Трускиновская Далия

Труп-невидимка

Далия Трускиновская Труп-невидимка иронический детектив

Глава первая

Я почувствовала опасность, но не успела поднять голову. Что-то страшное, тяжелое слетело с темнеющих небес, плюхнулось передо мной, и я увидела глядящие на меня снизу вверх огромные горящие глаза, увидела оскаленную пасть, толстые белые клыки, и уже каким-то краем подсознания уловила, что это чудовище покрыто крупной зеленой чешуей, толстой и совершенно непробиваемой. Оно должно было зарычать, или завизжать, или поразить меня инфразвуком, но оно лишь плотоядно смотрело, и тут длинный лиловый язык, свисающий из пасти, качнулся и обвел ее края точным злобным движением…

Не в силах разогнуться, я откачнулась от чудовища и села на мокрый асфальт.

С самого раннего детства мне снится один и тот же кошмар. Стою на длинной, тесно застроенной домами улице. Мимо, торопясь, пробегают прохожие. И никто, решительно никто, на меня не смотрит! Вдруг один оборачивается – и я с ужасом вижу, что у него вместо лица – клыкастая морда, вместо бороды – мелкая и колючая чешуя стального цвета. В страхе я принимаюсь хватать других людей за руки, незнакомцы покорно тормозят, проезжая по асфальту длинными и не способными втягиваться когтями задних лап, и они все – как близнецы, с широкими лягушачьими ртами, острыми клыками и чешуйчатыми бородами. Бритых, кажется, не было ни одного.

Проснувшись, я первым делом хваталась за бумагу и карандаш. То есть, в раннем детстве это был цветной карандаш, потом появилась авторучка, потом с годами прибавились фломастеры, а вот теперь на случай кошмара рядом со мной всегда лежит раскрытый ноутбук. И тогда я принималась отчаянно рисовать, теперь же – писать, писать, писать, и всякий раз я, проснувшись в холодном поту, пишу, пишу, пишу, пока не успокоюсь. Иногда получается довольно много.

Я уже давно собираюсь сходить к психотерапевту и попытаться узнать, какие монстры в моей душе вызывают сей кошмар. Останавливает только воспоминание про одну мою подругу, которая отвела сына лечиться от энуреза. Дольше с этим тянуть было нельзя – парень уже вовсю страдал от несчастной любви, огрызался, отказывался от совместных с родителями выходов в кукольный театр и в зоопарк. Я всегда считала, что в зоопарк детей следует водить за ручку, пока они еще школьного возраста, а студент четвертого курса вполне может с этим справиться сам. Подруга нашла через знакомых именитого психоаналитика – звали его, кажется, Михаил Раймондюкас. Психоаналитик занимался с ребенком целый год, получил кучу денег и достиг, надо сказать, положительного эффекта. Петька продолжает мочиться в кровать по ночам, но теперь он этого не стесняется. Раймондюкас объяснил ему, что этой привычкой следует гордиться.

По счастью, ужасающий сон навещает меня всего два раза в месяц, Но я никогда не могла предположить, что увижу наяву страшное чудище с горящими глазами и торчащей чешуей. А как хорошо начинался день!

У моего свекра, Альфонса Альфонсовича, постоянно занятого просмотром всяких загадочных видеокассет человека, образовалось свободное время, и он согласился, чтобы я наконец отвезла его к окулисту – поменять очки. В последнее время я подозревала, что свои кассеты он смотрит исключительно наощупь. И даже забывает иногда включить видак. Причем свекор милостиво сел не в свой джип, а влез в мой «Вольво», с непривычки треснувшись лбом о косяк, после чего всю дорогу терпеливо молчал, ни разу не покритиковав мою манеру вести автомобиль.

И вообще он сегодня с утра вел себя крайне приветливо – спустившись в лифте и перепутав дверь столовой с дверью холла, он не разразился во дворе комментариями и не швырял в окно шлепанцем, чтобы его впустили, а кротко отирался на крыльце, пока мы не заметили его отсутствия. А ведь погода была прескверная – тот период, когда для осени уже слишком холодно, а для зимы еще слишком слякотно.

За столом, когда моя младшая свекровь Нинель Аристарховна, от третьего мужа Валерия Куропаткина, у которой периоды бесчеловечной диеты перемежались периодами щенячьего обжорства, слопала за завтраком шесть пирожков, половину кулебяки с бараниной, тарелку обязательной овсянки, йогурт, запила это кружкой портера и уехала к себе на четвертый этаж с коробкой мороженого в руках, добрый свекор не стал язвить, как всегда, поминая всуе грузоподъемность нашего пассажирского лифта, а только вздохнул. Когда мы убедились, что на сей раз лифт все же сработал и кабинка не застряла, он весьма ласково спросил:

– Яшенька, может, мы переведем Нинелечку в другое крыло особняка? Тогда ей будет удобнее пользоваться грузовым лифтом.

Яшей меня зовут не потому, что в младенчестве родители по странной ошибке окрестили меня Яковом. Просто мать во время беременности взахлеб читала детективы пани Иоанны Хмелевской. Естественно, она уговорила папу назвать меня Иоанной. Имя, возможно, стало роковым – до сих пор надо мной витает тень прославленной польской пани. А когда его стали сокращать применительно к розовощекой крошке, которую просто нелепо звать Иоанной, то и образовалась Яша.

Вообще свекор, когда с ним не случается склероза, бывает даже остроумен. Но каждый раз, когда он изрекает что-то этакое, приходится ломать голову: остроумие или все-таки склероз?

Сегодня за завтраком, когда моя старшая свекровь Авдотья Гавриловна соблаговолила наконец спуститься к общему столу и вынесла на всеобщее обозрение потрясающий вечерний макияж, Альфонс Альфонсович запахнул халат, изображая неумеренную стыдливость, приподнялся над стулом и очень светски произнес:

– Доброе утро, сударыня, разрешите представиться – Альфонс Альфонсович Сидоров!

Все мы оторвались от тарелок и уставились на старца, нависшего над столом в таком поклоне, что сделалось страшно за посуду.

– Папа, вы что? – зашипела я. – Это же вошла Авдотья Гавриловна!

Свекор выпрямился и стал ошарашенно озираться.

– Где Авдотья Гавриловна?!

– Да вот же! – тут мы все стали тыкать пальцами в старшую свекровь, застывшую на пороге, как мраморное изваяние на аристократическом кладбище.

– Кто? Это? – свекор помотал головой. – Ну, вы даете! Я вообще не понимаю, как эта особа сюда попала! Авдотья Гавриловна – солидная женщина, я ее прекрасно знаю, а это… Погодите, уважаемая, все-таки я вас где-то встречал… А! Вспомнил! Проезжал вчера мимо трех вокзалов, а вы там стояли на углу, выставив коленку, и нервно курили!

Мне стало страшно – Альфонс Альфонсович действительно брал недавно свой джип и куда-то ездил. Но не вчера! При мысли, что мой престарелый свекор околачивался на дорогущей машине в районе трех вокзалов и таращился на продажных девиц, мне сделалось дурно. И еще дурнее – при другой мысли: что Авдотья Гавриловна с таким макияжем действительно могла отправиться вечером на поиски приключений… Это в ее-то восемьдесят четыре!..

Но старшая свекровь, очевидно, не поняла пошлого намека и гордо проследовала на свое место. А мне осталось ломать голову, так юмор или все-таки склероз?

Завтрак закончился самым мирным образом. Потом я немного поработала – в издательстве ждали очередной том моих детективных приключений, и оставалось только дописать последние полтораста страниц. Работа пошла успешнее, чем я планировала, – на них ушло не четыре с половиной часа, а всего около трех. Потом мы с зоотехником Гошей занимались нашими животными – у него возникло законное подозрение, что Марик и Бобик отнюдь не однополы, а один из них все же девочка. Но кто именно – понять было сложно. Мы смотрели, как эта парочка увивается друг вокруг дружки, и молча чесали в затылках. Однополые так себя не ведут, это уж точно…

Но животные были бодры, здоровы, общительны, и мы отложили экспертизу до другого раза.

И вот, пожалуйста! Ну почему мне так отчаянно захотелось курить?! Ну, почему я решила взять десять блоков своих любимых сигарет «Голуаз» именно в этом киоске? Почему я припарковала свой «Вольво» именно здесь?

Сидя у заднего колеса и трясясь крупной дрожью, все-таки вокруг меня и подо мной было очень сыро, я таращилась на открытый багажник, куда только что выронила десять блоков «Голуаз». Головы чудовища я не видела, но оно было там, внутри, в багажнике! Оно затаилось, готовое напасть на меня, как только я покажусь в его поле зрения!

Свекор, не дождавшись меня, высунулся из машины.

– Люсенька, ты куда пропала?

Люсенькой зовут нашу гувернантку, которую я приставила к свекровям и к свекру. Кажется, именно ее он чаще всего путает с видеокассетой, когда ему приспичит посмотреть что-нибудь наощупь. Я успела подумать, что на сей раз, кажется, свекор демонстрирует не юмор, а склероз, и тут над краем багажника блеснули адским пламенем глаза чудовища. И раздался негромкий рев.

Это было уже слишком.

Последнее, что я помню, – это слова на неизвестном языке, пробившиеся сквозь рев. А потом были тишина и темнота.

Когда я очнулась, затылок ощутимо болел. Я потрогала голову, волосы были мокрые. Ну конечно, я не просто приложилась затылком об асфальт, но еще и угодила в лужу. Надо мной склонились незнакомые люди, среди озабоченных лиц я узнала костлявую физиономию Альфонса Альфонсовича.

– Эй, Мусенька, – донеслось до слуха. – Ты как? Жива?

Мусенька – это наша старшая горничная. Когда имеешь шестиэтажный особняк, да не где-нибудь, а в Вилкине, поневоле заведешь целый штат обслуги. Надо думать, и на сей раз был склероз, а вовсе не юмор.

Я села и прошептала:

– Можно кофейку?

– Сейчас, сейчас, – послышался тоненький голосок, и к моему рту приблизился стакан с тепловатой водой.

– Где я?

– Не знаю, – ответил свекор.

– Как?

– Так. Разве ты докладываешь, куда едешь? И когда ты за рулем, лучше ехать, закрыв глаза! Потому что…

И он разразился неожиданно гневной речью, припомнив все мои огрехи с того самого дня, когда я, окончив автолюбительские курсы, заплатила за права около трех тысяч долларов и впервые самостоятельно села за руль собственной машины.

Поняв, что от тепловатой водички мне сейчас станет дурно, я оттолкнула стакан. И тут же ощутила неловкость – маленькая дохленькая бабулька во фланелевом халате, наверно, нарочно домой за стаканом бегала, чтобы меня воскресить. Я с трудом нашла карман норкового полушубка, вынула кошелек и сунула бабульке стодолларовую банкноту. Наверно, можно было дать и меньше, но, как на грех, ни одной бумажки в пятьдесят долларов там не оказалось, а мелочи я не держу из принципа.

Затем мои глаза оглядели окрестности и осталовились на открытом багажнике. Никто от него не шарахался, никто не вопил от ужаса, и трудно было предположить, что эти люди не обратили внимания на страшное чудище с чешуей.

Или оно обладает гипнотическими способностями?!.

– Какой ужас! – воскликнула я. – Бегите, спасайтесь!

– От кого спасаться, Люсенька? – поинтересовался свекор.

Я ткнула пальцем в багажник.

– Да вы пейте водичку-то! – проскрипела бабулька. – Успокойтесь, а потом посмотрите, что там у вас в багажнике! Вот ведь сволочь! Так человека напугать! Виданное ли дело?! Правду говорят, что она совсем сумасшедшая! Жаль мужика, возится с ней, как с куриным яйцом!

Я не поняла, что означает это сравнение. По-моему, единственная возможность для мужика хоть сколько-то повозиться с куриным яйцом – это пожарить себе яичницу.

– На днях прохожу я мимо, в магазин иду за солью, а у них как раз дверь отворяется, а она – на пороге, в халате, босиком, глазищи бешеные, а он ее обратно внутрь запихивает, а она как запоет, как запоет!

– Что запоет? – тупо спросила я.

– А это! «Я сошла с ума-а-а-а!!!» – бабулька очень похоже передразнила известную лесбиянскую парочку «ТАТУ».

– А потом? – с неожиданным интересом спросил свекор.

– Потом он ее туда обратно запихал. А я скорее вниз, за солью!

– Кто запихал? – поинтересовалась я.

– Да кто ж его знает, кто он ей! – вмешалась еще одна женщина, та, что поддерживала мои плечи. – Брат, сват! Родня какая-то!

– И не родня вовсе! Он ее при мне по имени-отчеству звал! – перебила третья.

– По имени-отчеству, а в квартире бомжатник! Я заглянула – и ой, мама дорогая! Ни коврика на полу! Халат на старухе сто лет не стиран!

– А с чего ковры, когда он на «копейке» ездит, штаны с пузырями, кроссовки – как с помойки!

Они загалдели, а я опомнилась настолько, чтобы, упершись рукой в асфальт, заглянуть в багажник.

Чудовище подмигнуло мне, и я опять заорала.

Тут у кого-то хватило ума закрыть мне рот, а бабулька за лапу вытащила чудовище и плюхнула его передо мной в лужу.

Это оказалась огромная игрушка – дракон почти в натуральную величину, с гребнем по спине и прочими достоинствами. А глаза мигали и сверкали потому, что отражали свет ближайшего фонаря. И язык свешивался опять же потому, что был пришит к морде именно таким образом. И пищалка-ревелка, вмонтированная ему в брюхо, исправно действовала…

Понемногу выяснилось: в доме, возле которого я опрометчиво припарковалась, чтобы купить свои любимые сигареты «Голуаз», на седьмом этаже некий мужчина недавно приобрел двухкомнатную квартиру и вселил туда сумасшедшую старуху. Вместо со старухой он привез целый грузовик дорогих игрушек – дракон, который так меня перепугал, был еще не самой крупной зверюгой, соседи видели, как грузчики, чертыхаясь, пихали снизу вверх настоящего мохнатого мамонта с хоботом. Уж кем он этой старухе приходился, сыном, внуком, зятем или двоюродным племянником, никто из соседей не понял. То есть, не мамонт, а мужчина. Этот новоявленный хозяин квартиры сам там не ночевал, а только раз в два дня привозил на «копейке» продовольствие, ежедневно же приходила смотреть за безумной бабкой какая-то молодая женщина, и тогда из квартиры доносились отчаянные вопли. Соседи предположили, что женщина – всего-навсего медсестра и делает старухе уколы, после чего наступает тишина. Больше они ничего пронюхать не успели. Вот разве что слышали, как мужчина однажды назвал бабку то ли Марианной Васильевной, то ли еще как-то, но непременно с отчеством.

На окне спальни и гостиной он установил решетки, но кухонное окно почему-то осталось неохваченным. И старуха повадилась, когда ей удавалось удрать из спальни, выкидывать оттуда посуду. Поскольку оно было не настолько велико, чтобы она протиснулась наружу, то мужчина, очевидно, и медлил с установкой решетки. Но на сей раз в окно полетела игрушка – надо полагать, нелюбимая. А может, самая любимая – старуха решила выпустить животное на свободу. И надо же тому стучиться, чтобы проклятый дракончик рухнул прямо мне в багажник!

Разобравшись и немного придя в себя, я поблагодарила женщин, села в машину, рядом устроился свекор, и мы поехали туда, куда собирались, – к окулисту.

– На него можно подать в суд, – неожиданно сообщил свекор, когда я притормозила у дверей клиники.

– На кого?

– На мужчину, Яшенька.

– Какого мужчину?

– Хозяина квартиры.

Свекор принялся вычислять моральный ущерб, который я понесла в результате падения дракона.

– Перестаньте, Альфонс Альфонсович, – я даже поморщилась. – Мы не знаем, кто он, как его зовут, что у старухи за диагноз. И у нас нет никаких доказательств морального ущерба.

– У нас есть свидетели, – упрямо сказал он.

Во рту у меня сделалось нехорошо – я вспомнила тепленькую водичку из-под крана. Следовало бы поскорее вернуться к злополучному дому и купить для бабульки десять, а лучше двадцать больших бутылей с фирменной питьевой водой, а также холодильник, где бы можно было ее охладить. Обычно я именно так и делаю. Когда я распутываю очередную уголовную историю и мне попадается свидетельница – приличная бабушка с безупречной репутацией, я сразу еду в ближайший супермаркет и закупаю ей продовольствия тысячи этак на полторы долларов. Добродетель должна вознаграждаться сразу и практическим образом. Деньги же бабушкам в руки давать, как мне кажется, опасно. У них у всех есть дети и внуки, которые спят и видят, как бы сама знаменитая любительница частного сыска Яша Квасильева приехала, задала два-три вопроса и оставила на буфете две-три сотенно-долларовые бумажки.

– Ну и что скажут эти свидетели? Что я испугалась большой плюшевой игрушки?

– Ты разбила затылок, Люсенька, – ласково сообщил он.

Я только рукой махнула.

– Мало ли где я могла его разбить?

Свекор посмотрел на меня с обидой и даже несколько презрительно.

– Я сам доведу это дело до конца, – сказал он. – У меня есть доказательство, что ты пострадавшее лицо. Я этого так не оставлю!

– Хорошо, хорошо, не оставляйте, но только сейчас нас уже ждет окулист, – ответила я. И действительно – он нас ждал.

Я взяла свекра за руку и повела его в кабинет. Свекор сопротивлялся – он не любил, когда его учили жить. А окулист со своей таблицей вызывал у него комплекс неполноценности. Но и жить дальше со старыми очками Альфонс Альфонсович тоже больше не мог. То, что он путает меня с молоденькой и стройной Люсенькой, можно при желании счесть за подсознательный комплимент. То, что зовет Мусенькой, тоже еще простительно – Мусеньке еще нет тридцати, и она хороша собой. Но ведь настанет день, когда он обратится ко мне «Нинель Аристарховна»! И это будет последним днем наших хороших отношений – младшая моя свекровь весит около полутора центнеров и обожает огромные парики с начесом.

Так что новые очки я ему закажу, невзирая ни на какое сопротивление. Не хочу, чтобы наш уютный домашний мирок сотрясался еще и от этого скандала.

Глава вторая

Я размеренно кивала головой, изредка поглядывая на часы. Впрочем спешить мне, Иоанне Квасильевой, некуда. Честно говоря, я провожу дни в праздности, ожидая, пока мне под ноги подвернется очередной труп или рыдающий голос в телефонной трубке призовет меня искать и разоблачать банду убийц. Быть любительницей частного сыска – большая морока, и в промежутках между опасными делами праздность мне просто необходимо.

Только не подумайте, что так было всегда.

Долгие годы, устраивая свою личную жизнь и меняя мужей, я вдобавок преподавала русскую словесность и носилась задрав хвост по частным ученикам. Уходила из дому в восемь, возвращалась в десять, шатаясь от усталости. Все-таки поиски мужа – очень утомительное занятие. А они, мужья, расставаясь со мной, оставляли мне на память своих близких – как залог того, что они, мужья, когда-нибудь вернутся. Так ко мне попали старшая свекровь Авдотья Гавриловна, младшая свекровь Нинель Аристарховна и свекор Альфонс Альфонсович, причем если насчет свекровей я знала точно, чье это наследство, то со свекром возникали сложности – иногда мне казалось, что он и есть настоящий отец всех моих мужей, такие подробности сообщал о них старик…

Свекрови молодились, тратили свои пенсии на яркие наряды и макияж, мечтали в последний раз выйти замуж, свекор тоже не унимался. Он всегда любил одеться и с большой неохотой натягивал брючата, сшитые трудолюбивыми работниками фабрики «Смена». Примерно десять лет назад он не на шутку влюбился, но дама сердца с презрением отвергла его, предпочтя персонального пенсионера Изю Левинского, которому шестиюродная племянница Моника постоянно присылала шмотки из Америки. Свекор крепко запомнил эту беду – и теперь, когда Изя давно скончался, не упускает случая проехать на своем джипе мимо окон корыстолюбивой дамы. Окна выходят на пустырь, и обычно за свекром приходится посылать автокран. Он стоит у нас на заднем дворе, и зоотехник Гоша при необходимости, ругаясь и плюясь, садится за руль.

Так мы и жили в двухкомнатной квартирке – я, две свекрови, свекор, незамужняя дочка Нинели Аристарховны Светик, два внука Авдотьи Гавриловны, юные оболтусы, которых приходилось водить в школу под конвоем, и Алевтина Марковна, насчет которой я всегда сомневалась – вроде бы моей свекровью она быть не могла, я бы такое запомнила, но никто из старшего поколения ее за свою родственницу не признавал, а сама она всякий раз говорила иное. Еще с нами жили животные, к которым меня приохотил шестой супруг.

Но однажды кто-то из богов глянул на землю и решил, что нам не хватает приключений. И тут же произошел каскад невероятных событий.

Незамужняя Светик вела большую переписку по объявлениям. Отчаявшись найти себе белого жениха, она вышла замуж за пожилого негра и уехала с ним то ли в Камерун, то ли в Зимбабве. А там как раз произошел завершающий этап государственного переворота, перебили всех племенных вождей, и оказалось, что из всех претендентов на трон уцелел только Мвалабобе, благополучно пересидевший все тридцать четыре года гражданской войны в институте Дружбы народов имени Патриса Лумумбы.

Светик стала чем-то вроде королевы, мы поехали к ней в Африку… Словом, не буду пересказывать всех приключений, скажу только, что в результате мы стали обладателями огромного состояния. Теперь наша жизнь проходит между Африкой и Москвой, впрочем, Светик почти безвыездно живет в Африке, при ней – большая любительница жары Алевтина Марковна, мы же предпочитаем пригород Москвы, очень престижный поселок Вилкино, где построили себе скромный особняк, и…

Так что я собиралась написать?

Вспомнила. Я собиралась написать детектив, где было бы много убийств, я люблю писать такие детективы. Сперва все это случается со мной в жизни, а потом я сажусь и по свежим следам заношу все это в компьютер. Пока не забыла, что к чему, вернусь-ка я к сюжету.

Итак, мы вернулись в Вилкино, моя голова от соприкосновения с мокрым асфальтом совсем разболелась, и я, бросив раскрытую машину во дворе, сразу поплелась к себе на второй этаж, попросив старшую горничную Мусеньку приказать кому-нибудь из младших горничных забрать в багажнике десять блоков моих любимых сигарет «Голуаз».

– Ну так как? – выкрикивал, ковыляя следом за мной, свекор. – Ты это сделаешь?

– Что? Что надо сделать?

Свекор тяжело вздохнул.

– Подать в суд.

– На кого подать?

– На того мужика.

– Какого еще мужика?

– Чья матушка сбросила тебе в багажник дракона. Ты же моральный ущерб понесла! Вон, еле на ногах держишься!

– Никто не видел, как проклятый дракон свалился в багажник! – сердито воскликнула я. – Никто, кроме меня! А потом его вообще оттуда вытащили. Уже никому и ничего не докажешь.

– Кто вытащил?! – возмутился свекор. – Наоборот, я его еще глубже запихал! Я знал, что он нам понадобится! На драконе остались пальчики старухи – так что вызывай, Яшка, этого своего мента, и будет оформлять дело! Мусенька! Мусенька!

Когда нужно, старик перестает путать имена, я уже не раз в этом убедилась. И слух у него тоже подозрительно обостряется.

Появились старшая горничная Мусенька и младшая горничная Анечка с десятью блоками моих любимых сигарет «Голуаз».

– Положите сигареты на комод и спуститесь в гараж, – приказал свекор. – У Яшеньки в багажнике лежит дракон. Наденьте резиновые перчатки, достаньте его и принесите сюда.

Гараж у нас не маленький – у меня «вольво», у Альфонса Альфонсовича «джип»: у свекровей по «ауди», у внуков Авдотьи Гавриловны по крутому байку и по «ниссану», у Алевтины Марковны антикварная «победа», и еще несколько машин обслуги. Автокран, правда, уже не поместился.

Пока Мусенька ходила за драконом, я села за компьютер. Нужно было срочно настучать начало нового детектива.

Я иногда совершаю свои маленькие открытия. Например, такое. Начать нужно захватывающе. Вот, скажем, так:

"Я почувствовала опасность, но не успела поднять голову. Что-то страшное, тяжелое слетело с темнеющих небес, плюхнулось передо мной, и я увидела глядящие на меня снизу вверх огромные горящие глаза, увидела оскаленную пасть, толстые белые клыки, и уже каким-то краем подсознания уловила, что это чудовище покрыто крупной зеленой чешуей, толстой и совершенно непробиваемой. Оно должно было зарычать, или завизжать, или поразить меня инфразвуком, но оно лишь плотоядно смотрело, и тут длинный лиловый язык, свисающий из пасти, качнулся и обвел ее края точным злобным движением…

Не в силах разогнуться, я откачнулась от чудовища и села на мокрый асфальт."

А потом, когда мои читательницы заинтригованы, можно расслабиться и со вкусом рассказать историю моего семейства. Женщины любят, когда рассказываю про свое семейство и своих животных. Им тогда кажется, будто любая тетка, имеющая родственников и живность, может сидеть и писать детективы. А это далеко не так!

Пока я писала начало нового детектива, Альфонс Альфонсович исчез. Мы объявили розыск и обшарили весь особняк. Старик сильно разволновался из-за рухнувшего ко мне в багажник дракона. Чего доброго, лежит где-нибудь, держась за сердце, и даже застонать не может.

Его «джип» мирно стоял в гараже, а вот заглянуть на задний двор мы не догадались. Только на следующий день выяснилось, что свекор уперся на автокране. Я до сих пор понять не могу, что это с ним было: склероз или все-таки юмор.

– Я все выяснил! – сказал Альфонс Альфонсович, победно входя в мой кабинет. – Старуху зовут Изабелла Пафнутьевна…

Что-то зашевелилось в моей памяти. Я определенно слышала когда-то это сочетание – «Изабелла Пафнутьевна». И даже громко слышала! Но когда и где?!

– Изаболле Пафнутьевна Содомская. Квартира принадлежит ее зятю Михаилу Раймондюкасу…

– Психоаналитику? – радостно уточнила я.

– Психу, – поправил свекор. – Психом нужно быть, чтобы жениться на сумасшедшей теще.

Я привычно задала себе вопрос, склероз или юмор, а Альфонс Альфонсович продолжал:

– У бабы какая-то болезнь психики, может, шизофрения, а может, маниакально-депрессивный психоз – точно никто не знает. К ней ходит постоянная сиделка, но старуха ее на дух не переносит. Сажать тещу в психиатрическую лечебницу Раймондюкас не хочет – это бы значило расписаться в своей профессиональной несостоятельности. Кроме того, старуха ему зачем-то нужна живая, а в психушках такие условия, что бедная теща живо на тот свет отъедет. Вот он и запер несчастную в этой квартире.

Имя сумасшедшей тещи не давало мне покоя. Вроде бы я чувствовала, что с падения дракона в багажник начнется очередной детектив, а вроде бы что-то этому детективу препятствовало.

На следующий день я взяла наш семейный микроавтобус, зоотехника Гошу, дворника Афанасия и поехала покупать той бабульке в халате питьевую воду и холодильник. Сама села за руль и намучалась. После комфортабельного «вольво» с антистрессовым креслом переход к микроавтобусу оказался болезненным. Во-первыъ, от неудобного сиденья дико заломило спину, во-вторых, на педаль тормоза приходилось нажимать всем телом, в-третьих, растрясло из-за жутких амортизаторов.

Ругаясь сквозь зубы, я дорулила до магазина «Седьмой континент» и отправилась крушить прилавки. Всякий раз, когда я хочу сделать чтото приятное свидетелю, то не мелочусь. Питьевая вода стоила слишком дешево, а не не привыкла оставлять в магазине меньше пятисот долларов. Когда микроавтобус подкатил к нужному дому, он напоминал передвижной продмаг. А мы еще затолкали сзади трехкамерный холодильник, так что хлопот с разгрузкой хватило.

Возле подъезда, выходящего прямо на проспект, неподалеку от ларьков, стояли несколько подростков. Я высунулась в окошко:

– Мальчики, на пиво заработать хотите?

Я понимаю, что поить детей пивом плохо, но на Гоше и Афанасии лежал холодильник, а я не хотела тратить на благотворительность слишком много времени.

– Не вопрос, – откликнулись они слаженным хором, – делать чего?

– Продукты в первую квартимру отнесите.

Ребята споро потащили ящики и кульки, а я встала перед окном в ожидании благодарности.

Окно открылось. Оттуда вылетел пакет гречки, просвистел мимо моей головы и вмазался в асфальт. За пекотом последовали пачки геркулеса, кульки конфет, гирлянды сосисок, баночки йогуртов. Наконец вылетел и торт «Птичье молоко». Я стояла потрясенная. Что происходит со старушками, спрашивала я себя, что происходит?! Где благодарность?! До сих пор, коглда я, Яша Квасильева, делала старушкам подарки, они меня униженно благодарили и норовили чмокнуть в ручку!

Очевидно, мне попалась какая-то неправильная старушка.

Приказав Гоше с Афанасием загородить ей холодильником дверь, я дождалась рапорта о выполнении приказа, погрузила ребят в микроавтобус и уехала.

На душе было пакостно. Я все пыталась вспомнить, где же слышала это имя – «Изабелла Пафнутьевна». И никак не могла.

Глава третья

Свекор Альфонс Альфонсович совсем рехнулся. Он побывал у Михаила Раймондюкаса и требовал у психоаналитика отступных. Вернулся свекор благостный, расслабленный, и весь вечер делился воспоминаниями детства. Но странными были эти воспоминания – должно быть, Раймондюкас, убалтывая Альфонса Альфонсовича, перегнул палку. Сперва свекор просто рассказал, как гулял с няней в Летнем саду, убежал, заблудился, и был вовремя пойман. Я не возражала. Потом, когда он пошел по третьему заходу, его уже привел к няне городовой. Это было сомнительно, однако в пределах нормы. Углубляясь в детство все дальше и дальше, свекор добрался до самого заветного – как его потрепал по щечке государь император.

– Никорай Второй? – на всякий случай уточнила я.

– Окстись, голубка! – сказал на это свекор. – Отродясь на Руси не было императоров Николаев. А милость мне оказал государь Павел Петрович.

Тут только я поняла, что пора вмешиваться.

Сбежалась вся обслуга, хуже того – сбежались животные.

Тут, наверно, нужно еще немного рассказать о моей семье. Это недолго, и читать следует не слишком внимательно – все равно я неоднократно буду возвращаться к этой теме. И к концу моего рассказа вы будете разбираться в моей многочисленной родне и в животных лучше, чем я сама.

Дело в том, что я неоднократно выбегала замуж, но из этих затей решительно ничего хорошего не получалось. Вот разве что мой шестой муж приохотил меня к разведению земноводных и рептилий. Когда он под покровом ночной темноты сбежал от меня с одним рюкзаком, мне остались черепаха Мотя, игуана Георгий, два питона, Марик и Бобик, варан Афродита и совсем еще тогда юная крокодилица Дусенька. Жить с этими очаровательными созданиями в двухкомнатной квартире затруднительно, особенно если учесть, что Афродита тогда уже была ростом и весом с хорошего ротвейлера, Дусенька жила в террариуме площадью в два квадратных метра, а я еще имела двух свекровей, свекра, Светика, близнецов и непонятную Алевтину Марковну. Как получилось, что мужей я выгнала, а их родителей оставила, – долгая история. Понемногу я ее расскажу.

Дусеньку мы старались держать в особой комнате, а к гостям выпускали с мордой, обмотанной скотчем, потому что укус крокодилицы – дело серьезное. Но Георгий и Афродита свободно шастали по всему дому. И если Мотя всего-навсего подворачивалась под ноги, так что об ее панцирь цеплялись все гости, то Георгий имел трогательную привычку дремать на спинке дивана. Однажды мне пришлось оплатить дорогущего врача одной даме, которая почувствовала, что кто-то лезет сзади по дивану и кладет ей лапку на плечо, но решила, будто это домашняя кошка. Повернувшись и увидев милую чешуйчатую мордочку Георгия, она заорала благим матом и стала заикой. Лечили ее примерно полгода.

Так вот, сбежались все, включая зоотехника Гошу, который был в подвале, где мы разводим стерильных белых крыс. Простая крыса в корм животным не годится, он нее они подцепят инфекцию и загнутся. Так что у нас имелся целый крысиный питомник.

Я даже не заметила, что отсутствует моя старшая свекровь Авдотья Гавриловна. Она появилась, когда все было кончено, одетая шикарнее иной кинозвезды. Судя по всему, свекровь опять ездила в ночной клуб любоваться мужским стриптизом. Я делаю этот вывод, во-первых, потому, что она год назад повадилась в такого рода заведения и посещала их каждую неделю; во-вторых, потому, что ее макияж был смазан и искусственные ресницы наполовину отклеились; в-третьих, она держала за руку очаровательное создание ростом метр девяносто.

– Яшка, бросай старого дурака, собирайся, едем! – скомандовала старшая свекровь.

– Куда едем? – в ужасе спросила я, а свекор, лежащий в кресле, приподнялся и уставился на Авдотью Гавриловну вполне осмысленно.

– Развратница! – произнес он. – Ужо тебе! Исправительный дом вельми по тебе плачет, окаянная!

Прокляв психоаналитика Раймондюкаса от всего сердца, я прикрикнула на домашних, чтобы перестали галдеть, отошли от кресла и сняли с меня Марика с Бобиком. Вместе питоны тянут примерно полцентнера, и это слишком для женщины, весящей сорок девять килограммов. Когда они попали к нам в дом, это были очаровательные крошки с бархатистыми шкурками, а теперь и Марик, и Бобик стали трехметровыми пятнистыми верзилами неопределенного пола.

– К Расторгуевым! – заявила свекровь, потом отпустила мускулистую руку стриптизера, подбежала ко мне, изящно семеня, склонилась к уху и прошептала:

– Тебе не кажется, что красный бархат меня полнит?

Я оглядела ее статную фигуру. Да, подумала я, есть женщины в русских селеньях. Свекровь неправильно поняла мой оценивающий взгляд.

– Все. Сажусь на диету, снова триста граммов прибавила.

У меня за спиной зашипело. Я подумала, что это Марик или Бобик, которых Гоша смотал с меня и уложил в кресло. Но это была моя младшая свекровь Нинель Аристарховна, от третьего мужа Валерия Куропаткина у которой периоды бесчеловечной диеты и безрезультатной перемежались периодами щенячьего и очень даже результативного обжорства.

Нинель Аристарховна была тоже вся в бархате – но в бархатном халате, который ее, конечно, не стройнил, но и полнее не делал – просто полнее сделать ее было уже невозможно.

– Кто такие Расторгуевы? – спросила я, но старшая свекровь, ощупывая себе бока, поспешила к зеркалу.

– Ах, ах, что с женщиной делают годы, – кокетливо заметила она. – Стану жирной некрасивой коровой, и выгонят меня с телевидения взашей.

Я чуть было не спросила, что еще за телевидение. Вовремя догадалась – это старшая свекровь распускала хвост перед своим стриптизером. Рожа у парня была красивая, ничего не скажешь, но тупая, свекровь с тем же успехом могла вслух беспокоиться, что ее выгонят из академии наук.

– Так кто такие Расторгуевы? – спросила я, перекрикивая шип младшей свекрови.

– Род почтенный, старого корня род, – объяснил мне свекор. – Старшая ветвь Расторгуевых дала России боярина Ивана Расторгуева, прозванием Белый Лапоть, что с полячишками задружился и в Тушино к тушинскому вору с поклоном ездил.

Я тихо ужаснулась свекровым познаниям. Положительно, психоаналитик Раймондюкас чересчур глубоко копнул. Но я его понимаю – никакой юрист не квалифицирует это как нарушение пределов необходимой самообороны.

– Ты что, Галю с Лешей забыла? – удивилась старшая свекровь. – Ну наших прежних соседей по старой квартире.

– А-а… – протянула я без особого энтузиазма.

Когда Мприк и Бобик были еще маленькие, они часто проскальзывали к Расторгуевым по дырам в межэтажных перекрытиях. От Расторгуевых же прибегали бразильские тараканы размером с мою ладонь.

– Я их встретила, так знаешь? Они опять наши соседи!

– Как? – удивилась я.

Вилкино – элитный поселок, и все население мне известно. Я была вынуждена купить тут участок и построить особняк, когда меня стали преследовать поклонницы моего таланта. Согласитесь, когда перед твоим окном с утра до вечера маршируют дамы и девицы из Общества друзей Иоанны Квасильевой, когда они звонят и спрашивают, почему я сегодня в желтой кофточке, а не в зеленой, когда они пишут письма на десяти страницах, которые начинаются с угрозы самоубийством, начинаешь даже сожалеть, что небеса наградили тебя таким ослепительным талантом.

– Этого только не хватало! – взвилась моя младшая свекровь. – Яша, вы как знаете, а я уезжаю в Африку!

– Арапы зело черны и страхолюдны собой, – ответил ей Альфонс Альфонсович. – И суть нехристи поганые.

Он напрочь забыл, как супруг Светика Мвалабобе водил его в общежитие института Дружбы народов имени Патриса Лумумбы, где молоденькие хорошенькие негритяночки расхаживали по этажам так, как привыкли ходить на своей далекой родине.

– Нинелька, ты ни хрена не поняла! – заявила старшая свекровь. – Они не в Вилкине живут, а в Тарелкине. И у них там страусиная ферма!

– У Расторгуевых? – удивилась я.

Дело в том, что если мы держали исключительно рептилий и земноводных, то Расторгуевы предпочитали экзотических насекомых. Кроме прочего добра, у них жили большие и совершенно безопасные скорпионы. Я прекрасно понимала, что эти милашки мухи не обидят, но всякий раз, извлекая скорпиона из своих тапочек, задумывалась.

– У Расторгуевых! – подтвердила свекровь. – И нас всех пригласили на уикэнд! Вместе с животными!

– Ур-р-р-ра-а-а-а! – грянуло из камина.

Оттуда вылезли очень довольные произведенным эффектом оболтусы – внуки Авдотьи Гавриловны.

Милые мальчики пили все, что горит, курили все, что когда-то росло на ветках, и, боюсь, укладывали в постель все, что шевелится. Кроме того, они обожали новые виды транспорта. Именно они загнали однажды в Яузу наш новенький автокран. Они гонялись на машинах и марках, специально ездили в Арабские Эмираты покататься на беговых верблюдах, и однажды я чуть не сошла с ума, обнаружив в гараже живого и очень недовольного кенгуру. Кто-то наврал близнецам, что эта скотинка развивает бешеную скорость. Дело кончилось печально – кенгуру имел способность, ухватив врага за голову передними лапами, лягать его задними в живот.

– Что – ура? Что – ура? – спросила я, глядя на чумазых близнецов.

– Едем кататься на страусах! – хором ответили они. – Супер! Пупер! Класс!

– Сиречь на строфокамилусах? – уточнил свекор.

Я поняла, что завтрашнее утро для меня потеряно – нужно грузить старика в «вольво» и везти обратно к психоаналитику, чтобы тот вернул Альфонса Альфонсовича в нашу эпоху.

Где-то в глубине души я понимала, что Раймондюкас не виноват. Является к нему какой-то непонятный дед, толкует про дракона в багажнике, требует компенсацию… Естественно, доктор оборонялся, как умел. И любознательность ученого оказалась выше всего – психоаналитик попытался выяснить, не кроется ли архетип дракона в подсознании свекра, не омрачает ли его детские воспоминания. И еще хорошо, что он не стал исследовать архетип багажника.

– Хорошо, – согласилась я с близнецами и хотела было согласиться со старшей свекровью, но она куда-то сгинула вместе со стриптизером. – Едем завтра утром. Мусенька, Люсенька, Пусенька, срочно собирать вещи!

Если моим домочадцам что-то взбрело в голову, спорить бесполезнол. Хотя, честно говоря, не слишком-то я люблю ходить в гости, в особенности если предстоит еще и ночевка. Мало того, что я никогда не могу заснуть в чужом особняка, замке или палаццо, так еще и испытываю чувство неудобства, когда хозяева, мило улыбаясь, говорят:

– А на ночлег устроим в апартаментах для гостей.

Все дело в том, что вместе с богатством в нашу семью пришли и проблемы. Одна из них – постоянные визитеры, едущие к нам со всех концов планеты. И я сама, нацепив на лицо сладкую мину, сообщаю оккупантам:

– Ну что вы, какие проблемы, особняк у нас шестиэтажный, места полным-полно, можно еще за пару дней поставить в саду флигель. Велю поварам готовить побольше, а мажордому озаботиться лишними приборами на столе, вот и вся забота.

Хорошо, если гости берут с собой переводчика. В противном случае мне приходится все это объяснять на пальцах, как было с очень почтенными джентльменами из Абиссинии. Я развела руки в стороны, показывая необъятность особняка, продемонстрировала шесть пальцев – по келичеству этажей, обвела ладонями незримую женскую фигуру и контуры мебели – что означало заботу обслуживающего персонала. Наутро гости были чем-то сильно недовольны. Потом уже мы получили сообщение от Светика и Мвалабобе. Это оказались отпрыски королевского семейства, дружественного роду Мвалабобе, и они, увидев мою пантомиму, раскатали губу на шесть толстых белых женщин. Естественно, ни одной не получили и очень удивились – зачем же я пообещала?

Так что в глубине души я костерю гостей на все корки и только мечтаю о том, когда они наконец уберутся от нас. Несмотря на шесть этажей, три лифта, включая грузовой, обилие комнат и санузлов, посторонние люди мне дико мешают. Тот же Мвалабобе направил к нам как-то учеников главного жреца своего племени, которые по утрам визжали и скакали, как стая обезьян. Оказалось, у них культура такая. То, что мы принимали за дикарские выходки, было частью придворного этикета.

Больше всего угнетает, что нужно постоянно улыбаться и изображать невероятную радость от общения. Не говоря уже о том, что, когда я ночью звоню дежурному повару, чтобы заказать что-ибудь вкусненькое, грешна, люблю есть в кровати, мне совсем не нравится, когда горничную с подносом перехватывают на выходе из лифта и уволакивают в гостевые апартаменты.

Поэтому, когда я вижу, как при моем появлении с домочадцами и микроавтобусом, груженым чемоданами и террариумами, у хозяйки начинает играть на лице широкая, невероятно счастливая улыбка и она с неподдельной надеждой восклицает: «О, Иоанна, на несколько дней, надеюсь?» – я понимаю, что больше всего она хочет услышать ответ: «Нет, моя дорогая, увы, мы на полчасика заглянули».

И очень неприятно разочаровывать хозяев, восклицая: «Конечно, поживу недельку-другую вместе с родственниками и животными, поговорим, пообщаемся!»

Утром я встала пораньше, чтобы присмотреть за погрузкой животных.

Не помню, писала я или нет, но мой шестой муж приохотил меня к разведению земноводных и рептилий. Когда он под покровом ночной темноты сбежал от меня с одним рюкзаком, мне остались черепаха Мотя, игуана Георгий, два питона, Марик и Бобик, варан Афродита и совсем еще тогда юная крокодилиха Дусенька. Я привыкла к животным, которые тогда, впрочем, были совсем юными. Теперь они, конечно, подросли, и не всех я беру с собой, когда мы едем в гости. Скажем, Дусеньку можно брать только туда, где есть бассейн с подогретой водой. Желательно площадью восемь на двенадцать, чтобы милой крошке было где порезвиться. Когда муж покинул меня, Дусенька была нежным созданием длиной в двадцать сантиметров. Теперь это двухметровая красавица, у которой хвост не помещается в террариуме, так что мы скоро будем заказывать новый. Дуся также обожает бегать по травке. Удивительно, как быстро бегают крокодилы этой породы. Главное – вовремя предупредить присутствующих, чтобы встали на стулья и столы. Взбираться на деревья и столбы вовсе не обязательно. Вверх Дуся не карабкается, хотя привстать на задних лапах, опираясь на хвост, вполне может.

С помощью автокрана мы загрузили походные террариумы, чемоданы и любимую старинную ванну Авдотьи Гавриловны, из каслинского чугуна фигурного литья.

Пока собирались, утро кончилось, наступил полдень. А в Тарелкино мы всей кавалькадой (я с вараном Афродитой на «вольво», Альфонс Альфонсович – со мной, потому что он наотрез отказался признать в своем «джипе» фамильную карету, обе свекрови на своих одинаковых «ауди», внуки Авдотьи Гавриловны на крутых байках, прислуга на «мэрсе» мажордома, микроавтобус, фура с террариумами и автокран) прибыли уже ближе к вечеру. Во всеи избах было темно.

– Здесь живут мирные поселяне, – растрогавшись, сообщил Альфонс Альфонсович. – Она отходят ко сну под кроткое щебетанье пичужек и просыпаются под трели петушков.

Я опять задумалась: юмор или склероз? Впрочем, в чем-то старик был прав. Деревенские жители с давних дотелевизорных времен привыкли укладываться с курами, впрочем, и вставать вместе с ними, в двадцать два часа на селе глубокая ночь. Даже хоккейный матч века, даже конкурс Евровидения не в силах изменить привычки мирных поселян. По-моему, подмосковные поселяне не заводят телевизоров из принципа – для них важнее вставать вместе с курами.

Стучать в спящие дома мы постеснялись, особенно наш благовоспитанный мажордом, и, приуным, решили ехать вперед по бетонной дороге. Не не успели преодолеть и пятисот метров, как возник ларек с водкой и жвачкой, из окон которого неслась разухабистая музыка. Уж почему эта торговая точка расположилась посреди леса и кто, кроме лесных ворон и зайцев, мог там отовариваться, осталось непонятным.

– Повреждение нравов, – констатировал свекор и вдруг, раскрыв дверцу, завопил:. – Вот уже цепкие щупальца разврата проникли на мирные нивы! И беси ликуют, окаянные, зря, яко бесславно гибнут болезные, прельщенны будучи! Зрю, зрю антихристову печать!

– Погодите, Альфонс Альфонсович, пусть мажордом спросит, где тут страусиная ферма.

Мажордом подъехал и спросил, но юный грубиян, отчаянно зевая, ответил, что тут не справочное бюро. Мажордом был вынужден согласиться.

В таких случаях я вспоминаю юность, проведенную в коммунальной квартире, и берусь за дело сама.

Придерживая за поводок Афродиту, я высунулась из «вольво».

– Молодой человек, не подскажете, где тут у вас страусы живут?

При этом я чуть отпустила поводок.

Афродита только на первый взгляд может показаться страшненькой. Обычный варан – послуживший, кстати, прообразом для тех древних сказочников, которые сочиняла легенды о драконах. Ростом мне по пояс. А пасть раскрывает просто так, подышать свежим воздухом.

Продавец, очевидно, никогда не смотрел телепередачи о животных. Он шмыгнул в торговую точку, и я услышала грохот – очевидно, юный грубиян баррикадировал дверь.

– Так где страусы живут? – переспросила я, поглядывая на крышу торговой точки. Если там есть труба – то вполне можно подсадить наверх Марика с Бобиком, а дальше они уж сами разберутся.

– Даю сведения только покупателям! – донеслось из торговой точки.

– Хорошо! Десять блоков моих любимых сигарет «Голуаз»! – не растерялась я.

Юноша приоткрыл дверь и, косясь на Афродиту, отпустил товар.

Мне нравится, когда меня вежливо обслуживают. Я дала юноше две стодолларовые бумажки и сказала, что сдачи не нужно.

– Страусы в Тарелкине, ехайте туда.

– Но мы там уже были, – удивилась я, – и ничего не нашли.

– Так то Тарелково, – ухмыльнулся торговец. – Тарелкино дальше.

Я не буду в деталях описывать, как мы всей кавалькадой мыкались по окрестностям, разыскивая мост, неведомое Тарелкино оказалось на другой стороне довольно жирокой реки. Я и не подозревала, что в Подмосковье водятся такие реки. Возможно, мы взяли чересчур к юго-западу и натолкнулись на Днепр, до середины которого редкая птица долетит.

В результате переправа нашлась, но пришлось днелать крюк примерно в сорок километров. Потом питоны в своем террариуме принялись буянить, Георгий завизжал, Альфонс Альфонсович опустился в «вольво» на колени и стал политься на старославянском языке. Обе свекрови вздумали сходит в кустики – установив по такому случаю перемирие. Кустики оказались зарослями гигантской крапивы. Я такую видела только в гостях у Светика с Мвалабобе. Да еще близнецы, которым плохая дорога мешала разогнать байки на полную мощность, без когца вздыхали, приговаривая:

– С милыми родственничками любой отдых превращается в ужас.

Так о чем это я?

Мы поехали на страусиную ферму. Хорошо, а что было перед этим? Перед этим старшая свекровь, побывав в стриптиз-клубе, непонятным образом привезла оттуда расторгуевское приглашение. А перед приглашением? Ой, что же было перед приглашением? Кого-то убили? Нет. Я нашла очередной труп? Тоже нет. Мне позвонили и попросили за двадцать четыре часа найти пропавшие бриллианты? Что-то же было, иначе я не села бы писать детектив! Ага, вспомнила! Все началось с того, что ко мне в багажник свалился плюшевый дракон!

Где-то около полуночи, голодные: искусанные комарами (и откуда они только взялись в октябре), мы подрулили к большому щиту «Страусиная ферма ПТАШКА». Стоит ли упоминать о том, что отличные железные ворота были заперты?

Мы дружно принялись гудеть. Наконец появилась охрана, вызвали хозяина, и к нам вышел Леша Расторгуев, облаченный в теплый бордовый халат.

За те годы, что я его не видела, мужик не слишком изменился. Такая же сухощавая фигура и быстрые голубые глаза. Было только одно отличие. В то время, когда мы проживали в одном подъезде, Лека всегда был пьян, а его несчастная жена Галя вечно сшибала у меня рубли до зарплаты, норовя потом возместить долг экзотическими насекомыми. Сейчас же Алексей стоял совершенно трезвый, а за его спиной возвышался отличный трехэтажный дом из красного кирпича – правда, вдвое меньше нашего.

Расторгуев прищурился, потом в его глазах мелькнуло легкое удивление, и он пробасил:

– Яшка? Какими судьбами?

Я растерялась, но мне на помощь пришла младшая свекровь.

– Ну ничего себе! – воскликнула Нинель Аристарховна. – Вчера вечером Авдотья встретила твою Галку в…

Тут я наступила младшей свекрови на ногу. Единственным местом, где старшая свекровь могла вчера кого-то встретить, был стриптиз-клуб для дам, откуда она и приволокла свое очередное приобретение.

– Авдотья твою Галку встретила… – неуверенно повторила младшая свекровь, а тут и сама Авдотья Гавриловна подоспела.

– На улице я ее встретила! И она пригласила нас всех погостить, вместе с животными!

– С животными так с животными, – как-то странно сказал Лешка, косясь на фуру и автокран. – Паркуйтесь вон там, на площадке. Галка спит, уж извините, будить не стану, встаем в шесть. Устраивайтесь пока в комнатах, а с утра разберемся.

Глава четвертая

Утром кто-то распахнул дверь моей комнаты и взвизгнул.

Оказалось, варан Афродита, спавший (или спавшая) у меня в ногах, подскочил к Галке и сбил ее с ног.

Я села и увидела Галку. Рыжие волосы торчали дыбом, лицо светилось улыбкой.

Очевидно улыбка была из тех самых, заготовленных впрок для нежданных гостей. Даже нападение варана не могло сбить с физиономии эту светозарную улыбку.

– Это ты? – спросила я.

– А что, так постарела, что и узнать нельзя? – хихикнула Галя.

Хихиканье тоже было из гостевого набора благовоспитанной леди.

Нужно было ответить, что Галка помолодела. Увы – парадоксальным образом она действительно помолодела. У той Галки, которую я знала раньше, были бледная кожа, больная печень, обкусанные бразильскими тараканами ногти и постоянно плохое настроение женщины, понявшей, что жизнь безвозвратно уходит.

Сейчас же передо мной сидела загорелая веселая тетка, которой дать больше тридцати было просто невозможно. Только волосы были прежними – огненно-рыжими, полыхающими, как костер.

Я знаю законы жанра – во всех женских романах и женских детективах, даже иронических детективах, к рыжим волосам полагаются зеленые глаза. Какое преступление я бы ни расследовала, основных законов жанра я не нарушаю никогда. Так что у Галки были именно зеленые глаза.

– Уж извини, – пробормотала я. – Свалились тебе на голову всем табором… Это все Авдотья Гавриловна…

Галка несколько смутилась.

– Ну да, конечно, – забормотала она. – Я же говорила Лешке, что встретила Авдотью Гавриловну в салоне, что всех пригласила в гости, а он и забыл! Ну, я спать легла, думала, вы сегодня с утра появитесь. Давай лучше завтракать!

Мы спустились вниз, и Галкина кухарка накрыла нам стол.

– Послушай, а откуда у вас все это? – бесцеремонно ляпнула я. – Дом, страусиная ферма?

Ляпать иногда очень полезно. Узнаешь прорву информации. И чем круче ляпнешь – тем больше надежды, что собеседник обрадуется и раскроет тебе вперемешку чемейные тайны и тайны бизнеса.

Вот и Галка тоже. В ответ она расхохоталась и вытащина «Вог».

– Будешь под кофеек?

– Ты куришь?! А аллергия? Да стоило мне в прежние годы вытащить пачку, как у тебя коклюш начинался. Ну так откуда все взялось? Дом? Страусиная ферма?

Она поняла, что я буду ляпать до победного конца.

– Помнишь, как мы жили? – спросила Галя.

– Ну-у… – осторожно протянула я. Всю жизнь буду помнить, как доставала скорпионов из тапочек…

– Ладно, не деликатничай, все сейчас расскажу.

Когда ляпаешь, главное – вовремя остановить собеседника. Слишком много информации тоже ни к чему. Но Галя оказалась более разговорчива, чем я думала. Очевидно, до нее уже дошли слухи о том, что я стала знаменитой любительницей частного сыска, и она надеялась попасть со своей историей в мой очередной детектив. Удивительно, что только не делают люди ради славы!

– Родилась я, Расторгуева Галина Федоровна, в девичестве Акименко, как ты помнишь, в тысяча девятьсот каком-то там году в семье простых советских служащих, – начала она. – В возрасте семи лет была отдана в школу, которую закончила с тройками и четверками, а затем поступила в институт. Будучи студенткой четвертого курса, всерьез задумалась о распределении и стала искать подходящего мужа. Соответственно некоторое время спустя познакомилась с Расторгуевым Алексеем Николаевичем, который за двадцать пять лет до того родился в семье професчсиональных алкоголиков, но порочашее его происхождение преступно скрыл…

Я покорно выслушала все подробности ухаживания, свадьбы, рождения дочери, которые, кстати говоря, и до этого неплохо знала. Наконец, подробно описав последний по счету запой Лешки, Галка перешла к страусилой ферме.

– Словом, не жизнь была, а Рио-де-Жанейро, чистый бразильский карнавал, с песней и с пляской. И деть Лешку некуда, «хрущобу» нашу разменять, сама знаешь, без шансов. Словом жизнь моя была беспросветная, а тут новая напасть. Узнала я случаем, что пятиэтажку нашу сносить собрались, а всех жителей отселять в какой-то район, уж и не помню, как называется, где-то на полпути к Киеву…

Я ахнула. По моим подсчетам, мы как раз и находились на этом самом месте – на полпути к Киеву!

– И так мне кисло стало, что по-быстрому, пока не разнесся слух об отселении, я продала свою халупу и купила домик в деревне. Лешка все равно пьет, вылечить его нельзя. Но в «двушке», где поперек комнаты храпит пьяное тело, жихни нет никому, а на селе простор. Выкатила супружника на тачке в огород – и пусть себе валяется, авось тапки отбросит!

Эта методика, как ни странно, привела к удивительным результатом. Галка, выкатывая мужа в огород, была твердо уверена, что никто на это сокровище не польстится. Однако в один прекрасный день Лешка исчез вместе с тачкой.

Зная, что муженек давно пропил все свои мужские способности, Галка сперва больше беспокоилась за тачку. Та деревенская дура, которая от безысходности покусилась на этого красавца, долго его бесполезность терпеть не станет, а вот тачку вполне может приватизировать. Но в один прекрасный день на огороде объявилась именно тачка. Лешка исчез бесследно.

Когда образ пропавшего мужа в Галкиных воспоминаниях уже обрел светлые черты, она вспомнила, что горький пьяница Алексей имел одно положительное качество – он любил животных. Она с умилением вспоминала, как он гладил бразильских тараканов по блестящим хитиновым панцирям и чесал брюшки скорпионам. Это навело ее на мысль – она стала выяснять, нет ли в радиусе пятидесяти километров какого-нибудь скотного двора, заодно на всякий случай спрашивая, когда здесь в последний раз видели цирк-шапито.

Довольно скоро выяснилось, что за рекой поселились чудаки, решившие разводить страусов. Экзотические птицы были привезены еще в яйцах, и чудаки, пожилая супружеская пара, чуть ли не сами их высиживали. На расспросы отвечали: птица дельная, выносливая, мяса дает – завались, одним яйцом семью накормить можно. А что до климата среднерусской возвышенности – то в пустыне Сахаре ночью тоже бывает довольно прохладно.

Несмотря на заботу, перезимовали страусы плохо. По окрестностям ходили слухи, что птиц выводили на прогулку в ватниках и ушанках. Весной чудаки не смогли нанять скотника, который согласился бы ухаживать за птичьим поголовьем. Юные страусы оказались очень обидчивыми и брыкливыми, и один удар мозолистой лапы мог вышибить дверь, человек же от него улетал на десять метров запросто.

Обходя окрестности в поисках работника, страусиный фермер набрел на плохо огороженный и поросший бурьяном участок, с краю которого дрых в тачке еще вполне справный мужик. Недолго думая, он похитил Лешку, решив, что это чучело будет благодарно за кров и пищу, а что касается алкоголя – так поди найди непьющего.

Лешка очнулся в сарае, где к нему склонялись озадаченные клювастые рожи, и понял, что он во сне откинул коньки.

Когда же воющего от ужаса Лешку сняли с крыши и объяснили, что жизнь так просто не кончается, он проявил к страусам огромный интерес. Насекомые были забыты навеки. Лешка день и ночь возился с гигантскими птицами и даже заставил хозяев накупить пособий по ветеринарии. Примерно через месяц он осознал, что, оказывается, все это время жил без водки. А главное – больше ее на дух не переносит.

Тем временем чудаки-страусоводы к птицам охладели. Им втемяшилось в головы, что куда выгоднее разводить форель. Когда Галка нашла протрезвевшего мужа, он как раз вел переговоры о выкупе дома вместе с сараем и страусами. Галкино приобретение спешно продали, деньги отдали несостоявшимся страусоводам – и остались хозяевами стада в двадцать бестолковых птичьих голов.

Вот так и завертелось их дело, дающее теперь не только отличный, стабильный доход, но и огромную радость.

И Галка, и Лешка закончили заочно Ветеринарную академию, а дочку отправили учиться на орнитолога за границу. Сейчас у них огроимные корпуса, обслуживающий персонал, уникальная специализация. Они не только снабжают страусиным мясом и яйцами две десятка московских ресторанов, но арендуют помещения на ипподроме и скоро предложат москвичам такое азартное развлечение как страусиные бега. Соревноваться будут страусы-юниоры отдельно и ездовые страусы с наездниками – тоже отдельно.

Я только моргала. Надо же, какая длинная и необычная история! И старалась запоминать подробности. Я люблю вставлять в свои детективы такие милые истории, и чем длиннее – тем лучше. Читатель должен время от времени забывать, зачем вообще взял в руки книжку, расслабляться и блаженствовать на диване. И как только его рот расплывется в бессмысленной улыбке – тут я и тресну его по башке очередным трупом!

Галка тарахтела дальше.

– Значит, так, сейчас пойдем птичек смотреть, потом клиенты явятся, затем пообедаем…

Она вытолкала меня на двор, а варан неторопливо поплелся следом.

На дворе творилась какая-то суета вокруг фуры с террариумами. Бегала охрана в противогазах, волокли какой-то деревянный домик на колесах.

– Что это? – удивилась я.

– Дусенька в бассейн сбежала, – отрапортовал, появившись из-за домика, зоотехник Гоша. – Теперь вот не знаем, как выманить.

– Ну, я тоже не знаю, как выманить крокодилицу из воды! Покажите ей сырое мясо, что ли? – и, повернувшись к Галке, я объяснила, что дома у Дусеньки свой бассейн, куда она влезает и откуда вылезает исключительно по собственному желанию.

Потом Галка показала мне загоны для страусов и новую страусиную упряжь, которую должны были после обеда опробовать наши близнецы. Стада страусов мирно паслись на зеленой травке и, вопреки лживому поверью, ни один не прятал голову в песок.

Около часа дня мы сели за стол. Не успел Лешка разрезать сочную, исходящую жиром утку, как запищала его мобилка.

– Кто там? – спросила Галка.

– Раймондюкасы.

Я ахнула. Это прибыл зять сумасшедшей тещи, психоаналитик, разбудивший в моем свекре память предков!

Свекор, кстати, сидел по левую руку от меня, ковырял салат и бормотал:

– … строфокамил бо зверь легкий и быстрый, и по прилучению пожирает змей и проглатывает живы во утробу свою…

Я задумалась. Конечно, можно вцепиться в психоаналитика и заставить его вернуть свекру здравый рассудок. Но тогда Альфонс Альфонсович начнет требовать с него компенсацию за свалившегося на меня дракона! Возникнет скандал. А вряд ли Раймондюкас хочет, чтобы вся Москва и окрестности знали, что у него теща спятила. И не потому, что сумасшедший в семье – это неприлично, а потому, что психоаналитик, не справившийся с собственной тещей, рискует стать общим посмешищем.

Вот я это написала – и сама порадовалась. Какое продуманное решение я приняла! Сколько деликатности проявила! Мои читательницы останутся довольны, а свекор подождет. Пусть его еще пару дней побормочет.

В столовую вошел высокий худощавый блондин с румяным детским лицом, в жокейских бриджах и соответствующей шапочке, а с ним – молодая изящная женщина, похожая на топ-модель экстра-класса.

Оба были – хоть на обложку «Плейбоя», и от него в воздухе разлился самый дорогой из всех запахов «Кензо», и на запястье я углядела часы «Филипп Патек». Она же тоже благоухала тысячными духами, а когда собралась закурить – достала золотую зажигалку, инкрустированную бриллиантами.

Вообще богатый человек узнается по мелочам. Костюм, даже пальто, шляпа, носки, подтяжки могут быть простыми… Но обувь, кошелек, зонт, сумка, перчатки, зажигалка и портсигар всегда окажутся первосортными. Вот как у меня. Если человек, назвавшийся преуспевающим писателем-детективщиком и сидящий перед вами в костюме от Хуго Босс, достанет из кармана обычный «Ронсон», а часы у него окажутся электронной «Сейкой», немедленно насторожитесь. Ваш гость врет. Никакой он не преуспевающий детективщик – а, скорее всего, пишет психологические новеллы из тех, где выверено каждое слово и отлакирована каждая мысль, вот только опубликовать это моими тиражами совершенно невозможно. И правильно. Писать надо не для тех, кто ищет психологии, а для тех, кто хочет дважды в месяц получать новую книжку Яши Квасильевой.

Так, на чем же я остановилась? Вроде не слишком уклонилась от сюжета? Да! Глядя на эту парочку, на супругов Раймондюкасов, я вдруг вспомнила, как сидела в луже возле раскрытого багажника, а соседки перемывали кости безумной теще и нищему зятю. Ничего себе нищий!

Ничего по этому поводу говорить я не стала, потому что почуяла приближение первого трупа.

Не то чтобы я без них вообще жить не могла – но они меня кормят. И, встревая в очередное приключение, я первым делом думаю – будет тут хотя бы один покойник или нет?

Человек, ведущий двойную жизнь, внушал определенные надежды! Поблизости от такого человека обязательно должна найтись парочка, а то и тройка замечательных загадочных покойников! Вот, допустим, кто-то его шантажирует, а он этого простачка и того… Или же его богатство началось с серии гнусных убийств. И вообще тут возможно множество вариантов!

Раймондюкас меж тем вел светскую беседу о страусах, а его милая супруга Леночка ворковала и чирикала о чем-то совсем женском.

Я, кое-как участвуя в беседе, присматривала за своим семейством.

Свекор пребывал то ли в семнадцатом, то ли в восемнадцатом веке и, одолевая свою порцию жареной утки, все домогался, постный ныне день или скоромный. Старшая свекровь сделала стойку на красавца Раймондюкаса. Очевидно, стриптизер не оправдал ожиданий. Младшая свекровь яростно обедала – у нее как раз завершился период диеты. Близнецы зашустрили вокруг Леночки, а ей это явно нравилось.

После обеда нас повели в летний манеж, откуда мы, если не помешает погода, должны были отправиться на верховую прогулку вдоль реки, названия которой я так и не узнала.

Не успела я ахнуть, как Леночка уже сидела на своем страусе, упираясь стройными ножками в стремена и поводьями удерживая на месте гордую птицу. Михаил Раймондюкас еще только пробовал подпругу, а она уже умчалась, и наши близнецы – следом. Старшая свекровь деловито залезала на страуса с подставленного стула, а свекор махал на свою птицу руками, призывая ее сгинуть и рассыпаться во прах.

Такое поведение домашних неудивительно. В Африке мы успели поездить и на лошадях, и на ослах, и на слонах, и на буйволах, и на верблюдах. Все мое семейство довольно ловко управляется с верховыми животными – кроме младшей свекрови, конечно. Но только не я!

Нет, я люблю животных, но верховух слегка побаиваюсь!

Но не падать же в грязь лицом перед всеми. Тем более, что предназначенная мне страусиха выглядела вполне мирно и только теребила клювом пушистое оперение на груди. Пришлось, сопя от напряжения, влезать в седло.

Вот написала и задумалась – на самом деле сидят ведь не в седле, а на седле. Что же я сделала и как мне это теперь описать? А седло, кстати, было довольно жесткое и кожаное. Мне казалось, что нужно погладить страусиху по голове, и я это сделала.

Острый клюв щелкнул совсем рядом с моими пальцами.

Тогда я вспомнила, что вроде бы страусы понимают команды голосом.

Команды у нас в доме были вечной проблемой. Дело в том, что я неоднократно выбегала замуж, но из этих затей решительно ничего хорошего не получалось. Вот разве что мой шестой муж приохотил меня к разведению земноводных и рептилий. Когда он под покровом ночной темноты сбежал от меня с одним рюкзаком, мне остались черепаха Мотя, игуана Георгий, два питона, Марик и Бобик, варан Афродита и совсем еще тогда юная крокодилиха Дусенька. Жить с этими очаровательными созданиями, не имея возможности командовать, затруднительно. Я догадывалась, что черепахе Моте вмсе по фигу, но от нее и особого вреда не было. Больше всего беспокойства доставляли оба питона. Я охрипла, крича им «Место!» и «Фу!» Результат был нулевой. Потом, когда мы заняли зоотехника Гошу, он объяснил, что у змей нет ушей.

– Ну, давай, иди вперед, – сказала я страусихе.

Страусиха громко вздохнула.

– Дорогая, пожалуйста!

Страусиха стояла как вкопанная. И тут появился птичник… Или нет – птичник – это место, где живут птицы. Так кто же появился? Птицевод? Наверно, он самый. Это был молодой парень, который посоветовал мне сжать коленками страусиные бока. Я так и сделала. Не успела я узнать, где у этой твари тормоз, как птица дернулась и понеслась, сперва большими шагами, а потом уже огромными прышками. Она вынесла меня за ворота и устремилась вперед. Я рухнула на нее грудью и обхватила за шею, соображая, что если будет совсем уж плохо, я это пушистое создание попробую удавить.

Эх, забыла спросить, а как оно поворачивает, руля-то нет!

Страусиха развила хорошую скорость и бодро шлепала когтистыми лапами сперва по песчаной, потом по лесной дорожке. Очевидно, если ее не развернуть клювом в другую сторону, она донесет меня до государственной границы, подумала я, и тут увидела у ели двух привязанных страусов. Они меланхолично обирали хвою. Как хорошо, сейчас узнаю, как развернуть свою пташку!

Желание узнать было столь велико, что я вспомнила и для чего у страусихи поводья, и даже замечательное слово «Тпр-р-ру!»

Натянув поводья, я кое-как остановила страусиху. Она тут же принялась ковырять клювом слежавшуюся хвою. Я же сползла с седла и, ощущая промеж ног незримые бока страусихи, пошла вниз, к оврагу, откуда доносились два голоса: мужской и женский.

Раздвинув кусты, я хотела уже с веселой миной выйти на полянку, но услышала такое, что мигом прикусила язык.

Супругам Раймондюкасам явно было не до посторонних.

Они стояли друг перед другом, оба в бриджах, коротеньких курточках и жокейских шапочках. Лена держала в руках хлыст, Михаил – стек. Даже сапожки у них были идентичны: красные, блестящие, наверно, лаковые. Я залюбовалась – мне по душе английский стиль.

Но то, что вырывалось из их ртов, было ужасно.

Глава пятая

– Имей в виду! – кричала Лена. – Я этого так не оставлю! Я знаю, что мне теперь делать, подонок, негодяй, альфонс!

Я невольно завертела головой в поисках свекра. Но на «альфонса» никто не отозвался. С опозданием я вспомнила, что у нас хватило ума оставить старика дома в обществе гувернантки Люсеньки.

– Сволочь, скотина, мерзавец, подлец! – продолжала перечислять Леночка. Я удивилась, как злоба меняет человека. И даже не просто человека, а топ-модель. Какой-то час назад Лена выглядела симпатичной молодой дамой, довольной собой и окружающими. Теперь же на поляне бесновалась тетка с нездорово-бледным цвнтом лица и растрепанной прической. Негативные эмоции не красят, милая Леночка. Поэтому я их стараюсь избегать. Даже когда вижу подряд несколько трупов хорошо мне знакомых людей, я остаюсь непоколебимо спокойна. Во-первых, им уже ничего плохого не угрожает, во-вторых, привычка. В-третьих, я должна сосредоточиться, потому что вечером сяду за компьютер и буду эти трупы описывать.

– Прекрати, дорогая, что за базар? – ответил Раймондюкас. От волнения в нем прорезался акцент. – Возьми себя в руки и давай продолжим нашу прогулку!

– Нет, ты просто поразительная сволочь, фонтастическая скотина, сверхъестественный мерзавец! – еще громче закричала Лена, почему-то отвернувшись от мужа и глядя в мою сторону.

Что бы это значило, подумала я, неужели передо мной – та самая слепая ярость, когда человек действительно перестает видеть окружающих и даже злейшего врага?

– Не знаю, кто тебе наплел глупостей… – флегматически перебил Раймондюкас. И тут мне стало страшновато. Наверно, точно так же, с тем же эпическим спокойствием он возражал налетающему на него Альфонсу Альфонсовичу, а что получилось? Бедный свекор до сих пор мыкается промеж царя Ивана Грозного и государя императора Павла Петровича!

– Не глупости, а чистая правда! И сказала мне ее Елизавета Григорьевна Шишкина! Твоя ненаглядная Лизанька! Которая проживает в Сокольниках на Маленковской улице! Вот ради кого ты хочешь бросить меня, свою жену, которая так тебя любит!

На лице Михаила промелькнуло плохо скрытое беспокойство, но он нашел в себе силы засмеяться. И смеялся довольно долго.

– Господи, родная, да у Лизки климакс в мозгах, – сказал он и повторил удачный диагноз. – У нее климакс в мозгах. И потом, ну зачем мне эта старая галоша, когда рядом такая красавица, как ты!

Прозвучало не слишком убедительно. Можно сказать, от этих слов повеяло классическим враньем блудного мужа. Они, гады, умеют задавать риторические вопросы! Мой второй тоже все вопрошал: ну зачем мне эта старая ведьма, когда у меня есть ты? Я не знала, что ответить, и соглашалась. А потом оказалось, что старая ведьма имеет несомненные преимущества…

– Нет уж! – взвизгнула Лена. – Больше ты меня не обманешь! Говорю же, я все знаю! У Лизки денег немеряно! Мою дачу ты продал, больше у меня ничего нет! А у нее!..

– Ну, милая, – забормотал Михаил, – не нервничай так, не нервничай, не нервничай…

– И психоаналитик ты хреновый! – мстительно заявила она. – Теперь ты у меня в руках!

– Леночка, – неожиданно спокойно ответил Раймондюкас. – Возьми себя в руки, пойдем, в машине есть аптечка, я дам тебе рудотель, выпьешь, успокоишься, я дам тебе рудотель, выпьешь, успокоишься…

– Никаких лекарств из твоих рук! – завопила Леночка на весь лес.

И стал делать руками пассы.

– Нет, нет, я знаю этот твой рудотель… – бормотала Леночка. – Ни за что, никогда… никакого рудотеля…

И сделала жест, словно бы прося о помощи кого-то незримого в лесной чаще.

Я посмотрела в ту сторону и увидела клюв.

Моя страусиха отвязалась от ели и, заразившись от меня любопытством, внимательно следила за супружеской сценой. Особенно ее заинтересовали пассы. Она даже стала кивать, примерно так же, как успокоенная Леночка.

Я ужаснулась – что мне теперь делать с загипнотизированной птицей?

Михаил между тем вел Леночку туда, где были привязаны их страусы.

Временно оставив в покое свою красавицу, я последовала крадучись за ними. Я хотела наконец узнать, как они управляют страусами. Судя по всему, Раймондюкасы были здесь частыми гостями и разбирались в тонкостях верховой езды.

Подсадив обалдевшую жену, он сам вскарабкался на страуса. Тут Леночка немного опомнилась.

– Не возьму из твоих рук никакого рудотеля! – на весь лес закричала она. – Это у тебя любимое средство! Я знаю!

Рацмондюкас взял за поводья страуса супруги и подпихнул своего под брюхо каблуками. Птица, которой, видно, не понравился шум, хватанула его клювом за сапог. Раймондюкас взвыл и попытался сделать то самое, до чего я додумалась инстинктивно, – придушить страуса. Его руки наверняка были сильнее моих, но и птица оказалась не слабой. Она подскочила и скинула с себя наездника, а пока он еще был в воздухе, наподдала ему крепкой и широкой лапой. Психоаналитик улетел в овраг…

Обычно я прихожу на помощь тем, в ком вижу своих будущих персонажей. Не скажу, что это мой постоянный принцип, скорее я действую, исходя из практических соображений. Если они раньше времени переломают себе руки-ноги и окажутся в больницах, то чьи же трупы я буду извлекать и ванных, сейфов, мусорных контейнеров, холодильников и чужих постелей?

Но в Раймондюкасе я почуяла убийцу!

Законы жанра таковы, что убийцу никакая зараза не берет до последней страницы, где на него надевают наручники. Поэтому я твердо знала, что психоаналитик останется цел и даже невредим. Ведь ему еще нужно отравить жену рудотелем, чтобы она не мешала его роману с богатой Елизаветой, живущей в Сокольниках.

Так что я была уверена в его полной неприкосновенности – чего о себе не сказала бы. Моя страусиха вдруг принялась сгребать лапами хвою и изготовила кучу, достающую мне до талии. А потом неожиданно захлопала крыльями.

Я ахнула – не хватало только, чтобы вслед за свекром спятила породистая птица! То, что с сумасшедшей страусихой у Галки с Лешкой будет море проблем – это бы еще полбеды. Вся Москва узнает, что помутнение рассудка случилось у бедного пернатого после контактов со мной! И ведь наверняка кто-то сморозит, что бедная птичка не иначе как пыталась читать мои детективы… Я этох критиков знаю! Так и норовят ущипнуть!

– Ну, хорошая, ну, умница, пойдем домой! – обратилась я к обезумевшей птице и даже осмелилась подергать ее за поводья. И еле увернулась от клюва.

Потом страусиха несколько раз подпрыгнула и вдруг уселась на кучу, поджав длинные ноги. Всем видом она показывала, что никуда отсюда не уйдет. А если ее попытаются сдвинуть с места – будет отбиваться до последней капли крови.

Делать нечего – приходилось оставить верховую птицу в лесу и бежать к зхозяевам с неприятной новостью. И кто только додумался использовать страусов в качестве верховых животных!

Я решительно зашагала по тропе, которой приехала сюда. Вдруг за спиной раздались странные звуки – то ли всхлип, то ли хрип, и все это – на грани идиотского хохота. Я обернулась и увидела стоящую на куче по колено в хвое страусиху. У ее ног что-то белело…

Подбежав, я увидела яичко. Хорошее такое яичко, действительно на завтрак всей семье.

Я попыталась взять яйцо, но страусиха отгоняла меня. Судя по всему, она собралась его высиживать прямо тут в осеннем лесу.

Нет, я помню, что пишу детектив, а не очерк из жизни одомашненных страусов в среднерусской полосе. Поэтому я обойдусь без подробностей моего со страусихой конфликта вокруг яйца. Скажу лишь, что в Тарелкино я пришла пешком и с большим трудом объяснила, где оставила наседку.

Все-таки большие деньги к чему-то обязывают. Вот, скажем, раньше я в свободное время на пляже загорала, мороженое ела, с подружками болтала. А теперь приходится заниматься престижными видами спорта. Страусы еще как следует в моду не вошли, но когда начнутся бега на ипподроме – вся Москва в Тарелкино рванет. К тому времени нужно освоиться с этими пернатыми вредителями. А то что знакомые миллионеры подумают? Особняк, скажут, шестиэтажный отгрохала, а с паршивым страусом справиться не может!

Когда я наконец поела и сидела в гостиной, слушая Галку, мне пришло в голову, что нужно заблаговременно приобрести с десяток собственных страусов. И самой угощать гостей верховыми прогулками по Вилкину. Вовсе это неправда, что богатство портит человека. Нет, большие деньги делают людей свободными, добрыми и щедрыми. Просто в коммунистические времена материальное благополучие не поощрялось, вот и придумали расхожую истину: богач злобен и неприятен. А посмотреть хотя бы на меня – какая же я, Яшенька Квасильева, злобная и неприятная? На самом деле нет никого злее, чем бедняк, вынужденный каждый день сражаться за кусок хлеба. Как ему быть добрым, если на лавках сидят опухшие от голода дети, а у пустой кастрюли стоит в истерике весящая тридцать восемь килограммов жена… Это я не про Освенцим, это я про коммунизм.

Невозможность покупки лишней пары колготок или тюбика крема может довести до нервного срыва. По себе знаю. И ведь не каждая женщина может снять стресс, работая над новым детективом! В материально неблагополучных семьях часто вспыхивают скандалы. Вот раньше Лешка Галку иначе, как "бензопила «Дружба», не называл, а она величала его «урод» или «ирод», в зависимости от настроения. Теперь же у них совет да любовь. Да, не зря попугай капитана Флинта беспрестанно кричал «Пиастры, пиастры!» Хотя смотря что считать богатством. Одному и двухэтажный особнячишко кажется дворцом, а другому…

Я как раз прикидывала, многие ли москвичи имеют шестиэтажные особняки в престижных поселках, когда вошли Раймондюкасы. Глядя на них, трудно было предполдожить, что вот этот заботливый муж собрался отрпавить вот эту очаровательную жену.

Она сели за стол, где главным украшением служили собственноручно испеченные Галкой блины.

– Ленуся, тебе нельзя блинчики, – улыбнулся Михаил, – да и кофеечек, пожалуй, тоже.

– Я приняла фестал, миленький, – нежно проворковала Леночка, – а от блинчиков, если ты против, воздержусь!

Я удивилась, что у нее хватило мужества принять лекарство из автомобильной аптечки. Но ей, конечно, виднее.

Я стала припоминать все случаи отравления, с которыми я имела дело.

– Яшка! – тронула меня за плечо Галка. – Еще чаю?

Я выпала из криминальных дум и увидела, что за столом нет никого кроме меня.

– А где все?

– Одни пошли на твою Дусеньку смотреть. Ее все еще не могут выманить из бассейна, – сообщила хозяйка. – Другие поехали в лес за Ласточкой и ее яичком. Леночка пошла угостить сухариком Гуленьку.

– Кого? – не поняла я.

– Страуса Гуленьку. Она обычно на нем катается, он ее узнает. Страусам приятно, когда человек внимание проявляет и угощение приносит. Не поверишь, сколько раз замечала, похвалишь одного страуса, а другие тут же перья топорщат. Завидуют!

– А я смогу угостить Ласточку?

– Если ее уже привезли. Только ты с ней поосторожнее. Яйцо снесла все-таки, волнуется. Возьми ей кусок «Бородинского» и посыпь солью, она у нас такой бутерброд обожает.

Я приготовилась лакомство и двинулась к страусиному загону. С края стояли сарайчики, куда на ночь уже загоняли птиц, был и большой зимний птичник, но там еще шел ремонт. Я спросила у мальчишки, в котором сарайчике может быть Ласточка, он показал, я, к стыду своему, дала ему пятьдесят долларов, даже не думала, что у меня завалялась такая мелкая бумажка.

Войдя в сарайчик, я увидела несколько загородок. Над дощатыми воротцами виднелись страусиные головы. В загородке, где уже должна была быть Ласточка, никто не торчал. Я подумала, что она сидит на яйце, и заглянула. Но нет – никто и ни на чем не сидел. Очевидно, сварливую мамашу еще не привезли из леса.

В соседней загородке выплясывал большой белоснежный страус. Вроде бы это был тот самый Гуленька, которого предпочитала Леночка. Решив скормить бутерброд ему, я заглянула туда – и ахнула.

Сбоку, под кормушкой, словно гигантская запятая, лежала Лена, лержась обеими руками за горло. Ноги ее были согнуты в коленях и подтянуты к подбородку, как будто у нее сильно разболелся живот. Лицо…

Лицо было мертвым.

Я на своем веку много мертвых лиц повидала. Есть у них такое выражение, какого у живого лица никогда не встретишь.

Я заорала.

Будь Лена жива – она бы хоть пошевелилась. Не родился еще человек, способный остаться неподвижным, если я воплю. Это, кстати, наилучший способ отличить тяжелораненного или обморочного от уже состоявшегося покойника.

Но Лена не шевельнулась.

Тогда я выбежала из сарайчика и понеслась через загон к дому.

Конечно, мне было жутковато. Но, с другой стороны, я безумно радовалась – наконец-то хоть один труп! А то после падения дракона в багажник все пишу, пишу, пишу, и хоть бы плохонькое мертвое тельце! И про семью написала, и про животных, уж прямо не знала, как дальше быть, и тут – извольте, отравленная Леночка!

Конечно же, когда я ворвалась в гостиную Галки со мной был настоящий шок. Я прекрасно знаю, как выглядит шок, Я его при каждом покойнике испытываю. Ноги у меня в этом состоянии становятся каменными, а тело неповоротливым. Ни за какие сокровища мира я не сумела бы сделать несколько шагов, отделяющие меня от тела. Да и зачем их делать? Потом я погу схватить первый попавшийся предмет, все равно, одушевленный или неодушевленный, и быстрее молнии куда-нибудь понестись, оглашая окрестности криком. Главное – не забыть огласить, а то шок какой-то неправильный. Потом я врываюсь, падаю и шепчу. Это обычно производит очень хорошее впечатление. Мне даже читательницы писали: в трудную минуту начали падать и шептать, так это действует лучше всякой матерщины.

Лучше всего то, что все сразу понимают: это – шок. И лечат его испытанным народным средством – алкоголем. Иногда попадается кое-что коллекционное. А как-то любители Востока сдуру принялись меня отпаивать японским слабеньким сливовым винишком, которое ненамного крепче компота. Я же не имела права выходить из шока и продолжала нервно шептать.

Некоторые виды алкоголя действуют как-то странно. Я глохну и тупею, глядя на мечущихся людей. Что глохну – это лдаже неплохо, потому что они говорят страшные глупости. Хуже, что они вызывают милицию, и я не могу полноценно провести допрос, только нечленораздельно мычу.

Итак, я все проделала как надо. Я и огласила окрестности криком, и ворвалась, и упала на диван, и выпила не слишком много – а столько, чтобы потом рассказать, как нашла в сарайчике тело Лены.

Собственно, насчет алкоголя я могла не беспокоиться. Мои свекрови, и старшая, и младшая, взбалмошны только когда речь идет о их личных делах. Если они видят, что я взяла след, а шок – один из вернейших признаков, то они бодро стоят на страже моих интересов и не позволяют посторонним мешать процессу. В частности, присматривают за спиртным.

Свекор обычно тоже оказывает посильную помощь. На сей раз он только причитал:

– Увы мне, окаянному! О, горе стало! Объяша мя беды адовы! Скорбь и болезнь обретох!

– А где Раймондюкас?! – догадался спросить Лешка. – Найдите Раймондюкаса!

Несколько человек кинулось в сарайчик, остальные – искать психоаналитика. Но обе экспедиции вернулись с нулевым результатом.

Что не смогут найти Раймондюкаса – я и так догадывалась. Но ведь и Леночки в сарае не оказалось!

– Но там кто-то лежал, – сказал молодой птицевод. – Даже ворочался. Подстилку прогреб до пола. И вот…

Он протянул золотую зажигалку, инкрустированную бриллиантами.

– Это она, – прошептала я. – Она была отравлена и билась в судорогах… Зачем только она приняла это лекарство?..

Свекрови выразительно переглянулись. И еще раз переглянулись. Они очень заботились, чтобы это было замечено всеми окружающими. В таких случаях семья мне обычно подыгрывает.

– Найти Раймондюкаса! Немедленно! – закричал Лешка.

Но психоаналитика нигде не было. И машина, на которой они с Леночкой приехали, тоже исчезла.

глава шестая

Обратной дороги я не помню. За рулем был Альфонс Альфонсович, бормотавший, что неплохо бы отправиться в монастырь на покаяние. Конечно же, мы въехали в кювет. Дня таких случаев полезно иметь свой автокран.

Приехали домой мы утром. И привезли с собой головную боль. Я немного вздремнула, но сон на пользу не пошел. Когда я, охая и хватаясь за виски, вползла в столовую, слабенькое октябрьское солнце лениво освещало комнату площадью в семьдесят квадратов. Мусенька налила мне крепкого чая, и я поинтересовалась:

– Где все?

– Авдотья Гавриловна спит, Нинель Аристарховна на крыше делает утреннюю зарядку. Альфонс Альфонсович… – тут горничная несколько смутилась. – Он образа на стенку приколачивает. Говорит, будет перед ними поклоны бить. И картинку из журнала туда же. Говорит – это государыня императрица Катеринушка.

– Близнецы?

– Остались у Расторгуевых. Дусеньку-то так и не поймали. Сидит в бассейне и не дается!

– Так что, фура без нее пришла?! – ужаснулась я.

Дело в том, что я неоднократно выбегала замуж, но из этих затей решительно ничего хорошего не получалось. Вот разве что мой шестой муж приохотил меня к разведению земноводных и рептилий. Когда он под покровом ночной темноты сбежал от меня с одним рюкзаком, мне остались черепаха Мотя, игуана Георгий, два питона, Марик и Бобик, варан Афродита и совсем еще тогда юная крокодилиха Дусенька. Они были со мной в самые трудные времена. Марик и Бобик из крошечных очаровательных змеенышей стали трехметровыми красавцами, хотя с их половой принадлежностью у нас пока полная неясность. Некоторые остряки говорят, что пол змеи определить совсем просто – нужно только заглянуть ей под хвост. Я бы им порекомендовала поискать у голодного Марика, где у него кончается туловище и начинается хвост. Впрочем, про животных я, кажется, уже писала…

Так, а о чем я еще не писала?

Вспомнила! Прислуга!

С гувернанткой Люсенькой и старшей горничной Мусенькой вы уже знакомы. У нас есть дворник Афанасий, зоотехник Гоша, мажордом Лукреций Назонович (кажется, грек, но я не уверена), шеф-повар Аркадий, кухонная бригада в составе трех человек и шесть младших горничных. Пока хватает.

Правда, я все собираюсь завести себе литературного секретаря. Это будет очень удобно. Допустим, я расследую очередное преступление. Я смогу полностью сконцентрироваться на деталях, покойниках, сложной интриге, а лимтературный секретарь потом вставит в текст фрагменты про мою семью, про особняк, про животных, про историю нашего обогащения. А то всякий раз я это делаю сама и постоянно забываю, о чем уже успела рассказать, а о чем только собиралась. Вот, скажем, наше совместное прошлое. Ну, нельзя же не поведать, как мы жили в двухкомнатной квартирке – я, две свекрови, свекор, незамужняя дочка Нинели Аристарховны Светик, два внука Авдотьи Гавриловны, юные оболтусы, которых приходилось водить в школу под конвоем, и Алевтина Марковна, насчет которой я всегда сомневалась – вроде бы моей свекровью она быть не могла, я бы такое запомнила, но никто из старшего поколения ее за свою родственницу не признавал, а сама она всякий раз говорила иное. И про юность моих ненаглядных змеенышей я тоже могу говорить часами и писать страницами.

Так вот, прислуга. У нас возникли странные союзы. Казалось бы, кого должен больше всех любить шеф-повар? Конечно, меня. Я в еде неприхотлива, были бы только под рукой мои любимые сигареты «Голуаз». А он обожает младшую свекровь Нинель Аристарховну с ее периодами жесточайших диет и фантастического обжорства. Я своими глазами видела, как он шел за ней по коридору с подносом и ворковал:

– Нинель Аристарховна, миленькая, хоть ложечку проглотите! Вот овсянка на воде, только для вас старались!

Я же могу месяцами выпрашивать вишневый торт с кремом – и без всякого результата.

А кого больше всего должен любить наш почтенный мажордом? Тоже, разумеется, меня. Я неприхотлива, и единственное мое право, которое я отстаиваю, – это право пускать в спальню животных. Он почему-то считает, что варану или игуане не место под одеялом. Да и Марик с Бобиком, по его мнению, должны постоянно сидеть в обогреваемом террариуме, а не свисать с лестничных перил. Любит же он разгильдяев-близнецов! Если собрать все пустые бутылки, которые за ними подбирают в течение месяца, и сдать, то на полученные деньги можно, наверно, купить им по новому навороченному байку. Впрочем, я так давно не сдавала бутылок!..

А кого должна любить старшая горничная? Да меня же! Я совершенно не вмешиваюсь в ее дела, даже когда она затевает у меня в кабинете уборку в разгар работы над очередным детективом. А Мусенька без ума от старшей свекрови Авдотьи Гавриловны. Моя старшая свекровь вообще удивительно безалаберный человек. Если ей не с кем поехать по дорогим бутикам или в ночной клуб, она может запросто прихватить с собой дворника Афанасия или Мусеньку. А если она ни с кем не познакомилась в ночном клубе, то опять же в пятом часу утра срочно вызывается дворник Афанасий…

Вот тут я задумалась – а не описать ли внешность Люсеньки, Мусеньки, зоотехника Гоши, мажордома Лукреция Назоновича? Но думала недолго. Зачем? По-моему, название должности в детективе вполне может заменить внешность и даже характер. И это относится к членам семьи тоже. Если я пишу «старшая свекровь», то понятно же, что она дама в годах. А если сообщаю, что она повадилась ездить в заведения с мужским стриптизом, – что тут еще добавить?

Так вот – я о чем-то пару страниц назад спросила Мусеньку, и она даже собралась ответить, но за окном раздался гудок. Кто-то прибыл и был впущен во двор. Мусенька подошла к окну посмотреть.

– Серебристый джип-"чероки", – доложила она.

Я задумалась – кто бы это мог быть. Тут вошел мажордом и доложил, что ко мне – госпожа Расторгуева.

И в дверях появились Галка. Сегодня на ней был строгий серый костюм и нежно-розовая блузка, совсем не сочетавшаяся с ярко-рыжими волосами. Это несколько подняло мне настроение.

– Привет! – улыбнулась бывшая соседка и, окинув взгдялом мой пеньюар из старинных брюссельских кружев, спросила: – Надеюсь, не разбудила?

– Мусенька, дайте еще кофе. Галя, ты выпей пока, а я переоденусь.

– Мне плевать, как ты одета, – фыркнула Галка. – В былые времена ты не слишком нас стеснялась.

Это правда, мы забегали друг к другу запросто, но зачем же напоминать мне о тех застиранных халатах? Тем более, что я собиралась показать свою гардеробную, занимающую половину этажа в нашем особняке.

– Как дела? – вежливо поинтересовалась я.

– Словно сажа бела, – хмыкнула Галя. – Раймондюкас нашелся.

– Ну и что он говорит?

– Говорит – не было никакого отравления, а просто Ленку лягнул страус. Якобы Ленка за ужином водки под блины выпила и в сарай отправилась, а Гуленька нюхнул алкогольное амбре, обозлился и лягнул бабу прямо в солнечное сплетение.

– Она не ела блинов и, следовательно, не пила водки, – прошептала я. Все-таки шепот – хороший прием, он усугубляет драматизм происходящего.

– Ну, Раймондюкас услышал твой крик и побежал в сарай, вынес оттуда Лену, привел ее в чувство и тут же увез.

Галка одним махом опустошила кофейную чашку.

– Ужасно, – прошептала я. – Бедная Лена! Да и Гуленька выглядел таким милым, что с ним теперь будет?

Галя побагровела и сломала пальцами зубочистку.

– Мы запросто разориться можем, если весть понесется, что наши страусы людей убивают! Знаешь, отчего у нас дела так хорошо пошли?

– Ну?

– Мы в моду случайно вошли. Понимаешь, такое в бизнесе случается. То тусовка в один ресторан ходит, то волосы у одного мастера стрижет, то одний крыше отстегивает. Ну принято в тусовке так! Вот и мы с Лешкой в моду вошли – и вся тусовка к нам ездить стала… И поди теперь докажи, что страус не виноват! Мы же их специально лягаться отучаем! Ни одного такого случая еще не было, чтобы страус в сарае человека лягнул! Да еще прямо в солнечное сплетение! Ну, не верю я, что Гуленька Ленку лягнул! Страус – великолепный друг, умный товарищ, чуткий, настороженный. У каждого – свой характер, не скрою, встречаются среди них вредные, злые, мстительные. Но в основной массе страусы доброжелательны и тянутся к человеку. Ни за что не поверю, что Гуленька такое сделал!

– Почему? – прошептала я.

– Это не в его характере, – отрезала Галка.

Я шепотом рассмеялась.

– Не неси глупости, разве у страусов бывает характер?

Расторгуева нахмурилась и ткнула пальцем в игуану Герргия, мирно дремавшего (или дремавшую) в кресле.

Вот твоя игуана, такая зубастая и злобная, почему не в наморднике?

Я возмутилась.

– Георгий? Да кто тебе сказал, что он злобный? Милый, веселый, игривый мальчик, обожающий все человечество! – бурно зашептала я. – Разве что нечаянно когтем поцарапает, у него же когти не втягиваются, как у кошки…

– Но игуаны – злые ящеры…

– Не все же! И потом, у каждой игуаны свой характер!

– Вот-вот, – сказала Галя. – Яшка! Помоги! Только на тебя вся надежда!

– Сколько? – спросила я, вставая и направляясь к сейфу.

Галя молчала.

Конечно, как все нормальные люди, я храню деньги в банке. Но определенные суммы на карманные расходы держу дома. Конечно, все члены семьи имеют кредитные карточки. Но если мне оказывает услугу благовоспитанная бабушка или уличный мальчик, что толку с кредитной карточки? Тут нужны наличные.

– Давай, не стесняйся, – ободряла я бывшую соседку. – И расписок не надо, в прежние времена без формальностей обхожились, говори скорей! Двадцать тысяч? Сорок?

Шепча эти дружесткие слова, я одновременно открывала сейф.

Галка вздохнула.

– Денег у самих хватает пока, не знаю, правда, что будет…

Я открыла дверцу и огласила особняк криком.

Из глубины сейфа на меня смотрела страшная зеленая морда.

Я увидела оскаленную пасть, толстые белые клыки, и уже каким-то краем подсознания уловила, что это чудовище покрыто крупной зеленой чешуей, толстой и совершенно непробиваемой. Оно должно было зарычать, или завизжать, или поразить меня инфразвуком, но оно лишь плотоядно смотрело, и тут длинный лиловый язык, свисающий из пасти, качнулся и обвел ее края точным злобным движением…

Игуана Георгий, сорвавшись с кресла, пустился (или пустилась) наутек.

Галка выхватила из сумочки дамский пистолет и прицелилась.

– Погоди, погоди… – снова зашептала я. Морда была чем-то знакома. Я взяла каминную кочергу и потыкала в глубину сейфа. Никто не пытался перегрызть чугунную палку. И тут я поняла, что это мой драгоценный свекор затолкал в сейф вещественное доказательство, которое должно было пригодиться в судебном иске против Раймондюкаса.

Вот что бывает, когда все семейство имеет ключи от хозяйского сейфа! А я-то недоумевала, что он имел в виду, толкуя про свидетелей и доказательства.

– Лешке никак нельзя без любимого дела остаться! Если его лишить верховых страусов, опять запьет!

– Есть же еще и мясные! И эти, яичные…

– Не то! Он верховых любит! Помоги, Яшенька!

– Чем? – я сделала вид, будто изумляюсь.

Нетдля меня лучшего комплимента, чем попросить меня о помощи в уголовном деле. Я – единственная во всей Москве профессиональная любительница частного сыска. Меня все менты уже в лицо узнают и за версту обходят.

– Ты Иванова знаешь?

– Сергея? Конечно.

– Он говорил, что когда погиб его дедушка, ты нашла убийцу. И Петрова знаешь?

– Знаю.

– Он говорил, что когда застрелили его бабушку, ты нашла убийцу.

– Галя, – проникновенно прошептала я, – вместо того, чтобы объезжать занятых людей и расспрашивать их о моих способностях к частному сыску, ты бы лучше пошла в книжный магазин. Там моих книг на прилавках уже под триста наименований! Почитала бы, узнала про все мои дела. Заодно повысила бы мой покупательский рейтинг.

– Хорошо, – согласилась она. – Сегодня же пристегну к джипу прицеп и поеду в книжный магазин. Помоги, Яшенька! Докажи, что Гулька не лягал Ленку в солнечное сплетение! Ее как-то иначе привели в бессознательное состояние и положили к нему в сарай!

– Но кто это сделал? – шепотом спросила я, хотя уже догадывалась, что произошло.

Хитрый психоаналитик все-таки отравил мешавшую ему супругу. Очевидно, яд подействовал именно в сарае, куда она зашла покормить Гуленьку. Он не подозревал, что меня с куском «бородинского» понесет туда же! Он следил за отравленной женой, но мне помешать не мог. Когда я увидела покойницу и огласила криком окрестности, он проскочил в сарай, забрал оттуда тело Лены и тайком увез. А потом распустил слух, будто жену всего-навсего лягнул страус!

– Это вопрос, – Галя тоже перешла на шепот. – Яша, найди настоящего убийцу!

– Ах, я не знаю… Может, у меня ничего не получится, – зашептала я.

Это я всегда говорю – на всякий случай. Мало ли что?

– На нет и суда нет, – вздохнула Галка.

– А вдруг я приду к выводу, что Гуленька и впрямь виноват?

Как ни странно, я действиительно могла прийти к такому выводу. Если обнаружу Лену живой, но только с большим синяком на животе.

– Это невозможно, – парировала Галка. – Имей в виду, я хорошо заплачу. И потом, у нас с Лешкой есть теперь знакомые в газетах. Как только установишь истину, мигом статью накропают, вроде такой: люди, страусы Расторгуевых совершенно безобидны! И очень любят маленьких детей! Мы же школу юных наездников при ипподроме собрались открывать, как раз была бы реклама!

– Мне не нужны деньги! – гордо прошептала я. И чуть не хлопнула себя по лбу. Это же полагается не шептать, а восклицать.

Так, начнем сначала.

– Это невозможно, – парировала Галка. – Имей в виду, я хорошо заплачу. И потом, у нас с Лешкой есть теперь знакомые в газетах. Как только установишь истину, мигом статью накропают, вроде такой: люди, страусы Расторгуевых совершенно безобидны! И очень любят маленьких детей! Мы же школу юных наездников при ипподроме собрались открывать, как раз была бы реклама!

– Мне не нужны деньги! – гордо воскликнула я.

– Отдам тебе Ласточку!

Я замолчала.

В доме было полно чешуйчатых, но совершенно отсутствовали пернатые. Пожалуй, Ласточка, если бы поджала свои страшные ноги, неплохо бы смотрелась в кресле.

– Честно сказать, птичка мне очень понравилась…

– Она твоя, – серьезно продолжала Галя.

– Но…

– У тебя триста раз все получалось! И теперь получится!

Трехсот, кажется, еще не набралось, но я порадовалась. Это все-таки был весомый комплимент.

– Ее убил сам Раймондюкас, – уверенно сказала Галя. – Иначе зачем бы ему врать? Только не знаю, как и за что.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Посуди сама. Именно в этот день у нас из мостоянных клиентов были только Раймондюкасы, а потом приехала ты. Твои домашние могли убить женщину, которую увидели впервые в жизни?

– Ты что, белены объелась? – возмутилась я.

– Обслуга этого делать не станет, все они слишком дорожат своими местами. Остаются Лешка и Михаил. Но мой муж абсолютно точно не виноват, тогда кто? Михаил, больше некому! И я даже думаю, что это из-за денег!

Я молчала, вспоминая ссору супругов в лесу, потом спросила:

– А что ты знаешь о Раймондюкасах?

Расторгуева скорчила гримасу омерзения:

– Практически ничего!

Глава седьмая

С психоаналитиком Галя познакомилась через посредство тусовки. Кто-то ему порекомендовал катание на страусах как самый прикольный и в меру экстремальный отдых.

Раймондюкас оказался беспроблемным клиентом. Плату не задерживал, претензий не предъявлял, обслуге не хамил. Он с женой приезжал раз в неделю, и они оставались ночевать в маленьком отеле, который Расторгуевы построили специально для таких оказий.

Собственно говоря, они не только супружеские пары имели в виду.

Был у них, скажем, клиент – профессор, приятнейший человек, мировая величина в области хирургии, он заявлялся раза два в месяц, каждый раз с новой дамой, которую величал «племянницей». Расторгуевы делали вид, что верят в родственные узы, связывающие профессора с длинноногими блондинками. Но в один прекрасный день прибыла коротконогая брюнетка и сказала, что количество новоявленной родни что-то стало зашкаливать. От ее криков страусы, птицы нервные, перебежали всем стадом на другой конец загона и проломили изгородь. Потом пришлось ловить их по всему лесу.

Галка сказала, что второй такой истории ей не надо.

– А ты уверена, что Лена – жена Раймондюкаса? – вдруг спросила я.

В самом деле, какой смысл ездить с ночевкой за тридевять земель, когда имеется своя машина? Покатался на птичках – и к вечеру ты обратно в Москве.

– Конечно. Однажды разговор зашел о семейной жизни, и мы случайно выяснили, что расписались в один день, только в разные годы. Лена даже выращила паспорт и показала штамп о браке.

– Ну, если так… Но кто-то же рекомеедовал их тебе?

– Да профессор Содомский и рекомендовал!

– Дай мне его телефон!

Галка радостно хлопнула в ладоши.

– Согласна! Ну, спасибо! Сейчас, погоди.

Она принялась рыться в огромной сумке, приговаривая:

– Нет, выкину эту торбищу, вечно в ней все исчезает, словно в черной дыре.

Я посмотрела на торбищу из крокодиловой кожи с тихой ненавистью. Есть же люди, убивающие крокодилов ради их замечательных шкур. Кстати, Дусенька-то провела осеннюю ночь в открытом бассейне!

Даже ручную игуану лечить – большая морока, а Дусеньку я бы ручной не назвала. Она была еще только тридцатисантиметровой девочкой, а уже имела на счету семь откушенных пальцев. Друзья моего шестого можа почему-то считали долгом обязательно сунуть руку в террариум и погладить Дусеньку по спинке.

Не успела я рот открыть, чтобы спросить про крокодилицу, как вошел мажордом и стукнул булавой об пол.

– Господин Пятнистый со свитой!

Я ахнула. Лукреций Назонович превзошел сам себя. Еще ни о ком из гостей он так не объявлял. И тут же я ахнула во второй раз. Севка! Севка Пятнистый! Представляю, блин, что это за свита!!!

И действительность полностью оправдала мои ожидания.

– Ты откуда? – ляпнула я от неожиданности, увидев входящего Пятнистого.

– Как это? – удивился Севка. – Из Америки, конечно. Мама велела у вас остановиться, говорила, места полно. Двенадцать этажей, и все пустые. Поэтому мы все – к тебе! Зпходите!

Вошли три создания, два из которых вызвали во мне чувство глубокого недоумения.

– Знакомьтесь, – сказал Севочка мне и Гале. – Мои лучшие друзья!

Эта троица была в брюках и дорогих куртках. Первый вошедший имел рост – метр шестьдесят и щуплую фигурку, плечики примерно сорок четвертого размера и обувь чуть поменьше моей собственной. Волосы нежданого гостя были мелированы, брови выщипаны, глаза подведены, а губы накрашены. Правда, помадой естественного тона. Сильный блеск без слов говорил, что не обошлось без косметики. Довершала облик гостя крошечная бриллиантовая сережка в ухе.

– Здравствуйте, – слегка жеманясь, произнесло создание и протянуло мне тонкую бледную лапку, оттенком даже схожую с лапой игуаны.

– Здравствуйте, – раздался басок, и я увидела крепкую загорелую лапу с коротко острижеными ногтями. Подняв глаза от стоящего передо мной крошки, я увидела парня с по-девичьи нежным лицом, в меру коротко остриженого, ис такими ресницами, что обзавидоваться. И вообще это был не очень-то парень…

– Здравствуйте, – это уже прозвучал женский голос. Последний член свиты Пятнистого хоть не скрывал своего пола. Передо мной была дама лет тридцати, с обычной внешностью и с обычным макияжем. Ее обнимала за плечи мужиковатая девица.

Но тут следует наконец-то отвлечься от детективного сюжета и еще немного рассказать о себе.

С самого раннего детства мне снится один и тот же кошмар. Стою на длинной, тесно застроенной домами улице. Мимо, торопясь, пробегают прохожие. И никто, нешительно никто, на меня не смотрит! Вдруг один оборачивается – и я с ужасом вижу, что у него вместо лица – клыкастая морда, вместо бороды – мелкая и колючая чешуя стального цвнта. В страхе я принимаюсь хватать других людей за руки, незнакомцы покорно тормозят, проезжая по асфальту длинными и не способными втягиваться когтями задних лап, и они все – как близнецы, с широкими лягушачьими ртами, острыми клыками и чешуйчатыми бородами. Бритых, кажется, не было ни одного.

Проснувшись, я первым делом хваталась за бумагу и карандаш. То есть, в раннем детстве это был цветной карандаш, потом появилась авторучка, потом с годами прибавились фломастеры, а вот теперь на случай кошмара рядом со мной всегда лежит раскрытый ноутбук. И тогда я принималась отчаянно рисовать, теперь же – писать, писать, писать, и всякий раз я, проснувшись в холодном поту, пишу, пишу, пишу, пока не успокоюсь. Иногда получается довольно много.

Уже в зрелом возрасте я познакомилась с хорошим психиатром, и он мне объяснил смысл сна. Это, оказывается, мое отношение к мужчинам. То есть, я то ли подпменяю мужчин рептилиями и земноводными, то ли вижу в мужчинах рептилий, словом, психиатр увзал этот сон с каким-то непроизносимым извращением. Но в одном он был прав – мужчины, мне попадавшиеся, были, как правило, гады.

Дело в том, что я неоднократно выбегала замуж, но из этих затей решительно ничего хорошего не получалось. Вот разве что мой шестой муж приохотил меня к разведению земноводных и рептилий. Когда он под покровом ночной темноты сбежал от меня с одним рюкзаком, мне остались черепаха Мотя, игуана Георгий, два питона, Марик и Бобик, варан Афродита и совсем еще тогда юная крокодилиха Дусенька. Другие гады оставляли не молчаливых и кротких ящеров, а довольно голосистых родственников – как бы в залог того, что они, мужья, когда-нибудь вернутся. Так ко мне попали старшая свекровь Авдотья Гавриловна, младшая свекровь Нинель Аристарховна и свекор Альфонс Альфонсович, причем если насчет свекровей я знала точно, чье это наследство, то со свекром возникали сложности – иногда мне казалось, что он и есть настоящий отец всех моих мужей, такие подробности сообщал о них старик. Прямо скажу – гадские подробности!

Так вот – примерно между третьим и пятым мужем я познакомилась с Севой. В отличие от меня, нищей преподавательницы, вдалбливающей целыми днями в деревянные головы школьников знания за крошечный оклад, Севка был более чем обеспечен. Будучи старше меня на десять лет, он имел кандидатское звание и сидел на доцентской ставке, и не где-нибудь, а в университете. Но основные материальные блага он получал от матери, очаровательной хохотушки Варвары Матвеевны. Вернее, Вареньки, потому что по имени-отчеству я назвала несостоявшуюся свекровь только однажды, придя первый раз к ней в гости. Она как меня увидела – так и расхохоталась.

Я приняла решение связать свою судьбу с Севкой из расчетливости, устав от безденежья и постоянных сражений с житейскими неприятностями. Не последнюю роль играло и то, какая у меня будет хорошая свекровь. Я приходила к ней, как к себе домой, Севка работал в кабинете, а мы часами хохотали на кухне. Иногда мы все втроем ходили в театр или в гости – у Вареньки было множество подруг. Всякий раз она давала понять, что я – официальная невеста ее сына. И тут же принималась хохотать.

Это длилось примерно два года. В конце концов я стала задумываться – за это время Севка мог бы хоть раз, выпроводив Вареньку на вечер к подружкам, проявить ко мне мужской интерес. Но этого раза все не было и не было. Наконец у меня открылись глаза. Его и не могло быть.

Просто в то время существовала в Уголовном кодексе специальная статья о мужеложстве. Севка же был преподавателем и не хотел вылетать из университета из-за такой ерунды. Будь я потерпеливее, он бы в конце концов на мне женился. Просто я не смогла довести дело до конца. Да и Варенька тоже хороша! Когда я приступила к ней с конкретными расспросами, хохотушка так захохотала, что мне стало страшно за ее здоровье. А могла бы объяснить мне ситуацию спокойно, пожалеть, обнадежить.

Теперь же все преграды рухнули. И Севка, уехав в Америку, дал себе волю на полную катушку.

Встречаясь время от времени с хохотушкой Варенькой, я была в курсе его дел. Вот только не знала, что он возглавил целый коллектив любителей однополой страсти. И меньше всего могла предположить, что вся эта компания завалится ко мне в гости на неопределенный срок.

Из угла вышла любознательная Афродита.

Варан на человека несведущего производит обычно страшное впечатление. Многие, впервые увидев Афродиту, признавались мне потом, что легенды о драконах, требующих на завтрак принцесс, уже не кажутся им стопроцентными выдумками. А между тем Афродита, в отличие от зеленого Георгия, очень приятного коричневого цвета и вообще, если не слишком присматриваться, могла бы сойти за коротконогого теленка.

Раздался четырехкратный визг.

Тут нужно внести ясность. Как говорится, кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево. Я оглашаю окрестности криком, но все прочие – просто визжат. Это – один из моих принципов, нарушать которые я не собираюсь.

Малютка вскочил на Севку – то есть, так ловко прыгнул, что мой несостоявшийся муженек поймал его, как ребенка, и прижал к груди. Обе девицы, женственная и мужественная, оказались на моем письменном столе. Афродита подошла и стала с интересом обнюхивать их обувь.

– Выгони его немедленно! У меня аллергия на крокодилов! – заорал Севка. Аллергия всегда была его верным и испытанным оружием.

– Во-первын, это не крокодил, а варан, во-вторых, девочка. Ее зовут Афродита. Теперь и тебе бы не мешало представить своих друзей, – холодно ответила я.

– Бусик, – указывая подбородком на малютку, ответил Севка. – А на столе Юлик и Масик.

Я поняла, что первым делом перепутаю имена.

И тут на помощь прибыл мой ненаглядный свекор.

– Кто сии? – вопросил Альфонс Альфонсович. – Кто таковы?

И, вглядевшись в Бусика, добавил грозно:

– А скоморохов и игрецов на дворы пускать не велено! Гнать в тычки!

– Я знал, что у тебя сумасшедший дом… – Севка не закончил фразу, но я все поняла. Я вообще понятливая, особенно когда речь идет о моих родственниках.

– Это мой любимый свекор, Севочка, – сказала я. – А сейчас придет младшая свекровь Нинель Аристарховна. Она женщина традиционных взглядов, и я бы хотела поберечь ее психику.

Думаю, не родился еще человек, способный поколебать психику младшей свекрови. У нее один пунктик – лишний вес, и он действительно лишний. В остальном она удивительно правильная тетка, почему и ссорится с Авдотьей Гавриловной. Для той притащить ночью стриптизера из клуба – плевое дело. Это что! Однажды она ехала вечером на своей «ауди» (у свекровей, во ищзбежание дурацких ссор, многие предметы обихода одинаковые – камины, телевизоры, джакузи и автомашины тоже). Слишком поздно выяснилось, что у нее, кроме кредитки, были с собой и наличные. Рано утром меня разбудила Люсенька и с ужасом сказала, что в доме – менты. Я подумала, что московская милиция в очередной раз не может раскрыть преступление, сроки поджимают, и тот генерал, что командует нашим угрозыском, прислал ко мне парламентеров. Наскоро накрасившись, я поспешила принять желанных гостей. Люсенька же все твердила, что менты – у Авдотьи Гавриловны, и она их так просто из своих апартаментов не выпустит. Очень удивленная рассеянностью и бестолковостью ментов, я стала стучать в свекровину дверь. Авдотья Гавриловна с виду – кинозвезда в отставке, но родилась она в деревне, и при нужде умеет говорить на доходчивом русском языке. Я услышала о себе такое, что возмутилась и ретировалась. А потом Люсенька донесла – менты оказались гаишниками. Свекровь что-то такое нарушила, ее задержали два симпатичных парня, она попыталась откупиться вместо сотни рублей пятью сотнями долларов и внушила гаишникам, что такие нарушители нуждаются в профилактической работе. Они заехали за ящиком дорогущей водки, закуской, и двое суток не вылезали из свекровиного будуара.

– Как изволите распорядиться насчет апартаментов? – неожиданно спросил мажордом.

Я была ему безмерно благодарна – он разрядил обстановку и дал мне возможность избавиться от Севки хотя бы временно.

– Разместите господ в запалном крыле четвертого этажа, – приказала я. – Там как раз четыре люкса.

– Нам два, – поправил Севка. – Но чтобы в каждом стояла большая кровать. И желательно зеркало на потолке.

– Хорошо, дорогой.

Западное крыло – как раз гостевое и имеет отдельный вход. Так что я хоть ненамного, а сократила свое общение с этими двумя парочками. Опять же – Авдотья Гавриловна перенесет это вторжение спокойно, а Нинель Аристарховна действительно взбунтуется. Хрупкое сложение Бусика вызовет в ней огромный комплекс неполноценности.

– Веди их, отроче, в горницы, – вставил свое слово и Альфонс Альфонсович.

Положительно, настала пора хоть как-то разобраться со свекром.

Глава восьмая

По телефону Раймондюкаса, оставленному Галкой, сперва никто не отвечал. Я поставила на автодозвон, включила на всякий случай диктофон и уселась продумывать вопросы.

Обычно я их редко продумываю. Но на сей раз следовало действовать осторожно. Раймондюкас – не только возможный убийца своей жены Лены, но и врач, к которому придется вести Альфонса Альфонсовича. Что, если у него мстительная натура? Сообразив, что наезжавший на него старик – свекор той самой Яши Квасильевой, с которой тащится вся Москва, с той самой Квасильевой, которая взялась расследовать убийство Елены Раймондюкас, психоаналитик может рассвирепеть. И если сейчас Альфонс Альфонсович всего-навсего мыкается между царем Иваном и императором Павлом, то Раймондюкас может пробудить в нем куда более глубинные слои исторической памяти. И симпатичный старик, вереща и чешась, полезет на дерево.

Я уже о многом успела подумать, я даже принялась набрасывать главы для семитомной истории своих законных браков. Это меня поклонницы вынуждают. Звонят и говорят умильными голосками:

– Яшенька, дорогая, не надо закручивать сюжет, все равно мы к финалу в нем путаемся, даже в самом простом! И зря головки свои напрягаем! Яшенька, ненаглядная, вы нам побольше про старичков своих, про зверюшек! Мы ведь все женщины семейные! Читаем и понимаем – это же про нас написано, с нашими свекрами и свекровушками! А трупы – это так, для красоты!

Когда я уже вспоминала свою первую любовь, раздалось резкое:

– Слушаю!

– Будьте любезны, мне Михаила Ю-о-за-совича, – еле выговорила я непривычное отчество.

– Слушаю.

– Ваш номер мне дала Галина Расторгуева, хозяйка птицефермы, где…

– Слушаю.

– Он что, других слов не знает? Заладил: слушаю, слушаю. Нужно ставить вопрос конкретно.

– Когда можно к вам приехать?

– Диагноз?

– Что?

– Диагноз.

– Чей?

Очевидно, Раймондюкас после убийства джены пребывал во взвинченном состоянии, потому что рявкнул на совершенно ему не знакомую женщину, будужую пациентку:

– С головой у вас что?

– Плохо, – на всякий случай спросила я.

– Голоса слышите?

– Да.

Я их действительно постоянно слышу. То старшая свекровь в будуаре вопит, то младшая рыдает в три ручья, то свекор за гувернанткой гоняется и визжит от восторга. От голосов мне в этом доме деваться некуда. Я уж молчу про близнецов, которые могут целую ночь гонять вокруг особняка на тарахтящих байках.

– Зрительные галлюцинации?

– Да.

При желании я могла счесть зрительной галлюцинацией Бусика, потому что людей таких в природе не бывает, даже среди голубых.

– Желание совершить суицид?

– Постоянно!

Это было вранье, но раз уж Раймондюкасу так хочется иметь пациентку с суицидом – я ему доставлю такое удовольствие.

– У вас климакс? – осведомился Раймондюкас.

Тут я впервые в жизни посочувствовала всем тем убийцам, которых сдаю органам охраны правопорядка пачками примерно дважды в месяц. Сказать, что я возмутилась до глубины души – значит уныло промолчать. Я возмутилась до глубины всего!

– Нет, конечно! Я нахожусь в самом цветущем возрасте!

– Кактус Алонго цветет за пару дней до кончины, – хмыкнул доктор.

И тут я все поняла.

Женщина, которую разозлили до белого каления, меньше всего на свете думает о суициде! О чем она думает – так это об убийстве. И о хорошем адвокате, естественно. Но, по-моему, суд и без адвоката оправдает меня, если я предъявлю запись своей беседы с Раймондюкасом.

– Сегодня сумеете приехать? – вдруг спросил психоаналитик. – С работы отпустят?

– Откуда?

Я не сразу поняла значение этого слова. Ну да, применительно к прочим женщинам, «работа» – это место, где зря тратишь время, а не дело вроде моего. Не всем дан такой талант, как Яше Квасильевой!

– С работы.

– Я не хожу на работу.

– На пенсии?

Но я уже поняла его стратегию и тактику.

– Нет! Мое материальное положение позволяет мне не ходить на службу!

– В час дня, – коротко ответил Раймондюкас. – Кошелкин проезд, девятнадцать. Ести есть анализы, прихватите.

И отсоединился.

В глубокой задумчивости я отправилась в гардеробную, вызвала Мусеньку, и мы стали перебирать вещи.

– Мужчина крайне самонадеянны, – сказала я Мусеньке. – Они сгвершенно искренне считают женщин намного глупее себя. А уж богатая дама просто обязана, по их мнению, быть кретинкой.

Мусенька встряхнула соболий палантин и кивнула.

– Причем как только до противоположного пола доходит информация о моих капиталах, – с чувством продолжала я, – мигом в их глазах я вижу невысказанный вопрос: «И каким местом, дорогуша, ты заработала эти бешеные бабки?»

– Да вы что? – изумилась Мусенька. – Да кто бы, глядя на вас, подумал, что вы способны зарабатывать деньги таким способом? Да если бы вы их так зарабатывали – вы бы в коммунальной квартире жили, а не в особняке! Кто же вам за ЭТО столько даст?

Бывают дни и недели, когда мой особняк стоит самой разухабистой коммуналки. По-моему, очередная серия началась именно сегодня, с заездом розово-голубой компании Севки Пятнистого.

– Да нет, Мусенька, я не про то, сколько бы мне дали, если бы я вдруг решилась… Я к другому! Предполагается, что миллионы на самом деле добыл мужчина, а дама пользуется ими только потому, что является женой или любовницей. Правда, господам ногда удается признать превосходство над собой удачливой бизнес-вумен или гениальной писательницы-детективщицы, но, коротко отметив успех бабы на поле традиционных мужских игр, они добавляют: «Жаль только, что она страшна как смертный грех и, естественно, не замужем…»

– Так вы же столько раз были замужем! – воскликнула Мусенька.

– Это потому, что я блондинка.

Я действительно блондинка, натуральная. Моя фотография может служить иллюстрацией к сборнику анекдотов про глупую блондинку. Не ко всем анекдотам, правда, а к тем, где фигурирует всего одна блондинка. А то я читала такой, где их целых пятнадцать. Что будет, если выстроить шеренгой, ухо к уху, пятнадцать глупых блондинок? Это – начало, после которого надо сделать паузу. Когда остроумие собеседника иссякнет – гордо провозгласить: «Аэродинамическая труба!»

Так вот, все мои мужья, глядя на мою прическу, думали примерно так: вот глупышка, которая никогда не станет проверять доходы и расходы мужа только потому, что не умеет считать до десяти. А я очень даже умею! Может, поэтому они меня и покидали, смывались под покровом ночной темноты, оставляя, впрочем, своих родителей – как бы в залог того, что они, мужья, когда-нибудь вернутся. Так ко мне попали старшая свекровь Авдотья Гавриловна, младшая свекровь Нинель Аристарховна и свекор Альфонс Альфонсович, причем если насчет свекровей я знала точно, чье это наследство, то со свекром возникали сложности – иногда мне казалось, что он и есть настоящий отец всех моих мужей, такие подробности сообщал о них старик…

Но мне такое мнение иногда только на руку, особенно если веду очередное следствие. Поняв, что видят перед собой непроходимую дуру, собеседники расслабляются и выбалтывают слишком много.

Была у меня одна читательница – наверно, старая дева и уж точно старая зануда. Она все меня допекала: почему, говорит, вам все свидетели рассказывают подробности в ответ на первый же вопрос? Да еще именно те подробности, которые вам нужны? В жизни, говорит, так не бывает! Вот именно так и бывает, отвечаю, это все потому, что я – блондинка!

– Мусенька, парики! – приказала я.

Дело в том, что Раймондюкас уже видел меня однажды. Он вряд ли обратил на меня внимание, потому что был занят женой, а мысли его летали вокруг пока незнакомой мне Елизаветы из Сокольников. Но вдруг обратил?

Для изменения внешности я держу дома кучу безотказных средств. Китайскую куртку-пуховик, например. В таких пуховиках стоят на морозе базарные тетки, торгующие дешевыми колготками. И две дюжины париков разной степени блондинистости, от медовой до платиновой.

Нет, я и сама блондинка! То есть, когда побываю у парикмахера, то, несомненно, блондинка. Мои волосы, как бриллиант в оправе, нуждаются в руке мастера. А для разведки боем лучше всего подходит парик.

Я выбрала соломенный, в стиле Брижжит Бардо. Этакое заново входящее в моду ретро. Пусть Раймондюкас видит, что и мы не лыком шиты. По крайней мере, узнать меня в этом парике мудрено. А в случае опасности я сорву его с головы и буду им отбиваться. На многих действует просто поразительно – на моем счету уже около десятка неисправимыхх заик.

Сев в «вольво», я порулила в сторону Москвы. Уже на въезде, в самом начале Минского шоссе, паренек в форме, коротко свистнув, повелительно взмахнул жезлом. Ладно, допустим, сама виновата, выезжала на главную дорогу и не пропустила помеху справа. Вот случай потренироваться над постороннем в обаянии глупой блондинки!

– Ваши права! – сурово потребовал постовой.

Я вытащила документы и, хлопая голубыми глазами, прочирикала:

– В чем дело, котеночек?

Именно так чирикает старшая свекровь, и это сразу производит впечатление, а у меня вот – не сразу.

– Знак видите как называется? – еще более сурово спросил котеночек. Очевидно, я ошиблась и нужно вернуться к правильному блондиночному варианту.

– Главная дорога, зайчик, а что?

Я поправила острую прядку на щеке. Когда блондинка называет мужчину зайчиком да еще играет своими волосиками – это полеый отпад. Во всех американских кинокомедиях действует безотказно.

– А что делать надо? – спросил строгий юноша.

Эта фраза могла означать многое. Свекровь бы наверняка распахнула в ответ дверцу своей «ауди» и пригласила мальчика в салон, а там он уже сам догадается, что делать. Я подумала, что для вхождения в образ глупой блондинки этот этап был бы очень полезен и тоже приоткрыла дверцу пошире, но милиционер не двинулся с места. Очевидно, это он не спрашивал, что ЕМУ делать, а интересовался, что МНЕ делать.

– Но, заинька, по шоссе шел джип, за рулем мужик, я дама, думала, он уступит дорогу! Должен же мужчина женщину пропускать!

Голос вроде получился достаточно капризный.

Секунду юноша таращился на меня, не мигая, потом выдал фразу – очень, кстати, для меня обидную, но я сдержала чувства.

– На дороге мужчин и женщин нет!

– Но, зайка, кто же тогда за рулем сидит?

– Водители!

Я полезла в бардачок.

– Возьми шоколадку, зайчик!

– Уезжайте!

– Может, сигаретку?

– Уезжайте!!!

– Вот это правильно, курить – здоровью вредить, заинька.

Он захлопнул дверцу «вольво» и, когда машина тронулась, наподдал сзади ногой. Похоже, я немножко переиграла.

Поликлиника, в которой вел прием Раймондюкас, была в Кошелкином проезде. Я припарковалась на удобной стоянке и поднялась на второй этаж. У двери была черная табличка с золотыми буквами «Михаил Раймондюкас, профессор, психоаналитик». Решив, что глупой блондинке стучать в двери не полодено, я вошла так.

Раймондюкас сидел за письменным столом. Он поднял голову и нехорошо на меня посмотрел.

– Я звонила вам от Гали Расторгуевой и записалась на прием.

– Слушаю, в чем проблема?

Я села напротив психоаналитика. Похоже, блондинок он за свою жизнь насмотрелся всяких. Или же ему было не до медицины. Но ведь сам же велел приезжать!

– У меня депрессия, – сказала я. – Прямо в петлю залезть хочется.

– Анализы принесли?

– Ах, да при чем тут анализы?

– Еще в прошлом веке врачи в таких случаях говорили пациентам, что это от глистов. Я бы хотел убедиться…

– Послушайте, а откуда у вас такая фамилия – Раймондюкас? – в лоб спросила я.

По-моему, вопрос получился вполне достойным глупой блондинки.

– От папы с мамой, – удивленно отвечал психоаналитик, а в глазах уже был интерес. У тебя, голубушка, не просто маниакально-депрессивный психоз, у тебя еще много всяких заморочек – вот что говорил этот взгляд профессионала.

Очень хорошо, подумала я, стало быть, его опыт общения с глупыми блондинками невелик. И если я начну переигрывать – он меня не прищучит.

– Нет, правда?

– А откуда же еще? Я ее сам не придумал.

– Такую фамилию действительно нарочно не придумаешь, – это я отомстила за глистов. – А мы все думали, что это Ленка так прикалывается.

– Какая Ленка? – насторожился психоаналитик.

– Ой, вы ее, наверно, знаете! – тут я выложила на стол руку в фамильных перстнях – фамилия, правда была незнакомая и дореволюционная. – Она однажды говорит – девчонки, я нашла себе погоняло! Одно на всю Москву! Выйду замуж и буду Елена Раймондюкас. Мы ей: как-как? Натощак не выговоришь! Она по буквам! Рай-мон-дю-кас! М спрашиваем: что, грек? Или латинос. А она ржет: не грек и не латинос! Композитора Раймонда Паулса знаете? Так это его незаконный сын, говорит! Если бы законный – был бы Паулюкас! А так – Раймондюкас! Ну, мы тут все легли! Может, спрашиваем, Индюкас?

– Давайте перейдем к делу, – нервно сказал психоаналитик. – Вы, кажется, в петлю лезть собирались?

– Ой, какая там петля! – заголосила я. – Так тот Раймондюкас вам не родственник? А то Ленка говорила – один на всю Москву! Не за вас же она замуж собралась, в самом деле!

– А почему бы и не за меня?

– Ой! Так она же совсем молоденькая! А вам, наверно, уже под пятьдесят!

Вот тут я перегнула палку. Он встал и навис над столом, упираясь ладонями в какие-то медицинские бумажки.

– Вы ко мне по поводу депрессии пришли? А у вас никакой депрессии нет!

– А что же у меня?

– Кретинизм! В четвертой стадии!

– Да? – удивилась я. – А в чем это выражается? Чувствую я себя хорошо, даже голова никогда не болит.

– Нечему там болеть, – объяснил он, садясь. – В общем, я вам выпишу очень полезную вещь. Народное средство от депрессии и попытки залезть в петлю. Принимать утром и вечером, утром натощак, вечером с теплым молоком. И с вас сто долларов за визит.

– Сколько? – спросила я. – У меня таких и денег-то нет!

Пока он пытался закрыть разинутый рот, я полезла в сумочку. Зная, что предстоит разведка, шантаж и подкуп, я не стала мелочиться и взяла с собой только пятисотдолларовые банкноты.

Увидев стопочку в моей руке, психоаналитик тихо крякнул.

– Вот, – я протянула пятисотку. – И давайте рецепт.

– Средство народное, в аптеке может не найтись, пошлите домработницу на базар. Пусть спросит тыквенное семя.

– Кого послать? – я все не могла выйти из образа глупой блондинки. – Домработницы у нас нет. Может, горничную? Или когда шеф-повар поедет закупаться, пусть заодно прихватит?

Психоаналитик вздохнул, вертя в руках пятьсот баксов. Он понимал, что ничем такого гонорара не заслужил.

– Еще вам красное вино полезно, – пробормотал он. Попытка отработать деньги была прямо трогательной.

– Ага! Мы с Ленкой однажды так портвейна приняли на грудь! Так она вышла-то за вас замуж? Или в Москве есть еще Раймондюкасы?

– Вышла, вышла, – подтвердил он и посмотрел на часы. – Знаете, у меня сегодня конференция, доклад…

– Жаль, что мы с ней как-то так разбежались. Она замуж вышла, я замуж вышла. Вы хоть телефончик дайте. Я бы ей позвонила, встретились бы, кофейку, то-се…

– Не имеет смысла. Лены сейчас нет в Москве.

– А куда вы ее отправили? Не в Анталью?

– Нет, в Англию.

– А давно? А то Галя Расторгуева говорила – вы с Леной недавно приезжали, так про Англию ни слова не было.

– Вот как только уехали от Гали – так сразу и решили, что Лена поедет в Англию. Тем более, что ее там страус травмировал, ей нужен отдых. Не понимаю, как люди могу предлагать плохо выезженную птицу! Этих страусов еще дрессировать и дрессировать! У нас вышел из-за птицефермы конфликт, мы решили месячишко пожить раздельно. Лучше вы дайте свой телефон, Лена вернется – позвонит.

Я дала телефон и откланялась.

Что же получается? Получается что красавчик блондин врет без зазрения совести. Он хочет объяснить, почему Лены нет в Москве. Если бы ее лягнул страус и она осталась жива – он бы так и сказал: травма у Леночки, но вот ее телефончик, ей будет приятно услышать ваш голос.

И тыквенное семя! Это же действительно средство от глистов! Ну, Раймондюкас!..

Похоже, я права. Он отравил жену и увез с птицефермы ее тело. Если бы я не напоролась на это тело в сарае – все вообще было бы шито-крыто. Отправил в Англию – и точка! А уж что там с ней стряслось в этой Англии – за то пусть тамошняя полиция отвечает!

Итак, что мы имеем? Пропавшее тело и испорченную репутацию верховых страусов. В целях самозащиты Раймондюкас, очевидно, будет рассказывать встречнему и поперечнему, что Гуленька лягнул Леночку прямо в животик. И что же будет с Расторгуевыми?

О том, что будет со свекром, если его не удастся вернуть из дебрей генетической памяти, я уж молчу.

Значит, нужно всего-навсего отыскать отравленное тело.

На пространстве от птицефермы до Москвы Раймондюкас имел сто возможностей от него избавиться.

Сам он если и проболтается – то не скоро.

Значит, нужно попытаться найти Елизавету из Сокольников, тем более, что Леночка, мир ее праху, очень четко выкрикнула адрес.

И я поехала в Сокольники.

По дороге вспомнила про свое семейство, которым, как всегда в разгар сыскной лихорадки несколько пренебрегаю. Я заехала в гипермаркет и купила всем подарки. В частности, свекровям взяла одинаковый клубничный шампунь. Сделала я это с умыслом. Младшая свекровь Нинель Аристарховна от своих периодв диеты и обжорства, по-моему, немножко рехнулась и стала впадать в детство, ей будет приятно получить розовую бутылочку. Что касается старшей свекрови Авдотьи Гавриловны, которая как раз и следит, чтобы подарков всем было поровну, то ей бы как раз и не мешало чуточку впасть в детство. После того, как мы поймали на чердаке бармена из ночного клуба, который утром пытался самостоятельно выйти из особняка, заблудился и прожил непонятно где, питаясь непонятно чем, около недели, я поняла, что пора принимать меры. Ведь Авдотья Гавриловна про этого бармена попросту забыла. Она проснулась одна и решила, будто так и было. А если кто-нибудь из ее гостей помрет голодной смертью? Или забредет к животным как раз в тот момент, когда Дусенька плавает в бассейне?

Но я, кажется, опять отвлеклась от сюжета.

Что кричала бедная Лена, обзывая Раймондюкаса альфонсом?

– Не глупости, а чистая правда! – вот что она кричала. – И сказала мне ее Елизавета Григорьевна Шишкина! Твоя ненаглядная Лизанька! Которая проживает в Сокольниках на Маленковской улице! Вот ради кого ты хочешь бросить меня, свою жену, которая так тебя любит!

Остается только найти эту Маленковскую улицу…

Глава девятая

Я люблю благотворительность. Когда честная старушка или благовоспитанный мальчик оказывают мне помощь при следствии, я плачу, и плачу щедро.

Но еще больше я люблю этюды по актерскому мастерству. Я могу притвориться сантехником, уборщицей из больницы, санитаром из дурдома, генералом угрозыска (это, правда, реже всего, не мой образ), ди-джеем из дискотеки, да кем угодно! Каждый человек ходит, например, в поликлинику. Можно ему позвонить, представиться медсестрой из регистратуры и уточнить данные. А вот частным детективом представляться я уже боюсь. Человек, которому показываешь самодельные детективские корочки, вдруг начинает, щурясь, вглядываться в тебя, да как заорет: «Блин, это же Яша Квасильева!» Самые застенчивые убегают, теряя на ходу сумки и обувь… Я понимаю – читатель при встрече со своим кумиром бешено стесняется, это нормальное явление.

Для Сокольников я вспомнила свою старую и коронную роль. Она меня еще лет двадцать назад выручала.

Оставив «вольво» за углом, я пошла пешком, выглядывая дом, возле которого тусовались бы приличные бабушки.

Я люблю именно приличных бабушек. Когда пристаешь к ним с расспросами, они посылают на общеизвестные буквы не сразу – сперва обстоятельно отвечают. А есть неприличные. Эти мерзавки чуть что – документ требуют. Как-то я в черном парике вела очередное следствие – а меня за чеченского террориста приняли, который пришел подложить под лестницу динамит. По странному стечению обстоятельств у меня в сумке действительно оказалось немного динамита. Это было вещественное доказательство, и я как раз тащила его на анализ. А что касается фальшивой бороды – то как прикажете обойтись без фальшивой бороды с усами хрупкой женщине, которой позарез нужно изобразить спившегося мужика? Конечно, в милиции все разъяснилось. Капитана, который меня допрашивал, увезла «скорая», а меня увез наш мажордом. В таких случаях именно он при всем параде является за мной. Вид у него представительный, особенно когда при смокинге. Если бы не профессиональная привычка всюду таскать с собой булаву и, входя в помещение, ударять ею об пол, совсем было бы замечательно.

Так вот, я подошла к старушкам, поглядывая в рецепт, выписанный Раймондюкасом.

– Маленковская шесть? – осведомилась я.

– Она самая, – вежливо ответила одна из трех старушек. Они были донельзя правильные, с седыми букольками, в аккуратных жакетиках. Я даже затосковала – ах, почему мои свекрови не могут наконец позволить себе седых буколек и жакетиков?! Почему одна не вылезает из вечерних платьев и брючных костюмов из японской парчи с драконами, а другая слоняется в балахонах, розовых и алых, каждого из которых хватило бы на паруса для пиратского брига?

– Не подскажете, Елизавета Шишкина в какой квартире проживает?

– Шишкина? – бабульки переглянулись, и сама инициативная спросила – а на кой мне шалава Лизка?

Я знаю строгие нравы, царящие среди приличных бабушек. По своей младшей свекрови, кстати, знаю.

Что касается свекровей, то я называю Авдотью Гавриловну старшей только потому, что побыфвала за ее сыном замужем наньше, чем за сыном Нинели Аристарховны. А если заглянуть к ним в паспорта – то, возможно, моя младшая свекровь фактически и является старшей. Говорю я это не просто так, а после одной ее странной обмолвки. Она повстречала какую-то свою подружку молодости и при мне рассказывала об этой встрече старшей свекрови.

– А бесстыжая была! – долетело до меня. – Мы по домам, кто с рукодельем, кто с книжкой, а она как уметется на всю ночь с гусарами!..

Поэтому я была уверена, что всякая женщина моложе восьмидесяти, к которой заглядывает в гости достойный ровесник-мужчина, для бабушек – шалава, и точка.

– Елизавета Григорьевна попала в мою группу, – объяснила я. – Она учится на курсах кройки и шитья, а я – преподаватель. У нас недоразумение вышло, она не те выкройки с собой взяла, а завтра занятие. Вот, бегу ей отдать ее выкройки, а свои забрать. Только с адресом какая-то ерунда, номер дома я записала, а номер квартиры – забыла.

– Так она не в шестом, она в восьмом! – сказала вторая старушка. – Аккурат на втором этаже, дверь, как подымешься, справа. Да осторожнее, там стенку с утра красили, не замарайся!

Тронутая до глубины души, я автоматически полезла в портмоне и достала то единственное, что прихватила с собой, – стопку пятисотдолларовых банкнот. Добродетель нужно вознаграждать, даже если она выкидывает твои благодеяния из окон!

– Спасибо, бабушка, – умильно ответила я. – Вот, купите себе пряничков, тортика! А я побегу, выкройку отдам!

Пока старухи таращились на банкноту, я понеслась к восьмому дому. Все-таки хороший день выдался, думала я на бегу, ненавижу дни, когда не удается потратить даже пяти сотен.

И, главное, как хорошо мне удалось создать образ деловитой, озабоченной, работящей преподавательницы курсов кройки и шитья! Да еще так быстро, за считанные минуты!

В подъезде я достала визитную карточку. На ней было написано готическими буквами «Иоанна Квасильева», под именем – адрес, телефоны, а на обороте визитки – список моих бестселлеров. Хотя шрифт мы выбрали самый мелкий, все равно визитка получилась более чем солидная, такая даже не во всякую сумочку влезет.

Судя по тому, что к этой Елизавете собрался уходить от неплохой в общем-то жены Раймондюкас, она была и молода, и хороша, и по-своему зажиточна. Теоретически она могла оказаться одной из моих страстных поклонниц. В таком случае она, увидев визитку с просьбой позвонить и моей прославленной подписью, будет в полном восторге. А для чего она мне вдруг понадобилась – это я придумаю потом.

Проблема с Елизаветой была частично решена.

Конечно, она не обязана знать, куда Раймондюкас подевал мертвое тело, но чем больше информации о психоаналитике я из нее выкачаю – тем лучше!

Я поехала покупать свои любимые сигареты «Голуаз».

Было время, когда я вела совершенно нищенский образ жизни. То есть, носила одни туфли по пять лет, а покупка пачки сигарет пробивала в моем бюджете солидную брешь. Тогда я в основном стреляла эти самые сигареты. И теперь при мысли, что я подойду к продавщице и попрошу одну-единственную пачку, я испытываю невероятный дискомфорт. Поэтому и беру «Голуаз» целыми блоками. Конечно, все выкурить физически не могу, но дворник Афанасий, застукав меня, когда я под покровом темноты пыталась выбросить за забор большой мешок с любимыми сигаретами, подумал и нашел им применение.

Дело в том, что у нас есть сад и газон. Садовник в особняке не живет, а приезжает трижды в неделю, черную работу выполняет Афанасий. И всякий раз он клянет садовника-профессионала за всякие недоработки. В частности, у нас завелись такие маленькие букашки, вроде тлей, и профессионал несколько раз рапортовал о их истреблении, а они опять появлялись. Младшая свекровь Нинель Аристарховна, которая любит посидеть в саду с моей новой книжкой, однажды орала так, что у соседей сработала сигнализация, а соседи живут от нас по меньшей мере за двести метров. К ней в декольте с ветки свалилось что-то живое.

Афанасий, выматерив профессионала, взял большой чан, накрошил туда блоков пятнадцать моих любимых сигарет «Голуаз» и залил теплой водой. Все это мокло примерно три дня, а потом он стал полдивать настоем окрестности. И букашки пропали. Правда, Афродита и Георгий, выпущенные попастись на травке, неделю маялись животами, но это уже была забота зоотехника Гоши.

Когда я грузила привычные десять блоков сигарет в «Вольво», запиликала мобилка.

Мобилка – это еще одна проблема, которой простому человеку не понять.

Простой человек, не обремененный особняком и миллионными доходами, покупает ту мобилку, какая ему больше нравится, думая при этом еще и о цене. А я приобрела предмет, которые бы не опозорил меня среди знакомых и соседей.

Вообще богатый человек узнается по мелочам. Костюм, даже пальто, шляпа, носки, подтяжки могут быть простыми… Но обувь, кошелек, зонт, сумка, перчатки, мобильный телефон, зажигалка и портсигар всегда окажутся первосортными. Вот как у меня. Если человек, назвавшийся преуспевающим писателем-детективщиком и сидящий перед вами в костюме от Хуго Босс, достанет из кармана обычный «Ронсон», часы у него окажутся электронной «Сейкой», а мобилка – прошлогодний «Самсунг» – немедленно насторожитесь. Ваш гость врет. Никакой он не преуспевающий детективщик – а, скорее всего, пишет психологические новеллы из тех, где выверено каждое слово и отлакирована каждая мысль, вот только опубликовать это моими тиражами совершенно невозможно. И правильно. Писать надо не для тех, кто ищет психологии, а для тех, кто хочет дважды в месяц получать новую книжку Яши Квасильевой.

Моя старшая свекровь, большая любительница дорогих безделушек, самолично объездила все магазины и выбрала самую изящную модель. Стоила эта штучка, естественно, столько, чтобы за нее не приходилось краснеть, но доставляла массу неудобств. Я всегда теряла ее в недрах сумки. И первое время наощупь путала с зажигалкой. Как-то мой телефончик завалился в открытую пачку сигарет. В другой раз его писк раздался из блокнота-органайзера. У этой штуки есть пространство между корешком и той плоскостью, которую образуют где-то внутри склеенные страницы. Мобильничек попал именно туда и хорошо застрял посередке.

А однажды случилась вообще страшная история. Правда, не с теперешним телефоном, а с предыдущим. Он был ненамного больше этого и, естественно, в один прекрасный день пропал. Оглядевшись по сторонам, я позвала Люсеньку и попросила позвонить мне с ее телефона. Звонка мы нигде не услышали. Посторонних в особняке удивительным образом не было, хотя обычно у нас гостят оравы незнакомого народа. Оставалось предположить, что я выронила дорогую игрушку о очередного киоска, покупая очередные десять блоков моих любимых сигарет «Голуаз».

Дня два спустя ко мне пришел зоотехник Гоша и попросил двухдневный отпуск за свой счет. Ему нужно было съездить в Москву, показаться хорошему специалисту по ушам, то ли офтальмологу, то ли отоларингологу, уже не помню этого мудрегого слова. Я всегда пекусь о своем персонале – вот и на этот раз тут же достала тысячу баксов для врача, умоляя Гошу лишь об одном – чтобы вылечился окончательно и бесповоротно. И только потом, когда он прибрал банкноты в кошелек, спросила – а что, собственно, произошло?

– В ушах звенит, – пожаловался Гоша.

– Так это кто-то вспоминает, – неуверенно предположила я.

– Не все время, а зазвенит и перестанет. Да еще что-то вроде мелодии вызванивает. Такое ощущение, правда, что не в самой голове, а снаружи, или даже за стенкой. Но за одной стенкой у меня вообще ничего нет, за другой – ванная, за третьей – большая кладовка для мебели, а за четвертой – звери. Конечно, и Афродита может заорать, и Георгий, бывало, пищит, но я-то их голоса знаю!

– И что за мелодия? – томимая неясным предчувствием, спросила я.

– Да вроде так… – он фальшово просвистел музыкальную фразу, и безумная догадка осенила меня. Мы пошли в – зверинец, встали у террариумов, и Гоша со своего мобильного набрал мой номер.

Засвиристело в Афродите.

Мы вызвали самых солидных ветеринаров и устроили консилиум. Можно было дать бедной крошке слабительного. Но врачи не ручались за успех и даже опасались – не сделать бы хуже. Лежит аппарат где-то в глубинах Афродитиного брюха – ну и пусть себе лежит, неужели у меня на другой денег не найдется?

Деньги, естественно, нашлись. А та тысяча долларов так и осталась у Гоши. Не напоминать же ему о такой мелочи.

Но Афродита с мобилкой – это еще цветочки, вот однажды Дусенька, которую выпустили побегать, заблудилась, испугалась настолько, насколько вообще способен пугаться крокодил, но тут следует учесть ее юный возраст, ведь она досталась нам двадцатисантиметровой, не так давно вылупилась из яйца, а у нас прожали… ой, сколько же она у нас прожила? Дусеньку, Афродиту, Мотю, Георгия, Марика и Бобика оставил мне шестой муж, так что это было… было…

Ой, к чему это я? Мне же мертвое тело искать, а я тут пытаюсь вспомнить, в каком году избавилась от шестого мужа!

Так, на чем я остановилась?

Оглашая криком окрестности…

Нет, я их уже огласила. Потом ко мне пришла Галка… Вот! Я искала ту Елизавету в Сокольниках, ради которой Раймондюкас хотел бросить несчастную Леночку, и притворилась, будто я регистратор из поликлиники и вношу ясность в документы!

ОЛ, нет, я кем-то другим притворилась…

А мобилка-то все пиликает!

Я кинулась шарить в сумке. На сей раз она обнаружилась в самом дельнем углу. Но тот, кто звонил, терпеливо ждал моего голоса.

– Иоанна Квасильева слушает, – скромно сказала я, увидев высветившийся и совершенно незнакомый номер.

– Ой, неужели?

– Да, да, это действительно я.

– Ой, я такая ваша поклонница! – заговорила незнакомка. – Я все ваши книги собираю, все издания! Ой, правда, это ваша фотография сзади на обложке? А то мне говорили – не ваша!

Это было что-то новое. Мои поклонницы, конечно, во многих грехах подозревали моих издателей, но про фальшивую фотографию я слышала впервые. А вот о том, что издатели сокращают мои романы, мне уже не раз говорили.

Я ведь, когда получаю новую книжку, ее совершенно не перечитываю. Во-первых, зачем? Я и так еще помню, кто убийца. Во-вторых, я к тому времени уже пишу что-то новое, одновременно ведя следствие, и мне не до литературы, даже если это классика жанра.

Но среди моих читательниц есть очень дотошные. Они исследуют мой авторский стиль, собираются, делают в своем кружке доклады по моему творчеству, а две университетские преподавательницы хотят защитить диссертации. Они-то и заметили странную вещь.

Обычно я, когда пишу, отвлекаюсь на мелочи. Мне, например, очень нравится писать про старшую свекровь и ее ночной образ жизни. Всякий раз, когда я вспоминаю про Авдотью Гавриловну, я, естественно, описываю ее новые подвиги. Или вот моя младшая свекровь со своими диетами, или свекор Альфонс Альфонсович, который так выражается, что не всегда поймешь, это юмор или все-таки склероз. Потом я вспоминаю про сюжет, и к финалу у меня все ясно и понятно: преступник найден, трупы похоронены, дробродетель торжествует.

Так вот, специалистки по моему стилю подметили такое недоразумение. Примерно две трети каждого романа написано в лучших традициях, с юмором и иронией, с милыми подробностями семейной жизни, с советами по воспитанию стариков и великовозрастных близнецов, с рекомендациями по содержанию рептилий в домашних условиях. А потом вдруг происходит сбой – и один из персонажей быстренько излагает финал сюжета, связывая все ниточки и оглашая имя убийцы. Специалистки даже догадались, почему это происходит.

Стандартный объем моей книжки – примерно двенадцать авторских листов. Что это такое – объяснять долго. Допустим, триста страниц. Я, увлекшись, пишу несколько больше. Страниц четыреста-пятьсот, к примеру. Мои редакторы, читая, наслаждаются красотами стиля. И вдруг ближе к финалу они вспоминают, что всю эту красоту нужно вогнать в триста страниц. Плача и рыдая, они пытаются сократить – но им жаль каждой строчки. Тогда приглашается посторонний человек, желательно мужчина. Этот мужчина выхватывает сто страниц из финала и в течение получаса сводит их к двадцати. Или сто пятьдесят – к тридцати. Получается монолог, который вставляют в уста одного из персонажей. А последние несколько страничек оставляют нетронутыми. Вот такая технология. То есть, всем все понятно – кто убил, за что убил, сколько огреб, но красот стиля тут уж не ждите.

Конечно, стоило бы разобраться с издателями. Да только я же знаю их коммерческую логику! Они с цифрами в руках докажут мне, что книжки именно такого объема расходятся максимальными тиражами. И спросят: неужели я согласна на тираж всего в пятьдесят тысяч вместе прежних двухсот тысяч? Я, конечно, скажу, что не согласна, и все останется по-прежнему.

Ох, опять меня не туда занесло. Ну ладно, вернемся к женскому голосу в мобилке, который не верит, что фотографии на обложке – настоящие. Честно говоря, я и сама не верю. Однажды даже намекнула издателям – но они сказали, что читающая публика ждет от меня именно такой внешности, чтобы каждая домохозяйка смотрела на меня, а видела себя. По-моему, это невозможно по чисто физиологическим причинам – мало найдется таких домохозяек, что весят сорок девять кило. Но спорить я не стала. Издателям виднее.

– Это правда моя фотография, – сказала я незнакомке.

– А вы мне автограф дадите?

– У меня скоро встреча с читателями, об этом во всех газетах будут объявления. Приходите – будет автограф.

Наедине я с ними не встречаюсь. Всю жизнь буду помнить безумного бородатого дядьку, который пришел на такую встречу с топором, потому что, видите ли, Яша Квасильева – не я, а он. В милиции, помнится, он показывал паспорт – да, действительно, Зовут Яковом, но фамилия какая-то непохожая.

– Ой, это же сколько ждать? – расстроилась читательница. – Может, я вам с хозяйкой книжечку передам? Вы же хотели с ней встретиться – так заодно и автограф!

– С кем я хотела встретиться?!?

– С Елизаветой Григорьевной! Прихожу ее завтраком кормить – а в дверях ваша визитка!

– Завтраком?!

Я посмотрела на часы. Приличные люди, кажется, уже отобедали, а многие подумывают о полднике.

– Ну да, она обычно в это время завтракает.

Я подумала – не вернуться ли на Маленковскую?

– А потом два часа проводит в ванной, это обязательно! – добавила Елизаветина прислуга.

Я вздохнула. В ванной, с блоком моих любимых сигарет «Голуаз», с коробкой конфет, с новой книжкой Иоанны Квасильевой! Одни вот так блаженствуют, а другим приходится мотаться, высунув язык, раскрывать преступления, рисковать своей единственной жизнью.

– Хорошо, тогда мы бы могли встретиться вечером…

– Ой, простите, вечером она на помолвку идет! В семь часов, в клуб «Железный попугай».

– Какую помолвку?

– Как, вы не знаете? Пугачева с Киркоровым опять жениться собрались!

– Кто? С кем?

– Ой!

Домработнице, конечно, трудно представить, что есть человек, для которого последней известной в эстрадном мире фамилией остался Кобзон. Для нее перипетии семейной жизни каких-то певцов, может быть, даже важнее талантливой книжки. А ведь какое хорошее впечатление девушка сперва произвела! Мои детективы читает, автограф просит!..

Я гордо отказалась конкурировать с какими-то Пугачевой и Киркоровым. Сухо попросила домработницу объяснить хозяйке, что знаменитая Яша Квасильева ждет ее звонки. И отключилась.

Теперь можно было ехать домой.

Правда, при мысли о розово-голубой четверке я содрогнулась. Домой мне совершенно не хотелось. И я подумала – пожалуй, Пугачева будет просто счастлива, если я соблаговолю посетить ее помолвку. У нее не каждый день такие гости случаются.

Хорошо, что я всегда таскаю с собой кредитки. Я поехала в приличный бутик и ровно в девятнадцать ноль-ноль подрулила к «Железному попугаю». Для того, чтобы попасть вовнутрь, пришлось прикупить «маленькое черное платьице» от Шанель и обвешаться драгоценностями. Драгоценности потом пригодились бы для подарков обеим свекровям. Еще я взяла большой букет чайных роз, очень эффектный. Когда я выбирала его, то и не подозревала, что он весит всего килограмма на два меньше меня.

У входа маячил и тосковал мальчик-секьюрити. Посмотрев на него, я поняла, что неплохо бы его присовокупить к тому браслету, который назначался старшей свекрови. Мальчишка был как раз в ее вкусе.

– Вы к кому? – со вздохом спросил он.

– Как это – к кому? Я на помолвку!

– Приглашение.

Я выразительно уставилась на него. Будь на его месте женщина – она бы, ахнув, распахнула передо мной все двери. Женщины знают меня ВСЕ и читают взахлеб. Но мужчины, как правило, тупые и злобные создания. Если от них еще можно добиться комплимента своим ножкам или своей прическе, то одобрения своей книге от них не услышишь НИКОГДА. По-моему, даже существует некий мужемасонский заговор, и заговорщики клянутся на мече, или на щите, или что там у них имеется, никогда не читать моих книг.

Он не узнал меня? Тем лучше! Сейчас он получит глупую блондинку в полном объеме!

– Ни слова, зайчик! – воскликнула я. – Потеряла приглашение! Я вообще всегда все теряю! Вот на днях мобильный посеяла, кольцо с бриллиантом, сумку, туфли, велосипед!

Зачем я приплела велосипед – понятия не имею, но нужно было потерять что-то большое и неуклюжее, так мне подсказала моя писательская интуиция.

– Но!..

– Заинька, сейчас я позвоню Аллочке Борисовне, и все будет о-кей, но вряд ли ей понравится, что ты не пропускаешь меня…

– Я не заинька!

Ага, подумала я, если ты не заинька, значит, ты – котеночек!

– И слышать ничего не хочу, мой котик!

Интуиция подсказала мне вытянуть губки, словно для поцелуя.

Это, кажется, подействовало. Охранник шарахнулся, а я, выставив перед собой букет чайных роз, влетела в широкий холл и удивилась мертвой тишине. Часы показывали девятнадцать часов пять минут, но ничего не говорило о том, что тут готовится торжество. Наверно, я ошиблась и речь шла не о «Железном попугае». Или же я совершила непростительную для светской дамы ошибку и явилась точно в срок. Вообще люди на тусовки приезжают часа на два-три позже назначенного. Но ведь телевидение должно было появиться вовремя! Где телевидение?!

Я не слишком люблю светиться на телеэкране, но Пугачевой, наверно, было бы приятно появиться перед миллионами телезрителей в моем обществе. Поэтому я забеспокоилась и вернулась к мальчику.

– Котеночек, что тут происходит? Где помолвка?

– Я пы-пы-пытался об-б-б-бъяснить…

Котик непонятно с чего начал заикаться.

– Ну так объясняй, кисонька!

– Отменили п-п-п-праздник!

– То есть как?

– П-п-п-перед-д-д-думали!

Мне стало жаль охранника. Если вдуматься, он всего лишь выполнял свои обязанности. Я вознаграждаю порядочных старушек и благовоспитанных уличных мальчиков, почему я должна делать исключение для достойного молодого охранника? Вынув пятьсот долларов, я сунула ему банкноту в декольте, туда, где из-под камуфляжного комбинезона видна тельняшка. И, опять выставив перед собой букет, потому что иначе его нести не получалось, поспешила к «вольво».

Вид мой был таков, что вести следствие я уже не могла. Кто же ведет следствие в маленьком, но сильно декольтированном черном платьице ценой в пять тысяч баксов? А свою утреннюю одежду я, уходя из бутика, сунула в мусорник. Может быть, какой-нибудь бомж, желающий вернуться к оседлой жизни, найдет ее, продаст и купит себе маленькую квартирку где-нибудь в Петушках?

Глава десятая

Когда я прибыла в Вилкино, наш особняк сиял огнями. Я сразу поняла – ужинают, и ужинают целой оравой.

Во дворе я увидела какую-то странную цистерну, вокруг которой суетился наш зоотехник Гоша, покрикивая на каких-то незнакимых мужчин. Я подумала, что это вода из Индийского океана, которую мы заказали для Дусеньки, и спокойно вошла в дом.

В столовой вокруг накрытого стола сидело по меньшей мере человек пятнадцать, среди них я узнала Авдотью Гавриловну, вырядившуюся, словно на вручение «Оскара», Нинель Аристарховну в самом радужном из ее гигантских комбинезонов, близнецов, которые для разнообразия вырядились во фраки, но кожаных бандан не сняли, Севку в смокинге, Бусика в белой кружевной блузочке, Юлика в наглухо застегнутом пиджаке и Масика в таком же, как у меня, маленьком черном платьице. Севка обнимал за плечи хрупкого Бусика, а Юлик – Масика. Остальные лица были мне незнакомы.

Наш мажордом в кафтане восемнадцатого века, подлинном, с настоящими золотыми позументами, с булавой в руке, объявил мое прибытие.

Из-за стола поднялся здоровенный толстяк в смокинге, с такой улыбкой, что я даже попятилась. Нечто похожее я вижу иногда в зверинце, когда Дусенька не в настроении, но далеко не каждый день.

– Здравствуйте, Яшенька, здравствуйте! – он попытался выйти из-за стола, но такое пузо не дает свободы маневра. – Привет вам от Сары Абрамовны!

– Очень приятно. Как здоровье Сары Абрамовны? – вежливо спросила я.

– Увы, нет больше среди нас Сары Абрамовны, – жизнерадостно сообщил толстяк. – Разрешите представиться – Эдуард Прошкин! Справа от меня – моя супруга Татьяна, слева детки – Никитик и Аринушка, с ними моя дражайшая теща Акколада Игнатьевна и тесть Рафаэль Микаэлевич…

Он назвал еще несколько человек родни. Я никак не могла понять, каким ветром занесло сюда это семейство, и озиралась в поисках свекра. Старик куда-то сгинул, а ведь обычно любил принимать гостей. Он сейчас был бы весьма кстати – по крайней мере, помог бы разобраться с Эдуардом Прошкиным.

– Шесть лет назад, если помните, пролетом из Африки вы побывали в Берлине, и там на приеме в вашу честь была Хая Абрамовна…

– Там было пятьсот человек гостей! – вспомнила я.

– Ну так и Хая Абрамовна среди них. Она рассказала о вас Саре Абрамовне и дала почитать надписанную вами книжку. Сара Абрамовна стала вашей поклонницей и даже написала вам письмо, помните?

Я открыла рот, чтобы приказать принести сегодняшний мешок с читательскими письмами, но тут же и закрыла – в это время суток письма уже вывезены с прочим мусором. А мешок иногда достигает моей талии. Не читать же все это добро! Я иногда вытаскиваю наугад парочку конвертов, но отвечает на них когда Альфонс Альфонсович, когда Нинель Аристарховна.

– А моя сестра Диана как раз брала у Сары Абрамовны уроки вокала! В общем, когда стало понятно, что нам некуда девать Августу… Поверьте, мы всем звонили! Мы даже обращались в зоопарк, но там не могут создать девочке всех условий! И тут моя супруга говорит: Эдик, помнишь, тетя Сара говорила Диане, что у Яши Квасильевой всегда можно остановиться, и к тому же она страстно любит земноводных!

Я вздохнула.

Гости – мой бич. Эти еще возникли по-человечески, днем. А бывают такие прекрасные незнакомцы, которые валятся мне на голову в четыре часа утра. И всех – прими, всем приятное слово скажи!

Понемногу ситуация прояснилась. Оказалось, Прошкины отправляются в месячный круиз и им решительно некуда девать свою любимицу Августу. Ну конечно, тут у меня бесплатная гостиница для земноводных!

Но я просто не могу отказать животному.

Раньше все приблудные кошки и собаки находили у меня приют, Даже к бразильским тараканам я в конце концов привыкла. Ну что же, у нас как раз свободна комната на пятом этаже, куда мы планировали поместить жениха для Дусеньки, там и небольшой бассейн имеется.

– Яшенька, вы – ангел! – воскликнул Прошкин и добавил также, что ему смертельно не хочется, едва познакомившись со мной, сразу прощаться. Тут я поймала странный взгляд его жены Татьяны, маленькой брюнетке в платье незримого цвета – до такой степени оно было утыкано стразами и расшито блестками, – и решила, что завтра же уеду куда-нибудь в столицу, сниму номер в гостинице и буду там обитать, пока эта компания гостей благополучно не слиняет.

Кстати, и для следствия это будет очень полезно. Меня очень стимулирует неприхотливая походная обстановка, когда вместо джакузи – простая ванна, вместо гардеробной – скромный четырехдверных шкафчик, и вместо шести горничных – всего одна, и та – по настойчивому вызову.

– Пойдем, пойдем, я покажу вам нашу красавицу! – Прошкин, выбравшись-таки из-за стола, направился ко мне. – Ее, наверно, уже разместили!

Подошла озабоченная Мусенька и отозвала меня в сторонку. Я избежала объятий Прошкина, но услышала неприятную новость: эту самую Августу никак не могут выманить из цистерны.

Вспомнив, что моя ненаглядная Дусенька осталась в бассейне Расторгуевых и рискует простудиться, я только вздохнула. Ох уж эти норовистые земноводные…

Мы спустились во двор и увидели такую картину.

Перед цистерной, верхняя часть которой была откинула наподобие крышки от шкатулки, а к борту прислонен здоровенный пандус, стояли зоотехник Гоша, дворник Афанасий, два шофера Прошкиных, и все четыре здоровых мужика хором скандировали:

– Гутя-гутя-гутя-гутя-гутя!..

Крайне редко встречаются земноводные, которые реагируют на свое имя. Да и рептилии тоже. Дусенька, скажем, по этой части совершенно бездарна.

– И давно вы так долбите? – спросила я Гошу.

– Да уж час по меньшей мере.

– Она обычно откликается! – жалобно и чуть ли не слезливо воскликнул Прошкин. – Давайте я сам!

Он встал перед пандусом и заголосил:

– Гутя-гутя-гутя!

Его супруга неодобрительно на него посмотрела.

– Знаете, эти земноводные… – сказала я ей.

– Более тупого существа я в жизни не встречала, – ответила она. И тут я увидела, что она прихватила с собой серебряную корзинку для фруктов с яблоками, грушами и гранатами. Мы обычно ставим такие корзинки на стол во время больших приемов, уж почему мажордом велел ее достать – ума не приложу.

И тут из темноты возник свекор.

– Альфонс Альфонсович, что же вы не за столом? – спросила я его.

– Не осквернюсь единым с блудодеями брашном!

Он все еще пребывал в каких-то допетровских временах. Я подумала, что перед тем, как сдавать Раймондюкаса сотрудникам угрозыска, надо как-то по-хитрому заставить его расколдовать свекра. Иначе, если он поймет, что это – мой родственник, то еще чего похуже ему в голову всадит.

– Гутя-гутя-гутя! – заорал Прошкин.

Альфонс Альфонсович повернулся к нему и устремил в его грудь перст.

– Страдник бешеный! – возопил свекр. – Сам дияволов сын, скоморох, овчеобразный волк, и всяку нечисть за собой тянешь! Нечисть тешит тебя, окаянного! А я ее – рожном уязвлю!

И, повернувшись к цистерне, свекор рявкнул:

– Изыди, сатано!

Надо сказать, что освещение у нас во дворе хорошее, и я, стоя на крыльце, прекрасно видела неподвижную темную поверхность воды в цистерне. В ответ на свекров вопль появились две округлые сущности, я даже подумала сперва, будто кто-то выставил два кулака. И тут же поняла – это не кулаки, это глаза. Тупые круглые глаза. Только они – ничего больше.

Земноводное посмотрело на нас – и глаза скрылись под водой.

– Гутя-гутя-гутя-гутя-гутя! – с новым азартом завопил Прошкин. – Видите, она же слушается!

То, что сидело в воде, опять явило нам два бессмысленных глаза.

– Внимание, внимание! – зашептал Прошкин и сменил пластинку: – Гутя-ротик-гутя-ротик-гутя-ротик-гутя-ротик!

К огромному моему удивлению, в воде что-то заскрежетало и открылась емкость, куда свободно поместился бы большой астраханский арбуз. Это было похоже на чемодан, обитый изнутри розовым шелком. Прошкин протянул руку, жена поднесла корзинку, он взял яблоко и прицельно запустил в чемодан. Раздался скрежет, крышка захлопнулась, и чемодан с добычей скрылся в воде.

Этот трюк они повторили раз примерно шесть, а потом Прошкин опять сменил пластинку.

– Гутя-ножки-гутя-ножки-гутя-ножки! – разорялся он, а свекор неодобрительно косился на него, уже вооруженный невесть где подхваченной лопатой.

Чемодан всплыл и поднялся над уровнем воды. Блеснула мокрая коричневая кожа. На пандус ступило небольшое круглое копыто.

– Батюшки, да это же бегемот! – воскликнула я. – А вы говорили – земноводное!

– Так земноводное и есть! – удивился Прошкин. – Живет на земле, а ездить предпочитает в воде.

– Бегемот – млекопитающее… – безнадежно пробормотала я.

Как Августу сманивали с пандуса, как выкладывали ей дорожку из фруктов, как довели до грузового лифта и как водворили в зверинце – это я расскажу как-нибудь в другой раз и в другом произведении. Не волнуйтесь – без рассказа о земноводной бегемотихе вы не останетесь! И, поскольку ситуация действительно интересная, я обязуюсь вспомнить про Августу еще минимум в пяти-шести романах.

Когда мы спустились к столу, все давно остыло, и я велела кухонной бригаде сварганить новый ужин.

Розово-голубая четверка, не проявившая ни малейшего интереса к бегемоту, мрачно переругивалась. Чего-то ее розовая часть не поделила, а голубая часть в лице Севки пыталась навести порядок.

Мой несостоявшийся супруг очень любит наводить порядок. Я как раз надеялась, что он, женившись на мне, будет выносить мусорник. Когда пишешь закрученный детектив, куря при этом сигарету за сигаретой, то мусорник с окурками приходится выносить довольно часто. Я полагала также, что он будет приносить продукты и время от времени класть кафель. Но судьба оказалась против. Оно и к лучшему – теперь я с высоты шестиэтажного особняка смотрела на этого жалкого гомосексуалиста и тихо злорадствовала. Человек, у которого нет денег на приличный отель, почему он вынужден проситься на постой к бывшей невесте, может вызвать только тихое злорадство.

Бусик, такой трогательный в своей белой кружевной блузочке, жался в уголке дивана. Ему было неловко за сурового Севку. Я подошла к гостю – не люблю, когда кому-то в моем доме неловко.

– Ну как? Хорошо устроились? – спросила я. – Если чего-то не хватает, вызовите старшую горничную Мусеньку.

– Спасибо, все просто замечательно, – прошелестел Бусик. – У вас изумительный браслет! Ах, я просто жить не могу без таких безделушек!

Браслет предназначался отнюдь не Бусику, но я расстегнула его и надела на тоненькое бледное запястье.

– Ах, вы такая противная! – восторженно воскликнул малютка.

Я невольно отстранилась. Много чего могу, но вот быть противной в таких обстоятельствах как-то не доводилось.

– Надеюсь, вы уже со всеми познакомились? – дипломатично свернула я на другую тему.

Бусик погрустнел.

– Ваши свекрови совершенно очаровательны, – сказал он. – Жаль, что у меня никогда не будет свекрови…

– А Варенька?! – брякнула я.

Тут у входа в гостиную раздался шум, треск, крики. Я подумала было, что это Августа, недовольная новым жильем, пошла искать другое пристанище, но все оказалось куда проще.

Дверь распахнулась, мажордом отлетел в сторону, Мусенька с Люсенькой завизжали, и в столовую влетел язык полыхающего пламени. Я поняла, что это не бегемот, это пожар, но пламя, пронесясь через все помещение (семьдесят: чтоб не соврать, квадратных метров), замерло передо мной, и тут оказалось, что это всего-навсего женщина. Но до отвращения красивая женщина.

Длинное вечернее платье было такого пронзительно красного цвета, с таким нестерпимым блеском, что я зажмурилась. Впрочем, сияние исходило не только от одежды. На пальцах, в волосах, в ушах, на груди полыхали огромные бриллианты и рубины. Волосы же у гостьи были темно-синие, и я даже допускаю, что не от краски, а от природы.

Пухлый рот, покрытый помадой пурпурного оттенка, капризно и чувственно изогнулся – один уголок вверх, другой вниз. Незнакомка, тряхнув роскошными кудрями, произнесла:

– Добрый вечер, господа, я Елизавета Шишкина! Простите, слегка запоздала, но дела задержали! Мирила Аллочку с Филей!

Я чуть не лишилась чувств. Сперва гомосексуалисты, потом бегемот, теперь еще Елизавета – не слишком ли много для одного маленького шестиэтажного особнячка?

– Садитесь! – радушно пригласил Прошкин. – У нас сегодня седло дикой козы!

Елизавета пошла вдоль стола. Я увидела, что у близнецов отваливаются челюсти. Вгляделась – да-а… при таком платье трусики не наденешь…

Декольте на спине простиралось до того самого места, на котором должны быть трусики, и даже сантиметров на пять ниже.

Елизавета села на указанное место и бойко завела светскую беседу. Как-то незаметно рядом с ней оказалась Юлик и стала оттирать менее импозантных мужчин, в том числе и близнецов. Масик приникла к Севке и, похоже, страстно ему на ухо жаловалась, а он хмурился и кивал.

Когда рука Юлика уже лежала на колене Елизаветы, я ощутила что-то нехорошее. Возможно, услышала отдаленный шум. Предчувствие не обмануло.

– Вах-тарарах-ишак-ханум-ильрахман-кырдык!!!

Не уверена, что именно это прозвучало, но восточный колорит в вопле присутствовал несомненно.

В распахнувшейся двери стоял вороной мужчина в безупречном белом смокинге и в чалме.

Его рубашку украшала красная бабочка с бриллиантовой брошью в середине, один камень в шесть каратов, четыре – по два карара, остальное – алмазная россыпь. О стрелку его брюк можно было порезаться. Идеальное впечатление респектабельности портило выражение дикой злобы на смуглом лице… стоп!..

Я, кажется, запуталась. Впечатление портило выражение? Или выражение портило впечатление?

Пока я соображала, восточный мужчина, потрясая огромным черным пистолетом устремился к Елизавете. Раздались четыре выстрела подряд! Вопль, крики, звен бьющейся посуды донеслись словно издалека…

Я открыла глаза. Вокруг царил какой-то белесый полумрак. Прямо на меня смотрели огромные глаза Елизаветы.

– Кто это? – шепотом спросила я и тихо порадовалась – вот тут шепот был более чем к месту!

Раздались еще выстрелы – из какого-то другого оружия.

– Мудак, – ответила Елизавета. – Мой бывший муженек, Данияр-бей! И как только он узнал, что я сюда поехала?

Вот на этот вопрос я знала ответ – проболталась ее прислуга, которая просто не могла утаить, что хозяйка отправилась к самой Яше Квасильевой.

– Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал… – забормотал прямо над ухом свекор. Оказывается, он тоже догадался нырнуть под стол. Я опять обрадовалась – от выстрелов у старика что-то в голове перемкнуло, и он из времен императора Павла Петровича уже возвысился до времен императора Николая, ишь, Лермонтова процитировал…

Скатерть задралась. В укрытие проникла голова с торчащими вороными усами и выпученными карими глазами. Елизавета завизжала.

– Оставьте нас в покое! = крикнула я голове.

– Кырдым-ишак-базар-бельманды-йок! – отвечал Данияр-бей, схватил Елизавету за плечо и выволок из-под стола. Я немедленно выбежала на четвереньках следом и увидела, как алый язык огня и белое пятно смокинга исчезают в дверях.

Красиво убранная столовая превратилась в кошмар. Стол был разгромлен, гости жались по углам и прятались за мебелью.

Ко мне грозно и неотвратимо приближалась старшая свекровь. Кстати, с пистолетом в руке.

– В отличие от Нинели Аристарховны, я не боюсь гонконгских пиратов и чеченских террористов, – холодно произнесла она. – Но я хотела бы выяснить – как сюда попала эта сладкая парочка.

– За-за-зачем? – в ужасе спросила я.

– Правила хорошего тона требуют знать, чьи похороны ты оплачиваешь.

Откуда-то снизу послышался страшный визг.

– Не думаешь же ты, детка, что мы должны бросить людей, убитых в нашем доме, на произвол судьбы? – поинтересовалась свекровь, поигрывая пистолетом. – Даже если это люди не нашего круга.

К Авдотье Гавриловне подошел мажордом. Его парадный кафтан был залит соусом – очевидно, в пылу побоища от Даниял-бея отбивались блюдами с едой.

– Если угодно, я вызову транспорт из морга, – предложил он.

– Вызывайте, – без размышлений согласилась я.

В моем особняке много всяких извращений – есть зимний сад, есть все виды бань, включая папуасскую, есть биллиардная, есть смотровая площадка. Но морга мы не держим. Трупы, которые мне попадаются по ходу следствия, решительно незачем привозить домой. Тут и без них безумства хватает.

Раздалось еще четыре выстрела – вроде бы во дворе.

Дверь столовой снова распахнулась. К косяку прислонилась абсолютно голая Елизавета.

– Кырдык-ишак-тарарам-алейкум-бардак-оглы! – отчетливо произнесла она.

Глава одиннадцатая

Первым опомнился свекор.

Сорвав со стола скатерть длиной в восемь метров, отделанную кружевом валансьен, он поспешил к даме – прикрыть ее наготу. При этом со стола полетела чудом уцелевшая посуда.

– Он вас ранил, прелестное создание? – вопил свекор. – Позвольте мне покарать преступника, вельмишановна пани!

– Нет, не ранил! – прорыдала Елизавета, размазывая макияж. – Только всю обежду содрал! У них так принято! Драгоценности в клумбу зашвырнул! И шины мне прострелил!

– Бедная девочка! Бедная крошка! Вы перенервничали! Успокойтесь! Поешьте! – это к нам подкатилась младшая свекровь. Она только что плюнула на очередную диету, вышвырнула таблетки для похудения и наслаждалась райской жизнью. Ну и, естественно, что должна была она спасать в первую очередь, когда началась стрельба? Серебряное метровое блюдо с седлом дикой козы! Его она и притащила Елизавете.

– Из-за чего он так озверел? – спросила я обмотанную скатертью Елизавету.

– Да из-за Миши Раймондюкаса. Как про нашу свадьбу услышал – прямо с катушек сорвался.

Ага, мрачно подумала я, дело уже дошло до свадьбы! Значит, красотка знает, что жених уже овдовел! А откуда она это может знать? Только от самого Раймондюкаса!

– Пойдем ко мне, – ласково сказала я. – Подберем тебе в гардеробной что-нибудь поприличнее. Альфонс Альфонсович!

Свекор все еще заворачивал Елизавету в скатерть, и я испугалась, что без посторонней помощи с нее эти восемь метров перепачканного полотна просто не отмотаю. Мне же нужно было побеседовать с красоткой наедине и без посторонней помощи.

Мажордом, как самый вменяемый из присутствующих, принес поднос с рюмочками хорошего коньяка. Елизавета выпила три подряд – и вдруг расхохоталась.

– Надо же! Это еще замечательно, что помолвка сорвалась! А если бы он в «Железный попугай» ворвался? Представляешь – за полчаса до помолвки все – прахом! Мы их всей тусовкой мирили! Ни хрена! Я плюнула, вдруг вспомнила – меня же Яша Квасильева в гости звала! Ну, я и приехала! А он – за мной!

Чтобы семейство не помешало мне произвести допрос, я выпихнула Елизавету из столовой и тут же вызвала лифт.

Туда за нами чуть не ворвался Прошкин. Он подобрал в коридоре клок Елизаветиного платья и пытался не просто отдать его, но и приладить к тому месту, где этот клок был изначально. Прошкина я выпихнула, и мы понеслись в мои апартаменты.

В гардеробной, примеряя мои платья, Елизавета, естественно, разговорилась.

– Данияр-бей был моим мужем целый год – вечность, правда? Я обычно так долго возле мужиков не выдерживаю, убегаю. Только до сих пор все разводы были без проблем. А этот меня дважды ловил и дома запирал. Мои бывшие мужья, общим количеством восемь штук…

Я ощутила укол зависти. Во-первых, у нее – восемь, а у меня – всего семь. Во-вторых, она сама от них избавлялась, а мои смывались под покровом темноты…

– …восемь штук, – вещала она, – люди интеллигентрые, никаких пошлых выходок себе не позволяли. Даже когда меня с кем-то в постели застукивали. Более того – они обеспечили меня материально. Один квартиру купил, другой – дачу, третий – бриллианты…

Дачу! Я тут же вспомнила, что кричала на лесной полянке покойница Елена. Вроде бы муж продал ее дачу и деньги забрал. Ага, вот на что нацелился Мишенька Раймондюкас! Невеста действительно с приданым!

– Пятый вообще оставил все свое состояние! – похвасталась она.

– Состояние – это классно, – одобрила я. – У меня тоже кое-какое имеется. И знаешь? Шутки шутками, а я иногда задумываюсь – кому оно после моей смерти достанется?

– А ты не замужем?

– Временно не замужем. А ты за Мишку Раймондюкаса собралась?

– Ты его знаешь?!

– Еще бы! – выразительно воскликнула я. Еще бы мне не знать человека, которого через несколько дней по моей наводке арестуют как убийцу! Правда, странновато, что труп всего один. Я привыкла расследовать преступления, в которых фигурирует по пять-шесть покойников, а однажды из было двадцать восемь – это когда впридачу к причим неприятностям перевернулся автобус с туристами.

– Ну так с моим состоянием все ясно! Я уже написала завещание, по которому в случае моей смерти все остается Михаилу Раймондюкасу!

Я ахнула.

Елизавета не производила впечатления непроходимой дуры. Не для того же она выкачала из восьмерых мужей квартиру, дачу, бриллианты и прочие мелочи, чтобы все отдать девятому!

– Мишенька – тот, о ком я всю жизнь мечтала! Мой идеал – блондин скандинавского типа, – сообщила Елизавета.

Интересно, подумала я, Данияр-бея ну никак не назовешь блондином скандинавского типа.

– А предыдущий? Ты не боишься, что он чего-нибудь натворит?

– Боюсь, – призналась она. – Ты сама видела, восточный человек, горячая кровь. До сих пор не может поверить, что мы развелись. Вот поэтому я и написала завещание. Он знает, что в случае моей смарти те драгоценности, которые он мне подарил, попадут к Мишеньке. А это – наследство далеких предков, среди которых два халифа, шесть султанов и двести одиннадцать эмиров.

– Ничего себе!

Вот с предками у меня неувязка. По идее, хозяйке такого особняка полагается целое генеалогическое древо. Я дала себе слово, что при ближайшем преступлении, связанном с аристократами, какое мне придется расследовать, я в качестве гонорара попрошу это самое древо.

Представив себе его раскидистую крону с висящими на ветвях медальончиками, в которых сплошь имена герцогов и графов, я несколько отвлеклась от допроса. Но Елизавета оказалась дисциплинированной дамой – без всяких наводящих вопросов рассказывала, как Данияр-бей пытался воспрепятствовать разводу, как умолял ее ехать с ним в какую-то непроизносимую восточную страну, клятвенно уверяя, что там ни один посторонний мужчина не увидит ее лица. Потом он перешел к варварским способам воздействия – начал бить посуду.

– Прикинь, он сжег мою норковую шубу, – пожимая точеными плечиками, сказала Елизавета. – Зимой! Ну, манто в чем провинилось?

Я чуть было не ответила, что правильно сделал. Теперь норковые шубы, прикупленные где-то в Турции, носят решительно все – по-моему, даже бабки, которые торгуют укропом и петрушкой.

Потратив какое-то количество денег, Елизавета получила штамп в паспорте о разводи и свидетельство о нем же, которое тут же отвезла в банк и положила в сейф. Данияр-бей увидел ксорокопию документа и, естественно, не поверил. Он подкарауливал бывшую жену в самых неожиданныъ местах, говорил ей гадости и портил вещи. Словом, вел себя как пещерный человек – хотя как раз пещерный человек и не стал бы жечь норковую шубу, у него бы на мех рука не поднялась. При этом восточный мужчина лчень нагло заявлял:

– Имей в виду, выйти за другого ты не сможешь никогда!

И добавлял непереводимую игру слов, вращая при этом глазами и скрипя зубами. Елизавете это не слишком нравилось, но она не испытывала особой тревоги, пока не познакомилась летом с Раймондюкасом. И он оказался мужчиной ее мечты.

Я с трудом заткнула ее фонтан, когда она перешла к интимным подробностям. Вот мою старшую свекровь хлебом не корми – дай послушать что-нибудь этакое. И Альфонс Альфонсович тоже великий любитель. Зато младшая свекровь даже на экране постельных сцен не смотрит, а зажмуривает глаза и только спрашивает у нас:

– Ну, как? Кончили? Кончили? Никак кончить не могут?!

Роман вспыхнул и заполыхал. Счастье омрачали только две домадные мелочи: наличие у Раймондюкаса законной жены и фокусы Данияр-бея.

– Миша не мог ее бросить, она такая беспомощная! – чуть ли со слезами на глазах, сказала Елизавета. – К тому же, он хотел продать свою дачу, чтобы положить деньги на ее счет. И вот буквально на днях продал!

Что-то у меня была другая информация о даче!

– Так, значит, скоро свадьба? – спросила я.

– Сперва он должен быстренько развестись, по-моему, он собрался это сделать послезавтра.

Ничего себе новость!

– А я слыхала, что Лена уехала в Англию.

– С чего бы ей перед разводом ехать в Англию? – тут Елизавета задумалась. – Она что, надеется, что таким путем затормозит развод? Вот наивняк!

– В Англии она хотела показаться какому-то профессору, звезде европейской величины. Ты что, не слыхала? Ее же лягнул верховой страус!

– Страус? Ленку?

Елизавета тихо засмеялась.

– Да она сама какого хочешь страуса насмерть залягает! Кто это тебе сказал?

– Сорока на хвосте принесла.

– Врет твоя сорока. Если бы Ленку лягнул страус и ей пришлось по этому случаю нестись в Англию, как будто здесь медицины не осталось, Я бы не шастала по тусовкам, а лежала сейчас с Мишенькой в постельке!

Тоже аргумент, подумала я. Аргумент чего? Это в какой-то мере объясняет появление Елизаветы в моем особняке. Свидетельствует ли это, что Лена мертва, а Раймондюкас озабочен сокрытием трупа, и ему не до интима? Или свидетельствует, что Лена жива, отлеживается дома и терроризирует супруга, по вине которого ее лягнул ошалевший Гуленька? Но зачем же ему тогда врать, будто она в Англии?

Темное дело.

Опять же, оставить все свое состояние любовнику только для того, чтобы досадить бывшему супругу, – до этого бы даже я, Яша Квасильева, не додумалась. С другой стороны, завещание могло быть всего лишь эффектным жестом – я знаю, что его не один раз в жизни делают, его можно хоть каждый день переписывать, и каждое последующее автоматически отменяет действие предыдущего. Допустим, первого августа Елизавета подписала завещание, по которому все получает Раймондюкас, и вручила любовнику копию. А второго августа уже было готово другое завещание, по которому все получает колония малолетних преступников. И Раймондюкас – с носом!

Если на то пошло – больше смысла пообещать свое состояние любовнику, чтобы он наконец-то решился на развод. Или на убийство…

Рассказывая мне свою биографию, Елизавета понемногу оделась, продемонстрировав хороший вкус и чувство такта. Самых дорогих тряпок она не взяла. Она взяла самые лучшие.

Поскольку ее машина стояла во дворе со спущенными шинами, я предложила ей свою «вольво» и дворника Афанасия в качестве шофера. Она согласилась, и мы спустились в столовую.

Все-таки появление голой женщины куда эффектнее появления женщины одетой. Елизавета, конечно, собрала вокруг себя все мужское население столовой, включая решительного (или решительную?) Юлика, но по сравнению с тем, что было, когда с нее содрал платье Данияр-бей, это выглядело совсем скромно. Я похвалила себя за решение отправить эту красотку домой. Прошкин так явно вокруг нее отирался, что его маленькая вредная супруга принялась подозрительно шарить в сумочке.

Только Севка и Бусик не обращали внимания на светскую львицу. Прислуга уже кое-как навела порядок, и эта парочка блаженствовала у камина, причем Бусик сидел на коленях у Севки.

Зато близнецы так и старались!

Они наперебой врали, как преследовали Данияр-бея и как дали ему в морду. Дали, судя по всему, оба сразу и неоднократно. При этом ссадину на скуле близнец Рома заработал, в эйфории от победы налетев на косяк, а фонарь под глазом у близнеца Глеба объяснялся более экзотично – он помогал мажордому удержать от вторжения восточного гостя и сам наткнулся физиономией на булаву.

Юлику крыть было нечем, да и Елизавета явно предпочитала натуралов – так презрительно теперь называют тех, кто не предается возвышенной однополой любви.

Подошла Мусенька и доложила, что машина подана. Я отправилась провожать гостью.

Гараж у нас подземный, и это очень удобно. Если нет необходимости подавать транспорт к парадному подъезду, мы выезжаем снизу. Усадив Елизавету и договорившись с ней о встрече, я помахала отъезжающей машине и поднялась лифтом на первый этаж. Тям я хотела заглянуть на кухню и поблагодарить нашего шеф-повара Аркадия – в условиях, приближенных к боевым, он превзошел сам себя.

Особняк у нас не маленький. И гараж не занимает всего цокольного этажа – там еще есть прачечная, теплоузел и всякие каморки, смысл которых мне всегда был непонятен. Проходя мимо лестницы, которая вроде бы как раз к прачечной и вела, я увидела Лукреция Назоновича. Он смотрел вниз и прислушивался. Прислушалась и я.

Вл второй уже раз я заподозрила, что наша гостья Августа вырвалась на свободу. Но Августа не обучена пользоваться лифтом, как же она попала в подвал?

Окончательно меня убедило в отсутствии Августы крепкое матерное выражение, которое не произнес, а проревел подозрительно знакомый голос.

– Что там такое? – испуганно спросила я у мажордома.

– Ваша гостья избивает наших близнецов, – хладнокровно ответил он.

Я остолбенела. Близнецы всегда были его любимчиками! С того дня, как он впервые увидел их двадцатилетними крошками, и все последующие пятнадцать лет он постоянно демонстрировал свою преданность этой сладкой парочке.

– Лукреций Назонович!

– Мальчики должны сквозь это пройти, – он утер скупую мужскую слезу. – Каждый мальчик должен хоть раз в жизни порвать штаны на соседском заборе и разбить нос другому мальчику из-за девочки. Взрослеют дети, взрослеют… Вот уже из-за девочки подрались… как время летит…

– Но это, кажется, не они, а им носы разбивают!

– Мальчики должны пройти суровую школу, – мажордом всхлипнул. – Вообще я сторонник классического английского мужского образования с обязательными телесными наказаниями… простите, мэм, я забылся… Но им бы это было так полезно!

Я была того же мнения.

Глава двенадцатая

Утром выяснилось, что Елизавета прихватила мою любимую сумку. Еще бы не прихватить! Две тысячи долларов стоила мне эта сумочка! Кстати говоря, в ней были и ключи от сейфа.

Комплектов ключей у нас несколько. Один – у меня, второй – у Альфонса Альфонсовича, третий – у Авдотьи Гавриловны. Четвертый – в банке, где я арендую другой сейф. Это оправдывает себя – во-первых, я знаю, что свекор и старшая свекровь при необходимости всегда возьмут сколько нужно наличными, а не попытаются продать у метро вазу из севрского фарфора. Во-вторых, младшая свекровь все время пытается выследить, куда свекор и старшая прячут ключи, поэтому они очень эти сокровища берегут. Как ни поверни – одна польза. А что свекор затолкал в сейф плюшевого дракона – так это его милое чудачество. Ведь не труп же расчлененный он туда засунул…

И тут я подумала, что у меня пока маловато трупов.

Вот вроди и побоище в столовой описала, и Данияр-бея, фантастического восточного красавца, из которого получился бы такой замечательный убийца! А он, скотина, стрелял по моей посуде и по автомобильным колесам!

Стало быть, нужно ехать к Елизавете в Сокольники.

Во дворе меня ждал сюрприз – дворник Афанасий подобрал все запчасти Елизаветы и принес их мне на серебряном подносе. Это были мобильный телефон, золотые часы, диадема с бриллиантами и рубинами, горсть золотых колец (я даже представить не могла, как разъяренный мужчина методично, одно за другим, свинчивает их с пальцев любимой женщины!), связка ключей и маленькая сумка от Гуччи – действительно, очень похожая на мою. В какой-то мере Елизавета была оправдана.

Я взяла все эти сокровища с собой, села в «вольво» и поехала в Москву.

Отрадно было то, что я выбралась из дому без приключений. А ведь у меня жила орда постороннего народа, включая бегемотиху Августу, и все они претендовали на чашечку утреннего кофе со знаменитой Яшей Квасильевой.

Добравшись до Маленковской, я увидела все тех же старушек.

– Выкройку привезли? – ядовито осведомилась самая ехидная.

– Нет, не выкройку.

– А что же?

– Швейную машинку!

И я вошла в подъезд.

Следующие полчаса я жала на звонок и колотила ногами в бронированную дверь. Даже крикнула пару раз:

– Лизка, открывай, свои!

В конце концов я пустила в ход оружие главного калибра и завопила на предельной мощности:

– Елизавета, это я, Яша Квасильева!!!

В подъезде на всех этажах захлопали двери. Жильцы, вывовываясь и перевешиваясь через лестничные перила, пытались меня рассмотреть. Ну все, мрачно подумала я, сейчас прибегут за автографами.

И тут меня осенило.

Чего же я полчаса в дверь колочусь и соседей смущаю, если у меня есть ключи от этой самой квартиры?!

Я разбужу Елизавету и выскажу ей все, что о ней думаю. Потом заберу свою сумку и поеду… а куда я поеду?..

Войдя, я зажгла свет в темном холле и пошла через всю квартиру, призывая Елизавету. Никто не отвечал. Спальня, как я и предполагала, оказалась последней.

Я вошла и увидела поле боя. Перевернутая мебель, полуобрушеннвй балдахин, а главное – лужа крови, в которую свисает кружевное покрывало с кровати. Настоящей крови!

Я огласила криком окрестности… нет, не окрестности. Я огласила криком дом. Вот оно – тело! То есть, вот оно – отсутствие тела! Блин! Я же тут за все дверные ручки хваталась! И все соседи доложат следователю, что сюда входила Яша квасильева!..

Кое-как справившись с собственным криком (меньше двух минут я обычно не кричу, у меня хорошие легкие), я схватила Елизаветин телефон. Только бы Запердолин был на месте!

Через час роскошную квартиру было не узнать. Повсюду по-хозяйски разхаживали люди в грязных ботинках, равнодушно выполнявшие привычную работу. Они нашли шнур от бандахина, за который цеплялась окровавленными руками Елизавета, они нашли и следы в коридоре – убийца доставил тело до двери волоком, возможно, на лестнице его ждали, потому что ступени были без единой капли крови.

Мы с Леонардом Леонардовичем сидели на кухне. Полковник Запердолин – наш самый лучший друг, можно сказать, брат. Знакомы мы с тех времен, когда я преподавала ему русский язык и литературу… ой! Если я и старше его, то совсем ненамного, и вообще Ленька Запердолин был второгодником, в каждом классе по три года сидел, вот…

Потом он окончил Академию МВД. Как это произошло – ума не приложу.

Много воды утекло с тех пор. Из веселого, худого, кудрявого капитана Запердолин превратился в крайне серьезного лысого толстого полковника. Впрочем, и я не помолодела, хотя никто не дает мне сейчас больше тридцати пяти. Запердолин, правда, неоднократно обещал дать мне пятнадцать, и добавлял: «строгого режима и без права переписки». Но это когда я завершаю очередное следствие, и каждый день всплывают новые трупы. Как будто я лично их на тот свет отправляю! Я не виновата, что вокруг меня по меньшей мере дважды в месяц клубятся покойники!

Леонард Леонардович не раз выручал меня и моих домашних из всяческих неприятностей. Именно он примчался на помощь, когда меня повязали в мужском прикиде, при фальшивой бороде и с сумкой динамита. У меня просто выработался условный рефлекс: случилась беда – звони Запердолину! Он не бросит!

Когда он во главе своей бригады ворвался в квартиру, я бросилась к нему с воплем:

– Я знаю, кто убийца!

Но Запердолин даже не поморщился. Естественно – он привык. Он дважды в месяц от меня этот вопль слышит.

Полковник взял меня в охапку и уволок на кухню, чтобы я не мешала бригаде советами. Это со мной бывает – так ведь и советы-то хорошие!

– Однако покойная Шишкина не нуждалась, – спокойно констатировал полковник, распахивая кухонные шкафчики. Хочешь кофейку?

– Какой кофеек?! Говорю же тебе – я знаю, кто убийца!

Я рассказала Леонарду Леонардовичу о странном завещании Елизаветы.

– Раймондюкас – не дурак! Он прекрасно понимает, что на следующий же день могло быть написано другое завещание, что эта бумажка ненадежна, как курс доллара после иракской войны! А он у нас дяденька жадный. К тому же, он был любовником Лизы и имел ключ от квартиры. Обрати внимание – дверь не взломана! Он единственный заинтересован в ее смерти!

Я катила бочку на Раймондюкаса не просто так. И умалчивала о появлении Данияр-бея в моем особняке тоже не просто так. Мне нужно было, чтобы Запердолин велел проверить алиби Раймондюкаса. Тут-то и всплывет исчезновение его жены! Тут-то и объявится понемногу ее отравленное тело!

И птицеферма Расторгуевых вернет утраченную репутацию!

Мне только нужно было успеть перед самым арестом Раймондюкаса сводить к нему свекра. Пора было возвращать старика в действительность. Он мне больше нравился, когда хватал горничных за всякие места, а не когда прогибался перед ними в поклонах, норовя поцеловать ручку и именую из камер-фрейлинами.

Примерно через два часа в кабинет к Запердолину был доставлен Раймондюкас. Этот горе-убийца даже не пытался эмигрировать, а так и вел прием посетителей, пока не вошли два посетителя в штатском.

Беседа у них вышла нелепая. Раймондюкас клялся, что не приходил ночью к Елизавете, хотя ключ от квартиры у него нашли.

– Что же не приходили? – осведомился Запердолин.

– Так она же на помолвку к Пугачевой и Киркорову поехала.

– Помолвка сорвалась, вы что, не знали?

– Откуда? Я весь вечер сидел в кабинете и читал Фрейда!

– Кто это может подтвердить? – осведомился полковник. – Супруга?

– Нет, супруги тоже не было.

– Где же она была?

Раймондюкас уставился в столешницу.

– Мне больно об этом говорить, но Елена уехала к любовнику. И до сих пор не вернулась.

Такой пакости я от Раймондюкаса не ожидала! Теперь он все свалит на этого мифического любовника!

– Ковалеву Ефросинью Ивановну знаете?

– Вроде нет.

– А она вас знает. Она видела вас выходящим ночью из подъезда.

В кабинет ввели одну из тех бабушек, которым я представилась как преподавательница курсов кройки и шитья.

Увидев меня, бабулька оживилась.

– Надо же! И сюда выкройку принесли? – она цепким взглядом профессиональной портнихи оглядела Запердолина. – Ага, мужчине точно по особой выкройке трусы шить нужно!

Как и полагается порядочной старушке из хорошей семьи, Ковалева маялась бессонницей, сидела у окошка, вот и увидела знакомую фигуру. Ох, что бы я делала без этих трогательных старушек, которые, ощутив бессонницу, радостно бегут к окошку? Застрелилась бы, не иначе…

Теперь оказалось – Раймондюкас действительно приезжал. Но приезжал на компакт-диском. На диске были какие-то мудрение психологические тесты, он по ошибке оставил его Елизавете вместо ее любимых «татушек».

– Психологические тесты в три часа ночи? Говорите лучше прямо – искали оригинал завещания! – не выдержал Запердолин.

– Не убивал я! – вдруг заорал психоаналитик. – Не убивал! Не убивал!

И стал, вскочив, делать пассы перед глазами Запердолина.

– Леонард, берегись! – воскликнула я. – Он тебя сейчас в детство погрузит! Память предков разбудит! Тебя уволят за несоответствие!

– Лихо мне! – каким-то не своим голосом молвил полковник. – Помози, батюшко, сиротству моему, исправь мою душу косую, и весь мой орган по души катится косо, с трудом великим, не путем еду…

Я кинулась его трясти, крича конвою, чтобы забрали шарлатана и увели в камеру. Конвой меня знает, то они меня арестуют, то я их коньяком в особняке угощу, так и живем.

– Всех погружу, всех! Произошло чудовищное совпадение! Всех разбужу! – взвыл Раймондюкас. И пока его выволакивали из кабинета, все выл и выл.

Видели бы покойница Лена и покойница Елизавета своего избранника! Это был уже не импозантный румяный блондин с фигурой кинозвезды! Это была тварь дрожащая, горемыка, накудесил много, в жизни сей, аки козел, скача по холмам да ветр гоня, еретик, никонианин, гной и червие в душе его кипят…

Ой, что это я?

У полковника за батареей всегда была припрятала бутылка хорошего коньяка. Выпроводив конвой с преступником, я достала бутылку, хорошо тяпнула из горла, а остаток вылила в глотку полковнику.

Сразу же на душе полегчало, и память предков, некстати разбуженная, залегла спать дальше.

И я повезла Запердолина в Вилкино – кормить ужином. Ужин он сегодня заслужил.

Правда, он не слишком докапывался до мифического любовника Лены, ну да ладно. Это вранье вскроется завтра или послезавтра.

Но все же червячок сомнения точил мою душу. Не зря ли я время трачу? Вот уже сколько дней следствие веду, а всего два убийства. И если один труп я видела своими глазами, то от второго осталась лишь лужа крови. Мало, мало!

Горе мне, лихо мне, согрешила еси…

Глава тринадцатая

Въехав во двор особняка, я увидела очередную странную картину. Меня встречал Альфонс Альфонсович в каком-то доисторическом халате с высоким воротником, имея в руке нечто вроде булавы нашего мажордома, только подлиннее. Приглядевшись, я узнала палку, которой мы подталкиваем Дусеньку, если нужно ее отогнать из террариума в бассейн или обратно. Эта железная палка сделана по специальному заказу из сверхпрочного металла, только свекор зачем-то увенчал ее набалдашником, и этот набалдашник оказался нашей антикварной серебряной сахарницей.

– Добро пожаловать, боярыня! Падайте, холопы, боярыне в ноги! Винитесь в грехах! – завопил свекор.

Первым из машины вышел Запердолин.

– Добро пожаловать, милостивец! Падайте боярину в ноги! – тут же перестроился Альфонс Альфонсович. – Боярин добрый, покарает, да тут же и чарку поднесет.

Вся наша обслуга была тут же, во дворе, и стала вразнобой кланяться.

– К ручке, матушка, допусти! – свекор, подбежав к «вольво», бухнулся на колени и попытался поймать меня за ногу.

– Альфонс Альфонсович! – в ужасе воскликнула я. – Опомнитесь! Побаловались – и хватит!

– Нечестивое сатанинское слово изрекла еси! – стоя на коленях, неодобрительно произнес свекор. – Вон муж сей об исправлении нравов печется, род людской многогрешный унимает от блудни, пусть рассудит! Достойно ли мне, рабу твоему, сатанинским именем зваться?

– Недостойно, – согласился Запердолин, приосанившись. – А каково крещен бых?

– Афанасием, батюшко!

– Так ведь у нас уже есть один Афанасий, выйдет путаница! – сказала я. – Ладно, холопы и эти… холопицы, все по местам. Кормите боярыню с боярином ужином!

Но свекор не унимался.

– Грамоту имею, яко не сататинским именем, но Афанасием крещен бых!

– Ладно, ладно… – тут в мою душу вкралось сомнение. Может, он действительно Афанасий Афанасьевич? Выходя замуж, я внимательно изучаю паспорта женихов, но ни разу не открывала паспорт свекра!

Документы всего семейства хранятся в моем сейфе в запечатанном металлическом конверте. Открыть его могу только я – я знаю, как нужно действовать, чтобы не сдетонировала пластическая взрывчатка. На руки их выдавать опасно, иначе старшая свекровь опять намылится замуж за стриптизера, младшая же, после попытки принять постриг в кришнаитском монастыре, где питаются низкокалорийной пищей, лишена даже водительских прав. Я поспешила в свои апартаменты и, оказавшись перед сейфом, сунула руку в сумочку.

Ключей от сейфа там не было.

Я села на ручку кресла и задумалась.

Кто спер ключи? И когда?

Если по уму – то нужно составить список всех, кто был в доме за последние два-три дня. Потому что я эти треклятые ключи не каждый день из сумки вынимаю. Последний раз сейф открывался, когда Альфонс Альфонсович показывал мне вещественное доказательство – плюшевого дрякона. Но тогда свекор воспользовался собственным ключом.

Список, список…

– Ключ потеряла? – догадался Запердолин.

– Кому и на кой он мог бы понадобиться, сей ключ? – риторически вопросила я. Не вем! Кого гнусное житие на таковое воровство сподвигло?

– Яшенька?! – Запердолин схватил меня за плечи и встряхнул. Очевидно, у нашей памяти предков был разный график – пока моя спала, его – бодрствовала, и наоборот.

– Садись, отроче, бери перо, пиши всех поименно.

– Кого?

Я задумалась.

Полон особняк народа, а окромя холопей, я никого и по прозванию-то не знаю.

– Боярский сын Всеволод, прозваньем Пятнистый, при нем отроча малое, Бусиком кличут…

– Отроча? Это какая порода? – удивился полковник.

– Сие не порода собачачья, а блудодей! – грозно изрекла я. – И девки-ворихи, блудодеицы, числом две, прозваний же не ведаю! Записал.

– Записал, – покорно сообщил Запердолин.

– Прошкины, род боярский, со чадами и домочадцами, числом…

– А поименно?

Я стала припоминать.

– Эдуард-боярин, тьфу… Не бояре то, батюшко, видать, купцы аглицкие, что по первопутку из Архангельска приехали! И с подружией Татьяной… здешнюю, видать, поял… и с чадами, Никитушкой и Аринушкой, хоть этих-то путем окрестили, и с тещей, дай Бог памяти… И с тестем, а тесть зело черен и сварлив…

Вроде бы приехала еще сестра тестя, и кузина Аринушки с Никитушкой, и еще чья-то тетя, но тут я запуталась окончательно. Легко ли разгребаться в чужом семействе, когда собственную речь с трудом разумеешь?

– Наваждение! Сгинь, рассыпься! – сказала я. И через плечо полковника посмотрела на писанную им грамотку. Грамотка не уместилась на одном листе, а заняла еще половину другого, что плохо, бумагу-то беречь надобно. Проснувшаяся память любезно предоставила толстую, своим домашним писцом Федькой переписанную книжищу, именуемую «Домострой». Вот где мудрые словеса-то про бережение!

Вспомнить бы еще, что книжища толковала про неумеренное гостеприимство!

Да, есть там глава малая – яко посещати всякого в страдании в монастырех, больницех и в темницех…

Так это что же?! Мой шестиэтажный особняк – монастырь, больница и темница?! Раз меня посещают в таких количествах?!

Он возмущения я опомнилась. Память предков оказалась слабее моей злости.

– Кто-то из этих сволочей траханных, блин-переблин, скоммуниздил этот ключ от сейфа, слышишь. Запердолин?! – заорала я. – Обыск! Немедленно!

– Яшка, ты хоть представляешь, сколько народу нужно, чтобы обыскать твой дом? – спросил Запердолин. – Если обычной бригадой человечка в три-четыре – то не меньше месяца!

Я заткнулась.

– К тому же, не кажется ли тебе странным налет на твой дом Данияр-бея? Что, если эта комедия понадобилась для изъятия у тебя сумки с ключами?

– Да, – подумав, согласилась я. – Домочадцы знают, что в сейфе ничего особо ценного не хранится, кроме документов, разве что наличные, но не больше десяти тысяч зеленых. Они у меня воровать ключи не станут. Тем более – ключ есть у свекра и у старшей свекрови, об этом всем известно.

– Для многих и десять тысяч – деньги, – меланхолически заметил полковник. – Выходит, либо гости… как всегда, неизвестно откуда взявшиеся гости… Либо – Елизавета Шишкина, действовавшая в преступном сговоре с Данияр-беем! Это очень тонкий ход – вернуться в столовую в чем мать родила. Она знала – ты обязательно поведешь ее в свои апартаменты и оденешь в свои тряпки. А она получит возможность утащить ключи.

– Слишком сложно. Во-первых, зачем их утаскивать вместе с сумкой?

– Чтобы выглядело как-то нечаянно… – не слишком убедительно объяснил полковник.

– Во-вторых, чтобы попать к сейфу, ей пришлось бы сюда возвращаться. И ради десяти тысяч?!.

– Данияр-бея вся Москва знает. Он тратит деньги, которые получает из своего султаната. Но там у них сейчас волнения, султанат пытается встать на путь демократии. Очевидно, Данияр-бей стеснен в средствах. И вот он обращается к своей бывшей жене…

– Проще было отнять у нее те драгоценности, которые он сам ей и подарил!

– Он восточный мужчина. А то, что надето на женщине, – ее собственность. Это – закон, – подняв палец, сказал знаток восточных нравов Запердолин. – К тому же, только ты и знаешь, что в сейфе, несмотря на его размеры, хранится всякая ерунда. А любой нормальный человек убежден, что у Яши Квасильевой там килограммы бриллиантов.

– Тоже верно…

Мои читательницы внимательно отслеживают, в чем я появляюсь на литературных вечерах и в телеэкране. И комментируют, дуры старые! Все им не так! Конечно же, они, глядя на тиражи моих книг, уверены, что я ем бриллианты столовой ложкой! Знали бы они, во что обходится реклама… Десять минут эфирного времени съедают половину гонорара за новую книгу. А без рекламы я тоже не могу.

И все же мне казалось, что сумку спер кто-то из гостей.

– Задачка с пятнадцатью неизвестными… – пробормотала я. Поди разберись теперь, кого где носило перед тем, как вслед за Елизаветой ворвался Данияр-бей, и после переполоха. Тут бы террариум с Дусенькой сперли – и никто бы не заметил.

Полковник, глядя на список гостей, думал примерно то же самое. Плюс еще кое-что специфическое. Ну как, по-вашему, должен реагировать полковник на такие пункты плана: «2. Бусик 3. Юлик 4. Масик», и – ни одной фамилии?! Этот страшный список служил наилучшей иллюстрацией моего раздолбайского гостеприимства!

Забрав его, Запердолин наскоро перекусил, и я отправила его на свей машине с Афанасием за рулем. Сама, взяв у старшей свекрови ключ, пошла обратно в свои апартаменты. Нужно было довести до конца хоть одно дело! И это дело было – паспорт свекра.

Я со знанием дела вскрыла металлический конверт. Так и есть! Старый самозванец!

– Какой ты Афанасий?.. – пробормотала я, обращаясь к отсутствующему свекру. – Альфонс ты! Да еще Альфонсович!

Я вернула ключ и пошла малость поруководить прислугой. Гости же, всем бесконечным списком, стали разбредаться по своим комнатам, всячески комментируя события.

Не успела я доруководить уборкой, которой после безумств Данияр-бея оставалось немало, как позвонила Галка.

– Какая ты молодчина! – закричала она. – Нам уже звонили из милиции, полковник с какой-то странной фамилией, мы ему все рассказали про Раймондюкасов! Вот теперь Мишку прищучат! И Ласточка – твоя!

– Послушай, – сказала я. – Можно к тебе приехать и осмотреть еще раз сарай? Я хочу понять, как Раймондюкас вынес оттуда мертвое тело.

– Конечно, приезжай! Нас с Лешкой не будет, но тебе все покажут! Как только выяснится, что Раймондюкас отравил Ленку… А вдруг тебе повезет и ты найдешь труп?!

Умница Галка угадала мою сокровенную мечту.

Не то чтобы мне так уж нравилось обнаруживать трупы. Поверьте – ничего приятного. Правда, попадаются аккуратненькие – вот отравленные, которые наглотались снотворного, выглядят вполне прилично. Однако не хотела бы я еще раз увидеть того дядьку, у которого в руке взорвалась граната…

Но увы – трупы не выбирают. Какой попадется – про такой и пишешь.

Я приехала в Тарелкино и, оставив машину во дворе, пошла к манежу. Нам всего несколько человек под руководством тренера ездило по кругу, отрабатывая правильную посадку. Насколько я поняла, главное, когда страус развивает хорошую скорость, не пытаться обнять его за шею. Шею он как раз вытягивает вперед. Но и прямо сидеть нельзя – это ему мешает.

Я обогнула край загона и пошла вдоль сараев. Симпатичный молодой птицевод (я опять некстати вспомнила старшую свекровь) помог мне найти нужный сарай. Оказавшись внутри, я стала считать двери.

Их оказалось три. Одна – у меня за спиной, одна – в конце коридорчика, и еще одна… в потолке! Оказалось, наверху хранят солому для подстилки и сбрасывают прямо в эту дверь.

Вряд ли Раймондюкас втащил Ленкино тело наверх. А вот вытащить покойницу через вторую дверь мог вполне.

Я открыла ее. Она вела на задворки птицефермы. Если я, оглашая криком окрестности, выскочила в первую дверь и, привлекая к себе общее внимание, понеслась через загон к дому, то он тащить тело этим же путем уже не мог. Опять же – кто из птицеводов, когда прибыли клиенты, станет околачиваться на задворках?

Я вышла, сделала два шага и поняла, что третьего не будет.

Дворик был небольшой, пересечь его – секундное дело, и вон же калитка, а за калиткой, судя по всему, какие-то поля и луга, и вдали уже виден лес, и где-то там наверняка есть дорога, на которой Раймондюкаса ждала его машина, но для меня теперь даже калитка – и та недосягаема.

Делать нечего – я огласила окрестности криком.

Прибежал симпатичный птицевод, посмотрел на меня и расхохотался.

– Стойте спокойно, сейчас я вам помогу!

Он взял лопату и стал отгребать от меня полужидкую прелую страусиную подстилку, которая лежала тут слоем саннтиметров в сорок. Наконец мне удалось развернуться, и он втащил меня обратно в сарай.

Нет, подумала я, этак мертвое тело не вытащишь. Слой птичьих удобрений не за один день скопился… Есди даже Раймондюкас и хотел воспользоваться этой дверью, то должен был потерпеть крах и вернуться. Очевидно, у него просто ноги сильнее моих. Он вернулся – и что же дальше? Я попыталась отыскать четвертую дверь, но безуспешно.

Как же выкрутился Раймондюкас?

Неужели он молниеносно втащил тело наверх?

Я посмотрела на дверь в потолке. Странно, неужели они через эту дверь загружают туда солому?

– Да вы что? – удивился птицевод. – Там снаружи на уровне второго этажа целые ворота!

Он вывел меня и показал эти самые ворота в стене. Действительно – очень удобно, подогнав вплотную грузовик, перекидать туда сено. Ровная площадка, от которой дорога ведет мимо хозяйственных построек к грунтовке. Дорогу эту из дома не видно, да и из манежа, кажется, тоже. Вот как подогнали сюда машину! И вот как увез Раймондюкас тело!

– А можно туда залезть? – спросила я, показывая на ворота.

– Придется сходить за лестницей.

Пока он ходил, я вернулась в сарай. Загородки у страусов были дощатые и довольно высокие. Ну точно! Вот сюда поставить ногу, сюда – другую, сюда – третью, и вот ты уже у самой двери!

Но я забралась на этот чердак по лестнице.

– Тут кто-то был! – воскликнула я. – Солома примята! Тут лежало мертвое тело!

– Живое тело, – поправил птицевод. – И даже чересчур живое. А если совсем конкретно два тела.

– Что же они там делали?

– А что могут делать два живых тела на сеновале?

Пришлось согласиться. В число прелестей сельской жизни входят объятия невинной поселянки на благоухающем сеновале, под пересвист любезных пташек… ой, будь он неладен, этот Раймондюкас!

Я поняла, что больше мне тут ничего не обломится.

Льстя себя надеждой, что строгий Запердолин добьется от него всех подробностей, я поехала домой.

Когда я въехала во двор, то увидела небольшой аккуратный беленький грузовичок с рекламой расторгуевской птицефермы на бортах. Как к цистерне с Августой, к нему был пристроен пандус. У пандуса стояли зоотехник Гоша и дворник Афанасий.

– Цып-цып-цып! – звали они, показывая тому, кто сидел в грузовике, куски пирога на широких ладонях.

– Это что? – прошептала я.

– Это вам от Расторгуевых страусиху в подарок привезли, – с непонятной ненавистью ответил Гоша. – В дом ее определим, или пускай пока в парке попасется?

Глава четырнадцатая

На следующий день я позвонила Запердолину.

– Похоже, ты была права, – сказал полковник. – Мы копнули биографию Раймондюкаса. И странные вещи в ней творятся…

Я вскрыла блок моих любимых сигарет «Голуаз», уселась в кресле поудобнее и приготовилась слушать. Я просто обожаю сперва слушать, а потом записывать длинные истории моих будущих персонажей. Очень люблю, чтобы там было побольше народа. Чтобы фигурировали все дедушки, бабушки, соседи, сослуживцы, чтобы клубилась толпа, чтобы мельтешили имена и фамилии! В этой атмосфере я чувствую себя, как рыба в воде!..

Кстати о земноводных… Я подумала, что надо бы вызвать Гошу и узнать, как освоилась на новом месте Августа, но полковник Запердолин уже вовсю вещал, и я принялась слушать.

– … учиться у себя на исторической родине Михаил не пожелал и поехал поступать в московский институт. Время показало, что ставку на Москву он сделал правильно. Однако юный студент, живущий в общежитии на одну стипендию, вряд ли мог рассчитывать на хорошую карьеру. Ведь ему первые годы после института нужно было работать хоть дворником, хоть кочегаром, лишь бы получить московскую прописку и жилье…

Миша Раймондюкас, кроме способностей, имел и привлекательную внешность. Он был высокий блондин, с хорошей фигурой и манерами, которые в Москве того времени сходили за европейские. Примерно к четвертому курсу он присмотрел себе невесту-москвичку. Это был брак не совсем по расчету – все-таки девушка Мише очень нравилась, – и не совсем по любви – он прекрасно понимал, какие материальные блага сулит ему этот брак, и сперва произвел разведку, а потом уж позволил себе увлечься.

Его первую жену звали Эльвира Варшавская. Это не прозвище, а как раз фамилия. Он поселился у своей Элечки и преспокойно окончил институт. Супруга в нем души не чаяла, даже теща Изабелла Пафнутьевна – и та относилась к зятю из провинции вполне терпимо. И зять понял, что можно расслабиться. Начались заходы налево.

Интересно, что неоднократно накрывала зятя в постели с кем попало не жена, а теща. Раймондюкас умолял ее о молчании, и теща, не желая огорчать дочку, действительно молчала. Но в то же время она подготовила знакомство Элечки с более подходящим ей женихом. Когда воспоминания о медовом месяце совершенно поблекли, Изабелла Пафнутьевна свела дочку с этим хорошим человеком. А дальше уже начинается какая-то мрачная мистика.

Элечка с мужчиной, который уже успел стать ее любовником, уехала на уикэнд в деревню и пропала бесследно. Опрошенные деревенские жители сообщили, что пара пошла в лес собирать грибочки и не вернулась. Судя по всему, несчастные утонули в мостном болоте, которое издавна пользовалось дурной славой, и даже черные следопыты, которые всюду суют нос в надежде на трофеи, обходили его за семь верст.

Теща, которая к тому времени уже несколько лет вдовела, так оплакивала дитя, что Раймондюкас стал беспокоиться за ее психическое здоровье.

– Ты – единственное, что мне осталось на память от Элечки, Мишенька, – сказала она зятю, – ты теперь мой сын!

Раймондюкас спорить не стал. Должность сына позволяла ему не покидать замечательной квартиры в центре Москвы, наслаждаться кулинарными изысками тещи и продолжать учебу в аспирантуре. Так прошло года два, но ничто не вечно под луной – и скорбь тоже. Раймондюкас присмотрел другую невесту. Тоже, понятное дело, из приличной семьи, с приданым и связями. Конечно же, он держал все приготовления к свадьбе втайне от тещи, но она догадалась.

– Миша, я все понимаю, ты ведь молодой мужчина! – сказала благородная теща. – Я рада, что ты хочешь завести себе постоянную спутницу жизни. Понимаю – ничто не сотрет в твоей памяти образ Эли, но мужчине нужны законные дети. Пусть эти дети будут моими внуками! Я предлагаю вам поселиться здесь! А я буду счастлива понянчить малышей! Это мечта всей моей жизни!

Она говорила так страстно, что психоаналитик согласился. И еще до свадьбы он перевез на тещину квартиру свою Сонечку. Изабелла Пафнутьевна вела себя просто героически. Она подружилась с Сонечкой, и та была от новой родственницы просто без ума.

Но счастье длилось всего несколько месяцев. Сонечка оказалась фантастически ревнива. Каждая пациентка Раймондюкаса старше пять лет и моложе девяноста возбуждала шквал подозрений. Не внушали Сонечке доверия и пациенты-мужчины, особенно призывного возраста – возраста, когда так полезно иметь справку о психическом заболевании!

В конце концов, ревность жены стала серьезно мешать профессиональной деятельности Раймондюкаса. Он осторожно предложил развод. На развод Сонечка не соглашалась. А ссориться с ней всерьез было весьма опасно – ее влиятельная родня могла ополчиться против беззащитного зятя.

И в один прекрасный день Сонечка исчезла.

Это был действительно прекрасный летний день, солнечный и даже жаркий. Чета Раймондюкасов поехала искупаться в отдаленном озере – и, понятное дело, не только искупаться. Особенно радовалась этой поездке Изабелла Пафнутьевна. Ее как раз допек то ли радикулит, то ли артрит, и она боялась пошевелиться, но сама приготовила корзинку с бутербродами.

После купания и нежностей Раймондюкаса на солнышке разморило. Сквозь сон он слышал дикие вопли откуда-то с середины озера, но проснуться не смог. А когда все же разлепил глаза – вопли уже не доносились. Сонечки рядом не было…

Так он рассказал в ближайшем отделении милиции, куда примчался прямо в плавках. Конечно, подняли на ноги все местное население, люди на лодках, знающие подводные течения в озере, обшаривали все подозрительные места. Сонечкиного тела так и не нашли. Очевидно, она запуталась в сетях, расставленных браконьерами, а браконьеры, обнаружив такой сомнительный улов, никому о нем не стали докладывать, а тихонько закопали на берегу.

Все же это дело выглядело каким-то сомнительным, и к Раймондюкасу прицепилась милиция. Изабелла Пафнутьевна, которую допрашивали дважды, защищала зятя как разъяренная львица. Все намеки на Сонечкину ревность она отвергала с пеной у рта.

После Сонечки была Машенька. Правда, не сразу. Раймондюкас, видя, что его браки добром не кончаются, становился суеверным.

– Или осторожным, – добавил Запердолин. – В конце концов, после Сонечки этот сукин сын унаследовал вполне приличную жилплощадь. Теперь эта квартира на Старом Арбате столько стоит, что твой особняк может отдыхать! А то, что они жили у Изабеллы Пафнутьевны, позволяло сдавать эту квартиру – уже и тогда за немалые деньги.

Итак, теща нежно утешала зятя. А между тем им заинтересовался один молодой следователь, которому показалось странной смерть двух юных и красивых жен подряд. В свободное от работы время следователь стал докапываться, и как-то так получилось, что отыскал большую хозяйственную сумку с компроматом. То ли теща перепутала сумки и вместо торбы с ненужным барахлом выставила именно это вместилище раймондюковских интимных тайн к мусорке, то или какое-то недоразумение произошло. Следователь явился к теще на переговоры, и она умолила молодого энтузиаста не портить жизнь лучшему московскому психоаналитику. Тем более, что Раймондюкас наконец-то нашел себе третью жену.

Это была единственная дочка известного дипломата, девица, привыкшая к роскоши, избалованная и в сексуальном плане, как выяснилось позднее, совершенно ненасытная. Обнаружив это ее свойство, Раймондюкас затосковал. Хотя он и следил за своим здоровьем, но в последнее время был далеко не так активен, как хотелось бы.

Теща же стала выказывать признаки безумия. И, когда Раймондюкас по привычке поселил новую жену вместе со старой тещей, какое-то время спустя между ними начались стычки. Дошло до того, что психоаналитик услышал от теща вполне определенные угрозы. Она пообещала рассказать новобрачной, что Раймондюкас двадлы женился из материальных соображений и оба раза убрал своих жен, как только необходимость в них пропала.

Рассказала теща или нет – Раймондюкас не знает. Но несколько дней спустя его новая жена, ехавшая куда-то на машине, попала в аварию. Авария была подозрительная – машина буквально на ровном месте взорвалась. Хоронить было практически нечего.

Следователь-энтузиаст в полном восторге явился в гости. Загадочная смерть третьей жены! Тут было в чем покопаться!

И некоторое время спустя следователь уволился из органов по состоянию здоровья и семейным обстоятельствам…

Дойдя до этого этапа истории Раймондюкаса, Запердолин вдруг сделался угрюм и лаконичен. Он, зажав ладонью трубку, что-то кому-то стал объяснять, а я посмотрела на часы.

Действительно – нельзя же занимать служебный телефон целых сорок минут.

Впрочем, он сообщил достаточно. Раймондюкас был не просто убийцей, а серийным убийцей. Он продал имущество Лены и уничтожил ее. Что же касается Елизаветы – даже не стал заключать законного брака. Ему вполне хватило завещания.

История с тещей тоже обрела смысл.

Очевидно, старуха спятила от горя и бедствий, поразивших ее. И в бреду обвиняла зятя в смерти дочери. Да и не только дочери. Живя в одной с ним квартире, она могла о многом догадаться.

Поместить сумасшедшую в соответствующее лечебное заведение Раймондюкас не мог. Почему-то он не пожелал ее убивать. А, может, готовил какую-то особо изощренную казнь. Он купил простую квартирку и запер там тещу. Заметая следы, он притворялся простым работягой. Если бы соседи пронюхали, что за стенкой сидил взаперти теща известного психоаналитика, то наверняка нашелся бы кто-то умный и, даже не попытавшись чуточку пошантажировать Раймондюкаса, призвал в дом всю желтую прессу Москвы и все ее телевидение!

Я вспомнила дракона и вообще всю кучу мягких игрушек, о которых рассказывали соседки.

Насколько я знаю психологию, мягкие игрушки в зрелом возрасте любят люди, у которых не было нормального детства, и они хотят еще хоть полчаса побыть маленькими детишками. Могла ли Изабелла Пафнутьевна до такой степени впасть в детство, что ей стал необходим плюшевый дракон весом в десять кило?

Я задумалась, бессознательно лаская пальцами жесткий гребень игуаны Георгия. А тот, кто любит рептилий, с точки зрения психрологии как расценивается?

Однако незачем расслабляться, пора за работу!

Я включила компьютер и стала записывать все, что рассказал Запердолин. Рассказывает он толково – лаконично и по существу, главное – ничего не перепутать. Но что-то больно коротким получилось у меня это следствие. На роман в триста страниц не потянет! Надо бы еще чего-то про свое ненаглядное семейство сочинить. Что-то давно я про его подвиги не вспоминала!

И тут, как по заказу, с шестого этажа моего особняка вдруг донесся дикий, совершенно предсмертный вой. Я кинулась к лифту.

Лифтов у нас два – человеческий и грузовой. Как-то раз, помню, у нас гостил герцог Виндзорский, и мы возили его наверх, на смотровую площадку особняка, откуда открывается совершенно изумительный вид на вечернюю Москву. Вообще у нас самое высокое здание во всем Вилкине, и из Москвы вечекром тоже открывается прекрасный вид на мой особняк, только не все москвичи об этом, к сожалению, знают. Герцог очень похвалил окружающий пейзаж, обойдя здание сверху по сообщающимся террасам, и нечаянно оказался у дверей грузового лифта в тот миг, когда они отворялись.

Перед ним предстал зоотехник Гоша с Дусенькой на руках.

Она тогда была совсем крошка, чуть больше метра в длину, но для человека, который в принципе не любит рептилий, и этого хватило. Герцог взвизгнул и опрометью кинулся прочь по террасам.

Как оказалось, испугался он вовсе не крокодилихи. Дусенька вообще – милое и кроткое создание, особенно после кормежки, а если замотать ей пасть скотчем в несколько слоев, то вообще более спокойной и уравновешенной рептилии на свете не сыщешь. Разве что может слегка поцарапать когтями, а так – ничего. Герцог подумал, что вернулась его самая страшная галлюцинация времен школьной молодости, когда он в компании таких же юных и благородных аристократов покуривал травку и баловался галлюциногенами мексиканского грибного происхождения. Кстати говоря, он потом много рассказывал про свое знакомство с великим Кастанедой. Однажды герцог и Кастанеда, заблудившись в мексиканских прериях и пампасах, когда пробирались к магу племени яки Дону Хуану, пригласившему их на сковородку жареных теонанкатлов…

Так о чем это я?

О герцоге, о грузовом лифте… Нет!

О предсмертном вое.

Я вихрем взлетела ввысь на первом попавшемся лифте, это был как раз грузовой. Пока ехала – было почти тихо, когда вышла на пятом этаже, вой, уже ставший басовитым ревом со всхлипами, усилился. Доносился он из комнаты моей свекрови от третьего мужа Нинели Аристарховны. Я рванула на себя дверь.

Нинель Аристарховна в розовом халатике сидела на полу и, разинув беззубый младенческий рот, наслаждалась своими завываниями и руладами. Я выругала себя – который год собираюсь вставить бедной старушке зубы! Свои она утратила весьма экстравагантным образом – когда я отправила ее в кругосветный круиз, где то в море Сула, а может, в море Сулавеси их пароход подвергся нападению пиратов, и свекровь чересчур активно защищала чемоданы со своими вечерними туалетами. Особенно ей не хотелось расставаться с бриллиантовым колье стоимостью в полтора миллиона долларов.

После этого круиза со свекровью сделалось что-то странное – я даже подозреваю, что временами она принимает меня за гонконгского пирата, потому что умоляет меня о милосердии на каком-то невнятном южнокитайском диалекте.

Особенно трогательно это у нее получилось, когда они умоляла отпустить ее в кришнаитский монастырь, где надеялась наконец похудеть – резко и навсегда.

Но сейчас ей было не до диалектов – она просто выла.

– Что это с ней?! – едва перекричав свекровь, спросила я гувернантку Люсеньку.

– Клубничный шампунь хотела выпить.

– А ты?

– А я не дала.

Я взяла со стола розовую бутылочку. Действительно, пахнет более чем аппетитно. Невольно я поднесла горлышко к губам…

Люсенька выхватила у меня шампунь.

– Вот видите! Никогда им больше этого не покупайте!

Тут я вспомнила, что и старшая свекровь получила такой же подарок.

– А Авдотья Гавриловна? Где она?

Люсенька вздохнула и развела руками.

– Ну так где де?

– Боюсь, это надолго, – сказала гувернантка. – Извините – недосмотрела! Но ведь даже знаменитые врачи Древней Греции Гален и Гиппократ рекомендовали время от времени принимать сильное слабительное…

– Ничего, Люсенька, – тут и я вздохнула. – По крайней мере, хоть один вечер Авдотья Гавриловна проведет дома.

Похлопав гувернантку по плечу, я пошла к лифту.

Но, выходя из кабинки, я вдруг ощутила сильный удар по затылку.

И свет в моих глазах померк.

Глава пятнадцатая

Прежде, чем прийти в себя, я задумалась.

Почему, ну, почему ни одно мое расследование не обходится без крепкого удара по затылку?

Если составить список всего, что падало мне на затылок и приводило меня в бесчувственное состояние, то получится примерно такой винегрет:

огнетушитель;

мраморный болван без штанов; я знаю, что такое античный мрамор, но это был именно болван современной выделки, не стоящий того камня, который на него зря перевели;

спинка огромного резного дубового кресла;

шесть кухонных скалок;

две ножки от стульев, причем разных стульев;

сорок семь рукояток пистолетов разных марок;

одиннадцать ружейных прикладов, в том числе два приклада музейных мушкетов;

четыре клюшки для игры в гольф;

бронзовая мемориальная доска со стены старинного здания;

двадцать две бутылки со спиртныи и из-под спиртного;

гриф от штанги; по крайней мере, мне именно так назвали найденную рядом со мной железную палку.

Кажется, ничего не упустила.

Можно приходить в себя…

Я села и ощупала голову. Голова раскалывалась. Неудивительно, если бы и вовсе раскололась – возле меня лежал туристический топорик. Хорошо еще, что треснули обухом…

Я кое-как встала и пошла звонить Запердолину.

Я всегда звоню ему в таких случаях. Но несколько раз случалось, что я приходила в сознание, буквально лежа в его объятиях.

Запердолин – очень хитрый полковник. Он и полковником-то стал исключительно благодаря мне. Когда я веду следствие, он со своим отделом тут же пристраивается в хвост, дышит мне в затылок, иногда помогает, но случается, что просто следит за мной, зная, что рано или поздно меня треснут по голове, а тут-то он и выскочит из-за угла с наручниками, чтобы повязать злодея.

– Леонард… – прошептала я, и тут уж мне не пришлось напоминать себе о том, что по ситуации требуется шепот. – Леонард, на меня опять напали…

– Чем на этот раз? – осведомился полковник.

– Топориком…

– Гляди ты! – обрадовался он. – И топорик ее не берет!

– Приезжай, Ленчик, – заскулила я, – мне очень плохо! Приезжай и найди эту сволочь!..

– Сколько человек живет у тебя в доме? – спросил полковник. – Вот то-то. Сдается мне, что по затылку тебя треснул тот самый тип, который похитил ключи от сейфа. Ступай…

– Не могу…

– Ползи к сейфу и смотри, что пропало.

– Да нечему там было пропадать…

– Ползи, я сказал. Все. До связи!

Я на четвереньках отправилась в свои апартаменты. Меня сопровождал (сопровождала) варан Афродита. Я пробовала было опереться на мощную спину рептилии, но животное отпрянуло и оскалилось. Ну не скотина ли, подумала я, как ей пузо чесать – так она всегда тут, а как от нее польза требуется – так вот тебе, хозяйка, оскал в сто тридцать два зуба!

Сейф оказался закрыт. Я позвонила старшей свекрови и попросила, чтобы она принесла свой ключ. Пока она шла с другого конца здания к моим апартаментам, я, стеная, вскарабкалась на диван.

Полковник оказался прав. Пропажу мы обнаружили сразу. Я опять схватилась за мобильный телефон.

– Ленчик, украли дракона!

– Которого? – спросил Запердолин. – Варана или игуану? А может, кто-то покусился на красотку Дусеньку?

– Того, что в сейфе!

– Это что-то новое.

Тут я вспомнила, что рассказала ему о свалившейся в багажник игрушке крайне невнятно, кажется, даже не подчеркнула, что свекор затолкал это «вещественное доказательство» в сейф.

Но сейчас я была не в состоянии преподнесли историю длиннее, чем из одного предложения.

Где-то лежал список гостей…

Кому из них мог понадобиться зеленый плюшевый дракон, выброшенный в окно сумасшедшей старухой… Стоп!

Старуха-то – теща Раймондюкаса! Убийцы Раймондюкаса!

Одно из двух – либо в драконьем брюхе было доказательство его вины, либо – его неопровержимое алиби!

Я уставилась на список, двумя руками держась за голову.

Так, розово-голубая четверка, сумасшедшая семейка Прошкиных, совершенно не умеющая вести себя за столом… И они, кажется, в круиз собирались! Какого же черта они застряли в моем особняке?!

Немилосердно ругаясь, я как-то упустила из виду, что в мой особняк никто меньше чем на два месяца не приезжает.

Итак, обе компании свалились мне на голову ни с того, ни с сего.

И если Пятнистый имеет хоть какое-то оправдание для своего визита, живую мамочку, хохотушку Вареньку, то Прошкины вообще – не-пришей-кобыле-хвост.

Стало быть, по башке меня, скорее всего, треснули Прошкины.

Но их же по меньшей мере десять человек!

У Агаты Кристи есть детектив, где подлеца убивают в купе поезда двенадцать человек поочередно. Я допускаю, что Прошкины могли передавать топорик из рук в руки, но что бы тогда осталось от моей головы?

Это, естественно, был один из них, но который?

Эдуард Прошкин? Но это здоровенный дядька. Он не стал бы прятаться, прижавшись к стенке возле двери лифта, потому что его пузо торчало бы на полметра. Я тот, с топориком, был худощав, иначе я бы его заметила. Значит, Прошкин и даже его теща отпадают. Была там еще какая-то тетя с перьями в волосах. Вообще – как это мне не показалось с самого начала странным, что в дом среди бела дня вламывается везущая с собой бегемота компания в вечерних туалетах?!

И что любопытно – в этих самых туалетах они все еще расхаживают, не проявляя ни малейшего желания переодеться.

Главным же аргументом против Прошкиных было то, что я никак не могла вспомнить ни Сару Абрамовну, ни Хаю Абрамовну. Не было из в моей памяти – и точка. Хотя, возможно, топорик произвел в ней какие-то разрушения.

Я опять взялась за телефон.

– Приезжай, Запердолин, – попросила я, – и арестуй всех моих гостей…

– Так. С тобой все ясно, – озабоченно сказал он. – Я знал, что это добром не кончится. Уже после огнетушителя ты стала говорить странные вещи. Мраморное чучело почему-то не слишком на тебя повлияло, но приклад мушкета выбил из твоей головы все воспоминания о школьных днях, помнишь?

– Нет, – честно сказала я.

– Сиди, не двигайся, жди, я пришлю за тобой кого следует.

И я не двигалась, пока во дворе не раздался вой автомобильной сирены.

Запердолин связался с ближайшим патрулем и прислал его за мной!

Плечистые ребята ворвались в особняк, проникли в мои апартаменты, подхватили меня на руки, и через минуту я уже под вой сирены неслась к Москве.

Во дворе были только близнецы. Я не имела сил кричать, но они поняли, что происходит неладное. Какое-то время они преследовали патрульную машину на байках, но влетать на них в центр Москвы не рискнули. Одно дело – устраивать буйные катания с шумом и треском ночью, да еще зная, что в пять часов утра зевающая тетя Яша притащится выручать из ментовки, а другое – днем и когда с тетей Яшей что-то неладно.

Пока развивалась операция по моему захвату, Запердолин связался с приличной частной клиникой, и, когда меня привезли, он уже прохаживался по приемному покою.

– Ага, прибыла! – отметил он, когда меня втащили и усадили на бедую кушетку. – Маргарита Леонидовна, вот пациентка. Не выпускать из палаты, пока не вспомнит свое имя, фамилию и таблицу умножения!

– Я Яша Квасильева… – прошептала я.

– Слышите? – спросил полковник. – Заговаривается. А с утра была государыней Екатериной.

– У нас есть подходящие вип-палаты, – сообщила добродушная докторша Маргарита Леонидовна. – Если вы, Леонард Леонардович можете оплатить двести долларов в сутки…

– У этой дамы имеется спонсор, – тут же придумал полковник. – Он и триста заплатит, лишь бы привести ее в чувство. Забирайте и лечите!

Но докторша горела желанием похвастаться.

– У нас в клинике лечились Новодворская и Жириновский! – сообщила она. – И сейчас есть очень любопытные личности. Я, конечно, не могу назвать их поименно, однако это люди восточной национальности, известные всей Москве.

– Данияр-бей… – прошептала я, вспомнив мерзавца, который устроил погром в моей столовой.

Маргарита Леонидовна отшатнулась и побелела, как ее халатик.

– Она у вас что, ясновидящая? – спросила докторша.

– Любопытно! А что именно тут делает Данияр-бей? – спросил полковник.

– Это профессиональная тайна.

Тут прибыли два санитала с целым столом на колесах. Меня невзирая на сопротивление уложили и повезли куда-то в глубины клиники.

Ладно, думала я, ладно, Запердолин! Я с тобой еще разберусь!

К счастью, я успела схватить со стола немного денег, тысячи две-три долларов, не больше. Я их как раз приготовила, чтобы сунуть в сумочку, а пришлось совать в декольте.

Первым делом я поехала на узи-осмотр, где врачи переругались в пух и прах над моей головой. Они не понимали, почему мой череп еще цел, и отказывались верить технике, показывавшей в области затылка основательную костную мозоль, сантиметра в два толщиной.

– У людей таких мозолей на черепе не бывает! – утверждал седовласый профессор.

Я и сама знаю, что не бывает. Но если тебя примерно дважды в месяц стукают по затылку чем-то тупым и тяжелым – теоретически может появиться мозоль. Вот она и появилась.

Потом медики разошлись, а меня повезли в палату.

Одноместная палата оказалась в меру комфортабельной, и даже кафель в санузле был приятного цвета. Молоденькая медсестра так деликатно меня раздела, так трогательно поила меня минеральной водой и так нежно давала успокоительные таблетки, что я подумала – а не приставить ли ее гувернанткой к моим старичкам? Что-то у Люсенько в последнее время был какой-то нехороший взгляд.

Я притворилась, что засыпаю, и меня оставили одну.

Выждав немного, я собралась в разведку.

Нужно было понять, как выбраться из дурацкой клиники, куда меня законопатил мой лучший друг Запердолин. Конечно, в его поступке была своя логика. Уж если начали бить по затылку, но могут и продолжить это милое занятие. Такое со мной тоже случалось. А клиника охраняется, да и доставили меня сюда, похоже, под чужим именем. Вот и пусть Запердолин думает, что я смирилась. А мне и в Москве найдется чем заняться. В частности – найду-ка я Маришу Адаменко, с которой была на том берлинском приеме, и поинтересуюсь – существует ли в природе Спара Абрамовна, а если да – кто может дать нужную информацию.

Я была убеждена, что меня приложил топориком один из Прошкиных. И следовало действовать быстро, пока дракон и содерживое его брюха еще в особняке. Хорошо, если Запердолин распорядился перекрыть все ходы-выходы. А если милая семейка уже отбыла восвояси в своих кошмарных вечерних туалетах, увозя свою загадочную добычу?

Просчитывая варианты, я кралась по коридорам и изучала таблички на дверях. Ни на одной не было написано сладостное слово «Выход». В конце концов мне уже стало казаться, что я движусь по кругу.

Надо добавить, что на мне был длинный голубой махровый халат, мягкий и уютный, такой стерильности, какой моя обслуга никогда не добьется. Увидев вдали голубую тень, я подумала, что строитель здешнего лабиринта – не дурак, если догадался в нужных местах расставить зеркала. Тогда тут точно можно блуждать целыми сутками.

Голубая тень покачнулась.

Я остановилась, недоумевая – надо же, как меня качает, а я и не замечаю! Наверно, Запердолин прав – не мешает подлечиться. И если там, в глубине коридора, установлено зеркало – то не скрывается ли за тем зеркалом что-нибудь полезное? Какой-то поворот к желанному выходу?

Голубая тень опять покачнулась. Тут мне показалось странным то обстоятельство, что я – природная блондинка, а у тени голова какая-то черная. И к тому же я не держусь за стенку! Я устремилась навстречу и увидела восточного мужчину, усатого, смуглого, но очень бледного.

Я подбежала е нему, желая оказать помощь, но услышала короткое и злобное:

– Ышак-ханум – сыктывкар-ылды!

– Ага-а! – протянула я. – Данияр-бей! Ишак-оглы! Колотун-бабай!

И вовремя отскочила.

Но восточный мужчина почему-то был слишком слаб, чтобы за мной гоняться. Он еще что-то прошипел и сполз на пол. Я опять подошла и опустилась на корточки.

– Слушай, мужик, ты по-русски хоть слово понимаешь?

– Понимаешь… – пробормотал восточный мужчина.

– Ты как сюда попал?

– Привезли, – вполне внятно сказал Даниял-бей. – Позор, позор! Мужчина, джигит – в ханум-халат!

– Ну так сними, – посоветовала я.

– Другой позор будет!

Тут я обратила внимание, что кисть левой руки у него забинтована.

– А это еще откуда? – удивилась я. Когда он совершил налет на особняк, повязки вроде не было.

– Совсем ышак, – ответил восточный мужчина. – Лизка! Убивать будым! Когда поймайм!

Разговор получался крайне содержательный.

– Ну, ты посиди, а я врача найду, – и я поспешила обратно.

Коридоры клиники были пустынны. Но если сперва это меня радовало, то теперь – не очень. Данияр-бей, хоть он и скотина, явно нуждался в помощи.

Наконец я набрела на комнатку, где пили чай молодые симпатичные санитары. Глядя на них, я сразу подумала про свою старшую свекровь. Нужно будет записать адрес клиники на случай, если она опять прищемит дверью палец…

Я достала из декольте банкноту, и прежде, чем идти за Данияр-беем, мне объяснили ситуацию.

– А его на Маленковской подобрали, – сказал санитар. – Прошлой ночью.

– То есть как – на Маленковской? – в душу мне вкралось страшное подозрение. Что, если с убийством Елизаветы все не так просто?

– Очень даже просто. Он в «скорую» позвонил и там же, на тротуаре, рухнул.

– В него стреляли? – удивилась я.

– Да кому он нужен? – еще больше удивился санитар. – Он, дурилка, вены себе резал. Куда-то забрел, чиркнул по левой руке, а потом сам испугался и выскочил наружу. И «скорую» вызвал сам. А потом вырубился. Они там увидели, что иностранец, обшарили его, нашли документы. Там шофер – Колька, мой сосед. Он нам позвонил, говорит – богатенький клиент нужен? Я говорю – что за вопрос! Они его привезли, им дежурный врач пятьсот рублей дал, и все довольны. Мы его раньше чем через две недели не выпустим!

– Данияр-бей резал себе вены? – это звучало примерно так же, как если бы сказали, что книги Яши Квасильевой утратили популярность. Да этот восточный мужчина сам кому хочешь вены порежет!

– Не верите – его спросите! – обиделся санитар. – Знаете, сколько он крови потерял? Нормальный человек давно бы загнулся, а этот – только глазами ворочает и шипит, как змей!

– Что шипел-то?

– Что? – и тут санитар очень похоже передразнил Данияр-бея: – «Ышак-ханум-ышак-ханум!»

Мимо по коридору прокатили носилки с Данияр-беем.

– Крови, значит, много потерял?

Где-то я уже видела недавно огромную лужу крови!

Поспешив к себе в палату, я отыскала мобилку и позвонила Запердолину.

– Леонардик! Помнишь квартиру Шишкиной? Где ее зарезал Раймондюкас?

– Еще бы!

– Леонардик, а чем он ее зарезал?

– Кухонным ножом, которым накануне резал копченое мясо, – тут же доложил полковник.

– А труп еще не нашли?

– Нет, не нашли.

– И что говорит Раймондюкас про оба трупа?

– Ничего не говорит, руками кренделя рисует! Извини, работа.

Он отключился.

Ну вот, обиделась я, работа у него! А у меня что, развлечение? Да я за свои расследования получаю больше, чем он!

Сев на край постели, я крепко задумалась. В конце концов, время шло, а новый детектив застрял на самой серединке. А издатели-то волнуются! А издателям-то дважды в месяц роман подавай!

Так, сколько у меня сейчас трупов? Раз, два… Стоп! Считать ли труп, который еще не найден, настоящим полноценным трупом? Может, он и вовсе живым окажется?

Эта парадоксальная мысль заставила меня вздрогнуть.

Обычно я, встревая в очередное приключение, сперва пытаюсь сосчитать будущие трупы. Если получается меньше семи – вообще за дело не берусь. Я, Яша Квасильева, по мелочам не размениваюсь. Кроме того, ненавижу сомнительные трупы. К финалу у меня должен быть полный порядок, мертвые – в морге, живые – по домам. Мой принцип – труп должен лежать в морге. И я никогда не позволяю себе оставить читателя в недоумении: так жив персонаж или помер?

Кроме всего прочего, я имею неплохие проценты с двух похоронных контор, которые примерно раз в месяц снабжаю свежим товаром. Они регулярно звонят мне и спрашивают, как продвигается работа над очередным детективом. А поскольку погибают у меня главным образом люди обеспеченные, потому что убивают их из-за денег, то и похороны бывают обычно супер-класса, с духовыми оркестрами и венками в две метра диаметром. А гробы из красного дерева с бронзовыми накладками?! А поминки в лучших ресторанах?!

К сожалению, московские кладбища переполнены, но я веду переговоры о покупке хорошенького земельного участка в районе Лосиного острова. Но тут нужно действовать с размахом. За год у меня набирается покойников примерно на гектар, а писать я буду еще долго.

Если посчитать трупы, которые будут именно в этом расследовании, то что получается? Два пропавших – труп Лены и труп Елизаветы. И коллекция Раймондюкаса!

Первая жена Элечка с любовником, которые по официальной версии сгинули в болоте. Вторая жена Сонечка, утонувшая в озере и предположительно похороненная браконьерами. Третья жена Машенька, которая взорвалась вместе с автомобилем…

Итого – два плюс четыре. Маловато. Зато есть великолепная лужа крови и обязательный удар тупым тяжелым предметом по затылку. Это мои читательницы любят.

Но неужели Данияр-бей резал себе вены кухонным ножом?

Я неплохо знаю мужчин. У них бывают странные причуды. Очень часто они руководствуются коротким словечком «западло». Так вот – этому восточному принцу было бы западло перерезать вены лезвием, предназначенным для копченого мяса.

Ведь почему он пытался сбежать из дорогой частной клиники? Потому что его нарядили в голубой махровый халат, который показался ему дамским! Сам же бурчал – ханум-халат, ханум-халат! Очевидно, под этим одеянием на нем вообще ничего не было, иначе он бы избавился от позорного халата.

Я вернулась к санитарам.

– Ребята, дельце есть на пятьсот баксов!

– Ну?! – оживились ребята.

– Мне вот это, – я подергала себя за лацкан халата, – не в кайф. Не мой цвет. Я люблю халатики, скажем так… Экстравагантные! Сходите кто-нибудь, купите мне подходящий!

И я выложила на стол деньги.

– Подходящий – это какой?

Когда посылаешь мужчину в магазин, Боже упаси давать ему устные инструкции! Только на бумажке! И подробные, с пунктами и подпунктами! И – никаких поводов для самостоятельности!

Даже самый тупой мужчина в случае сомнений догадается показать бумажку продавщице – если, конечно, не потеряет ее.

Итак, я написала:

«Халат мужской, очень длинный, очень широкий, темно-синий, атласный, с золотым узором из турецких огурцов и поясом с кистями».

Санитаров удивили огурцы, но я сказала, что продавщица разберется.

Примерно через час пакет с халатом внесли ко мне в палату.

Это был наряд, достойный султана, а главное – легко моющийся, из самой что ни на есть дешевой синтетики.

Поблагодарив, я выпроводила ребят, взяла пакет и отправилась на поиски Данияр-бея. К счастью, я уже поняла здешнюю архитектуру. В клинике было два параллельных коридора, которые соединялись тремя поперечными. Для непривычного человека и впрямь лабиринт.

Данияр-бей неподвижно лежал на кровати, глядя в потолок. Лицо было отрешенно-злобным.

– Салям-алейкум, ишак-оглы, – ласково сказала я. – Держи, горе мое.

И выложила поверх одеяла царственный халат.

Глаза восточного мужчины оживились.

– Рахмат-ханум-рахат-лукум! – воскликнул он, но не шевельнулся.

Оказалось, умные медсестры, а может, и медбратья, прежде, чем поставить ему капельницу, привязали его к кровати, а то бы он ушел с капельницей вместе и непременно потерял ее где-нибудь по дороге.

– Данияр-бей-бюль-бюль-оглы! Чем рука резал?

– Кынджар!

– Кинжал?

– Развязай, да?

Я откинула одеяло и с трудом распутала узлы – эти сволочи привязали восточного мужчину какими-то длинными желтыми резиновыми трубками. Данияр-бей вскочил, я еле успела удержать капельницу. А как я помогала восточному мужчине снять одни халат и надеть другой – это что-то вовсе неописуемое. А уж если Яша Квасильева не берется что-то описать – значит, прочим лучше и не пытаться.

Но повторный вопрос о кинжале Данияр-бей показал размеры орудия – сантиметров этак тридцать, изогнутое, а рукояткав драгоценных камнях.

– Исмарагд-фирузе! Семь карат! – объяснял он. – Кусок-алтын-полкило!

Алтыном эти народы, кажется, называют золото или серебро, вспомнила я.

– Куда алтын-полкило девай?

– Бросай, рахат-лукум-ханум!

Надо же – рахат-лукум! А еще недавно была ишак-ханум… Вот что может сделать халат стоимостью примерно в семьсот, и не долларов, а рублей.

– Кудай бросай? Улица бросай?

– Квартир-сарай бросай!

Я схватилась за телефон.

– Леонард! Я допросила Данияр-бея! Он резал себе вены в квартире Елизаветы Шишкиной, вот откуда взялась лужа крови! Он использовал восточный кинжал с очень дорогой рукояткой и бросил его в квартире! Спроси своих – никто не находил кинжала с изумрудами и бирюзой?

– Не может быть, чтобы сперли… – задумчиво пробормотал Запердолин. – Погоди! Это же кровь Елизаветы, которую зарезал Раймондюкас!

– Тебе не кажется, что этот наш Раймондюкас слишком хорошо навострился прятать трупы? – поинтересовалась я. И, не дав полковнику возможность ответить, отключилась.

Глава шестнадцатая

Иногда случается, что я сама себе противоречу. Это в ходе следствия совершенно нормальное явление. Главное, чтобы читательницы потом не заметили.

Вот и сейчас – я уже нашла убийцу, причем очень колоритного, даже шикарного убийцу – известного всей Москве психоаналитика. И вдруг эпизод с Елизаветой вываливается из всей конструкции.

Кто мог после кровопускания прийти в Елизаветину квартиру, оставить на полу кровь, но подменить ножи?

Или Раймондюкас, у которого имелся свой ключ, или… сама Елизавета!

Моя мобилка запищала. Я нажала нужную кнопочку.

– Это Лукреций Назонович, – представился мажордом. – У нас тут без вас полный кавардак. Во-первых, Августа рожает!

– Это кто? – естественно, имена гостей у меня в голове перепутались. Кто-то из Севкиной компании? Или из семейства Прошкиных?

– Это бегемот!

– Ну так пусть им хозяева занимаются!

– Хозяева сбежали! Бегемота оставили, зато прихватили весь комплект столового серебра!

– Серебро прихватили, а что оставили?

– Откуда вы знаете? Игрушку оставили, такого здорового дракона, вроде того, который лежит у вас в сейфе!

– С распоротым брюхом?

– С распоротым брюхом!

– В погоню! – приказала я. – Все, способные держать оружие! Гоша, Афанасий, гомосексуалисты – все!!! Свекрови, свекор, кухонная бригада!

– Нинель Аристарховна не может, – уныло сообщил мажордом.

Оказалось, когда Альфонс Альфонсович и Лукреций Назонович изучали следы бегства Прошкиных и решали, что же теперь делать, с пятого этажа моего шестиэтажного особняка вдруг донесся дикий, совершенно предсмертный вой. Этот голос они оба прекрасно знали. Так могла выть только моя возмущенная свекровь от третьего мужа Нинель Аристарховна. Свекор и мажордом кинулись к лифту.

Лифтов у нас два – человеческий и грузовой. Как-то летом у нас гостил герцог Винчестерский, и мы возили его наверх, на смотровую площадку особняка, откуда открывается совершенно изумительный вид на утреннюю Москву. Вообще у нас самое высокое здание во всем Вилкине, и из Москвы утром тоже открывается прекрасный вид на мой особняк, только не все москвичи об этом, к сожалению, знают. Герцог очень похвалил окружающий пейзаж, обойдя здание сверху по сообщающимся террасам, и нечаянно оказался у дверей грузового лифта в тот миг, когда они отворялись.

Перед ним предстал зоотехник Гоша с Дусенькой на руках.

После того, как у Дусеньки была шестимесячная бессонница, вызванный мной из Гвадалупы ветеринар отругал нас за отсутствие свежего воздуха в ее террариуме. Он был прав – крокодилы в природе живут исключительно на свежем воздухе. Прописав нашей Дусеньке воздушные ванны по утрам и вечерам, он взял десять тысяч долларов гонорара и улетел. Потом обнаружилось, что, прожив в моем особняке около двух месяцев, он успел осчастливить трех наших горничных, и на меня легли все заботы о начальном воспитании двух очаровательных маленьких мулатиков. Теперь мулатики уже ходят в детский сад, и недавно его заведующая, Вероника Игнатьевна Борщова, очаровательная семидесятилетняя брюнетка, которая на днях в пятый раз вышла замуж, причем, вы не поверите, за красавца-бедуина из Арабских Эмиратов, впрочем, ничего удивительного, у них там дефицит женщин, и моя подруга Светик, та самая, что замужем за Мвалабобе, всегда говорила, что Эмираты все сожрут …

Так о чем это я?

Выла, естественно, Нинель Аристарховна. Она, как это часто с ней случалось в период завершения диеты, сидела на ковре с бутылкой в руке. Но бутылка была какая-то подозрительная, нежно-розовая, с пестрой картинкой.

– Что это с ней? – спросил озадаченный свекор гувернантку Люсеньку.

– На секундочку только отвернулась… – вздохнула Люсенька, и тут из свекровиного рта выполз большой радужный пузырь, подрожал немного и лопнул. Тут же на его месте зародился другой.

– Люся! – заорал мажордом, который по долгу службы отвечал за поведение горничных и гувернантки. – Люся, немедленно прекратите это безобразие!

– Да ничего страшного, это она клубничный шампунь выпила, – усталым голосом объяснила Люсенька. – Попузырится и перестанет.

– Рано или поздно это должно было случиться! Так давно Прошкины уехали?! – зарычала я.

– Трудно сказать – за ними никто не следил! А надо было?

– Расспросите Афанасия!

– Афанасий с Гошей роды у Августы принимают!

– У кого?

– У бегемота!

– Лукреций Назонович! Срочно найдите близнецов, посадите их на байки и отправьте в погоню за Прошкиными! Им же все равно, за кем гоняться! Пусть хоть раз в жизни от дармоедов будет польза!

– Есть! – отрапортовал мажордом.

Тут связь прервалась.

Очень хорошо, подумала я, важная улика уже доставлена к тому, кто в ней сильно нуждался! Но что это – алиби Раймондюкаса? Или доказательство его вины?

Алиби Раймондюкаса может потребоваться только ему самому…

Я позвонила Запердолину.

– Леонард, вы там Раймондюкаса еще не отпустили?

– И не отпустим, – пообещал он. – Радуйся – на твоем психоаналитике, кажется, еще одно мертвое тело повисло!

– Семь! Семь! – я огласила криком окрестности, и это был не просто крик, а вопль восторга. – Мне как раз для полноты картины и красоты композиции одного трупа недоставало! А что за тело?

– Тело следователя, который раскапывал все эти странные случаи с женами, да и сам сгинул!

– Прекрасно! А теперь скажи – к тебе никто из Прошкиных не заявлялся?

– А что?

– Они сбежали из особняка, бросив дракона с распоротым брюхом, и увезли то, что было в этом брюхе! Если это алиби Раймондюкаса – его должны были привезти в твой отдел! Компромат, впрочем, тоже!

– Нет, еще не появлялись…

– Появятся – звони!

Я отсоединилась и задумалась.

А в самом деле – куда здравомыслящий человек повезет такой компромат?

Прошкины были шумны и безвкусно одеты, но идиотами я бы их не назвала. Одно из двух – либо компромат потребовался им лично, либо их кто-то нанял.

А кто мог нанять ораву, в которой больше десяти человек, снабдить их жутким прикидом и отправить ко мне вместе с беременным бегемотом?!?

Для изъятия компромата направляют одного человека, максимум двух. Можно, конечно, допустить, что орава выполняла функции прикрытия, но уж больно много народу…

Что же это значит? Неужели есть группа заговорщиков, объединившихся ради мести Раймондюкасу?

Точно!

Психоаналитик не первый год в Москве практикует. Погружение в память предков – надо думать, его конек. Допустим, не всех он потом успешно возвращает в наше время, кое-кто так навсегда и остается в троглодитской пещере. Другие психоаналитики бессильны, психиатры разводят руками. Допустим, таких случаев набралось около десятка. И родственники пострадавших объединились в порыве благородной мести.

Й-е-з-з-з-з!

Теперь я знаю, куда повезли компромат!

На телевидение!

Я откопала в памяти мобилки еще один номер.

– Передача «Замочная скважина»? Мне Иветту Балагурову! Иветка, ты? Яша Квасильева! Иветка, к вам сегодня не привозили компромат на психоаналитика Раймондюкаса? Предположительно – бумаги, но возможна и кассета?

– Это который сумасшедшую тещу взаперти держит?

– Он самый!

– Ее вот-вот привезут! А что? Ты ее знаешь, эту тещу? Тогда приезжай! Мы посмотрим кассету и поедем освобождать тещу! Обещаю тебе полторы минуты в кадре!

Еще бы не обещать, подумала я. Заполучить в кадр саму Яшу Квасильеву! Могу себе представить, как подпрыгнет рейтинг «Замочной скважины»!

– Хорошо, держим связь! – и я отключилась, чтобы позвонить близнецам. Преследовать Прошкиных уже не имело смысла, я хотела, чтобы близнецы приехади за мной в клинику. Но тут оказалось, что адреса клиники я не знаю.

Пришлось опять искать санитаров.

Санитары, переглянувшись, сказали, что не имеют права сообщать такие сведения пациентам. Сбегать по поручению, принести водки, закуски, привести в палату девочек – это всегда пожалуйста, а адрес – профессиональная тайна.

Я позвонила Запердолину. Он был не в зоне. Тогда я позвонила мажордому.

– Не могу говорить! – простонал мажордом. – Я ее за ногу держу!

Раздался трагический рев.

– Кого за ногу?

– Бегемота! Афоне с Гошей помогаю! Разродиться не может!

Тогда я позвонила свекру в надежде, что его не приставили держать четвертую ногу бегемота.

– Внемлю те, чадо, – прозвучал знакомый голос.

– Выручай, батюшко! Обзвони частные больницы… – тут я вспомнила, что помещена сюда под чужим именем. – Дозвонись, милостивец, до полковника Запердолина! Узнай, куда меня спрятали! Скажи – передачку привезти нужно, бельишко там, косметику!

– Что привезти?

– Белильца и румянца! И одежку надобную! И тварь Афродиту! Скажи – Яшутка без любимой животинки тоскует, горьки слезы льет!

Я была уверена, что за деньги тут позволят держать в палате не только варана Афродиту, но и красавицу Дусеньку. Блин, она же до сих пор плещется в бассейне у Расторгуевых!

– Не могу, – горестно отвечал свекор. – Постный день ныне!

Пока я хлопала глазами, пытаясь увязать поиски клиники с постным днем, он отключился.

Тогда я набрала номер старшей свекрови.

– Так это он тебя, детка, знаешь куда отвез? – догадалась Авдотья Гавриловна. – Это, наверно, та клиника, куда Нинелька худеть ложилась! Тоже наружу не выпускали, пока Альфонс за ней с милицией не приехал! Им же выгодно лишние дни продержать!

– Так вот откуда Запердолин это заведение знает! – сообразила я. – Альфонс Альфонсович, наверно, именно с ним сюда и ездил! Авдотья Гавриловна, миленькая, я вас кругосветку оплачу, матросиков на яхту по конкурсу отбирать будем! Только заберите меня отсюда! Мне срочно на телевидение надо!

– У меня процедура, – сообщила старшая свекровь. – Я тут в ванне лежу, вся в грязи по уши. Но я позвоню этому педерасту Севке и продиктую ему адрес.

Вот так и получилось, что за мной прибыла розово-голубая компания. И, надо сказать, это был лучший вариант. Потому что оба близнеца вместе взятые не способны устроить такой мордобой, как одна (или один?) Юлик.

Правда, ситуацию несколько осложнил Данияр-бей.

Я объяснила по телефону, что нахожусь не в своей палате, и выставила в окне опознавательный знак – похищенную в холле пальму. Когда Севка и Юлик ворвались в палату Данияр-бея, восточный мужчина ничего не понял – то есть, он понимал по-русски, но только очень медленно и внятно, а я, общаясь по телефону, как раз очень тороплюсь и проглатываю половину слов. Поэтому, увидев группу захвата, он почему-то решил, что это победившая демократия его родного султаната явилась его убивать.

Данияр-бей воздвигся во весь рост, облаченный в великолепный халат, и прорычал что-то невразумительное, но очень грозное. И вооружился стояком от капельницы. Когда он замолк, воцарилась тишина. И в этой тишине вдруг прозвучал восхищенный голос Бусика:

– Ой, какой проти-и-ивный!

После чего группе захвата пришлось прихватить с собой и Данияр-бея – Бусик вцепился в него и не отпускал, а восточный мужчина, очевидно, принял его за дрессированную мартышку. Иначе с чего бы ему сажать Бусика на плечо?

Юлик, идя в авангарде, прокладывала дорогу, за ней шел, обнимая меня за плечи, Севка, за Севкой – Масик с неизвестно чьим пистолетом, а уж за Масиком – Данияр-бей со стояком от капельницы и Бусиком на плече.

Таким образом мы прорвались сквозь кордон санитаров и медбратьев и выскочили на свежий воздух.

– Интересная клиника, – заметил Севка. – Вот только почему пациенты не выскочили на шум?

Я вспомнила, как бродила по пустынным коридорам.

– Вот потому и не выскочили, что их сюда не заманишь! Только такой лопух, как Запердолин, мог привезти меня в эту идиотскую клинику!

Хорошо, что у Севки хватило ума взять джип свекра. Мы все там поместились. Первым делом милый Бусик наскоро сделал мне качественный макияж, телевидение все-таки, а у него в барсетке имелась комсетика таких фирм, что мне и не снилась. И мы помчались на телевидение, по дороге прихватив десять блоков моих любимых сигарет «Голуаз».

Понятное дело, мы опоздали. Да, была кассета с компроматом, но съемочная группа просмотрела ее без нас, завизжала от восторга и умчалась ломать дверь тещиной квартиры.

Мы понеслись следом. Конечно, я не сразу вспомнила, на какой улице открыла багажник, чтобы положить сигареты, и увидела оскаленную пасть, толстые белые клыки, а потом каким-то краем подсознания уловила, что это чудовище покрыто крупной зеленой чешуей, толстой и совершенно непробиваемой. Оно должно было зарычать, или завизжать, или поразить меня инфразвуком, но оно лишь плотоядно смотрело, и тут длинный лиловый язык, свисающий из пасти, качнулся и обвел ее края точным злобным движением…

Ой, это я, кажется, уже писала…

Наконец мы отыскали нужное место. Милиция оцепила его, там орудивали целых три съемочный группы, и около тысячи человек наблюдали за съемкой. Мы не смогли пробиться, но Севка подсадил меня, и я залезла на крышу того самого киоска, где покупала десять блоков своих любимых сигарет «Голуаз».

Первыми из подъезда, пятясь, вышли операторы. Потом – мужики с отбойными молотками. Я представила, как они расковыряли стенку, и ужаснулась. А уж затем Иветка вывела тещу Раймондюкаса. Тут же, на улице, и началось интервью.

– Я, Изабелла Пафнутьевна Содомская, обвиняю моего зятя, Михаила Раймондюкаса… – долетел до меня зычный голос.

Но это отнюдь не была старушка, тем более – сумасшедшая старушка! Это была женщина в расцвете сил и в великолепном костюме! Женщина в шляпке и в сиянии прекрасного макияжа! Женщина с прической! Она явно подготовилась к телесъемке. Она хотела стать украшением передачи не в меньшей мере, чем кадры, где работяги рушат стенку!

Стоп!

Ведь украшением передачи должна была стать я! Яша Квасильева!

Я заорала, призывая бессовестную Иветку. Тележурналистка подняла голову и безумно обрадовалась.

– Граждане, граждане, нашу передачу украсит своим присутствием!.. Да снимите же ее с крыши, идиоты!

Я пробежала по краю крыши, чтобы спрыгнуть по ту сторону оцепления. Сто рук протянулось ко мне. Я отважно полетела вниз и чуть не сшибла женщину, которая стояла, почти прижавшись к стенке киоска и наблюдая за съемкой. Она шарахнулась, и я увидела ее лицо.

Это была Лена Раймондюкас!

Глава семнадцатая

Меня тащили к камерам, а я судорожно искала мобилку. Наконец Иветта развернула меня лицом к объективу.

– Наша гостья, знаменитая писательница Яша Квасильева, в поисках сюжетов часто пользуется архивами нашей передачи! Вот и сейчас мы вовремя предупредили ее, что намечается безумно любопытный сюжетец! Теща, которую запер и морил голодом сумасшедший зять-убийца! Скажите, Яша, попадался ли вам на вашем жизненном пути зять-убийца? Или этот – первый?

Но тут я как раз поднесла к уху мобилку.

– Запердолин, приезжай немедленно! – заорала я. – Тут такое творится! У нас уже даже не шесть, а всего пять трупов! Это ужасно, что мне делать?!

– Чего ты, Яшка, орешь? – спросил, снимая с головы каску и прислоняя к стенке отбойный молоток, облаченный в спецовку Запердолин. В другой руке он держал мобилку.

– Еще бы мне не орать! Тут со мной Данияр-бей! Мы еле из клиники вырвались! У меня сюжет на кусочки рассыпается! У меня с каждым часом все меньше трупов! А ты, а ты!..

– Все гораздо интереснее, чем ты думаешь, – миролюбиво отвечал Запердолин. – Извините, съемку придется прервать.

Раздался женский визг – это переодетые работягами опера ловили Лену Раймондюкас.

– Теперь и без тебя справятся, – Запердолин твердо взял меня за локоть и повел прочь со съемочной площадки. – Накормишь меня ужином – так и быть, расскажу тебе эту историю с начала до конца.

Что делать! Вот так всегда – я бегаю, я стараюсь, ноги бью, костную мозоль на затылке зарабатываю, да еще успеваю все это описывать, а потом приходит Запердолин и быстренько рассказывает, как все было на самом деле! Ну, не свинство ли?

Я позвонила в особняк. Августа родила девочку. На этом основании вся прислуга собралась за господским столом и пила здоровье новорожденной. Приказав шеф-повару Аркадию готовить ужин, я повезла к себе всю компанию, включая Данияр-бея. Мне он, собственно, не слишком был нужен, но Бусик, к большому Севкиному удовольствию, вцепился в восточного мужчину, как утопающий в соломинку. А мне очень хотелось позлить Севку.

И вот сы собрались за столом.

– Начинается эта история много лет назад, когда молодой перспективный студент-психолог Михаил Раймондюкас решил закрепиться в Москве путем законного брака, – сказал Запердолин. – Он стал знакомиться с девушками, не имевшими материальных проблем, зато имевшими подходящую жилплощадь. И его выбор пал на Эльвиру Варшавскую.

Семья Варшавских была и богата, и относительно интеллигентна. Старшую дочку, выпускницу консерватории, удалось выдать замуж за директора одного из московских рынков. А младшая попала в расставленную сообразительным психологом ловушку.

Раймондюкас женился, поселился у своей Элечки и преспокойно окончил институт. Супруга в нем души не чаяла, даже тежа Изабелла Пафнутьевна – и та относилась к зятю из провинции вполне терпимо. И зять понял, что можно расслабиться. Начались заходы налево.

Интересно, что неоднократно накрывала зятя в постели с кем попало не жена, а теща. Раймондюкас умолял ее о молчании, и теща, не желая огорчать дочку, обещала молчать. Но в то же время она, собрав полную хозяйственную сумку компромата в виде фотографий и аудиокассет, подготовила знакомство Элечки с более подходящим ей женихом. Когда воспоминания о медовом месяце совершенно поблекли, Изабелла Пафнутьевна предъявила свой архив и свела дочку с этим хорошим человеком.

Но хитрая теща имела свои сложные планы. И, хотя Раймондюкас был психолог с дипломом, а теща даже книжки о психологии в руках не держала, она все рассчитала правильно.

Поняв, что доченька и кандидат в мужья уже успели стать любовниками, она встретилась с этим кандидатом наедине и рассказала ему такую историю.

– Говорят, психиатр, проработав несколько лет в сумасшедшем доме, сам становится неотличим от своих пациентов, – так или примерно так сказала Изабелла Пафнутьевна. – Но он, если нужно, умеет профессионально прятать свое безумие. С Михаилом – та же беда. Он зверски, патологически, параноидально ревнив! Глядя на него, этого не подумаешь, но это так. Если Элечка хотя бы намекнет ему, что хочет развестись, он ее не просто убьет, а убьет медленной, мучительной смертью. Да и вам придется несладко. Как все сумасшедшие, Раймондюкас мстителен и хитер. Поэтому вам придется украсть Элечку и увезти ее в другой город. А Раймондюкас пусть будет уверен, что ее больше нет в живых!

Дочку же Изабелла Пафнутьевна убедила, что мерзавца нужно проучить. Пусть подергается! И, с утратой жены, он автоматически вылетает из прекрасной квартиры в центре Москвы!

Элечка с новым женихом уехала на уикэнд в деревню и пропала бесследно. Опрошенные деревенские жители сообщили, что пара пошла в лес собирать грибочки и более не вернулась. Переполошили всю округу. Егеря обшарили лес и сказали, что, скорее всего, неопытные грибники забрели в болото. А искать что-либо на дне болота они не берутся.

Изабелла Пафнутьевна за то и выбрала для дочкиного уикэнда именно эту местность, что там было печально знаменитое болото. Только никому не доложила, что в нескольких километрах от той деревни на опушке любовников ждала машина, которая доставила их в соседнюю область, где они сели на поезд и таким образом замели следы.

Естнственно, теща бурно так оплакивала дитя, что Раймондюкас стал беспокоиться за ее психическое здоровье.

– Ты – единственное, что мне осталось на память от Элечки, Мишенька, – сказала она зятю, – ты теперь мой сын! Живи здесь, не смей уходить!

Раймондюкас спорить не стал. Да и поди поспорь с безумной старухой. Тем более, что должность сына позволяла ему не покидать замечательной квартиры в центре Москвы, наслаждаться кулинарными изысками тещи и продолжать учебу в аспирантуре.

Они стали жить вместе. И какое-то время Михаил не искал амурных приключений. Психическое же здоровье тещи стремительно шло на поправку, она расцвела и помолодела. С Элечкой она регулярно перезванивалась и докладывала, как продвигается выселение Михаила. Продвигалось оно, разумеется, очень медленно.

Так прошло года два, но ничто не вечно под луной – и привязанность к заботливой теще тоже. Раймондюкас присмотрел другую невесту. Тоже, понятное дело, из приличной семьи, с приданым и связями. Конечно же, он держал все приготовления к свадьбе втайне от тещи, но она догадалась.

– Миша, я все понимаю, ты ведь молодой мужчина! – сказала благородная теща. – Я рада, что ты хочешь завести себе постоянную спутницу жизни. Понимаю – ничто не сотрет в твоей памяти образ Эли, но мужчине нужны законные дети. Ах, если бы я могла подарить тебе детей!.. Пусть твои дети будут моими внуками! Я предлагаю вам поселиться здесь! А я буду счастлива понянчить малышей! Это мечта всей моей жизни!

Она говорила так страстно, что психоаналитик согласился. И еще до свадьбы он перевез на тещину квартиру свою Сонечку. Изабелла Пафнутьевна вела себя просто героически. Она подружилась с Сонечкой, и та была от новой родственницы просто без ума. Но в один прекрасный день Сонечка совершенно нечаянно нашла большую хозяйственную сумку с компроматом…

Сонечка по своей натуре не была чересчур ревнива, но Изабелла Пафнутьевна разыграла спектакль. Она, рыдая, рассказала, как зять, еще будучи женат на Элечке, неоднократно подхватывал и притаскивал домой всякие сомнительные хворобы, так что доченьке даже пришлось лечиться. А всякий знает – после неправильного лечения этой заразы женщина может остаться бездетной.

Остаться бездетной Сонечка не хотела, хотя рожать наследников Раймондюкасу уже тоже не слишком жаждала. Изабелла Пафнутьевна предложила установить строжайший контроль за психоаналитиком-донжуаном.

После чего каждая пациентка Раймондюкаса старше пять лет и моложе девяноста возбуждала шквал подозрений. Не внушали Сонечке доверия и пациенты-мужчины, особенно призывного возраста – возраста, когда так полезно иметь справку о психическом заболевании!

Теща же как-то умудрялась оставаться в стороне и только мирила супругов.

В конце концов, контроль жены стал серьезно мешать профессиональной деятельности Раймондюкаса. Он осторожно предложил развод. На развод Сонечка из упрямства не согласилась. И очень шумно выразила свое несогласие. А ссориться с ней всерьез было весьма опасно – ее влиятельная родня могла ополчиться против беззащитного зятя.

Изабелла Пафнутьевна не дремала.

– Сколько крови он тебе попортил, моя девочка! – жалостливо сказала она Сонечке. – Ты заслуживаешь лучшего мужа! Когда Мишка в последний раз подарил тебе хотя бы грошовое позолоченное колечко с фальшивым александритом?

Такого последнего раза Сонечка вспомнить не могла.

– А на тебя, между прочим, обратил внимание очень серьезный человек, – продолжала теща. – Он обратил на тебя внимание еще зимой и спросил у меня, как так вышло, что очаровательная молодая женщина не имеет шубки хотя бы из нутрии, и вынуждена бегать в турецкой кожаной курточке? Я только руками развела…

Слово за слово – оказалось, что серьезный человек готов подарить шубку из стришеной норки, да много чего готов подарить очаровательной молодой женщине, но из деликатности не хочет вмешиваться в ее семейную жизнь.

Обиженная Раймондюкасом Сонечка согласилась встретиться с серьезным человеком.

Он был женат и имел уже внуков, но умел красиво ухаживать. И, понимая ситуацию, а также прислушиваясь к советам опытной Изабеллы Пафнутьевны, не форсировал события. Настал день, когда Сонечка согласилась стать его подругой и жить с ним в загородном особняке.

– Но Мишку нужно проучить! – сказала радостная теща. – Он должен тебя, солнышко, на всю жизнь запомнить!

Для побега выбрали прекрасный летний день, солнечный и даже жаркий. Чета Раймондюкасов поехала искупаться в отдаленном озере – и, понятное дело, не только искупаться. Изабелла Пафнутьевна придумала себе то ли радикулит, то ли артрит, но сама приготовила корзинку с бутербродами. Был там и любимый Раймондюкасом напиток из чайного гриба, куда нежная теща подсыпала снотворного.

После купания, нежностей и чайного гриба Раймондюкаса на солнышке разморило. Теща на моторной лодке караулила в камышах и ждала сигнала от Сонечки. В подходящую минуту Сонечка, оставив на сером крупнозернистом песке отчетливые следы, ведущие только в воду, но не из воды, доплыла до моторки и была взята на борт. Потом она немного покричала, и моторка взяла курс на противоположный берег, где ждала машина.

В ближайшем отделении милиции, куда Раймондюкас примчался прямо в плавках, сделали все возможное. Конечно, подняли на ноги все местное население, люди на лодках, знающие подводные течения в озере, обшаривали все подозрительные места. Сонечкиного тела так и не нашли. Решили, что она запуталась в сетях, расставленных браконьерами, а браконьеры, обнаружив такой сомнительный улов, никому о нем не стали докладывать, а тихонько закопали на берегу.

Все же это дело выглядело каким-то сомнительным, и к Раймондюкасу прицепилась милиция. Изабелла Пафнутьевна, которую допрашивали дважды, защищала зятя как разъяренная львица. Все намеки на Сонечкину ревность она отвергала с пеной у рта. Но постоянно пробалтывалась. Получалось так, что решительно все пациентки пытались соблазнить видного блондина с экзотической фамилией, романтической профессией и замечательными перспективами.

И это привлекло внимание начинающего следователя, которому показалось странной смерть двух молодых и красивых женщин подряд. Следователь стал потихоньку раскапывать это дело.

А между тем Раймондюкас познакомился с дочкой известного дипломата Машенькой. Теща благословила и этот брак. Единственное, о чем она умоляла, были внучата. Но их-то как раз пока не было.

В свободное от работы время следователь занимался Раймондюкасом, и как-то так получилось, что отыскалась большая хозяйственная сумка с компроматом. То ли теща перепутала сумки и вместо торбы с ненужным барахлом выставила именно это вместилище раймондюковских интимных тайн к мусорке, то или какое-то недоразумение произошло. Следователь явился к теще на переговоры, и она умолила молодого энтузиаста не портить жизнь лучшему московскому психоаналитику. Тем более, что Раймондюкас наконец-то нашел себе третью жену.

Машенька, единственная дочка известного дипломата, была девица, привыкшая к роскоши, избалованная и в сексуальном плане, как выяснилось позднее, совершенно ненасытная. Обнаружив это ее свойство, Раймондюкас затосковал. Хотя он и следил за своим здоровьем, но в последнее время был далеко не так активен, как хотелось бы. И неудивительно – Изабелла Пафнутьевна, не мудрствуя лукаво, подсыпала ему в борщ и в щи банальный бром.

Между тем Сонечка процветала в загородном особняке. Правда, сожитель ей несколько надоел. Да и кому бы понравилось, что в постели показывают не чудеса сексуальной техники, а новые фотографии любимых внуков? Сонечка, пользуясь тем, что покровитель ночевал у нее не каждый день, стала выбираться в Москву, тщательно избегая тех мест, где могла встретить Раймондюкаса. В шубке из стриженой норки, и в другой, лисьей, и в третьей, с ламовым воротником объемом в два кубометра, вся в драгоценностях, ухоженная и веселая, она пользовалась огромной популярностью. Наконец нашелся мужчина, готовый ради нее тратить здоровье и деньги в неограниченных количествах.

Сонечка вызвала на свидание Изабеллу Пафнутьевну, чтобы посоветоваться. Та, поделившись опытом, обещала всяческую помощь и поддержку. В частности, научила Сонечку, как сделать компрометирующие ее теперешнего покровителя снимки и звукозаписи. Сонечка, со своей стороны, обещала в нужную минуту помочь, и слово свое охотно сдержала.

К тому времени, как у Раймондюкаса начились нсогласия с Машенькой, Сонечка уже выставила старого покровителя из особняка, получив дарственную в обмен на компромат, и по вторникам, четвергам и субботам принимала там нового покровителя, понедельники же, среды и пятницы ждали, пока на горизонте возникнет что-нибудь интересное. И долго ждать им не пришлось.

Изабелла Пафнутьевна недолго ломала голову, как сбыть с рук очередную квази-невестку. Она стала выказывать признаки безумия. Раймондюкас по привычке поселил новую жену вместе со старой тещей, и какое-то время спустя между ними начались стычки. Дошло до того, что психоаналитик услышал от теща вполне определенные угрозы. Она пообещала рассказать новобрачной, что Раймондюкас дважды женился из материальных соображений и оба раза убрал своих жен, как только необходимость в них пропала. И тогда не просто развод неминуем – а вся высокопоставленная Москва встанет на сторону Машеньки. И Раймондюкас лишится своей прекрасной клиентуры!

Скандалы были громкие – все соседи могли пересказать тещины обвинения с точностью до запятой.

Раймондюкас не знал, как быть. Попытки загипнотизировать тещу успеха не приносили – Изабелла Пафнутьевна была твердым орешком. Попытки загипнотизировать Машеньку – тоже. Свекровь, которая втихомолку все же подружилась с невесткой, предупредила ее о профессиональных секретах зятя, и даже научила уворачиваться от пассов.

– У меня сердце кровью обливается, коглда я смотрю на тебя, деточка, – сказала Изабелла Пафнутьевна. – В твои годы связать свою судьбу с импотентом! Но учти – это страшно ревнивый импотент! Бедная моя доченька Элечка! Как он безумно ее ревновал! Только импотенты способны на такую всепоглощающую ревность! Ты, может быть, еще не знаешь, но Миша на днях купил пистолет!

– Так что же мне делать? – в ужасе спросила Машенька.

– Бежать! Я знаю, где ты можешь спрятаться! Бежать и жить нормальной жизнью молодой, красивой и активной женщины!

Была срочно вызвана Сонечка. И три женщины разработали план. Достать в Москве нужное количество взрывчатки несложно – на Измайловском рынке еще и не то продается. Найти молодую спившуюся бомжиху соответствующей комплекции тоже не проблема – в Москве этого добра хватает. Дорогую иномарку Машеньки зарядили взрывчаткой, сунув грамм двести под железный кожух раймондюковского компьютера на случай обыска. Бомжиху отмыли, переодели, напоили и усадили за руль…

Хоронить было практически нечего.

Следователь-энтузиаст в полном восторге явился в гости. Загадочная смерть третьей жены! Тут было в чем покопаться! Да еще большая хозяйственная сумка с компроматом!

Вот тут Изабелла Пафнутьевна несколько не рассчитала.

Следователь, которую, кстати, звали Ирина Петровна, понимала, что теща пытается ее убедить в злодеяниях зятя. Но Раймондюкас сумел понравиться следователю. И они заключили некий договор. Ирина Петровна обещала поставить на этом деле жирный крест, Раймондюкас же предложил ей руку и сердце. И невеста присоветовала жениху принять тещино безумие всерьез и наконец изолировать старуху от общества.

В один прекрасный день Изабеллу Пафнутьевну накачали снотворным, и проснулась она уже в комнате с замурованными окнами.

Но старуха оказалась хитрее, чем предполагали зять и его новая избранница-следовательша.

Она приняла предложенные условия игры и старательно изобразила впадение в детство. На этом основании она потребовала игрушек и отказалась есть самостоятельно – только манную кашу и только с ложечки! Раймондюкас поверил. И нанял для тещи сиделку. Это была его ошибка.

Изабелла Пафнутьевна упросила сиделку позвонить Сонечке с Машенькой и сообщить о своем бедственном положении. Обе бывшие жены Раймондюкаса, живя вместе в загородном особняке и отрываясь по полной программе, стали закадычными подружками. Они переправили Изабелле Пафнутьевне мобильный телефон, и тут уж началась совсем другая игра!

И Сонечка, и Машенька были довольно активные молодые дамы, прирожденные искательницы приключений. Они временно заперли особняк, выехали в Москву, установили слежку за Раймондюкасом и выяснили, с кем он теперь живет.

Ирина Петровна им активно не понравилась.

Один из любовников Машеньки торговал древесиной в невероятных количествах. Поскольку заниматься бизнесом в рамках закона – себе в убыток, он просто-напросто купил пограничный пункт таможенного досмотра, это оказалось дешевле, чем правильно оформлять всю документацию на бревна. Машенька расспросила его о подробностях, Сонечка продала одно из своих бриллиантовых колечек, и в одну темную ночь Ирина Петровна в бессознательном состоянии была засунута в фуру с древесиной. Шофер обложил ее тело бревнами и обязался выпустить экс-следовательшу только на территории Германии, и не просто так – а сдать с рук на руки какому-нибудь знакомому сутенеру.

Раймондюкас пометался, поднял на ноги знакомых, но найти Ирину Петровну, естественно, не смогли. Да и знакомые намекнули Раймондюкасу, что знают-де, куда подевалась женщина, и советуют ему вести себя поосторожнее.

Бедный психоаналитик все еще не понимал, что нужно срочно мириться с тещей и предлагать ей руку и сердце! А, может, и понимал – но предпочитал, чтобы на нем висело несколько незримых трупов. Или почти созрел для такого решения – но тут повстречал Леночку.

Сонечка с Машенькой, узнав про его очередной брак, тут же сообщили новость Изабелле Пафнутьевне. И получили распоряжение – прибрать Леночку к рукам!

Как только новая жена водворилась в квартире, она сразу же стала проявлять заботу о «сумасшедшей старухе», как охарактеризовал тещу зять. Она посылала Изабелле Пафнутьевне все новые игрушки. И психоаналитику в голову не приходило поинтересоваться их содержимым. Кроме всего прочего, там были деньги на подкуп сиделки и любимое тещей кьянти. А главное – дигитальная видеокамера из тех, что выпускает засекреченная промышленность непонятной страны.

Изабелла Пафнутьевна научилась ею пользоваться и однажды спровоцировала посетившего ее зятя на страшноватую сценку. Она уже давно замечала, что психоаналитик тихо тронулся, и вот, обвинив его во всех смертных грехах, подучила то, чего хотела – настоящий припадок с воплями и саморазоблачениями. Комплекс подсознательной вины за гибель трех женщин и бесследное исчезновение четвертой вылез на поверхность во всей своей неприглядной красе! Кончилось тем, что Раймондюкас пустил в ход кулаки, наставив старухе синяков.

Такой видеозаписи, понятное дело, цены не было.

После припадка Раймондюкас чувствовал себя крайне неловко. Выразилось это в том, что он уволил прежнюю сиделку и нанял новую. И наплел ей про тещу столько, что женщина подходила к ней исключительно в респираторе, имея при себе баллончик со следоточивым газом.

Изабелла Пафнутьевна дала Сонечке с Машенькой приказ – немедленно забирать Леночку в особняк и устроить ей там столько разнообразных приключений, чтобы и признаков жалости к унылому психоаналитику не осталось. Особняк же к тому времени постепенно переродился в высококлассный бордель, были приглашены известные красавицы, и Изабелла Пафнутьевна просто мечтала, как, выйдя из заточения и погубив зятя, возглавит это процветающее предприятие.

Зять меж тем стремительно терял клиентуру. Ему требовались деньги, и он уговорил Леночку продать ее дачу. Леночка, уже разочаровавшись в психоаналитике, посоветовалась с Сонечкой и дачу продала. А Елизавета Шишкина, к которой нашла подход Машенька, изготовила липовое завещание, так что Раймондюкас уже был готов оставить Лену.

Затем был выбран день для спектакля. Зная, что у Расторгуевых бывают люди богатые и не пугливые, которых Раймондюкас не сможет ни запугать, ни подкупить, так что скандал будет обеспечен, Леночка подняла на лесной лужайке крик о ревности и подозрительных лекарствах как раз тогда, когда увидела над кустами любознательную страусиную башку и услышала женский голос, уговаривающий пернатую скотину.

Она поняла, что ей неслыханно повезло – в кустах была не кто-нибудь, а сама Яша Квасильева! Значит, есть кому понять, что означают эти крики, есть кому и найти мнимый труп!

Главное было – присмотреть за перемещениями Яши Квасильевой по территории птицефермы и в полумраке вовремя лечь ей под ноги с самым что ни на есть отравленным видом. А исчезновение трупа знаменитая детективщица, ясен пень, спишет на происки отравителя, то есть Раймондюкаса!

Так и вышло! Пока я, оглашая криками окрестности, бежала от сарая к дому, Лена встала, почистилась и через дверь в потолке полезла на сеновал. Оттуда она спрыгнула вниз, прямо к распахнутой дверце машины, за рулем которой сидела Сонечка. И весело поехала в развратный особняк.

Теперь оставалась заключительная часть плана. Во-первых, забрать туда же Елизавету, которая уже поняла, что Раймондюкас не сумеет ее защитить от Данияр-бея, а Сонечка, Машенька, Леночка и Изабелла Пафнутьевна – сумеют. Во-вторых, предъявить органам власти видеокамеру, запись в которой разоблачала психоаналитика.

Но с видеокамерой произошел конфуз.

По договоренности с Изабеллой Пафнутьевной, в нужный миг и час нанятый Сонечкой шофер должен был подъехать, встать в точно назначенном месте и раскрыть багажник. Когда же в багажник из окна что-то рухнет – немедленно уезжать.

Когда же шофер прибыл на место, оказалось, что оно занято совершенно посторонней «вольво», багажник которой, как на грех, тоже открыт, и незнакомая тетка тащит к этому багажнику десять блоков своих любимых сигарет «Голуаз»!

Изабелла Пафнутьевна посмотрела вниз, убедилась, что экипаж подан, и выпихнула в кухонное окно дракона, в мягкое пузо которого, чтобы не повредить при падении, была зашита видеокамера.

Теперь, как она полагала, ее милые девочки переправят камеру в нужные руки, чтобы освобождать тещу из заточения прибыл взвод спецназовцев, усиленный прессой и телевидением. Квартира с замурованными окнами была для телевидения особой конфеткой!

Но запись попала в совершенно посторонние руки.

У шофера хватило ума поехать за мной следом. И вскоре он доложил работодательнице, что дракон находится в особняке Яши Квасильевой.

Пока мой ненаглядный свекор ездил скандалить с Раймондюкасом и вернулся от него с разбуженной памятью предков, в развратном особняке шел военный совет. Решено было направить ко мне десант. Но под каким предлогом?

Девочки послали гонца в Москву, и он привез целый багажник моих книг. Так они и установили, что, во-первых, я оказываю гостеприимство всякому, кто заявит, что его прабабушка с моим прадедушкой в одной песочнице куличики лепили. Во-вторых, что я никогда не брошу в беде животное. В-третьих, что простые кошки и собачки меня мало интересуют…

Деньги у обитательниц особняка были в немалом количестве. Они связались с Росцирком и узнали, где в Подмосковье работают цирки-шапито. На следующий день был весь целиком закуплен коллектив такого цирка во главе с Эдуардом Прошкиным. Собственно говоря, Сонечка, Машенька, Леночка и присоединившаяся к ним Елизавета не собирались отправлять ко мне такую ораву. Но Прошкин не сумел отказать родственникам – всем хотелось побывать в гостях у Яши Квасильевой. Не так часто артистам цирка-шапито выпадает повращаться в большом свете. Они достали самые свои роскошные костюмы. Тетка, оказавшаяся дрессировщицей собачек, вообще воткнула в прическу сноп страусиных перьев. Прошкин нацепил смокинг с лацканами, расшитыми блестками. Прочие тоже обвешались стразами, как новогодние елки. Бегемотиху погрузили в цистерну, и цирк двинулся к особняку…

Так что свекор, обозвав Прошкина скоморохом, был в какой-то мере прав.

Когда Елизаветина прислуга нашла в дверях мою визитку, было уже поздно переигрывать. Караван Прошкиных прибыл в особняк.

Елизавета приехала ко мне с намерением присмотреть за табором Прошкиных. Она сама не ожидала, что их окажется так много. Визит Данияр-бея был его гениальной импровизацией. В результате Елизавете стало не до присмотра. А когда я ее отправила домой, она отпустила машину на Маленковской и тут же поймала такси, чтобы ехать в развратный особняк. То есть, соблюла конспирацию.

Там следовало обсудить, как именно она исчезнет – будет ли взорвана в автомашине, как Машенька, отравлена, как Леночка, или утонет, как Сонечка.

Часам к пяти утра Елизавета поехала домой.

Она не знала, что отчаянный Данияр-бей, поносившись с полчасика по ночным шоссе и по объездной, выпил полбутылки какой-то восточной водки и надумал ехать к ней, а зачем – сам еще не решил. Если она дома одна – просить прощения, если с Раймондюкасом – порешить обоих, так он в наивности своей сообщил следователю. Причем порешить он собирался не из пистолета, а по древнему обычаю прирезать кинжалом.

Прихватив постоянно лежащий в бардачке кинжал, он открыл дверь своим ключом (почему Елизавета не поменяла дверной замок, я не знаю, да меня это и не интересует), вошел и сел ждать.

Обстановка спальни пробудила в нем сладостные и горестные воспоминания. Решив, что без Елизаветы и жить не стоит, он полоснул себя кинжалом по запястью и уселся на пол помирать. Сидел он, как выяснилось, гордо отвернувшись от пораненной руки, но настал миг, когда он увидел лужу крови и сразу протрезвел. С предсмертным ревом тигра он попытался вскочить, но не получилось. Кое-как он утвердился на ногах и побрел прочь. На улице восточный мужчина по мобильному кое-как вызвал «скорую», но голова у него закружилась, и он рухнул. Хорошо хоть, догадался согнуть руку в локте, чтобы пережать артерии. А может, и не догадался, а само так получилось.

Елизавета вошла в свою спальню, увидела лужу крови, восточный кинжал на полу, и все поняла. Она тут же связалась с особняком. Сама судьба благоприятствовала авантюристкам! Первым делом Елизавета забрала кинжал, а с кухни принесла нож, которым обычно Раймондюкас резал копченое мясо. Имелся шанс, что на ручке остались отпечатки пальцев. Перевернув ту мебель, что полегче, она забрала маленький сейф с драгоценностями и вернулась в особняк.

Все это полковник Запердолин наскоро растолковал нам, потому что времени у него было немного. Он еще хотел вернуться в Москву с Данияр-беем и взять у него свидетельские показания. К тому же, он видел, что я сгораю от нетерпения сесть за компьютер и дописать свой новый детектив.

Итак, все закончилось просто великолепно. Репутация птицефермы спасена, и Расторгуевы опять стали моими лучшими друзьями. Данияр-бей уже выздоровел и за все свои художества выслан из России на родину. Говорят, там отменили демократию, и ему уже незачем просить где попало политического убежища.

Раймондюкас в конце концов женился на своей теще, и они совместно возглавили прекрасно организованный бордель. Время от времени туда ездит мой свекор Альфонс Альфонсович. Подозреваю, что там же бывает и старшая свекровь.

Августина дочка Доротея пока что живет у нас. Зоотехник Гоша уже понял, что одними земноводными я не могу себя ограничить. Мне нужны и млекопитающие, и пернатые. Кстати говоря, с Ласточкой я подружилась и уже научилась ею управлять.

Вот только с Запердолиным беда.

Всякий раз, пока я раскрываю преступление, мне кажется, что полковник вот-вот соберется предложить мне руку и сердце. И всякий раз, когда следствие завершается, это ощущение куда-то пропадает!

И ведь не первый год, и далеко не первое преступление я раскрываю с его помощью!

Конечно же, он появляется под занавес, когда основная работа уже сделана. И потом, когда роман, написанный по следам очередного следствия, выходит в свет, он совершенно не желает читать мое произведение. Хотя я дарю ему все свои книги подряд. Ничего не поделаешь – у ментов свои недостатки.

Я задумалась – чем же завершить роман, чтобы читательницам понравилось? Непременно нужно что-то про мою семью и про животных. Но только что?

С шестого этажа моего особняка вдруг донесся дикий, совершенно предсмертный вой. Я опрометью понеслась к лифту.

Лифтов у нас два – человеческий и грузовой. Как-то раз, помню, у нас гостили герцог Винчестерский и его лучший друг Карлос Кастанеда, и мы возили их обоих наверх, на смотровую площадку особняка, откуда открывается совершенно изумительный вид на полуденную Москву. Вообще у нас самое высокое здание во всем Вилкине, и из Москвы в полдень тоже открывается прекрасный вид на мой особняк, только не все москвичи об этом, к сожалению, знают. Герцог с Кастанедой очень похвалили окружающий пейзаж, обойдя здание сверху по сообщающимся террасам, и нечаянно оказались у дверей грузового лифта в тот миг, когда они отворялись.

Перед ним предстал зоотехник Гоша с Дусенькой на руках.

Герцог с Кастанедой взвизгнули и опрометью кинулись прочь по террасам. Как оказалось, испугались он вовсе не крокодилихи. Дусенька вообще – милое и кроткое создание, особенно после кормежки, а если замотать ей пасть скотчем в несколько слоев, то вообще более спокойной и уравновешенной рептилии на свете не сыщешь. Разве что может слегка поцарапать когтями, а так – ничего.

Просто накануне оба экспериментировали с грибочками, которые называются теонанкатл, причем сеньор Кастанеда уверял, что мои маринованные рыжики тоже дают совершенно непредсказуемый эффект. Я подумала, что если наворачивать их столовой ложкой и истреблять по две трехлитровые банки за вечер, то эффекта долго ждать не придется, но промолчала. Вот они и решили, что Дусенька – порождение маринованных рыжиков. Но чересчур правдоподобное порождение, даже со свойственным крокодилу запахом. Сеньор Кастанеда такого ни в одном индейском племени не нюхивал. Естественно, он испугался, что процесс, затеянным им совместно с герцогом, вышел из-под контроля.

Потом зоотехник Гоша долго и хмуро оправдывался – оказалось, Дусенька с трудом переносит дезодоранты для рептилий, которые я привезла из Рио-де-Жанейро целый ящик, по четыреста долларов флакон.

Вспомнив про дезодоранты, я, естественно, подумала, что… Неважно, что я подумала, потому что свекровин вой окончательно парализовал мои бедные извилины.

Нинель Аристарховна лежала на ковре, а над ней стояла гувернантка Люсенька с роховой бутылкой в левой руке и хворостиной – в правой.

– Что это с ней? – спросила я гувернантку Люсеньку, стоявшую над свекровью с грозным и даже неотвратимым видом.

– Клубничный шампунь пить не захотела!

Я тихо попятилась, задом выскользнула из комнаты и прислонилась к стенке.

Пора было что-то предпринимать. А ведь Люсенька продержалась больше всех – целых восемь месяцев! Я все понимаю – но использовать в качестве хворостины чрезвычайно редкий вид саксаула из нашего второгго зимнеего сада, первый отведен под тропическую флору и фауну, наверно, все же не стоило…

– Люсенька, я решила повысить вас в должности, – заглянув в комнату, ласково сказала я. – Мне все это время недоставало литературного секретаря! Вы прекрасно знаете всю нашу семью! Вы уже выучили наизусть повадки домашних животных! По-моему, вы даже переспали с полковником Запердолиным! Станьте моей помощницей – и мы будем выдавать не два, а четыре полноценных романа в месяц!

– Хорошо, – подумав, ответила Люсенька. – Я беру на себя все эпизоды со старичками, Гошка будет писать про животных, Лукреций Назонович – про гостей, а вы – все остальное!

На том и порешили.

Рига 2003

Content

Трускиновская Далия Труп-невидимка

Далия Трускиновская Труп-невидимка иронический детектив

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая