Фридрих Дюрренматт

ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ

Действующие лица:

Посетители:

Клара Цаханассьян — урожденная Вешер, мультимиллионерша.

Седьмой муж.

Восьмой муж.

Девятый муж.

Дворецкий.

Тоби и Роби — громилы, жующие резинку.

Коби и Лоби — слепцы.

Те, кого посещают:

Илл.

Его жена.

Дочь.

Сын.

Бургомистр.

Священник.

Учитель.

Врач.

Полицейский.

Первый, Второй, Третий, Четвертый — жители Гюллена.

Художник.

Первая женщина.

Вторая женщина.

Луиза.

Остальные:

Начальник станции.

Начальник поезда.

Кондуктор.

Судебный исполнитель.

Непрошеные гости:

Первый газетчик.

Второй газетчик.

Радиокомментатор.

Кинооператор.

Фотокорреспондент.

Действие происходит в захолустном городке Гюллене.

Время действия: наши дни. Антракт после второго действия.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сначала слышен удар вокзального колокола, затем подымается занавес и открывается дощечка с надписью: «Гюллен».

Это название заштатного, обнищавшего городка, очертания которого едва различимы в глубине. Вокзал также пришел в запустение — на стене ободранное расписание, за дверью с надписью: «Вход воспрещен» — ржавый селектор.

Посреди сцены — убогая привокзальная улочка, отгороженная или не отгороженная от перрона. Но и улочка и перспектива городка в глубине только едва-едва намечены. Слева маленький домишко без окон, под черепичной крышей; его стены оклеены вылинявшими плакатами. Слева надпись — «Женская», справа — «Мужская». Все это освещено еще ярким осенним солнцем.

Между женской и мужской уборными скамья, на которой сидят четверо мужчин. Пятый в столь же потрепанном костюме, как и остальные, выводит красной краской на большом полотнище: «Добро пожаловать, Клерхен». Нарастает шум проносящегося мимо экспресса. Начальник станции поднимает флажок, пропуская состав. Сидящие на скамье поворачивают головы слева направо, провожая поезд.

Первый. Экспресс «Гудрун», Гамбург-Неаполь.

Второй. А в одиннадцать двадцать семь пройдет «Неистовый Роланд», Венеция-Стокгольм.

Третий. Вот и осталось в жизни — смотреть, как проносятся поезда.

Четвертый. А пять лет назад и «Гудрун» и «Неистовый Роланд» останавливались в Гюллене. И «Дипломат», и «Лорелея»… В Гюллене останавливались все знаменитые поезда.

Первый. Поезда мирового значения!

Второй. А теперь и почтовые проходят мимо. Останавливаются только два: из Каффигена и тот, что приходит в час тринадцать из Кальберштадта.

Третий. Да, все пошло прахом.

Четвертый. Вот и фирма Вагнера лопнула.

Первый. Бокман обанкротился.

Второй. И фирма «Место под солнцем» тоже на замке.

Третий. Что нам осталось? Пособие по безработице.

Четвертый. И тарелка бесплатной похлебки.

Первый. Разве это жизнь?!

Второй. В чем душа держится…

Третий. Одной ногой в гробу.

Четвертый. Как и весь наш город.

Удар колокола.

Второй. В самый раз приехать миллиардерше. Слыхали, она построила в Кальберштадте госпиталь.

Третий. Да-да, а в Каффигене — ясли. В столице отгрохала собор.

Художник. И мазиле Цимту заказала портрет. Да разве он художник-натуралист!

Первый. Что ей стоит при ее-то деньгах. Имея всю араратскую нефть, железные дороги Запада, радиостанции Севера и все притоны Гонконга.

Шум приближающегося поезда. Начальник станции поднимает флажок, пропуская его. Четверо на скамейке провожают взглядом уходящий поезд.

Четвертый. Экспресс «Дипломат».

Третий. Да, когда-то мы были культурным городом.

Второй. Одним из лучших в стране.

Первый. Европе!

Четвертый. Гете провел здесь целую ночь. В гостинице «Золотой апостол».

Третий. Брамс создал у нас свой квартет.

Удар колокола.

Второй. Бертольд Шварц изобрел порох!

Художник. А я с блеском окончил Школу изящных искусств в Париже. Для чего? Чтобы малевать здесь вывески?!

Шум приближающегося поезда. Слева появляется кондуктор, по-видимому, он соскочил с подножки вагона.

Кондуктор (объявляет протяжно). Гюллен!

Первый. Пассажирский из Каффигена.

Пассажир проходит мимо сидящих на скамейке и скрывается за дверью с надписью: «Мужская».

Второй. Судебный исполнитель.

Третий. Явился описывать мебель в ратуше.

Четвертый. Политически нам тоже теперь грош цена.

Начальник станции (поднимая флажок). Отправление!

Из городка появляются бургомистр, учитель, священник и Илл — мужчина лет шестидесяти пяти. У всех потрепанный вид.

Бургомистр. Высокая гостья прибудет в час тринадцать почтовым из Кальберштадта.

Учитель. В ее честь выступит смешанный хор и детский ансамбль.

Священник. Ударит пожарный колокол. Его еще не заложили.

Бургомистр. На базарной площади в честь миллиардерши будет играть духовой оркестр, а спортсмены построятся в пирамиду. Потом в «Золотом апостоле» будет дан завтрак. Увы! На иллюминацию собора и ратуши нету денег…

Судебный исполнитель выходит из домика.

Судебный исполнитель. Добрый день, господин бургомистр, сердечный привет!

Бургомистр. Судебный исполнитель Глютц? А вы-то здесь зачем?

Судебный исполнитель. Уж кто-кто, а вы, господин бургомистр, это знаете. Мне предстоит огромная работа. Шутка ли — описать имущество целого города!

Бургомистр. У города не осталось никакого имущества, кроме старой пишущей машинки.

Судебный исполнитель. А вы забыли, господин бургомистр, музей города Гюллена?

Бургомистр. Три года, как продан в Америку. Городская касса пуста. Налогов никто не платит.

Судебный исполнитель. Это надо выяснить. Страна благоденствует, а Гюллен с его «Местом под солнцем» пошел по миру.

Бургомистр. Это какая-то экономическая загадка!

Первый. Масонский заговор.

Второй. Жидо-масонский!

Третий. Происки акул капитализма.

Четвертый. Сюда протянули свои щупальца коммунисты.

Удар колокола.

Судебный исполнитель. Уж я-то что-нибудь выищу. Все вижу насквозь. Пойду проверю городскую кассу. (Уходит.)

Бургомистр. Пусть лучше грабит сейчас, чем после приезда миллиардерши.

Художник закончил писать плакат.

Илл. Это уж чересчур, бургомистр. Слишком фамильярно. Надо было написать: «Добро пожаловать, Клара Цаханассьян».

Первый. Но мы всегда звали ее Клерхен.

Второй. Клерхен Вешер.

Третий. Она здесь выросла.

Четвертый. Отец ее здесь строил.

Художник. Я напишу на обороте: «Добро пожаловать, Клара Цаханассьян». А когда она пустит слезу, мы повернем плакат лицом.

Второй. Курьерский «Биржевик», Цюрих-Гамбург.

Еще один экспресс проносится справа налево.

Третий. Минута в минуту. Можно проверять часы.

Четвертый. Валяйте! Только у кого из нас остались часы?

Бургомистр. Господа, миллионерша — наша последняя надежда.

Священник. Не считая Господа Бога.

Бургомистр. Да, не считая Господа Бога.

Учитель. Но Бог денег не платит.

Бургомистр. Вы были ее близким другом, Илл, все теперь зависит от вас.

Священник. У вас, кажется, тогда произошел разрыв? До меня дошли какие-то слухи… Вы не хотите ничего рассказать своему духовному пастырю?

Илл. Да уж, когда-то мы с ней были в дружбе… Ближе некуда! Молодые, горячие… Я был парнем хоть куда сорок пять лет назад. А она, Клара, так и вижу ее, выходит ко мне навстречу из темного сарая или бежит босая по мху и листве в Конрадовом лесу, рыжие волосы, а сама гибкая, стройная как тростинка, нежная… дьявольски хороша была, прямо колдунья! Жизнь нас разлучила, только жизнь, так это всегда и бывает.

Бургомистр. Для моего маленького спича в «Золотом апостоле» нужны кое-какие детали о госпоже Цаханассьян. (Вытаскивает из кармана блокнот.)

Учитель. Я разыскал старые классные журналы, но, боюсь, они нам не помогут. Отметки у Клары Вешер были, увы, плохие. И по поведению тоже. Только ботаникой и зоологией она занималась сносно.

Бургомистр (помечая в блокноте). Прекрасно! Успехи по ботанике и зоологии. Прекрасно!

Илл. Тут я могу быть вам полезен. Клара всегда стояла за справедливость. До конца. Как-то раз полиция схватила одного оборванца, и Клара стала кидать в полицейских камнями.

Бургомистр. Ага, жажда справедливости. Неплохо. Это производит впечатление. Но историю с полицейскими лучше не вспоминать.

Илл. И сердце у нее было доброе. Последнюю рубашку, бывало, отдаст. Картошку крала, чтобы накормить бедную вдову.

Бургомистр. Любовь к ближнему, господа, необходимо упомянуть. Это — самое главное. А не вспомните ли вы какое-нибудь здание, которое строил ее отец? Это очень украсило бы мою речь.

Все. Кто это упомнит?

Бургомистр (пряча блокнот в карман). Ну вот. Я, пожалуй, готов. А остальное — дело Илла.

Илл. Ясно. Мы уж постараемся, чтобы Цаханассьян растрясла тут свои миллиончики.

Бургомистр. Да, миллионы — вот то, что нам до зарезу надо.

Учитель. Одними яслями она от нас не отделается.

Бургомистр. Дорогой Илл, вы у нас в Гюллене самое популярное лицо. Весной кончается срок моего избрания, и я уже договорился с оппозицией. Вы — тот человек, кого наш город хотел бы видеть своим будущим главой, моим преемником.

Илл. Помилуйте, господин бургомистр…

Учитель. Я могу это подтвердить…

Илл. К делу, господа! Прежде всего я хочу рассказать Кларе о нашем бедственном положении.

Священник. Только поосторожнее, поделикатнее…

Илл. Надо действовать с умом, учитывать психологию. Неудачная встреча, и все пойдет насмарку. Ни духовой оркестр, ни хор не помогут!

Бургомистр. Илл прав. Все это очень важно. Госпожа Цаханассьян вступает на родную землю, так сказать, под отчий кров. Она растрогана и сквозь слезы узнает старых, верных друзей. Я, конечно, буду ее встречать не в таком затрапезном виде, а в парадном черном костюме, в цилиндре, под руку с женой, а вперед выйдут обе мои внучки в белом, с розами в руках. Боже мой, только бы нигде не заело!

Удар колокола.

Первый. Курьерский «Неистовый Роланд».

Второй. Венеция-Стокгольм. Одиннадцать двадцать семь!

Священник. Одиннадцать двадцать семь. У нас еще два часа, успеем принять праздничный вид.

Бургомистр. Транспарант «Добро пожаловать, Клара Цаханассьян» поднимут Кюн (показывает на художника) и Хаузер (показывает на четвертого). Остальные пусть машут шляпами. Только, пожалуйста, не вопите, как в прошлом году, когда приезжала правительственная комиссия. Это ни к чему не привело: субсидии нам так и не дали. Излишний восторг неуместен — нужна глубокая, сдержанная радость, слезы умиления при виде вновь обретенной дочери Гюллена, вернувшейся под отчий кров! Будьте непосредственны, приветливы, но все должно идти по расписанию: как только кончит петь хор, ударит пожарный колокол. Прежде всего имейте в виду…

Шум приближающегося поезда заглушает слова бургомистра. Скрежет тормозов. Все потрясены.

Пятеро сидевших на скамейке вскакивают.

Художник. «Неистовый Роланд»!

Первый. Остановился!

Второй. В Гюллене!

Третий. В самом убогом…

Четвертый. В самом паршивом…

Первый. В самом жалком городишке на линии Венеция-Стокгольм…

Начальник станции. Конец света! «Неистовый Роланд» как дух возникал из-за поворота у Лейтенау и молнией скрывался в долине Пюкенрид!

Справа появляется Клара Цаханассьян, ей шестьдесят два года, у нее рыжие волосы, жемчужное ожерелье, золотые браслеты неимоверных размеров, одета невыносимо вызывающе, но именно благодаря этой экстравагантности видно, что она — светская дама. За ней движется свита: дворецкий Боби лет восьмидесяти, в черных очках, и седьмой муж — высокий, стройный, с черными усиками; он вооружен латным ассортиментом рыболовных принадлежностей. За свитой следует разъяренный начальник поезда в красной шапке, с красной сумкой.

Клара Цаханассьян. Это Гюллен?

Начальник поезда. Вы остановили поезд, сударыня!

Клара Цаханассьян. Я всегда останавливаю поезда.

Начальник поезда. Протестую! Категорически! Поезда в нашей стране не останавливают, даже когда это необходимо. Точное движение поездов — это наш принцип! Попрошу вас дать объяснения.

Клара Цаханассьян. Вот мы и в Гюллене, Моби. Узнаю эту мрачную дыру. Погляди, вон там Конрадов лес и ручей, где ты сможешь ловить форелей и щук, а направо крыша Петерова сарая…

Илл (словно просыпаясь). Клара!

Учитель. Сама Цаханассьян…

Все. Сама Цаханассьян…

Учитель. А хор еще не собрался!

Бургомистр. Гимнасты! Пожарные!

Священник. Где пономарь?

Бургомистр. Боже мой, а мой костюм, мой цилиндр, мои внучки…

Первый. Клерхен Вешер! Это же Клерхен Вешер! (Вскакивает и несется в город.)

Бургомистр (вдогонку). Не забудьте сказать моей жене…

Начальник поезда. Я жду ваших объяснений. По долгу службы. От имени правления железной дороги.

Клара Цаханассьян. Дубина! Я хотела взглянуть на этот город. Что же, по-вашему, мне прыгать с курьерского на ходу?

Начальник поезда. Вы остановили «Неистовый Роланд» только для того, чтобы взглянуть на Гюллен? (С трудом сдерживает негодование.)

Клара Цаханассьян. Конечно.

Начальник поезда. Сударыня! Если вы хотели заехать в Гюллен, пожалуйста, в двенадцать сорок к вашим услугам почтовый из Кальберштадта. Для всех граждан. Прибывает в Гюллен в час тринадцать.

Клара Цаханассьян. Почтовый, который стоит на всех полустанках? Вы что, хотите, чтобы я лишних полчаса тряслась в поезде?

Начальник поезда. Это вам дорого обойдется, сударыня.

Клара Цаханассьян. Дай ему тысячу, Боби.

Все (шепотом). Тысячу…

Дворецкий вручает начальнику поезда тысячу.

Начальник поезда (ошалело). Сударыня!

Клара Цаханассьян. И три тысячи в фонд помощи вдовам железнодорожников.

Все (шепотом). Три тысячи…

Начальник поезда получает от дворецкого три тысячи.

Начальник поезда (растерянно). Но у нас нет такого фонда, сударыня.

Клара Цаханассьян. Нет — так будет.

Бургомистр шепчет что-то на ухо начальнику поезда.

Начальник поезда (в замешательстве). Как! Вы Клара Цаханассьян? Пардон! Это в корне меняет дело. Мы сами остановились бы в Гюллене, если бы имели хоть малейшее представление… Возьмите ваши деньги, сударыня. Вот четыре тысячи… Боже мой!

Все (шепотом). Четыре тысячи!

Клара Цаханассьян. Оставьте себе эту мелочь.

Все (шепотом). Оставить? Мелочь?

Начальник поезда. Может, вы желаете, сударыня, чтобы «Неистовый Роланд» подождал, пока вы осмотрите Гюллен? Правление дороги охотно на это пойдет. Здешний собор заслуживает внимания. В готическом стиле. На портале изображен Страшный суд.

Клара Цаханассьян. А ну-ка, катитесь отсюда вместе с вашим экспрессом.

Седьмой муж (плаксиво). Но представители печати, мышка, еще там. Они ничего не подозревают и сидят в вагоне-ресторане.

Клара Цаханассьян. Пусть подкрепят силы, Моби. На первых порах они мне в Гюллене не нужны, а потом сами нас найдут.

Второй успел принести бургомистру сюртук. Надев его, бургомистр торжественно подходит к Кларе Цаханассьян.

Художник и четвертый поднимают транспарант «Добро пожаловать,Клара Цахана…». Фамилию художник дописать не успел.

Начальник станции (поднимает флажок). Отправление!

Начальник поезда. Ах, сударыня, умоляю вас, не жалуйтесь моему начальству. Ведь это было чистое недоразумение…

Поезд трогается. Начальник поезда вскакивает на площадку.

Бургомистр. Высокоуважаемая милостивая государыня! Имею честь, как бургомистр города Гюллена, приветствовать вас, нашу высокоуважаемую милостивую государыню, дочь нашего родного города…

Шум отходящего поезда заглушает продолжение его речи.

Клара Цаханассьян. Спасибо, господин бургомистр, за прекрасную речь. (Идет к Иллу, который смущенно делает шаг ей навстречу.)

Илл. Клара!

Клара Цаханассьян. Альфред!

Илл. Как хорошо, что ты здесь…

Клара Цаханассьян. Я всегда хотела вернуться. Всю жизнь, с того самого дня, как отсюда уехала.

Илл (неуверенно). Вот и молодец…

Клара Цаханассьян. А ты обо мне вспоминал?

Илл. Конечно. Всегда. Ты же знаешь.

Клара Цаханассьян. Счастливые дни были у нас с тобой…

Илл (гордо). Еще бы! (Учителю.) Видите, господин учитель, она у меня в руках.

Клара Цаханассьян. Зови меня так, как звал когда-то.

Илл. Моя дикая кошка.

Клара Цаханассьян (мурлычет, как старая кошка). А еще как?

Илл. Моя колдунья.

Клара Цаханассьян. А я звала тебя — мой черный барс.

Илл. Я им и остался.

Клара Цаханассьян. Чепуха! Ты разжирел, поседел, спился…

Илл. А ты все такая же: колдунья!

Клара Цаханассьян. Что ты! Я тоже старая и толстая. Да еще левую ногу потеряла. В автомобильной катастрофе. Теперь я езжу только на курьерских. Но протез у меня первоклассный, а? (Поднимает юбку и показывает левую ногу.) Двигается как живой.

Илл (вытирая пот). Никогда бы не подумал…

Клара Цаханассьян. Разреши, Альфред, представить тебе моего седьмого мужа. У него табачные плантации. Это очень счастливый брак.

Илл. Буду рад с ним познакомиться.

Клара Цаханассьян. Подойди, Моби, поздоровайся. Его, правда, зовут Педро, но Моби звучит красивее. И больше подходит к Боби — я так зову своего дворецкого. Дворецкого ведь берешь на всю жизнь, вот и приходится приноравливать к нему мужей.

Седьмой муж кланяется.

Правда, он мил? А черные усики какие! Ну-ка, задумайся, Моби!

Седьмой муж задумывается.

Сильней! Сильней!

Седьмой муж сильнее хмурит лоб.

Седьмой муж. Я не могу сильнее, мышка, честное слово, не могу.

Клара Цаханассьян. Нет, можешь! Старайся.

Седьмой муж еще сильнее хмурит лоб. Удар колокола.

Видишь, теперь вышло. Правда, Альфред, в нем есть что-то демоническое? Даже похож на бразильца. Но это чепуха. Он православный. Отец у него был русский. Нас поп венчал. Вот было интересно. Теперь я хочу поглядеть на Гюллен. (Разглядывает через усыпанный драгоценностями лорнет домик слева.) Гляди, Моби, этот сортир строил мой отец. Хорошая, добротная работа. Ребенком я часами сидела тут на крыше и плевала вниз. Но только на мужчин.

На заднем плане собирается смешанный хор и детский ансамбль.

Учитель с цилиндром в руках выступает вперед.

Учитель. Сударыня! Как директор гюлленской гимназии и преданный почитатель божественной госпожи музыки, я нижайше прошу разрешения исполнить в честь вашего приезда скромную песню силами смешанного хора и детского ансамбля.

Клара Цаханассьян. Ну, валяйте, учитель, вашу скромную песню.

Учитель поднимает камертон, хор начинает петь, но в это мгновение раздается грохот приближающегося поезда. Начальник станции стоит с поднятым флажком. Хор тщетно пытается перекричать шум поезда.

Учитель в отчаянии. Наконец поезд проносится мимо.

Бургомистр (в отчаянии). Пожарный колокол! Ведь должен был ударить пожарный колокол!

Клара Цаханассьян. Здорово спели гюлленцы! Особенно бас, вот тот русый слева, с большим кадыком…

Из-за спин хористов пробирается полицейский. Вытягивается перед Кларой Цаханассьян.

Полицейский. Вахмистр Ханке прибыл в ваше распоряжение, сударыня.

Клара Цаханассьян (разглядывая его). Спасибо. Я никого не собираюсь сажать за решетку. Но Гюллену вы, пожалуй, скоро понадобитесь. Вы умеете вовремя закрывать глаза?

Полицейский. Еще бы, сударыня. Хорош бы я иначе был здесь, в Гюллене.

Клара Цаханассьян. Хорошее качество. Оно вам понадобится.

Полицейский стоит в недоумении.

Илл (смеется). Ай да Клара! Ай да колдунья! (Хлопает себя в восторге по ляжкам.)

Бургомистр надевает цилиндр учителя, который тот незаметно передает ему, и выводит вперед своих внучек — семилетних белокурых девочек.

Бургомистр. Мои внучки, сударыня: Термина и Адольфина. Не хватает только жены. (Вытирает пот.)

Внучки делают книксен и преподносят Кларе Цаханассьян красные розы.

Клара Цаханассьян. Они у вас милашки, поздравляю, бургомистр. Нате!

Клара Цаханассьян сует букет начальнику станции. Бургомистр тайком передает цилиндр священнику, который его надевает.

Бургомистр. Наш священник, сударыня.

Священник снимает цилиндр и кланяется.

Клара Цаханассьян. А-а, вы — священник? Значит, это вы отпускаете грехи умирающим?

Священник. (удивленно). Стараюсь по мере сил.

Клара Цаханассьян. А приговоренным к смерти?

Священник. (растерянно). В нашей стране смертная казнь отменена.

Клара Цаханассьян. Пожалуй, ее снова придется ввести.

Священник смущен. Возвращает бургомистру цилиндр, и тот его надевает.

Илл (смеясь). Ну и шутки у тебя, моя кошечка!

Клара Цаханассьян. Хватит, пора в город.

Бургомистр предлагает ей руку.

Вы что, в уме? Неужели я потащусь пешком в такую даль на чужой ноге?

Бургомистр (испуганно). Мигом! Мигом! У нашего врача есть машина. «Мерседес» тысяча девятьсот тридцать второго года.

Полицейский (щелкает каблуками). Будет исполнено, господин бургомистр. Машину я немедленно пригоню сюда.

Клара Цаханассьян. Отставить. После несчастного случая я передвигаюсь только в паланкине. Эй, Роби, Тоби, сюда!

Слева появляются двое громил, жующих резинку. Эти чудовища несут паланкин. У одного за спиной гитара.

Это два гангстера из Манхэттена. Они были приговорены к казни в Синг-Синге. Но я попросила их выпустить, чтобы они носили мой паланкин. Эта просьба стоила мне по миллиону долларов с головы. А паланкин — из Лувра. Мне его преподнес французский президент. Очень любезный господин, как две капли похож на свои портреты. Роби, Тоби, несите меня в город!

Громилы. О йес, мэм!

Клара Цаханассьян. Сперва в Петеров сарай, потом в Конрадов лес. Хочу вместе с Альфредом посетить наши любимые места. Багаж и гроб пусть отнесут в «Золотой апостол».

Бургомистр (с удивлением). Гроб?

Клара Цаханассьян. Я привезла с собой гроб. Может, пригодится. Роби, Тоби, живо!

Громилы, продолжая жевать резинку, уносят Клару Цаханассьян в город. Бургомистр подает знак, и толпа разражается приветственными криками, которые, однако, стихают, когда двое слуг проносят великолепный черный гроб, направляясь с ним в Гюллен. Слышны удары пожарного колокола.

Бургомистр. Наконец-то! Слышите? Пожарный колокол!

Толпа следует за гробом. За ней идут горничные Клары Цаханассьян и горожане, неся бесчисленные чемоданы.

Полицейский регулирует движение и собирается замкнуть шествие, но справа выходят два низеньких, толстеньких старичка. Они франтовато одеты, держатся за руки и говорят очень тихо.

Оба. Вот мы и в Гюллене. Мы дышим, мы дышим, мы дышим этим воздухом, воздухом Гюллена.

Полицейский. А вы кто такие?

Оба. Мы при даме. Мы при даме… Она зовет нас Коби и Лоби.

Полицейский. Госпожа Цаханассьян будет жить в отеле «Золотой апостол».

Оба (весело). А мы слепые! А мы слепые!

Полицейский. Слепые? Тогда я вас провожу.

Оба. Спасибо, господин полицейский. Огромное вам спасибо.

Полицейский (с удивлением). Если вы слепые, откуда вы знаете, что я полицейский?

Оба. По вашему разговору. По вашему разговору. Все полицейские на свете разговаривают одинаково.

Полицейский (подозрительно). Вы хоть и приличные с виду мужчины, но, видно, не раз имели дело с полицией.

Оба (с радостным удивлением). Мужчины! Он нас принимает за мужчин!

Полицейский. Черт! А кто же вы такие?

Оба. Скоро поймете. Скоро поймете.

Полицейский (с недоумением). Однако вы, я вижу, весельчаки!

Оба. А нас кормят отбивными и ветчиной. Каждый день, каждый день.

Полицейский. На вашем месте я бы тоже веселился. Давайте руки, я вас провожу. Странный юмор у этих иностранцев… (Идет с ними в город.)

Оба. К Боби и Моби. К Роби и Тоби…

Смена декораций при поднятом занавесе. Станция и уборная уходят наверх. Холл гостиницы «Золотой апостол». Можно спустить сверху эмблему гостиницы — позолоченную фигуру апостола, которая так и останется висеть на середине сцены. Видны следы былого великолепия Сейчас все покосилось, облупилось, загрязнилось, обветшало. Бесконечная процессия слуг, которые вносят клетку и бесчисленные чемоданы, а потом уносят их наверх.

Справа сидят и пьют водку бургомистр и учитель.

Бургомистр. Чемоданы, видели, сколько чемоданов! А раньше пронесли клетку с диким зверем. Это — черный барс.

Учитель. Она сняла отдельную комнату специально для гроба. Странно.

Бургомистр. У знаменитых дам всегда свои причуды.

Учитель. Видно, она тут надолго расположилась.

Бургомистр. Тем лучше. Она у Илла в руках. Он называл ее — «моя дикая кошечка, моя колдунья». Он вытянет из нее не один миллион. Ваше здоровье, учитель. За то, чтобы Клара Цаханассьян воскресила предприятия Бокмана.

Учитель. И заводы Вагнера.

Бургомистр. И металлургическую фирму «Место под солнцем». Только бы они заработали, а там все пойдет как по маслу — и городская община, и гимназия, и вся наша жизнь.

Чокаются.

Учитель. Я-то уж ко всему притерпелся. Недаром больше двадцати лет правлю тетрадки гюлленских учеников. Но что такое страх, понял только час назад. Когда с поезда сошла старая дама, вся в черном, меня охватил ужас! Я подумал: вот она — парка, неумолимая богиня судьбы. И если бы ее звали не Клара, а Клото, все бы поняли сразу, что в ее руках нити человеческих жизней.

Входит полицейский и вешает каску на вешалку.

Бургомистр. Подсаживайтесь, вахмистр.

Полицейский (садясь). Служить в такой дыре радости мало. Но теперь мы оживем. Только что миллионерша с Иллом были в Петеровом сарае. Вот была трогательная картина. Оба полны благоговения, как в церкви. Неудобно даже было смотреть. А когда они отправились в Конрадов лес, я отстал. Ну и шествие! Впереди паланкин, рядом Илл, а позади камердинер и седьмой муж с удочкой.

Учитель. Сколько мужчин! Она гетера Лайда наших дней.

Полицейский. Да еще эти два толстяка. Сам черт тут ногу сломит.

Учитель. Ужас! Разверзлись врата ада!

Бургомистр. Не понимаю, что они там потеряли в Конрадовом лесу?

Полицейский. То же, что и в Петровом сарае. Обходят места, где когда-то бурлила их страсть.

Учитель. Неугасимый огонь! Как тут не вспомнить Шекспира? Ромео и Джульетту. Господа, я потрясен. Наконец-то наш город узнал кипение античных страстей.

Бургомистр. Ну что ж, выпьем за дорогого Илла, который не жалеет сил, чтобы облегчать нашу участь. Господа! За нашего любимого, за самого уважаемого гражданина нашего города и моего будущего преемника!

Эмблема гостиницы поднимается вверх. Слева входят четверо гюлленцев, вносят деревянную скамью без спинки. Первый встает на скамью, повесив на себя большое вырезанное из картона сердце с инициалами «А.К.». Остальные становятся полукругом с ветками в руках — они изображают деревья.

Первый. Мы теперь буки, мы теперь сосны.

Второй. Мы ели с зеленой хвоей.

Третий. Мы мох и густые заросли терна.

Четвертый. Подлесок и лисьи норы.

Первый. Мы вереницы облаков, мы птиц щебетанье.

Второй. Мы глухая чащоба леса.

Третий. Мы мухоморы и пугливые косули.

Четвертый. Мы шорох веток, мы призрак былой мечты.

Из глубины появляются двое громил, безостановочно жующих резинку; они вносят паланкин с Кларой Цаханассьян.

Рядом идет Илл. За ним бредут седьмой муж и дворецкий, который ведет за руки двух слепцов.

Клара Цаханассьян. Вот и Конрадов лес. Роби, Тоби, стойте.

Оба слепца. Роби и Тоби, стойте! Боби и Моби, стойте!

Клара Цаханассьян (выходит из паланкина, осматривается). Сердце, на нем — наши с тобой инициалы, Альфред! Буквы рассохлись, почти стерлись. Дерево выросло, оно стало толстым и старым, как мы с тобой… (Переходит к другим «деревьям».) Старая роща! Как давно я не бывала здесь, с самой юности, как давно я не пробиралась сквозь ветви, не ступала по темному мху… Эй вы, жвачные животные, мне опротивели ваши морды. Погуляйте-ка с паланкином там, за кустами! А ты, Моби, иди к ручью, по тебе соскучилась твоя рыбка.

Двое громил уходят с паланкином налево. Седьмой муж — направо. Клара Цаханассьян садится на скамью.

Гляди, косуля!

Третий убегает.

Илл. Охота сейчас запрещена. (Садится рядом с ней.)

Клара Цаханассьян. На этом валуне мы с тобой целовались. Больше сорока пяти лет назад. Мы любили друг друга в этих кустах, под этим буком, среди этих мухоморов, на этом мху. Мне было семнадцать, а тебе еще не было двадцати. Потом ты женился на Матильде Блюмхард, на ее мелочной лавочке, а я вышла замуж за Цаханассьяна, за его миллиарды. Он нашел меня в гамбургском публичном доме. Этот старый золотой жук запутался в моих рыжих волосах.

Илл. Клара!

Клара Цаханассьян. Эй, Боби! Сигару!

Оба слепца. Сигару, сигару!

Дворецкий подходит сзади, подает ей сигару и дает прикурить.

Клара Цаханассьян. Грешный человек, люблю сигары! Мне бы, конечно, полагалось курить сигары, которые выпускает мой муж, но нет у меня к ним доверия.

Илл. Я женился на Матильде Блюмхард ради тебя.

Клара Цаханассьян. У нее были деньги.

Илл. Ты была молода, красива. Тебя ждало будущее. Я хотел твоего счастья и ради этого пожертвовал своим.

Клара Цаханассьян. Ну что ж, это будущее настало.

Илл. Если б ты жила здесь, ты была бы такой же нищей, как я.

Клара Цаханассьян. Ты — нищий?

Илл. Разоренный лавочник в разоренном городке.

Клара Цаханассьян. Зато теперь деньги есть у меня.

Илл. С тех пор как ты ушла, у меня не жизнь, а ад.

Клара Цаханассьян. Я теперь сама сущий ад.

Илл. Дома мне поминутно тычут в нос нищетой; мы едва сводим концы с концами.

Клара Цаханассьян. Твоя Матильда не дала тебе счастья?

Илл. Главное, что счастлива ты.

Клара Цаханассьян. А как твои дети?

Илл. Они понятия не имеют, что такое идеалы!

Клара Цаханассьян. Ну, идеалы они еще найдут.

Илл молчит.

Илл. Я веду жалкую жизнь. Ни разу толком не выезжал из Гюллена. Один раз съездил в Берлин и один раз в Тессин, вот и все.

Клара Цаханассьян. И незачем ездить. Я знаю свет…

Илл. Потому что ты могла разъезжать.

Клара Цаханассьян. Потому что мир принадлежит мне.

Илл молчит. Она курит.

Илл. Теперь здесь все будет по-другому.

Клара Цаханассьян. Да.

Илл (осторожно). Ты нам поможешь?

Клара Цаханассьян. Разве я могу бросить в беде родной город?

Илл. Нам нужны миллионы.

Клара Цаханассьян. Миллионов мало.

Илл (восторженно). Ах ты моя кошечка! (В порыве чувства хлопает Клару Цаханассьян по колену и сразу же отдергивает руку, скорчившись от боли.)

Клара Цаханассьян. Что, больно? Ты ударил по шарниру протеза.

Первый достает из кармана трубку и большой ржавый ключ. Выколачивает трубку ключом.

Слышишь? Дятел…

Илл. Все так же, как прежде, когда мы были молодые и смелые. Солнце высоко стоит над елями, ослепительный шар. Плывут облака, и где-то в чаще ворожит нам кукушка…

Четвертый. Ку-ку! Ку-ку!

Илл (ощупывает первого). Как прохладна кора деревьев, ветер шевелит листву, и она шуршит, как волна по гальке. Все как было… все как было раньше.

Трое изображающих деревья изо всех сил дуют и размахивают руками.

Эх, если бы вернулись те дни, моя колдунья! Если бы нас не разлучила жизнь…

Клара Цаханассьян. Ты, правда, этого хотел бы?

Илл. Да! Только этого! Я по-прежнему тебя люблю. (Целует ей правую руку) Все та же прохладная белая ручка…

Клара Цаханассьян. Чепуха! Это тоже протез. Из слоновой кости.

Илл (испуганно отдергивает руку). Клара, у тебя все протезы?

Клара Цаханассьян. Почти. С тех пор как мой самолет разбился в Афганистане. Все погибли, и экипаж тоже. Одна я выползла из-под обломков — меня так легко на тот свет не отправишь!

Оба слепца. Ее на тот свет не отправишь! Ее на тот свет не отправишь!

Торжественные звуки духового оркестра. Сверху на середину сцены снова спускается эмблема гостиницы — позолоченная фигура апостола. Гюлленцы вносят столы, покрытые рваными скатертями. На столах соответствующие приборы и угощение.

Один стол ставят посреди сцены, два других — справа и слева, вдоль рампы. Из глубины появляется священник. Входят другие горожане, среди них гимнаст в трико. Появляются бургомистр, учитель и полицейский. Гюлленцы аплодируют.

Бургомистр подходит к скамейке, где продолжают сидеть Клара Цаханассьян и Илл, четверо положили ветви и смешались с остальными гюлленцами.

Бургомистр. Эта бурная овация — в вашу честь, сударыня.

Клара Цаханассьян. Ее заслужил ваш оркестр. Здорово они трубили. Да и пирамида, которую построили гимнасты, великолепна. Я вообще обожаю мужчин в трико — природа без прикрас.

Бургомистр. Разрешите пригласить вас к столу. (Ведет Клару Цаханассьян к столу, стоящему посередине, и представляет ей жену.) Моя жена.

Клара Цаханассьян (разглядывая жену бургомистра в лорнет). Анетхен Думмермут, наша первая ученица.

Бургомистр (представляя ей вторую даму, такую же высохшую и озлобленную). Госпожа Илл.

Клара Цаханассьян. Матильдхен Блюмхард? Помню, как ты выглядывала из дверей своей лавчонки и ловила Альфреда. Ах ты моя прелесть, какая ты стала бледная и худая!

Справа выбегает врач, усатый, приземистый мужчина лет пятидесяти, с черными жесткими волосами и лицом, изрезанным шрамами. На нем потертый фрак.

Врач. Надеюсь, я не опоздал на своем дряхлом «мерседесе»?

Бургомистр. Доктор Нюслин, наш врач.

Клара Цаханассьян (разглядывает доктора в лорнет, пока тот целует ей руку). Интересно. Это вы здесь выдаете свидетельства о смерти?

Врач (с удивлением). Свидетельства о смерти?

Клара Цаханассьян. Неужели у вас в городе никто не умирает?

Врач. Да, сударыня. Это моя обязанность. Такой у нас порядок.

Клара Цаханассьян. Скоро вам придется засвидетельствовать смерть от разрыва сердца.

Илл (смеясь). Ну разве не прелесть. Ей-богу, прелесть!

Клара Цаханассьян (отворачиваясь от доктора, обращается к гимнасту в трико). А ну-ка, покажите еще что-нибудь!

Гимнаст приседает и выкидывает вперед руки.

Вот это мускулы! Вы хоть раз кого-нибудь придушили?

Гимнаст (растерянно застывает на корточках). Придушил?

Клара Цаханассьян. А ну-ка отведите руки назад, господин гимнаст. А теперь сделайте мост.

Илл (смеясь). Ну и юмор у нашей Клары! Какие словечки. Помрешь со смеху.

Врач (еще не придя в себя). Ну, знаете! От этих шуток дрожь пробирает по телу.

Илл (со значением). Она обещала нам миллионы!

Бургомистр (задохнувшись). Миллионы?

Илл. Миллионы!

Врач. Черт побери!

Клара Цаханассьян (отворачиваясь от гимнаста). Я хочу есть, бургомистр.

Бургомистр. Мы ждем только вашего мужа, сударыня.

Клара Цаханассьян. Зря. Во-первых, он ловит рыбу, во-вторых, мы разводимся.

Бургомистр. То есть как разводитесь?

Клара Цаханассьян. Да очень просто. Моби тоже будет удивлен. Я выхожу замуж за немецкого киноактера.

Бургомистр. Но вы говорили, что так счастливы в браке.

Клара Цаханассьян. У меня все браки счастливые. Но я с детства мечтала обвенчаться в гюлленском соборе. А детская мечта должна сбываться. Это будет великолепно!

Все садятся за столы. Клара Цаханассьян — между бургомистром и Иллом. Радом с бургомистром — его жена, рядом с Иллом — его жена. Справа за другим столом — учитель, священник, полицейский. Слева — четверо. Далее — другие почетные гости с женами. Сзади транспарант: «Добро пожаловать, Клерхен».

С места поднимается очень веселый, повязанный салфеткой бургомистр и стучит по бокалу.

Бургомистр. Милостивая государыня! Дорогие жители Гюллена! Вот уже сорок пять лет, как вы, сударыня, покинули наш город, основанный владетельным князем Хассо Благородным и так уютно расположенный между Конрадовым лесом и долиной Пюкенрид. Сорок пять лет, почти полвека — изрядный срок. Много воды утекло с тех пор, много хлебнули мы горя. Тяжело было людям на земле, тяжко было и нам. Но мы никогда, ни на минуту не забывали вас, сударыня, нашу Клерхен!

Аплодисменты.

Ни вас, ни вашу семью. Ваша пышущая здоровьем мать…

Илл что-то шепчет ему на ухо.

Увы! Она так рано скончалась от чахотки… Ваш отец был человек известный. Он воздвиг у вокзала здание, которое никто не пропустит: ни стар, ни млад…

Илл что-то шепчет ему на ухо.

Здание, которое посещают, как никакое другое. Ваши родители для нас незабвенны, они символ всех человеческих добродетелей. И наконец, вы, сударыня! Кто не помнит ваших белокурых…

Илл снова шепчет ему что-то на ухо.

…золотых волос, которые так поэтично развевались, когда вы, сударыня, резвились на наших улицах, увы, ставших теперь такими убогими. Уже тогда весь Гюллен был покорен вашим обаянием, и мы все были уверены, что вас ждет головокружительный успех в международном масштабе. (Достает блокнот.) Нет, мы ничего не забыли. До сих пор в нашей гимназии вас ставят в пример. Вы ведь с ранних лет поражали своими познаниями в ботанике и зоологии. И разве это случайно? Врожденная любовь к природе, ко всему живому, беззащитному — вот в чем корень этого. Ваше неизменное стремление к справедливости, ваша страсть творить добро уже тогда вызывали всеобщее восхищение.

Бурные аплодисменты.

Ведь это наша Клерхен тратила с трудом заработанные карманные деньги на покупку картошки для бедной вдовы, которой грозила голодная смерть!

Бурные аплодисменты.

Милостивая государыня! Дорогие граждане города Гюллена! Нежные семена дали ростки, златовласая озорница превратилась в прекрасную даму, которая осыпает благодеяниями все страждущее человечество. Вспомните о том, что ею сделано для общества: тут и убежище для молодых матерей, и бесплатный суп для бедняков, тут и помощь художникам, и ясли для малюток. Я хочу от души приветствовать любимую дочь Гюллена, которую мы вновь обрели под родным кровом. Ура! Ура! Ура!

Аплодисменты.

Клара Цаханассьян (встает). Бургомистр! Граждане Гюллена! Меня глубоко тронуло, что мой приезд вас так бескорыстно обрадовал. Скажу вам правду — я вовсе не была такой, какой изобразил меня в своей речи бургомистр. В школе меня часто пороли, а картофель для вдовы Болл я и не думала покупать, мы крали его с Иллом вовсе не потому, что я хотела спасти эту старую сводню от голода. Мне надо было, чтобы она пускала нас с Иллом в свою кровать, где было куда приятнее, чем в Петеровом сарае или в Конрадовом лесу. Но все же я готова внести свой вклад в вашу радость: я решила подарить Гюллену миллиард. Пятьсот миллионов городу и пятьсот миллионов разделить между всеми жителями.

Мертвая тишина.

Бургомистр (заикаясь). Миллиард?

Общее оцепенение продолжается.

Клара Цаханассьян. При одном условии…

Необузданное ликование охватывает всех присутствующих.

Одни вскакивают на стулья, другие пускаются в пляс. Гимнаст принимается делать свои упражнения и т. д. и т. п.

Илл (в восторге бьет себя в грудь). Клара! Золото! Чудо! Помереть можно! Моя колдунья! (Целует ее).

Бургомистр. Сударыня, вы сказали: при одном условии. Могу я осведомиться, что это за условие?

Клара Цаханассьян. Сейчас скажу. Я даю вам миллиард в обмен на правосудие.

Мертвая тишина.

Бургомистр. Как это понимать, сударыня?

Клара Цаханассьян. Так, как я сказала.

Бургомистр. Но ведь правосудие не продается.

Клара Цаханассьян. Все продается.

Бургомистр. Я все-таки ничего не понимаю…

Клара Цаханассьян. Выйди вперед, Боби.

Выходит дворецкий, останавливается в центре между столами и снимает черные очки.

Дворецкий. Не знаю, сумеет ли кто-нибудь из вас меня узнать?

Учитель. Окружной судья Хофер?

Дворецкий. Правильно. Сорок пять лет назад я был судьей города Гюллена, а потом служил в апелляционном суде Каффигена до тех пор, пока четверть века назад госпожа Цаханассьян не предложила мне стать ее дворецким. Может, для человека с университетским образованием это несколько странная карьера, но мне было предложено такое фантастическое жалованье…

Клара Цаханассьян. Ближе к делу, Боби.

Дворецкий. Как вы слышали, госпожа Цаханассьян дает вам миллиард и требует за это правосудия. Другими словами, госпожа Клара Цаханассьян заплатит миллиард за то, чтобы вы осудили беззаконие, которое было учинено здесь, в Гюллене. Могу я попросить сюда господина Илла?

Илл (встает бледный, испуганный и удивленный). Что вам от меня нужно?

Дворецкий. Прошу вас подойти сюда, господин Илл.

Илл. Пожалуйста. (Подходит с натянутой улыбкой, пожимает плечами)

Дворецкий Дело было в тысяча девятьсот десятом году. Ко мне, тогда судье города Гюллена, поступил иск о признании отцовства. Клара Вешер, как в девичестве звали госпожу Клару Цаханассьян, предъявила иск о признании господина Илла отцом своего внебрачного ребенка.

Илл молчит.

Вы, господин Илл, отрицали свое отцовство. И привели в суд двух свидетелей.

Илл. Нашли что вспомнить. Молодо-зелено…

Клара Цаханассьян. Тоби и Роби, приведите Коби и Лоби.

Громилы, жуя резинку, выводят на середину сцены двух слепцов.

Оба слепца. Мы тут как тут! Мы тут как тут!

Дворецкий. Узнаете ли вы этих людей, господин Илл?

Илл молчит.

Оба слепца. Мы Коби и Лоби. Мы Коби и Лоби.

Илл. Я их не знаю.

Оба слепца. Мы очень изменились. Мы очень изменились.

Дворецкий. Назовите свои имена.

Первый слепец. Якоб Хюнлейн. Якоб Хюнлейн.

Второй слепец. Людвиг Шпар. Людвиг Шпар.

Дворецкий. Ну так как же, господин Илл?

Илл. Я их не знаю.

Дворецкий. Якоб Хюнлейн и Людвиг Шпар, узнаете ли вы господина Илла?

Оба слепца. Мы слепые. Мы слепые.

Дворецкий. Узнаете ли вы его по голосу?

Оба слепца. Мы узнаем его голос. Мы узнаем его голос.

Дворецкий. В тысяча девятьсот десятом году я был судьей, а вы — свидетелями. Что вы показали тогда под присягой в суде Гюллена?

Оба слепца. Что мы спали с Кларой. Что мы оба спали с Кларой.

Дворецкий. В этом вы присягнули передо мной, перед судом, перед Богом. Это была правда?

Оба слепца. Мы дали ложную присягу. Мы дали ложную присягу.

Дворецкий. Почему вы солгали, Людвиг Шпар и Якоб Хюнлейн?

Оба слепца. Нас подкупил Илл. Нас подкупил Илл.

Дворецкий. Чем?

Оба слепца. Литром водки. Литром водки.

Клара Цаханассьян. Расскажите же, Коби и Лоби, что я с вами сделала?

Дворецкий. Расскажите.

Оба слепца. Дама приказала нас разыскать. Дама приказала нас разыскать.

Дворецкий. Верно. Клара Цаханассьян приказала их искать. По всему свету. Они эмигрировали: Якоб Хюнлейн в Канаду, а Людвиг Шпар в Австралию. Но она их нашла. Что же она с вами сделала?

Оба слепца. Она отдала нас Тоби и Роби. Она отдала нас Тоби и Роби.

Дворецкий. Что с вами сделали Тоби и Роби?

Оба слепца. Кастрировали и ослепили. Кастрировали и ослепили.

Дворецкий. Таково это дело: перед вами — судья, ответчик, два лжесвидетеля и судебная ошибка, совершенная в тысяча девятьсот десятом году. Я правильно все осветил, истица?

Клара Цаханассьян (встает). Да.

Илл (топает ногой). Но срок давности миновал, все это было в незапамятные времена. Старая дурацкая история.

Дворецкий. Что стало с вашим ребенком, истица?

Клара Цаханассьян (тихо). Он прожил всего год.

Дворецкий. А с вами?

Клара Цаханассьян. Я стала проституткой.

Дворецкий. Почему?

Клара Цаханассьян. Меня обрек на это суд.

Дворецкий. И теперь вы требуете, чтобы свершилось правосудие?

Клара Цаханассьян. Да. Теперь мне это по средствам. Город Гюллен получит миллиард, если кто-нибудь убьет Альфреда Илла.

Мертвая тишина. Жена Илла бросается к мужу и обнимает его.

Госпожа Илл. Фреди!

Илл. Как ты можешь этого требовать, моя колдунья? Ведь позади такая длинная жизнь…

Клара Цаханассьян. Жизнь позади длинная, но я ничего не забыла. Ни Конрадова леса, ни Петерова сарая, ни кровати вдовы Болл, ни твоего предательства. Мы уже старики, ты опустился, а меня искромсали хирурги. И теперь я хочу свести с тобой счеты, ты сам выбрал свой путь, а я свой не выбирала. Только что, сидя в лесу, где прошла наша юность, ты хотел вернуть прошлое. Ну вот, я его возвращаю тебе, но требую правосудия — правосудия в обмен на миллиард.

Бургомистр (встает бледный, с достоинством). Госпожа Цаханассьян! Мы пока еще живем в Европе, и мы христиане. От имени города Гюллена и во имя гуманизма я отвергаю ваше предложение. Лучше быть нищим, чем палачом.

Бурные аплодисменты.

Клара Цаханассьян. Я подожду.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Все тот же городишко. В глубине фасад гостиницы «Золотой апостол» с обшарпанной лепниной в стиле модерн. Балкон. Справа — вывеска «Альфред Илл. Магазин». Под вывеской — грязный прилавок, за ним полки, забитые всяким хламом. Когда кто-нибудь входит в условно обозначенную дверь, тонко звенит колокольчик. Налево вывеска: «Полиция». Под ней дощатый стол, на нем телефон. Два стула. Утро. Роби и Тоби, как всегда жуя резинку, проносят через сцену в гостиницу траурные венки и букеты.

Илл следит за ними через окно своей лавчонки. Его дочь подметает пол. Сын закуривает сигару.

Илл. Опять венки.

Сын. Каждый день они их таскают с вокзала.

Илл. Украшают пустой гроб в «Золотом апостоле».

Сын. Пугают, а никому не страшно.

Илл. Весь город за меня.

Сын закуривает.

Мать придет завтракать?

Дочь. Нет. Она устала.

Илл. Хорошая мать вам досталась, детки. Ей-богу. Должен вам это сказать. Хорошая мать. Пусть побудет одна, пусть передохнет. А мы позавтракаем втроем. Давно мы этого не делали. Я зажарю яичницу и открою коробку американской ветчины. Закатим княжеский пир. Совсем как в те счастливые годы, когда у нас в городе процветало «Место под солнцем».

Сын. Ты меня извини. (Тушит сигарету.)

Илл. Не хочешь с нами поесть, Карл?

Сын. Схожу на вокзал. Там заболел носильщик. Может, им понадобится замена.

Илл. Ну, таскать тяжести в такой зной — разве это занятие для моего сына?

Сын. Лучше хоть такая работа, чем никакой! (Уходит.)

Дочь (встает). И я пойду, отец.

Илл. И ты? Так-так. А куда ты пойдешь, разрешите спросить?

Дочь. На биржу труда. Может, найдется хоть какое-нибудь место. (Уходит).

Илл растроган. Он вытаскивает платок и сморкается.

Илл. Прекрасные дети. Завидные дети.

С балкона гостиницы доносятся звуки гитары.

Голос Клары Цаханассьян. Дай-ка мою левую ногу, Боби.

Голос дворецкого. Никак не найду.

Голос Клары Цаханассьян. Да она там, на комоде, за флердоранжем.

К Иллу входит покупатель — первый.

Илл. Доброе утро, Хофбауэр.

Первый. Пачку сигарет.

Илл. Как всегда?

Первый. Нет, не эту, а вон ту, зеленую.

Илл. Она дороже.

Первый. Запишите за мной.

Илл. Ладно, Хофбауэр. Для вас… ведь мы должны поддерживать друг друга.

Первый. Там кто-то играет на гитаре.

Илл. Бандит из Синг-Синга.

Из гостиницы выходят слепцы. Они несут удочки и прочую рыболовную снасть.

Оба слепца. С добрым утром, Альфред! С добрым утром!

Илл. Пошли вы ко всем чертям!

Оба слепца. Мы идем ловить рыбку. Мы идем ловить рыбку. (Уходят налево.)

Первый. Они пошли к ручейку.

Илл. Со снастью ее седьмого мужа.

Первый. Говорят, его табачные плантации ухнули.

Илл. Их тоже зацапала миллиардерша.

Первый. Зато и закатит же она пышную свадьбу со своим восьмым! Вчера была помолвка.

На балконе гостиницы появляется Клара Цаханассьян в утреннем туалете. Она пробует, как движется правая рука и левая нога. Слышны звуки гитары, которая сопровождает все сцены на балконе: как при оперном речитативе мелодии зависят от текста — иногда играют вальс, иногда отрывки из различных национальных гимнов и т. п.

Клара Цаханассьян. Ну вот, теперь меня опять свинтили. А ну-ка, армянскую, Роби.

Звучит гитара.

Эту песню так любил мой первый муж. Вечно требовал, чтобы ее играли. Каждое утро. Он был классический мужчина — этот старый финансист со всеми его бессчетными танкерами, скаковыми лошадьми и миллиардами. За него хоть имело смысл выйти замуж. И какой прекрасный наставник… во всех этих… танцах, какой только он не знал чертовщины! Я у него полный курс прошла.

Две женщины с посудой для молока подходят к прилавку Илла.

Первая женщина. Молока, господин Илл.

Вторая женщина. И в мой кувшин тоже.

Илл. С добрым утром! Значит, по литру молока каждой из дам? (Открывает бидон и собирается опустить туда черпак.)

Первая женщина. Цельного молока, господин Илл.

Вторая женщина. Два литра цельного молока, господин Илл.

Илл. Неснятого? (Открывает другой бидон, зачерпывает и наливает молоко.)

Клара Цаханассьян (рассматривая в лорнет утренний пейзаж). Какое дивное осеннее утро. На улицах прозрачный туман, как серебристый дымок, и над головой фиалковое небо, вроде того, что так любил рисовать граф Холк, мой третий; он был министр иностранных дел, но все свободное время писал картины. Отвратительные! (Садится.) Да он и сам был порядочная дрянь.

Первая женщина. И масла. Двести грамм.

Вторая женщина. И белого хлеба. Два кило.

Илл. Вы получили наследство, дорогие дамы, вижу, вы получили наследство.

Обе женщины. Да нет. Запишите за нами.

Илл. Что ж, все за одного, значит, и один за всех…

Первая женщина. Да, еще шоколад за два двадцать.

Вторая женщина. А мне за четыре сорок.

Илл. Тоже записать?

Первая женщина. Конечно.

Вторая женщина. Это мы съедим здесь, господин Илл.

Первая женщина. Тут у вас очень мило, господин Илл.

Садятся у прилавка и едят шоколад.

Клара Цаханассьян. Сигару «Уинстон». Надо же мне хоть разок попробовать марку, которую выпускал мой седьмой. Особенно теперь, когда мы развелись. Бедный Моби, он так любил ловить рыбу. Представляю, как ему грустно одному в поезде ехать в Португалию.

Дворецкий подает ей сигару и зажигает огонь.

Первый. Вон она сидит на балконе и курит сигару.

Илл. Всегда безбожно дорогие сорта!

Первый. Позор! И не стыдно ей при этом смотреть на бедствия, которые терпит человечество!

Клара Цаханассьян (курит). Странно! Вполне приличная…

Илл. Она просчиталась. Пусть я старый грешник, Хофбауэр, но кто из нас без греха? Да, я сыграл с ней бессовестную шутку, но ведь я был мальчишкой… А вот когда в «Золотом апостоле» граждане Гюллена, забыв о нищете, как один, отвергли ее деньги — это был самый счастливый час в моей жизни.

Клара Цаханассьян. Виски, Боби. Чистое.

К прилавку Илла подходит второй покупатель, такой же нищий, такой же оборванный, как и другие.

Второй. Доброе утро. Сегодня будет жара.

Первый. Золотая осень.

Илл. Ну и бойко же я торгую с самого утра. Бывало, целый день никто не заглянет, а в последнее время — большой наплыв.

Первый. Надо же нам вас поддержать. Вы ведь наш Илл. Вы за нами как за каменной стеной.

Обе женщины (продолжая есть шоколад). Как за каменной стеной, господин Илл. Как за каменной стеной.

Второй. Ты ведь, в конце концов, самый популярный человек в городе.

Первый. Самая важная у нас персона.

Второй. Весной мы тебя выберем бургомистром.

Первый. Это уж точно.

Обе женщины (жуя шоколад). Это уж точно.

Второй. Водки, пожалуйста.

Илл идет к полке. Дворецкий подает Кларе Цаханассьян виски.

Клара Цаханассьян. Пойди разбуди нового. Не люблю, когда мои мужья так долго спят.

Илл (второму). Три десять.

Второй. Не это.

Илл. Ты же всегда это пил.

Второй. Дай мне коньяку.

Илл. А его цена двадцать тридцать пять. Никому это не по карману.

Второй. Надо же себя побаловать.

Через сцену пробегает полуодетая девушка. Ее преследует Тоби.

Первая женщина (продолжая есть шоколад). Скандал! Как она себя ведет, эта Луиза.

Вторая женщина (жуя шоколад). А еще помолвлена с тем белокурым музыкантом, знаешь, он живет на улице Бертольда Шварца.

Илл (подает коньяк). Прошу.

Второй. И табачку. Трубочного.

Илл. Хорошо.

Второй. Только заграничного.

Илл подсчитывает, на сколько второй набрал товара.

На балкон выходит восьмой муж — киноактер, высокий, стройный, с рыжими усами, в халате.

Эту роль может исполнять тот же актер, который играл седьмого мужа.

Восьмой муж. Хопси, разве это не очаровательно: наш первый завтрак после помолвки? Ну, просто сон тут, на этом маленьком балконе, под шепот липы и плеск фонтана, а внизу прямо на мостовой бродят куры, спешат озабоченные домашние хозяйки. А там позади, за городскими крышами, колокольня собора.

Клара Цаханассьян. Сядь, Хоби, помолчи. У меня у самой есть глаза. Не философствуй, это не твоя стихия.

Второй. Теперь там с ней сидит и муж.

Первая женщина (продолжая есть шоколад). Восьмой муж.

Вторая женщина (продолжая есть шоколад). Видный мужчина, киноартист. Моя дочь видела его в роли браконьера в одном фильме по Гантхоферу.

Первая женщина. А я — в роли священника в картине по роману Грэма Грина.

Восьмой муж целует Клару Цаханассьян. Аккорд гитары.

Второй. За деньги что хочешь можно купить. (Сплевывает.)

Первый. Но не у нас. (Ударяет кулаком по столу.)

Илл. Двадцать три восемьдесят.

Второй. Запиши за мной.

Илл, Ну уж ладно, запишу, в виде исключения. Эта неделя — не в счет. Но смотри, заплати мне первого, как получишь пособие по безработице.

Второй идет к двери.

Хельмесбергер!

Второй останавливается.

(Подходит к нему.) У тебя новые ботинки. Новые желтые ботинки.

Второй. Ну и что?

Илл (смотрит на ноги первого). И у тебя, Хофбауэр. И у тебя новые ботинки. (Смотрит на женщин и медленно, в ужасе, подходит к ним.) И у вас тоже. Новые желтые туфли. Новые желтые туфли.

Первый. Не понимаю, что тут особенного?

Второй. Нельзя же всю жизнь ходить в старых башмаках.

Илл. Новые ботинки… На что вы могли купить новые ботинки?

Обе женщины. В долг, господин Илл, в долг.

Илл. В долг? И у меня в долг. Курите лучший табак. Пьете лучшее молоко. Коньяк… Почему вам лавки стали отпускать в долг?

Второй. Но ведь и ты отпускаешь нам в долг.

Илл. Чем вы собираетесь платить?

Молчание. Илл хватает товары с полки и бросает в покупателей. Все разбегаются.

Чем вы хотите заплатить? Чем вы хотите заплатить? Чем? Чем? (Бежит за ними.)

Восьмой муж. Там шум какой-то.

Клара Цаханассьян. Захолустье.

Восьмой муж. Кажется, в этой лавчонке внизу что-то случилось.

Клара Цаханассьян. Наверно, ссорятся из-за цены на мясо.

Мощный аккорд гитары. Восьмой муж испуганно вскакивает.

Восьмой муж. Господи спаси! Ты слышала, Хопси?

Клара Цаханассьян. Это черный барс рычит.

Восьмой муж (изумленно). Черный барс?

Клара Цаханассьян. Подарок паши из Маракеша. Бегает тут рядом, в гостиной. Громадный злющий котище с горящими глазами. Мой любимец.

Внизу, слева, садится за стол полицейский.

Пьет пиво, разговаривает медленно и рассудительно.

Сзади к нему подходит Илл.

Клара Цаханассьян. Можешь подавать на стол, Боби.

Полицейский. Чем могу служить, Илл? Прошу вас, присядьте.

Илл продолжает стоять.

Чего это вы дрожите?

Илл. Я требую, чтобы арестовали Клару Цаханассьян.

Полицейский (набивает трубку и, не торопясь, закуривает). Странно. Крайне странно…

Дворецкий накрывает на балконе завтрак и подает письма.

Илл. Я требую этого как будущий бургомистр.

Полицейский (раскуривая трубку). Но выборы еще не состоялись.

Илл. Арестуйте эту даму немедленно.

Полицейский. Сделайте письменное заявление. А уж будет ли она арестована, решит полиция. В чем же она провинилась?

Илл. Она подстрекает жителей Гюллена меня убить.

Полицейский. По-вашему, я должен за это ее арестовать? (Наливает себе пива.)

Клара Цаханассьян. Письма. От Айка. И от Неру. Шлют поздравления.

Илл. Но ведь это ваш долг!

Полицейский. Странно… Крайне странно… (Пьет пиво)

Илл. Ничего тут нет странного. Самое обыкновенное дело.

Полицейский. Мой дорогой! Все это вовсе не так обыкновенно. Давайте разберемся по существу. Старуха сделала городу Гюллену предложение: за миллиард вас… понимаете, о чем я говорю. Это точно, я сам слышал. Но разве это основание, чтобы полиция принимала какие-либо меры против госпожи Клары Цаханассьян? Ведь мы должны соблюдать закон.

Илл. Но она подстрекает к убийству!

Полицейский. Обождите минутку, дорогой. Подстрекательство к убийству подсудно только тогда, когда оно сделано всерьез. Разве не так?

Илл. Несомненно.

Полицейский. Значит, так. Ее предложение никто не может принять всерьез, потому что миллиард, который она предложила, — цена не реальная, и вы это сами понимаете; за такое убийство можно заплатить тысячу, ну, от силы две тысячи, уж никак не больше. Значит, отсюда можно заключить, что предложение это несерьезное. Но если бы оно и было сделано всерьез, мы и тогда не стали бы принимать его всерьез, ведь это означало бы, что она сумасшедшая. Ясно?

Илл. Ее предложение угрожает моей жизни, вахмистр, сумасшедшая она или нет. Это яснее ясного.

Полицейский. Ничуть. Ничего тут нет ясного. Само по себе предложение вам ничем не угрожает, а вот другое дело, если предложение будет принято… Укажите мне на попытку его осуществления, на человека, скажем, который бы поднял на вас оружие, и я тотчас же приму необходимые меры. Но ведь именно это предложение не принял ни один человек в Гюллене, напротив. Собрание в «Золотом апостоле» единодушно отвергло его. Пусть с опозданием, но я вас с этим от души поздравляю. (Пьет пиво.)

Илл. А я вовсе не так в этом уверен, господин вахмистр.

Полицейский. Вы не уверены?

Илл. Мои покупатели стали покупать самое лучшее молоко, самый лучший хлеб, самые лучшие сигареты.

Полицейский. Радуйтесь! Значит, и ваши дела пошли куда лучше! (Пьет пиво.)

Клара Цаханассьян. Боби! Распорядись купить акции Дюпона.

Илл. Хельмесбергер купил у меня коньяк. А он уже много лет не зарабатывает и держится только на даровой похлебке.

Полицейский. Вечерком и я попробую этот коньяк. Хельмесбергер меня пригласил. (Пьет пиво.)

Илл. На всех новая обувь. Новые желтые ботинки.

Полицейский. А чем вам не нравится новая обувь? На мне, кстати, тоже новые ботинки. (Показывает новые ботинки)

Илл. И вы тоже…

Полицейский. Как видите.

Илл. И тоже желтые. Вы пьете пльзеньское пиво.

Полицейский. Вкусное пиво!

Илл. Но прежде вы пили только местное?

Полицейский. Бурда.

Музыка по радио.

Илл. Вы слышите?

Полицейский. Что?

Илл. Музыку.

Полицейский. «Веселая вдова».

Илл. Радио.

Полицейский. Да, тут совсем рядом, у Хагхольцера. Надо сказать, чтобы он закрывал окна. (Записывает.)

Илл. Но откуда у Хагхольцера приемник?

Полицейский. Это его личное дело.

Илл. Скажите, господин вахмистр, чем вы собираетесь расплачиваться за пльзеньское пиво и за желтые ботинки?

Полицейский. Это мое личное дело.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Полиция.

Клара Цаханассьян. Боби, сообщи русским по телефону, что я принимаю их предложение.

Полицейский. Все в порядке. (Вешает трубку.)

Илл. А чем будут расплачиваться мои покупатели?

Полицейский. Полиции это не касается. (Встает и снимает со спинки стула винтовку.)

Илл. А меня касается. Они будут расплачиваться моей жизнью.

Полицейский. Вам никто не угрожает. (Заряжает винтовку.)

Илл. Город все больше залезает в долги. Растут долги, и растет достаток. Вместе с достатком растет необходимость меня убить. И дама может спокойно сидеть у себя на балконе, попивать кофе, курить сигары и ждать. Просто ждать.

Полицейский. Вы фантазируете.

Илл. Все вы ждете! (Стучит кулаком по столу.)

Полицейский. Вы хватили лишний стаканчик, Илл. (Возится с винтовкой.) Ну вот, зарядил. Теперь вы можете успокоиться. Полиция для того и существует, чтобы все уважали законы, чтобы в стране был порядок и жизнь ее граждан была в безопасности. Она знает, в чем ее долг. Стоит возникнуть даже намеку на малейшую опасность — полиция тут же примет меры. Уж будьте спокойны, господин Илл.

Илл (тихо). А почему у вас во рту новый золотой зуб, господин вахмистр?

Полицейский. А?!

Илл. Новенький золотой зуб. И как блестит!

Полицейский. Вы что, рехнулись? (Направляет на Илла винтовку, и тот медленно поднимает руки вверх) У меня нет времени выслушивать твои бредни. И без того дел хватает. У миллиардерши сбежал ее любимец, черный барс. За ним нужно организовать погоню. (Уходит)

Илл. Погоня идет за мной. За мной.

Клара Цаханассьян (читает письмо). Он приедет, законодатель мод, мой пятый, самый красивый из мужей. Он каждый раз придумывает для меня новую модель подвенечного платья… Роби, сыграй менуэт.

Менуэт на гитаре.

Восьмой муж. Но твоим пятым мужем был хирург.

Клара Цаханассьян. Нет, хирург — это шестой. (Распечатывает следующее письмо.) От короля железных дорог Запада.

Восьмой муж (с удивлением). О нем я еще не слыхал.

Клара Цаханассьян, Это мой четвертый. Банкрот. Его акции теперь принадлежат мне. Я соблазнила его в Букингемском дворце.

Восьмой муж. Но ведь то был лорд Измаил?

Клара Цаханассьян. Пожалуй, да. Ты прав, Хоби. Совсем о нем забыла. И о его замке в Йоркшире. Значит, это письмо от моего второго. Я с ним познакомилась в Каире. Мы целовались под сфинксами. Это был чудесный вечер.

Справа — перемена декораций. Опускается табличка: «Ратуша».

Третий входит, задвигает кассу и поворачивает прилавок — теперь это письменный стол. Появляется бургомистр, кладет на стол револьвер и садится. Слева входит Илл.

На стене висит проект нового здания ратуши.

Илл. Мне надо с вами поговорить, бургомистр.

Бургомистр. Прошу.

Илл. Как мужчина с мужчиной. Как ваш будущий преемник.

Бургомистр. Слушаю.

Илл продолжает стоять, смотрит на револьвер.

Сбежал черный барс госпожи Цаханассьян. Он забрался в собор. Нельзя ходить безоружным.

Илл. Еще бы.

Бургомистр. Я призвал всех мужчин взяться за оружие. Детей задержат в школе.

Илл (недоверчиво). А не слишком ли много шума?

Бургомистр. Охота на хищника!

Дворецкий (входя). Президент Международного банка, сударыня. Только что прилетел из Нью-Йорка.

Клара Цаханассьян. Я никого не принимаю. Пусть летит обратно.

Бургомистр. Что вас тревожит? Говорите откровенно.

Илл (подозрительно). Вы курите хорошие сигареты?

Бургомистр. Это светлый табак — сигареты «Пегас».

Илл. Очень дорогие…

Бургомистр. Зато приличные.

Илл. Раньше вы курили другие.

Бургомистр. Да. «Пять коней».

Илл. Те были дешевле.

Бургомистр. Но невыносимо крепкие.

Илл. И на вас новый галстук?

Бургомистр. Шелковый.

Илл. И ботинки вы себе купили новые?

Бургомистр. Я их выписал из Кальберштадта. Но, странно, откуда вы все это знаете?

Илл. Поэтому-то я к вам и пришел.

Бургомистр. Что с вами? Вы так побледнели. Вы больны?

Илл. Я боюсь!

Бургомистр. Боитесь?

Илл. Достаток растет.

Бургомистр. Вот это новость! И, скажу откровенно, она очень меня радует.

Илл. Я прошу защиты у властей.

Бургомистр. Вот как! С чего это?

Илл. Сами знаете, господин бургомистр.

Бургомистр. У вас есть подозрения?

Илл. За мою голову дают миллиард.

Бургомистр. Обратитесь в полицию.

Илл. Я обращался в полицию.

Бургомистр. Значит, вам нечего волноваться.

Илл. Во рту полицейского блестит новый золотой зуб.

Бургомистр. Вы забыли, что находитесь в Гюллене, городе с великими гуманистическими традициями. Здесь ночевал Гете, здесь написал свой квартет Брамс. Это к чему-то обязывает.

Третий (входит и вносит пишущую машинку). Новая пишущая машинка, господин бургомистр. Ремингтон.

Бургомистр. Отнесите в канцелярию.

Третий уходит направо.

Мы не заслужили такой неблагодарности. Если вы нам не доверяете, — мне очень жаль. От вас я не ждал такого нигилизма. Мы живем в государстве, где существуют законы.

Илл. Тогда арестуйте ее.

Бургомистр. Странно. В высшей степени странно!

Илл. Это же сказал и полицейский.

Бургомистр. В конце концов, ее поведение, видит Бог, можно понять. Ведь вы подкупили двух наших горожан, подбили их на лжесвидетельство и толкнули юную девушку на пагубный путь.

Илл. Однако на этом пагубном пути она подобрала несколько миллиардов, господин бургомистр.

Молчание.

Бургомистр. Давайте говорить начистоту.

Илл. Для этого я сюда и пришел.

Бургомистр. Поговорим как мужчина с мужчиной, вы сами об этом просили. У вас нет морального права требовать ее ареста, а о том, что вы будете бургомистром, не может быть и речи. Мне очень жаль, но я должен вам это прямо сказать.

Илл. Это официальное заявление?

Бургомистр. Да. По поручению партий.

Илл. Понятно. (Медленно отходит налево и, стоя спиной к бургомистру, в оцепенении смотрит в окно.)

Бургомистр. Из того, что мы отвергли предложение дамы, вовсе не следует, что мы оправдываем ваше преступление. Сами понимаете — кандидат в бургомистры должен отвечать определенным моральным требованиям, чего о вас, к сожалению, сказать нельзя. Хотя наше глубокое дружественное расположение к вам, разумеется, остается в силе.

Слева выходят Роби и Тоби. Они опять несут венки и букеты; исчезают в «Золотом апостоле».

Самое лучшее — молчать по поводу всей этой истории. Я просил редакцию «Гонца народа» не предавать дело гласности.

Илл (оборачиваясь). Там украшают мой гроб, бургомистр. Молчать для меня слишком опасно.

Бургомистр. С чего это вы взяли, милейший Илл? Вам следует благодарить нас за попытку похоронить эту позорную историю, предать ее забвению.

Илл. Пока я говорю, у меня еще есть надежда на спасение.

Бургомистр. Но это уж слишком! Кто вам угрожает?

Илл. Один из вас.

Бургомистр (поднимаясь). Кого вы подозреваете? Назовите имя, и я тотчас назначу следствие. Самое нелицеприятное следствие.

Илл. Каждого из вас.

Бургомистр. От лица города Гюллена я протестую против таких безответственных обвинений!

Илл. Никто не хочет меня убивать. Каждый надеется, что убьет другой. И однажды этот другой найдется.

Бургомистр. У вас галлюцинации!

Илл. Я вижу у вас проект на стене. Вы собираетесь строить новую ратушу? (Показывает на проект.)

Бургомистр. Бог ты мой! Неужели мы не можем составить проект?

Илл. Вы уже торгуете моей смертью?

Бургомистр. Дорогой мой, если бы я, как политик, не имел возможности мечтать о лучшем будущем, не связывая его с преступлением, — я бы давно подал в отставку. Можете быть уверены,

Илл. Вы приговорили меня к смерти.

Бургомистр. Господин Илл!

Илл (тихо). Ваш проект — лучшее тому доказательство! Самое лучшее доказательство!

Клара Цаханассьян. Онассис приедет, и герцог с герцогиней, и Ага.

Восьмой муж. Али?

Клара Цаханассьян. Вся эта бражка с Ривьеры.

Восьмой муж. А журналисты?

Клара Цаханассьян. Со всех концов мира. Когда я выхожу замуж, от прессы нет отбоя. Газетам нужна я, а мне нужны газеты. (Распечатывает следующее письмо.) От графа Холка.

Восьмой муж. Послушай, Хопси! Неужели наш первый семейный завтрак должен сопровождаться чтением писем от всех твоих бывших мужей?

Клара Цаханассьян. Я не хочу терять общую перспективу.

Восьмой муж (с болью). У меня есть свои проблемы. (Встает и смотрит на Гюллен.)

Клара Цаханассьян. Что-нибудь случилось с твоим «порше»?

Восьмой муж. Да нет. Меня угнетает этот жалкий городишко. Ну хорошо — шелестят липы, поют птички, плещет фонтан — и так целый день! Все погружено в глубокий, ничем не тревожимый сытый и уютный покой. Никакого величия, ни малейшего дыхания трагедии. Ни одной моральной приметы нашей великой эпохи.

Слева выходит священник с охотничьим ружьем через плечо. Он усаживается за стол, за которым раньше сидел полицейский. Набрасывает на стол белый покров с черным крестом. Снимает ружье и прислоняет его к стене гостиницы. Служка помогает ему облачиться. Темнеет.

Священник. Войдите сюда в ризницу, Илл.

Илл входит слева.

Тут темно, но зато прохладно.

Илл. Я не хочу вам мешать, господин священник.

Священник. Храм Божий открыт для всех. (Замечает, что Им разглядывает ружье.) Не удивляйтесь, что здесь ружье. Черный барс госпожи Цаханассьян рыщет вокруг. Только что он был здесь, а теперь спрятался в Петеровом сарае.

Илл. Я взываю о помощи.

Священник. В чем дело?

Илл. Мне страшно.

Священник. Страшно? Кого вы боитесь?

Илл. Людей.

Священник. Боитесь, что они убьют вас, Илл?

Илл. Они охотятся за мной, как за диким зверем.

Священник. Бояться надо не людей, а Бога, не смерти тела, а гибели души… (Служке.) Застегни мне сзади рясу.

Теперь видно, что вдоль всех кулис стоят горожане.

Сперва мы замечаем полицейского, затем бургомистра, четверых, художника, учителя. Они бродят по сцене, держа ружья наизготовку и что-то тревожно высматривая.

Илл. Речь идет о моей жизни.

Священник. О вашей вечной жизни.

Илл. Достаток в городе растет…

Священник. Все это вам мерещится из-за нечистой совести.

Илл. Люди повеселели. Девушки наряжаются. Юноши щеголяют в ярких рубашках. Гюллен готовится торжественно отпраздновать мое убийство, и я подыхаю от страха.

Священник. На благо, только на благо вам это испытание.

Илл. Но ведь это ад!

Священник. Ад вы несете в себе. Вы старше меня и тешите себя надеждой, что знаете людей. А ведь познать нам дано только самого себя. Если много лет назад вы предали девушку из-за денег, не надо думать, что сегодня люди предадут из-за денег вас. Вы мерите всех на свою мерку. Что ж, это естественно. Причина, которая пробуждает в нас страх, спрятана в нашем сердце, гнездится в наших грехах; поймите это, и тогда вы поборете то, что вас мучит; найдете оружие, чтобы победить свой страх.

Илл. Зиметхоферы купили стиральную машину.

Священник. Это их личное дело.

Илл. В кредит.

Священник. Думайте лучше о бессмертии вашей души.

Илл. Штокеры завели телевизор.

Священник. Молитесь! Служка, дай мне воротник!

Служка надевает на священника круглый воротник.

Прислушайтесь к голосу своей совести, Илл. Покаяние — вот благой путь, не то все на свете будет питать ваш страх. Это единственный выход. Другого нам не дано.

Молчание. Вооруженные горожане незаметно исчезают. Опять кулисы погружаются в темноту. Звонит пожарный колокол.

А теперь мне пора приступить к моим обязанностям — я должен крестить ребенка. (Служке.) Дай сюда Библию, псалтырь и молитвенник. Новорожденный уже подает голос. Скоро его душа будет в безопасности, и он узрит то единственное сияние, которое освещает мрак вселенной.

Начинает звонить второй колокол.

Илл. А это еще что за колокол?

Священник. Хорош? Удивительный тон, свободный и сильный. Вот это благо, настоящее благо.

Илл (кричит). И вы, служитель Божий! И вы!

Священник. (кидается к Иллу и обнимает его). Беги! И верующие и безбожники — все мы одинаково слабы. Беги. Колокол звонит в Гюллене, колокол предательства! Беги и не вводи нас во искушение…

Два выстрела. Илл падает.

(Склоняется над ним.) Беги! Беги!

Клара Цаханассьян. Боби, там стреляют.

Дворецкий. Да, сударыня.

Клара Цаханассьян. А зачем?

Дворецкий. Черный барс сбежал!

Клара Цаханассьян. Убили его?

Дворецкий. Лежит мертвый перед лавкой Илла.

Клара Цаханассьян. Жаль зверька. А ну-ка, траурный марш, Роби.

На гитаре исполняется траурный марш. Балкон исчезает.

Колокольный звон. На сцене — декорации начала первого действия.

Вокзал. Только вместо рваного расписания висит новенькое. Видны огромные плакаты. На одном сияет желтое солнце, и под ним надпись: «Поезжайте на Юг»; на втором: "Посетите действо «Страсти Господни в Обераммергау». На заднем плане видны новые крыши Гюллена и строительные краны. Слышен грохот проезжающего экспресса. Начальник станции поднимает флажок.

Из глубины сцены выходит Илл со стареньким чемоданчиком в руке; он озирается. Медленно, словно ненароком, со всех сторон подходят горожане. Илл в замешательстве останавливается.

Бургомистр. Здравствуй, Илл!

Все. Здравствуй! Здравствуй!

Илл (робко). Здравствуйте.

Учитель. Куда это вы отправляетесь с чемоданом?

Все. Куда вы отправляетесь?

Илл. На вокзал.

Бургомистр. Мы вас проводим.

Все. Мы вас проводим. Мы вас проводим.

Все больше и больше горожан заполняют сцену.

Илл. Не провожайте меня. Право же, не надо. С какой это стати?

Бургомистр. Вы уезжаете, Илл?

Илл. Я уезжаю.

Полицейский. Куда же вы едете?

Илл. Сам не знаю. Сперва в Кальберштадт, а потом и дальше…

Учитель. Ага. А потом — дальше.

Илл. Лучше бы всего в Австралию. Как-нибудь на это наберу денег. (Продолжает свой путь к вокзалу.)

Все. В Австралию! В Австралию!

Бургомистр. Ну, а почему это вы вдруг собрались?

Илл (смущенно). Нельзя же всю жизнь сидеть на одном месте, год за годом, год за годом… (Бежит на перрон.)

Горожане окружают его.

Бургомистр. Эмигрировать в Австралию? Ну, это просто смешно.

Врач. И для вас крайне опасно.

Учитель. Один из этих кастратов тоже пытался эмигрировать в Австралию.

Полицейский. Тут для вас самое безопасное место.

Все. Самое безопасное! Самое безопасное!

Илл (озирается, как затравленный зверь. Тихо). Я послал в Каффиген письмо начальнику полиции…

Полицейский. Ну и что?

Илл. Никакого ответа.

Учитель. Ваша подозрительность просто непостижима!

Бургомистр. Никто и не думает вас убивать.

Все. Никто. Никто,

Илл. На почте перехватили мое письмо.

Художник. Какая чушь!

Бургомистр. Начальник почты — депутат магистрата!

Учитель. Честнейший человек!

Все. Честнейший! Честнейший!

Илл. Читайте, здесь написано: «Поезжайте на Юг».

Врач. Что из этого следует?

Илл. «Посетите действо „Страсти господни“ в Обераммергау».

Учитель. Ну и что из этого?

Илл. Город строится!

Бургомистр. Ну и что из этого?

Илл. На всех вас новые штаны.

Первый. Ну и что из этого?

Илл. Вы становитесь все богаче, все зажиточнее!

Все. Ну и что из этого?

Удар станционного колокола.

Учитель. Вы же видите, как вас все любят.

Бургомистр. Все жители Гюллена вас провожают

Все. Весь город. Весь город.

Илл. Я об этом не просил.

Второй. Разве нам нельзя с тобой попрощаться?

Бургомистр. Мы ведь старые друзья.

Все. Мы ведь старые друзья! Мы ведь старые друзья!

Грохот приближающегося поезда. Начальник станции поднимает флажок. Слева появляется кондуктор, он словно только что соскочил с подножки.

Кондуктор (кричит протяжно). Гюллен!

Бургомистр. Это ваш поезд.

Все. Ваш поезд. Ваш поезд.

Бургомистр. Ну, Илл, счастливого вам пути.

Все. Счастливого пути! Счастливого пути!

Врач. Прекрасной, долгой жизни.

Все. Прекрасной, долгой жизни!

Горожане толпятся вокруг Илла.

Бургомистр. Вам пора. Садитесь же, Бога ради, поскорей в этот поезд. Это почтовый до Кальберштадта.

Полицейский. Желаю счастья в Австралии.

Все. Много счастья! Много счастья!

Илл стоит неподвижно, вглядываясь в лица провожающих.

Илл (тихо). Зачем вы все сюда пришли?

Полицейский. И вы еще недовольны?

Начальник станции. Прошу садиться в вагоны.

Илл. Почему вы меня обступили?

Бургомистр. Мы и не думали вас обступать.

Илл. Пустите меня!

Учитель. Мы вас не держим.

Все. Мы вас не держим. Мы вас не держим.

Илл. Я знаю, один из вас задержит меня.

Полицейский. Глупости. Вам стоит только войти в вагон, и вы увидите, что это глупости.

Илл. Уходите!

Все стоят не шелохнувшись. У многих руки засунуты в карманы брюк.

Бургомистр. Не понимаю, чего вам надо! Идите же, кто вам мешает? Входите в вагон.

Илл. Прочь от меня!

Учитель. Чего вы боитесь, смешно.

Илл (падает на колени). Зачем вы так тесно окружили меня?

Полицейский. Он рехнулся.

Илл. Вы хотите меня удержать?

Бургомистр. Садитесь поскорее в вагон.

Все. В вагон! В вагон!

Молчание.

Илл (тихо). Один из вас схватит меня, когда я войду в вагон.

Все (торжественно). Никто не схватит! Никто!

Илл. Я это знаю.

Полицейский. Пора. Поезд отходит.

Учитель. Садись же наконец в вагон, приятель!

Илл. Я знаю, один из вас схватит меня! Один из вас схватит меня!

Начальник станции. Отправление!

Начальник станции поднимает флажок, кондуктор вскакивает на ходу в поезд. Илл, окруженный провожающими, стоит, закрыв лицо руками.

Полицейский. Видите? Ваш поезд ушел без вас, Илл.

Все молча медленно расходятся, посреди сцены стоит совершенно подавленный Илл.

Илл (один). Я погиб.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Петеров сарай. Слева на паланкине неподвижно восседает Клара Цаханассьян, она в белом подвенечном платье со шлейфом. Дальше слева — стремянка, поодаль телега, старая пролетка, куча грязной соломы; посредине — небольшая бочка.

Сверху свисают тряпки, полуистлевшие мешки, все заткано гигантской паутиной. Из глубины сцены выходит дворецкий.

Дворецкий. Вас спрашивают врач и учитель.

Клара Цаханассьян. Пусть войдут.

Входят врач и учитель, ощупью пробираются в темноте. Наконец, разглядев миллиардершу, кланяются. Теперь они хорошо, добротно одеты, пожалуй, даже элегантно.

Оба. Сударыня…

Клара Цаханассьян (разглядывает их в лорнет). Вы очень запылились, господа!

Врач и учитель отряхиваются.

Учитель. Извините, пожалуйста, пришлось карабкаться через старую пролетку.

Клара Цаханассьян. А мне захотелось посидеть в Петеровом сарае. Что-то я устала. Свадьба в гюлленском кафедральном соборе совсем вымотала меня. Я уже не девочка. Садитесь вот сюда, на бочку.

Учитель. Покорно благодарю. (Садится.)

Врач продолжает стоять.

Клара Цаханассьян. Ну и парит! Дышать нечем. Я люблю этот сарай: запах сена, соломы, дегтя… Тут есть что вспомнить. Весь этот хлам — навозные вилы, пролетка, сломанная телега — валялся здесь, еще когда я была молодая.

Учитель. Памятное место… (Вытирает пот.)

Клара Цаханассьян. Священник говорил очень прочувствованно.

Учитель. Первое послание к Коринфянам, глава тринадцатая.

Клара Цаханассьян. И вы, господин учитель, тоже неплохо показали себя, хор у вас звучал очень торжественно.

Учитель. Бах. «Страсти по Матфею». До сих пор не могу опомниться; какое блестящее общество! Банкиры, кинозвезды…

Клара Цаханассьян. Сейчас и банкиры и кинозвезды уже катят в столицу в своих «кадиллаках». На свадебный обед.

Учитель. Сударыня, мы не хотим отнимать у вас драгоценное время. Вас с нетерпением ждет молодой супруг.

Клара Цаханассьян. Хоби? Я отослала его назад в Гейзельгарштейг вместе с его гоночной машиной.

Врач (изумленно). Вы его отослали?

Клара Цаханассьян. Мои адвокаты уже начали бракоразводный процесс.

Учитель. А что скажут гости, сударыня?

Клара Цаханассьян. Их не удивишь. Хотя это, пожалуй, одно из самых коротких моих замужеств. Только с лордом Измаилом все кончилось еще быстрее. А зачем вы пришли?

Учитель. Хотели бы поговорить о господине Илле.

Клара Цаханассьян. Он что, умер?

Учитель. Сударыня! Не забывайте, что мы живем в Европе.

Клара Цаханассьян. Что же вам тогда надо?

Учитель. Увы, к величайшему сожалению, мои сограждане слишком много себе накупили.

Врач. Да, довольно много.

Оба утирают пот.

Клара Цаханассьян. Что, задолжали?

Учитель. Ужасно.

Клара Цаханассьян. А как же убеждения?

Учитель. Все мы люди.

Врач. И теперь настал час расплаты.

Клара Цаханассьян. Вы же знаете, что вам надо делать.

Учитель. (храбро). Сударыня! Давайте говорить откровенно. Войдите в наше положение. Вот уже двадцать лет, как я взращиваю на скудной ниве родного городка хрупкие ростки гуманизма, а доктор на своем стареньком «мерседесе» самоотверженно пользует наших чахоточных и рахитиков. Но во имя чего? Ради заработка? Вряд ли. Мы получаем гроши. Тем не менее я отверг завидный пост в кальберштадтской гимназии, а наш почтенный доктор отказался читать курс в Эрлангенском университете. Совершенно бескорыстно? Нет, будем откровенны. Все эти годы мы, а вместе с нами и весь город терпели потому, что нас не покидала надежда на возрождение былого величия Гюллена. Неисчислимы богатства его недр. В долине Пюкенрид есть нефть, в Конрадовом лесу — железная руда. Под ногами у нас сокровища, но о нас забыли. Нам нужны кредиты, нужны деловые контракты, и тогда наша экономика и культура расцветут. Нам есть что предложить. Заводы «Место под солнцем»…

Врач. Заводы Бокмана.

Учитель. Предприятия Вагнера. Купите их, вдохните в них жизнь, и Гюллен расцветет. Выгодней по-хозяйски, под хорошие проценты вложить миллионы, чем бросить на ветер целый миллиард.

Клара Цаханассьян. У меня останется еще два.

Учитель. Не губите надежд всей нашей жизни. Мы не просим подаяния. Мы предлагаем сделку, выгодную для обеих сторон.

Клара Цаханассьян. Что ж, сделка и вправду выгодная…

Учитель. Сударыня! Я знал, что вы не покинете нас в беде.

Клара Цаханассьян. Но я не могу ее заключить. Разве я могу купить «Место под солнцем», если оно и так мое?

Учитель. Ваше?

Врач. А Бокман?

Учитель. А Вагнер?

Клара Цаханассьян. Тоже мои. Все мое — все ваши фабрики, долина Пюкенрид, Петеров сарай — все ваши улицы, все ваши дома. Мои агенты скупили ваш город со всеми потрохами и закрыли все предприятия. Ваши надежды — мираж, ваше терпение — бессмысленно, ваше самопожертвование — глупость! Вся ваша жизнь пропала ни за грош!

Молчание.

Врач. Ужасно!

Клара Цаханассьян. Когда меня выгоняли из этого города, была зима. Рыжая девчонка дрожала от холода в своей матроске, а жители смеялись ей вслед. Ведь она была брюхата. Я сидела, синяя от холода, в гамбургском поезде, и, когда в заиндевелых окнах вагона исчезли очертания вот этого сарая, я поклялась, что еще сюда вернусь. И вот я вернулась. Теперь ставлю условия я. (Громко.) Роби и Тоби! Несите меня в «Золотой апостол». Мой девятый уже, верно, там со всеми своими книгами и рукописями.

Из глубины сцены появляются громилы и поднимают паланкин.

Учитель. Сударыня! В вас оскорбили женщину, и вы требуете правосудия. Да, вы — подлинная героиня античной трагедии, настоящая Медея. Как мы вас понимаем! Но мы умоляем: забудьте о мести, не доводите нас до отчаяния, помогите бедным, слабым людям честно и достойно прожить свою жизнь. Мы взываем к вашему гуманизму!

Клара Цаханассьян. Гуманизм, господа, — бизнес миллионеров. С моими же капиталами устраивают мировой порядок. Мир сделал из меня публичную девку, теперь я сделаю из него публичный дом. Нет денег, расплачивайтесь другим способом, если хотите уцелеть. Честен тот, кто платит, а я плачу. Хотите достатка? Я дам вам его в обмен на мертвеца. (Громилам.) Пошли!

Громилы уносят паланкин в глубину сцены.

Врач. Боже мой, что делать?

Учитель. Слушаться своей совести, доктор Нюслин.

На переднем плане справа появляется лавка Илла.

Новая вывеска, новый сверкающий стеклом и металлом прилавок, новая касса, дорогие товары. Когда кто-нибудь входит через воображаемую дверь, раздается торжественный перезвон колокольчиков. За стойкой госпожа Илл. Слева входит первый — теперь видно, что он мясник и что дела его идут блестяще; его новый фартук слегка забрызган кровью.

Первый. Вот это был праздник. Весь Гюллен толпился перед собором.

Госпожа Илл. Можно только порадоваться за Клерхен… Сколько она, бедняжка, выстрадала.

Первый. Подружками невесты были кинозвезды. Все с такими бюстами.

Госпожа Илл. Сейчас это модно.

Первый. Журналисты понаехали. Сюда они тоже заглянут.

Госпожа Илл. Мы люди простые, господин Хофбауэр. Что им у нас делать?

Первый. Они всех выспрашивают. Дайте пачку сигарет.

Госпожа Илл. Зеленых?

Первый. Американских. Сегодня всю ночь пировали у Штокеров.

Госпожа Илл, Записать за вами?

Первый. Запишите.

Госпожа Илл. Как дела в мясной?

Первый. Жаловаться грех.

Госпожа Илл.Мнетоже.

Первый. Пришлось нанять продавцов.

Госпожа Илл. Кончится месяц, и я тоже возьму себе кого-нибудь в помощь.

Луиза проходит мимо лавки; она элегантно одета.

Первый. Ну, воображает! Ну и разоделась! Надеется, наверно, что мы убьем Илла.

Госпожа Илл. Бесстыдница.

Первый. А где же он сам? Давненько его не видно.

Госпожа Илл. Наверху.

Первый закуривает сигарету, прислушивается, подняв голову.

Первый. Кто-то ходит.

Госпожа Илл. Это он ходит по комнате. Который день ходит.

Первый. Нечистая совесть покоя не дает. Подло он тогда поступил с бедной Клерхен.

Госпожа Илл. А за что я должна страдать?

Первый. Вовлечь девушку в такую беду, черт подери! (Решительно.) Госпожа Илл, надеюсь, ваш муж не будет распускать язык, когда придут из газет.

Госпожа Илл. Конечно, нет.

Первый. С его-то характером…

Госпожа Илл. Мне с ним нелегко, господин Хофбауэр.

Первый. Если он вздумает срамить нашу Клерхен, распускать всякие небылицы, будто она предложила деньги за то, чтобы мы его убили или в этом роде. Тогда нам придется вмешаться. И не ради миллиарда (плюет), а потому, что народный гнев не сдержать. Видит Бог, наша добрая Клерхен по его милости довольно настрадалась. (Оглядывается по сторонам.) Здесь вход наверх?

Госпожа Илл. Да, к нему только один ход. Это неудобно. Но весной мы тут все перестроим.

Первый. Тогда я тут и постою. Мало ли что может быть…

Первый становится в правом углу, скрестив руки, невозмутимо, как часовой. Входит учитель.

Учитель. Где Илл?

Первый. Наверху.

Учитель. Хотя это, собственно, и не в моих привычках, но сейчас мне нужно выпить чего-нибудь покрепче.

Госпожа Илл. Наконец-то и вы к нам зашли, господин учитель. У меня есть новая водка. Хотите отведать?

Учитель. Одну рюмочку.

Госпожа Илл. И вам, господин Хофбауэр?

Первый. Нет, спасибо. Мне еще надо съездить в Каффинген. На моей новой машине. Хочу купить поросят.

Госпожа Илл наливает, учитель пьет.

Госпожа Илл. Что это вы дрожите, господин учитель?

Учитель. Слишком много пью за последнее время.

Госпожа Илл. Лишняя рюмочка не повредит.

Учитель. Это он там ходит, как маятник? (Прислушивается, подняв голову.)

Госпожа Илл. Да, все время ходит из угла в угол.

Первый. Не миновать ему Божьей кары.

Слева входит художник с картиной под мышкой. На нем новый вельветовый костюм, пестрый галстук, черный берет.

Художник. Господа, будьте осторожны, два журналиста уже расспрашивали меня об этой лавке.

Первый. Опасно.

Художник. Я сделал вид, будто ничего не знаю.

Первый. Мудро.

Художник. А это вам, госпожа Илл. Только что снял с мольберта. Еще краска не высохла. (Показывает картину.)

Учитель сам наливает себе еще рюмку.

Госпожа Илл. Портрет моего мужа.

Художник. Искусство в Гюллене начинает расцветать. Это настоящая живопись, а?

Госпожа Илл. Как живой.

Художник. Масло. Останется на века.

Госпожа Илл. Я повешу портрет в спальне. Над кроватью. Альфред стареет. И кто знает, что может случиться? Приятно, если останется что-нибудь на память.

Перед лавкой проходят две женщины, которых мы видели во втором действии, но теперь элегантно одетые; они рассматривают товары в воображаемой витрине.

Первый. Ох уж эти бабы! Собрались в новое кино средь бела дня. Ведут себя так, будто мы и впрямь убийцы.

Госпожа Илл. Сколько стоит портрет?

Художник. Триста.

Госпожа Илл. Сейчас я не смогу заплатить.

Художник. Неважно. Я подожду, госпожа Илл, охотно подожду.

Учитель. А он все ходит.

Слева появляется второй.

Второй. Идут журналисты!

Первый. Смотрите, только молчать! Молчать как могила.

Художник. Смотрите, чтобы он к ним не вышел.

Первый. Об этом уж я позабочусь.

Гюлленцы выстраиваются справа. Учитель, который уже выпил полбутылки, остается у прилавка. Входят двое газетчиков с фотоаппаратами.

Первый газетчик. Добрый вечер, господа хорошие.

Горожане. Здравствуйте.

Первый газетчик. Вопрос первый: как вы себя в общем и целом чувствуете?

Первый (смущенно). Конечно, мы рады приезду госпожи Цаханассьян…

Художник. Тронуты до глубины души.

Второй. Горды.

Первый газетчик. Вопрос второй, специально к хозяйке этого магазина. Говорят, вы отбили жениха у Клары Цаханассьян?

Молчание. Гюлленцы явно перепуганы.

Госпожа Илл. Кто это говорит?

Молчание. Газетчики с равнодушным видом пишут в своих блокнотах.

Первый газетчик. Два толстеньких слепых старичка госпожи Цаханассьян.

Молчание.

Госпожа Илл (нерешительно). Ну и что же рассказывают эти старички?

Второй газетчик. Все.

Художник. Черт бы их подрал.

Молчание.

Второй газетчик. Говорят, Клара Цаханассьян и хозяин этой лавки лет сорок назад чуть было не поженились. Верно?

Молчание.

Госпожа Илл. Верно.

Второй газетчик. Господин Илл здесь?

Госпожа Илл. Он в Кальберштадте.

Все. Он в Кальберштадте.

Первый газетчик. Да, мы представляем себе их роман. Господин Илл и Клара Цаханассьян росли вместе, жили по соседству, ходили в одну школу, гуляли по лесу… Первые поцелуи, еще совсем невинные, ну а потом господин Илл встретил вас, для него это было нечто новое, неизведанное, словом, страсть.

Госпожа Илл. Да, страсть. Все произошло точь-в-точь, как вы рассказываете.

Первый газетчик. Нас не проведешь, госпожа Илл. Клара все поняла, в ней заговорило благородство, и она отошла в сторону, а вы с господином Иллом поженились…

Госпожа Илл. По любви.

Гюлленцы (с облегчением). По любви.

Первый газетчик. По любви.

Справа появляются оба слепца, которых тащит за уши Роби.

Слепцы (голосят). Мы больше не будем ничего рассказывать! Мы больше не будем ничего рассказывать!

Обоих слепцов уводят в глубь сцены, где их ожидает Тоби с кнутом.

Второй газетчик. Ну а ваш муж, госпожа Илл, — по-моему, это было бы вполне естественно — ваш муж хотя бы изредка не жалеет о своем выборе?

Госпожа Илл. Не в одних деньгах счастье.

Второй газетчик. Не в одних деньгах счастье.

Первый газетчик. Эту истину нам, людям современным, следовало бы зарубить себе на носу.

Слева появляется сын. Он в замшевой куртке.

Госпожа Илл. Это наш сын, Карл.

Первый газетчик. Прекрасный молодой человек.

Второй газетчик. Известно ли ему об отношениях…

Госпожа Илл. У нас в семье нет тайн. Мы с мужем всегда повторяем: то, что известно Богу, должны знать и наши дети.

Второй газетчик. Дети все знают.

В лавку входит дочь, она в спортивном костюме, в руке теннисная ракетка.

Госпожа Илл. А вот и наша дочь Оттилия.

Второй газетчик. Прелестная девушка.

Учитель. (вдруг вскакивает). Сограждане! Я ваш старый учитель, я тихо пил и молча слушал. Но теперь я хочу произнести речь и рассказать о возвращении нашей Клерхен в Гюллен. (Взбирается на бочку, ту самую, что стояла в Петеровом сарае).

Первый. Вы что, спятили?

Второй. Молчать!

Учитель. Сограждане! Я хочу сказать правду, даже если из-за этого мы навсегда останемся нищими.

Госпожа Илл. Вы пьяны, господин учитель, как вам не стыдно?

Учитель. Мне стыдно? Это тебе должно быть стыдно, подлая баба, это ты собираешься предать мужа!

Сын. Заткнись!

Первый. Убирайся!

Второй. Вон!

Учитель. Дело зашло слишком далеко!

Дочь (умоляюще). Господин учитель!

Учитель. Ты меня огорчаешь, детка. Ведь все это ты должна была сама сказать, а приходится кричать мне, старому учителю.

Художник насаживает ему портрет Илла на голову.

Художник. Вот тебе! Видно, хочешь опять лишить меня заказов.

Учитель. Протестую! Протестую перед лицом мировой общественности. В Гюллене готовится злодейство!

Горожане бросаются на учителя, но в эту минуту справа, в старом потрепанном костюме выходит Илл.

Илл. Что творится у меня в доме?

Гюлленцы оставляют учителя и в страхе смотрят на Илла. Гробовая тишина.

Зачем вы влезли на бочку, учитель?

Учитель сияет. Он радостно смотрит на Илла.

Учитель. Чтобы сказать правду, Илл. Я хочу рассказать представителям прессы правду. И слова мои, как трубный глас, разнесутся по всей земле. (Покачнувшись.) Ибо я — гуманист, друг древних эллинов, поклонник Платона.

Илл. Замолчите.

Учитель. Как?

Илл. Слезайте.

Учитель. А как же с человечеством?

Илл. Да сядьте вы!

Молчание.

Учитель. (протрезвев). Сесть! Человечество должно сесть… Пожалуйста… раз уж вы сами пошли против правды. (Слезает с бочки и садится. Картина все еще у него на голове.)

Илл. Извините. Он пьян.

Второй газетчик. Вы — господин Илл?

Илл. Что вам от меня надо?

Первый газетчик. Какое счастье, что нам все же удалось с вами встретиться. Нам необходимо сделать несколько снимков. Вы нам не откажете? (Оглядывается по сторонам.) Бакалея, посуда, скобяные товары… Придумал! Мы снимем, как вы продаете топор.

Илл (помедлив). Топор?

Первый газетчик. Мяснику. Чем естественней, тем лучше. Дайте-ка сюда это орудие убийства. Покупатель берет топор в руки, взвешивает его, раздумывает, а вы в это время перегибаетесь через прилавок и уговариваете покупателя. Прошу вас. (Ставит его в соответствующую позу.) Более естественно, господа, более непринужденно.

Газетчики щелкают фотоаппаратами.

Первый газетчик. Хорошо, очень хорошо.

Второй газетчик. Не будете ли вы так любезны положить руку на плечо вашей супруги? Сын пусть станет слева, дочь — справа. А теперь, прошу вас, сияйте от счастья, сияйте, сияйте, радостно, изнутри, от всей души, сияйте.

Первый газетчик. Вы превосходно сияли.

Несколько фотокорреспондентов пробегают вдоль левой кулисы. Один из них кричит, заглянув в лавку.

Фотокорреспондент. У старухи Цаханассьян новый жених! Они гуляют в Конрадовом лесу.

Второй газетчик. Опять новый?

Первый газетчик. Пошли. Готовая обложка для «Лайфа»!

Оба газетчика стремглав выбегают из лавки. Молчание. Первый еще держит в руках топор.

Первый (с облегчением). Пронесло!

Художник. Извини нас, учитель. Но если мы хотим уладить это дело, пресса ничего не должна знать. Понятно? (Выходит из лавки.)

Второй следует за художником. Но потом останавливается перед Иллом.

Второй. Мудро, в высшей степени мудро: главное, не болтать глупостей. Впрочем, такому негодяю, как ты, все равно никто не поверит. (Уходит).

Первый. Нас еще пропечатают в журнале, Илл.

Илл. Наверняка.

Первый. Мы еще прославимся.

Илл. Если это можно назвать славой.

Первый. Дай мне сигару.

Илл. Пожалуйста.

Первый. Запиши за мной.

Илл. Само собой.

Первый. Честно говоря, ты поступил с Клерхен как последний подлец. (Собирается уходить.)

Илл. Положи топор, Хофбауэр.

Первый колеблется, потом отдает топор. Все в лавке молчат. Учитель по-прежнему сидит на бочке.

Учитель. Вы меня простите. Я выпил несколько рюмок, не то две, не то три…

Илл. Есть о чем говорить…

Семья Илла выходит из лавки направо.

Учитель. Я хотел вам помочь. Но на меня все навалились, да вы и сами не захотели этого… (Снимает с головы картину.) Ах, Илл, разве мы люди? Этот гнусный миллиард сидит у нас в душе как заноза. Мужайтесь, боритесь за свою жизнь, надо связаться с газетами, вам теперь нельзя терять ни минуты.

Илл. Я больше не буду бороться.

Учитель (удивленно). Скажите, вы что, совсем потеряли голову от страха?

Илл. Нет, но я понял, что не имею права.

Учитель. Не имеете права? Бороться с проклятой старой шлюхой, которая на глазах у всех меняет мужей как перчатки и скупает наши души?

Илл. В конце концов виноват я.

Учитель. Виноваты?

Илл. Я сделал Клару такой, какая она есть, и себя таким, каким стал: паршивым бакалейщиком. Так что же мне теперь делать, учитель из Гюллена? Изображать невиновного? Все это дело моих рук — и кастраты, и дворецкий, и гроб, и этот миллиард. Я не могу ничем помочь ни себе, ни вам. (Берет разорванную картину и разглядывает ее.) Мой портрет.

Учитель. Ваша жена хотела повесить его в спальне над кроватью.

Илл. Кюн нарисует новый. (Кладет портрет на прилавок.)

Учитель. (с трудом встает, покачиваясь). Отрезвел. В один миг отрезвел. (Подходит, пошатываясь, к Иллу.) Вы правы. Абсолютно во всем виноваты вы. А теперь, Альфред Илл, я хочу вам сказать нечто принципиальное. (Стоит совершенно прямо перед Иллом, слегка покачиваясь.) Вас убьют. Я это знаю с первого дня, и вы это знаете уже давно, хотя никто в Гюллене не смеет сказать это вслух. Искушение слишком велико, а наша бедность слишком горька. Но я скажу вам больше того. Я сам стану соучастником убийства. Я чувствую, как постепенно превращаюсь в убийцу. Вера в гуманность мне не поможет. Вот почему я стал пьяницей. Мне страшно, Илл, также, как и вам было страшно. Сегодня я еще понимаю, что когда-нибудь, в один прекрасный день, и по нашу душу явится старая дама, и тогда с нами произойдет то же, что сейчас с вами; но скоро, быть может, через несколько часов я перестану это понимать. (Молчание.) Дайте еще бутылку водки.

Илл ставит на прилавок бутылку. Учитель, поколебавшись, берет ее.

Запишите за мной. (Медленно уходит.)

Семья Илла снова появляется в лавке.

Илл (как сквозь сон, оглядывается по сторонам). Все новенькое, все по последней моде. Чисто, приятно. Я всегда мечтал иметь такую лавку. (Берет у дочери ракетку.) Ты играешь в теннис?

Дочь. Несколько раз ходила на уроки.

Илл. По утрам, правда? Вместо того чтобы бежать на биржу труда?

Дочь. Все мои подруги играют в теннис.

Молчание.

Илл. Я видел тебя за рулем, Карл, из своего окна.

Сын. Это «оппель-олимпия», не такая уж дорогая машина.

Илл. Когда ты научился водить машину?

Молчание.

Когда палит солнце? Раньше тебе приходилось в эти часы выпрашивать работу на вокзале.

Сын. Да, бывало. (Чтобы скрыть смущение, выносит направо бочку, на которой сидел пьяный учитель.)

Илл. Я искал свой выходной костюм. И наткнулся на меховое манто.

Госпожа Илл. Я взяла его примерить. Все залезают в долги, Фреди. Только ты нервничаешь. Твои страхи просто смешны. Кто же не понимает, что все это обойдется и ни один волос не упадет с твоей головы. Клерхен не захочет довести дело до конца. Я ее знаю, у нее слишком доброе сердце.

Дочь. Конечно, папа.

Сын. Пойми же ты это наконец!

Молчание.

Илл (медленно). Сегодня суббота. Я хочу прокатиться на твоей машине, Карл, один-единственный раз. На нашей машине.

Сын (нерешительно). Прокатиться?

Илл. Пойдите приоденьтесь. Прокатимся все вместе.

Госпожа Илл (нерешительно). Мне тоже ехать? Пожалуй, это не очень удобно.

Илл. Почему неудобно? Иди накинь свое манто. Воспользуемся случаем, обновим его. А я пока закрою кассу.

Жена и дочь выходят направо, сын налево, Илл садится за кассу, слева появляется бургомистр с ружьем.

Бургомистр. Добрый вечер, Илл. Занимайтесь своим делом. Я к вам на минутку.

Илл. Милости просим.

Молчание.

Бургомистр. Принес вам ружье.

Илл. Спасибо.

Бургомистр. Заряжено,

Илл. Мне оно не нужно.

Бургомистр (прислоняет ружье к прилавку). Сегодня вечером собрание городской общины. В «Золотом апостоле». В зрительном зале.

Илл. Я приду.

Бургомистр. Все придут. Будет обсуждаться ваше дело. Мы оказались в довольно трудном положении.

Илл. И я так считаю.

Бургомистр. Предложение будет отклонено.

Илл. Возможно.

Бургомистр. Конечно, ручаться нельзя…

Илл. Конечно.

Молчание.

Бургомистр (осторожно). А в этом случае вы тоже подчинитесь нашему решению, Илл? Ведь на собрании будут присутствовать представители газет.

Илл. Газет?

Бургомистр. Да, а также радио, телевидения и кинохроники. Ситуация весьма щекотливая, и не только для вас, но и для нас, уж поверьте. Город наш, где родилась Цаханассьян и где она венчалась в соборе, стал так знаменит, что будет сделана специальная передача о наших старых демократических обычаях.

Илл. Вы намерены обнародовать предложение Цаханассьян?

Бургомистр. Намеком, только посвященные поймут, о чем идет речь.

Илл. То есть то, что речь пойдет о моей жизни.

Молчание.

Бургомистр. Я уже проинформировал прессу в том смысле, что… возможно… госпожа Цаханассьян пожертвует нам определенную сумму и что вы, Илл, будете в этом деле посредником — как друг ее юности. А то, что вы были ее другом, теперь уже известно всем. Таким образом внешне вы будете оправданы, как бы потом ни обернулось дело.

Илл. Очень мило с вашей стороны

Бургомистр. Сказать по правде, я сделал это не ради вас, а ради вашей честной, благородной семьи.

Илл. Понимаю.

Бургомистр. Признайте, что мы ведем честную игру. Вы до сих пор молчали. Отлично. Но будете ли вы молчать и впредь? Если вы решили заговорить, нам придется кончить это дело без всякого собрания общины.

Илл. Понимаю.

Бургомистр. Ну, так как же?

Илл. Я рад, что мне теперь угрожают открыто.

Бургомистр. Я вам не угрожаю, Илл, это вы угрожаете нам. Если вы заговорите, нам волей-неволей придется действовать. Принять превентивные меры.

Илл. Я буду молчать.

Бургомистр. Что бы ни решило собрание?

Илл. Я ему подчинюсь.

Бургомистр. Прекрасно. (Пауза.) Я рад, что вы согласны предстать перед судом своих сограждан. Значит, в вас еще теплится совесть, но разве не лучше, если бы нам для этого вовсе не пришлось собираться?

Илл. Что вы хотите этим сказать?

Бургомистр. Вы только что сказали, что ружье вам не нужно. Может, оно вам все же понадобится?

Пауза.

Тогда мы скажем даме, что приговор приведен в исполнение, и получим деньги, ничего не делая. Поверьте, я промучился не одну ночь, прежде чем решился к вам с этим прийти. Ведь, по существу, ваш долг — покончить с собой, вы же человек порядочный и обязаны отвечать за свои поступки. Не так ли? И вы должны сделать это как патриот, из любви к родному Гюллену. Вы же видите, какую мы терпим нужду, как страдаем от нищеты, как чахнут наши дети…

Илл. Ну, сейчас вам не на что жаловаться.

Бургомистр. Илл!

Илл. Послушайте, бургомистр! Я вынес все муки ада! Я видел, как вы погрязаете в долгах, как с ростом достатка ко мне все ближе подкрадывается смерть. Если бы вы избавили меня от этого страха, от этой медленной пытки, все было бы иначе и я взял бы у вас ружье. Ради вас. Но я сам поборол свой страх. Сам. Мне было тяжко, но я это сделал. И пути назад нет. Вам придется стать моими судьями. Я подчинюсь приговору, каким бы он ни был. Для меня это будет правосудием, чем это будет для вас — не знаю. Дай Бог, чтобы приговор не сокрушил вас самих. Можете меня убить, я не стану молить о пощаде, протестовать, защищаться, но избавить вас от этого поступка я не могу.

Бургомистр (берет ружье). Жаль, вы упускаете последнюю возможность себя обелить, стать хоть мало-мальски порядочным человеком. Впрочем, от вас этого трудно требовать.

Илл. Хотите прикурить, господин бургомистр? (Дает ему прикурить.)

Бургомистр уходит. Появляется госпожа Илл в меховом манто, дочь в красном платье.

Илл. Какая ты нарядная, Матильда.

Госпожа Илл. Это настоящий каракуль.

Илл. Да, ты теперь барыня…

Госпожа Илл. Только дороговато…

Илл. И у тебя красивое платье, Оттилия. Но не слишком ли кричащее?

Дочь. Ну вот еще, пала. Посмотрел бы ты на мой вечерний туалет.

Лавка исчезает. На машине подъезжает сын.

Илл. Красивая машина. Всю жизнь я бился как рыба об лед, чтобы сколотить хоть маленький капиталец и пожить в свое удовольствие, ну хотя бы купить такую машину. А теперь, раз машина куплена, надо попробовать, каково на ней ездить. Ты, Матильда, сядь сзади со мной, а Оттилия пусть садится с Карлом.

Усаживаются в машину.

Сын. Сто двадцать дает запросто.

Илл. Не надо ехать быстро. Я хочу полюбоваться на здешние места, на городок, где я прожил чуть не семьдесят лет. Старые улицы стали такие чистые, многие дома уже отремонтированы, из труб вьется дымок, на подоконниках цветет герань, в садах — подсолнечник и розы, играют дети, гуляют парочки. Как современно новое здание на площади Брамса.

Дочь. Смотрите, врач на своем новом «мерседесе».

Илл. А равнина и холмы сегодня словно позолочены. Просто удивительно, какие огромные тени падают на землю. А там вдали, на горизонте, будто великаны, шагают экскаваторы вагнеровских заводов и трубы заводов Бокмана.

Сын. Скоро они задымят.

Илл. Что ты сказал?

Сын (громче). Скоро они задымят. (Сигналит.)

Госпожа Илл. Странные трехколесные машины.

Сын. Это «мессершмитты». Каждый ученик имеет теперь такой.

Дочь. С'est terrible.[1]

Госпожа Илл. Оттилия совершенствуется во французском и английском языках.

Илл. Полезное занятие. А вот и «Место под солнцем». Давно я не был в этих местах.

Сын. Заводы должны быть расширены.

Илл. Говори громче, а то не слышно.

Сын (громче). Они будут расширены. Ну, конечно, вот и Штокер. Его «бьюик» всех обгоняет.

Дочь. Проклятый выскочка!

Илл. Проедем по долине Пюкенрид. Мимо болота, по тополевой аллее и объедем вокруг охотничьего домика курфюрста Хассо. Облака клубятся совсем как летом. Красивые места, все залито лучами заходящего солнца, и я смотрю на это, словно вижу впервые.

Дочь. По настроению напоминает Адальберта Штифтера.

Илл. Кого?

Госпожа Илл. Оттилия изучает литературу.

Илл. Благородно.

Сын. Хофбауэр на своем «фольксвагене». Едет домой из Каффингена.

Дочь. Купил поросят.

Госпожа Илл. Карл прекрасно водит машину, ты видел, как он лихо взял этот вираж. С ним не страшно.

Сын. Перевожу на первую скорость. Начинается подъем.

Илл. А я всегда задыхался, когда мне приходилось лезть на эту гору.

Госпожа Илл. Хорошо, что я накинула на себя манто. Становится прохладно.

Илл. Ты не туда поехал. Это дорога в Бейзенбах. Возвращайся обратно, а потом сворачивай налево, в Конрадов лес.

Машина катится в глубину сцены. Появляются четверо с деревянной скамейкой, теперь они во фраках, изображают деревья.

Первый. Опять мы зеленые сосны, опять мы буки.

Второй. Мы — дятел, кукушка и пугливая косуля.

Третий. Здесь веет стариной, воспетой поэтами.

Четвертый. Но теперь сюда врываются гудки автомобилей.

Сын (сигналит). Опять косули. И не думают убегать с дороги.

Третий отскакивает в сторону.

Дочь. Совсем ручная. Браконьеры их больше не трогают.

Илл. Остановись под этими деревьями.

Сын. Пожалуйста.

Госпожа Илл. Чего ты хочешь?

Илл. Прогуляться по лесу. (Выходит из машины.) Приятно послушать здесь гюлленские колокола. Конец рабочего дня.

Сын. Колоколов теперь четыре. Поэтому звон стал такой мелодичный.

Илл. Все уже пожелтело, осень наконец вступила в свои права. Листья на земле, как золотой покров. (Ступает на листву.)

Сын. Мы подождем тебя внизу у моста.

Илл. Не надо. Я вернусь через лес пешком. Сегодня собрание общины.

Госпожа Илл. А мы тогда съездим в Кальберштадт, сходим в кино.

Сын. Semis,[2] папа.

Дочь. So long, Daddy![3]

Госпожа Илл. Пока! Пока!

Машина с семейством Илла исчезает, потом проезжает снова в обратном направлении. Жена, дочь и сын машут Иллу.

Илл глядит им вслед. Садится на скамейку, которая стоит слева.

Шелест ветра. Справа выходят Роби и Тоби с паланкином, на котором восседает Клара Цаханассьян в своем обычном наряде. За спиной у Роби гитара. Рядом с Кларой шествует ее девятый муж, лауреат Нобелевской премии, высокий, стройный мужчина с благородной сединой и маленькими усиками. (Всех ее мужей может играть один и тот же актер.)

Позади — дворецкий.

Клара Цаханассьян. Вот и Конрадов лес. Роби и Тоби, стойте! (Сходит с паланкина, осматривает лес в лорнет, гладит Первого по спине.) Короед, дерево засыхает. (Увидела Илла.) Альфред, как хорошо, что я тебя встретила. Пойдем погуляем в моем лесу.

Илл. Разве Конрадов лес тоже твой?

Клара Цаханассьян. Тоже. Не возражаешь, если я сяду рядом?

Илл. Пожалуйста. Я только что простился с семьей. Они поехали в кино. У Карла теперь машина.

Клара Цаханассьян. Прогресс… (Садится рядом с Иллом справа.)

Илл. Оттилия изучает литературу. Берет уроки английского и французского.

Клара Цаханассьян. Видишь, у них теперь появились высокие идеалы. Иди сюда, Цоби, поздоровайся. Мой девятый. Лауреат Нобелевской премии.

Илл. Очень приятно.

Клара Цаханассьян. Большой оригинал. Особенно когда не думает. Перестань думать, Цоби.

Девятый муж. Золотко мое…

Клара Цаханассьян. Не кривляйся.

Девятый муж. Хорошо, хорошо. (Перестает думать.)

Клара Цаханассьян. Видишь, он теперь вылитый дипломат. Напоминает графа Холка, только тот не писал книг. Цоби хочет уединиться, чтобы писать мемуары и управлять моим состоянием.

Илл. Поздравляю.

Клара Цаханассьян. А мне как-то не по себе. Ведь мужа заводят для представительства, а не ради выгоды. Иди, Цоби, займись своей наукой. Налево исторические развалины.

Девятый муж уходит.

Илл (озирается по сторонам). А где кастраты?

Клара Цаханассьян. Разучились держать язык за зубами. Я велела их услать в Гонконг, в один из моих притонов, где курят опиум. Пусть блаженствуют. Скоро за ними последует и дворецкий. Он мне больше не нужен. Сигарету, Боби.

Дворецкий выходит из глубины сцены, протягивает ей портсигар.

Хочешь сигарету, Альфред?

Илл. Не откажусь.

Клара Цаханассьян. Бери. Дай прикурить, Боби.

Курят.

Илл. Хороший запах.

Клара Цаханассьян. В этом лесу мы часто курили вдвоем, помнишь? Сигареты ты покупал у Матильдхен. Или, вернее, воровал у нее.

Первый стучит ключом по своей трубке.

А вот и дятел.

Четвертый. Ку-ку! Ку-ку!

Илл. И кукушка.

Клара Цаханассьян. Хочешь, Роби сыграет тебе на гитаре?

Илл. Не откажусь.

Клара Цаханассьян. Он хорошо играет, этот громила, которому я спасла жизнь. Когда на меня нападает тоска, он мне просто необходим. Ненавижу пластинки и радио.

Илл. «По африканской земле идет батальон».

Клара Цаханассьян. Твоя любимая. Этой песне я его научила.

Молчание. Они курят. Кукушка и так далее. Шелест леса. Роби играет.

Илл. У тебя был… я хотел сказать, у нас был ребенок?

Клара Цаханассьян. Конечно, был.

Илл. Мальчик или девочка?

Клара Цаханассьян. Девочка.

Илл. А как ты ее назвала?

Клара Цаханассьян. Женевьева.

Илл. Красивое имя.

Клара Цаханассьян. Я видела ее только раз. Когда она родилась. Потом ее забрали. Взяли в приют.

Илл. Какие у нее были глаза?

Клара Цаханассьян. Глаз она еще не открывала.

Илл. А волосики?

Клара Цаханассьян. Кажется, черные, но у младенцев волосы часто бывают темные.

Илл. Да, правда.

Молчат. Курят. Звуки гитары.

Где же она умерла?

Клара Цаханассьян. У чужих людей. Не помню их имен.

Илл. Отчего?

Клара Цаханассьян. От менингита. А может, и от другой болезни. Мне прислали свидетельство.

Илл. Свидетельству о смерти можно верить.

Молчание.

Клара Цаханассьян. Я рассказала тебе о нашей дочке. А теперь ты расскажи обо мне.

Илл. О тебе?

Клара Цаханассьян. О том, какой я была, когда мне было семнадцать и ты любил меня.

Илл. Как-то раз я долго искал тебя в Петеровом сарае и вдруг увидел в старой пролетке. Ты была в одной рубашке и в зубах держала длинную соломинку.

Клара Цаханассьян. Я помню тебя сильным и смелым. Ты подрался с железнодорожником, который ко мне пристал. А я отирала кровь у тебя с лица своей красной нижней юбкой.

Гитара замолкает.

Вот и конец песни.

Илл. А теперь пусть сыграет: «Родная милая отчизна».

Клара Цаханассьян. Эту песню Роби тоже знает.

Звуки гитары слышатся снова.

Илл. Спасибо тебе за венки, за хризантемы и розы. Они очень украшают гроб в «Золотом апостоле». Великолепное зрелище. Оба зала утопают в цветах. Теперь уже осталось недолго. В последний раз мы сидим в этом старом лесу, слушаем кукушку и шум ветра. Сегодня вечером собрание общины. Мне вынесут смертный приговор, и кто-нибудь меня убьет. Не знаю, кто именно и где. Ясно только, что вот и конец моей дурацкой жизни.

Клара Цаханассьян. Я отвезу гроб с твоим телом на Капри. Я приказала выстроить мавзолей у себя в парке под кипарисами. Оттуда открывается вид на Средиземное море.

Илл. Средиземное море я знаю только по картинкам.

Клара Цаханассьян. Оно темно-синее. Удивительная красота. Там ты и будешь лежать. Мертвый под мертвым камнем. Любовь твоя умерла давным-давно. А вот моя все никак не умрет. Но и жить она не может. Она превратилась в чудовище, как и я сама, как те поганки и мертвые корневища, которые уродуют этот лес. Все задушили мои миллиарды, мое золото. Они опутали и тебя, чтобы отнять у тебя жизнь. Потому что твоя жизнь принадлежит мне. Навеки. Теперь ты погиб. Скоро от тебя ничего не останется, ты будешь жить только в моей памяти, мертвый возлюбленный, бесплотная тень прошлого в мрачных развалинах.

Илл. Вот и песня про отчизну кончилась.

Девятый муж появляется снова.

Клара Цаханассьян. Лауреат Нобелевской премии возвращается после осмотра развалин. Ну, Цоби?

Девятый муж. Эпоха раннего христианства. Разрушено гуннами.

Клара Цаханассьян. Жаль. Дай мне руку. Роби и Тоби, паланкин! (Садится в паланкин.) Прощай, Альфред.

Илл. Прощай, Клара.

Паланкин уносят в глубину сцены, Илл продолжает сидеть на скамейке. Деревья складывают свои ветви.

Сверху опускается театральный портал с занавесом и кулисами, как во всех театрах. Надпись: «Сурова жизнь, искусство беспечально». Из глубины сцены выходит полицейский в новом роскошном мундире, садится рядом с Иллом. Появляется радиокомментатор. Пока горожане собираются, он говорит в микрофон. Гюлленцы одеты во все новое, нарядное, мужчины — во фраках. Повсюду снуют фотокорреспонденты, журналисты, кинооператоры.

Радиокомментатор. Дамы и господа! Вы слышали нашу передачу из родильного дома и беседу со священником, теперь наш микрофон установлен на собрании городской общины. Настает решающий момент визита госпожи Клары Цаханассьян, который она нанесла своему родному городу, столь же уютному, сколь и живописному. Правда, сама виновница торжества здесь не присутствует, но бургомистр уполномочен сделать от ее имени важное сообщение. Мы находимся в зрительном зале отеля «Золотой апостол», где однажды переночевал Гете. На сцене, где обычно выступает самодеятельность и дает гастроли кальберштадтский театр, сейчас собрались мужи города. Как нам только что сообщил бургомистр, таков старинный обычай. Женщины по традиции занимают места в зрительном зале. В «Золотом апостоле» праздничная атмосфера, нетерпение достигло апогея; со всех концов мира съехались операторы кинохроники, мои коллеги по телевидению, репортеры. В эту минуту бургомистр берет слово.

Радиокомментатор подносит микрофон бургомистру, который стоит посреди сцены, в центре полукруга, образованного мужами города.

Бургомистр. Приветствую собравшуюся здесь городскую общину Гюллена. Разрешите считать наше собрание открытым. На повестке дня — один-единственный вопрос. Мне выпала честь доложить собравшимся, что госпожа Клара Цаханассьян, дочь покойного архитектора Готфрида Вешера, одного из наших влиятельнейших сограждан, готова пожертвовать городу и его жителям сумму в один миллиард.

Шум среди представителей прессы.

Пятьсот миллионов получит город, еще пятьсот миллионов делятся поровну между всеми гражданами.

Молчание.

Радиокомментатор (приглушенным голосом). Дорогие слушательницы и слушатели! Небывалая сенсация. Предложенный дар, как по мановению волшебного жезла, превращает жителей городка в состоятельных людей; таким образом, мы присутствуем при одном из величайших социальных экспериментов нашей эпохи.

Все оцепенели. Гробовая тишина. Люди потрясены.

Бургомистр. Предоставляю слово нашему учителю.

Радиокомментатор подносит микрофон учителю.

Учитель. Дорогие сограждане! Мы должны отдать себе отчет в том, что госпожа Клара Цаханассьян преследует своим даром вполне определенную цель; что же это за цель? Может быть, она хочет просто осчастливить нас, осыпать нас золотом, воскресить заводы Вагнера и Бокмана, возродить фирму «Место под солнцем»? Вы знаете, что это не так. Госпожа Клара Цаханассьян преследует далеко идущие цели. Она требует за свой миллиард справедливости. Она хочет, чтобы в нашей общине воцарилась справедливость. Это требование заставляет нас задуматься. Значит ли это, что в нашем городе не существовало справедливости?

Первый. Не существовало.

Второй. Мы потакали преступлению.

Третий. Мирились с несправедливым приговором.

Четвертый. С клятвопреступлением!

Женский голос. Терпели негодяя.

Другие голоса. Правильно! Правильно!

Учитель. Дорогие сограждане. Мы должны признать эту прискорбную истину. Мы терпели несправедливость. Я полностью сознаю значение материальных благ, которые сулит нам миллиард; я хорошо понимаю, что бедность — корень многих зол и несчастий. И все же речь идет не о деньгах.

Бурные аплодисменты.

Речь идет не о нашем благосостоянии и, конечно же, не о роскоши. Речь идет о том, хотим ли мы, чтобы правосудие восторжествовало, и не только оно, но и все те идеалы, ради которых жили, боролись и умирали наши славные предки. Идеалы, которыми гордится западная цивилизация.

Бурные аплодисменты.

Когда попирается любовь к ближнему, когда слабые — беззащитны, а честь — поругана, когда правосудие — продажно, а молодая мать может быть ввергнута в бездну порока, мы ставим под угрозу нашу свободу.

Шум возмущения.

Нельзя шутить с идеалами, за идеалы люди проливают кровь.

Бурные аплодисменты.

Богатство только тогда имеет ценность, когда оно покоится на милосердии, а милосердия достоин только тот, кто жаждет милосердия. Чувствуете ли вы в себе эту жажду, дорогие сограждане, жажду духовную, а не только плотскую? Вот вопрос, который я, как директор гимназии, хочу вам задать. Если вы действительно ненавидите зло, если вы не желаете жить в мире несправедливости, то тогда вы имеете право принять миллиард госпожи Клары Цаханассьян и выполнить условие, которое она нам поставила. Прошу вас трезво взвесить все за и против.

Бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овацию.

Радиокомментатор. Дамы и господа! Слышите овацию? Я потрясен. Речь директора гимназии свидетельствует о таком нравственном подъеме, какой, увы, не так уж часто наблюдается в наши дни. Оратор смело указал на отдельные недостатки нашей жизни, которые — увы! — бытуют в каждой общине, повсюду, где живут люди!

Бургомистр. Альфред Илл!

Радиокомментатор. Бургомистр опять берет слово.

Бургомистр. Альфред Илл, я хочу задать вам вопрос.

Полицейский толкает Илла. Тот поднимается. Радиокомментатор подносит ему микрофон.

Радиокомментатор. Сейчас вы услышите голос человека, из-за которого Клара Цаханассьян сделала городу Гюллен такой щедрый дар, голос Альфреда Илла — друга юности благодетельницы. Альфред Илл еще крепкий мужчина лет семидесяти, одним словом, это человек старого закала. Ну, конечно, он взволнован, его переполняет благодарность и чувство тихой радости.

Бургомистр. Благодаря вам, Альфред Илл, Клара Цаханассьян предложила нам этот миллиард. Сознаете ли вы это?

Илл говорит так тихо, что его не слышно.

Радиокомментатор. Говорите громче, почтенный, чтобы наши слушатели могли вас понять.

Илл. Да.

Бургомистр. Согласны ли вы выполнить наше решение, каково бы оно ни было? Примем ли мы дар или отклоним его?

Илл. Да, согласен.

Бургомистр. Кто хочет задать вопрос Альфреду Иллу?

Молчание.

Кто хочет высказаться в связи с даром госпожи Цаханассьян?

Молчание.

Господин священник?

Молчание.

Городской врач?

Молчание.

Полиция?

Молчание.

Представители оппозиции?

Молчание.

Приступаем к голосованию.

Тишина. Слышно только гудение кинокамер, вспышки магния.

Кто с чистой душой голосует за торжество справедливости, прошу поднять руку.

Все, кроме Илла, поднимают руки.

Радиокомментатор. В зале благоговейная тишина и лес поднятых рук. Кажется, будто мы присутствуем при клятве людей, решивших отдать свою жизнь во имя лучшего, более справедливого мира. Только почтенный старец сидит неподвижно, он окаменел от радости. Цель его жизни достигнута, верная подруга юности преподнесла его родному городу миллиард.

Бургомистр. Дар Клары Цаханассьян принят единогласно. Но не из корысти.

Горожане. Но не из корысти.

Бургомистр. А во имя торжества справедливости.

Горожане. А во имя торжества справедливости.

Бургомистр. И во имя совести.

Горожане. И во имя совести.

Бургомистр. Мы не можем жить, терпя в своей среде преступления.

Горожане. Мы не можем жить, терпя в своей среде преступления.

Бургомистр. Ему нет среди нас места.

Горожане. Ему нет среди нас места.

Бургомистр. Мы не позволим растлевать наши души.

Горожане. Мы не позволим растлевать наши души.

Бургомистр. Попирать наши святые идеалы.

Горожане. Попирать наши святые идеалы.

Илл (кричит). Боже мой!

Все стоят, торжественно воздев руки, но в эту секунду с кинокамерой случилась авария.

Кинооператор. Какая обида, бургомистр. Свет отказал. Повторите, пожалуйста, заключительную сцену.

Бургомистр. Еще раз?

Кинооператор. Да, для кинохроники.

Бургомистр. С удовольствием.

Кинооператор. Свет в порядке?

Голос. Наладили.

Кинооператор. Начали.

Бургомистр (принимает соответствующую позу). Кто с чистой душой голосует за торжество правосудия, прошу поднять руку.

Все поднимают руки.

Дар Клары Цаханассьян принят. Единогласно. Но не из корысти.

Горожане. Но не из корысти.

Бургомистр. А во имя торжества справедливости.

Горожане. А во имя торжества справедливости.

Бургомистр. И во имя совести.

Горожане. И во имя совести.

Бургомистр. Мы не можем жить, терпя в своей среде преступления.

Горожане. Мы не можем жить, терпя в своей среде преступления.

Бургомистр. Ему нет среди нас места.

Горожане. Ему нет среди нас места.

Бургомистр. Мы не позволим растлевать наши души.

Горожане. Мы не позволим растлевать наши души.

Бургомистр. И попирать наши святые идеалы.

Горожане. И попирать наши святые идеалы.

Тишина.

Кинооператор (тихо). Ну, Илл. Ну? (Разочарованно.) Как хотите. Жаль, что радостное «Боже мой» на этот раз у вас не вырвалось. Это было самое эффектное место во всем эпизоде.

Бургомистр. Господа журналисты, радиоработники, операторы, милости просим к столу. Вас ждут в ресторане. Рекомендуем покинуть зал через служебный выход. Женщинам подадут чай в саду.

Журналисты, радиоработники, операторы уходят в глубь сцены, направо. Мужи города не трогаются с места. Илл поднимается, хочет уйти.

Полицейский. Сиди! (Силой сажает Илла на скамейку.)

Илл. Вы хотите сделать это сегодня? Уже?

Полицейский. А ты как думал?

Илл. По-моему, лучше, если это произойдет у меня дома.

Полицейский. Это произойдет здесь.

Бургомистр. В зрительном зале нет посторонних?

Третий и четвертый осматривают зал.

Третий. Никого.

Бургомистр. А на балконе?

Четвертый. Ни души.

Бургомистр. Заприте двери. В зал больше никого не впускать.

Третий и четвертый сходят в зрительный зал.

Третий. Все заперто.

Четвертый. Все заперто.

Бургомистр. Гасите люстры. В окна светит луна с балкона. Света хватит.

Сцена погружается в темноту. При слабом лунном свете неясно видны фигуры людей.

Выстройтесь друг против друга. Оставьте проход.

Мужчины становятся в два ряда, образуя узкий проход, в конце которого стоит гимнаст, теперь он в элегантных белых брюках и в майке, с красной лентой через плечо.

Господин священник, исполните свой долг.

Священник. (медленно подходит к Иллу и садится возле него). Ну, Илл, для вас настал горестный час.

Илл. Дайте сигарету.

Священник. Дайте ему сигарету, господин бургомистр.

Бургомистр (ласково). С радостью. Лучший сорт.

Передает священнику пачку сигарет, тот протягивает ее Иллу. Илл берет сигарету, полицейский дает ему прикурить, священник возвращает пачку бургомистру.

Священник. Как сказал пророк…

Илл. Не надо. (Курит.)

Священник. Вы не боитесь?

Илл. Теперь уже не очень. (Курит.)

Священник. (беспомощно). Я помолюсь за вас.

Илл. Молитесь лучше за наш город. (Курит.)

Священник. (медленно встает). Господи, помилуй нас. (Медленно становится рядом с другими мужчинами.)

Бургомистр. Поднимитесь, Альфред Илл.

Илл колеблется.

Полицейский. Вставай, скотина! (Силой заставляет его встать.)

Бургомистр. Вахмистр, возьмите себя в руки.

Полицейский. Извините. Не стерпел.

Бургомистр. Подойдите сюда, Альфред Илл.

Илл роняет сигарету, затаптывает ее ногой. Потом медленно идет к середине сцены, поворачивается спиной к зрителям.

Илл колеблется.

Полицейский. Тебе говорят. Иди!

Илл медленно направляется в проход, который образовали молчаливые горожане. В конце прохода, как раз напротив Илла, стоит гимнаст. Илл замирает, поворачивается, видит, как безжалостно смыкаются ряды, падает на колени.

На сцене теперь неясно виден клубок тел; не слышно ни звука; клубок все сжимается и постепенно опускается на пол. Тишина. Слева входят газетчики. Зажигают люстры.

Первый газетчик. Что здесь происходит?

Толпа неторопливо расходится. Горожане собираются в глубине сцены. В центре остается только врач, он стоит на коленях перед мертвым телом, накрытым клетчатой скатертью, какие обычно стелют в кафе. Врач встает, прячет стетоскоп.

Врач. Паралич сердца.

Тишина.

Бургомистр. Он умер от радости.

Второй газетчик. Каких только увлекательных историй не преподносит нам жизнь!

Первый газетчик. А теперь за дело.

Газетчики поспешно уходят направо в глубь сцены. Слева появляется Клара Цаханассьян в сопровождении дворецкого.

Увидев мертвое тело, она останавливается, потом медленно идет к середине сцены, поворачивается лицом к зрителям.

Клара Цаханассьян. Принесите его сюда.

Роби и Тоби входят с носилками, кладут на них Илла и опускают носилки к ногам Клары Цаханассьян.

(Стоит как каменная.) Открой ему лицо, Боби.

Дворецкий приподнимает скатерть с лица Илла.

(Пристально, долго рассматривает мертвого.) Теперь он опять такой, каким был много лет назад. Мой черный барс. Закрой ему лицо.

Дворецкий снова закрывает лицо Илла.

Положите его в гроб.

Роби и Тоби выносят мертвое тело налево.

Отведи меня, Боби. Пора укладываться. Мы уезжаем на Капри.

Дворецкий подает ей руку, она медленно идет налево, останавливается.

Бургомистр!

В глубине сцены из группы молчаливых горожан медленно появляется бургомистр, выходит вперед.

Возьми чек. (Передает ему бумагу и удаляется с дворецким.)

Все более нарядная одежда горожан Гюллена без слов говорит о том, как они богатеют. Внешний вид города становится неузнаваем; теперь это уже не заштатное и нищее местечко, а преуспевающий, ультрасовременный город. Финал пьесы, ее счастливый апофеоз выражает это всеобщее благоденствие. Вновь отремонтированное здание вокзала украшено флагами, гирляндами живых цветов, транспарантами, неоновой рекламой. Жители Гюллена — мужчины во фраках, женщины в бальных платьях — образуют два хора, как в античной трагедии. И не случайно нам кажется — это вполне в духе происходящего, — будто мы слышим сигналы бедствия, которые подает идущий ко дну корабль.

Первый хор.

Кошмаров предостаточно:

Колоссальные землетрясения,

Огнедышащие горы,

Морские водовороты,

К тому же и войны,

Топчущие пшеницу танки,

Солнцеликий гриб атомного взрыва.

Второй хор.

Однако ничего нет кошмарнее бедности,

Потому что в ней нет благородства.

Мертвой хваткой

Держит бедность род человеческий,

Громоздит бесплодный день

На бесплодный день.

Женщины.

Бессильно смотрят матери,

Как хворь уносит их маленькие чада.

Мужчины.

Но мужи замышляют мятеж,

Готовят измену.

Первый.

Их ботинки поизносились.

Третий.

Во рту смердит окурок.

Первый хор.

Ибо закрыты все двери,

Которые давали работу и хлеб.

Второй хор.

И поезда громыхают мимо

Без остановки!

Все.

Слава нам!

Госпожа Илл.

Которым улыбнулась судьба.

Все

Всемилостивейшая.

Всепреобразующая.

Женщины.

Наши нежные тела

Облачены в модные платья.

Сын.

Юноша за баранкой гоночной машины.

Мужчины.

Лавочник правит «кадиллаком»!

Дочь.

Дева гоняет мяч на теннисном корте.

Врач.

В новом операционном зале

Такой зеленый кафель,

Что режешь кишки, немея от восторга.

Все.

Вечерняя трапеза благоухает ароматами,

Все одеты с иголочки, всем довольны,

Хвалятся друг перед другом сигарами экстра-класса.

Учитель.

Учение светит жаждущим света учения.

Второй.

Усердные бизнесмены

Скупают вечные ценности.

Все.

Рембрандта и Рубенса.

Художник.

Художество кормит художника.

Причем до отвала.

Священник.

На Рождество, на Пасху, на Троицу

В соборе не протолкнуться от добрых христиан.

Все.

И экспрессы, блистающие, стремительные,

Мчатся по остальным магистралям

От местечка к местечку,

Сплачивая человечество

И снова останавливаясь на нашей станции.

Слева входит кондуктор.

Кондуктор.

Гюллен!

Начальник станции.

Экспресс Гюллен-Рим, прошу занимать места. Салон-вагон впереди!

Из глубины сцены громилы выносят паланкин, в котором неподвижно сидит Клара Цаханассьян. Она походит на древнее каменное изваяние. Паланкин в сопровождении свиты проносят между хорами.

Бургомистр.

Покидает нас…

Все.

Наша несказанная благодетельница…

Дочь.

Наша спасительница…

Все.

И сопровождающие ее высокие лица.

Громилы с паланкином, Клара Цаханассьян и свита исчезают на платформе. Медленно проносят тем же путем гроб.

Бургомистр.

Слава ей!

Все.

Самое драгоценное, самое заветное

Она увозит с собой.

Начальник станции.

Отправление!

Все.

Помилуй нас…

Священник.

Господи!

Все.

В темном беге грядущего.

Бургомистр.

Достаток… Все.

Оставь нам,

Мир сохрани нам,

Свободу сбереги нам,

Пусть ночь

Никогда не омрачает наш город,

Восставший из пепла, прекрасный,

Чтоб счастью, счастливые, мы предавались.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

Действие «Визита старой дамы» происходит в заштатном городишке, где-то в Центральной Европе; автор этой пьесы отнюдь не намерен отмежевываться от людей, о которых пишет: он не очень-то уверен, что сам в подобных обстоятельствах поступил бы иначе: о подтексте этой истории не стоит говорить, равно как и выпячивать его на сцене. То же относится и к финалу. Правда, в конце пьесы действующие лица изъясняются несколько приподнятым языком, каким люди не изъясняются в обыденной жизни, языком, который принято называть поэтическим, или, точнее, возвышенным литературным языком. Но происходит это только потому, что гюлленцы разбогатели, добились кое-чего в жизни, — сам Бог велел им говорить более изысканно. Мои герои — люди, а не марионетки, на сцене они действуют, а не разыгрывают аллегории. Что касается меня самого, то я пытаюсь воссоздать реальный мир, а не преподносить публике отвлеченные моральные категории, как это мне зачастую приписывают. И я не собираюсь как-то специально соразмерять мою пьесу с жизнью, поскольку такая соразмерность лежит в самой природе театра, непременным компонентом которого является зритель. С моей точки зрения, театральная пьеса всегда выступает в рамках сценических возможностей, а не в оболочке определенного литературного стиля. И если в сцене в лесу гюлленцы изображают деревья, то объясняется это не склонностью автора к сюрреализму, а только тем, что пожилой человек в этой сцене говорит слова любви пожилой женщине, и сие не столь уж эстетичное любовное объяснение нуждается в театрально-поэтическом обрамлении, иначе оно было бы просто невыносимо.

Я пишу свои пьесы из внутреннего чувства доверия к театру, к актеру. Это главный импульс моего творчества. Самое соблазнительное для меня — материал. От актера требуется не так уж много: чтобы изобразить человека, он должен воспроизвести лишь его внешнюю оболочку, то есть данный ему текст, при том условии, конечно, что в тексте нет фальши. Что я понимаю под этим? Так же как живой организм замкнут в какую-то оболочку, которая и является его «внешностью», так и в пьесе есть своя оболочка — язык. И драматург оперирует только им. Язык для него результат. Поэтому-то нельзя работать над языком как таковым; язык — это мысли, сюжет и т. д. Только дилетанты считают язык и стиль вещью в себе. Задача актера, по-моему, состоит в том, чтобы вновь воспроизвести конечный результат, то есть стиль пьесы на сцене. Зритель не должен видеть искусства, он должен видеть жизнь. В «Визите старой дамы» надо правильно сыграть передний план, как он дан мною, и тогда фон появится сам.

Я не причисляю себя к авангардистам, хотя и у меня, разумеется, есть своя теория искусства… Чем бы дитя ни тешилось. Но свою теорию я держу при себе (иначе мне самому пришлось бы следовать ей). Пусть уж лучше меня считают эдаким взбалмошным простаком, который пренебрегает формой своих творений. Мои пьесы надо играть в духе народного театра, а меня самого воспринимать как своего рода Нестроя. Это будет самое правильное. И не следует бояться моих выдумок, к черту всякое глубокомыслие. Надо также следить за тем, чтобы декорации все время менялись при открытом занавесе. Сцену с машиной следует играть просто, лучше всего с макетом автомобиля, в котором есть только то, что необходимо по ходу действия, — автомобильные ключи, руль и т. д. Машина должна быть показана спереди — задние сиденья надо приподнять. И все это должно быть, конечно, новенькое, с иголочки, так же как и желтые башмаки и прочее. (Эта сцена ни в коем случае не должна напоминать Уайлдера. Почему? Еще одна диалектическая загадка для критиков.)

Клара Цаханассьян не олицетворяет ни справедливости, ни плана Маршалла и тем более Апокалипсиса, она лишь то, что она есть, — самая богатая в мире женщина, которая благодаря своему состоянию получила возможность действовать наподобие героини древнегреческой трагедии, самовластно и жестоко, как, например, Медея. Клара Цаханассьян может себе это позволить. И не надо забывать, что у этой старой дамы есть чувство юмора, поскольку она может смотреть на людей со стороны; для нее люди — товар, который она покупает. Но и на себя она тоже смотрит со стороны, что придает ей своеобразную грацию и некое злое очарование. Клара стоит как бы вне общества, поэтому она превращается в нечто неподвижное, окостеневшее. Никаких перемен в ней не происходит, если не считать переменами тенденцию ко все большему окаменению, к превращению в полного истукана. Однако изображать Клару Цаханассьян и ее свиту, включая кастратов, на сцене можно только средствами искусства. Натурализм здесь противопоказан — он будет слишком неаппетитен. Тихони кастраты должны быть сказочными существами, призрачными гномиками, живущими растительной жизнью, по-своему даже счастливыми. Они жертвы тотальной мести, которая так же логична, как законы доисторических времен. (Чтобы актерам было легче играть евнухов, они могут говорить не хором, а по очереди, но тогда не нужны повторы.)

Клара Цаханассьян — образ статичный. Она героиня с самого начала. В отличие от Клары ее прежний возлюбленный волею судеб превращается в героя лишь постепенно. Этот жалкий лавочник, сам того не ведая, сразу же становится ее жертвой. Будучи виновным, он убежден, что время списало все его грехи. И лишь по ходу пьесы страх и отчаяние пробуждают в этом заурядном человеке нечто в высшей степени индивидуальное. Осознав свою вину, он начинает понимать, что такое справедливость; неизбежная гибель придает ему величие. (Сцена смерти Илла должна быть решена скорее в плане монументальном.) Гибель Илла бессмысленна и в то же время осмысленна. Если показывать ее только осмысленной, то в ней появится нечто легендарное, и играть ее надо будет в некоем античном городе, а не в Гюллене в наши дни. Что касается остальных гюлленцев, они такие же люди, как мы все. Их не следует изображать злодеями. Ни в коем случае. Вначале они полны решимости отвергнуть предложение миллиардерши. Правда, они влезают в долги, но отнюдь не потому, что решили умертвить Илла, — они просто люди легкомысленные. И они искренне верят, что в конце концов «все перемелется». Так надо трактовать второе действие и даже сцену на вокзале. Один лишь Илл в этой сцене объят страхом, ибо он понимает, чем все должно кончиться. Но гюлленцы еще не сказали ни одного непоправимого слова. Только во время сцены в Петеровом сарае происходит роковой перелом. От судьбы не уйдешь! С этой минуты гюлленцы постепенно начинают готовиться к убийству, возмущаться виной Илла и т. д. Семья Илла по-прежнему уговаривает себя, что все образуется, но и эти люди тоже не злодеи, они просто слабохарактерны, как и все остальные. Весь город, что видно на примере учителя, медленно поддается искушению, ибо искушение велико, а нищета беспредельна.

«Визит старой дамы» — злая пьеса, именно поэтому трактовать ее следует как можно более гуманистически. И персонажи должны проявлять не гнев, а печаль. И еще: эта комедия с трагическим концом должна быть смешной. Ничто не может так сильно повредить ей, как убийственная серьезность.

Примечания

1

Это ужасно (франц.).

2

Привет (лат.).

3

Пока, папочка (англ.).

Content

Фридрих Дюрренматт
ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ

Действующие лица:

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

Примечания