Трускиновская Далия

Умри в полночь

Далия Трускиновская Умри в полночь (Первое дело Артема)

Стемнело.

По шоссе ходко шла машина. Это была обшарпанная «Волга» с двумя багажниками, сзади и сверху, какого-то непонятного цвета, чуть ли не пятнистая. Она миновала последние многоэтажки окраинного микрорайона, квартал нарядных особнячков у самой опушки и свернула в лес. Там она и остановилась.

Из машины вышел высокий сутулящийся человек, обошел ее спереди и открыл дверцу. На дорогу выскочил пес.

Человек был немолод, двигался довольно медленно, к тому же у него болела поясница – он все время трогал пальцами какую-то особо мучительную точку, пытаясь растереть ее и снять боль.

Пес, напротив, был молод и весел. Выскочив из машины, он так и пошел гонять кругами, время от времени останавливаясь и заливаясь лаем. Пес был совершенно счастлив.

Человек увидел у ног здоровый сук. Подумав, он нагнулся, стараясь уберечь поясницу, подобрал сук и бросил. Пес помчался, принес, отдавать не захотел, и они затеяли возню, причем рычали друг на друга с одинаковой наигранной яростью.

Им было хорошо вдвоем – этому человеку и этому псу.

Понемногу они удалились от машины. Лесок здесь был редкий, человек и пес пересекли его и вышли к тому самому шоссе, с которого свернули. Очевидно, неподалеку оно делало резкий поворот.

Человек замахнулся, чтобы бросить сук, и не бросил. Обманутый пес сделал резкий скачок и вернулся, укоризненно посмотрев на хозяина. Хозяин нацелился в другом направлении, да так и замер с палкой в руке.

Он увидел женщину.

Лесок был холмистый. Шагах в тридцати впереди к шоссе спускался невысокий, в человеческий рост откос. Наверху росла кряжистая сосна. Одну ветку она протянула прямо к шоссе. Как раз на эту ветку женщина, встав на узловатое корневище, прилаживала петлю.

Петля была, очевидно, из белого капронового шнура, и потому так хорошо выделялась во мраке.

Женщина подергала за шнур, убедилась, что петля держится крепко, и застыла, придерживаясь за ствол сосны. А потом поднялась на цыпочки, пытаясь натянуть петлю на подбородок.

Мужчина размахнулся и запустил в нее палкой.

Пес с лаем понесся вверх по откосу.

От неожиданности женщина не удержалась и соскочила с корневища. Мимо пронеслась машина, по невысокой фигурке женщины пролетел свет фар, и мужчина увидел ее лицо – испуганное, в размазанном макияже.

Женщина тоже увидела в промелькнувшем свете сперва пса, потом – мужчину.

Опустив руки, она ждала, пока мужчина поднимется к ней. Белая петля раскачивалась у нее над головой.

Мужчина подошел, на ходу отняв у пса палку и поймав его за ошейник.

– Что вы тут затеяли? – резко спросил он. – Ничего себе веревочка! Ну-ка, давайте мы отвяжем эту дрянь. На свете нет такой неприятности, чтобы из-за нее лезть в петлю. Если у вас с мужем недоразумения, так это все чушь – еще не родился мужик, из-за которого стоило бы вешаться. А если по службе – тем более чушь. Давайте-ка я вас лучше домой отвезу…

С этими словами он встал на корневище, чтобы отвязать веревку, но женщина обеими руками вцепилась ему в плечо и сдернула вниз. А потом молча стала отпихивать, теснить с откоса, ударив даже в грудь слабым кулачком.

Мужчина схватил ее за плечи и встряхнул. Спиртным вроде не пахло. Только взгляд был дурной, остановившийся.

– Ширяешься? – сурово спросил мужчина. – Знакомые штучки. У меня вон тоже приятель, как наширяется, вешаться любил. Это мы уже проходили!

– Идите, откуда пришли! – выкрикнула наконец женщина. – Это все не ваше дело! Не лезь не в свое дело…

Тут она так определила мужчину, что он, невзирая на ситуацию, расхохотался – ругательство было остроумное.

– Ну, ты даешь, голубушка!

– Отстаньте от меня. Идите, откуда пришли. Чего вы мне мешаете? – напустилась на него женщина. Торопливый ее говорок и остановившийся взгляд были знакомы мужчине – несколько раз именно так при нем начинали истерику. И точно – повторяя, как заклинания, эти нелепые просьбы, женщина всхлипнула.

Очевидно, мужчине уже случалось приводить в чувство взбудораженных женщин. Он вдруг обнял эту ошалевшую незнакомку, и силой прижал к себе и, положив ей руку на затылок, вмял ее лицо в свое крепкое плечо.

Тут произошло то, на что он и рассчитывал, – женщина шевельнулась, он ослабил хватку, чтобы ей удобнее было обхватить его руками за шею, она так и сделала, он опять стиснул ее, и она наконец-то заплакала.

Видно, этой бедолаге нужно было выплакаться за несколько дней суровых испытаний. Понимая это, мужчина терпел долго и только достал из кармана носовой платок, предчувствуя момент, когда женщина оторвется от плеча.

И она оторвалась, но вместо того, чтобы взять протянутый платок, стала доставать из-под рукава часы. В свете фар проскочившей мимо машины она определила время, вздохнула и опять зарыдала.

Мужчина тоже украдкой посмотрел на циферблат. Было без двадцати двенадцать. Он глянул на петлю, соображая, как бы ее поскорее отцепить от ветки и забросить подальше. В конце концов, он не мог стоять здесь всю ночь, слушая всхлипы. И оставить женщину наедине с этой проклятой петлей он тоже не мог.

Тут он заметил странную закономерность. Женщина, хотя и рыдала самозабвенно, бессознательно отмечала каждую проносившуюся по шоссе машину. Стоило свету фар пролететь по пригорку, она вздрагивала, а несколько раз даже выглянула из-за плеча мужчины, провожая взглядом автомобиль.

– Ну, хорошо, хорошо, – сказал мужчина, гладя ее по плечу. – Поплакали, поплакали, и будет. Давайте вытрем личико, высморкаемся… И не будем забивать себе голову глупостями. У меня там, за деревьями, машина стоит. Сядем и уедем отсюда. Ладушки?

– Я не поеду, – внезапно трезвым голосом сказала женщина. – Я не могу. Вы поезжайте. Я останусь.

– Ну вот, – подчеркнуто огорчился мужчина. – Что же это вы, а? Ведь поплакали, полегчало, что же тут стоять? А? Ну, пойдем потихоньку…

– Никуда я отсюда не уйду, – решила женщина и освободилась от его рук. – Вы идите… Идите, чего уж там…

– Я пойду, а вы? – он показал пальцем на болтавшуюся петлю. – Давайте-ка сядем вот сюда, на корень, помолчим, подумаем. Нет такого зла, чтобы из-за него самой, добровольно, на тот свет… Давайте-ка расскажите мне, в чем там дело. Да не бойтесь – вы мне все расскажете, и больше мы никогда уже не увидимся. Ну, как в вагоне попутчику про несчастную любовь рассказывают, а? А то, может, и помогу.

– Тут милиция – и та не поможет, – ответила она.

– Ну, милиция! Она уже давно никому помочь не в состоянии! – даже развеселился мужчина. – А я, возможно, и смогу.

Он сел на корневище и деликатно усадил ее рядом с собой. Пес растянулся у их ног.

– Да кто же вы такой, что можете заменить милицию? – заинтересовалась она.

– Профессия у меня такая, – радуясь, что между ними стала возникать ниточка понимания, немедленно ответил он. – Такая профессия – помогать. И диплом есть.

Вдали на шоссе показалась машина. Женщина внимательно посмотрела на нее, словно ожидала – и дождалась! Машина снизила скорость. Женщина вскочила, быстро поцеловала мужчину в щеку и спихнула его с корневища, да так, что он покатился по откосу. С легкостью, неожиданной для полноватой фигуры, женщина вскочила на корневище и принялась ловить свою белую петлю. Ошарашенный пес залаял и кинулся на нее. Сильными передними лапами он сбил женщину наземь. Машина неторопливо проехала мимо.

Мужчина вскочил, поморщился от боли в спине, но двумя прыжками оказался у сосны, схватил женщину в охапку и снес ее вниз, к шоссе. Она яростно сопротивлялась.

– Пустите меня! – почему-то не кричала, а шипела она. – пусти!… Сволочь!… Хритсом-Богом прошу!… Сволочь…

У края придорожной канавы мужчина поставил ее на ноги, но не отпустил, а опять крепко обнял, прижал к себе и стал гладить по плечам, приговаривая:

– Ну, тихо, тихо, чш-ш… Ну, что ты, что ты, маленькая… Все будет хорошо, сейчас я помогу тебе… Ты мне все расскажешь, и я тебе помогу… Давай-ка сядем, и ты мне все расскажешь…

Пес тоже жался к ее боку и тыкался мордой в руку.

– Если бы мне можно было помочь… – задыхаясь и всхлипывая, сказала женщина. – Ох, если бы кто-то мог мне помочь!… Ноги бы ему мыла и воду пила!…

– Ты боишься? – спросил мужчина, уже отлично понимая – она боится смертельно, и даже более того – она предпочла смерть страху. – Ну, чего ты боишься? Давай, рассказывай, и мы вместе посмотрим, нужно ли этого бояться. И вместе подумаем, как бы итебе помочь. Да ты не бойся, хуже не будет, если мы вдвоем ничего не придумаем – так вот она, твоя веревка! Видишь, глупенькая, я даже с тобой не спорю, так что давай вытрем слезки, ты мне все расскажешь, и мы вместе придумаем, как тебе помочь…

Он колдовал голосом, он настроил голос на особый, мягкий, обволакивающий лад, он даже стал чуточку раскачиваться вместе с женщиной, гладя ее по плечу.

Его наручные часы пискнули. Это означало полночь. Женщина резко оттолкнула его и сказала слова, от которых его руки сами собой опустились.

– Сволочь ты… – печально качая головой, даже с неколторым удивлением произнесла она. – Мурлыкаешь… А из-за тебя сейчас девчонку убьют. Ей пятнадцать всего. Из-за твоего мурлыканья, понял? Так что пусти… А то заслушаюсь тебя, сволочи… Пусти!…

Мужчина встал у нее на пути.

– Какую еще девчонку? – сурово спросил он.

– Мою девчонку! Люську мою. Теперь понял?

– Ничего не понял. Расскажи все с самого начала – тогда пойму. Люська – дочка, что ли?

– Дочка, – кивнула женщина. – Единственная!

– И при чем тут вот это? – он показал на петлю.

– При том! – женщина опять выматерилась, но он не обиделся, а ждал, пока она заговорит по-человечески. Поняв это, женщина вздохнула.

– Трое суток, как девка пропала, – и тут слова посыпались, спотыкаясь в нервной суете. – На первые сутки записку от нее принесли – мол, если не выплачу за нее двадцать пять тысяч, надругаются по-всякому и убьют. А откуда у меня такие деньги?! Потом еще позвонили и сазали: сунусь в милицию, плохо будет. Сперва правую руку мне пришлют… о Господи!… потом – правую ногу… Сволочи! Так и сказали. А где мне эти деньги взять?

– Двадцать пять тысяч, – оценивая цифру, произнес он. – Вот почему в петлю собралась? А о девчонке подумала? Ей от этого легче, что ли, станет?

– Сегодня последний звонок был, – сглотнув комок, призналась женщина. – И последнюю Люськину записку подбросили. Вот что приказали: если денег нет, чтобы ровно в полночь, вот здесь, и что веревка меня будет ждать… А то…

– Чушь какая-то… – проворчал мужчина. – Какие-то идиоты видиков насмотрелись про мафию и гангстеров… Ну, подумай головой, кому ты нужна? Что ты, государственной тайной владеешь, что ли? Кому твоя смерть вдруг понадобилась? И какой кретин мог, глядя на тебя, подумать, что у тебя есть эти двадцать пять тысяч? Ведь глупость какая-то! Просто чушь!

– Я с соседями советовалась, – сказала женщина. – Они тоже сперва говорили – чушь. А потом Вераша додумалась – ты, говорит, наверное, кого-то из них знаешь, и они боятся, что ты их заложишь. Ну, голос по телефону узнала, что ли… Вот в чем дело. Она тоже кричала – беги в милицию, спасай девчонку! А Игорь говорит – заткнитесь, дуры-бабы. Если пойдешь в милицию, они еще хуже сделают. У них в милиции наверняка все схвачено. Узнают – милиция тебе не поможет, а они живо примут меры!

– Игорь – это кто?

– Муж Вераши. Я же говорю – соседи!

– Ясно. Так вот почему ты от каждой машины дергаешься? Думаешь, подъедут, убедятся, что уже висишь, и спокойненько уедут?

Она вздохнула.

– И где у тебя гарантия, что они сразу же твою Люську выпустят? А? Проверить-то уже не сумеешь!

– О Господи… – прошептала она.

– Ну что же… – задумчиво сказал мужчина. – Ночь длинная. Давай-ка мы с тобой за эту ночь во всем разберемся и дочку твою вернем… Молчи, молчи, умеешь ты вообще молчать? Или только ругаться? Значит, так… Насчет машины ты, кажется, права. Сейчас ты сядешь вот здесь, под своей петлей – удачное место, гады, придумали! – и будешь сидеть, пока я не вернусь. Они за это время раза два могут проскочить мимо, так что ты поглядывай на машины. Можешь даже постоять, за веревку подержаться – то есть, все, сей момент повисну! Но обязательно дождись меня. Я скоро, Арго!… Его Арго зовут… Он с тобой останется.

Мужчина достал из кармана зажигалку и бросил к корневищу.

– Арго, стеречь! – приказал он псу.

Молодой энергичный пес подскочил, понюхал зажигалку и внимательно посмотрел на хозяина.

– Стеречь, мальчик, стеречь, – повторил тот и ласково уложил пса.

Потом мужчина повернулся к женщине.

– Меня зовут Артем, – сказал он. – Артем Никанорович. А вас?

– Наташа, – ответила женщина. – Наталья Александровна.

И поправила обеими руками волосы.

Этот жест заставил мужчину усмехнуться – первый раунд поединка с самоубийцей выиграть удалось. Теперь он уже был уверен, что женщина дождется.

И она действительно дождалась.

Артем оставил машину там же, где и в первый раз. Взвалив на плечо объемистый и неуклюжий узел, он протащил этот узел через кусты и вышел на дорогу чуть дальше от ветки с петлей, чем рассчитывал. Арго увидел его, забыл про зажигалку и с лаем поскакал навстречу. Отбиваясь от его крепких лап, Артем уронил свой узел. И в довершение всего от резкого движения опять кольнуло в пояснице.

Растерев больное место, Артем внимательно осмотрел дорогу. Ни справа, ни слева не было ни одной машины. Следовало поторопиться.

– Ну-ка, помогите, – приказал он вставшей навстречу женщине. И они вместе вынули из дырявого покрывала огромную, в человеческий рост, куклу. Артем взял это чудище за плечи и поставил рядом с Наташей.

– Рост подходит, – заметил он. – Достаньте у меня из кармана парик. Вот же он, торчит!

Ошеломленная женщина вытащила кудлатый синтетический парик и, начиная понимать, натянула на голову куклы.

– Плащ снимите! – велел мужчина. – Положите на корень. И помогите-ка поскорее! Я ее подниму, а вы захлестните петлей за шею. Есть? Отпускаю!

Кукла повисла в предназначенной для человека петле. Артем схватил плащ Наташи и быстро вдел тряпичные руки в рукава.

– Застегните! – опять приказал он, а сам сбежал с откоса и посветил снизу на удавленницу фонариком.

– Годится! – удовлетворенно сообщил Артем. – Если на скорости хотя бы в сорок километров – от живой покойницы не отличишь. А теперь – ходу, ноженьки резвые, ходу!

Повинуясь его жесту, Наташа и Арго отступили в лес, а сам он через минуту, массируя спину, присоединился к ним и повел к машине.

– Что это за штука? Где вы ее взяли? – в растерянности спрашивала Наташа.

– Неважно, – ответил Артем. – Главное – она поможет протянуть до утра время. Эти сукины дети убедятся, что вас нет в живых, и наверняка чем-то выдадут себя. В идеальном случае отпустят девочку. Так что, я думаю, нужно немедленно ехать к вам домой. Может быть, она уже там. Садитесь в машину.

Он забрался на водительское место и открыл обе правые дверцы. Наташа покорно села рядом с ним, Арго прыгнул на заднее сиденье.

– Где вы живете? – спросил Артем.

Она назвала адрес.

– Ваше окно с улицы видно?

– Со двора.

– Тоже неплохо.

Машина резво тронулась с места.

– Возможно, ваша девочка уже сидит дома, – сказал Артем, – и пьет чай. Но я не верю, что все так замечательно. Если ее дома нет, нужно что-то предпринимать. Нужно сообразить, что это за сволочи такие, откуда они взялись и чего от вас хотят.

– Чего хотят, чего хотят! – вдруг со злостью передразнила Наташа. – Смерти моей они хотят!

Артем поморщился.

– Ну, будет, спокойно! – мирно сказал он. – Я уверен, что вы знаете, в чем тут дело.

– Я? Знаю? – изумилась она. – Да как же я могу знать?

– Мы правильно едем? – осведомился Артем. – Направо, что ли?

Он плохо знал город, и вообще все города были для него на одно лицо. В каждом он знал несколько кварталов центра и ту окраину, где ему присоветовали по вечерам гулоять с Арго. Даже всякие архитектурные шедевры мгновенно выветривались из памяти – она была тренирована совсем на другое.

– Направо, и потом еще раз направо.

– Выслушайте меня внимательно, – повернув, сказал Артем. – Не может быть, чтобы у вас ни с того, ни с сего еотребовали эти двадцать пять тысяч. Для того, чтобы требовать у человека деньги, нужно хоть что-то о нем знать.

– Да я же от зарплаты до зарплаты перебиваюсь! – плаксиво воскликнула Наташа. – Вы посмотрите, во что я одета!

– Уже посмотрел, – сообщил Артем. – Ничего, нормально одеты. Нелепо же красть ребенка у женщины заведомо небогатой!

– Нищей! – сердито поправила Наташа.

– Вероятно, у них была какая-то неправильная информация о вас, – тут Артем почувствовал, что женщина вся сжалась, но это было мгновенно, и он пожалел, что, занятый дорогой, не может пристально поглядеть ей в глаза. А когда он авершил поворот, она уже сидела потупившись. Что-то в этом было, не внушающее доверия.

– Они убкдились, что обмануты, и единственным способом замести следы было – уничтожить вас, – брякнул наобум Артем. – Причем вашими же руками. И я боюсь, что своим самоубийством вы все равно не помогли бы девочке… Тихо! – воскликнул Артем, потому что лицо Наташи исказилось, и она совсем было собралась зареветь в голос. – Потом слезы прольем, когда все хорошо кончится! Откуда могла взяться информация о вашем богатстве?

– Откуда я знаю!

Но этот крик отдавал ложью…

– Может, у вас есть богатые родственники? – начал Артем с другого конца. – Может, в это дело замешан ваш муж?

– Нет у меня никакого мужа…

– Развелись?

– Да мы и не регистрировались, – подумав, призналась она. – Вон Люська родилась, и ладно.

– Давно разошлись?

– Лет двенадцать, пожалуй.

– И вы все это время не видели его и не знаете, где он?

– Да что вы пристали с мужем?1 – возмутилась Наташа. – При чем тут он? В Сибирь его понесло! Может, давно там скопытился! А вы – муж, муж! Муж объелся груш!

Артем вытерпел и этот взрыв – лишь бы она убедилась, что он не хочет затевать склоку и намерен общаться мирно.

Наташа дернулась, когда чуть не проехали подворотню.

– Здесь, что ли? – догадался Артем.

– Здесь, налево, вот сюда…

Машина въехала во двор. Наташа посмотрела вверх.

– Темно, – сказала она. – И в комнате, и на кухне.

– Вы на каком этаже живете?

– На шестом.

Артем вздохнул – дом ему совершенно не понравился.

Это был один из тех домов, что и изначально-то предназначались для того, чтобы набить туда побольше жильцов. Тогда, в начале века, их так и называли «доходными». И если фасад этого мрачного здания еще был кое-как украшен лепниной – что при теперешней архитектурной нищете, как ни странно, стало казаться изяществом и роскошью, – то со двора оно производило жутковатое впечатление. Казалось все скромные способности архитектра целиком ушли на фасад. Во двор же выходило несколько подъездов черных лестниц, какие-то глухие башни с окошками величиной с кулак, какие-то разбитые окна, какие-то и вовсе заколоченные двери. Теперь, когда доходный дом поделили на еще более мелкие клетушки, для великого множества жильцов черная лестница стала единственной – и Артем содрогнулся, представив, что ему пришлось бы каждый день проходить через грязный двор, толкать заколодившую дверь, спотыкаться на оббитом пороге. Он испытал чувство облегчения, когда послушная машина легко вывернулась отсюда, шустро выползла задом на улицу и развернулась.

– А Игорь с Верашей не спят, – сообщила Наташа, опять поглядев вверх.

– Соседи?

– Ага. Ждут – вдруг обойдется. Игорь сказал – одно из двух, или действительно Люську увезли, или шутит кто-то. Шутники проклятые!

И тут Артем вспомнил, зачем он, собственно, тут оказался.

– Ну, лдно, – сказал он. – Благополучного финала пока не получается. А теперь сядем рядком, поговорим ладком. Я уверен, что вы все знаете… То есть, знаете ключ ко всей этой истории.

– Ничего я не знаю! – воскликнула в отчаянии женщина. – Если бы знала – я бы тут с вами сейчас не сидела.

– Знаете и сами об этом не подозреваете. Поймите, Наталья Александровна, наверняка было что-то такое, чему вы сами не придаете значения. А я по этой ниточке выйду на след!

– Да вы что, сыщик, что ли? – недоверчиво спросила она.

– Нет, конечно, не сыщик. Но просто никого другого рядом с вами не оказалось. Все сейчас зависит от того, удастся ли мне вас разговорить… Ведь, согласитесь, я не могу вас бросить в таком положении. А если вы все мне расскажете, как было, я попробую сообразить… Понимаете, вся надежда на то, что вы все-все расскажете, решительно все, без утайки…

Он опять стал колдовать, ворожить голосом, как тогда, когда утешал, гладил по плечу ее, рыдающую. Голос обволакивал, при другох обстоятельствах и убаюкал бы, но Наташу он вдруг стал раздражать.

– Перестаньте вы мурлыкать, Бога ради! – с надрывом воскликнула она. – Я и так вам все расскажу… если не поздно только…

– Не поздно, – усмехнулся Артем. – Они нашу удавленницу с дерева снимать не пойдут. Они потому и предложили вам такой странный вариант, чтобы следов не оставить. Она там спокойненько до утра повисит. А утром, уж извините, сам отцеплю. Это у меня не игрушка, а, можно сказать, орудие производства.

Он надеялся, что Наташа спросит – а что за производство такое, где не обойтись без тряпичной женщины в туфлях с блестками и перчатках на бесформенных руках, с раскрашенной физиономией и жестяными кольцами, пришитыми на манер серег туда, где должны быть уши. Ему нужно было несколько минут непринужденной беседы на постороннюю тему, чтобы немного успокоить Наташу, подготовить ее к долгому и трудному разговору. Артем знал, что вообще-то такие разговоры называются допросами, но со словом «допрос» у него ассоциировались совсем другие вещи – краткость вопросов, четкие формулировки ответов в листах протокола, деловитость, моментальное отсекание разного рода эмоций. Но он знал, что при таких условиях ничего от Наташи не добется, и более того – ему придется сейчас следить за каждым ее движением, за каждым взглядом, и любое вырвавшееся слово, может быть, неожиданное даже для нее самой, раскручивать, вытаскивать на свет Божий его истинный смысл.

Другого выхода у них сейчас не было. И помощи ждать было неоткуда.

Конечно же, Наташа не спросила про куклу. Она ушла в себя. Очевидно, просматривала внутренним зрением кинопленку с записью этих трех безумных дней, наивно пытаясь найти ключ сама.

– Ну, начнем, что ли? – спросил Артем. – Начнем с самого утра.

– Она днем ушла. А записку на следующий день принесли.

– Значит, с того утра, когда вы ее видели в последний раз… Да не смейте плакать! – прикрикнул он, видя, что слова «в последний раз» оказались неудачными и лицо Наташи скривилось. – Ваши слезы нам только помешают, ясно? Ну так что же это было за утро?

– Проснулись, встали, – справившись с собой, начала Наташа. – Позавтракали. Я на работу пошла, Люська – в техникум, на консультацию.

– Какой техникум?

– Легкой промышленности. Она поступать приехала.

– Приехала?

– Да. Она последнее время у моей мамы жила.

– Давно?

– Пару лет. Мама пожилая, Люська хозяйничала.

– Сколько маме-то?

– Шестьдесят восемь, но она болеет очень.

– Ясно. Кто с мамой-то остался?

И тут Артем заметил на лице Наташи недовольство.

– Сестрица приехала, – неохотно сказала Наташа. – То все дома сиднем сидела, а то вдруг объявилась!

Похоже, это была первая из всех возможных ниточек, за которые со временем можно было потянуть. Артем сделал в памяти отметинку.

– Приехала посидеть с мамой, пока Люся будет сдавать экзамены, так? – спросил он.

– Ну, так.

– А если Люся поступит в техникум? Ей же придется жить здесь? Или она поступает на заочное?

– Поступит – тогда и будем решать, – туманно ответила Наташа, чем и укрепила в Артьеме подозрение насчет первой ниточки. – Ну, она ушла на консультацию, я – на работу.

– Вы, простите, кем работаете?

– Бухгалтером в управлении…

– Ясно. Значит, рабочий день у вас полный и отсидка обязательная?

– Да нет, мы выскакиваем в кафе, в магазины…

– Я к тому, что ни одна консультация весь день не длится. Люся позвонила к вам, зашла или как?

– То есть? – не поняла Наташа.

– Ну, сказала, что собирается делать после консультации? Пойти домой, позаниматься с подругой? Или вообще в кино? И где она обедала? Дома? В столовой?

Наташа задумалась.

– Не звонила и не заходила, – наконец сказала она. – А чего заходить? Я и так знала, что она к подруге пойдет. И там же пообедает… наверное…

– Что за подруга, как зовут?

– Тамара… или Света? – Наташа задумалась. – Откуда я знаю! Они только на консультациях познакомились!

Артем отметил, что вопрос о подруге вызвал раздражение. Подруга тоже могла оказаться ниточкой, за которую следует потянуть. Но и эту ниточку он оставил на потом.

– Значит, вы пообедали одна, без Люси, – сделал он резонный вывод.

– Почему же одна – с девочками… Ну, из бухгалтерии, из отдела сбыта… Мы всегда вместе ходим обедать.

– И до конца дня Люся не появилась?

– Нет.

– И вам это не показалось странным?

– Почему это должно мне показаться странным? – с недоумением уставилась на Артема Наташа. – Взрослая девка, сидит у подружки, готовится к экзаменам! Чего ей за мой подол держаться? У самой голова на плечах!

– Когда она не пришла ужинать, что вы сделали? – жестко спросил Артем.

– Ничего. Ждала.

– Телефон подруги?

– У нее нет телефона!

– Адрес?

– Откуда я знаю!

– Что вы вообще о ней знаете?

Наташа несколько секунд помолчала.

– А если бы я даже знала адрес? – с вызовом спросила она. – Вы что, прямо сейчас бы к ней поехали?

– Если бы вы знали адрес, то сразу же к ней бы сходили, – ответил Артем, – и я бы из вас каждое слово клещами не вытягивал. И первым делом бы рассказали, как подругу расспрашивали да что подруга рассказала!

– Я собиралась, – и тут Наташин голос задрожал. – Утром, как шла на работу, думаю – в перерыве сбегаю в техникум, найду Люську, по роже надаю! Чего, соплюха, придумала – у девчонок своих ночевать!

– Вы думали, она просто, не предупредив вас, осталась ночевать у подруги?

– А что же я еще могда подумать!

– У вас есть телефон?

– Конечно! И дома, и на работе!

– Может быть, она звонила, а трубку взяли соседи?

– Нет, они бы сказали.

– Как вы думаете, почему она вам ни разу не позвонила? – спросил Артем. – Ведь вы же не знали, что с ней случилось на самом деле. Что вы предполагали? Какие мысли вам лезли в голову?

– Что у подруги занимается! – выкрикнула Наташа. – Что допоздна там сидеть будет! Какие еще там мысли?! Она же больше в городе никого не знает, только девчонок, с которыми на консультациях сидит! Куда же она еще могла деваться!

– Как это – никого в городе не знает? – изумился Артем. – Вы же сами сказали – она жила с вами, пару лет с вашей мамой. У нее здесь бывшие одноклассники, с них и надо было начинать… С кем она дружила? Кого домой приводила? Ведь они наверняка живут поблизости от вас. И не может быть, чтобы она приехала и ни с кем не встречалась! Ну-ка, вспоминайте, что она вам рассказывала в первые дни!

Наташа все ниже опускала голову.

– Никого она не встретила…

– Вы уверены?

– Уверена.

– Почему вдруг? Может быть, она свою первую любовь встретила, ну и ударилась на радостях в загул? Могло такое быть?

– Нет, не могло! – выкрикнула тут выведенная из терпения Наташа. – Какая там к бесу первая любовь! Говорю же вам: она тут никого не знала! Меня, ну, соседей, девочек у нас в управлении, она к нам раза два приходила. И еще с кем на консультациях познакомилась! А больше – никого!

– Значит, она у мамы воспитывалась?

– У мамы, – призналась Наташа.

– Давно?

– Десять лет…

– Десять лет… – повторил Артем. – И что же, за все эти десять лет она ни разу к вам не приезжала? Не жила у вас хотя бы летом?

– Приезжала на каникулы, – коротко ответила Наташа.

Артем задумался. Несомненно, была серьезная причина для того, чтобы мать и дочь жили врозь. В поисках этой причины он внимательно посмотрел на Наташу.

Одета она была небогато, если быть совсем честным – скромненько одета. Он знал, какие вещи носят женщины из богатых семей, какие носят те, кто сам неплохо зарабатывает. Тут этим и не пахло. Все на ней было вроде в тон – легкий джемперок, юбка, босоножки, оставленный в лесу плащ. Но все было какое-то неяркое, приглушенное, будто вылинявшее. Сережки в ушах тоже были дешевые, хотя с претензией на старинное и почтенное происхождение. Но Артем видывал настоящие драгоценности.

Несколько смутило его золотое кольцо с большим прозрачно-лиловым камнем. Он бы принял эту штуку за фальшивку, но знал, что такие кольца действительно лет десять назад были в продаже, и их брали, как он тогда шутил, на вес – почему-то женщинам казалось безумно важным набрать в хозяйство побольше золота – цепей, кулонов, увесистых серег. Видимо, кольцо было куплено из последних силенок – чтобы не хуже, чем у людей.

При всем при этом лицо Наташи, довольно приятное лицо, не выдавало ее возраста. Точнее, оно было вне возраста – потому что выбеливают волосы и делают стандартную стрижку и в двадцать лет, и в шестдесят, тени для глаз модного тона тоже всем доступны, а морщины на таких простых круглых физиономиях появляются не скоро, разве что хозяйка физиономии сдуру сядет на какую-нибудь диету, гарантирующую молниеносное похудание на три пуда.

Насколько одежда Наташи была непритязательна и говорила о скромных доходах, настолько лицо выдавало ее тщательную заботу о своей внешности – хотя в результате внешность усреднялась до некоего среднестатистического образца, принятого, как видно, за эталон в тех кругах, где проходила Наташина жизнь.

Артем задумался – может ли это разногласие послужить третьей ниточкой, может ли за ним крыться что-то, кроме безнадежной борьбы за уходящую молодость. И решил оставить пока в умственных своих выкладках знак вопроса.

– Ну и как, красивая девочка выросла? – вдруг спросил он.

– Да вроде ничего, – в Наташином голосе прорезалась гордость.

– Наверное, уже раздевает мамочку потихоньку?

– У нас размеры разные. Она на полголовы меня выше, – сообщила Наташа. – Вдруг как выстрелила на полметра, прямо под потолок. Баскетболистка!

– Баскетболистка… – повторил Артем. – Ну так почему же эта баскетболистка вам целыми днями не звонит, а вы считаете это нормальным? Погодите, погодите, успеете вставить свое слово. Ведь она с вами не первый день живет. Она же приехала недели две назад, ведь так? И за это время приучила вас к тому, что может за целый день ни разу не позвонить, вот просто взять и исчезнуть на весь день и на всю ночь? Простите, еругда получается.

Наташа понуро молчала.

– Ладно, – решил Артем. – Это, может быть, и не имеет отношения к делу. Значит, девочка знала в городе только вас, соседей по квартире, ваших сотрудниц и будущих однокурсников. Больше никого?

– Нет, – буркнула Наташа, и это Артему очень не понравилось. Он чувствовал, что есть еще какие-то люди, с которыми мать знакомила Люську или же она сама познакомилась с ними, но Наташе почему-то даже вспоминать этих людей не хочется.

– Понимаете, Наталья Александровна, – издалека начал Артем, – вряд ли девочку среди бела дня схватили, затолкали в машину и увезли. Вряд ли также ее похитили девочки из техникума или ваши коллеги. Мне кажется, дело было так – человек, которого она знала, заманил ее в машину, или в поезд, или на квартиру. Ведь она не пошла бы с совершенно незнакомым, так? Не пошла бы.

– А шут ее знает, – выпалила Наташа.

Артем вздохнул. Эта растяпа пыталась переложить вину за все на дочку. Хотя, возможно, девочка была с сюрпризами…

– У вас есть основания так думать? – холодно спросил Артем. – Она плохо вела себя там, у бабушки? Или вы уже здесь что-то заметили?

Наташа молчала. И Артем понял, что, скорее всего, она знает о своей пятнадцатилетней дочери не так уж много.

– Как Люся жила с бабушкой?

– Нормально жила. Пока сестрица не вмешалась.

– Чем же она вашей сестре не угодила?

– Да Люська у мамы прописана! А сестрица чего засуетилась – из-за дома!

И тут Наташа увлеченно рассказала Артему какую-то запутанную историю насчет дома, где были прописаны и Люся, и сестрица, и еще какие-то родственники матери, а дом, как удалось пронюхать, предназначался года через два на снос, там должны были прокладывать скоростное объездное шоссе, а всем прописанным дать по квартире, а сестрицын сын был прописан у своей жены, а там места было с гулькин нос, но не так мало, чтобы его поставить на очередь, и вот он срочно развелся с женой, чтобы прописаться у бабки, но там площадь уже не позволяла делать такие финты, и потому родственники составили гнусный заговор, учитывая возраст Люси и ее потребность в дипломе. Таким образом, Люся приехала сдавать экзамены в техникум с тем расчетом, чтобы здесь и остаться, прописавшись у матери. А ее место в домике должен был занять сестрицын сынок, и так далее, с эпитетами, сдержанной яростью, ненужными и нелепыми подробностями…

Артем невольно потянул за первую из своих ниточек и вытянул огромную отчаянную обиду, которая, возможно, и имела отношение к пропаже девочки, а возможно, и вовсе не имела.

– А у вас-то хватит места дочку прописать? – поинтересовался Артем.

– Места! Горе это, а не место! Комната в двадцать метров – так нет ни одного метра, чтобы сверху не текло!

Арткм вспомнил, что действительно окна были под самой крышей, в таких домах крыши наверняка протекают, да и жить в одной комнате матери со взрослой дочерью радости мало. Мать-то еще не старая – стало быть, проблема личной жизни… Стоп!

– А скажите, Наталья Александровна, вы Люсю со своим другом познакомили? – внезапно спросил Артем. Наташа уставилась на него в ужасе – вопрос никак не вытекал из хода их беседы.

– С каким еще другом? – растерянно спросила она, и Артем понял – есть в ее жизни некий мужчина, и этот мужчина регулярно появляется у нее дома, но почему-то его визиты настолько законспирированы и окружены тайной, что даже совершенно незнакомому человеку, даже в минуты, когда ради спасения жизни требуется предельная откровенность, Наташа не хочет ничего рассказывать об этом мужчине.

– Ну, есть же у вас близкий человек, – даже не спросил, а, досадливо морщась, констатировал Артем. – Наверняка есть.

Наташа пожала плечами, что означало – а какое ваше дело?

Артем задумался.

Возможно, девочка совершенно случайно познакомилась с этим человеком. Возможно, они не поладили… или слишком хорошо поладили? Как бы то ни было, Артем не мог с грацией слона в посудной лавке соблюдать сейчас вымученную деликатность. Если был еще один, знающий многое о Наташе, способный повести за собой куда-то ее дочь, то требовались подробности…

– Расскажите мне о нем, пожалуйста, – тихо попросил Артем. – Это очень важно. Я его ни в чем не подозреваю, но это важно, понимаете? Он мог случайно сделать что-то такое… с кем-то познакомить Люсю, ну?…

– Предположим, у меня есть близкий человек, – сухо ответила Наташа, – но он тут вовсе ни при чем. Он две недели назад уехал в отпуск на юг.

По голосу Артем почувствовал – она отчаянно держится за этого мужчину, настолько отчаянно, что сознательно не допускает возможности, будто он причастен к шантажу, нелепому требованию двадцати пяти тысяч и прочим радостям. А то, что он уехал отдыхать на юг, оставив ее здесь, могло означать только одно.

– С семьей?

– С семьей, – помолчав, подтвердила она.

– Значит, Люся с ним ни разу не встречалась?

– Ни разу.

– А она знает о его существовании?

Артем подумал – если бы дочка так уж ничего не знала, Наташа с гордостью сообщила бы об этом – мол, чем бы я ни занималась, ребенок тут ни при чем! Стало быть, девочка что-то разнюхала про материнские проблемы… Артем знал, как нетерпимы в таких случаях молодые девушки и даже женщины, даже выйдя замуж, даже родив собственных детей. Редкую дочь привел бы в восторг роман матери с женатым человеком.

Кроме того, он обратил внимание на интересное совпадение – две недели назад Люся приехала поступать в техникум. Две недели назад загадочный любовник с семьей уехал на юг. Четвертая ниточка? Или нет?

– Ладно, – он решил сменить тему, – поговорим о том, что было дальше. Ночевать Люся не пришла. Утром вы собрались идти в техникум.

– Нет, с утра у меня не получилось, – честно призналась Наташа. – Я думала, она переодеваться прибежит, она же у меня чистюля, каждый день трусики меняет. Ну, и заждалась. Чуть на работу не опоздала. Я думала, в обеденный перерыв выскочу, всем им там головы поотвинчиваю. А потом соседка на работу позвонила – записку в дверях нашла.

– Записку подложили после того, как вы ушли на работу?

– Да.

– Тот, кто подложил, не знал, наверное, во сколько у вас начинается работа?

– Откуда я знаю! Вераша позвонила, говорит – в незаклеенном конверте, не удержалась, заглянула, чуть в обморок не упала. Я, конечно, сразу домой.

– Что на работе сказали?

– Ничего. В отделе никого не было, я даже не подумала отпрашиваться… Так и понеслась.

– Что было в записке?

Наташа коротко вздохнула.

– Ну, что… «Мамочка, родненькая, помоги, выручай!» О Господи! Как беда, так мамочка, родненькая! А как порядок – старуха грешная! Господи, господи, что же с ними делается, с детьми? Меняет их кто, что ли? За что они нас так?…

Жалобное Наташино бормотание заставило и Артема вздохнуть. Он уже видел и слышал все эти утренние, за чашкой чая, беседы этой матери и этой дочери. Он уже мог перечислить все их взаимные упреки. Он уже знал, как больная бабка, удерживая внучку подольше в маленьком городке, нашептывала ей про материнские стыдные дела. Он уже чувствовал, как с пьедестала своей чистоты девчонка вслух презирала кратковременные романы Бог весть с кем – с семейными, с женатыми! И он понимал, как трудно той, что не знает голоса собственной плоти, поладить с той, кого этот голос мучает ещенощно.

– «Старуха грешная» – ее словечки?

– Ее! За что, спрашивается? Что она может знать? И какое ее дело?! Я живу как живу! Бог мне судья, а не она! Разве я когда для нее чего жалела? Каждый месяц – то пятьдесят, то шестьдесят рублей посылала! Она подумала, откуда у меня эти деньги берутся? Пальто ей купила зимнее, с меховым воротником, сапоги заказала – думаете, дешево обошлось? Сумку ей купила на лекции бегать, туфли купила, еще туфли и босоножки! А колготки с серебром – это уже глупость, на это не дам! Тридцать рублей на базарчике, это колготки-то! И зачем ей с серебром? Ей и надеть-то не к чему! Откуда у нее такие платья?

– Из-за колготок с утра поругались?

– Ага… Если бы знала – да вот тебе эти тридцать рублей, только не убегай так, сломя голову!…

Артем все понимал, ох, как понимал, словно сам сидел на кухне под столом и слушал эту перебранку, в которой одна перечисляла свои действительные и мнимые заслуги, зимнее пальто и пятьдесят рублей в месяц, пыталась изобразить состояние своего семейного бюджета, а другая чувствовала в этом огромное подспудное вранье: не можешь ребенка прокормить – не рожай, а если родила – не трать полторы сотни на косметический трехэтажный набор! Логические доводы взрослой женщины разозлили девчонку, которой возразить было нечем – разве что швырнуть матери в лицо и пальто, и туфли, и другие туфли, ведь все это – никому не нужные, старомодные, благопристойные, дешевые вещи, неспособные привлечь внимание настоящего парня! Артем не слышал конкретных слов, он только чувствовал, как летят и с той, и с другой стороны упреки, как доходит до откровенной брани, как обе, и мать, и дочь, выскакивают из-за стола, как раздается хлесткая пощечина…

Очевидно, так все и было на самом деле. И Наташа, одновременно с Артемовой реконструкцией, переживала всю утреннюю сцену, а дойдя до пощечины и до последних слов, которыми обменялась с дочерью, не выдержала, зарыдала в три ручья.

Артему было безумно жаль эту неудачливую мать, понятую им насквозь, не состоявшуюся ни в каком качестве, не сумевшую построить семью, плохую дочь и сестру, заурядную бухгалтершу в никому не известном управлении… Он не знал, что бы из нее получилось, попади она в благоприятные условия. Возможно, деньги, муж и квартира не удержали бы ее от поиска приключений и не укрепили бы в ней привязанности к ребенку. Артем понимал, что рыдает рядом с ним совсем не ангел. Но именно такая – она нуждалась в помощи. И уже по одному этому он готов был все понять, во всем утешить! Артем прожил достаточно, чтобы знать – ангелы ни в помощи, ни в сочувствии не нуждаются.

Он обнял Наташу и пристроил ее голову у себя на плече. Он понимал, что это кричит в ней растревоженная совесть, неуклюже прячась за грубость и за перетерпленную обиду. Вот что погнало ее ночью к указанному дереву, под которым лежал белый капроновый шнур. Она осознавала свою вину, возможно, даже говорила себе: если бы не эта пощечина, ничего бы не случилось, Люська бы не вылетела из дому как ошпаренная, готовая Бог весть на какие подвиги!

И Артем невольно усмехнулся, простив ей ущербность ее любви к собственному ребенку, любви, готовой в любой миг посторониться перед чувством к мужчине, и жестоко казнящей себя за это, – как будто он имел право карать или прощать…

А просто в эту минуту он был для Наташи единственным в мире мужчиной, способным или неспособным что-то для нее сделать, и волей-неволей возникла ответственность со всеми ее привилегиями, в том числе и с претензией на высшую справедливость. Впрочем, Артем знал, что именно этого ждет попавшая в беду женщина от единственного мужчины – потому что сама она, как правило, все свои простенькие жизненные ориентиры в такой катавасии растеряла. И она подспудно жаждет, чтобы взяли за руку и провели по мостику над пропастью, ругая при этом немилосердно, обещая всякие неприятности, и чем круче брань, тем крепче сжимали бы ее руку.

Артем покачал головой: действительно, они – мужчина и женщина, невзирая на ситуацию, невзирая ни на что. И, возможно, именно это выручит их, подскажет нужное решение – сперва ему, а потом уж он, как самый сильный и умный, сумеет убедить ее. И он уже чувствовал, что должно произойти между ними, чтобы она успокоилась, раскрылась полностью, доверилась, рассказала самую стыдную правду. Ведь она наверняка знала что-то такое, чему подсознательно сопротивлялась. И рассуждала по принципу: «Этого не может быть, потому что этого не должно быть!» Артем мог дать голову на отсечение – каким-то боком тут пристегнулся ее женатый друг или его предшественник, или они оба, или кто-то из их приятелей. Но Наташе проще было сунуть голову в петлю, чем допустить такое… Или он все же умудряется идеализировать ее чувство к семейному человеку?

Рассуждая, Артем несколько отвлекся от той конкретной Наташи, что сидела рядом, хлюпая носом и даже украдкой вытирая этот мокрый нос о его плечо. И упустил ее мысли, которые до сих пор улавливал более или менее точно. Не то чтобы он умел это делать, как те экстрасенсы, о которых ему приходилось читать в газетах, – нет, вряд ли, хотя не исключено, что в нем сидела такая способность. Но до сих пор он умудрялся угадывать, о чем она беспокоится, и своими вопросами попадал в точку. И тут возникла пауза – и он упустил Наташу.

Она внезапно качнулась назад.

– Нет, ничего не получится, – мотая головой, сказала она. – При чем тут все это? Чему быть – тому не миновать… Везите меня лучше, откуда взяли…

– Вы не верите мне?

– Почему я должна вам верить?

– Значит, была секунда, когда он разочаровал ее? Ведь она без лишних размышлений пошла за ним следом! Она послушно ждала, пока он привезет куклу, она безропотно приняла участие в подвешивании куклы, она сама дала свой адрес и указала окна! А после всего жтого, когда его поиск привел в такие тупики, куда ей совершенно не хотелось вместе с ним заглядывать, она вдруг отстранилась… Почему?

Причин могло быть много, но Артем нюхом почуял главную. Между ними все еще было огромное расстояние. Та ступенька в лестнице человеческих отношений, на которой они стояли, допускала определенный уровень откровенности, и не больше. Женщина почувствовала, что не может быть более откровенна, чем позволяет ей ступенька. А о том, чтобы подняться чуточку повыше, должен думать он, мужчина… И тогда она, отогревшись, расскажет что-то еще, а то, о чем шла речь, изложит чуточку иначе, и так – пока не иссякнет ресурс доверия, положенный следующей ступеньке. И мужчине опять придется подниматься чуточку выше и вести ее, бедолагу, за собой… Для этого пути нужно время, довольно много времени. А в распоряжении у мужчины и женщины – всего одна короткая ночь. К утру он уже должен узнать что-то такое, что позволит ему действовать.

Артем усмехнулся – все то же, все то же… Ночь, мужчина и женщина. И ему приходит в голову соответствующая мысль, а она подспудно ждет, когда же перейдут от слов к делу. Сколько раз в этой же обшарпанной «Волге», Бог знает на каких дорогах, сидела рядом с ним женщина, а мимо мелькало то, что позволяла увидеть в свете фар ночь. И оба молчали об одном и том же. Бывало, «Волга» сворачивала, забиралась в лес, гасила фары. Какое-то время спустя путь продолжался.

Сейчас они застряли в своем разговоре посреди спящего города. Некому заглянуть в окошко. Пес Арго спит на заднем сиденье и иногда постанывает и покряхтывает. Он возражать не станет…

И, раз уж это столько раз бывало с Артемом без любви, только потому, что пустынна была дорога, а рядом молчала женщина, и даже красота женщины не играла особенной роли, то почему бы и нет?

Благими намерениями вымощена дорога в ад, подумал Артем. Цель оправдывает средства, и так далее… Другого пути сейчас нет. Затевать еще раз долгий и нудный разговор о том, что он – единственный, способный помочь, но только нуждается в полной откровенности, не имеет смысла. Ей через что-то нужно переступить, чтобы честно рассказать о своем любовнике и его роли в этой истории. И нетрудно догадаться – просто нужно, чтобы любовник стал бывшим.

За долгие года Артем узнал, что внезапные бурные порывы не нуждаются в объяснениях. Скорее уж приходится объяснять женщине, почему бурного порыва не получилось. И если ни с того ни с сего начать целовать эту перепуганную Наташу, одной рукой придерживая ее затылок, а другой копаясь под сиденьем в поисках рычага, она, возможно, будет бормотать ерунду, но уж никак не удивится.

Но сперва он повел машину по ночной улице, где все-таки время от времени и транспорт появлялся, и люди проходили, свернул в переулок, проехал поглубже – и там остановился в удачном месте, на тротуаре, впритык к высокому забору.

– Конечно, вы не обязаны мне верить, – задумчиво сказал Артем, – но это было бы безумно обидно. Ведь мне так хочется помочь вам! Если я ничего не смогу для вас сделать, это будет ужасно. Понимаете, бывают такие встречи – роковые, что ли… Встречаешь человека в какой-то сумасшедшей ситуации… Да что я говорю… Вы ведь и сами все отлично понимаете.

Наташа внимательно на него посмотрела.

– Понимаю, – ответила она, – только все это так странно.

– Иначе и быть не могло! – убежденно заявил Артем, выключил зажигание, повернулся к Наташе и притянул ее к себе.

– Ты сошел с ума! – прошептала она.

– Не говори глупостей, – мягко сказал он и поцеловал ее. Едва ощутив его губы, она обхватила его руками и тесно-тесно, насколько позволяла машина, прижалась. Вот что нужно было, чтобы хоть на час исцелить ее от страха. Вот что требовалось, чтобы она действительно отдала ему тяжкий груз своей беды – ему, сильному, спокойному, уверенному в себе. Только таким образом она могла поверить, что этот человек принесет ей спасение.

Артем нашарил первый рычаг – и Наташино сиденье подалось вперед. Тогда он протянул руку и отыскал сбоку второй рычаг, повернул его на сто восемьдесят градусов – и спинка отклонилась Артем переполз поближе к Наташе. Поснувшийся Арно в переполохе гавкнул и перескочил на переднее сиденье, заняв шоферское место. Артем умудрился шлепнуть его по боку пару раз – мол, все в порядке, спи дальше. Наташа прошептала что-то непонятное, он ответил поцелуем.

Все бы ничего, но Артем не любил некоторых слов – «милый», «миленький», тому подобных. Он и в более нейтральной ситуации от них морщился. А Наташа оказалась разговорчивой.

– Ой, миленький, как хорошо, какой ты хороший, как с тобой здорово, Артем, милый… – и все это она твердила, задыхаясь, на разные лады, целуя его в лицо и в шею. Артем предпочитал молчать, прислушиваясь к своим ощущениям. Он знал простейшие приемы пролонгации. С того времени, как он их освоил, делом чести для него было максимально ублаготворить подругу. А сейчас этобыло вдвойне важно – он боролся с этой женщиной за ее же собственную жизнь. И если бы ей не было сейчас с ним хорошо – он проиграл бы, только и всего.

Дождавшись ее стонов, напряжения и расслабления, он наконец-то отпустил на свободу и себя. После чего они еще полежали молча рядышком, теснясь на узком сиденье, вынужденные крупко обнимать друг друга, чтобы не набить синяков.

– Ты замечательная, – сказал, целуя Наташу, Артем.

Она ему действительно понравилась. Сперва он судил по внешности – ну, чересчур стандартную внешность сделала себе эта женщина, чтобы произвести впечатление на такого привереду. Он нагляделся на красавиц, знал в них толк, все его подруги были очень хороши собой – и юные, и постарше. Наташа, очевидно, брала лаской – а может, это она так цеплялась за единственного человека, который в беде оказался рядом.

Но настал миг, когда Артему кое-что стало ясно в ее нескладной судьбе, – это когда благодарность, перешагнув за грань, стала слащавой и назойливой. Кроме всего, он не выносил издевательств над своим именем. Близким женщинам лучше было не называть его Артемчиком и Артемушкой. Сперва он морщился, потом наводил порядок, и это было для них не очень приятно.

Здесь ему приходилось сдерживаться. И так же уверенно, как он владел собственным телом в любой ситуации, он овладел и собственным настроением. В конце концов, этого требовал его профессионализм.

Артем уже понимал, как эта женщина преследовала своей нежностью всех любовников по очереди, как нежность тяготила их, как недоумевала Наташа – а иначе и быть не могло, ведь кому-то должно было достаться все это богатство нераздельно! Где-то в другом городе росла практически чужая девчонка Люська, которой от Бога оно предназначалось. Но Люська получала шестьдесят, или сколько там, рублей в месяц, пальтишко из «Детского мира» и дешевые сапоги. К тому же ее присутствие в материнской квартире было обременительно для матери – и тут Артему стало интересно, бабка ли предложила сама забрать на жительство внучку, или Наташа спихнула шестилетнюю дочку с рук в надежде устроить личную жизнь.

Впрочем, «Сезам, откройся!» было сказано. Артем уже стал ее любовником, принял на себя волну восторга и благодарной нежности, и, следовательно, все, что было до него, автоматически становилось для Наташи недействительным.

И тут Артем оказался прав. Точнее, правильно угадал.

Но он не торопил теперь Наташу, домогаясь искренности. Он знал, что полчаса расслабленности окупятся – она заговорит сама, она расскажет про своего прежнего друга, потому что в глубине душщи поставит на нем крест. Конечно же, окажется, что он безумно ее любит, а из семьи не уходит, потому что – дети. И с женой он, истинный рыцарь, фактически не живет. А живет с Наташей, и вот она, так и быть, отпустила его на две недели – свозить семью на юг. Потому что дети – это святое.

Что-то в этом роде Артем слышал раза два от примерно таких же бедолаг, как Наташа. Но только тогда он выслушивал из вежливости. Теперь же от этого зависела человеческая жизнь.

Видя, что Артем как будто весь выложился и продолжения не будет, Наташа стала приводить в порядок одежду. Лежа это плохо получалось. Артем поэтому перебрался на водительское место, пропихнув задремавшего было Арго обратно на заднее сиденье. Пес перебрался – и перепугал Наташу, лизнув ее в лицо. Артем вернул оба рычага на прежнее место – и вот уже Наташа сидела рядом с ним, поправляя волосы и поглядывая в зеркальце над лобовым стеклом.

Посмотрел в это зеркальце и Артем. Увидел немолодого лысоватого мужчину с сухим лицом, морщинистого, почти безбрового, как и положено бывшему блондину. Вздохнул – чему тут нравиться? Однако же дамы не обделяют вниманием. Неужели срабатывает вечно заинтересованный взгляд и способность выслушивать любую их дребедень? Возможно, и профессиональная наблюдательность – он всегда замечал смену прически и новые туфли. Думал ли он, что эти качества, делающие его вполне конкурентоспособным среди красавцев-атлетов, понадобятся совсем в другой области?

– Дать тебе щетку для волос? – спросил Артем.

– Дай, миленький. Я ни на что не похожа.

– Напрасно ты так осветляешь волосы, – заметил Артем, доставая из бардачка щетку. – тебе бы больше пошли светло-русые. У тебя такой тип лица, что желтые волосы для тебя хуже погибели.

– Тебе не нравится? – растерялась она.

– Мне бы больше понравились светло-русые, – значительно сказал Артем. – И подлиннее. Тебе никто никогда не говорил, что мужчинам нравятся длинные волосы?

– Не всем, – строптиво ответила она.

– Которые со вкусом – тем нравятся. У тебя же такие густые волосы, зачем тебе эта банальная стрижка, будто у продавщицы из овощного магазина?

– И стрижка тебе не нравится?

– Возможно, мне не нравится то, что ты сделала ее на чей-то дурной вкус, – помолчав, сообщил Артем. – И хотела, чтобы она понравилась кому-то другому…

Честно говоря, он ждал хихиканья и какой-нибудь пошлости насчет ревности. Но иной возможности заговорить о женатом любовнике Артем найти не мог.

– Мало ли чего я хотела, – тут в голосе Наташи обозначилось недовольство, и Артем даже удивился – значит, положенного вранья не будет?

– Ему нравятся блондинки? – подначил Артем.

– Дуры ему нравятся! – отрубила Наташа.

– Ну, тогда мои шансы повышаются, – Артем даже приосанился. – Дурой тебя никак не назовешь. И давно ты догадалась?

– Чего – догадалась?

– Что ему дуры нравятся?

– Когда подсвечник продать уговаривал.

– Какой еще подсвечник?

Пауза была – в четверть секунды, не больше. Наташа вдруг сообразила, что брякнула лишнее. Но Артем не дал ей опомнитьсч, быстро протянул руку у нее за спиной и привлек ее к себе.

– Артемчик, люди смотрят! – спохватилась она, заметив краем глаза парочку заблудших прохожих, но от поцелуя не уклоняясь. – Ты что, сумасшедший…

– Мне тоже нравятся глупые женщины, которые сидят в два часа ночи в запертой машине и боятся целоваться, – заколдовал бархатным голосом Артем, – мне нравятся дурочки, которые боятся таких же ошалевших от свободы дурачков, ты погляди, они сейчас войдут в подъезд и тоже будут целоваться…

– Все-таки ты сумасшедший… – прошептала она и вдруг заметила, какое время показывают часы на панели. – Артем! Гляди! Ведь уже третий час! Господи!…

– Вспомнила? – жестко спросил Артем. – А теперь давай выкладывай, что за подсвечник, почему понадобилось его продавать и какое отношение к нему имеет этот твой Шурик.

– Какой еще Шурик? – изумилась Наташа. – Витя он, а не Шурик.

– Витя? Хорошее имя. Ну, девочка, начинай, благословясь. И учти, что Витя только что ушел из твоей биографии. Был Витя – и нету. Ты ведь сама это прекрасно знаешь, миленькая.

Последнее слово Артем употребил, невзирая на внутреннее сопротивление. Ему самому была противна фальшь собственного голоса. Но словечка нравилось Наташе – возможно, называя Артема миленьким, она ждала и от него того же?

– Ну, я его в сарае нашла… – опустив глаза, призналась Наташа. – Раз в жизни повезло. Под дровами кусок стены провалился, а там коробка со всякой дрянью, туфли какие-то дореволюционные, карточки, муфта меховая, уже ни на что не похожая, и этот подсвечник.

– Клад, стало быть, выкопала, – подытожил Артем. – Ну и как ты им распорядилась? Муфту, конечно, приспособила к вечернему туалету, в туфлях будешь по ресторанам ходить…

– Ой, Артемка, по ним же помойка плакала! – вдруг развеселилась Наташа. – Этим же туфлям сто лет было! А муфту я сквозь газету брала! Она же вся расползлась! Смеху было! Игорь тоже покатывался – клад нашла! Говорил: нужно в муфте швы распороть, брилики поискать! Я ему говорю – сам пори, я к этой дряни даже не прикоснусь! Ну, мы договорились – добыча пополам.

– Погоди, Наталья, какая добыча? – поддержал ее смехом Артем. – Вы что, действительно камушки нашли? Вот это да!

– Ага, камушки! Брилики! Ведро бриликов! – тут Артем понял, смех-то у женщины нехороший, крепко обнял ее и легко куснул за ухо, напоминая, что их амурная игра продолжается. Она поцеловала его в нос, прижалась и опять оттаяла.

– Не нашел он, конечно, ни фига, – продолжала Наташа. – Только ввозился весь, из нее же шерсть клочьями лезла и по воздуху летала. Он этой дряни нанюхался, ругаться начал.

– А зачем ему половина добычи вдруг понадобилась? Машину купить захотелось?

– Да на кой ему машина? Он в такси работает, она ему и на работе осточертела. Верашки дома как раз не было, когда мы этот клад потрошили, он сказал – с первых же больших денег уйду ко всем чертям, квартиру куплю, хоть конуру, да свою, чтобы от этой стервочки подальше… Ой, Артемчик, это тебе совсем ни к чему знать. Соседи у меня хорошие. Я и с ним, и с ней прекрасно лажу. Вераша меня всегда замечательно понимает. И насчет Вити – тоже все о’кей! И Игорь тоже понимает. Когда Витя приходит, мы даже на кухне все вместе чай пьем. Они только между собой, ну, ты понимаешь… Поженились совсем молодые, детей не получилось, разводиться – это или ему под забором жить, или ей. Ты же знаешь, разменяться, когда в коммуналке, вообще очень сложно. А одну комнату в коммунадке вообще можно только на такую же конурку выменять, на две ну никак не получится. Вот он и искал в муфте брилики.

– Ну и отдала бы ты ему половину? – полюбопытствовал Артем.

– В долг бы, конечно, дала, – деловито ответила Наташа. – Оформили бы у нотариуса расписку, все чин чином. Он, когда муфту потрошил, все мне объяснил.

– А свою половину на что?

– Как это на что? Тоже на квартиру, конечно! Артемчик, родненький, ты когда-нибудь жил в коммуналке?

– Считай, что жил.

Если быть до конца честным, как раз в своей замечательной двухкомнатной квартире, все удобства, центр Москвы, возле Никитских ворот, даже гараж – и тот поблизости, Артем практически не бывал. Так, гостил раз пять-шесть в году по два-три дня, все остальное время квартира пустовала, и покрывались московской пылью два импортных гарнитура в комнатах и один советский – кухонный. В классических коммуналках он иногда бывал в гостях. А вообще жилищные условия случались самые разнообразные. Из комнатехи с разбитыми стеклами и ручными тараканами, откуда в туалет ходишь коридором с тремя поворотами, в душ вообще спускаешься на два этажа, а стряпаешь внизу, где на общей кухне к двум плитам – очередь в дюжину молодых мам с детишками на руках, – так вот, из этго рая он переезжал в апартаменты с радужно-переливчатыми портьерами на окнах, цветным телевизором и холодильником, финским санфаянсом в ванной и вежливыми горничными, каждая из которых привычнее шпарит по-английски, чем по-русски. Но были в этой роскоши некие сиюминутность и иллюзорность, не позволявшие принимать ее всерьез и наслаждаться ею. У Артема, впрочем, хватало чувства юмора на все, даже на быт.

– Ну, значит, понимаешь, о чем я. Господи ты мой Боже, хоть бы на старости лет пожить по-человечески!

– И дочку бы к себе взяла… – мечтательно произнес Артем.

– Люську? Нет, я иначе думала – Люську прописать сюда и оставить ей эту комнату. А что? Комната большая, красивая даже. А что с потолка течет – так дом через год на капитальный ремонт, может, поставят. И все-таки центр, все поблизости, техникум этот самый – и тот всего за четыре квартала.

Артем усмехнулся в глубине души – все та же история, все та же надежда на мужика, которого можно приманить – если повезет, то квартирой. Конечно, какая-то логика в эгоизме Наташи была. Артем не раз наблюдал семьи, где взрослые дети разбежались кто куда, а осталась доругиваться пара стариков. Сорок лет эти старики все собирались развестись, сорок лет твердили друг дружке и всему миру, что лишь ответственность перед детьми удерживает их в одной семейной упряжке, и вот настал час свободы – и что же? Оказалось, что единственное существо, которое будет врачевать его болячки и выслушивать его воркотню вплоть до смертного часа – это она, осточертевшая и единственная. Оказалось, что кроме этого старого черта, изводившего ее то выпивками, то загулами, то ревностью, некому подать ей, прихворнувшей, стакан чая с медом. Наташа, возможно, боясь самой себе признаться в мыслях об этих последних годах, искала того старого черта, который будет лет через двадцать помирать рядом с ней, рядом с которым и ей помирать будет не так одиноко. А Люська – Люську, когда нужно, вызовут телеграммой.

Наташа еще похвалила свою комнату в коммуналке, особенно отметив большое окно, телефон, ванную с кафелем, где помещается, кроме всего прочего, и столик, и табуретка для удобства стирки, где стоят и не мешают обе стиральные машины.

Наташа тосковала по маленькому женскому раю, где можно с наслаждением кулинарить, с восторгом мыть посуду, блаженствовать за стиркой и так далее, где сознание, что на полировке ни пылинки, а обувь в прихожей выстроена по ранжиру, наполняет душу неизъяснимым счастьем. Артем понял – вот этим она готова заниматься двадцать пять часов в сутки, а если будет, кому похвалить ее старания, – то и все двадцать шесть. А ее, бедолагу, снабдили трудовой книжкой и посадили за облупленный стол в неком управлении. И зачем это управление, что за цифры проходят через Наташины руки, никто не знает, и сама она – меньше, чем кто-либо. И выполняет она свои обязанности так же бездарно, как все ее соседки по комнате, сидящие за такими же столами. А талантишко-то в течение восьми проклятых часов криком кричит – дура, в «Хозяйственном» набор эмалированных кастрюль продается, дура, напротив ситчик привезли и лен на простыни, дура, брось к черту свой калькулятор, сходи и купи цветов и поставь их дома посреди стола в большой вазе лилового стекла, с кружевным верхом и тяжелой ножкой! Да… Вот именно эти вопли и понимал Артем лучше, чем кто-либо.

Он подумал: распутать бы поскорее всю эту историю, проститься и несколько лет спустя найти Наташу хозяйкой собственной квартиры, забывшую про амурные проказы, просто гостепримную, с дорогой посудой и салфеточками на столе, чтобы сварила удивительный кофе, чтобы угостила на славу, и порадоваться за нее…

Но радоваться было рано. Он еще ничего не распутал.

Артем быстро пробежался в памяти по их разговору после возни с сиденьем. Подсвечник! Пора бы и вернуться к нему. Что-то интересное связано с этим подсвечником, какое-то недовольство Наташи ее дружком сердечным. Из-за подсвечника у них явно был неприятный разговор.

– Да, – сказал он в ответ непонятно на что, толком не расслышанное, и, вообразив себе мелькнувшую несколько секунд назад перед глазами картину с Наташей в роли гостеприимной хозяйки на фоне прибранной квартирки, заговорил с воодушевлением:

– Ох, Наташка, мужика бы тебе стоящего – ты бы уж расцвела. Он бы деньги в дом приносил, тебя бы с работы твоей дурацкой забрал. Хозяйство было бы – полная чаша! Китайский сервиз за четыре тысячи, аппаратура японская, видак, ну, все, что надо! Гости придут – пожалуйста, кофе с коньячком под хорошую кассету, хрустальную люстру выключить, свечки в дорогом подсвечнике зажечь, знаешь, ароматические…

– А как по-твоему, сколько может стоить красивый подсвечник? – явно забыв, что продолталась о нем раньше, дипломатично поинтересовалась Наташа.

– Смотря какой, – сразу ответил Артем и задумался. Хотя ему приходилось иметь дело с антиквариатом, но это были фамильные вещи, переходящие в семьях от поколения к поколению, и он мог, положим, отличить дорогую штучку от явной подделки, но почем теперь эта штучка в комиссионке – понятия не имел.

– Ну… Есть старинные бронзовые, парные. Эти – страшно дорогие. Есть серебряные – там, кажется, из расчета то ли двадцать, то ли тридцать рублей за грамм серебра. Есть, кажется, фарфоровые… Понимаешь, разброс очень большой?

– Сколько мог бы стоить подсвечник вроде серебряного, но очень красивый, с листочками? – прямо спросила Наташа.

– С какими листочками? – деловито, но с трудом удерживая улыбку, поинтересовался Артем.

– Там такие рогульки, куда свечки вставляют, и они вроде как из листочков, ну, как стволик, как стебель с цветком вылезает, – стала объяснять Наташа. – И краешки у листиков загибаются очень красиво. Может такой подсвечник стоить шестьсот рублей?

– Может, – уверенно сказал Артем. – Наверняка может. Это зависит от сплава, от величины подсвечника, от работы, от веса, от клейма мастера или мастерской. Он и шестьсот тысяч может стоить, и шесть рублей.

– Он вот такой, – показала Наташа руками, – с двумя рогульками и листиками. Артемчик, он действительно очень красивый! Я его еще вычистила с содой, так вообще засиял!

– Но ты хоть кому-то его показывала?

– Конечно! Мы же все сперва решили, что он серебряный! Витя снес его к какому-то мастеру, тот сказал, что с серебром и рядом не лежало, но вообще вещь интересная, он бы сам ее охотно купил. И цену предложил. А я не захотела продавать.

– Деньги, что ли, у тебя лишние появились?

– Да нет… Жаль стало. Понимаешь – раз в жизни повезло – и менять эту прелесть на какие-то шестьсот рублей? Может, это я удачу свою нашла?

Артему пришлось хмыкнуть, чтобы подавить выскочившее было словечко. Удачу она свою нашла! Похоже, именно эта удача чуть не загнала ее два часа назад в петлю.

– А ты не смейся, – Наташа, видимо, восприняла подсвечник всерьез. – У нас на работе Нинка, машинистка, однажды сережку нашла на улице, хорошенькую такую, золотую, с камушком. Мы ей все говорили – продай, на что тебе одна сережка? А она не захотела, сказала – а может, это моя удача? Отдала сережку переделать на колечко – и через месяц с хорошим человеком познакомилась, замуж вышла. Видишь? А Светка потеряла свою цепочку – она на цепочке бабкин медальон носила – и заболела. Так она вышла из больницы, весь дом перерыла, все растребушила – и знаешь, где цепочку нашла? У нее замочек сломался, когда Светка в туалет ходила, а у нее там коврик мягкий, не слышно было, как медальон стукнул. Так эта цепочка и лежала под унитазом в щелочке. И Светка выздоровела!

Артему хотелось сказать, что выздоровела Светка после больницы, но он воздержался – понял, что имеет дело с управленческим женским фольклором, а это – неприкосновенно.

– А если бы подсвечник оказался серебряным? – только и спросил Артем.

– Продала бы! – решительно сказала Наташа. – И купила квартиру.

– А удача? – поддел, как ему казалось, Артем.

– Так это и была бы удача, что серебряный! Значит, мне бы сама судьба такие деньги на квартиру послала… А может, Бог… – неуверенно закончила она.

– Тогда понятно. Серебряный подсвечник – это живые деньги, а несеребряный – талисман, – подытожил Артем со всей серьезностью.

– Ну да! – обрадовалась Наташа, что ее наконец-то поняли.

– Значит, твоему Виктору было плевать на талисманы, ему зачем-то вдруг понадобились шестьсот рублей, и он стал уговаривать тебя продать подсвечник тому ювелиру? – ласково спросил Артем.

Наташа растерялась. Она уже забыла, о чем сгоряча брякнула, с чего начался разговор о подсвечнике. Она искренне не хотела закладывать своего женатого избранника – это само как-то вылезло на свет Божий. И логика его поступков, все это время подсознательно казавшаяся ей какой-то нехорошей, вдруг стала раскрываться перед посторонним, или уже не очень посторонним человеком, и Наташе стало стыдно.

– Эти шестьсот рублей понадобились мне самой! – выпалила она. – Я же Люське пальто купила, себе косметику, в долги влезла, разве ты не понимаешь? Он обо мне же и беспокоился!

За такое интересное беспокойство головы отвинчивать надо, подумал Артем. Взял бы и выдал ей эти шестьсот рублей, для работящего мужика, даже и семейного, шестьсот рублей – не такие уж великие деньги. Должно быть, любовник был из тех красавцев, что регулярно стреляют у подруги то трешку, то пятерку – словом, сумму, о которой потом и заикнуться-то как-то неловко.

Прием был нечестный, он отлично сознавал это. Так можно говорить только со своей женщиной, которую за дело и поругать не грех, потому что – своя, и она прекрасно знает это. Артем понимал, что его тон – совершенно ненужная надежда для Наташи, которой надоело быть ничьей. Но времени, чтобы узнать правду о ее странном самоубийстве, оставалось уже очень мало. Если учесть, что Артем пока еще очень незначительно продвинулся в своем дилетантском расследовании… Ему нужно было укреплять и укреплять в этой бедолаге сознание, что она для него – не случайный эпизод, что у их отношений отличная перспектива. Потом, когда он нападет на след, когда ему все станет ясно… Да, потом, когда в ее откровенности уже не будет нужды, она крепко разочаруется в своем спасителе. Пускай… Была бы только жива.

– Я же думала, что подсвечник серебряный! – воскликнула Наташа. – Мне поэтому Табакова и денег дала!

Артему все стало ясно. Он прямо-таки увидел перед глазами эту картину – взъерошенная Наташа врывается в свою контору, захлопывает дверь, испускает победный вопль: «Девочки, чего я вам расскажу!!!» Слетается кучка сорокалетних и старше «девочек». Хохочут над поисками бриллиантов в муфте. Интересуются фасоном дореволюционных туфель. Восклицают: «Счастливая ты, Наташка!» И что же из этого следует? Похоже, следует такая глупость: вряд ли Наташа рассказала «девоскам», что подсвечник оказался липовый. Во-первых, тогда у у нее сразу начнут выпрашивать денег в долг и трубовать возврата долгов. А так – святое ж дело подождать, пока она с максимальной выгодой продаст свое сокровище!… Стоп. Даже если по двадцать рублей за грамм плюс работа… Уж не это ли – те двадцать пять тысяч, из-за которых заварилась вся каша?

Тут Артему стало кисло. Он представил себе, какая толпа народа знала, что Наташа откопала в сарае клад. Все ее коллеги по управлению. Все школьные подружки. Все бабка, круглосуточно сидящие в грязном дворе у казенной песочницы без песка. А о том, что чудо не состоялось, знал, очевидно, только Витя. И ювелир, которому он носил подсвечник на экспертизу. Что же из этого следует? Имеет ли экспертиза какое-то отношение к событиям этой ночи?

– Послушай, этот твой… Витютя… – Артем употребил совершенно отвратительную кличку, которую навесили языкастые девчонки на его однокашника по училищу. – Он тебя с ювелиром-то хоть познкомил?

– А зачем? – удивилась Наташа.

Артем еще раз подумал – такие должны безвылазно сидеть дома и стряпать, выходя только в сопровождении мужа, и чтобы деньги лежали только у него в кошельке. Таким давать деньги в руки опасно. И доверять им решать их собственные проблемы – опасно.

– Ты, красавица моя, когда-нибудь в «испорченный телефон» играла?

– Ну, играла.

– Откуда ты знаешь, что именно сказал ювелир твоему Витюте? А?

– Но, Артемчик, зачем бы Витя стал мне врать?

– Да хотя бы затем, чтобы ты продала подсвечник за шестьсот рублей тому хмырю, а потом они вместе продали бы его за двадцать пять тысяч. Такие события иногда тоже бывают.

– Вите бы это даже в голову не пришло, – явно задергавшись, возразила Наташа. – С чего ты взял?

– По крайней мере, к шантажу твой Витютя отношения не имеет, – принялся рассуждать Артем. – Он единственный знает, что у тебя нет никаких двадцати пяти тысяч и что ты понятия не имеешь, где их взять. Ты же убеждена, что подсвечник стоит в лучшем случае рублей шестьсот.

– Я и так знала, что он ни при чем, – гордо ответила Наташа. – Он же две недели как на юг уехал!

Артем вздохнул – женщины неисправимы.

– И все эти две недели ты никому не говорила, что твой подсвечник – одно надувательство?

– Никому…

Разумеется, ей приятно было чувствовать себя миллионершей, подумал Артем, строить с «девочками» наполеоновские планы набегов на ближайшие комиссионки. Она даже забывала порой сама, что никаких двадцати пяти, илисколько там, тысяч не получит. А поскольку она-то знала правду насчет своих финансов, ей и в голову не пришло, что кто-то всерьез на них польстится. Тем более – вряд ли коллеги догадались разработать такой сложный план и умудрились умыкнуть девчонку.

Артем попытался свести все, что выяснил, воедино.

Кто-то был уверен, что Наташа нашла клад ценой в несколько десятков тысяч. Этот кто-то был достаточно хорошо знаком с ее дочерью, чтобы завезти Люську куда-то на дачу, к примеру, и запереть. Затем аноним стал звонить и подбрасывать записки. И вдруг случилось нечто, изменившее его планы. Возможно, Наташа нечаянно напала на след шантажиста. С его точки зрения, ситуацию могла спасти только ее смерть.

– Значит, так, Наташка! – бодро начал Артем. – У меня две версии. Первая – не очень приятная. Твой шантажист боится, что ты по телефону узнала его голос и поднимешь бучу. Оевидно, он больше не может держать твою Люську там, где ее запер, и для него лучший выход из положения – тот, который он тебе предложил. Вторая, более приятная версия – Люська от него сбежала.

– Ой, Артемушка!…

– Сбежала, говорю, и ему важно разобраться с тобой, пока девочка не добралась до дома. Кстати, знала ли она всю эту историю с подсвечником?

– Я ей ничего не говорила.

– А кто-нибудь другой мог рассказать?

– А кто? – наивно спросила Наташа.

– Она к тебе на работу приходила?

– Забегала.

– Ни с кем из твоих коллег наедине не оставалась?

– По-моему, нет. Мы с ней сразу вместе обедать шли.

– А если бы она узнала, что у тебя такие деньги завелись?

– Со свету бы меня сжила, – буркнула Наташа. – На колготки бы все убухала! Я ее, транжиру, знаю.

– Артему хотелось съязвить насчет наследственности, но воздержался. Он почувствовал, что уже тепло, тепло, почти горячо!

Могло же быть и так – кто-то из «девочек» нашел возможность рассказать Люське про подсвечник. Заьем они договорились, и Люська поселилась безвыходно дома у «девочки», оттуда и посылала кошмарные записки. Нашли кого-то, чтобы говорил по телефону уголовным голосом. И все же – почему белый капроновый шнур и сосна на отшибе?

– Придется нам, красавица моя, сейчас взять блокнот и составить два… или лучше три списка. Первый – кто знал правду насчет подсвечника. Вернее, то, что ты считаешь правдой. Второй – те, кто бы убежден, что ты вот-вот получишь деньги. Третий – у кого из твоих подруг и сослуживиц есть машина.

– При чем тут машина? – удивилась Наташа.

– При том, что не поедет же твой шантажист на такси смотреть – повесилась ты или еще рыдаешь! – не выдержал Артем. Действительно, баба – она и есть баба, ей не то что все разжуй, не то что в рот положи, но еще и челюсть ей захлопни, еще и подзатыльник дай, чтобы от неожиданности проглотила.

– Понимаешь, если шантажист попросит таксера высветить твой висящий силуэт, тексер его первым делом в милицию отвезет, – помолчав, объяснил Артем. Но она ничего уточнять не стала.

Она только вздыхала коротко и молчала.

Арем достал из бардачка блокнот и видавшую виды шариковую авторучку. Нашел чистый листок. Приготовился писать.

– Ну?

– Что – ну?

– Кто знал, что подсвечник – фуфло?

– Витя… Игорь с Верашей… Им Витя сам сказал. Я…

– Не густо. Тем более – ты уж прости, но Витя-то твой мог и обмануть тебя насчет подсвечника. Кто был убежден в твоем богатстве?

– Все…

– Фамилии!

– Тарасова, Сенькова, Берман, Фигуркина, Чернышевская, Петрова, Котлякова, Файнштейн… – сперва затараторила, а потом уже с сомнением заговорила Наташа. – Нортон… Захаренко… Смидович…

– Это все женщины? – уточнил Артем.

– Женщины…

– Подружки?

– Работаем вместе.

– А ты с ними как, не ругаешься, ладишь?

– А чего нам делить? – удивилась Наташа.

Артем задумался. Вполне могло быть, что эта размазня со всеми действительно ладила. Могло быть и другое – она, сама того не замечая, наживала себе врагов. А потом приписывала внезапные неприятности судьбе. Артем внимательно посмотрел на размазню. Похожа ли она на человека, бессознательно вызывающего неприязнь у себе подобных? Вроде не похожа. Ничем не выдающиеся фигура и лицо. Чисто по-женски ей может позавидовать разве что какая-нибудь патентованная уродина… бездетная женщина?… Все-таки лучше иметь взрослую дочь, чем не иметь никого. Артем знал, что можно спятить от зависти и по куда менее значительному поводу.

– Они, твои сослуживицы, – все замужние?

– Почти все.

– А дети тоже почти у всех?

Наташа задумалась.

– У Нортон пока еще нет. И у Фигуркиной. Так ведь они еще молоденькие совсем.

Прокол, подумал Артем. Завидовать приходящему раз в неделю женатому любовнику – до этого, кажется, замордованная бытом советская женщина еще не докатилась… А если зависть вспыхнула вдруг при известии о серебряном подсвечнике? И никаких глубинных корней не имела?

Да, лучше бы уж Наташа не находила эту мерзкую штуковину. Злая шутка судьбы – вот что это было такое.

Тупиковое состояние проблемы разозлило Артема. Он все еще был уверен, что в Наташиной памяти хранится разгадка этого странного дела. Но чтобы подробно расспросить ее обо всех этих Петровых и Тарасовых, ночи будет мало. А ведь придется, черт возьми! Он обещал помочь, он обещал помочь… Она потому и расслабилась после близости, что точно и твердо уверена – уж теперь-то он ей обязательно поможет.

Артем задумался.

Две недели назад уехал на юг Витютя с семейством. Две недели наад приехала поступать в техникум Люська. Совпадение? Уехал Витютя, на прощание явно повздорив с Наташей из-за ее нежелания продать подсвечник за шестьсот рубликов. Приехала Люська и принялась ссориться с матерью из-за тридцатки на колготки и тому подобной дряни.

А тем временеи Наташа с «девочками» фантазировала о продаже подсвечника за неслыханные деньги. И если эта рождественская сказка дошла-таки до девчонки, то какой такой прилив нежности к матери она могла вызвать?

Скорее всего, при очередной просьбе денег на колготки Люська могла высказать все, что она думает о жмотихе, не желающей из своих двадцати-тридцати тысяч пожертвовать три десятки на родную дочь. Если она ни разу об этом не заикнулась – значит, или действительно не знала, или имела основания молчать…

– Послушай, твоя Люська действительно ничего не знала про подсвечник?

– По-моему, не знала…

– И ни разу не сказала тебе, что, мол, не жмотничай, мамаша, я же знаю, что у тебя есть денежки?

– Да это уж я от нее десять раз на дню слышала!

– Хм…

Вот и соображай теперь, выкрикивала Люська ткие обидные слова сгоряча, или имела в виду что-то конкретное, подумал Артем. Но, впрочем, могло быть ни то, ни другое…

Если допустить, что Люське кто-то просто намекнул – мол, есть у твоей мамочки бабки, есть, но для себя держит, так что ты, девка, пристань к ней покрепче, ну и так далее. Это могла сделать со зла любая из сослуживиц Наташи… Или из гуманности? Не исключено. А также в порыве борьбы за справедливость – мол, девка на выданье, ее сейчас одевать надо как куколку, а не жмотничать.

Опять тупик, потому что сослуживиц – миллион, плюс еще подружки давних лет, а времени – на часы даже взглянуть страшно.

– Погоди, Наталья… – сказал Артем. – А хоть один мужчина, кроме Витюти, знал, что у тебя подсвечник завелся?

– Наверное, на работе кто-нибудь, от девочек…

– А ты сама никакому мужчине об этом не говорила?

– Да нет же!

– Честное слово?

– Честное слово!

– Хм…

В глубине души Артему, при всей его неприязни к сорокалетним «девочкам», не верилось, что женщина может угрожать другой женщине такими вещами, как смерть ребенка. Очень уж велика для этого должна быть ненависть, и про такую пылкую ненависть Наташа, вероятно, знала бы раньше.

– Значит, врагов у тебя нет и не было?

– Господи, да кому я нужна!…

И Артем крепко задумался.

Он вернулся к подсвечнику.

Одно из двух – или этот чертов подсвечник был действительно фальшивым, и тогда все-таки «шерше ля фам». Или же он, проклятый, был серебряным! И тогда не обойтись без Витюти. Без любовника, обремененного драгоценным семейством, крепко недовольного решением Наташи оставить дома дорогую безделушку. А ведь как ему хотелось сплавить подсвечник тому самому ювелиру! Только вопрос – за шестьсот ли рублей?

Итак, предположим, ювелир с Витютей надули Наташу, в чем Артем не находил ничего удивительного – наоборот, такую растяпу грешно не надуть. Они договорились насчет дележки прибыли, и тут Наташа уперлась. Наверняка ювелир высказал Витюте все, что он думает о мужике, неспособном справиться с дурой-бабой. Витютя от комплиментов пришел в восторг. Так, пока все логично… И тут выяснилось, что приезжает Люська, или же оказалось, что она приехала.

Как мог использовать это событие Витютя? Попросить девчонку уговорить Наташу продать подсвечник? Вряд ли. Наташа услишком основательно уперлась. Похоже, что Витютя был для нее единственным светом в окошке – и раз она не послушалась его, тем более не поддалась бы на неуклюжие дочкины провокации.

Но Витютя обижен, его самолюбие ущемлено. Женщина, которая все для него делала по первому свисту, взбунтовалась. Возможно, сперва он хотел всего лишь чуточку ее проучить…

Он наверняка знал, где Люськин техникум, и без труда мог выяснить, когда там консультации. После чего ненавязчиво встретить ее, скажем, у дома:

– Привет, ребенок!

– Привет, дядь Вить.

– В техникум бежишь?

– Ну, в техникум.

– Пошли, провожу… Позавтракать-то успела? А то зайдем в кафешку, кофейку с мороженым, а?

– А ты, дяд Вить, чего такой добрый? Богатенький Буратино, а?

– Да нет, ребенок, я-то как раз не богатенький… Вчера дочке джинсы купить пришлось. У меня дочка на два года тебя младше. Если ей крутые джинсы на попку не натянешь, будет кислая ходить, а кому она кислая нужна? Понимаешь, я так считаю – если дочка подросла, то хоть золотые зубы изо рта продай, а одень-обуй ее как принцессу. Ведь мальчишки, дурачки, по одежке встречают. А у нее сейчас это главнейшая проблема – мальчишкам нравиться, понимаешь?

Тут Люська, скорее всего, кивнула, считая в уме: шестнадцать минус два будет четырнадцать, везет же соплячке, как у нее предок все понимает, наверняка прикинута по фирме, это в четырнадцать-то лет, и на дискотеках отбою от пацанов нет, еще бы – каждый раз в новом чем-нибудь!

Витютя подождал, пока девчонка додумает до конца эту несложную мысль, и опять предложил кофейку с мороженым, добавив при этом:

– А если ты торопишься, так вот тебе пятера, не стесняйся, бери! Потом, в перерыве, с подружками сходишь. Мать-то тебе, нверное, рубль в день на чай с пирожком выдает? А подорожало все до чертиков. Бери, бери! Должна же и ты по-человечески в кафе зайти, пирожных набрать, кофе со сливочками, соку ананасного, мороженого… Много ли радости в жизни, так хоть поешь…

Он знал, что Люська вступится за мать – хотя бы из гордости. Девчонка могла явно соврать – мол, мать снабжает деньгами выше крыши! И тут он мог бы ответить:

– Ну, не надо ля-ля! Я же вижу, как она тебя одевает! Ох, бабы, бабы… Ведь что интересно – деньги у нее теперь есть, как раз бы и купить тебе весь прикид. Не станешь же ты ходить на лекции в этой юбчонке! Летом, на консультации, еще ладно, а потом занятия начнутся, подружки появятся, в компаниях бывать будешь…

Люська могла и честно признаться: как же она даст мне на кафешку, если дома денег нет и зарплата у нее маленькая?

– Зарплата действительно маленькая, – должен был согласиться Витютя. – Но только ты меня, ребенок, не выдавай – она недавно на работе одну финансовую махинацию произвела. Видела у нее новую косметику? Ну вот… Там на десять таких косметик хватит…

Если Люська успела в прежние свои наезды познакомиться с матринским любовником, то почему бы и не состояться этому разговору?

Витютя вряд ли сразу замышлял уголовщину – он просто хотел надавить на свою подругу сразу со всех сторон. И только опять столкнувшись с ее упрямством, он понял, как надо разыграть карту под названием «Люська»…

– Наташа!

– Что, Артемчик?

Надо было удивляться тому, как терпеливо и покорно переносила Наташа его молчание.

– Скажи честно, давно ты с этим своим… Виктором?

– Ну, года четыре, наверное…

Раз они не надоели друг другу за эти четыре года, значит, встречались не слишком часто, подумал Артем. На что же рассчитывала Наташа? Может быть, поддерживала этот пошлый роман с не менее пошлой мыслью – как только замаячит на горизонте что-то перспективное, послать Витютю поискать ветра в поле? Или она слишком ограничена и привязчива для таких наполеоновских планов?

– Четыре года. Люська, значит, совсем детишкой была. Двенадцать лет?… Хм… Уж не очень-то и детишка. Как она его приняла?

– А какое ей дело? – искренне удивилась Наташа. – Она у бабушки жила…

– Но ведь она же с ним встречалась у тебя, – уверенно сказал Артем. – Он вас обеих в летнее кафе водил, мелочевку какую-нибудь Люське покупал, на кино полтинник подбрасывал, чтобы из дому умотала…

Наташа с удивлением посмотрела на него:

– Разве я тебе рассказала? Нет же! – воскликнула она.

– Нетрудно догадаться, – буркнул он.

Действительно, нетрудно! Сперва сочинить двухнедельной давности разговор между девчонкой и материнским любовником, а потом по этому мифическому разговору вычислить, как складывались их отношения четыре года назад.

К тому же Артем, бывало, и сам совал пацану в руку рубль с настоятельным требованием – пока не сходит в кино и не простреляет сдачу в тире, чтоб домой не возвращался! Было такое дело… Но давно. Когда еще на утренний сеанс пацанву за десять копеек пускали.

Итак, вдохновленная этим разговором, а может, и не только этим, Люська стала требовать колготок с серебряными листиками и прочей дребедени. И, разумеется, она сочла отвртительным купленное матерью пальто. Люська догадывалась, что в техникуме это будет самое сиротское, самое убогое пальто. И сапоги, естественно, тоже.

Близились экзамены. Люська уже понимала, что хорошо их выдержит. Она уже видела себя студенткой – со всеми вытекающими из этого последствиями. Здешние девчонки уже рассказали ей об окрестных дискотеках и тамошних нравах. Против нравов Люська не возражала, но при одной мысли, что ей придется весь вечер стоять у стенки, она готова была кричать и реветь от негодования.

Она уже знала, как ничтожна стипендия и что почем в здешних комиссионках.

Возможно, она поняла, что единственная ее надежда – на дядю Витю. Дядя вернется, как обещал, с юга, куда ему нужно вывезти семью, и поможет ей уломать маму. Вот уже назначенный им двухнедельный срок на исходе – и надо только почаще звонить ему, не стесняясь, ведь он ставит своих на юге и вернется один.

Артем представил себе, как они обе, мать и дочь, одна с работы, другая из автомата, накручивали один и тот же номер.

А Витютя уже прибыл и стал околачиваться возле техникума. Даже заглянул посмотреть расписание.

Как бы то ни было, он встретил Люську.

Возможно, ему даже повезло – он подстерег девчонку, когда она, чуть не рыдая, выскочила из дому после ссоры из-за тех самых колготок. И очень может быть, что она-таки расплакалась у него на плече, а он завел ее в ближайший подъезд, вытер ей платком нос, потащил в кафешку… Кстати, мог и к себе домой, потому что в кафешке в такую рань еще спиртного не подают, а дома…

– Не реви, ребенок, выпей-ка лучше, это здорово успокаивает.

– Я коньяка не пью…

– Да что ты, дурашка, боишься! Это же как лекарство. Сосудорасширяющее. Ничего с тобой от столовой ложки коньяка не случится. Сейчас мы его в кофеек плеснем…

Но, может, обошлось и без коньяка.

Они с полчасика кляли и ругали на разные лады Наташу. Дошли до того, что вот не ценит она такую старательную и способную дочь, а все потому, что понимает – никуда эта дочь не денется, вечером прибежит прощения просить и ужинать.

– А давай, ребенок, мы ее маленько проучим?

Квартира пустая. Витютя клянется, что пальцем Люську не тронет. И действительно – не трогает. Она спит в постели его старшей дочери, уверенная, что мать обзванивает морги и больницы. Люська в предвкушении, как гордо появится утром и в ответ на все вопли огрызнется: «Где была, там меня нет!» Тем более, что она осознает свою полную невинность – хоть к врачу ведите! А потом перепуганная Наташа в лепешку расшибется – лишь бы Люсенька больше не исчезала. Люська так и скажет – на этот раз, мамочка, я ничего не натворила, но в следующий – натворю. Ясно?

Значит, спала Люська и не знала, что Витютя, так подгадав, что Наташа была на работе, позвонил – и услышали соседи кошмарную историю насчет похищения Люськи и выкупа. Цифра же была у него на слуху – это во-первых. Во-вторых – он этой цифрой снимал с себя все подозрения. Ведь он был чуть ли не единственный, кто знал – никаких тысяч у Наташи нет… Вернее, Наташа считала его единственным, и это было самое важное.

Записку он написал сам. Если он поймал Люську возле техникума – то у нее была с собой сумка с тетрадями. Поддлать корявый почерк – невелика проблема.

Куда он девал Люську на следующий день – Артем сообразить никак не мог. Просто запер дома? Увез на чью-нибудь дачу? Напоил-таки коньяком? Или, что было бы уж вовсе отвратительно, уложил-таки в постель? Вариантов оказалась куча. Ладно, предположим, что и в постель. Шестнадцатилетняя девка по нашим временам – сама себе хозяйка.

Трех дней должно было хватить, чтобы довести Наташу до невменяемости. В милицию она не обратится – от страха за Люську. Опять же, знает, с какой скоростью действует милиция. Наташа будет носиться в поисках девчонок из техникума, которые последними видели Люську, постарается сколотить хоть несколько тысчонок и больше ничего не предпримет. Да – реветь еще будет круглосуточно.

Итак, Наташа созрела… Теперь главное – не допустить, чтобы мать с дочерью встретились. Способ жестокий, приказ шантажиста кажется бедной женщине бессмысленным, нелепые угрозы сработали, остается бросить к подножью сосны моток белого шнура. Потом соседи подтвердят – совсем обезуиела Наташа от исчезновения дочери… Стоп! Слишком много могут рассказать соседи. Пожалуй, Витюте следует позвонить им, предупредить, чтобы не болтали, припугнуть… или денег пообещать?…

Соседи, соседи… Витютины приятели… совместные чаепития… пожалуй, он уже знал, в какую сумму обойдется их молчание…

Итак, Наташи нет. Люська возвращается домой и узнает, чем кончилась затея. Реву, конечно, будет… Но жить-то надо. Она начинает продавать материнские вещи, продает окаянный подсвечник тому ювелиру, которого заботливо подсунет дядя Витя. Придется еще заплатить кому следует, чтобы Люську в комнате прописали. Если получится. Наташа-то не успела, да не очень и хотела…

Были в этой версии проколы. Артем сам их осознавал, но в целом она выглядела довольно стройной.

Теперь нужно было поскорее раздобыть подсвечник и выяснить, из чего он все-таки сделан.

Как ни странно, с этой задачей Артем бы справился самостоятельно. Он в своих странствиях много рукодельничал и возил с собой всякие реактивы. Если подумать хорошенько, найдется какая-нибудь зараза, которой можно проверить серебро…

Артем задумался – и едва не хлопнул себя по лбу. Это средство можно было купить в дежурной аптеке. Если надточить подсвечник с края, в незаметном месте, и капнуть на срез обычного йода, то серебро темнеет, другие металлы – нет. Старый способ, знакомый всем приемщикам в скупках, – вот он!

– В общем, так, Наташка, – подвел Артем итог не слишком приятных размышлений. – Едем к тебе домой. Я сам посмотрю, что это за подсвечник такой.

В глубине души Артем искренне желал, чтобы подсвечник оказался серебряным, хотя бы потому, что к концу ночи загадка оказалась бы разгадана и можно было спокойно снимать с ветки куклу. Потому что при дневном свете кукла неминуемо привлечет чье-нибудь внимание, и ее попросту сопрут.

Значит, если подсвечник серебряный, то Витютя уже проехался мимо сосны, уже убедился, что Наташа выполнила приказ, и теперь его главная задача – спрятать концы в воду. Припугнуть соседей. Разобраться с Люськой. И, пожалуй, ему важнее именно разобраться с Люськой – она слишком много знает про всю эту историю. Люську в общем-то можно и запугать. Жуть какая-то…

Значит, если подсвечник серебряный, нужно будет срочно выпытывать у Наташи адрес любовника и нестись туда. А там – по обстоятельствам.

– Не поеду! – воскликнула Наташа. – А вдруг он проверять будет, где я?!

– Каким образом? – поинтересовался Артем. – Заглянет в окошко на шестом этаже?

– Свет в окошке увидит, – прошептала Наташа. – Да мало ли как?… Артемчик, родненький, не пойду я туда, боюсь, понимаешь? Вот он сейчас думает, что я там, в лесу… О Господи!… И Люську не тронет! А если он поймет, что меня там нет… Артемушка, ты же обещал помочь, а ты все портишь!

Артем восхитился женской логикой.

– Послушай, Наталья, – властно сказал он. – Я должен увидеть этот подсвечник. Понимаешь, должен. У меня в голове одна мысль есть.

– Мысль? – с надеждой спросила Наташа.

– Ну, мысль. Мне этот подсвечник, может, на полчаса всего и нужен. Ты только забеги, схвати его и… Стоп. Ты дашь мне ключ, и я сам за ним схожу.

– А соседи? – растерялась Наташа. – Что они подумают?

– Соседей я беру на себя, – пообещал Артем.

И включил двигатель.

Он возвращался к Наташиному дому и думал – а в самом деле, чем заняты сейчас соседи? Ведь они знают, куда отправилась Наташа. Но им проще, они люди посторонние. Может они считают все это чьей-то злой шуткой – такой, что шутник выйдет из-за дерева в самую последнюю минуту с жизнерадостным хохотом. Интересно, если во всем виноват Витютя – позвонил он им уже, пригрозил, или откладывает до утра?

– Ключи, – сказал Артем, останавливая машину и протягивая руку.

– Вот… от входной два и от комнаты…

– Где этот чертов подсвечник?

– Так на трюмо же, у меня большое трюмо-трельяж…

– Ясно. Останешься здесь с Аргошкой. Если чего – жми на сигнал.

Артем показал, как это делается, и вышел из машины.

Поднимаясь по лестнице, он прицепил ключи к своей связке.

Стоя перед дверью, он сосредоточился. Нужно было войти в образ перепуганного, мучимого нехорошим предчувствием, при всем при этом застенчивого и интеллигентного человека, именно некоторой растяпистостью внушающего решительно всем доверие, граничащее с покровительственной нежностью.

Артем нажал на кнопку звонка.

Это был звонок наподобие сирены, который мог гудеть хоть полчаса, если не убирать пальца с кнопки. Но Артему важно было как раз нерешительно звякнуть, как бы извиняясь за позднее явление.

– Кого там черт несет? – раздался мужской голос из-за двери.

– Здравствуйте, – ответил Артем. – Извините, пожалуйста. Мне бы Наташу.

– Сейчас кликну.

Артем ждал с полминуты, искренне удивляясь выдержке соседа.

– Ее нет дома, – сказали из-за двери.

– О Господи! – совершенно с Наташиным выражением воскликнул Артем. Она вкладывала в слово столько растерянности и отчаяния, что Артем невольно использовал это как удачную находку.

– Послушайте! – воззвал он к соседу. – Мне нужно срочно поговорить с вами! Вы извините, но это очень важно! По-моему, Наташа попала в большую беду!

– Да кто вы такой? – спросил сосед.

– Я друг Виктора, Артем. Может, он вам говорил?

– Вроде не говорил. Ну, заходите…

Дверь ткрылась. Артем вошел и оказался в длинном коридоре, заставленном всякой ухлядью.

Он посмотрел на соседа, пытаясь единственным взглядом просветить этого человека насквозь.

А чего там было просвечивать – крупный мужик, еще в штанах и джинсовой рубашке, уже в домашних шлепанцах, рожа широкая, гладкая. Есть женщины, балдеющие от таких здоровенных, плечистых мужиков – и этого Артем понять не мог, он-то невооруженным глазом видел их примитивную сущность сытых самцов. А вот женщины не видели. Или она прояснялась для женщин с большим опозданием? То, что жена этого Игоря, Вераша, с ним, по словам Наташи, не ладила, даже понравилось Артему.

– Еще раз извините, – сказал Артем Игорю. – Такое дело… Понимаете, у меня телефон на автоответчике… Недавно поставил. Дорогая игрушка – а вот надо же, пригодилась!

Этот лепет сделал свое – Игорь заинтересовался.

Он и изначально-то не был склонен к агрессивности, хотя гость в три часа ночи – явление неприятное. Но он не спал, он был вполне активен.

– Давайте-ка к нам в комнату, – предложил Игорь. – Мы еще не ложились.

Артем попытался сообразить – из-за Наташи, что ли, они не ложились? И, к счастью, не задал дурацкого вопроса. Потому что Игорь безмятежно объяснил и сам:

– Я только что со смены. У нас ведь как – отстреляешься и ждешь, пока подвезут. Вераш! Мы зайдем, ладно? А то – чего же в коридоре?

Арем ощупал в кармане связку, нашел ключ от Наташиной комнаты. Главное теперь было – панически потребовать осмотра этой самой комнаты, авось найдется какой-нибудь след! В том, что ему удстся стянуть подсвечник, Артем даже не сомневался. Он знал элементарные приемы отвлечения внимания, он уже чувствовал, как холодные ветви подсвечника заползают сзади за пояс штанов.

Вышла Вераша – тонкая, в туго захлестнутом на талии красивом халате. Артем удивился – соседка оказалась ничего… И какого лешего им ссориться, подумал Артем, красивая ведь они пара, он – большой, широкий, основательный, она – легкая, точеная. Но тут Артем вспомнил, что при союзе сытого и примитивного самца с красивой и неглупой женщиной только первые несколько месяцев все складывается благополучно. Он сам как-то со злорадством наблюдал такую парочку. А что Вераша очень даже неглупа – он почувствовал сразу.

– Здравствуйте! Артем! – насколько можно неуклюже представился Артем. – А я, собственно, Наташу ищу…

На этих словах Игорь подтолкнул его, и Артем оказался в комнате.

Комната выглядела маленькой из-за крупной мебели, особенно торчала полированная стенка из четырех секций. В этой комнате все было «как у людей» – и диван, еще не разобранный на ночь, и кресла, и журнальный столик – но весь этот навязанный советскому человеку рехнувшимся дизайнеров неуютный уют, тиражируемый в сотнях городов десятками мебельных фабрик, вызвал в Артеме острое чувство жалости, почти такое же, как Наташа под сосной.

Ему всегда было жаль людей, боящихся жить на свой вкус и лад, в чем бы это ни проявлялось. Приобретение мебельного гарнитура было, с точки зрения Артема, одним из крайних проявлений такого страха. Если бы он знал, что старшая сестра, которой он опрометчиво выдал немалые деньги на обстановку московской квартиры, привезет эти стандартные полированные чудища, он бы занялся квартирой сам. Вообще ему мечталось побегать по комиссионкам и откопать из рухляди одно-единственное кресло, но старинное и с высокой спинкой, пуфик с бахромой под ноги, круглый столик на одной ноге, еще столик для шахмат с инкрустированной доской, старый буфет с точеным деревяннм виноградом, как бы нависающим над застекленными дверцами, а еще настоящий сундук с тяжелой крышкой.

Все это не сбылось…

И вот, пожалев тогда себя, обреченного таращиться на пыльную полировку и не нашедшего в себе мужества сходу избавиться от этой дряни, Артем жалел всех, ставших рабами гарнитурных монстров. И это уже было в нем неистребимо.

Наташа не так уж много рассказала ему о соседях, а сам он не хотел расспрашивать ее в машине, что-то ему подсказывало, что перед разговором с ними лучше просто помолчать.

И вот он посмотрел на вошедшую следом Верашу, усмехнулся в душе – нашла с кем связываться, голубушка… – и начал бестолковый монолог, вся прелесть которого была в постоянном заглядывании в глаза слушателей и в извиняющихся улыбках.

– Вы понимаете, я поставил автоответчик. И сперва забывал его включать, а недавно научился, то есть привык… Я сегодня тоже очень поздно домой приехал…

А между тем он искал на лице Вераши следы тех слез, которые она, как рассказала Наташа, проливала с ней вместе после приказа по телефону загадочного шантажиста. Ведь обе женщины метались вместе, то впадая в отчаяние, то вспыхивая надеждой – а вдруг действительно чья-то идиотская шутка? И Вераша должна была бы с нетерпением ждать соседкиного звонка – мол, обошлось, шутник объявился! Возможно, потому она и не ложится, подумал Артем, ведь позднее возвращение мужа – это уже семейная традиция, обычно в таких случаях хорошая жена оставляет на кухне ужин и ложится спать.

– Но вы уж извините, что я так к незнакомым людям вломился! Дело, ей-богу, очень важное! Понимаете, если бы не этот звонок… Вы уж простите меня, Верочка… Ведь вас Верой зовут?.

Игорь при нем называл жену по имени, это Артем помнил точно, но ему нужно было сейчас на брюхе ползать, чтобы потом, когда дойдет до вскрытия Наташиной комнаты, все прошло благополучно. Ему нужно было быть обаятельным растяпой и неудачником, который весь – на поверхности, ничего и ни от кого не скрывая. Он только что расстался с такой же неудачницей – и ему было легко лепетать, обрывая фразу на серединке.

– Ну вот, приезжаю, пока разделся, пока то да се… Я один живу, понимаете… Собаку погулять вывел, мусор вынес… И только уж чуть ли не в постели сообразил послушать автоответчик. Понимаете, это для меня как игрушка новая. Пока я его наладил! Ну, думаю, а вдруг кто-нибудь звонил? А ему: «Добрый день, с вами говорит автоответчик». У меня тетя однажды с этим автоответчиком поругалась, ей-богу! Думала, я ее разыгрываю.

Слушателям стало надоедать. Именно надоедать. Они даже не взглянули в сторону телефона, хотя должны были бы ожидать известий. Артем явно не нарушил их беспокойного ожидания – скорее уж, нарушил их покой. Пора было переходить к делу. Образ он уже успел создать, теперь оставалось из этого образа не вывалиться.

– И вот я включаю автоответчик – и что же я слышу? Понимаете, Витя дал Наташе мой телефон на всякий случай. Живу я один, мало ли что передать. Вот она мне и позвонила. Я даже не понял сперва, в чем дело – плачет, чуть ли не заикается. Прокрутил во второй раз. А это она меня просит передать Витьке, что прощается с ним навсегда, и еще какую-то чушь, будто не может иначе, и вообще… Артемчик, говорит, родненький, я в ужасном положении, о господи! Что там у нее с Люськой? – вдруг без всякого перехода быстро спросил Артем у Вераши.

– Ну, что… Живут, как кошка с собакой, – сообщила Вераша. – Девка с характером, подай ей того да этого. Но аккуратистка. А Наталья, вы уж не обижайтесь, распустеха. И дергается из-за ерунды. У всех дети вечно что-нибудь клянчат. Подумаешь, беда… А если бы и купила девчонке лишнюю тряпку – тоже бы не разорилась. Не в обносках же ее водить!

Артем остолбенел от брюзгливого тона, от грубоватого голоса этой женщины. Сперва она показалась ему более деликатной, что ли… В очередной раз он убедился – с женщинами не соскучишься. Но, однако, и самообладание было у этой тонкой, как лоза, злой бабенки. Она же знала, где сейчас Наташа, – и даже если Витютя уже позвонил и настращал, все равно Артему было удивительно.

– Да уж, – согласился Игорь. – Представляю, что было бы годика через два, если б Наташка прописала сюда девчонку. Бой в Крыму, все в дыму! Вы уж меня простите – стервочка растет. Ну так что Наталья-то вам наговорила?

– Да я толком и не понял – на тот свет она, что ли, собралась? – разводя руками, с достовернейшим изумлением сообщил Артем.

– То есть как это – не поняли? Вы можете повторить, что она вам сказала? – наконец-то Игорь встревожился.

– Да не мне, а автоответчику! Звонила почему-то из автомата, про лес что-то сказала, да я не разобрал, там машина проезжала, а потом разъединило. В общем, я так понял, что ее нужно поскорее найти. Решил сперва к ней домой съездить. Понимаете, вы смеяться будете, но ведь я даже ее фамилии не знаю, честное слово!

Артем никогда честным словом не швырялся – он действительно не знал Наташиной фамилии, да она ему вроде была и ни к чему.

– И это все, что вы разобрали? – не унимался Игорь.

– Давайте поедем ко мне, запись вместе послушаем! – с азартом предложил Артем. – Правда, она коротенькая, на тридцать секунд всего, там много и не наговоришь… Может, вы тогда сообразите, что там у Наташи стряслось, а?

Если им уже успели позвонить, думал Артем, то прелестная новость насчет записи должна их испугать. В самом деле, мало ли что наплела перепуганная Наташа другу своего любовника. Ведь этого звонка никто предусмотреть не мог. И вот Игорь явно засуетился, а Вераша спокойна. Может, шантажист говорил не с ней, а с мужем? Черт эту семейку разберет…

– Да ничего у нее не стряслось, – пожала плечиками Наташа. – С дочкой полаялась. Ну, на работе ей добавили… Побродила, поносилась по городу и пошла пить чай к какой-нибудь подружке. Там и заночевала. Это за ней водится.

– И не звонит, не предупреждает?

– А чего нас предупреждать? Мы – соседи.

– Ну, дочку…

– Дочка – на даче, на озере.

– Она же в техникум готовится! – честно изумился Артем.

– Там и готовится, – объяснила Вераша. – Она в пятницу ушла на консультацию, а потом позвонила – ее новая подружка в гости зазвала, на озеро, на все выходные. Я Наталье передала, она фыркнула и говорит: слава Богу, дома тише будет. Поссорились они перед этим. Я и то думала – хорошо, что Люська на озеро умотала, остынут обе, хоть неделю лаяться не будут. У Люськи-то экзамены на носу, чего ей зря дергаться. Вот она завтра явится свеженькая, и опять они притихнут немного.

Вераша говорила уверенно, насмешливо, в то время как Игорь явственно маялся. И когда она кончила объяснять, он едва заметно кивнул, мол, порядок, справилась, теперь уже пойдет полегче. Артем боковым зрением уловил этот кивок. Все больше он убеждался, что шантажист уже звонил и дал детальные инструкции. Но преступник должен был предусмотреть еще одну вещь…

– И все-таки непонятно, где Наташа, – упрямо пробурчал Артем.

– Дурью Наташка мается, – твордо сказал Игорь. – Мужика бы ей хорошего, не такого, прости, как твой Витя, и блажь бы пропала. И не трезвонила бы она ночью людям со всякими глупостями. Так что поводов для беспокойства нет. Она сейчас наверняка у кого-нибудь на раскладушке сопит и сны смотрит.

– Тогда еще раз прошу прощения… А я так беспокоился – думал, перебужу всех. И оказалось – из-за ерунды!…

– Мы поздно ложимся, – миролюбиво ответила Вераша. – Муж со смены возвращается. Пока чай, пока что…

– Да, он же у вас таксер, – согласился Артем. И настало молчание. Вераша с Игорем смотрели на непрошеного гостя, как бы намекая – ну, ты все выспросил, можешь и убираться.

Артему было крепко не по себе. План искать следов пропавшей женщины в комнате провалился, разговор получился дикий. Ведь все трое знали, куда и зачем направилась Наташа! Арем мог бы задуматься – да кто же из обитателей этой милой коммуналки ему врет? Но поскольку собственноручно вынимал Наташу из петли, то и видел – врут эти почтенные супруги, ладная парочка, баран да ярочка.

Стало быть, Витютя, если это именно он, успел позвонить и припугнуть. Но не отрепетировать же с ними все их будущие разговоры! С милицией, с подружками Наташи, с Люськой, наконец! А ведь и у Игоря, и у Вераши все прямо от зубов отскакивало… И такое, между прочим, было ощущение, что нсчет Люськиного объезда на дачу Вераша сказала чистую правду.

Артем по опыту знал, какого труда стоит вышколить непрофессионала, чтобы он путно произнес одну-единственную фразу. Вот уж это он знал досконально!

Жизнь научила его быстро принимать решения, да еще в таких ситуациях, когда на него смотрели сотни глаз и с замиранием ждали ошибки. Но когда риск совершить ошибку составляеь пятьдесят процентов, лучше рискнуть. Возможно, расхлебать эту ошибку будет совсем несложно…

Преступник не мог упустить одной важной детали. Если пойти на блеф… Да, если пойти на блеф…

– Ну, хорош, – совсем другим голосом, как бы ставя точку на бестолковом лепете, уверенно сказал Артем. – Все замечательно, молодцы, одобряю. Это я вам звонил. Где записки?

– Какие записки?! – Игорь, опершись о ручки, выскочил из кресла, и Артем понял – горячо!

Игорь, таксер, приехал домой заполночь…

– Девчонкины записки, Люськины. Которые «Ой, мамочка, боюсь!» Ну?

С этим «ну» он резко выбросил руку ладонью вперед.

Вераша и Игорь ошалело переглянулись.

Супруги, осточертевшие друг дружке, а разбежаться не могут – как одну комнату в коммуналке надвое поделить?…

– Вы их еще не забрали? – с величайшим изумлением, но в то же время и презрительно спросил Артем. – Ну, вы даете! Ключей, что ли, не подобрали? Ладно, у меня найдутся. Пошли, откроем комнату.

И он вынул из кармана ключи.

– Наташкины?! – догадалась Вераша.

И опять они переглянулись.

Надо же, когда в них единство и солидарность проснулись. Перед тем, как разбежаться… а куда разбегаться? Раздобыть вторую комнату, что ли?…

– Ну?! Она плащ под сосной положила, я из кармана взял.

Глаза Игоря на лоб полезли. Ага, выходит, знал, что плащ вовсе не валялся под сосной…

– О-ой… – тут только до Вераши дошел весь ужас ситуации.

А то, что случилось дальше, Артем много лет спустя вспоминал с огромным удовольствием.

Он уклонился от кулака Игоря, злорадно отметив, что удар-то у этого сытого верзилы проваленный и потому легко будет на втором ударе увлечь его вслед за его собственным кулаком прямо лбом в стеклянную витрину секции.

Но Артем малость не рассчитал и приложил Игоря к дверце бара.

Крепкий мужик очень быстро вскочил на ноги. Но Артем еще быстрее вылетел в коридор и прижался к косяку. Он встретил противника в дверях коротким ударом под дых с разворота. Это было самое гуманное в тот момент – уложить его на пол без особого членовредительства. В конце концов, рано или поздно он продышится и встанет на ноги. Ничего гуманнее Артем придумать просто не мог.

К тому же, он и вообразить боялся настоящую крутую драку в этом захламленном коридоре – ведь сколько дряни посыплется на драчунов со стен и чуть ли не с потолка.

Вслед за мужем в коридор выскочила Вераша, увидела, как он корчится на полу, и громко ахнула.

– Бесхозная комната им понадобилась! – сказал Артем. – Им, понимаешь ли, понадобилась еще одна комната! Они нашли способ провернуть выгодный размен! Просто – аж до гениальности!

Вераша молча смотрела, как пытается разогнуться муж и как Артем открывает дверь в Наташину комнату.

– Помогла бы ему, что ли, – заметил Артем, толкнул дверь и вошел.

Подсвечник стоял на трюмо. Нужен он там был, как чирей на мягком месте. Рядом лежали пресловутые Люськины записки. Артем прочел их – действительно, не для слабонервных. Видимо, автором-исполнителем была Вераша.

Им надо было сразу же, как только Игорь приехал, вскрывать комнату и забирать свое рукоделие, подумал Артем. С другой стороны, Игорь, возвращаясь со смены в свой автопарк, проехал, как и было задумано, окраиной, высветил висящую куклу, сыгравшую-таки свою роль, и в полной уверенности, что это покачивается Наташа, поехал домой ужинать. Им с Верашей предстоял трудный день – а времени до утра, чтобы забрать записки, было достаточно – так они считали…

Ведь, по их соображению, утром Наташу найдут, труп опознают, потом явятся расспрашивать соседей о причтнах самоубийства. А какая может быть конкретная причина? Спятила баба, и все тут. Весь город подтвердит, что хвасталась каким-то неслыханной ценности старинным подсвечником, чуть ли не царским. А подсвечник – вот он, дешевка. Красная цена ему – пара сотен. Потом еще с дочкой поругалась, дочка умотала, а эта носилась, причитала, что ребенка похитили. А кому ее девчонка нужна? Дочка звонила, сообщила, что она выходниы проведет у подружки на даче, и Наташа прекрасно это знала. Может, ей какие-то Люськины амуры померещились? Или собственные амуры с треском провалились? Любовник, за которого чуть ли не замуж собралась, укатил на юг с семьей и будет там укреплять супружескую верность со своей законной половиной. Но спятила Наталья, скорее всего, именно из-за подсвечника. Столько с ним планов связала – и здрасьте! Впрочем, за ней и раньше придурь водилась.

Артему нетрудно было себе представить ход беседы со следователем, у которого других забот выше крыши, который, надо надеяться, ловит настоящих, опасных, вооруженных преступников. А в деле о явном самоубийстве ему нужно только установить причину.

Ему поднесли бы причину на блюдечке. И сослуживцы Наташи бы согласились – в последнее время она была странная. Набрала денег в долг, всем уши прожужжала своим подсвечником, а отдавать не торопится. Возможно, и Люська внесла бы свою лепту – печальной повестью о семейных скандалах. Прикинули бы сумму долга, предположили, что она еще где-то перехватила Бог весть сколько, а отдавать нечем. И следователь бы только вздохнул – как насчет шизофрении или паранойи, неизвестно, но баба точно была с приветом. Он бы убедился в фальшивости подсвечника, понял умозрительно степень разочарования Наташи… Да еще личная жизнь не сложилась, была надежда хоть отдельной квартирой мужа приманить, так и квартира не состоялась… Да еще в хозяйственном магазине моток такого хорошего шнура подвернулся…

А почему на окраине в лесу? А Бог ее знает. Пусть над этим психиатры голову ломают. Главное – сделала она это без посторонней помощи, Ничьих следов рядом не обнаружено.

А потом для Игоря с верашей – дело техники сунуть нужному человеку издомоуправления сколько надо в лапу, отвоевать освободившуюся комнату, куда покойница не успела вписать дочку, и наконец-то развестись, разменяться, отметить это событие в самом дорогом ресторане и послать друг друга к чертовой бабушке!

Вераша медленно вошла в комнату.

– Ну, как он там? – пряча записки в карман, спросил Артем про Игоря.

– Жив останется, дурк, – и Вераша, как несколько минут назад Артем, протянула руку: – Послушай, отдай их мне, а? На кой они тебе?

– И что же ты с ними сделаешь?

– Как что? Сожгу.

– За так? – ситуация уже стала забавлять Артема. Интересно, за кого приняла его Вераша?

– Не за так, конечно, – и она едва ли не в первый раз улыбнулась. – Договоримся.

– Дорого возьму, – предупредил Артем.

– Да знаю я, чем ты возьмешь, – она пожала плечами. – Я же видела, как ты на мои ноги смотрел. Так что… Договоримся, что ли?

Действительно, когда она присела на диван, полы халата разошлись, и ноги у нее оказались стройные. Артум был уверен, что скользнул по ним совершенно молниеносным взглядом…

– А он? – Артем мотнул головой в сторону открытой двери.

– Ну его к чертям собачьим, – без всякой злобы на мужа сказала Вераша. – За что ни возьмется, все прахом. Кулаками бы махать научился, а потом воевал…

И она острым, внимательным взором посмотрела на Артема. Выдержки ей было не занимать. Артем понимал, что ей безумно важно было узнать, каким боком пристегнулся ко всей этой истории ночной гость, что именно он пронюхал, где Наташа, жива ли она… Он сталкивался с такой реакцией на вдруг сложившиеся обстоятельства – когда человек прячется в замедленность и заторможенность, чтобы выиграть время и прийти в себя.

– Ну, раздевайся, чтоли, – как бы подумав, решил Артем. – А тогда поглядим.

Он видывал профессиональный стриптиз. И уж очень хороша должна была быть фигура Вераши, чтобы подбить его сейчас на подвиги. Не то крутилось на уме…

Вераша посмотрела на него вопросительно, и он указал рукой на диван.

Стриптиз получился неувлекательный – жалкая попытка женщины, которая привыкла встречать мужа уже в ночной сорочке под халатом, а если и заводила любовников, то оба скидывали одежду впопыхах, возможно, даже не глядя друг на друга. И очевидно было, что Вераша не наряжалась ради мужа в красивое белье. Она торопилась поскорее, чтобы Артем не успел вглядеться, выскочить из трусиков, скомкать их, сунуть комочек за диванный валик, сдернуть старенький бюстгальтер… И опять Артем ощутил жалость – невзирая ни на что… Очевидно, в давние времена так жалели убигих и нищих – за все, даже за их душевное безобразие.

Лежавшая перед ним на неубранном диване обнаженная женщина, видимо, мерзла – она спрятала ноги под край покрывала. К тому же Вераша считала, будто, раздевшись, сделала все, что требуется от соблазнительницы, и молчала.

– Пойду, закрою дверь. Твоему на нас любоваться незачем, – с этими словами Артем подошел к двери, но, не задерживаясь, вышел в коридор. Игорь уже стоял у стены, и по его удивленному лицу можно было догадаться – он знал, как развивались события в Наташиной комнате, и успех Вераши был его единственной надеждой.

– Что, и ты тоже решил отдаться? – скользнув мимо него, спросил Артем. Пока тяжеловес разворачивался, Артем открыл входную дверь и оказался на лестничной клетке. Дверь захлопнулась не то что перед носом подскочившего Игоря, а даже, видно, и стукнула его по носу – в коридоре взвыли.

И Артем побежал вниз. Убийцы недоделанные, ругался он про себя, людоеды-самоучки, дилетанты чертовы. Ну, что теперь с ними делать?…

– Где подсвечник? – сразу спросила Наташа, когда он выскочил из подворотни, открыл машину и быстро забрался на водительское место.

– Потом, потом…

Игорь вполне мог вылететь вслед за ним на улицу. А драка Артему была сейчас ни к чему. Он мог пропустить удар – и тогда бы долго отлеживался в больнице, срывая своей хворью важные договоренности. А что сделал бы разъяренный таксер с Наташей – даже представить трудно.

– Дома твой подсвечник, – сказал Артем, повернув ключ зажигания. – Фу, Аргошка, всего обслюнявил… Ходу!

Запихнув обратно на заднее сиденье выставившего морду Арго, он погнал машину по пустой улице.

– Артемчик!… – взмолилась Наташа. – Ну я же ничего не понимаю!…

– Тебе и не обязательно… – буркнул он и достал из кармана записки. – Узнаешь?

– Это они!

– Чушь собачья. Завтра утром твоя Люська будет дома.

– Артемчик! Как же это?!

Но он, не отвечая, гнал машину по ночному городу.

– Потом, потом, – ответил он погодя на ее сумбурные вопросы, – когда-нибудь… Не мешай, а то столб дорогу перебежит…

Таким образом он добрался до окраины, выехал на шоссе и отыскал дерево с удавленницей.

– Помоги-ка, – попросил он наташу, и они вместе сняли куклу с дерева и вытряхнули ее из плаща.

– Артемчик, миленький, родной мой, так что же это все-таки было? Кто же мне записки писал? Кто звонил по телефону? И куда Люська делась? – не унималась Наташа.

– Это была мерзкая, совершенно омерзительная и дурацкая шутка, – наконец ответил он. – Люська твоя тут ни при чем. Она ничего не знала. Она совсем другое просила тебе передать.

– Артемушка, правда? Какой же сволочью нужно быть… Кто эта сволочь? Я же убью ее!

Артем усмехнулся – вовремя в ней проснулась агрессивность!

– Надевай плащ, к утру похолодало, – приказал он. – А я эту маркизу в багажник закину.

Затолкав на место куклу, он сел за руль и подождал, пока рядом усядется Наташа.

Как с ней быть – он не знал.

Отвезти домой? Или вместе с записками препроводить в милицию? Или взять ее к себе, потому что соседи этой ночью могут преподнести какой-нибудь сюрприз?

– Помолчи, пожалуйста, – попросил он и снова погнал машину на пределе – лишь бы был повод не поддерживать беседу.

Он думал о соседях. И, как ни странно, пытался их понять и оправдать – как всех, кому однажды посчастливилось вызвать в нем мгновенную острую жалость. Очевидно, совместная жизнь двух надоевших друг другу людей на одной крошечной территории непременно должна была привести к какому-нибудь маразму. И то, что возненавидевшие друг друга люди прикованы друг к другу, как галерные каторжники тоже не способствует ангельским чувствам. А когда живое существо рвется на свободу, оно много чего может натворить и много с чем не посчитаться.

Очевидно, они давно побаивались, что Наташа пропишет дочь. И, возможно, за чашкой ночного чая грезили: а попала бы соседка в автокатастрофу, что ли? Может, с этой идейки и началось – ведь Игорь шофер. И они прикинули варианты, при которых от Наташи бы они избавились, а Игорь бы при этом не слишком пострадал. Этакая режиссерская игра, простор для убогой фантазии… Когда Люська позвонила и попросила передать матери, что на три дня уезжает в гости на озеро к новоявленной подруге, даже домой за тряпочками не забежит, потому что времени нет, разгоряченная этими полуночными фантазиями Вераша сообразила – шанс! Тем более, что эпопея с подсвечником вряд ли привела ее в восторг.

Соседи ловко спрятались за эти двадцать пять тысяч. Наташе и в голову бы не пришло их подозревать – ведь они доподлинно знали, что у нее таких денег нет и быть не может. Сама она не знала что и подумать – уж больно много народу слышало сказку о подсвечнике, прошедшую через четвертые или пятые руки, обросшую несусветными подробностями. И поэтому она все выходные бестолково прометалась и проревела в обществе Вераши, а та делала все возможное, чтобы Наташа не отыскала кого-то из своих более или менее серьезных подруг, способных вмешаться. Довод был один, и непререкаемый – эта женщина тоже знала насчет подсвечника? Эта женщина тоже под основательным подозрением.

Две ночи подряд, лежа в супружеской постели, где давно уже не выполнялся супружеский долг, соседи учились вести беседу со следователем, сочиняли заковыристые вопросы, репетировали простосердечные ответы. Рядом, за стеной, рыдала Наташа. Возможно, на радостях они даже снизошли друг к дружке – перспектива близкой разлуки подействовала на них возбуждающе.

Вераша всю нагрузку взяла на себя. Он Игоря требовалось лишь прорычать в трубку пру мерзостей да съездить ночью после смены – убедиться, что все в порядке.

Они просто не хотели упускать свой единственный шанс!… Они так обалдели от безысходности, что не могли упустить этот шанс!…

И Артем понял, что он, оказывается, способен простить убийце убийство – если старательно становиться на его место, и проникаться его заботами, и примерять на себе его болячки. Впрочем, кто он такой, чтобы прощать или не прощать? Он выполнил обещанное – разобрался… Да…

Самое нелепое – он же был прав, когда убеждал Наташу, что она сама знает, кто ее послал на смерть. Она действительно это знала – так почему же он не прислушался? Ведь она сама, честно, как он и просил, сразу рассказала, что Вераша с Игорем давно не ладили, что из-за одной на двоих комнатенки в коммуналке они были обречены на совместную жизнь, что они единственные знали решительно все и про подсвечник, и про шантаж… И все же он пошел по ложному следу! Как, почему? Хорошо, что все обошлось, но ведь могло и не обойтись. Он мог отправиться на розыски Витюти, потратить на это драгоценное время, и неизвестно, что натворила бы потрясенная его неудачей Наташа.

Дорого бы дал Артем, чтобы сдать ее сейчас с рук на руки осмеянному им Витюте, чтобы рстолковать ему ситуацию, чтобы любовник ринулся искать для наташи хоть какой-нибудь обмен, ведь оставаться под одной крышей с Игорем и Верашей ей нельзя.

Но если там поселится кто-то другой – и для него эта парочка придумает ловушку…

– Есть у тебя какая-нибудь подружка, к кому ты можешь явится среди ночи? – вдруг спросил Артем.

– Артемчик… Может, мы лучше к тебе поедем, а?

Артем вздохнул. Ему, конечно, следовало ждать такого предложения. Сам допросился. Но и двух мнений быть не могло – с Наташей ему не по пути.

Очевидно, в порыве жалости к бедолаге он натворил лишнего. Да, пожалел, приласкал, заставил разговориться – и, как выяснилось, зря, потому что правда оказалась куда проще его сложных выкладок с воображаемыми персонажами. А в результате рядом сидит женщина, пытается погладить его по руке… И готова всем сердцем полюбить его. Если уже не полюбила. Много ли надо в такой ситуации, чтобы стрескаться по уши? Спаситель слабых и беззащитных, святой Георгий, вмазавший под дых убогому дракошке! Странствующий рыцарь на пятнистой «Волге» и с барбосом под мышкой!

– Ко мне нельзя, я в гостинице живу, – ответил Артем. Нет, все-таки не стоило рассказывать ей правду. Ей же еще несколько месяцев, по крайней мере, жить с этими людьми – возможно, и до следующего покушения. Вераша до утра наверняка придумает какое-нибудь связное вранье… Ах, Витютя, витютя, сесть бы с тобой за столиком в пивбаре, поговорить с полчасика… Если, конечно, эта крашеная блондинка все еще тиебе нужна и ты не воспользовался поездкой на юг, чтобы отучить ее малость от себя.

– Домой тебе сейчас лучше не возвращаться, – продолжал он, сочинив правдоподобную причину. – Я там с Игорем сцепился, вмазал ему как следует. Тебе незачем мою кашу расхлебывать. Так что давай, Наташка, я просто отвезу тебя к подруге, а потом найду. Ты дашь мне ее адрес, телефон, ладушки?

И тут он, к величайшему своему удивлению, увидел моль. Очевидно, она сидела в кукле и вот просочилась в кабину.

– Гляди! – даже обрадовался Артем. – Ей-богу, моль! Иди сюда, маленькая, иди сюда, девочка… Ее, Наташка, лаской надо…

Он попытался прихлопнуть моль, но безуспешно.

– Ути-ути-утиньки… мои маленькие… – заворковал Артем, от азарта даже отпустив руль и держа разведенные руки наготове.

Следующий хлопок был удачным.

– Царствие небесное! – провозгласил Артем, отирая руки о штаны и хватаясь за руль. – Дожил, в машине моль завелась. Теперь, чего доброго, и тараканы заведутся, мыши в карбюрторе поселятся, крыса под полом зашебуршит, а багажник бродячие коты с помойки обживут! А?

Наташа даже не улыбнулась.

И он сообьразил – точно так же, как сейчас с молью, он мурлыкал с ней, гладя ее по плечам, уговаривая расслабиться, называя девочкой и глупенькой. Неудачно получилось – видно, воркованье стало его личным профессиональным штампом; отработанное и выверенное по интонациям, оно било наповал, и вот автоматизм привел к проколу… бедная Наташка…

– Ты не дуйся, – сказал ей Артем. – Говори лучше, куда ехатьт. Утро на носу.

– Артемчик… – она дважды вздохнула и решилась. – Ты не можешь так просто уехать! Ты должен мне все рассказать! Ты же не бросишь меня так…

– брошу, – твердо пообещал Артем. – Сейчас, по крайней мере, я тебе ничего рассказывать не буду. Вот ты остынешь чуток, тогда посмотрим.

– Но я должна знать правду! – воскликнула она. – Артемушка, миленький, ты же действительно сейчас бросишь меня! Я же знаю – адрес-то ты возьмешь, и телефон возьмешь, а звонить не будешь! Я же знаю!…

– Правда тебе нужна? – Артем затормозил и достал из кармана записки. – Ну, гляди, Люськин это почерк или чей-нибудь еще?

– Люськин… кажется…

– Люськин! Вот приедет дочка, ты ей эти штуки покажи – она тебе сразу объяснит, как она пишет и как здесь накарябано! Тетрадки свои покажет, которые с собой на дачу утащила. Ты по гроб жихни ее почерк запомнишь… мамаша…

– Артемушка!… И так тошло, а ты…

– Еще тошнее будет. Как только Люська объявится, ты немедленно – понимаешь, немедленно! – отправляешься в домоуправление и начинаешь ее прописывать! Чего бы это ни стоило. Нужно будет – подсвечник свой дурацкий продашь и кому положено в лапу сунешь. Поняла?

– Артемчик, миленький, ведь неизвестно – а вдруг она в свой техникум не поступит?…

Тут уж на Артема накатила ярость. Еще и потому, что он чувствовал небезупречность своего поведения в этом запутанном деле.

Наташа, стоило тучам над головой разойтись, вернулась к прежнему – к одиночеству, которое, как ей казалось, вернее может приманить будущего мужа или хоть любовника. А может, ее вполне устраивал роман с Витютей, раз уж невозможно женить его на себе? При любом раскладе, ей нужна комната, в которой можно заниматься любовью, не глядя на часы и не дергаясь, что сейчас заявится дочка.

На сей раз Артем сходу прекратил надоевший ему за ночь анализ поступков стареющей женщины.

– Не поступит – ерунда. Но чтоб она теперь с тобой жила, ясно? И чтоб ты ее всюнаизусть выучила! И чтобы ее почерк знала, тетеря!

– Артем! – воскликнула она, но он уже не мог остановиться.

– Ну что вы за народ такой – бабы? Любить – и то разучились! Любовь у вас какая-то истерическая! Одноразовая! Как в петлю – пожалуйста! Наревелась и полезла в петлю!

– Артем, ты этого не трожь! – рассвирепела и Наташа. – Я – мать! Я за своего ребенка!…

– Вот именно! – перебил Артем. – В петлю за ребенка – с удовольствием даже! Вот, мол, какая я любящая мать! А любить-то каждый день нужно! И любить, и прощать – каждый день, без выходных! Когда вы, дуры, до этого доживете? Когда вы этому научитесь?

– Артемушка, не надо… – взруг прошептала Наташа, готовая опять разреветься. – Я же и хочу так – каждый день… А она, поганка… Ну, не получается… Она все не так, сил уже никаких нету…

– Силы найдутся, – уже отходя после вспышки, ответил Артем. – А не найдутся – опять будут чудеса, вроде этих звонков и записок. Это я тебе твердо обещаю. Куда везти-то тебя?

– Улица Артиллерийская, восемь, – понуро сказала Наташа, а слезы уже потекли по щекам.

– Артиллерийская – это где?

– За площадью, мимо парка и налево.

– Понял.

Его вполне устраивало, что Наташа замолчала и не сказала ни слова, пока он вез ее к подружке. Вот только эти слезы, которые она даже не пыталась утереть…

Она покорно открыла дверцу притормозившей машины.

– Спасибо, Артемчик… Что мне дальше делать-то?

– Во-первых, выспись. На тебе лица нет. Да! Продекламируй-ка телефон своего Виктора.

– Телефон Виктора? А зачем тебе?

Глубоко внутри Артем вздохнул – только что она была в ужасе от того, что спаситель, едв успев стать и любовником, бросает ее. И вот она уже вернулась душой к Витюте, искренне беспокоясь, как бы он не узнал лишнего. Очевидно, очень многим нужно крепкое плечо, надежная спина, и мало значения имеет, какая там, спереди, физиономия. Лишь бы ощущение безопасности за широкой спиной, лишь бы это…

– Не бойся, не сболтну ничего лишнего. Я просто хочу потолковать с ним. Понимаешь, то, что случилось, – это мужские дела. Мы на то и мужчины, чтобы их раскручивать. А тебе сказано – успокойся, ты и успокаивайся. Очень просто. Ну, давай телефон.

– Тридцать три, двадцать три, девяносто восемь…

– Запомнил. Так что всего тебе доброго, Наталья. Будет время – позвоню. Виктора твоего найду обязательно. Дочку не ругай – она не нарочно! И соседей не доставай… они тоже в ловушку попали… из-за подсвечника твоего дурацкого…

– Артемчик…

Наташе было совершенно ясно, что этот странный человек, жестокий и безумно нежный, один из тех, за кем с радостью бежишь на край света, бросает ее, и бросает навсегда. Она еще раньше почувствовала, что ничего у них не получится. А теперь он ясно сказал – продолжай с Витютей…

Артем же, признаться, сделал для этого над собой некоторое усилие. Он ничего не мог уже дать этой женщине – значит, не имел права и отнимать хоть малость. Он обрек ее на прежнюю жизнь, на ругань с дочкой, на ожидание женатого любовника. Но жила же она именно так до последней ночи, и ничего…

Машина дрожала, ожидая. Артем захлопнул дверцу. Поехали, Аргошка. Хоть часа два бы поспать.

Ему пришлось еще заворачивать куклу в дырявое покрывало, проносить ее мимо недовольного ранней побудкой вахтера, стелить себе ложе на жестком топчане – ведь в гостиницу идти уже не имело смысла, – и растирать спину…

Проснулся он от шума. По коридору волокли что-то увесистое и с углами. Агро гавкнул. Артем встал и вышел.

– Привет! – сказали ему четыре похожих, низкорослых, но хорошо накачанных парня, вытаскивавшие из узкого коридора целый жестяной шкаф. – С окончанием!

– С окончанием! – ответил Артем. – Багаж уже отправляете? А я еще не уложился.

В душе он ополоснул заспанную физиономию и выглянул в узкое и грязное окошко.

Во дворе суетились: с утра пораньше нужно было доставить на товарную станцию животных – клетки с медведями, лошадей и ишаков. Эту процессию следовало провести через город, пока не зашустрил по маршрутам общественный транспорт. Поэтому во дворе торопились и громко ругались.

Артему стало тоскливо. Он вернулся в свою гримерную. Выгреб из-за казенного зеркала веером торчавшие открытки, фотографии, счета, квитанции, визитки, клочки с телефонными номерами. Бумажки он сложил стопочкой, а зеркало снял и прислонил к стене. Как Артем получил его под расписку, так и сдать должен был – вместе со столом, стульями, лампой и прочей дрянью.

Еще нужно было сегодня съездить за обещанным бензином и подарить наконец цветы ветеринарше, лечившей Арго. Собрать походную мастерскую и большой фанерный чемодан, чемодан сунуть в контейнер. В этом городе он пробыл слишком мало, чтобы всерьез заняться новым реквизитом – конвертом, который сам прилипал сзади к штанам и по команде отскакивал, и мухой астрономических размеров, чтобы после выстрела шлепалась сверху на манеж. После обеда можно было заскочить в гостиницу за уложенными с вечера чемоданами и спокойно выезжать, чтобы за сутки добраться до другого такого же города, где уже расклеены афиши и освобождены номера в цирковой гостинице.

Артем снял с вешалок и уложил в большую сумку рабочие костюмы – клетчатые и полосатые штаны, парчовые и расписанные всякими глупостями пиджаки, туфли пятьдесят восьмого размера. Отдельно упаковал два рыжих парика и один желтый. Красные носы из пластмассы и поролона – картошкой, гусиным клювом и шариком – уложил в специальную коробочку. Сунул в сумку и плоские коробки с гримом.

Оставалось снять с двери прекрасно выполненную табличку «Дурак-профессионал», которую он уже лет двадцать возил по гастролям.

Вот, пожалуй, и все.

Ему было грустно и жалко суетящихся вокруг людей. Они тратили время на суету, на бесконечные разговоры ни о чем и нелепые ссоры, вот и сейчас кто-то костерил кого-то за потерянные ключи. Никакими силами не научить было род человеческий жить мирно и рассудительно. Люди упорно не желали ничего беречь – ни самих себя, ни друг дружку, ни то, что их иногда объединяло. Но других людей на этой планете не было.

Артем усмехнулся – видно, именно так клоун становится старым и мудрым. И вздохнул – это был необратимый процесс.

Арго сунул ему голову между колен и выклянчил немного ласки.

– Пошли, мой мальчик, – сказал ему Артем. – Время…

Рига

Content

Трускиновская Далия Умри в полночь

Далия Трускиновская Умри в полночь (Первое дело Артема)