Его явление ко мне во дворец и разговор с ним можно было истолковывать как необычный сон или наваждение, ставшее результатом моей накопившейся за день усталости, моих эмоций и переживаний. Ведь событий тогда действительно произошло весьма много. Конечно, поначалу то странное сновидение произвело на меня определённое впечатление, но и только, ибо уже к вечеру следующего дня, хорошо отдохнув и выспавшись, я просто забыл и о нём, как, впрочем, и о самом казнённом проповеднике.

«Надо же такому привидеться!? Римский прокуратор, преклонял колено перед каким-то нищим босяком, да ещё просил у него прощение и обещал ему помочь в его делах. Ужас! Бред какой-то!» – посмеивался я про себя, скептически вспоминая своё ночное видение, окончательно придя к выводу, что оно, бесспорно, явилось порождением тех сумасшедших дней, когда голова шла кругом от всех интриг, склок, скандалов, затеянных «святыми» книжниками из Синедриона. Правда, единственное, что требовало чёткого объяснения, так это два крестика, непонятно как оказавшихся в моей руке после пробуждения. Но мне особо и не хотелось искать эти самые объяснения. Зачем, если моя вера заключалась в преданности императору и Риму, ибо их я считал своими единственными богами, а для всего остального у меня стоял в готовности целый легион воинов, дабы своими мечами и копьями опробовать крепость любых сомневающихся.

Я особо не задавался вопросом, как могли попасть ко мне эти две железных безделушки. Может, я случайно подобрал их в саду во время поисков, а потом забыл, или в припадке ярости сорвал с какого-нибудь ученика Назорея, когда приходил в крепость посмотреть на их трусливые физиономии, прежде чем отпустить на волю. Ведь я тогда заставил себя, пересилив своё отвращение, лично взглянуть на людей, считавших себя учениками мужественного и отважного человека, дабы, взглянув им в глаза, понять логику их подлого поступка, когда они дружно сбежали, бросив своего наставника и друга.

Мне просто хотелось увидеть, каких же учеников набрал себе самозванный пророк по имени Иисус, которого стоило уважать, ибо он напомнил мне легионера, сражавшегося до последнего вздоха на поле боя, но не сдавшегося врагу. А вот жизни их мне были не нужны.

Скажу честно, что встреча с бывшими учениками произвела на меня самое препротивнейшее впечатление, ибо я понял, что бегство и трусость были чертой их характера, а не какой-то мимолётной слабостью. Они не смогли побороть в себе боязнь быть убитыми, так как никогда всерьёз не задумывались, какие последствия могут ожидать смутьянов и мятежников, ведь претензии проповедника и его учеников были весьма амбициозны. Иисус-то, как я понял, претендовал не на израильский трон, он хотел стать властителем душ и умов людских, а это означало быть выше всех земных царей. Но ученики были недостойны своего дерзкого учителя, так как они не поняли, что только человек, умеющий в случае необходимости подавить в себе страх, способен пойти на подвиг, не взирая ни на какие опасности и даже саму смерть. Не увидел я в глазах рыбарей и прочих ремесленников смелой безрассудности, душевного порыва, дерзости и отваги их учителя.

В крепости Антония на Мостовой площади, куда их вывели перед тем, как отпустить, они думали только о том, как бы сохранить свою жизнь, а потому и не вспоминали ни о смерти проповедника, ни о пропаже его тела. Пленники пресмыкались передо мной, лебезили, смиренно и преданно заглядывали в глаза, даже плакали, дрожа от страха быть распятыми, как Назорей. Они дружно обвиняли друг друга, спорили и переругались между собой, но что меня более всего удивило, так эта та готовность, я бы даже сказал, подхалимская радость, с какой приняли бывшие ученики наказание плетью, пообещав тут же уйти из города.

«Никакой человеческой гордости! Рабы!..» – с неприязнью подумал я об их поведении. Мне было противно смотреть на это человеческое слабодушие и, не сдержав своих эмоций, одного из заложников я лично бичевал кнутом на Мостовой, приказав своим воинам при этом бить в барабаны, дабы заглушить громкий его визг и вой. Только после их публичного позора всех пленников выгнали из крепости.

Вообще в течение этих нескольких последних месяцев мне исключительно пришлось заниматься не своими делами. Я был вынужден общаться с почти сумасшедшими людьми, постоянно придумывавшими для себя какие-то совершенно пустые занятия, вместо того, чтобы действительно браться за какую-нибудь сколь серьёзную работу. Они не воевали за новые земли, не подавляли бунты и мятежи, не крепили силу государства, не охраняли рубежи империи и не приумножали богатства Рима, а только интриговали, скандалили, спорили и забрасывали друг друга камнями.

Итак, поиски тела казнённого проповедника успехом не увенчались, а поэтому первосвященник и члены Синедриона пребывали в бешенстве. По их приказу храмовые стражники, что ночью охраняли гроб Назорея, были жестоко наказаны. Их, как всегда, приговорили к побитию камнями, что и сделали тем же вечером под стенами Иерусалима.

Каиафа в течение почти двух дней пытался встретиться со мной, но я отказал ему, так как прекрасно понимал, что он будет склонять меня к дальнейшим поискам, требовать наказания всех тех, кто был с проповедником, обвиняя оставшихся учеников в краже тела своего умершего учителя. Правда, вместо меня с ним разговаривал один из моих центурионов. Беседа та была весьма интересной, и Марк потом подробно пересказал мне, о чём его просил первосвященник и на чём особенно настаивал. Мои предположения относительно требований Каиафы оказались верными.

– Я встретил первосвященника на террасе дворца, – докладывал Марк, – Каиафа был в жуткой ярости. Он очень сильно требовал, истерично кричал, брызгал слюной, угрожал отправить жалобу в Сенат, если мы прекратим поиски. Просил сурово наказать всех учеников проповедника или отдать их на суд Синедриона. На мой вопрос, есть ли у него доказательства их причастности к похищению тела Назорея, он стал убеждать меня, что только они могли это сделать, ибо выгоду свою видели в том. Но я, игемон, ему ответил: «Для вас, книжников, тоже было выгодно, чтобы умерший проповедник пропал бы навсегда. Так, может, это вы, жрецы, выкрали мёртвого Назорея для того, чтобы похоронить того в общей могиле, а теперь нашими руками хотите расправиться с его сторонниками?»

– Ну, а что же ответил первосвященник? – рассмеялся я, ибо мне понравилось, как Марк провёл ту важную беседу.

– Что, что? Ушёл сам не свой, игемон, даже от расстройства посох свой забыл. Потом слуга его прибегал.

– Ты всё правильно сказал, Марк. Молодец! Пусть сами занимаются своими распрями между собой и своими богами. У нас и без них дел полно.

Мне тогда подумалось, что на этом разговоре между Марком и Каиафой, наконец, закончилась история моего рокового столкновения с первосвященником и прочими иудейскими жрецами, но, оказалось, что предположения те были ошибочными. Всё оставшееся время до окончания моего пребывания в Иудее Каиафа явно или тайно будет давить на меня и постоянно отсылать жалобы в Рим кесарю или в Дамаск легату Сирии. В конце концов он так допечёт мне, что я смещу его с должности первосвященника. Но это произойдёт ещё не скоро, не завтра и не месяц спустя, а через целых три года. Пока же мне предстояло закончить кое-какие дела в Иерусалиме и потом уже отправиться к себе в резиденцию. Я не мог пустить расследование на самотёк, ведь в деле с пропажей тела косвенно оказалась замешана и моя жена Клавдия.

Мы раньше с ней как-то не разговаривали на религиозные темы, и вообще не затрагивали ни своих, ни чужих богов. Слишком мало времени было у меня, чтобы рассуждать с ней на философские темы. Я никогда прежде не предполагал, что Клавдия может серьёзно воспринять чьи-то посторонние, по существу варварские, мысли. И только после нашего с ней разговора мне вдруг стало совершенно ясно, что она являлась давней поклонницей проповедника из Капернаума. Я был удивлён этим увлечением моей жены, но посчитать её взгляды недостойными, а тем более преступными просто не мог. Может, действительно, в словах Назорея содержалось что-то полезное для людей, и Клавдия нашла в его учении для себя какой-то смысл, но меня проповедник ни в чём не убедил. Хотя я всегда соглашался с утверждениями своей жены, что нужно уважать чужих богов, дабы потом не обидеть своих. Однако рассказы Клавдии и Валерии, её рабыни, о чудесных проповедях Назорея, которые в редкие наши встречи мне настойчиво излагали, а я весьма внимательно и с большим удовольствием слушал. Они были очень интересны, но не более того, ибо меня всегда переполнял скептицизм.

– Какой-то мужчина в белых одеждах у входа в пещеру, которого они потом не видели. Глупости всё. А женщины всегда склонны к преувеличению. Это всё проделки Каиафы и его тестя, бывшего первосвященника Ханана. Вот истинные злодеи всего! – таковы были мои окончательные выводы относительно странной пропажи тела умершего Назорея.

Да, кстати, крестики, что каким-то неведомым и необъяснимым способом оказались в моей руке, я отдал Клавдии. Правда, она очень сильно встревожилась, когда услышала мой рассказ о том, как попали ко мне эти две маленькие железные вещицы, ведь я был вынужден рассказать ей своё необычное сновидение. Клавдия тут же к одному из них привязала тонкую шёлковую нить, а потом и к другому, совершенно не обращая внимания на мой изумлённый взгляд. Затем она осторожно, и я бы даже сказал торжественно, надела себе на шею этот маленький крестик, который тут же сиротливо затерялся среди её золотых украшений. Клавдия хотела и второй надеть, правда, уже на меня, но я уклонился от её попыток сделать это, чем вызвал явное огорчение своей любимой жены.

– Дорогой мой! Ну, прощу тебя, надень крестик! Он сохранит тебя от внезапной опасности, злых наветов и чёрного глаза! Поможет тебе в трудный момент! – упрашивала она меня. Только усилия её были напрасны.

– Какие здесь опасности, Клавдия? Что ты говоришь? – отшучивался я, – здесь всё тихо и спокойно, как в Риме. А с подлыми доносами первосвященника я и сам справлюсь!

Но Клавдия продолжала настаивать на своём и, в конце концов, добилась, что крестик всё-таки оказался на моей шее, но только произойдёт это не сразу, не в тот же вечер, а многие годы спустя.

А пока я вновь оставил свою жену на попечение рабынь, чтобы ещё раз перед отъездом из Иерусалима осмотреть, как идут приготовления к строительству водопровода. Ровно год назад мной было принято решение провести в город воду, дабы снабдить ею гарнизон крепости Антония. Акведук, по которому следовало протекать живительной влаге, должен был протянуться от источника в долине Енном и далее через Нижний город к царскому дворцу, а уже оттуда достигнуть крепости.

Начинало вечереть. С небольшим отрядом в двадцать всадников я только выехал за ворота Иерусалима и даже не успел ещё покинуть его окрестностей, как наткнулся на правоверных иудеев. Они столь громко кричали, спорили и о чём-то ругались, что в запале своей перебранки даже не заметили меня и мою свиту. Люди были очень разгорячёны и взбудоражены. Мы остановились и стали с интересом издали наблюдать за толпой, ожидая, когда же, наконец, перессорившиеся иудеи кинуться в драку между собой, но вдруг спорщики внезапно и резко отхлынули в сторону, оставив перед собой одиноко стоявшего человека. С большого расстояния, что мы находились от толпы, я не мог никак разглядеть: мужчина ли то был, женщина ли?

Да, это собственно и не имело большого значения, ибо было вполне очевидным, что сейчас как всегда последует более всего любимое иудеями наказание. И я не ошибся в своих предположениях, так как буквально через мгновение в несчастного человека полетел град придорожных камней. Мне ужасно не хотелось в очередной раз вмешиваться в их разборки, но долг прокуратора повелевал прекратить самосуд, ибо личным указом я запретил устраивать побитие кого бы то ни было без расследования Синедриона и утверждения мной вынесенного приговора. Я подал рукой знак, и мои воины тут же повернули в сторону бесновавшейся толпы.
Мы шли рысью, своими флангами охватывая людскую массу. К сожалению, не известно мне было в тот миг, что мои извечные споры и раздоры с первосвященником Каиафой так и не закончились, а напротив, наша неприязнь ещё более усилится именно после этого случая моего вмешательства. Видимо, слишком уж тесно переплелись, спутались, перемешались между собой нити моей судьбы и первосвященника, вовлекая, как оказалось потом, в этот образовавшийся большой клубок всё большее и большее количество людей и многочисленные чужие жизни.

***

Первосвященник Иосиф Каиафа был вне себя от ярости и оттого не находил себе места.

«Этот нечестивец, – думал главный жрец обо мне, – практически уже прекратил поиски и отпустил всех учеников самозванца на свободу, вместо того, чтобы повесить их рядом с Назореем».

Он метался по дому, срывая зло на всех, кто попадался ему на глаза. Стражников, что проспали злоумышленников, которые похитили тело, Синедрион осудил быстро очень жестоко, но если бы это могло помочь в поисках преступников. Только на этом неприятности жреца не закончились.

Много, очень много неожиданных и весьма неприятных для себя новостей получил первосвященник в первый день новой недели. У него от них уже голова шла кругом. Нужно было что-то предпринимать, но вот что, Иосиф пока не знал.

«Надо бы сходить к тестю. Старик мудр и наверняка даст дельный совет», – размышлял про себя Каиафа, когда к нему прибежал запыхавшийся слуга. Этот молодой парень как раз и принес ещё одно сообщение, которое настолько поразило Каиафу, что его чуть, было, не хватил удар. На какое-то мгновение первосвященник даже лишился дара речи, услышав неожиданную новость, но за много лет интриг и борьбы он научился держать удары судьбы. С ранней юности ему пришлось сражаться за то, чтобы занять достойное место в обществе, добиться уважения и скопить богатства, а потому, имея столь богатый опыт, Иосиф умел быстро брать себя в руки и не впадать в отчаяние, даже в самых сложных ситуациях, преподносимых ему жизнью.

Итак, весть, необычную и поразительную, Каиафе принёс его слуга, которого он послал в крепость Антония следить за всем, что там будет происходить. Первосвященник строго наказал ему, чтобы тот своими глазами увидел бы, как поведут осуждённого Назорея из крепости на Лысую гору, дождался бы смерти проповедника, и после донёс об этом сразу же и во всех подробностях. Главный жрец желал первым узнать о кончине самозванного пророка, дабы потом немедленно приступить к осуществлению задуманного им секретного плана: тайно похоронить Назорея и обязательно в общей могиле.

Рувим, так звали молодого слугу, был прытким парнем, и Каиафа ему полностью доверял. С самого утра, когда суд Синедриона ещё только проходил в доме жреца, а слуга уже стоял в готовности на площади в крепости Антония, где на брусчатке лежали сколоченные деревянные кресты, ожидая, когда приведут проповедника. Однако там слуга пробыл недолго. Даже не дождавшись, когда преступников уведут на место казни, юноша в крайне взволнованном состоянии покинул площадь и быстро побежал в сторону дома первосвященника. Рувим шумно ворвался в комнату главного жреца и начал ему с самого порога что-то быстро-быстро шептать, будто слова его мог услышать кто-нибудь посторонний.

– Погоди, погоди Рувим! Не спеши! Что ты там бормочешь? Я ничего не могу понять. Подойди ближе и, не торопясь, говори толком, что случилось? – строго и недовольно пробурчал Каиафа, ибо ничего не понял из торопливого и сбивчивого рассказа своего слуги.

– Хозяин, хозяин, – чуть отдышавшись после скорого бега, вновь зашептал слуга, – я слышал, у неё ребёнок будет, она здесь в городе, он сказал…

– Говори толком! Не спеши! Кто и кого ждёт? Что за ребёнок? Чей? – не вытерпев, заорал во всё горло первосвященник. Он вдруг понял, всей своей сущностью главного ревнителя Закона догадался, что новость, принесённая слугой, будет не только неожиданной и весьма неприятной, но скорее сногсшибательной, и не ошибся в своих предположениях. Первосвященник строго взглянул на дрожавшего от возбуждения парня и вдруг отвесил своему слуге звонкую пощёчину. Казалось, что этот удар произвёл положительное воздействие на Рувима. Юноша часто заморгал, вытер выступившие на глазах слёзы, потом немного потёр покрасневшую щеку и успокоился. Не прошло и мгновения, как слуга, уже не торопясь, стал рассказать Каиафе обо всём, что увидел и услышал на Мостовой площади, когда осуждённого на распятие плотника выводили из подземелья крепости. Новость, действительно, оказалась ошеломляющей.

– Я случайно всё узнал, – начал, было, вновь горячиться слуга, но под тяжёлым взглядом первосвященника сдержал бьющие через край эмоции. А ведь юноше хотелось заслужить похвалу Каиафы за своё радение перед ним.

– Когда легионер своим кнутом самозванцу всыпал как следует, то тот, значит, мешком упал на землю. Ха-ха-ха! – засмеялся Рувим, вспоминая увиденную сцену избиения и, непонятно отчего и с какой такой радости, потирая руки, – в это время из подвала вышла девица. Я её раньше никогда не видел, но явно не местная. Красивая, молодая, стройная такая вся, ладная, со светлыми волосами. Глаза большие, ресницы… – вдохновенно рассказывал Рувим, но остановился, испуганно прервав своё повествование от громкого окрика хозяина.

– Не отвлекайся на мелочи! Говори суть! – строго одёрнул молодого слугу первосвященник. Юноша вздрогнул и, опасливо поглядывая на жреца, продолжил, – вот я и говорю, не наша она, не иудейка. Самозванец упал на дорогу от удара как раз рядом с тем местом, где я стоял. А девушка та, увидев, как кровь преступника брызнула из его спины, чувств лишилась. Так вот, он к ней наклонился, поцеловал её и шепнул: «Береги сына!»

– Ты, не ошибся, не ослышался, Рувим? – будучи совершенно обескураженный услышанным известием, чуть неуверенно переспросил Каиафа слугу и затем с лёгким недоверием, но весьма внимательно, посмотрел на него.

– Что ты, хозяин? – замахал Рувим руками, – я эти слова своими собственными ушами слышал, ведь сказал же, что совсем близко находился от этой парочки. Он ещё что-то говорил ей, шептал так нежно и ласково, – немного глумливо и чуть кривляясь, закончил слуга свой рассказ. Он уже потирал про себя руки в предвкушении похвалы, а, возможно, даже и хорошей награды, но не дождался ни того, ни другого. Первосвященник, напротив, вдруг грубо перебил его.

– Ты проследил за девушкой? Куда она пошла с площади? Выяснил, как её зовут и где она живёт? – первым же вопросом поставил Каиафа своего слугу в тупик.

– Н-е-е-е-е-т! – удивлённо и вместе с тем обречёно протянул Рувим, ибо сразу понял, что награды ему никогда уже теперь не увидеть, а вот наказание ещё одно, вполне вероятно, последует.

– Я, как только услышал эти слова, так прямо сразу прибежал тебе доложить, хозяин! – попытался он оправдаться, ибо понял свою ошибку.

– Так она только ждёт сына, или сын уже родился? Что скажешь? – вновь строго спросил Каиафа, и снова вытянулось лицо его слуги, ибо ясного ответа на вопрос хозяина у него, конечно же, не было. Рувим только пожал плечами и молча отошёл чуть назад. Зная вспыльчивый характер своего господина, и потому опасаясь его гнева, который вполне мог закончиться жестоким избиением, слуга решил держаться от первосвященника подальше.

– Ладно, Рувим, иди с Богом! – в совершенно расстроенных чувствах Каиафа махнул рукой, и когда слуга покидал комнату, крикнул ему вслед, – Малха позови ко мне! Срочно!

Начальнику храмовой стражи Каиафа доверял более всех, ведь именно ему он поручил схватить плотника из Назарета в Гефсиманском саду и тот выполнил сие трудное задание прекрасно. Пока слуги искали Малха, первосвященник, молча сидя в своём кресле, мучительно размышлял, что же ему предпринять. Не знал в тот момент главный жрец, что пройдут всего лишь сутки и ещё одна жуткая весть, словно каменная глыба с горной кручи, обрушится на него. И будет то известие о необычной происшествии, то есть о пропаже тела проповедника. Но завтрашнее время пока не наступило, а потому и ломал пока Каиафа голову над имевшейся сейчас сложной проблемой, не ведая ещё о будущих трудностях. Первосвященник никогда не впадал в отчаяние, но после известия, что у казнённого самозванного пророка, возможно, есть сын, он был весьма близок к панике.

– Мало, оказалось, схватить и казнить самозванного пророка, так теперь ещё придётся и семя его вытравливать. Кто бы мог подумать, что у какой-то девки, которая и родом-то неизвестно откуда, ещё будет ребёнок! И от кого? От этого нищего негодяя, смутьяна и болтуна! Хотя, впрочем, почему этого не могло случиться? Ведь если он был нормальный мужик, то произошедшее вполне естественно! Да-а-а-а, не возможно всего предусмотреть! – еле слышно проговорил сам себе первосвященник, с трудом сдерживая свои эмоции.

– Не хватало нам ещё одного борца за справедливость, братство и равенство. Если она родит мальчика, то вся Галилея, а может и Палестина? О, Бог мой, Бог Авраама, Бог Моисея и Бог Исаака, мне даже не хочется думать, какая карусель завертится с рождением сына казнённого проповедника, когда об этом событии узнают его ученики и сторонники! Да и прокуратор постарается как-нибудь использовать сие обстоятельство в свою пользу! Что же делать? Что? А ведь есть только единственный выход. Правильно говорили в старину наши предки, чтобы сын не мстил за отца, убей сына и мать его!

Начальник храмовой стражи прибыл сразу же, как только услышал, что его требует к себе первосвященник. Малх уважал главного жреца иерусалимского Храма, уважал его за жёсткость и жесткость по отношению к отступникам от истинной веры, ибо в этом считал себя очень похожим на своего господина. Когда храмовник вошёл в зал, то застал хозяина в весьма расстроенных чувствах.

– Что случилось, хозяин?

– Малх, ты слышал новость, что принёс Рувим? – спросил его Каиафа, как только начальник стражи появился на пороге.

– Нет, хозяин! Он мне ничего не сказал. Пробежал мимо меня, словно ошпаренный, потом вдруг остановился, прокричал, что ты меня желаешь видеть, и убежал. Не в себе он был! – ответил главный стражник, подходя к жрецу.

– Так вот, оказывается, самозванец, которого мы отправили на крест, имеет сына! Как тебе это известие? – у первосвященника даже чуть отлегло от сердца, когда он увидел, как вытянулось от удивления лицо верного Малха. Не одному ему неожиданная новость испортила настроение, и это, безусловно, радовало.

– Ты ведь знаешь Рувима, этого растяпу? Вместо того, чтобы проследить за девкой, что носит в своём чреве семя преступника, наш ротозей бросил всё и прибежал сообщить мне об этом.

Затем первосвященник подробно пересказал Малху всё, о чём поведал ему слуга. Начальник храмовой стражи с большим вниманием выслушал своего господина, ни разу не посмев перебить.

– Рувим всегда был дураком, хозяин! Хорошо, хоть догадался рассказать сразу, а не через месяц или год. Теперь надо постараться найти эту неизвестную девку, – как бы размышляя вслух, сказал начальник храмовой стражи после того, как Каиафа закончил свой рассказ.

– Где и как? – чуть обречёно спросил главный жрец.

– Ты не расстраивайся, хозяин, я отыщу её! – успокоил его Малх.

– Ну, и как? Как ты это сделаешь? Где ты её найдёшь? Кто она, откуда, как её имя? Мало ли женщин ходило следом за самозванцем? Попробуй теперь отыскать её в Иерусалиме среди сотен и тысяч женщин! – озадаченно говорил первосвященник. Он мало верил в успех, но Малх попытался переубедить своего господина. Аргументы главного стражника были так логичны, а доводы столь убедительны, да и говорил он до того уверенно и осмысленно, что своими речами обнадёжил первосвященника и вселил в него уверенность в успехе предстоящих поисков.

– Думаю, хозяин, нам следует вновь обратиться за помощью к трёхпалому, что указал мне в саду на Иисуса. Имя я его знаю. Иуда! Он был любимым учеником самозванца. Откуда мне это известно? Так ведь кому ни попадя, не доверил бы Галилеянин общие деньги. Казначеем он был у них. К тому же Иуда знает всех, кто ходил с самозванцем. Девушка, безусловно, ему знакома. Он жаден и корыстен, за деньги сдаст и её, – убеждённо сказал начальник стражи, ибо был абсолютно уверен, что найдёт девушку, но начать нужно было с бывшего ученика.

– Умный ты человек, Малх, и мудрый! Но только как же мы найдём Иуду? Я расплатился с ним и после этого он словно в воду канул, – осторожно и чуть неуверенно спросил своего слугу первосвященник, надеясь про себя, что тот обязательно подскажет выход из затруднительного положения, и не ошибся в своих надеждах.

– Я его найду! – решительно заявил Малх, – мне как-то говорили, что он собирался купить землю где-то в окрестностях Иерусалима, вроде, на юге от Сионской горы, кажется, в местечке Акелдама. Не беспокойся, хозяин, солнце не успеет скрыться за горизонтом, как я приведу к тебе Иуду. Сколько монет я могу обещать ему за очередную услугу?

– У нас с ним цена стабильная! Тридцать монет серебром! – усмехнувшись, ответил Каиафа. Первосвященник был очень доволен, ведь Малх, его лучший слуга, надёжный и верный, никогда ещё не подводил своего господина.

***

Иуда договаривался с одним местным жителем об условиях продажи большого участка земли, который сам купил за тридцать монет серебром, полученными в уплату за оказанную услугу первосвященнику, когда во двор его тайно приобретаемого дома неожиданно вошёл Малх. Бывший ученик Иисуса сразу узнал начальника храмовой стражи.

– Что-то не очень ты рад встречи со старым другом? – вместо приветствия прокричал с порога слуга главного жреца.

Иуда внутренне напрягся, но ничего не ответил, ибо не ожидал, что когда-нибудь ему придётся встретиться с Малхом. Сказать, что приход начальника храмовой стражи очень сильно напугал Искариота, было нельзя, но и утверждать, что его обрадовало это неожиданное посещение, он так же не стал бы. Откровенно говоря, Иуде всегда хотелось побыстрее забыть то общее их дело, которое свело вместе этих двух человек: ученика и слугу столь разных людей, как Иисус и Каиафа. Наверное, поэтому после успешного завершения общей работы Иуда никогда больше не искал с ним встречи.

Вот и теперь Искариот, как только увидел храмовника, сразу же понял, что тот пришёл к нему за помощью. Об этом было нетрудно догадаться, так как у Иуды с первосвященником был полный расчёт.

«Они мне ничего не должны, я им тем более, значит, Малх специально искал меня, потому как я нужен первосвященнику. Это очень интересно! Но теперь, главное, не продешевить, как в прошлый раз!» – думал Искариот, тем не менее, опасливо и насторожено поглядывая на Малха. Но сейчас Иуду более всего волновало то, что пришедший слуга первосвященника вполне мог помешать его удачной сделке. Договор, который собирался мой бывший тайный соглядатай заключить, обещал быть весьма выгодным. Уроженец Кериота выгодно отдавал свой участок и намеревался получить от продажи земли неплохие деньги. Он уже всё обговорил, уточнил всякие мелочи, и оставалось только ударить по рукам, заключив сделку, но посланец жреца неожиданно, как того и боялся Искариот, вмешался в разговор:

– Заканчивай Иуда торговлю! Завтра продолжите торги! У меня очень важное дело и выгодное для тебя. Серебром получишь не меньше, чем за свою прошлую услугу!

Эти слова Малх подкрепил весьма многозначительным взглядом и демонстрацией увесистого кошелька, который заманчиво звякнул приятным звуком лежавших в нём монет. Уроженец Кериота не заставил себя долго упрашивать. Он без лишних слов проводил со двора покупателя и, жадно посмотрев на кожаный мешочек с деньгами, твёрдо сказал:

– Передай, что сегодня вечером приду!

Иуда своё обещание сдержал. Правда, пришёл он не вечером, а намного позже, под покровом ночи. Время тогда только успело перевалить за полночь, когда в ворота дома, где жил первосвященник тихо, но настойчиво постучали. Каиафа ждал этого визита, хотя и не знал точного времени прихода своего давнишнего знакомого, но был уверен, что тот придёт именно ночью.

Первосвященник не спал. Он ждал обещанного визита. Услышав стук, жрец взял со стола светильник и сам спустился вниз, чтобы открыть калитку в воротах и впустить давно ожидаемого посетителя. На этот раз Иуда не кутался в накидку и не прятал своего лица, ибо ночь была тёмной и безлунной.

– Доброй ночи тебе, первосвященник Каиафа! Ты хотел видеть меня? Я пришёл. Говори, для чего я тебе понадобился? – немного высокомерно, как равному, сказал эти слова Иосифу его ночной гость.

– Ты, однако, Иуда стал очень смелым и дерзким. Времени прошло так мало, а ты так изменился. Разбогател, сказывают, на моих деньгах? Землю хорошую прикупил? Ну, чего встал? Проходи в дом! Разговор серьёзный, а на пороге такие дела не решаются, – довольно холодно ответил Каиафа, даже не ответив на приветствие приглашённого им же самим посетителя.

Ночной гость, немного помедлил, как бы в чём-то сомневаясь или опасаясь чего-то, но потом, пристально посмотрев в глаза первосвященника, решительно шагнул за ворота его дома. Каиафа шёл впереди, подсвечивая дорогу, как когда-то в храме, масляной лампой. Слугам он приказал сегодня ночью не выходить во двор без особой надобности, поэтому в саду и в самом доме никого не было. Первосвященник провёл своего гостя в зал, где обычно собирался на заседания Синедрион, творя скорый суд и быструю расправу.

– Что за дело у тебя, Каиафа, коли, Малх авансом выплатил мне от твоего имени тридцать монет серебром? Живу я тихо, работаю ещё тише, никому не мешаю, да и меня никто не беспокоит! – начал первым Иуда.

– Ты ведь всех знаешь из окружения бывшего своего учителя, что был казнён не без твоего, кстати, участия? Деньги ты получил хорошие, богатым сразу стал, – решил первосвященник ещё раз напомнить Искариоту о полученных за Иисуса деньгах, да заодно расставить всё по своим местам, дабы гость не забывался и понимал бы кто здесь хозяин положения.

– Торопишься очень, жрец! Я разве давал тебе расписку, или пришёл свидетельствовать в суд? – быстро парировал Иуда выпад Каиафы, нагло и самоуверенно при этом улыбаясь ему в лицо. – Не пугай меня, первосвященник, не боюсь! Никто на свете не сможет обвинить меня в предательстве, ибо все ученики Иисуса разбежались от страха, я же остался с ним, пытался защищать его, был сильно избит храмовой стражей. Пострадал я сильно за учителя своего, Каиафа! Это им всем надо бояться, но не мне. Никто не знает…

– Кроме прокуратора Пилата, – усмехнулся первосвященник, к своей радости увидев, как побледнел, испугался ночной посетитель, когда услышал его слова. Каиафа сказал эту фразу наугад, просто так, но, оказалось, что попал он в самую точку.

«Эге!? Да, он, поди, и от прокуратора деньги получал? Уж не состоял ли он случаем на службе у Пилата в качестве доносчика? – догадался жрец, но говорить об этом вслух не стал, мысленно подумав обо мне, – а не так уж он и глуп, этот римлянин!!»

Иуде не понравился намёк первосвященника на то, что ему известно кое-что о связях Искариота с прокуратором. Шевельнулось внутри тайного моего соглядатая подозрение, что догадывается о чём-то Каиафа, а это было весьма опасно. Ведь любое случайно слетевшее с языка первосвященника слово, могло стать известно его слугам, а те, быстро додумав и домыслив, разнесли бы слухи по базару, а, стало быть, и по всему городу. А за ними следом пошли бы гулять среди людей нехорошая молва и недобрые сплетни о нём, об Иуде. Такого исхода уроженец Кериота допустить не хотел, а потому он решительно поднялся со своего места, сделав вид, что намеревается покинуть дом первосвященника. Хотя, конечно, он этого не сделал бы никогда, так как сгорал от любопытства и нетерпения, да и от жадности, которая тут же рядом подвязалась, чтобы узнать для чего всё-таки пригласил его к себе главный жрец Иерусалима.

«Я ему понадобился, а не он мне!» – самодовольно размышлял Иуда. Искариот рассчитал всё верно, когда понял заинтересованность первосвященника в себе. Уроженец Кериота был хорошим лицедеем, и искусством обмана за время своей работы на меня овладел в совершенстве. Его серьёзный и немного обиженный вид, твёрдое решение уйти произвели впечатление и даже немного испугали первосвященника.

– Ну, ладно, хватит пререкаться. Помощь твоя прошлая была весьма полезной, оплачена она сполна и щедро. Я ведь не оспариваю твои заслуги. Одно дело у нас с тобой, только я за чистоту веры борюсь, а ты деньги за свою работу из священной казны получаешь… – примирительным тоном начал успокаивать своего гостя главный жрец, но Иуда, не дослушав до конца, грубо перебил его.

– Не смеши меня Каиафа насчёт веры. Беспокоишься, борешься ревностно! Прибереги эти сказки для своих поклонников. Твоя вера – богатство и деньги, и бог твой – золотой истукан. Правильно когда-то Иисус говорил, что кошелёк вас, священников, более всего беспокоит, а не чистая совесть. Плевать вы хотели на Бога! Вот если, к примеру, отменить Закон, чем ты жить тогда будешь? Ремесла-то ведь у тебя никакого нет, Каиафа! Кроме того, чтобы брать десятую часть со всех доходов, левиты ничего другого не умеют, – насмешливо, сказал Иуда. Его задели слова, что услышал он от первосвященника, вот и отплатил за обиду, обвинив того в стяжательстве и корыстолюбии.

Каиафа от этих слов своего ночного гостя побагровел, и глаза его налились кровью. Если бы он так сильно не нуждался в помощи Иуды, то, наверное, тут же приказал бы его схватить и отдать на растерзание своим свирепым сторожевым собакам, но не мог первосвященник позволить себе такой слабости, очень уж полезным человеком был сейчас для него уроженец Кериота.

– Ладно, давай о деле! – с большим трудом сдерживая ярость и негодование от наглого поведения Искариота, тихо сквозь зубы процедил Каиафа.

– Ну, ежели, ты сам предложил не спорить, то тогда говори, чего надо? Не тяни время! – спокойно проговорил Иуда, без приглашения усевшись на скамью. Сейчас он первосвященника не боялся, и вообще ему сейчас было некого опасаться. Его никто не считал предателем, ни один из бывших товарищей не поверил бы, скажи им кто, что это Иуда выдал Иисуса. К тому же, его друзья, если так можно было их назвать, разбежались и встречи с ним они не искали, да и сам Иуда особо не горел желанием видеть сотоварищей. Отношения у Искариота с другими учениками Иисуса как-то сразу не сложились, ещё с самого первого дня их знакомства. Уроженец Кериота искренне полагал, что они все тайно завидовали ему. А как было не завидовать, коли он, Иуда, был единственным земляком учителя и первым среди всех, ведь только ему доверил Иисус все денежные дела, да и артельную казну хранил Искариот, а не Кифа или брат его, или кто другой из общинников.

– Ты слушаешь меня, Иуда? – спросил Каиафа, ибо первосвященнику в какой-то миг показалось, что собеседник его совершенно не слышит, а думает о чём-то своём.

– Говори, говори, Каиафа! Я внимательно тебя слушаю! – бодро ответил ночной гость. Искариот обладал одной удивительной способностью, он умел и думать, и слушать, и разговаривать, и деньги считать, делая все указанные дела одновременно, недаром ведь поэтому и ценился всегда и везде именно за эти свои качества.

– Говори, жрец, говори! Я слушаю тебя! – вновь проговорил Иуда.

– В вашей общине ведь были женщины? – начал первосвященник.

Но Иуда, даже не дослушав его, перебил:

– Тебе, значит, нужна Мария из Меджделя?

– Да, наверное она, – последовал не вполне уверенный ответ Каиафы, ведь он действительно не знал, какая конкретно из женщин беременна, или хуже того, могла уже родить от Иисуса ребёнка.

– Учитель её любил, очень любил! Порой мне, казалось, что больше жизни и даже больше дела своего. Ради неё он готов был пожертвовать всем. В такую девушку нельзя было не влюбиться. Она красивая, умная, смелая, а глаза у неё…?! Ты бы видел, жрец, какие у неё глаза, – говорил Иуда, и от внимательного взора первосвященника не укрылся внезапно появившийся в глазах его ночного посетителя какой-то блеск радости и восхищения, как только тот заговорил о Марии.

«Ах, вот в чём дело!? Да он и сам влюблён в эту девицу из Меджделя, – понял сразу же Каиафа причину внезапно изменившегося настроения своего гостя. Почувствовав внутреннее удовлетворение, что нащупал слабую струнку в душе Иуды, на которой можно было бы неплохо сыграть, Каиафа даже похвалил сам себя за свою проницательность. – Для Иуды известие о том, что Мария беременна от Назорея и ждёт ребёнка, будет настоящим потрясением. Ведь очевидно, он ничего не знает об этом!» – радостно подумал первосвященник. Как оказалось потом, хитрый жрец не ошибся в своих домыслах. Каиафа правильно всё рассчитал, когда без всяких и долгих вступлений сразу сказал своему ночному гостю о цели их встречи.

– Так вот, Иуда, нужна мне эта девица, очень нужна! Помоги найти её! Оплата ведь хорошая! – довольно бесцеремонно, тоном, не терпящим возражений, заявил первосвященник.

– Она-то тебе зачем? – удивлённо вскинув вверх брови, спросил Искариот. Первосвященник не торопился с ответом. Он молчал и продолжал ждать, что же дальше скажет Иуда. – Ладно, я понимаю, если бы Синедриону понадобился кто-нибудь из его бывших учеников, – самодовольно принялся разглагольствовать уроженец Кериота, – взять хотя бы того же Кифу, или Андрея, ну Фому или кого ещё другого? Вреда, правда, от них сейчас никакого, ведь все разбежались, да и без Иисуса они навряд ли способны сделать что-то серьёзное. Без учителя эти невежды, как стадо баранов без пастуха. Одним словом рыбари! А женщины вообще ничего не делали. Смотрели ему в рот, слушали его, затаив дыхание, и ловили каждое его слово, еду готовили, стирали, так по хозяйству больше. Нет! От них никакой опасности. Вообще-то, повезло тебе, Каиафа, что наши с Иисусом дороги разошлись. Если бы… То мы бы с ним такого наворотили, таких дел, что тебе бы и всем вашим святошам не поздоровилось. Да и… – продолжал бывший ученик кичливо хвастаться своими так и неосуществлёнными замыслами. Первосвященник не перебивал его. Он прекрасно понимал, что все эти разглагольствования Иуды о своих самых сокровенных планах, якобы придуманных вместе с проповедником, в реальности – ответная реакция болезненного и уязвлённого самолюбия ученика Иисуса на собственную слабость перед способностями своего учителя. Очень уж хотелось моему доносчику выглядеть перед самим собой смелым, отважным, умным, а не просто подлецом.

Каиафа молча слушал Иуду. Спрятав под покровом темноты свой презрительный взгляд, первосвященник просто дал бывшему ученику проповедника возможность и время выговориться за молчание и страх, которые был вынужден претерпеть в течение многих дней, что ходил вместе с Назореем. Искариот тем временем всё говорил и говорил, доболтавшись до того, что вдруг заявил, будто бы вовсе не Иисус был головой их общины, а он, Иуда из Кериота. Каиафа ни разу не перебил своего гостя, и спорить с ним не стал. Он почувствовал, что внутренний конфликт, возникший у Иуды на постоянном чувстве ущемления собственного самолюбия и осознания превосходства над ним его учителя, даже казнённого, готов был выплеснуться на кого угодно в виде ненависти и мести. Первосвященник терпеливо слушал эти лживые слова и ждал, когда появится возможность вовремя подсунуть Иуде объект, на который бы тот смог направить всю свою накипевшую злобу. Каиафа не хотел никаких неожиданностей или «вдруг», он ждал момента, того самого, когда можно будет не просто сообщить Иуде неожиданную новость о Марии и удивить его, но огорчить, озадачить, добить окончательно, дабы тот без колебаний и сомнений выдал бы женщину, готовящейся стать матерью сына Иисуса. Первосвященник знал, как сделать так, чтобы любовь бывшего ученика переросла бы в ненависть и в запоздавшую зависть к уже умершему своему сопернику. И лукавый жрец почувствовал чисто интуитивно этот миг, когда уже можно было выложить всю правду о Марии своему ночному гостю, дабы разбудить в нём дикую ревность. Каиафа всё тонко рассчитал.

«Чем не повод для нового предательства? Он и своего учителя отдал из-за ревности и зависти, дабы самому обладать девушкой, а мне плетёт какие-то небылицы об идее! Одна у него идея – деньги!» – думал первосвященник. А ночной гость, тем временем, продолжал болтать всякую ерунду о том, как все уважали его, внимали его словам, как встречали, как слушали, любили, как Иисус советовался с ним, как…

– Она ждёт ребёнка! – решился, наконец, Каиафа огорошить своего собеседника убийственной для того новостью.

Иуда от столь неожиданного поворота в разговоре даже поперхнулся. Он замолчал, даже не закончив свою мысль, удивлённо устремив на первосвященника свои и без того выпуклые глаза.

– Кто ждёт ребёнка? – судорожно проглотив вдруг подступивший к горлу комок и вперив свой немигающий взгляд в первосвященника, переспросил Иуда после недолгого молчания.

– Как кто? Мария из Междделя! Твоя Мария! – Каиафа специально сделал ударение на слове «твоя», ибо ещё в начале разговора понял, что девушка была Иуде далеко не безразлична. Он не ошибся, ибо его ночной гость буквально рассвирепел, поняв смысл сказанной первосвященником фразы.

– У тварь! Строила из себя недотрогу, а сама, – брызгал слюной Иуда, раздражаясь от собственной ярости ещё больше и оттого не находя подходящих слов, которыми хотел бы наградить Марию за её, как он считал, подлый и мерзкий поступок.

– Погоди, погоди, Иуда! – не сделав даже попытки успокоить своего гостя, Каиафа. – Зачем же так сразу, тварь!? Её сейчас пожалеть надо! Она ведь беременна от твоего учителя и друга, Иисуса! Тяжело ей сейчас приходится. Успокоить бы надо, помочь! – продолжал он подливать масло в огонь.

– Всё равно тварь! Он что был мужем её? Да… – от негодования у Иуды просто не находилось слов, с чем бы сравнить поступок Марии. – Да как она посмела, когда я разбогател и собирался стать ещё богаче. Почему? Чем Иисус был лучше меня? А я только хотел уже к ней посвататься. Не так, как когда-то на озере. Такого предательства не прощают. Она даже смерти достойна, эта гнусная блудница! – почти теряя рассудок, бесился Иуда.

– Так ты покажешь, где живёт Мария? Насколько мне известно, она ведь всё ещё в Иерусалиме? Тем более тело её мужа, или кто он там был ей, ещё не захоронено! – продолжал разжигать возникшую у своего гостя злобу первосвященник, а Иуда молчал и только свирепо скрипел зубами.

– У неё не должен родиться ребёнок, а тем паче сын! – вдруг категорично бросил Каиафа.

– Хорошо! Я укажу дом, где она остановилась, – тихо, сквозь зубы, сказал, не задумываясь ни на секунду, почти прошептал, Иуда. Ненависть, дикая и беспощадная, душила его. Жуткая ненависть. Ненависть, которая была способна свести любого человека с ума. Бывший ученик Иисуса буквально тонул, захлёбывался в собственной злобе и зависти к тому, кого полюбила красавица из Меджделя. Решение его было окончательным и бесповоротным: «Месть должна быть жестокой! Но не этой продажной девке, которая так подло обманула меня, а тому, кто вошёл в неё и оставил в ней семя своё. Но он уже умер, значит, пострадать должен…»

– Но это будет дорого стоить для тебя, первосвященник! – с превеликим трудом, подавив в себе своё негодование, только и смог выговорить Иуда.

– Как обычно? Тридцать серебряных монет? И ты их уже, кстати, получил? – весело отозвался Каиафа, так как ему было, отчего веселиться, – дело-то, считай, уже решённое и обошлось весьма дёшево.

– Триста монет! – зло сквозь зубы процедил Иуда и, недолго подумав, решительно добавил, – золотом!

Теперь подошла очередь первосвященника поперхнуться от услышанной фразы, ибо запрошенная сумма была неимоверно велика.

– Ск-колько, ск-колько, ск-колько? – чуть даже заикаясь от волнения, переспросил Каиафа.

– Ты что, жрец, оглох? – грубо прикрикнул на него, будто на своего раба, разозлённый Искариот. – Я сказал триста! Триста монет золотом! И ни монетой меньше! – твёрдо, не поднимая глаз на собеседника, сказал Иуда. Услышав тон своего гостя, первосвященник внезапно совершенно чётко осознал, что спорить с Иудой бесполезно. Каиафа поднялся из кресла и вышел в соседнюю комнату. Вернувшись, он бросил на стол увесистый кошель. Ночной посетитель взял в руку тяжёлый кожаный мешочек с золотом, молча взвесил его на ладони и так же молча, не прощаясь, направился к выходу, но на полпути он неожиданно остановился и тихо, едва слышно, добавил:

– Совсем это не дорого! Любовь ведь продаю!

***

Прошло всего два дня после пятничной казни, и девушка всё это время продолжала ходить в Новый город, район Иерусалима, где в небольшом саду, недалеко от Лысой горы, был похоронен самый дорогой ей человек.

Мария с детства познала все трудности жизни. Родители умерли рано, и она сиротствовала в бедности и нужде. Правда, ее приютила родня сестра матери, но тётка и сама, имея троих детей, еле-еле сводила концы с концами. Никто не взялся бы предугадать, как сложилась бы в будущем судьба Марии, если бы не её встреча с Иисусом…

Он появился именно в тот момент, когда юная красавица уже не ждала спасения. Девушка в тот памятный для себя день возвращалась в свой родной Медждель. Она уже почти дошла до города, когда на неё напали три разбойника. Они догнали девушку и сразу накинулись на неё с криками и руганью, что она, дескать, обокрала их старого отца. Мария не стала спорить, а сразу же отдала нападавшим несколько мелких медных монет, что имела. Однако разбойникам этого показалось мало, и они захотели ещё поглумиться над несчастной сиротой, надругаться над её телом. Никого вокруг не было, кто бы смог ей помочь, ни единой души. Мария кричала, дралась, царапалась, но что могла сделать хрупкая шестнадцатилетняя девушка против трёх крепких мужчин?

Иисус пришёл неожиданно. Он ловко отделал разбойников суковатой палкой, обратив их в бегство. Мария полюбила его сразу, как только увидела. Иисус покорил девушку своим добрым отношением к ней, бескорыстием и щедростью, никогда она ещё не испытывала такого искреннего внимания к себе. Боже, как же сильно билось девичье, нежное сердце, готовое вырваться из груди, когда нежданный её спаситель подхватил лёгкое тело Марии, словно пушинку, на руки и понёс девушку к городу по пыльной вечерней дороге, ласково улыбаясь ей, шепча что-то доброе на ухо и успокаивая её.

Как быстро пролетело то время, счастливое и беззаботное, как не хватало Марии сейчас Иисуса, его весёлых глаз, его сильных рук, его ласковых слов, его сладких губ. Юная галилеянка не могла примириться с дикой для неё мыслью, что он умер. Она сердцем своим не приняла смерть любимого, хотя сама готовила Иисуса к погребению, обмывала водой и умащивала маслами его израненное покалеченное сильное тело, и похоронила своего любимого тоже она. Слишком большие переживания для хрупкого создания, а потому девушка, ходила, словно помешанная, и везде искала Иисуса, который обещал ей после смерти обязательно вернуться.

Пустая могила его, когда Мария пришла на следующий после субботы день в сад, вселила в девушку надежду и уверенность в том, что он всё-таки жив.

– Значит, он не умер. Воскрес!!! Кому могло понадобиться его тело? Он ведь давал честное слово, что придёт ко мне и к своему сыну. Иисус должен увидеть ребёнка, он так хотел и мечтал о нём! Просто он должен прятаться от злых жрецов, но он придёт ко мне, обязательно придёт! – бормотала вполголоса девушка, утром направляясь в сад, а вечером идя обратно. Своим странным поведением она обращала на себя внимание случайных прохожих, которые удивлённо и опасливо провожали её взглядом. Те же, кто знал о несчастье, постигшим Марию, жалели девушку, тихо переговариваясь между собой: «Совсем умом помрачилась, бедняжка! Каждый день и вечер ходит, двое суток уже прошло, как умер проповедник, а она всё на что-то надеется».

Действительно, Мария всё ещё надеялась. На что? А вот об этом знала пока только она. Мария не успела никому рассказать о том, что вечером того же дня, когда пропало тело Иисуса, к девушке явился её любимый. Произошла та чудесная встреча ранним утром. Ещё солнце не взошло, когда Мария вновь пришла в сад, к могиле своего возлюбленного. Погода стояла очень тихая. Весенний утренний туман рваными клочьями, словно упавшими с неба облаками, лежал между зацветшими деревьями. Вокруг никого не было. Полная тишина, да лишь слабое дуновение ветра, шелест молодой листвы и шорох сухой травы под ногами нарушали спокойствие печального для Марии места. Она осторожно шла к пещере, где два дня назад было оставлено тело Иисуса из Назарета. Неожиданно среди оливковых деревьев Мария увидела фигуру какого-то человека. Вначале она даже не поняла, что это был человек, ибо в тумане незнакомца, одетого во всё белое, Мария просто не сразу заметила. Когда же незнакомец, увидев девушку, направился к ней, она вначале испугалась и попыталась, было, скрыться, ибо посчитала, что это садовник или хозяин сада, который вновь примется ругаться и требовать с неё деньги за похороны. Мария хотела спрятаться за стволом дерева, но незнакомец вдруг окликнул её по имени, и хотя он находился от девушки довольно далеко, она услышала совершенно отчётливо знакомый голос: «Мария, что же ты убегаешь? Разве не узнала меня?» Девушка немного растерялась, так как подошедший к ней незнакомец в белых одеждах совсем не был похож на того Иисуса, которого она знала и любила.

«Но голос! Это ведь его голос! Мне ли не знать? – чуть испугано думала Мария, ибо перед ней стоял совсем другой человек. Волосы незнакомца волнистыми прядями ниспадали на самые плечи, борода была коротко и аккуратно пострижена. – Но ведь он не может быть таким! – протестовало внутри девушки её сознание, – мы, когда снимали его с креста, видели, как истерзано и покалечено было тело Иисуса: выбитые зубы, сломанный нос, изуродованные руки, перебитые ноги. Нет, нет, нет! Не может быть. Но голос! Я не могу ошибиться…»

Незнакомец улыбнулся Марии, присел перед ней на колени, посмотрел в её глаза, и вот только после этого девушка вдруг сразу узнала своего любимого человека. Туман тем временем продолжал сгущаться.

– Иисус! – восторженно воскликнула она, – ты жив?! Какая радость…, – Мария не успела больше ничего сказать. Эмоции, радость и счастье столь сильно переполняли нежную и любящую душу, что силы совсем покинули девушку, и она лишилась чувств. Красавица наверняка упала бы на росную траву утреннего сада, если бы не вовремя подставленные руки любимого её человека.

– Успокойся, успокойся, Мария! Иди домой и расскажи всем, что видела меня в саду. Мы ещё встретимся! – услышала девушка слова Иисуса, почти не видя его в плотном и вязком тумане раннего утра. Когда же непроницаемая молочная пелена рассеялась, рядом с девушкой уже никого не было, хотя где-то вдалеке и послышался шум шагов удалявшегося человека, но, может, то ветер играл сухой листвой и ветвями деревьев? Марии очень хотелось побежать вслед, догнать любимого, не отпускать его, но Иисус пропал вместе с рассеявшимся туманом. Девушка сразу поверила, что всё произошедшее с ней в саду не было видением, но явью. Она не желала согласиться с тем, что это внезапно налетевший ветер обманул её, играя и шелестя листвой, что туман ввёл её в заблуждение, но голос! Это был его голос. Разве могла она его не узнать? Мария совершенно не сомневалась в реальности того, что она мгновение назад говорила со своим учителем, другом и спасителем. Счастливая и радостная девушка всю дорогу до дома вспоминала слова Иисуса о том, что встреча их была не последней. По пути она зашла к подругам, которые разделили с ней все заботы о похоронах, и сообщила о чудесном событии, что произошло в саду. Они договорились через пару дней собраться в доме их давнишнего знакомого, проживавшего в Верхнем городе, и послушать её более подробный рассказ о необычном свидании.

Однако планируемая встреча не состоялась, так как тем же вечером Мария была схвачена моими людьми по подозрению в соучастии похищения тела казнённого проповедника. Правда, уже на следующий день я приказал отпустить девушку. Покидая крепость, она видела, как всех бывших учеников Иисуса, наказав кнутом, так же повыгоняли прочь со двора. Мария вначале обрадовалась этому, подумав, что сегодня же вечером они смогут все встретиться, и она обязательно расскажет им о том, что их учитель жив и здоров, и она разговаривала с ним. Но девушка даже не успела ни с кем из своих товарищей перемолвиться словом, так как все выпущенные на свободу соратники Иисуса тут же бежали из Иерусалима, опасаясь преследований первосвященника и его слуг.

Прошло несколько дней. В городе было тихо. Жизнь, скучная и тоскливая, совсем не радовала Марию. Время тянулось медленно и печально, но только одна мысль заставляла девушку жить – ожидание ребёнка. Мария только собиралась прилечь отдохнуть, как в дверь неожиданно громко постучали. Она никого не ждала, тем большей была её радость, когда Мария увидела на пороге улыбавшегося Иуду. Девушка всегда к нему относилась по-доброму. Она видела, что Иуда к ней не равнодушен, помнила его признание в любви на озере и предложение стать его женой, но воспринимала все эти знаки внимания как дружбу и не более. Мария всегда была благодарна Иуде за его помощь, так как никогда не забывала, что несколько лет назад именно он вместе с Иисусом спас её от насильников. А потом она знала и слышала, как учитель уважительно отзывался о своём земляке, доверив тому общую кассу. Да и недавние события в саду, когда за Иисусом пришли посланные первосвященником стражники, убедили Марию в верности Иуды. Ведь он был единственным, кто не убежал в панике и страхе, как все другие ученики, а остался и защищал проповедника, сражаясь в одиночку против целого отряда. Мария собственными глазами видела, как Иуда дрался, отбивался от храмовников и рухнул на холодную землю с разбитой головой, пролив за Иисуса свою кровь, хлынувшую ручьём из страшной раны на зелёную траву Гефсиманского сада. И юная галилеянка помнила об этом важном событии своей жизни.

– Иуда!? – удивлённо и приветливо улыбнулась Мария своему раннему и нежданному гостю, – проходи, проходи скорей! Я должна сказать тебе очень важную новость! Знаешь, а Иисус жив!!!

Иуда уже хотел войти в дом, но даже не успел переступить порог, когда, услышав последнюю фразу Марии о том, что учитель жив, так и застыл перед дверью с уже поднятой ногой. Сказать, что эта неожиданная новость удивила его, значило вообще не сказать ничего. Сообщение девушки очень испугало Искариота, оно буквально ввергло его в жуткую панику. Иуда испытывал подобный страх, пожалуй, только однажды, когда после встречи со мной, римским прокуратором, на его глазах обезглавили бунтовщика, а потом уже я лично отрубил ему пальцы, дабы мой соглядатай находился вне подозрений. И сейчас Иудой овладели ужас и точно такая же паника, как и много лет назад. Он стоял и не знал, что ему делать: то ли входить, то ли резко развернуться и убежать, скрыться, спрятаться навсегда?

– Не может быть! Это абсурд! Я видел своими глазами, как Иисуса распяли. А если? Не может быть! Ну, а вдруг! – пребывал в полном замешательстве бывший первый и любимый ученик казнённого проповедника. Страх, мелькнувший в его глазах, ему удалось скрыть, отведя взгляд в сторону. А вот свои руки, предательски задрожавшие как когда-то очень давно при встрече с римлянами, заставившими его убить своих соплеменников, он быстро спрятал за спину. Лицо Искариота побелело, а на лбу его даже выступил пот, мелкими холодными и противными каплями.

– Иуда, что случилось, почему ты так побледнел? Тебе не хорошо? Ты не рад моей новости, Иуда? – весело и беззаботно начала болтать Мария. Она сейчас искренне радовалась приходу близкого ей, как считала девушка, человека, а потому и не обратила внимания на резко преобразившегося Иуду, заметив только его бледность. Девушка сегодня пребывала в чудесном настроении, чтобы быть слишком наблюдательной и подозрительной. Ну, откуда Мария из Меджделя, носившая под сердцем ребёнка от любимого ей человека, могла бы узнать, как нынешней ночью Искариот без всяких сомнений и долгих колебаний назначил за неё хорошую цену? Не ведала Мария, что она и её ещё не родившийся сын уже проданы Иудой, который получил немалые деньги за свою очередную услугу первосвященнику Каиафе. Красавица-галилеянка в который раз уже что-то там говорила об чудесно ожившем Иисусе, но бывший ученик проповедника её не слушал. Долго ли собирался простоять Иуда с занесённой ногой, не переступив через порог, неизвестно, если бы не первосвященник, пришедший ему на помощь. Каиафа по поведению Искариота понял, что дело находится на грани срыва, а потому, довольно грубо оттолкнув рукой опешившего уроженца Кериота в сторону, решительно прошёл внутрь дома.

– А где ты видела Иисуса? – участливо спросил главный жрец, захлопнув дверь перед самым носом Иуды, ибо посчитал, что пользы сейчас от того никакой не будет, а вот вреда ожидать стоило. Детальный план, разработанный ими ещё в доме первосвященника, от одной неосторожной фразы бывшего ученика мог потерпеть полный крах.

«Надо брать инициативу в свои руки, хотя такого поворота и я не ожидал», – думал Каиафа, стоя перед девушкой. Он добродушно и приветливо улыбнулся Марии одной из своих многочисленных улыбок, имевшихся в его запасе на всякие случаи жизни, после чего присел на низенькую лавку, стоявшую у стены.

– Итак, красавица, где же ты видела своего учителя, Иисуса? И давно ли всё произошло? Расскажи мне! Я внимательно послушаю! – с неподдельным интересом в голосе спросил Каиафа, одновременно пытливо вглядываясь в глаза девушки. Он вдруг сразу понял, что Мария говорит правду, и поверил ей, ведь тело-то казнённого проповедника пока так и не нашли.

Девушка, никогда ранее не видевшая первосвященника иерусалимского Храма, даже не представляла, с кем сейчас разговаривала. Не предполагала Мария, что перед ней сидит тот самый человек, который несколько дней назад отправил Иисуса на мучительную и долгую смерть. Но девушка полностью доверяла Иуде, своему товарищу, считая его за брата, а потому и не подумала о нём ничего дурного, ни малейшего подозрения в тот момент не возникло в её голове.

«Ну, не мог же Иуда привести ко мне кого попало? Он друг мой!» – так примерно рассуждала про себя Мария и подробно, ничего не скрывая, рассказала главному жрецу всё, что произошло с ней тем ранним утром в саду, когда она встретила Иисуса – живого и здорового. Первосвященник внимательно выслушал девушку, не перебив её ни разу. Он был так серьёзно настроен, что совершенно не обратил внимания на такую, казалось бы, мелочь, как открывшуюся дверь, и на своих слуг, стоявших толпой с открытыми ртами за его спиной во дворе дома и слушавших удивительный рассказ Марии.

«Девица, конечно, от горя чуть тронулась умом, – констатировал про себя Каиафа, – однако все эти глупости и бредни весьма опасны, ибо с таких вредных фантазий, особенно в первые часы, дни и месяцы начинают жить мифы, легенды и главное вера!!! Вероятно, что кто-то подшутил над Марией, а она приняла всё за чистую правду. Но теперь это совершенно не важно, кого она там видела: воскресшего проповедника или шарлатана, сыгравшего за мёртвого роль живого. Главное, что надо кончать со всей их бродячей шайкой бездельников и смутьянов. Если я не переловлю этих болтунов, которые начнут передавать рассказ тронутой девицы о воскрешении Иисуса Назарянина из мёртвых, то меня действительно вскоре могут обвинить в казни невиновного сына Божьего. Вон, как все слушают рассказ, аж рты раскрыли от удивления. Прихлопнуть надо всех учеников умершего самозванца, как мух, разом, одним махом, когда соберутся вместе», – размышлял про себя Каиафа. А девушка тем временем всё продолжала рассказывать о встрече в саду, придумывая такие подробности, которых на самом деле не было, но которые, возникнув от радости и восторга в её воспалённом мозгу, продолжали далее жить уже самостоятельно, приобретая видимость реальных событий.

– Ну и когда же ты встречаешься со своими друзьями? – тихим ласковым голосом спросил Каиафа. Ему было очевидно, что только через Марию он сможет узнать место сбора бывших учеников Назорея. Девушка, нисколько не сомневаясь, что перед ней также находится давний поклонник учителя, честно ответила, что послезавтра вечером.

– Ах, послезавтра вечером? – обрадовавшись, повторил Каиафа. – Прекрасно! Наверняка, ты им поведаешь о том же, что рассказала сейчас здесь мне, и что видела в саду утром живого Иисуса. Правильно я говорю? И где же назначено место вашего сбора? – первосвященник открыто улыбался Марии, всем своим напущено благодушным видом как бы говоря ей: не стесняйся, здесь все свои, мы ведь с тобой друзья.

Девушка уже собиралась, сказать, где встречаются послезавтра вечером члены их большой общины, которые имели смелость остаться в городе, но внезапная тревога, возникшая вдруг в глубине души, заставила её замолчать. Каиафа в то же мгновение понял, что Мария чего-то испугалась, вроде как что-то заподозрила. Жрец начал лихорадочно соображать, где же он совершил оплошность и как бы спасти положение. Каиафа был крайне удивлён внезапным поведением девушки. Казалось ведь, что всё шло так хорошо и плавно, словно по маслу: и разговор у них складывался весьма удачно, и беседа их была очень откровенной, и Мария уже хотела назвать ему место предстоящей встречи учеников казнённого проповедника, – но вдруг девушка засомневалась, словно чего-то испугавшись. Первосвященник постарался успокоить юную галилеянку. Он осторожно взял Марию за руку, ласково погладил её и, глядя прямо в глаза девушки, твёрдо и медленно, делая после каждого слова небольшую паузу, выговорил:

– Я твой друг! Меня привёл Иуда! Ему ты можешь сказать? Ведь он один из вас и так же должен присутствовать на вашем собрании?

Девушка подняла глаза на собеседника. Первосвященник смотрел на неё своим открытым, честным взглядом, поглаживая Марию по руке. Правда, улыбка его при этом была чуть натянутой, но девушка не обратила внимания на столь незначительную, внезапно появившуюся, странность в поведении незваного гостя. Она только почувствовала, что неожиданно возникшее её волнение начало постепенно уходить, и Мария уже хотела сказать, где точно и когда произойдёт встреча, но по какому-то наитию, вдруг возникшему в её душе, она обернулась и внимательно взглянула на людей, стоявших за дверью во дворе дома. Лицо Марии мгновенно побелело от испуга, ибо среди них она увидела Малха, начальника храмовой стражи. Мария узнала его сразу, да и не могла она так быстро забыть того, кто на её глазах заковывал в кандалы в прошедший четверг Иисуса из Назарета. Ушедшая тревога вновь вихрем ворвалась в сердце девушки. Малх же её не признал, просто тогда, в Гефсиманском саду ему просто было не до нее, он не обратил внимания на отчаянно сопротивлявшуюся галилеянку, ибо другие слуги занимались ею, а он тем временем как раз заковывал в железо Иисуса.

– А кто тот человек? – как бы ненароком спросила Мария Каиафу и, стараясь не выдать своего волнения и возникших подозрений, кивнула в сторону стоявшего среди слуг Малха.

– Который из них? Там много народа. Целая толпа собралась. Тебя кто конкретно интересует? – начал хитрить первосвященник, ибо понял, что девушка кого-то испугалась, а потому и заподозрила что-то не ладное. Он обернулся назад, полагая, что испуг Марии вызван чем-то необычным, ну, например, подошедшим римским патрулём или ещё чем, но ничего такого подозрительного Каиафа среди толпы не увидел, а посему спокойно ответил, – а тот… с отрубленным ухом? Так можешь не беспокоиться! Это мой верный слуга, Малх.

Назвав имя своего слуги, первосвященник совершил роковую для себя ошибку. Мария сразу догадалась, что этих людей Иуда привёл к ней в дом не случайно. А, вспомнив немного странное поведение Искариота в саду и здесь, в доме, она вдруг поняла, что это он, Иуда, предал учителя точно так же, как предаёт её сейчас. Мария усмехнулась и с ненавистью, взглянув на Каиафу, спросила:

– Если Малх твой слуга, то, значит, ты первосвященник иерусалимского Храма, Иосиф Каиафа?

Собеседник Марии даже не успел ничего ответить девушке. Он просто судорожно рассмеялся правильной догадке, ибо сразу понял, что разоблачён, и прикидываться кем-то другим не имеет смысла. Первосвященник уже начал привставать со своего места, дабы отдать Марию в руки стражи, как…

Далее же произошло то, о чём потом слуги и все те, кто был во дворе дома красавицы из Меджделя, боялись не только говорить, но даже вспоминать. Движение девушки было столь стремительным, что никто вначале не понял, что же произошло, зато все услышали громкий и хлёсткий звук, похожий на шлепок. Красная, почти пунцовая щека главного жреца стала ярким свидетельством того, что пощёчина была очень сильной. Первосвященник от неожиданности вначале сел, но затем вскочил со скамейки, на которой сидел во время всего разговора, и первое мгновение стоял неподвижно. Он был обескуражен, унижен, опозорен на глазах своих рабов и слуг. Жрец находился почти в невменяемом состоянии, ибо не мог понять, как эта хрупкая и безродная нищенка позволила себе поднять руку на него, главного человека в городе, осмелилась ударить его по лицу, тем самым, обесчестив первого священника Иерусалима. Кровь бурно прилила к голове Каиафы, отчего всё лицо его стало багрово-красным, а жилы на шее набухли.

Ярость буквально душила первосвященника и разрывала на части. Слуги рванулись вперед, чтобы накинуться на Марию, но, увидев, как изменился в лице их хозяин, отпрянули в страхе назад, боясь случайно не попасться под горячую руку главного законника Иудеи. К тому же Каиафа визгливым голосом истерично закричал во все горло и сильно затопал ногами: «Стоять! Стоять! Стоять! Я сам разберусь!» К кому относилась эта команда, было не ясно. Мария и так стояла неподвижно, бледная и строгая, посередине комнаты. Толпа же отхлынув от двери дома, замерла сама в себе, застыла в страхе и ужасе, в изумлении и ожидании, что же будет дальше.

Первосвященник тем временем плотно закрыл дверь и приблизился к стоявшей девушке, отважившейся дать ему пощёчину. Ярость его была столь огромной, что он хотел тут же задушить Марию, затоптать её на полу, забить ногами до смерти. Каиафа ненавидяще взглянул на дерзкую галилеянку, которая стояла перед ним одна, хрупкая, беззащитная и одинокая, полностью подвластная ему, его воли и желанию. Разные мысли беспорядочно метались в голове жреца, но все они сводились к одному, как ему поступить с преступницей, а в том, что совершённый девушкой поступок можно было расценить как преступление, первосвященник не сомневался, ибо себя считал Законом.

«Как она только посмела, эта мерзкая тварь, опозорить меня? – негодовал главный жрец Иерусалима, – что же мне теперь с нею сделать? Убить здесь же? Приказать, чтобы забили камнями? Отдать слугам? А может распять, как её приятеля? Или… – Каиафа даже не успел додумать до конца свою мысль, как замер… Нет, не оттого, что уже решил, как наказать девушку, просто сейчас он впервые внимательно взглянул на Марию, гордо стоявшую перед ним, и вдруг увидел, разглядел, как же она, действительно, была хороша собой. Высокая, статная, грациозная, с тонкой талией и красивой грудью девушка смотрелась просто великолепно. Мария буквально заворожила первосвященника. – Да эта галилеянка просто красавица, хотя совершенно не похожа на наших иудейских женщин. Удивительно, ведь Мария, кажется из Меджделя, что в Галилеи, а там проживают нечистые язычники, перемешанные кровью неизвестно с кем. Но, хороша-а-а!» – Каиафа с тайным вожделением любовался красотой девушки, забыв об обиде и оскорблениях, нанесённые ему мгновение назад её маленькой изящной рукой. Чем дольше длилось молчание, тем отчётливее первосвященник понимал, что хочет обладать этой непокорной и гордой галилеянкой, посмевшей дать ему, самому могущественному человеку Иерусалима и всей Иудеи, публичную пощёчину. Эта мысль, зародившись случайно и показавшейся ему вначале даже нелепой, короткое время спустя переросла вдруг в непреодолимую похоть, и, не понимая того, что он делает, Каиафа грубо схватил девушку за тонкую талию, быстро притянул её к себе, чтобы затем крепко прижать к своей груди. Чувствуя сквозь тонкую материю платья нежную молодую кожу галилеянки, её упругую грудь, первосвященник буквально зверел от вожделения, сатанел всё больше и больше, пожираемый негой желания, которое упорно затягивало его в трясину сладострастия. Грубые руки жреца лихорадочно и торопливо стали ощупывать Марию, дотрагиваясь до самых сокровенных мест женского её тела. Первосвященник даже закрыл от удовольствия глаза, ибо живо представил, как гладит нагое, нежное тело девушки, ласкает её грудь, как целует её, как…

– Мария, Мария, Мария! – горячим дыханием зашептал ей на ухо Каиафа, – будь моей наложницей! Живи в моём доме! Я озолочу тебя! У меня много денег, ты будешь жить как римлянка, даже лучше…

Первосвященник повалил Марию на пол и, навалившись на неё всей массой своего жирного тела, старался овладеть ею. Девушка боролась отчаянно, хотя и была та борьба неравной. Она плевала в лицо ненавистному жрецу, вырывала из его бороды волосы, её один раз даже стошнило от противного запаха лукового супа, исходившего изо рта Каиафы, но всё было напрасно. Первосвященника же строптивость Марии, напротив, разозлила ещё больше, и он усилил свои попытки овладеть красавицей. Каиафа даже чуть придушил девушку длинным поясом от халата, чтобы она поменьше сопротивлялась. Мария прекрасно осознавала, что помочь и спасти её в этот миг никто не сможет. Силы девушки были на исходе, вскоре они вовсе оставили её, после чего тело Марии как-то сразу обмякло и стало податливым. Первосвященник обрадовался, когда девушка прекратила бороться.

«Ну, наконец-то! Теперь она моя!» – вздохнул он облегчённо про себя. Первосвященник, лёжа сверху, вдруг завозился, запыхтел, путаясь в полах своего халата, длинной рубахе и прочего белья. И тогда галилеянка решилась на отчаянный шаг. Она неожиданно крепко обняла жреца за шею, обхватила его ногами и громко крикнула ему прямо в ухо:

– Ну, что тянешь? Давай! Только хватит ли у тебя сил, старик? – Каиафа, услышав эти слова, вздрогнул и заторопился, засопел в предвкушении предстоящего удовольствия, но вдруг ощутил, что дальше мечтаний об обладании красавицей дело у него не пойдёт. Горячая струя семени, неожиданно вырвавшись на волю, обильно оросила его собственные ноги. Мария также почувствовала это и разразилась безудержным смехом: – Да, ты не мужик, жрец?

Насмешка девушки над его мужским достоинством разозлила первосвященника пуще, чем пощёчина. С перекосившимся от злобы лицом Каиафа схватил Марию за горло и стал душить. Девушка сильно захрипела, хватая широко открытым ртом воздух, доступ которого перекрыли цепкие пальцы первосвященника, сжимавшие всё сильнее и сильнее её шею. Из носа юной галилеянки хлынула кровь. Надеяться ей было не на кого, и тогда взмолилась Мария, мысленно попросив: «Иисус, помоги мне, если ты видишь и слышишь меня с небес!?» Совпадение ли то было, или действительно дошла её просьба до Него, кто сейчас скажет? Но спасение пришло, и пришло довольно неожиданно…

В пылу жестокой борьбы Каиафа задел ногой небольшую лавку, на которой стоял оставшийся с ночи глиняный горшок с горячими углями. Он опрокинулся прямо на спину первосвященника. Угли быстро прожгли одежду жреца, заставив того прекратить душить девушку и спасать уже самого себя. Пока Каиафа сбрасывал загоревшуюся одежду и катался по земляному полу, дабы сбить огонь, Мария вскочила на ноги и хотела выбраться из дома. Однако первосвященник успел схватить её за длинные волосы. Но молодая галилеянка не собиралась сдаваться, она резко развернулась лицом к противнику и, что было сил, коленом ударила того в пах. Каиафа даже не закричал, так как от сильной боли у него мгновенно перехватило дыхание и он, выпустив из рук волосы Марии и согнувшись пополам, со стоном, похожим на мычание, рухнул на земляной пол. Тем временем юное создание, освободившись от насильника, осторожно выскользнула из дома через чёрный ход и бросилась бежать, не разбирая дороги, по направлению к городу. Она наделялась затеряться среди людей, найти спасение у знакомых или просто спрятаться на окраине в городских садах. Но сделать это Марии не удалось, ибо первосвященник быстро пришёл в себя. Прихрамывая и держась за низ живота, он в полубезумном состоянии и в дымящейся грязной одежде выскочил из дома во двор, напугав своим страшным видом всех стоявших там слуг.

– Задержать! Поймать! – прохрипел он своему верному Малху, указав пальцем в направлении убегавшей Марии. Слуга, словно злобный сторожевой пёс, бросился вдогонку за галилеянкой. Он быстро нагнал Марию и ловкой подножкой сбил её прямо в придорожную канаву. Девушка тут же попыталась встать, но Малх вновь ударил ее. Затем он подскочил к распростёртому телу девушки и, упёршись коленом ей в грудь, придавил беглянку к земле. Малх был доволен, что так мастерски справился с Марией. Не давая ей шевельнуться, он радостно во всё горло закричал:

– Хозяин, хозяин я поймал беглянку!

Каиафа, злой и удручённый своей неудачей, медленно подошёл к лежавшей на земле Марии. Двое других слуг, уже успевших прибежать на помощь к Малху, сидели на её руках и весело скалились при виде приближавшегося первосвященника. Начальник стражи слез с девушки и теперь уже держал беглянку за ноги. Первосвященник наклонился над распластанной, словно распятой, Марией и угрожающе прошипел ей в лицо, дабы никто не смог бы услышать этих его слов:

– Родить своего змеёныша ты могла бы только при одном условии, если бы согласилась на моё предложение! А теперь ты здесь, в этой канаве, сдохнешь, гадина! Или передумаешь?

Мария чуть приподняла от земли голову и кровью своей плюнула в ненавистное лицо первосвященника иерусалимского Храма. Каиафа молча утёрся и, размахнувшись, со всей своей злостью ударил девушку кулаком в лицо. Он не жалел её, а ненавидел, хотя мгновение назад и готов был озолотить за миг желанной близости.

– Побейте эту безродную босячку камнями! – коротко бросил Каиафа своим слугам и пошёл прочь. Не пройдя и нескольких шагов, первосвященник вдруг резко развернулся и подозвал к себе Малха.

– Проучите, но насмерть постарайтесь не забивать! Если останется в живых, привезёшь её в мой дом, однако сделаешь это тайно и ночью! – шепнул он на ухо своему слуге. Первосвященник был уязвлён тем, что проявил своё мужское бессилие перед Марией, что девушка посмеялась над ним, поэтому он для себя решил: «Вначале я должен овладеть этой тварью, а потом уже отдать её слугам или продать как рабыню, но сперва нужно обязательно вытравить из неё змеиный плод Назореев!»

Первосвященник ушёл. Марию тем временем отпустили, и она поднялась на ноги. Толпа слуг, радуясь предстоящему развлечению, угрожающе стала приближаться к девушке. Мария старалась не смотреть на своих убийц, она не искала в их глазах снисхождения или жалости, ибо думала в этот миг совершенно о другом. Мария просто верила и ждала, что скоро, очень скоро встретиться с ним, самым любимым и дорогим для неё человеком.

Внезапное чувство ненависти вдруг заставило девушку поднять голову. В толпе мелькнуло знакомое лицо. И сразу же взгляд галилеянки упёрся в человека, некогда признававшегося ей в любви. Но, правда, сейчас Мария увидела, как Иуда, недобро ухмыльнувшись ей прямо в лицо, первым поднял с земли самый большой камень…

***

Вперёд поскакал сотник Корнелий. С пятью всадниками он на скаку врезался в разъярённую толпу, а остальные легионеры охватили людскую массу с флангов и сразу же начали избивать разгорячённых иудеев. Нанося плашмя мечами удары налево и направо, мои легионеры быстро рассеяли кричащую ватагу и заставили слуг первосвященника прекратить бросать в камни в уже лежавшего на пыльной земле человека. Когда подъехал я, толпа, узнав меня, отхлынула от своей жертвы ещё дальше. Злобно сверкая глазами, иудеи о чём-то перешёптывались между собой, а некоторые даже пытались что-то прокричать мне вслед. Не глядя ни на кого и не обращая никакого внимания на крики, я прямо из седла наклонился над распростёртым на земле человеческим телом.

Это была женщина. Она лежала лицом вниз. Вся её одежда представляла собой сплошные лохмотья, пропитанные кровью и перемешанной с нею придорожной пылью. Я подал знак, и два легионера, тут же спешившись, подхватили бесчувственное тело под руки и перевернули на спину, чтобы можно было увидеть лицо жертвы. От неожиданности я даже вздрогнул, ибо никогда бы не подумал встретить здесь девушку, назвавшейся при первой встрече со мной женой казённого проповедника. Это была Мария из Меджделя.

– Кто посмел ослушаться моего приказа? – гневно спросил я, медленно разворачиваясь в сторону молча стоявших толпой слуг первосвященника. Что это слуги моего недруга я догадался сразу, как только узнал Марию, ибо никто другой, кроме Каиафы, просто не стал бы покушаться на жизнь этой девушки.

– Спрашиваю ещё раз, кто посмел ослушаться моего приказа? Разве забыт указ о том, что никто не имеет права казнить без одобрения на то прокуратора!

– Это не казнь, а наказание гулящей девки! – дерзко бросил мне один из иудеев, находившихся немного впереди всей толпы.

– Твоё имя? – резко оборвал его мой помощник. Савл чуть осадил своего коня и наехал его грудью на грубияна, рискнувшего надерзить римскому прокуратору. Центурион оттеснил иудея немного в сторону, наклонился из седла и, быстро схватив того за бороду, потянул вверх. Шея слуги вытянулось, и тот кожей своей почувствовал на ней смертельный холод острия боевого меча моего помощника.

– Понял, чего стоит твоя жизнь? Имя? – вновь задал свой вопрос Савл.

– Малх! – побледнев, ответил иудей.

– Отпусти его, Савл! – приказал я своему помощнику.

Слуга первосвященника отошёл немного в сторону толпы и оттуда дерзко и даже вызывающе вновь поглядел мне в глаза.

– Хорошо, Малх! Коли вы наказываете эту девушку за нарушение ваших законов, то и я сейчас, здесь же, накажу тебя за твою неучтивость к власти и неуважение к закону, который обязателен для всех. Артерикс, ты готов?! – окликнул я своего легионера.

– Обучи-ка вот этого чересчур грубого человека вежливости. Всыпь ему, как он того стоит!

Артерикс молча спешился и деловито принялся отвязывать от седла свой страшный кнут, которым владел, пожалуй, даже лучше, нежели мечом. Прежде чем приступить к делу, он вопросительно взглянул на меня. Я незаметно для других поднял три пальца вверх и затем, сжав кулак, отогнул большой и опустил его вниз. Легионер понимающе кивнул и направился к Малху. Для постороннего человека знаки, поданные мной Артериксу, ничего не значили, хотя смысл в них был заложен весьма глубокий: всего три дня жизни отпускались мной верному слуге первосвященника.

– Я начальник храмовой стражи! Ты не имеешь права! Нет такого закона! – закричал Малх, завидев приближающегося легионера. Слуга главного жреца кое-что слышал об искусстве Артерикса владения кнутом, а потому и задрожал от страха, почувствовав, как мурашки ужаса пробежали по его спине.

– Что ты сказал, Малх? Закон? Или мне послышалось? Ты, раб, вспомнил о законе? – мои брови удивлённо полезли вверх, – а по какому закону ты убивал эту несчастную девушку! Не припомню, чтобы Синедрион просил утвердить чью-либо смертную казнь. Здесь закон я, римский прокуратор! Приступай Артерикс!

От первого же удара легионера Малх рухнул на землю и завизжал громко и протяжно, словно свинья под ножом мясника. Всего один раз успел приложиться к нему кнут Артерикса, а начальник стражи уже червём извивался в дорожной пыли, от обиды и злобы размазывая по щекам слёзы. Одежда на его спине, превращённая в лохмотья, начала медленно пропитываться его же кровью. Артерикс ещё несколько раз хлестнул Малха, воющего от боли и страха, после чего опустил свой жуткий кнут со словами: «Пошёл вон!»

Начальник храмовой стражи, ещё не веря в собственное счастье, на четвереньках быстро сполз с дороги в какую-то яму, прополз по ней, пробрался сквозь колючие кусты терновника и затем, вскочив на ноги, заковылял в сторону городских ворот. Он то и дело оборачивался, как бы проверяя, не гонятся ли за ним мои воины, дабы продолжить наказание. Бедняга тогда ещё не знал, что жить ему оставалось всего лишь три дня. Хотя мне было хорошо известно, что Малху в тот день обязательно удастся дойти до дома Каиафы, он даже успеет рассказать своему хозяину всё, что с ним произошло. Но после этого верный слуга сляжет и уже никогда не поднимется.

Когда слуга первосвященника убежал, я тут же забыл о нём. Передо мной стояла враждебная толпа, пребывавшая в полном молчании в течение всего время экзекуции.

– Есть ещё желающие оспорить мои приказы? – вновь угрожающе прозвучал мой вопрос для сбившихся в плотную кучу иудеев. Это обращение как бы вывело людей из оцепенения, в котором они пребывали. Слуги первосвященника и просто зеваки о чём-то загудели, зашумели и, отшатнувшись в испуге чуть назад, стали поспешно разбегаться в разные стороны. Внезапно среди убегавших мне бросился в глаза один человек, ибо его фигура показалась мне очень знакомой. Я видел его со спины. Он бежал, чуть припадая на левую ногу, прикрывая на ходу голову. Я не мог рассмотреть его лица, так как человек не оглядывался.

«Он даже, кажется, старается не оборачиваться в мою сторону. Боится что ли чего-то?» – только пришла мне в голову эта мысль, как убегавший человек, вроде как помимо своей воли, внезапно оглянулся, и наши взгляды встретились.

– Ого?! Да это – Иуда!!! – тихо воскликнул я, – опять он здесь? Надо же?!

Увидев меня, мой тайный соглядатай вначале на мгновение замер, ибо понял, что я заметил его и узнал. Глаза Иуды были полны ужаса, ненависти, страха и дикого желания прикончить меня на месте, будь на то, конечно, его воля. Замешательство бывшего моего доносчика по кличке «Гончар» было не долгим. Он быстро пришёл в себя, наклонил свою начинавшую лысеть голову ещё ниже, набросил на неё какую-то тряпку и быстро смешался с толпой.

– Савл! – позвал я своего помощника, – ты знаешь, кого я сейчас видел?

– Знаю игемон. Я также узнал его! – ответил мой помощник.

– Передай Марку мою просьбу, пусть он подумает, как сделать так, чтобы уроженец Кериота никогда бы больше не попадался на нашем пути!

– Я сделаю всё сам, игемон! – твёрдо заверил меня центурион.

***

Вначале Иуда решил бежать вечером того же дня, когда он показал первосвященнику и его слугам дом, в котором жила Мария, но его уговорили за пару дополнительных монет проводить жреца к девушке.

– Увидев тебя, она скорее расскажет всё, что знает, – резонно предположил Каиафа и протянул Искариоту два золотых, от которых у того не хватило сил отказаться. Это уже потом Иуда ругал себя последними словами, что согласился на предложение жреца, что вновь решил заработать на Каиафе большие деньги, а тогда он не думал об опасности. Не послушался Иуда отчаянного крика своего сердца, а теперь жалел, ибо были у него плохие предчувствия. Очень сильно напугала уроженца Кериота встреча со мной, ибо увидел он в глазах моих приговор себе. Какое-то внутреннее чутьё подсказывало Иуде, что лучше ему исчезнуть из моей жизни навсегда.

Бывшему ученику Иисуса следовало сразу бежать из Иерусалима сломя голову, да как можно дальше, бросив всё, но только жадность в очередной раз подвела тайного моего соглядатая. Незавершённая торговая сделка задержала служителя сыска в городе. Землю, что успел он прикупить в окрестностях Иерусалима, продал удачно, а деньги ещё не успел получить. К первосвященнику заторопился Иуда, когда Малх принёс ему предложение от главного жреца встретиться и обсудить один важный вопрос. Понял хитрец, что там заработать сможет много и золотом. Искариот не ошибся, триста монет получил он от Каиафы, но и малую сумму, не такую уж великую, за проданный участок всё-таки терять не захотел. Вот и решил задержаться Иуда на день, чтобы после окончательных расчётов навсегда сгинуть из этих мест, перебравшись даже не в Галилею, а в Сирию, или того дальше…

На следующий день, завершив все дела и получив за проданный участок земли деньги с покупателя, Иуда собрал весь свой нехитрый скарб, купил на базаре повозку и пару быков и хотел, было, тронуться в путь, но передумал. Наступал вечер, а отправляться в ночь уроженец Кериота не рискнул, побоялся лихих людей, вот и решил дождаться утра, чтобы с первыми лучами солнца навсегда покинуть окрестности негостеприимного города.

Настроение у моего бывшего соглядатая, тайно решившего бежать подальше от своего хозяина, было прекрасное. Всё у него складывалось удачно: и землю выгодно продал, и деньги немалые получил от первосвященника, и от меня благополучно собирался уйти. А оттого и не спалось Иуде в ночь перед побегом, слишком уж чувства радости переполняли его. Он долго ворочался с боку на бок, а потом встал и вышел во двор подышать свежим воздухом.

Ночь была прекрасна. Звёзды буквально усыпали всё небо. Ярко светила полная молодая луна. Иуда недолго постоял у высокой шелестевшей листьями осины. Это дерево было единственным, которое росло возле самого дома. Он собирался уже пойти на покой, как неожиданно сзади кто-то сильно, железной хваткой, взял его за запястья рук, до жуткой боли заведя их далеко вверх за спину и крепко опутав верёвками. Позвать кого-нибудь на помощь Искариот не успел, но зато почувствовал, как что-то жёсткое, разрывая губы, царапая язык и выбивая зубы, быстро и грубо, словно молотком, забили ему прямо в рот. Теперь даже хрип не мог вырваться из его горла. Мой бывший доносчик был крайне удивлён, озадачен, испуган этим внезапным нападением. Он хотел обернуться, дабы увидеть набросившихся на него неизвестных злоумышленников, но ему тут же натянули на голову грязный и пыльный мешок, отчего сразу же стало трудно дышать. Тогда Иуда сделал попытку вырваться из цепких объятий неизвестных разбойников, но его держали столь крепко, что не только освободиться из плена, но даже пошевелиться у него не получилось. Мысли в беспорядке и панике носились в голове уроженца Кериота. Он находился на грани лёгкого помешательства.

«Это грабители!? Они пришли забрать мои деньги?! А, может, Малх подослал их, ведь он видел, как я продавал землю. Или сам первосвященник? Или…» – но эту внезапно пришедшую мысль Иуда в страхе прогнал, слишком уж невероятной показалась она ему.

Тем временем Искариот почувствовал, как его ноги оторвались от земли, ему что-то накинули на шею, и дыхание тут же перехватило, причём до того сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Внезапно Иуда понял, кто эти люди, напавшие на него. Он догадался, от кого они пришли, и что они сейчас с ним проделали. «За что?» – хотелось громко закричать ему. Только вот крик застрял в глотке, и вместо него наружу вырвался какой-то противный до тошноты хрип. Затем в ушах у Искариота раздался чей-то сильный хохот, непонятные крики, истерический плач, весёлая музыка и затем всё разом стихло. Бывший ученик Иисуса сильно задёргался, завертелся, заизвивался как змея, задрыгал ногами, тщетно ища, на что бы опереться, но под ним была пустота. Иуде вдруг почему-то очень сильно захотелось помочиться, и он в тот же миг ощутил, как что-то горячее, словно кипяток, быстро заструилось по его мелко дрожавшим ногам. Более ничего другого уроженец Кериота почувствовать не смог, ибо уже перешагнул ту границу, за которой начиналась смерть.

***

Когда после казни Иисуса из Назарета пройдёт всего три месяца, из Рима в Иерусалим приедут люди из Рима по поводу пропажи тела нищего иудея. Первосвященнику Каиафе всё-таки удастся отправить на меня жалобу в Дамаск легату Сирии, который затем и переправит её в Рим. Расследование то, правда, будет недолгим, времени много оно не займёт, и римский сенатор вскоре уедет ни с чем, если не считать, конечно, богатых подарков, полученных им от местной иерусалимской знати. А тело казнённого Назорея, то ли пропавшее самым чудесным образом, то ли похищенное неизвестными злоумышленниками, так никогда и никто не найдёт.

Мои отношения с Иосифом Каиафой, главным священником иерусалимского Храма, с каждым днём будут продолжать ухудшаться, а случай с его начальником храмовой стражи вообще сделает нас кровными врагами.

Марию, что приходила ко мне в ночь накануне казни проповедника, назвавшись его женой, после избиения камнями нам удастся спасти. Израненную и покалеченную девушку я прикажу доставить в свой дворец в Иерусалиме, а оттуда уже переправить в резиденцию в Кесарии. Моя жена, Клавдия Прокула, услышав от меня подробный рассказ о судьбе юной галилеянки, возьмётся сама за ней ухаживать. Молодой и сильный организм Марии, благодаря доброму и внимательному уходу, победит болезнь, и она буквально через месяц выздоровеет и встанет на ноги. Раны на её теле затянутся, не оставив ни малейшего следа, кроме, пожалуй, незаживающих шрамов в душе.

Мы с женой полюбим эту галилеянку, полюбим её за кроткий нрав и добрый характер. Пройдёт совсем немного времени, и они с Клавдией вообще очень станут хорошими приятельницами, и это меня удивит более всего, ведь порой сложно понять, что общего может быть у нищей девушки и внучки римского императора.

После того, как Мария полностью поправится, я по настоянию жены предложу ей остаться в моём доме, но не в качестве служанки или наложницы, а подруги и сестры. Перед бедной девушкой открывались тогда прекрасные перспективы её будущего, если бы она согласилась поехать с нами в Рим. Ведь не всю же свою жизнь я собирался провести в этой треклятой стране. Но галилеянка без объяснения причин откажется от наших предложений. Перед отъездом моя жена подарит ей большую сумму денег.

Ребёнка, которого она очень ждала, Мария так и не родит. Хотя, может быть, годы спустя она вновь выйдет замуж, ведь горе со временем забывается, и вполне вероятно, родит ещё много детей? Но я об этом уже не буду иметь никаких сведений, так как никогда больше ни мне, ни моей жене не придётся встретиться с нашей милой и доброй галилеянкой, которую успеем полюбить и прикипеть к ней всем сердцем. Постепенно горечь расставания с Марией забудется. У нас появятся совершенно другие заботы, мы сами станем ожидать ребёнка, первенца, и будем от того безмерно счастливы.

Жена моя вскоре окончательно избавится от мучавшего её недуга. Может, этому помогут горячие целебные воды источника Киллирое? Или удивительно чистый и сухой воздух Палестины станет причиной исцеления Клавдии? Возможно, что-то другое? Но жена моя будет свято верить, что здоровье ей вернул проповедник из Капернаума по имени Иисус.

«Кто знает? Вполне вероятно, она права? И тот оборванец, казнённый по моему согласию, действительно был», – буду раздумывать я, рассматривая маленький железный крестик, непонятно как оказавшийся у меня, и который я не выбросил только по настоятельной просьбе жены. Всякие мысли станут роиться в моей голове, но не во все захочется верить. Правда, одна из них в первые недели после казни Назорея будет возникать чаще всего, вот она-то и станет мучить меня постоянно, ибо не находилось на неё достойного ответа. Вопросы, вопросы, вопросы… Их было много всегда, очень много и, главное, что количество их будет увеличиваться по мере удаления от тех давно ушедших событий: «Можно ли было спасти нищего того проповедника? Так ли уж был он опасен для империи? Перехитрил ли меня первосвященник, втянув в свои внутренние разборки? Или я сделал вид, и так захотелось думать, что меня обманули и ввели в заблуждение?» И всего лишь единственный ответ на все многочисленные вопросы для собственного оправдания: «Ведь он сам пожелал пойти на крест!»

Время всегда проходит очень быстро. Я ещё долгих три года буду прокураторствовать в Иудее и успею закончить строительство водопровода, который впоследствии даже назовут моим именем. На возведение акведуков, по которым вода станет поступать в город, придётся затратить много сил и средств, но зато этот канал решит важную проблему для моих легионеров в крепости Антония. Правда, во время строительства я вынуждено воспользуюсь священной казной иудейских священников, чем, естественно, вновь вызову их неудовольствие и озлобление, но ведь деньги-то пойдут на благое дело, а не в уплату неблаговидных поступков. Как-то мне придётся даже намекнуть об этом первосвященнику, который придёт ко мне с очередной жалобой на моих легионеров. Он молча выслушает мои слова, и более мы с ним встречаться не будем.

Я вновь стану заниматься своей обычной рутинной работой: собирать налоги и подавлять бунты и мятежи, которые будут возникать почти ежемесячно. Мне придётся очень жестоко подавлять беспорядки, а самых активных участников, схваченных моими воинами, приказывать вешать вдоль дорог, идущих из Иерусалима во все другие города Иудеи.

Первосвященник же всё это время будет плести против меня нити своих интриг. Однажды мои легионеры даже перехватят его жалобу в Рим, в которой Каиафа писал о жестоком отношение к иудейским традициям и обычаям меня и моих центурионов. Мне тогда не останется ничего другого, как после той жалобы, переполнившей чашу моего терпения, сместить Каиафу с поста первосвященника, а членов Высшего совета, поставивших подписи под данной петицией кесарю, приказать бить кнутом и плетями.

Пройдёт три года, и в Риме скончается император Тиверий, мой господин и покровитель. Новым правителем Италии станет Гай Калигула. До него тут же донесут все жалобы на меня и на мои самоуправства и притеснения бедных иудеев. Тайный навет столь сильно поразит императора, что он снимет меня с должности наместника в Палестине, и через некоторое время по чьему-то злому совету я буду отправлен в ссылку в далёкую Галлию, куда когда-то предлагал бежать тому, кого не смог спасти от креста. В Галлии через какое-то время я буду убит в короткой стычке с варварами, попав однажды в засаду. Железный наконечник стрелы, пущенной меткой рукой врага, попадёт в незащищённое доспехами место, в левый бок прямо под сердце. Я даже не успею понять, что же со мной произошло, так как смерть моя будет мгновенной. Наверное, поэтому мне не придется увидеть, как довольно улыбнётся своим кривоватым ртом человек, пустивший стрелу, прошептав при этом тихо и зло: «Я же предупреждал тебя прокуратор…»

Ещё при жизни мне начнут приписывать всякие неблаговидные деяния, будто бы я чуть ли не лично участвовал в казни одного проповедника в Палестине. А после моего отъезда из Иудеи и особенно после гибели по свету вообще пойдут гулять обо мне всевозможные слухи и немыслимые сплетни, которые опровергнуть практически будет невозможно. Люди станут болтать между собой, например, что я покончил жизнь самоубийством из-за чувства какой-то страшной вины, или из-за болезни жены и своего собственного недуга, но всё это можно будет считать только досужими выдумками и пустыми разговорами. Ведь на самом-то деле я умру красиво, как и подобает умирать воину, но кто об этом узнает?

Пройдёт ещё много лет, и люди придумают про меня вообще совершенно нелепую легенду. Будто бы я каждый год в одну из апрельских пятниц выхожу на вершину высокой горы в Галлии и тщательно умываю руки, стараясь отмыть их от крови человека, в смерти которого считаю себя виновным. Причина слухов весьма проста и банальна. Ведь годы спустя не останется очевидцев, которые могли бы сказать: «Мы видели и слышали всё». Только время может быть единственным свидетелем тому, о чём рассказал я, но оно молчит, и будет молчать, храня тайны свои надёжно и заботливо от чужих глаз, ибо нельзя проникнуть в глубину веков, ушедших в прошлое, на которые уже легла тяжёлая печать человеческой памяти.

Да, кстати, верный и надёжный мой помощник Савл, после моего отъезда в Галлию, оставит военную службу. Потом, по дошедшим до меня разговорам и слухам, он вдруг присоединиться к тем нищим оборванцам, которые всегда сопровождали своего учителя, и которых я, приказав бичевать в крепости Антония на Мостовой площади, отпустил на свободу. Пройдут годы, десятилетия, прежде чем мой бывший легионер, прославится на весь свет, но не как римский гражданин или иудей Савл, а как проповедник слова Назореева и весьма авторитетный его сторонник, но более известный всем под именем апостола Павла.

Стану ли я сожалеть о каких-либо совершенных мною поступках? Скорее всего, нет! Ведь моими действиями всегда руководили клятва на верность Риму да интересы государства. Хотя незадолго до гибели, мне вдруг придёт в голову мысль об одной своей давней ошибке, От досады, наверное, на незаслуженную обиду пожалею я вдруг, что в тот памятный вечер не принял предложения и отказался стать учеником простого Плотника. Но это мысль, возникшая внезапно, будет весьма мимолётна, как вспышка молнии в ночном небе. Я даже не обращу на неё никакого внимания, посчитав обычной человеческой слабостью, ибо, однажды приняв присягу, навсегда останусь верным воином империи.

Но произойдут все эти события ещё очень и очень не скоро, а пока я сидел в зале в полном одиночестве, когда ко мне сзади подошёл мой помощник Савл и тихо сказал:

– Игемон, всё в порядке…

Content

Паутов Владимир Шестой прокуратор Иудеи

Владимир Паутов Шестой прокуратор Иудеи (роман-апокриф)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Шестой прокуратор Иудеи

Глава первая ПРОКУРАТОР

Глава вторая ПЕРВОСВЯЩЕННИК

Глава третья ЛЮБИМЫЙ УЧЕНИК

Глава четвёртая НОЧЬ ОТКРОВЕНИЙ

Глава пятая СУДНЫЙ ДЕНЬ

Глава шестая ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Глава седьмая ИСХОД