Елена Арсеньева

Несбывшаяся весна

Где-то, когда-то, давным-давно тому назад…

И. Тургенев

Война всё спишет.

Народная мудрость

Пролог из 1938 года

– Ну что вы, товарищ Поляков, – бормотал переконфуженный военком, – зачем было так беспокоиться? Я бы сам пришел… Наше дело служивое…

– Это не беспокойство, а работа, – веско возразил Поляков. – Работа наша такая, понимаете, товарищ Власенко?

Власенко истово кивнул, глядя на капитана с тремя энкавэдэшными «шпалами» на петлицах так преданно, словно по первому его слову готов был вытянуться перед ним во фрунт, а потом, печатая шаг, броситься в огонь и воду, или кинуться лбом стену прошибать, или побивать семерых одним махом, или совершить любое подобное деяние.

Не по себе было Власенко, сразу видно. Побаивался он нежданного гостя. Побаивался – и очень хотел ему угодить.

– Давайте, – сказал Поляков, изо всех сил стараясь, чтобы Власенко не заметил, какая тоска охватила его от трусоватой услужливости военкома. – Давайте выкладывайте ваши наблюдения.

И страшным усилием мышц подавил зевок, разрывающий челюсти. Спал он в последнее время мало и плохо, иные ночи вовсе без сна проводил, и отнюдь не только потому, что у него «работа такая», а просто… мысли мучили всякие. Бессмысленные мечты, бесполезные сожаления, бестолковые попреки. Споры с самим собой, вернее, с тем существом, которое обитает внутри каждого человека и порой начинает его поедом есть. Совестью зовется то существо. Иные счастливчики этим «квартирантом», которого хлебом не корми, только дай по душам поговорить, не обременены, однако Поляков к их числу, увы, не принадлежал и оттого измучился от бессонных ночей, ибо совесть живет отнюдь не по московскому, не по энскому и даже не по среднеевропейскому времени. У нее свои часы, свой календарь и свое время сева и жатвы.

Днем же в сон клонило просто страшно.

Власенко положил на стол простенькую серую папку с обмахрившимися от частого завязывания и развязывания тесемками. Посередине обложки была жирно и крупно начертана цифра 1, что, видимо, означало первостепенную важность дел, хранимых в папочке.

– Вот они, товарищ капитан, – сказал Власенко, вынимая несколько листочков в клетку и косую линейку, выдранных, судя по всему, из ученических тетрадок по арифметике и грамматике и исписанных разнообразными, вполне, впрочем, взрослыми, почерками. – Вы только прочтите, что пишут, гады!

Поляков, привычным напряжением лицевых мышц придав себе заинтересованное выражение, взял один из исписанных «гадами» листков и прочел на нем следующее:

«В военкомат Свердловского района г. Энска от Семина Ильи Зосимовича

Заявление

Я, Семин И.З., прошу отправить меня на испанский фронт, чтобы бить фашистских стервятников, наступивших на горло республиканцам. В просьбе моей прошу не отказать» .

Далее следовала подпись.

Даже если Поляков и не мог представить себе стервятников, которые кому-то наступили на горло, на лице его сие никак не отразилось. Он деловито кивнул, отложил листок и взял следующий.

Это тоже было заявление в военкомат Свердловского района города Энска, но принадлежало оно перу некоего Попцова Серафима Ивановича, написавшего:

«Прошу зачислить меня добровольцем в ряды интербригадовцев, сражающихся в Испании, потому что я хочу отдать все силы, а если понадобится, и жизнь для защиты наших испанских товарищей и их идеалов, а также для уничтожения фашизма как в отдельно взятой Испании, так и во всем мире» .

В таком же духе было написано еще четыре заявления, которые хранились в военкомовской папке. Авторами их оказались Фесин Федор Федорович, Пашков Никифор Павлович, Данилко Сергей Валентинович и Монахин Николай Глебович. Все вышеназванные граждане выражали горячее желание помочь испанским товарищам и не пожалеть никаких сил для уничтожения фашизма, который в одночасье прибрал к рукам власть во франкистской Испании.

– Ну что же, – неопределенно проговорил Поляков, по второму, а потом и по третьему разу прочитывая заявления, – ситуация не кажется мне такой уж тревожной, как вы ее представляете, товарищ Власенко. Ну, разумеется, официально Советский Союз не вмешивается во внутренние дела стороннего суверенного государства, и нет никаких официальных заявлений о том, что наша страна якобы помогает республиканцам. Однако слухи, что в составе интербригад много советских людей, сами знаете, товарищ Власенко, отнюдь не ложны. Другое дело, что посылают в Испанию не каждого, далеко не каждого! Думаю, заявления такого рода лишь проявление романтического, вполне естественного желания бороться за торжество наших идеалов в горячей точке планеты, каковой сейчас является Испания.

Он говорил кругло и обстоятельно, по опыту зная, что эта манера прибавляет ему веса и уважения в глазах вспотевшего от служебного усердия военкома. Всякий номенклатурщик был до одури заболтан всевозможными совещаниями, собраниями и оперативками, а потому моментально соловел и млел, когда при нем начинали изъясняться так, как сейчас делал опытный, профессиональный, отъявленный демагог, лжец и болтун Егор Егорович Поляков.

– Честно признаюсь, я и сам подавал заявление в свою партийную ячейку об отправке в Испанию, – продолжал он. – И получил отказ. Архинеобходим для борьбы с внутренним врагом! Но я вполне могу понять чувства тех, кто эти заявления писал. А что возмущает вас, товарищ Власенко?

– Да вы сами посудите, товарищ капитан, – проговорил военком. – Заявления не простыми гражданами писаны. Заявления от простых граждан у меня в отдельных папочках хранятся. Их стремление исполнить свой интернациональный долг мною вполне уважаемо. Но Фесин, Монахин, Попцов и прочие – отщепенцы, лишенцы, отпрыски врагов народа. Фесина отец, бывший преподаватель Политехнического института, по 58-й осужден! С Попцовым – аналогично. Старшие Семин и Данилко – та же статья, по делу Камышинского речного пароходства проходили, искупают свою вину перед Родиной в исправительно-трудовых лагерях. Отец Пашкова был среди диверсантов с Автозавода, которые замышляли детище первых пятилеток взорвать и остановить выпуск продукции, жизненно необходимой народному хозяйству. Приговорен к расстрелу, приговор приведен в исполнение. Наше советское правительство гуманно оставило на свободе их детей, поскольку, согласно указанию товарища Сталина, в нашей стране сын за отца не отвечает. Однако эти исчадия не пожелали встать на путь перековки и исправления, а пожелали отплатить черной неблагодарностью нашему советскому правительству и лично товарищу Сталину за их человечность и доброту. Теперь понимаете?

За те почти двадцать лет, которые Егор Поляков прожил под этим чужим для него именем, а тем паче – за десять лет работы в органах он виртуозно научился отсеивать словесную шелуху, на которую столь горазды были советские ораторы, и доискиваться до сути их речей. Случалось, правда, что сути просто-напросто не существовало: одни политические фиоритуры, ничего более. Вот и в речах Власенко он никак не мог найти смысла. Однако показать это военкому было никак нельзя. Еще та публика… В два счета накатает очередной донос – мол, капитан Поляков проявил политическую близорукость и не смог разглядеть в предъявленных ему компроматах опасности для нашего советского правительства и лично товарища Сталина. Или не пожелал? Какие из этого следуют выводы, товарищи?..

Поляков поглядел в небольшие, аккуратненькие, голубые глаза военкома, излучавшие служебное рвение, и осторожно проговорил:

– Так вы думаете, эти заявления…

Он и сам не знал, что следовало сказать далее. Однако Власенко радостно подхватил:

– Ну да! Конечно! Лишь для отвода глаз они пишутся! В расчете на нашу политическую мягкотелость и близорукость! Предположим, направим мы вражеских отпрысков в Испанию, так они там начнут в спину интербригадовцам стрелять, а потом и перебегут к фашистам, чтобы открыто вступить в ряды врагов коммунизма!

«Ай да военком, – подумал Поляков. – Ай да сукин сын. Ай да молодец». На самом деле все это было вовсе не так глупо, как может показаться нормальному человеку. То есть насчет Семина, Данилко и, как его там, Монахина еще вилами на воде писано. Очень может быть, что тут товарищ Власенко проявил не политическую близорукость, а таковую же дальнозоркость, увидав то, чего на самом деле и в помине нет. Но сам-то Егор Егорович Поляков подавал свое заявление на отправку в Испанию именно с этой целью: перейти линию фронта и присоединиться к тем самым «врагам коммунизма», о которых говорил Власенко и к которым Поляков принадлежал всю жизнь – и по рождению, и по воспитанию, и по самой сути своей. Получи он возможность оказаться за пределами страны, только его и видели бы!

Разумеется, он не слишком рассчитывал на то, что его страстное, многолетнее желание будет удовлетворено так просто. Он не удивился отказу. Очень многие его коллеги из управления написали такие же заявления и тоже получили отказ. Однако сейчас Поляков встревожился: а что, если и в его действиях какой-то вот такой же сверхбдительный высший чин усмотрел истину? Сознание людей настолько отравлено патологической подозрительностью, что иной раз их посещают в самом деле пророческие откровения!

Как бы нелепо это ни выглядело…

Надо непременно поговорить с Григорием Алексеевичем. Сегодня же. Тот советовал Полякову вторично подать заявление об отправке в Испанию – теперь ясно, что нельзя. Ни в коем случае! Наоборот – нужно показать, что он всецело поглощен работой здесь, на месте. Нужно въесться по макушку в какое-нибудь дело… Жаль, что сейчас нет ничего достойного под рукой, не на чем проявить служебное рвение. Верин, точнее, Мурзин, – уже отработанный материал, со дня на день отправится по этапу. Под расстрел его подвести так и не удалось. Жива осталась эта сволочь, ради мести которой столько людей жизни свои отдало. Сестра… няня Павла… да и Александр Русанов тоже! Нет, вывернулся Мурзик, с кошачьей ловкостью умудрился уклониться от расстрельной статьи, и Поляков ничего не мог поделать, как ни старался. Конечно, после обработки на допросах от Мурзика одно воспоминание осталось: в беззубого, согбенного, седого старикашку превратился вальяжный, полный жизни красавец, – а все же Полякову этого было мало, мало. Он хотел видеть смерть Мурзика. Хотел видеть, как угаснет жизнь в его глазах. Сам спустился бы в тот подвал на Воробьевке, где «кончали» врагов. Сам разрядил бы свой пистолет в эту тварь…

Не привелось!

Конечно, у него была масса случаев застрелить Мурзика «при попытке к бегству», как в прошлом году Русанова, однако именно из-за случая с журналистом приходилось быть осторожнее. Слишком уж внимательно, со слишком уж озадаченным выражением вглядывался Мурзик в черты следователя Полякова… Если о том, кто он такой, догадался Русанов, почему не мог догадаться и Мурзик? И кто знает, не поделился ли он с кем своими догадками? Пристрелишь его, а потом какой-нибудь ушлый товарищ по работе , из тех, что всегда готов подставить ножку другому, возьмет да и начнет копаться в тех старинных отношениях, которые некогда связывали Мурзика и написавшего на него донос Русанова. После двадцати лет молчания, пройдя обработку у товарища Полякова. А откуда он взялся, этот Поляков? Да, конечно, его проверяли, без проверки в органы не берут, а все же? Какое странное совпадение, что накануне своего ареста Верин-Мурзин убил проститутку по фамилии Полякова… Уверял, что она нарочно заразила его сифилисом…

Залечили его, сифилис-то. Зря мучилась Лиза.

Все было зря!

Поляков думал о своем, однако лицо и тело, привыкшие за жизнь к самому изощренному притворству, продолжали исполнять привычную роль. Руки перебирали заявления. Глаза придирчиво всматривались в строки. Лоб напряженно хмурился. Рот кривился, словно насмехался над происками вражьих выкормышей, задумавших обмануть бдительных стражей революционных завоеваний.

А может быть, подозрительного военкома ему сам бог послал? Может быть, заняться этими заявлениями, раздуть дело о группе перебежчиков, пожелавших устроить себе эмиграцию под предлогом исполнения интернационального долга, – организовать то самое дело, на основе которого можно продемонстрировать свое служебное рвение?

Противно… Противно, да? Ну что ж, работа у него такая. Така&#769;я работа и та&#769;кая жизнь, что иногда тянет застрелиться.

А почему он до сих пор этого не сделал, интересно? Давно бы уже встретился со своими, а то ведь заждались.

«Нет, – разочарованно подумал Поляков, – не получится. Самоубийцы отправляются в ад, а все мои – мученики безвинные, они в раю. Придется и мне свое избыть, отмучиться!»

И Поляков опять принялся перечитывать заявления.

– Я ведь не просто так догадался об их вражьей сути, – радостно токовал между тем Власенко. – К тому же врагов нынче так много расплодилось, всех фамилий в памяти не удержишь. Но едва только увидал вот это, у меня в голове как будто – щелк! – Военком для наглядности прищелкнул пальцами. – И сразу встало все на свои места. Да вы сами взгляните!

И он сунул Полякову серый листок, на котором неровным и нервным почерком, состоявшим, чудилось, из одних острых углов, а потому читаемым с трудом, было написано:

«В военкомат Свердловского района г. Энска от Аксаковой Ольги Дмитриевны

Заявление

Прошу отправить меня добровольцем в ряды интербригады, сражающейся в Испании. Уверяю Вас, что буду честно, добросовестно исполнять все обязанности советского бойца. Я отлично стреляю, а также могу быть медицинской сестрой. Кроме того, я немного знаю испанский язык. В нужный момент готова отдать все силы и жизнь ради торжества наших идей и для восстановления честного имени своей семьи. Quiero morir por Patria».

– Видали?! – торжествующе заорал Власенко, тыча пальцем в листок. – Испанский она знает! Откуда? Разве в наших школах изучают испанский язык? Нет! Явно самостоятельно выучила. Зачем? Готовилась! К чему? К чему, я вас спрашиваю, могла готовиться Ольга Аксакова, как не к тому, чтобы воспользоваться нашей доверчивостью, с нашей помощью перебраться за границу и при первом удобном случае перейти к фашистам?! Вы ведь знаете, кто она такая?

Поляков кивнул. Да, он знал, кто такая Ольга Аксакова. Племянница Александра Русанова, застреленного следователем Поляковым, дочь Александры Аксаковой, спасенной тем же следователем Поляковым от допросов и избиений, но не спасенной им от ссылки… просто потому, что это было свыше его сил. Клятву, данную Русанову, он исполнил так, как мог. Feci, quod potui, faciant meliora potentes [1] , как сказал бы отец.

А может быть, и не сказал бы.

Еще не факт, что он стал бы разговаривать с сыном, застрелившим Александра Русанова лишь для того, чтобы спасти свою шкуру и прикончить такую погань, как Мурзик. Кто его знает, отца, быть может, он счел бы жизнь Шурки Русанова слишком дорогой ценой за месть Мурзику.

Наверняка!

– Племянница врага народа, дочь врага народа, – продолжал пылать благородным негодованием Власенко. – Да еще и любовница врага народа!

– Ну, это не установлено, была ли она любовницей Верина, – неожиданно для самого себя сказал Поляков. – Верин посещал в их доме жену Русанова, свою старинную знакомую. Опять же, следствием не установлено, была ли Любовь Русанова замешана в делах Верина. Дело в отношении ее закрыто.

Ну да, закрыто. И это тоже часть исполнения той клятвы, которую Поляков дал Русанову перед тем, как выстрелить ему в лицо.

– Да я, собственно, не Верина имел в виду, а э… – Власенко пошуршал листками, – Монахина.

– Какого еще Монахина? – нахмурился Поляков.

– Кулацкого отродья, которое прокралось в ряды советского студенчества. Просто беда, как обстояли дела с бдительностью в нашем Энском университете! Монахин дошел до комсорга курса! Правда, нутро свое выказал, не мог не выказать: во время контрреволюционного мятежа на Петропавловском кладбище пытался защитить старшую Аксакову. Затем поддерживал ее дочь… Тут-то на него и обратили внимание. Докопались до прошлого: оказалось, скрывал свое происхождение. В анкетах писал – из беднейших крестьян, а на самом деле – кулацкий сынок, прижившийся под крылышком тетки, вдовы красного командира. Монахина, конечно, исключили из комсомола и тоже выгнали из университета, как и Аксакову. Вот они и спелись на почве общей ненависти к Советской власти. Вот и порешили вместе бежать за границу, да и сообщников в свои ряды, видимо, начали вербовать – среди таких же, как они сами, отщепенцев…

Он торжествующе хохотнул, и в это время в дверь постучали.

– Сказал же, чтобы никто не беспокоил, – пробормотал Власенко, – дисциплинка расшаталась…

Снова раздался стук.

– Наверное, что-то срочное, – сказал Власенко, виновато косясь на Полякова. – Вы разрешите?

Учитывая, что Поляков был капитаном, а звание военного комиссара Власенко соответствовало майорскому, просьба хозяина кабинета выглядела… Понятно, как она выглядела! Все дело не в звании, а в том, в каком ведомстве состоишь!

Младший по званию снисходительно кивнул старшему: откройте, мол.

Военный комиссар промаршировал к двери и распахнул ее:

– Я же предупреждал, чтобы… Что? Да, я ее вызывал. Давайте ее сюда.

В кабинет вошла высокая девушка в полосатой футболке и короткой синей юбке. На ногах у нее были выбеленные мелом тапочки, и вся она, от этих тапочек и загорелых ног до светлых, вьющихся, коротко стриженных волос, казалась воплощением советской комсомолки, только что сошедшей с плаката, призывающего вступить в Осоавиахим, или сдать нормы ГТО, или поехать на ударную комсомольскую стройку – скажем, куда-нибудь в приамурскую тайгу, – или сделаться донором, или записаться добровольцем в ряды молодежного отряда, который возьмет винтовки новые, на штык – флажки и с песнями в стрелковые пойдет кружки… Может статься, именно в таком стрелковом кружке и научилась «отлично стрелять» Ольга Аксакова. Да-да, именно она вошла сейчас в кабинет Власенко и замерла, переводя свои светло-карие глаза с военкома на человека в синей гимнастерке.

Поляков узнал ее сразу, несмотря на то что видел всего дважды, да и то в прошлом году, да и то мельком. После похорон сестры нарочно пришел посмотреть ту подворотню, где ее убил Верин, ну и стоял там, делая вид, что никак не может закурить (хотя в подворотне гулял сквозняк, который и в самом деле постоянно гасил спички). И вдруг мимо него, испуганно косясь, прошла эта девушка. Тогда стоял холодный апрель, на ней была какая-то неуклюжая куртка, но голова непокрыта. Светлые волнистые волосы ее, забавно, по-детски кудрявившиеся на висках, Поляков почему-то запомнил. Девушка держала в руках три веточки герани – розовой, красной и белой – и как-то так странно замешкалась в подворотне, словно хотела положить эти гераньки к той стене, около которой умерла Лиза.

Глупости, конечно. Только Полякову в том помрачении ума, в каком он тогда находился, могло прийти в голову нечто подобное! Зачем бы ей?

Она так и пошла со своими геранями куда-то через площадь, к Свердловке.

Потом он видел Ольгу Аксакову на очной ставке с Вериным. Проводил ее другой следователь, Поляков только присутствовал – ни слова не проронил, держался в стороне. Само собой, удовольствия от допросов Верина он никому уступать не собирался, а очные ставки – пожалуйста, сколько угодно и кто угодно пусть их проводит, все в интересах объективного расследования. Аксакова тогда дрожащим голосом рассказала, что Верин бывал в их доме, потому что жена (вернее, теперь вдова) ее покойного дядюшки, Любовь Гордеевна Русанова, была сестрой невесты Верина, убитой полицией еще в 14-м году.

Ту историю Поляков не раз слышал от Григория Алексеевича, он только не знал, что тот нечаянно застрелил не просто какую-то монашку, а именно невесту Мурзика. Ну что ж, это, наверное, объясняло ненависть, которую Мурзик с тех пор питал к ее убийцам. Личная месть, месть за самого дорогого человека, понятна Егору Полякову, который всю жизнь посвятил именно осуществлению мести за самых дорогих ему людей.

Свою – посвятил, чужие – отдал…

– Вот, товарищ Поляков, – тоном государственного обвинителя Вышинского, выступающего на процессе троцкистско-бухаринского блока, провозгласил Власенко, – вот она, Аксакова. Вот одна из тех, кто подал нам заявление, в котором… – Военком захлебнулся от возмущения. – Ишь, в Испанию она захотела! Посмотрите на нее! За Родину, видите ли, умереть решила! Родина твоя – Советский Союз! Не надо в Испанию ехать, чтобы умереть за него! Зачем тебе в Испанию, а?

Ольга нервно сглотнула, исподлобья глядя на военкома, и зачем-то пригладила кудряшки на левом виске.

– Фашизм, – неуверенно проговорила она, напоминая сейчас девочку, не вполне хорошо подготовившую урок политграмоты, – угрожает завоеваниям социализма как в Советском Союзе, так и во всем мире. Сейчас жертвой его стала Испания, поэтому погибнуть за Испанию – это все равно что погибнуть за Советский Союз. За Родину.

– Вот как они вертеть словами научились! – воскликнул Власенко с оскорбленным выражением лица. – Подо все, понимаешь, теоретическую базу подведут! Так все вывернут, что концов не найдешь! Овечью шкуру носят как свою! Даже блеять навострились! Думают, не слышно будет их волчьего рыка! Ты какие еще слова выучила по-испански, а? «Сдаюсь в плен» как будет? «Не стреляйте, я сдаюсь» или «Я бежала из Советского Союза и хочу перейти к вам» как по-испански? Ну, говори! Ну!

Власенко всем телом сунулся к Ольге, да с таким напором, что она отпрянула и невольно оказалась рядом с Поляковым, и тот вынужден был поддержать ее, чтобы не упала. Ольга глянула на него, и он даже вздрогнул, так вдруг показались ее глаза похожими на глаза сестры! Правда, у Лизы они были черными, но сейчас и Ольгины глаза сделались черны от расширенных зрачков. Она была испугана, до смерти испугана!

Да уж, испугаешься тут…

Поляков вздохнул. Черт же дернул эту Ольгу Аксакову написать свое дурацкое заявление! Неужели она и впрямь собралась бежать к фашистам? Нет, глупости, конечно… Хотела хоть как-то изменить свою жизнь. Совершить геройский поступок хотела. Вернуть то, что утрачено, те права, которых лишилась, в одночасье сделавшись родственницей сразу двух врагов народа.

Навоображала наверняка себе, как возвращается в Энск – вся в орденах и медалях, как испанских, так и советских, этакой героиней, – ну и, конечно, мигом вызволяет мать из ссылки, мигом восстанавливает честное имя своего дядюшки… Прямо кино!

Поляков смотрел в перепуганные, широко распахнутые светло-карие глаза, и ему чудилось, будто он читает некую книгу, услужливо перед ним раскрытую. С такими глазами невозможно врать. Чудилось, он все знает об этой девушке. Конечно, на работу ей устроиться сейчас трудно. Чем она живет? Продает старые вещи? Книги? Охтин говорил, у Русановых в старые времена было огромное количество книг. «Почти столько же, сколько у Георгия Владимировича!» Дома в самом деле была огромная библиотека. С некоторых пор Поляков взял за правило захаживать к букинистам и перебирать старые тома, но ни одной книги с затейливым экслибрисом «Книги Георгия Смольникова» так и не нашел. Может, кто-то растапливал ими буржуйку в студеные зимы 18-го и 19-го годов, а может, они до сих пор гниют, плесневеют в каком-нибудь подвале. Английские и французские книги по криминалистике. Конан-Дойл, приключения знаменитого сыщика Шерлока Холмса, которого обожал отец. Тома&#769; Шекспира и Островского – их читала мама. И Пушкин, всеми любимый Пушкин! «Цветок засохший, безуханный, забытый в книге вижу я, и вот уже мечтою странной душа наполнилась моя» – на этом стихотворении лежала тонкая шелковистая закладка. Отец иногда бормотал, когда был в плохом настроении: «И жив ли тот? И та – жива ли? И где теперь их уголок? Или они уже увяли, как сей неведомый цветок?..» А маленькому Гоше особенно нравилась «Сказка о царе Салтане». Всегда, всю жизнь! Он еще крохой был, когда спрашивал отца: «Князь Гвидон был шпионом? Он переодевался в шмеля, в комара, в муху и летал к врагам выведывать их секреты?» Как хохотал отец! А мама сердилась: «Ты хочешь сделать из сына свое подобие?!» – «Ну да, – отвечал отец. – Не твое же подобие я должен делать из нашего сына, согласись, Лалли! Только свое. Ну, в крайнем случае, Охтина. Или этого чудного мальчишки, Шурки Русанова. Как жаль, что он гораздо старше нашего сына и не подходит ему в друзья! Впрочем, надеюсь, они подружатся потом, когда подрастут».

Знал бы отец… Видел бы он, как валялся Шурка Русанов под окном, неудобно, неестественно отвернув голову от своего убийцы, словно ему было противно смотреть на сына Георгия Смольникова…

А впрочем, очень может быть, что отец все знал и видел. И ему тоже было противно смотреть на сына.

Да. Вот так сложилось.

Мама раскладывала пасьянсы и бормотала себе под нос: «Ну что делать, так сложилось, так карты легли!»…

– Погодите-ка, товарищ майор, – резко сказал капитан Поляков. – Дело тут гораздо сложнее, чем вам кажется. Могу я попросить у вас разрешения воспользоваться на несколько минут вашим кабинетом?

У Власенко сделался ошалелый вид, однако военком послушно убрался из кабинета и даже дверь за собой прикрыл.

Ольга смотрела исподлобья.

– Скажите… – начал было Поляков.

– Что? – тихо произнесла Ольга. – О чем вы хотите спросить? Да и зачем спрашивать? Вам ведь и так все ясно. Я не знаю, как такой бред в голову мог прийти, но разубеждать вас не стану. Не все ли мне равно, что вы про меня думаете! Если уверены, что я и правда собралась в Испании к фашистам перебежать, то никакая сила вас не заставит мнение изменить. Что я, не знаю, что ли? А хотите правду? – В ее затравленном взгляде внезапно появилась насмешка. – Я ведь заранее знала, что никакой Испании мне не видать как своих ушей. Да и не хочется мне туда ехать, и я наврала насчет своих стрелковых талантов, стрелять я вовсе не умею, я страшная трусиха, выстрелов боюсь до смерти, аж заикаться начинаю. Хорошей медсестрой могла бы быть, что верно, то верно. Меня мама многому научила. Лучше всякого техникума! Когда меня из университета выгнали, я хотела устроиться в госпиталь, где она раньше работала. Кем угодно, даже не сестрой, а санитаркой. Не взяли! Ну да, конечно, разве можно было меня взять на работу, если мамина фотография висела там в вестибюле под черной надписью: «Мы не разглядели врага народа! Будьте бдительны!» Ох как любят у нас такие вот надписи! Про меня было написано, что поганой метлой надо из университета гнать, про маму – что ее не разглядели… Про бедного Колю Монахина тоже, наверное, какую-нибудь гадость написали, когда выгнали из университета только за то, что он мои книжки в библиотеку отнес.

– Монахин, насколько мне известно, скрывал свое происхождение, – перебил Поляков.

– Но это же его отец был кулаком, а не он, не Колька! Разве он виноват? Я не знаю, конечно, кто был ваш отец… наверное, тоже бедняк, или рабочий, или революционер, не знаю… но вы только представьте, что он оказался бы, например, учителем, инженером, юристом, врачом, а когда началась в 14-м году война, его забрали бы в армию, и он бы в царской армии служил – а что было делать, дезертировать, что ли?! И представьте, что вам надо всю жизнь за это отвечать. Отвечать, расплачиваться за то, к чему вы вообще не имеете никакого отношения! Неужели вы на всех углах кричали бы: да, мой отец был тем-то и тем-то, он служил в царской армии, поэтому я самого что ни на есть буржуазного, дворянского, вражеского происхождения? Ну и что было бы с вашей жизнью? Были бы вы не капитаном НКВД, а каким-нибудь дворником, сторожем, не знаю. А может быть, вас давным-давно убили бы как классового врага. Нет, ну вы честно скажите, если бы у вас было сомнительное происхождение, вы бы кричали о нем на всех углах, а?

Дались же ей эти углы…

– Оставьте в покое мое происхождение, – холодно ответил сын бывшего начальника сыскной полиции города Энска, – речь сейчас не о том. Расскажите, какие отношения вас связывают с Монахиным и со всеми остальными, кто вместе с вами подал заявления.

И Поляков потряс перед глазами Ольги Аксаковой тощенькой пачечкой листков.

Она смотрела озадаченно.

– Вообще-то я не знаю, кто еще и какие заявления подавал. Мы с Николаем написали, да. Думали: вот отправят нас в Испанию, мы там насовершаем подвигов, и, когда вернемся, всем будет наплевать на наше происхождение, на какие-то прегрешения наших родственников, в счет будет идти только то, что мы сами сделали, чего мы сами стоим. Только наши собственные судьбы!

Поляков кивнул.

Он угадал.

– А теперь Коля уехал, – продолжала Ольга. – Когда мне повестку принесли – сюда, в военкомат, явиться, он решил, что меня обязательно арестуют. Прямо здесь. Сказал, что надо скрываться. А куда мне скрываться, если у меня дома дед больной и тетя Люба? Не могу же я их бросить. Колька сказал, что уедет куда-нибудь на молодежную стройку, где его никто не знает, и все там с нуля начнет, всю жизнь. А я, сказал, дура, раз иду в военкомат, я оттуда в «черном вороне» уеду, под конвоем. Наверное, он прав был, да? Вы меня арестуете? Значит, мне тоже надо было бежать? Но я же хотела по-честному… Я не хочу жить под чужим именем, не хочу прятаться и бегать. Я просто хочу работать, только и всего. Хотя бы санитаркой в госпитале… Потому что мне нужно кормить деда и тетю Любу. У них никого нет, кроме меня!

Голос Ольги сорвался, она умолкла. Поляков понял: боится заплакать и показаться жалкой.

Ей стыдно быть жалкой перед человеком, который убил ее дядю, чтобы спасти свою жизнь, и который потом рисковал этой жизнью, чтобы избавить ее мать от побоев и пыток на допросах.

Поляков вздохнул.

Слишком тяжкий груз он взвалил себе на плечи перед тем, как выстрелить в Шурку Русанова, вот что. Теперь неси его всю жизнь!

«А вот интересно, выдал бы меня Русанов, если бы остался жив? – подумал он раз примерно в стотысячный за прошедший год. – Или промолчал бы?»

Вопрос, в общем-то, был пустой. Ответ Поляков знал заранее…

– Идите домой, – сказал он угрюмо, отворачиваясь от Ольги и небрежно запихивая в папку заявления. Впрочем, одно из них – поступившее от гражданки Аксаковой – Поляков сложил маленьким квадратиком и сунул в карман гимнастерки. И заботливо застегнул клапан. – Завтра сходите к начальнику госпиталя. Думаю, на работу вас возьмут – санитарки всегда нужны. О разговоре нашем не болтайте. Понятно? Ну идите. Идите же!

Она помедлила мгновение, издала какой-то странный звук, не то всхлипывание, не то сдавленное «спасибо» – Поляков толком не разобрал – и выскочила из кабинета.

В ту же минуту из-за двери послышалось грозное военкомовское:

– Куда?!

Ну разумеется, Власенко все это время топтался в приемной. Подслушивал небось, прильнув ухом к двери. Да и ладно, дверь тяжеленная, дубовая, да еще и дерматином обитая, чтобы, не дай бог, ни одно из секретных сведений, которыми товарищ военком в своем кабинете обменивался с сотрудниками, не просочилось бы наружу и не стало достоянием врага.

«Помни, тебя подслушивает враг!» – такой плакат висел в военкомате около поста дежурного.

Да где они только не висели, эти плакаты!

Поляков выглянул в приемную и увидел Власенко, который схватил за руку Ольгу Аксакову. Выражение лиц у обоих было ожесточенное: Власенко выкручивал девушке руку, силясь ее удержать, ну а Ольга пыталась руку вырвать.

– Отставить, – негромко сказал Поляков, и военком выпустил Ольгину руку, словно она внезапно раскалилась добела. – Идите, гражданка Аксакова. Идите и помните, о чем мы с вами договорились.

Ольги мигом не стало в приемной.

– Так, – сказал Поляков, возвращаясь в кабинет и беря со стола папку, – документы эти я у вас забираю. Посмотрю на досуге, проверю каждого из подавших заявление. Не исключено, что вы окажетесь правы в своих подозрениях. Впрочем, не станем делать скороспелых выводов. Что же касается Аксаковой… – Он значительно помолчал, глядя в глаза военкому. – Никаких разговоров о ней не вести. Ее заявление, Испания – все забыто. Вам понятно?

– Так точно, – вытянулся Власенко и сделал оловянные глаза. – Все понятно!

Ему и в самом деле было все понятно. Чего тут понимать? И дураку ясно, что за несколько минут ушлый капитан вербанул перепуганную девчонку в осведомители НКВД. В секретные сотрудники, в сексоты. Правда, Власенко совершенно не понимал, какой может быть секретный сотрудник из Ольги Аксаковой, но в данном случае товарищу Полякову виднее.

А его, военкома, дело служивое. Сказали молчать – он и будет молчать. Не о чем беспокоиться!

И Власенко повторил – словно присягу принес:

– Так точно!

Из обращений Энскогогородского комитета обороны: «Товарищи! В эти дни каждый из нас должен помнить, что жизнь его принадлежит Родине. Наша Родина в опасности, и никогда еще опасность не была так велика».

1941 год

– А точно видели они там парашютистов? – спросил водитель Тарасов, и на Полякова глянули из зеркала заднего вида его узкие веселые глаза. – А, товарищ майор? Видели? Может, помстилось?

– Откуда у тебя лексика такая старорежимная? – удивился тот. – Помстилось… Ну надо же!

– А что тут старорежимного? – удивился Тарасов. – Я ж из Сергачевки родом, там все так говорили. А как же надо было сказать?

– Ну, показалось, почудилось, померещилось… – предложил широкий выбор Поляков.

– Да ладно, как скажете, товарищ майор, – согласился Тарасов. – Я говорю, были парашютисты или нет? Может, бабенкам в Запалихе показалось, почудилось, померещилось, на худой конец, помстилось – парашютист, мол, в небе летит. А там было облако или птица. Вот и выйдет, что зря скатаемся в такую даль.

– Ничего не зря, успокойся. – Поляков откинулся на спинку, поднял воротник шинели: октябрь на исходе, уже сильно пробирало студеными, ну просто-таки зимними ветрами, а «эмка» – не слишком-то роскошная защита от холода. Погода стояла мрачная. «Снова снег пойдет, что ли? Ишь, тучи какие бегут – прямо-таки фашистские тучи!» – Донесение ведь не от бабенок, как ты говоришь, поступило, – продолжил он, – а от начальника райотдела милиции. Ему вряд ли могло что-нибудь помститься, в жизни не встречалось мне еще начальников райотделов, склонных видеть то, чего нет. Скорей они то, что у них под носом, поленятся разглядеть, а никакими иллюзиями себя обременять не станут. Это раз. Кроме того, мне все равно нужно в тот район. Знаешь, где укрепления строят? Ну, около Кузнечной пристани? Туда заедем.

– На возвратном пути, что ли? – уточнил Тарасов.

– Нет, сначала в Кузнечную, потом в Запалиху.

Тарасов кивнул и спросил:

– Хотите анекдот, товарищ майор?

– Ну, давай.

– Какое наказание избрать для Гитлера после его свержения? Заставить его изучать «Краткий курс ВКП(б)» на древнееврейском языке.

Пока Поляков старательно усмехался (он уже не раз слышал этот анекдот, быстро обросший бородой), Тарасов на развилке дорог свернул налево – туда же, куда указывал покосившийся столб с прибитой доской и надписью на ней: «Пристань». Слово «Кузнечная» было уже давно съедено временем, но в нем, строго говоря, никакой надобности не было: другой пристани в здешних краях не имелось. Ни настоящей, ни символической. Ни рек здесь не протекало, ни озер не лежало, ни, само собой, морей не бушевало. К чему приставать, когда вся вода в колодцах и искусственных прудах? Поляков диву давался, как можно было селиться людям не около большой воды. Он-то прожил жизнь на Волге, без нее город был бы как будто и не город. Ну а тех, которые Кузнечную пристань основали, чего в голую степь понесло?!

С другой стороны, мало ли какая злая воля заставила здесь, именно здесь поселиться кузнецов, давших имя деревне? Вот сейчас в Казахстане, по слухам, города новые стали строиться, а ведь там совсем уж голая, мертвая, глухая степь. И ничего, живут люди! Хотя и не по своей воле туда пришли, а именно что по злой.

Думать об этом не хотелось, и Поляков даже обрадовался, когда Тарасов снова заговорил. Вообще-то он решил поехать именно с Тарасовым потому, что среди молчаливого племени шоферов из гаража НКВД (иногда казалось, у них у всех языки урезаны, а непременные «так точно» или «никак нет» произносит некое устройство, спрятанное в кармане шинели) тот был самый общительный. Почти сотню верст отмотать в полном молчании – утомительно, если не сказать больше. Непрерывное общение с самим собой (вернее, с той своей ипостасью, которая звалась Егором Егоровичем Поляковым) осточертело. Правда, порой разговорчивость Тарасова переходила в откровенную болтливость. Ну, ничего, послушаем, чем народ живет, чем дышит.

– Вчера моя с Сенного базара пришла злая-презлая, – вещал водитель. – Три часа за молоком в очереди стояла. А цены нынче знаете какие? Десять рублей литр. Помню, как война началась, ужасались: два рубля литр, с ума сойти! А теперь вон по десять берут, да еще и в драку.

Поляков, само собой, продукты получал в распределителе, питался по большей части в служебной столовой, на базар если и заглядывал, то чтобы купить ягод или яблок, но с начала войны не был там ни разу: не до того. Давал деньги соседке тете Паше, она и приносила ему смородину и малину. Однажды, еще в августе, тетя Паша прибежала с базара с круглыми глазами и сообщила о ценах: молоко – четыре рубля литр, мясо – 26—28 рублей за килограмм, яйца – по 15 рублей десяток, масло – 50 за килограмм, но его нет даже за такие деньги. Картошки нет, а если кто привезет несколько мешков, то мигом образуется очередь в сотни людей. Еще большая очередь выстраивается за капустой. А теперь, значит, снова все вздорожало. Ну да, в магазинах-то почти ничего не стало сразу, лишь только Энск объявили на угрожаемом положении.

– Да вроде бы регулируют базарные цены, я что-то такое слышал, – проговорил Поляков.

– Регулируют? – возмущенно полуобернулся к нему Тарасов. – Знаете, как их регулируют? Моя рассказывала. На Мытный рынок пришла милиция – это еще в августе было – и объявила: на все продукты установлены твердые цены. Такса по-другому. Молоко будет стоить два пятьдесят, мясо 18 рублей и так далее. И знаете, что сделали колхозники? Сбежали, не пожелав продавать по такой цене. Моя говорила, что некоторые выливали молоко на землю со словами: «Не нам и не вам».

– Вот до чего сильны собственнические чувства! – покачал головой Поляков. – Уж, казалось бы, раскулачивали, раскулачивали, ссылали, ссылали, а все равно остались на селе люди, которые прежде всего о своем кармане заботятся!

Лицо Тарасова, которое он видел в зеркальце, вдруг стало угрюмым.

– Не о своем кармане, – сказал он тихо, – о государственном. Знаете, какие у них налоги? Они сами яиц не едят: все на базар, чтобы деньги для уплаты были. Чушку зарежут – себе только ливер оставляют, а тушу на базар. У кого скотины нет, продают то зерно, которое получают на трудодни. А молоко? Да небось в Энске с молоком легче, чем в иной деревне. А теперь, как война началась, налоги еще больше стали. Вот и…

– Не вижу логики, – пожал плечами Поляков с холодным выражением. – Если всем так нужны деньги, зачем выливать молоко на землю? Не лучше ли продать и хоть сколько-то заработать? Нет, это вредительство, сущее вредительство, и ты меня, Тарасов, даже не пытайся разубедить.

Тарасов что-то невнятное пробурчал и примолк.

«Ага! – ухмыльнулся про себя Поляков. – Получил?»

Само собой, в управлении все друг на друга стучали, снизу, так сказать, доверху. Люди сведущие и приметливые легко могли вычислить, к числу чьих личных осведомителей принадлежит тот или иной сотрудник. Тарасов, поговаривали, стучал всем заместителям начальника управления, которые потом торопились принести в клювике информацию товарищу комиссару первого ранга, не зная, что Тарасов стучит также и ему лично. Да, ходили такие слухи… Особенно изощрялась в шпионаже за сотрудниками обслуга управления. Поляков с легкостью уворачивался от хитреньких, но незамысловатых проверок, которые ему учиняли машинистки, официантки или телефонистки, порою посещавшие его постель (ну а как же, ведь он был довольно молодой еще мужчина – тридцати четырех лет, и хоть не собирался жениться, но обета воздержания отнюдь не давал). С товарищами по ремеслу он держал ухо востро, ну а Тарасов с его дурацкими анекдотами да с разговорами о грабительских ценах и несчастных колхозниках был для него прост, как русская печь. Впрочем, русская печь в представлении Полякова была явлением куда более сложным по конструкции, чем водила из энкавэдэшного гаража, который желал не просто выжить в трудное время, но при этом испортить жизнь как можно большему количеству людей.

А как же, ведь за стукачество приплачивают, и ощутимо приплачивают!

Поляков вспомнил кучера Филимонова, некогда служившего у отца: казенного кучера, который управлял лошадьми из конюшни губернской прокуратуры. Отец в то время служил в прокуратуре следователем – это уже потом, позже, незадолго до 14-го года, он стал начальником сыскной полиции и получил возможность разъезжать на служебном автомоторе. Гоша привык к Филе Филимонову и скучал по нему. Разве можно было представить Филю, доносившего в жандармское управление на Георгия Смольникова, который иной раз пускался с ним в весьма откровенные беседы, как на служебные, так и на сугубо личные темы? С другой стороны, доживи Филя (его убили во время империалистической войны где-то в Восточной Пруссии) до наших времен и окажись на службе в управлении НКВД, еще неведомо, какой, с позволения сказать, реорганизации подверглась бы его честная, неподкупная натура. Может быть, и Филя стал бы таким мелким провокатором, как Тарасов.

Времена и нравы нынче таковы, что к честности и неподкупности вовсе не располагают. Наивный мечтатель Григорий Алексеевич Охтин, правда, был убежден, что с началом войны начнется возрождение русского духа, уже почти истребленного в народе за годы большевистского владычества, однако Поляков никакого такого возрождения не наблюдал. Да и не верил в его возможность, если честно. Ничто не изменилось! Базарные торговцы по-прежнему ломили цены, Тарасов и ему подобные по-прежнему стучали на неосторожных сотрудников, а те, повинуясь служебному долгу, по-прежнему совершали рейды по области, чтобы держать руку на пульсе народных масс, проверять их умонастроение и преданность идеалам Ленина – Сталина. Все обыденно и обыкновенно! Не до души, знаете ли, тем паче что с войной прибавились хлопоты по части обороны. Все-таки область стала прифронтовой, угроза осады и захвата Энска стремительно накатившей вражьей силой отнюдь не воображаема, а вполне реальна. А потому строительство оборонительного рубежа вокруг города и по правому берегу Волги было признано одной из первоочередных задач государственной важности. И это значило, что работы в НКВД прибавилось – сверху донизу. Теперь каждому ответственному сотруднику было вменено в обязанность время от времени посещать те или иные районы строительства укреплений с проверкой.

Гитлер был укушен в ногу бульдогом,

Во дворце ужасный был переполох.

Гитлер эту ногу почесал немного,

А бульдог сбесился и тотчас издох! —

потихоньку напевал Тарасов, изредка косясь в зеркальце: слышит ли начальство? Улыбается ли?

Начальство, конечно, слышало, но не улыбалось: думало свою думу и имело угрюмый вид.

«Может, ему анекдот рассказать новый?» – подумал Тарасов, однако дорога была ужасная, машина начинала порою идти таким юзом, что водителю стало не до анекдотов.

В Кузнечную пристань Поляков стремился вот уже месяц – с тех пор, как туда отвезли мобилизованных на строительство укрепсооружений. Однако показать свой интерес остерегался и предлога приехать сюда найти не мог. Но вот поступил сигнал о том, что поблизости произошло чрезвычайное происшествие: над Запалихой кружил немецкий самолет (они часто прорывались в область, хотя бомбить еще не бомбили) и, возможно, сбросил парашютиста или какой-то груз – пока не выяснено. Немецкие разведывательные самолеты появлялись в небе часто: следили за передвижением транспорта, кружили над промышленными объектами, разбрасывали листовки. Неминуемо должны были сбросить и диверсантов, но пока известий ни о чем подобном не поступало. Честно говоря, Поляков был преисполнен такого же скепсиса, как и Тарасов, и считал, что бабам из Запалихи парашютист померещился, однако сам настоял на необходимости проверки. Ведь рядом Кузнечная пристань, куда он рвался уже почти месяц!

– Эха! – воскликнул вдруг Тарасов и затормозил. – Вы только поглядите, товарищ майор! Карти-ина!

Картина с крутого склона, на котором замерла «эмка», открывалась и впрямь внушительная: повсюду, насколько хватало глаз, пролегли траншеи, в которых работали землекопы. Никакой техники – ни тракторов, ни бульдозеров, ни экскаваторов, – только люди. Очень много женщин – в ватниках, юбках, по большей части в сапогах, кое-кто – в ботинках, даже в валенках с калошами. Головы обмотаны платками, лица угрюмые, на руках брезентовые рукавицы или обыкновенные варежки. В руках – ломы, лопаты, кирки. Все в грязи: снег, выпавший очень рано, еще 19 октября, смешался с землей. Поляков подумал, что вторая танковая группа Гудериана находится сейчас всего в 180 километрах от юга-западной границы области. Отсюда, от Кузнечной пристани, до той границы около сотни километров. Угроза прорыва вполне реальна. Надолго ли задержат танковую армию эти валы, брустверы, окопы? Он знал, что из-за спешки и наступивших холодов (земля неудержимо промерзала, копать становилось с каждым днем все труднее) рвы обычным способом, по всему объему, уже перестали отрывать, теперь их делают более узкими и глубокими: шириной до двух и глубиной до трех метров. Теоретически в сочетании с земляным валом между рвами возводимые сооружения должны послужить препятствием для танков. Но насколько серьезным? Смогут ли они задержать колонны Гудериана дольше, чем на час-другой? И что станется с работающими здесь людьми в случае прорыва? Кто-то позаботится о том, чтобы заранее вывезти их, или они будут брошены на произвол судьбы?

В Стране Советов, которую Поляков привык ненавидеть, он прожил бо&#769;льшую часть своей жизни и знал ее достаточно хорошо. Да кому они нужны, все эти женщины, девушки, пожилые мужчины, юноши, мобилизованные в учебных заведениях, на заводах, в больницах Энска, пригнанные сюда с колхозных полей, где закончилась в рекордные сроки уборка урожая? Кто защитит их?

Да никто, был убежден Поляков. Хорошо, если при угрозе прорыва сюда успеют перебросить воинские части, которые вступят в бой с фашистами и задержат танки. Тогда у строителей появится хоть какой-то шанс спастись. Но пока переброска произойдет… Нет, войска опоздают как пить дать. Да и нет сейчас в области частей, способных сдержать натиск танковой армии фашистов. Вот уж что Поляков знал совершенно точно.

В случае чего эти люди обречены.

Тоска вдруг подступила к горлу – как уже не раз случалось с начала войны. Так было, когда он слушал неуклюже составленные сводки Совинформбюро. Иной раз, казалось, они носили просто издевательский характер. Сообщалось, что отдали, положим, Орел, или Мариуполь, или Сталино – сердце Донбасса, Киев, Кривой Рог, Николаев, Днепропетровск, Одессу. Невыносимо тяжелые потери, но о них больше не говорилось ни слова, зато подробно описывались действия какого-нибудь партизанского отряда, который уничтожил… двух немцев. Конечно, это была все та же самая жизнь впотьмах, которую еще в 17-м году устроили для народа большевики, и привыкнуть к этому следовало давно. Поляков и привык, но сейчас… сейчас не мог найти себе места от обиды за народ, который вот уже почти четверть века влачил на себе позорное ярмо – и не хотел освободиться от него.

Тоска брала его, когда он слышал на набережной Жданова плач женщин, провожавших сыновей и мужей на фронт. Мужчины шли и пели. «Чего они поют?! – зло думал Поляков. – Неужели станут умирать за эту Россию?»

Тоска брала, когда он смотрел вслед вереницам автомобилей, шедших через Энск из Москвы. Столица спешно эвакуировалась, причем первым, похоже, уезжал руководящий состав: шли все больше «ЗИСы» да «эмки». Какой-то мальчик на улице сказал: «Папа, Москва приехала в Энск. А где же теперь будет Энск? Его совсем не будет?»

Никто даже не улыбнулся – люди стояли с угрюмыми, отчаявшимися лицами. Поляков мельком поймал свое отражение в витрине магазина – у него было такое же выражение неизбывной тоски в глазах, как у всех остальных.

И не передать словами, какая тоска взяла Полякова, когда он случайно услышал в распределителе разговор двух военных командиров о том, что в Энске открылись после войны новые нелегальные бардаки с девочками шестнадцати-семнадцати лет. Плата за ночь с закуской – сто рублей. Те командиры собирались ночью идти в один из таких домов.

Поляков немедленно потребовал предъявить документы и по телефону вызвал милицию. Ну что ж, одним притоном в Энске станет меньше, но что изменится?!

Потом он ругал себя за то, что ввязался в это дело. По идее, чем хуже, тем лучше! И не наплевать ли ему на каких-то чужих, незнакомых девочек-проституток – ему, брату своей сестры?

Он не почувствовал никакого облегчения, арестовав двух потаскунов с командирскими петлицами. Но, хоть убейся, знал, что не мог поступить иначе. Не мог справиться с собой.

И точно так же он не мог справиться с собой и со своей тоской сейчас, глядя на огромную массу людей, в случае чего обреченных на смерть.

Впрочем, Поляков тут же уверил себя, что из всей толпы возможных жертв его интересует только один человек, которого он собирается найти здесь и увезти с собой.

Он не сомневался, что придется трудно. Нет, не потому, что этого человека могут не отпустить: в конце концов, Поляков обладает достаточными полномочиями, чтобы под предлогом государственной (а как же, не больше и не меньше!) необходимости забрать с собой всего одного человека. Другое дело, что тот сам может отказаться ехать. И нет такой силы, которая заставила бы его переменить решение.

Но все же Поляков надеялся, что уговорит его уехать отсюда.

Только надо отделаться от Тарасова. Хотя бы ненадолго.

– Слушай, брат Тарасов, – сказал Поляков задушевно, выбираясь из автомобиля. – Давай-ка смотайся в село, поищи какое-никакое строительное начальство и волоки его сюда. А я посмотрю, как тут дела обстоят, побеседую с народом. Давай-давай. А то знаю я эту руководящую братию, начнут глаза цифрами замазывать. Я только себе доверяю.

И, не дожидаясь ответа, пошел, вернее, поехал с косогора по крутому скату.

Он рассчитал правильно: Тарасов следом не побежит, не бросит машину без присмотра. Поедет в село, никуда не денется! Час на рекогносцировку есть, не меньше часа.

Было скользко чертовски, или просто место для спуска Поляков выбрал неудачно. Он дважды упал и спустился в долину отнюдь не таким щеголеватым майором, каким вышел из «эмки», – шинель на спине была извожена до безобразия. Впрочем, все, копающие вокруг, были куда грязнее. На сапогах налипло по полпуда земли, и Поляков видел, что многие из земляков то и дело, прежде чем поставить ногу на лопату, ее же лезвием счищают грязь с подошв, рискуя разрезать обувь.

– Ах ты, черт! – жалобно воскликнула неподалеку какая-то замурзанная маленькая женщина. – Опять галошу пропорола!

Ну вот, пожалуйста, как он и думал.

– Скажите, товарищ, – подошел к ней Поляков. – Где тут автозаводская бригада трудится? На каком участке?

– А во-он там, где мужики ломами орудуют, – махнула женщина рукой, и брезентовая варежка, слишком для нее большая, свалилась в грязь. – За увалом, налево, видите?

Поляков кивнул: вижу, мол, – и поднял ее варежку.

– Спасибо, – сказала женщина, глядя на него из-под низко надвинутого платка. – А вы к нам надолго, товарищ майор?

– А почему вы спрашиваете?

– Да так… – протянула она, поигрывая лукавыми зелеными глазами. – Может, остались бы? Лекцию вечерком прочли бы на тему бдительности… или о международном положении, к примеру. Нет, правда, как там дела, на Западном направлении? А точно, что собрались столицу в Энск переносить и под откосом отрыли бункер для товарища Сталина и всего правительства? Просветили бы народ, товарищ майор! Мы тут уже почти месяц, а ничего не знаем, что на свете творится. У нас ни сводок, ни политинформаций, работаем как лошади, в сараи да землянки свои возвращаемся, поедим худо-бедно – и валимся вповалку на лапник, да и спим, как убитые. Скоро вовсе тут одичаем.

– Давай-давай, молоти языком, Нинка, – проворчала другая женщина, плотная, крепко сбитая, с узкоглазым лицом, напомнившим Полякову лицо Тарасова. Видимо, в ней тоже была чувашская кровь. – Он тебе проведет такую политинформацию, что на всю жизнь запомнишь. Мало, что твой муж где-то в тундре корешки ковыряет, так еще и ты к нему присоседишься. Нашла себе лектора, ити его мать!

Поляков глянул на женщину повнимательней.

Ого, что-то новенькое… До войны невозможно было вообразить, чтобы с майором НКВД кто-то осмелился заговорить в таком тоне, да еще и с матерком. Лебезили, заискивали, в лучшем случае – молчали. Ну ладно, с Нинкой все понятно, обыкновенная потаскушка, таких любой мужчина с полувзгляда насквозь видит. Ей все равно, кто перед ней, в каком чине и звании, лишь бы штаны носил. А вот другая… Во взгляде ее узких глаз откровенное презрение. Может быть, и правда начал пробуждаться тот самый народный дух, о котором говорил дядя Гриша?

Жаль, что нельзя поговорить с ней. И времени нет. Да и разве разговорится она? Вернее всего, замкнется, замолчит. Поляков отлично знал, что люди с ним и ему подобными становятся словоохотливы только после серии допросов с применением силы.

Ну что ж, служба есть служба!

Нинка, видимо, послушалась подруги: помалкивала и копала землю с таким усердием, что только лопата мелькала, даже забыла галоши очищать. Суровая чувашка тоже гнулась над лопатой, не поднимая глаз. Поляков постоял-постоял рядом еще минуту да и пошел, не говоря ни слова, к той цепи укреплений, которые возводили мобилизованные с Автозавода.

Они орудовали не лопатами и даже не ломами, а кувалдами – вбивали в почву клинья, с помощью которых выворачивали изрядные пласты крепко перевитой корнями земли.

«Здорово приспособились, – одобрительно подумал Поляков. – Вот это рвы так рвы будут, я понимаю. Почему другие так же не действуют, интересно? Получается, здесь нет главного инженера? То есть, как обычно, с печки упали – и роют кто во что горазд?»

Он оглядел группу землекопов. Того, кого он искал, среди них не было.

– Товарищи! – окликнул Поляков, подойдя поближе. – Вы с Автозавода?

Они смотрели угрюмо, исподлобья, в точности как та женщина, подруга Нинки. Молчали. Никто не прервал работы.

– С Автозавода, спрашиваю? – чуть повысил голос Поляков.

– Ну… – не переставая орудовать ломом, откликнулся один из рабочих. С виду простоватый, широколицый русак, но глаза у него оказались такие же, как у прочих: узкие, словно лезвия, и взгляд такой же режущий, ненавидящий. Рот стиснут в нитку.

– Я ищу Москвина, Григория Москвина. Знаете такого? – сказал Поляков.

Согнутые спины распрямились, словно по команде. Обменявшись быстрыми взглядами, как будто мгновенно сообщив что-то друг другу, рабочие снова уставились в землю.

– Так знаете или нет?

– Ну, знаем… – отозвался тот же.

– Где он?

На некоторое время воцарилось молчание.

«Что за черт? – подумал Поляков. – Что тут у них случилось?»

И сердце сжалось, потому что ощутило близкую беду.

– Где он, я спрашиваю?!

– Да в селе. Как кинул его уполномоченный подыхать в сарае, так и лежит там небось, – наконец проговорил тот же рабочий.

– Что-о?! – выдохнул Поляков.

– А то ты не знаешь, майор? – зло хмыкнул рабочий. – Не знаешь? Небось наши псы уже позвонили в город, в управление. То-то ты прилетел как на крыльях. А ваньку зачем ломаешь? Мало вам человека загубить, надо еще и комедию сыграть!

– Тихо, Тимоша, тихо, – пробормотал сквозь зубы другой рабочий, низкорослый, приземистый, и даже потянул первого за ватник, но тому, чувствуется, уже вожжа попала под хвост.

– А что тихо? – вырвался он. – Что тихо?! Пристрелили человека ни за что ни про что только потому, что он за женщину вступился, а теперь молчи? Ладно, вчера мы все промолчали, сжевали совесть вместе с языками. Но сегодня – не буду! Пусть лучше он пистолет достанет да застрелит, пока нас всех здесь танками не подавили! Думаете, мы ничего не знаем и не понимаем?

У Полякова кровь колотилась в висках. В горле стало сухо. Что произошло? Дядя Гриша поссорился с местным особистом, с комиссаром (пусть не было в достатке лопат и ломов, но комиссар при каждом отряде землекопов имелся непременно: для этого был откомандирован младший командный состав НКВД)? Вступился за какую-то женщину? И что? Комиссар выстрелил в него? Да почему? По какому праву?!

Поляков распахнул шинель, рванул крючки гимнастерки на горле – нечем стало дышать. Ужас, охвативший его при мысли, что с Охтиным могло что-то случиться, был сродни с тем смертным холодом, который охватил его тело и душу, когда он узнал о гибели сестры. Вслед за ней – не пережила! – умерла и няня. Дядя Гриша – последний, единственный родной человек, оставшийся у Егора Полякова, последний, единственный, который знал его настоящее имя – Георгий Смольников. Как жить дальше, если нет никого в мире, кто знал бы твое настоящее имя?!

Он отвернулся от землекопов и широким шагом пошел, почти побежал по склону, который полого поднимался к деревне, стоявшей в полугоре. Оттуда навстречу ему катила знакомая «эмка».

Тарасов затормозил рядом, выскочил:

– Товарищ майор, вот, нашел комиссара. А начальник объекта поехал в район за лопатами, лопат у них тут…

И осекся, увидев лицо своего начальника.

Перехватив ошарашенный взгляд Тарасова, Поляков мигом стиснул в кулак и душу, и сердце, и боль свою. Сам ощутил, как скользнула на место привычная маска – теперь он стал олицетворением ледяного спокойствия и невозмутимости.

Дверца распахнулась. Из «эмки» выбрался худенький (шинель болталась на нем, как будто была надета на перевернутую швабру) веснушчатый юнец с тремя квадратами на петлицах – младший лейтенант госбезопасности.

– Товарищ майор! – задорно выкрикнул он, изрядно гнусавя – то ли от волнения, то ли от насморка. Нос у него был красный и глаза воспалены. – Докладывает младший лейтенант Дудак.

– Я и сам вижу, что вы младший лейтенант, – перебил Поляков. – И все остальное про вас мне тоже ясно.

Тарасов тихо хрюкнул, но тотчас спохватился и дипломатично полез обратно в «эмку».

– Что вы тут устроили с этим Москвиным? – тихо проговорил Поляков. – Ну! Говорите!

Младший лейтенант Дудак открыл и закрыл рот. Глаза у него стали изумленные: ну да, не ожидал, что приезжий майор окажется уже в курсе дела.

– Докладывайте быстро! – приказал Поляков. – Нет, погодите!

Что бы там ни произошло, нельзя, чтобы слышал Тарасов.

Он схватил Дудака за рукав и потащил в сторону от машины. Остановился, повернул его к себе:

– Слушаю. Скорей говорите. Москвин жив?

Снова сердца сжалось до какой-то почти нереальной боли. Что он здесь делает? Нужно скорей мчаться в село, искать дядю Гришу, а он тратит время…

И в то же время словно бы чья-то прохладная ладонь успокаивающе коснулась лба, и Поляков понял: дядя Гриша его дождется. Сначала надо – он в самом деле должен! – узнать, что здесь случилось.

– Да никакая пуля эту сво… – начал было Дудак, но глянул в черные, лютые глаза майора – и подавился ругательством. – Так точно, жив.

– Коротко изложите, как обстояло дело.

– Тут одной мобилизованной плохо стало, когда она несла носилки с землей. Упала без сознания, неженка! – Дудак презрительно дернул углом рта. – Москвин потребовал, чтобы женщин отпускали с окопов раньше, потому что, дескать, тяжело им землю ворочать по десять-двенадцать часов. Девчонки, говорит, потом рожать не смогут. Я ему сказал, что та мобилизованная, во-первых, не девчонка, ей уже лет двадцать пять, а во-вторых, от работы еще никто не умирал. Труд облагораживает человека! И вообще, наши советские женщины ради того, чтобы отстоять завоевания Октября и дело Ленина – Сталина, всем готовы пожертвовать, даже собственной жизнью и жизнями своих детей! Тогда он… – Дудак яростно дернул углом рта, – тогда Москвин сказал, что я… – младший лейтенант стиснул кулаки, – что я…

– Ну, продолжайте, чего заикаться начали?

– Что я безжалостный урод, которого надо как можно скорей поставить к стенке, и чем больше таких тварей, как я, выявят и расстреляют в первые же дни войны, тем скорей победит Россия, потому что она будет сражаться ради будущего, а не ради защиты кровавого прошлого. Это он о завоеваниях Октября! О деле Ленина – Сталина! – Дудак от возмущения пустил петуха. – Ну я, конечно, не выдержал и… по закону военного времени…

– Сдайте оружие! – приказал Поляков. – Ну, быстро! Ослушаетесь – я могу вас сейчас же… по закону военного времени!

Он смотрел в землю, не позволяя себе даже взглянуть на Дудака. Боялся, что не выдержит.

Дудак издал какой-то странный звук, не то стон, не то всхлипывание. Потом пробормотал:

– Товарищ майор! Я во вредителя, во врага народа, а вы…

– Этот человек – мой секретный сотрудник, – тихо сказал Поляков. – Он должен был любой ценой втираться в доверие к людям. Выявлять нестойких, пораженцев, готовых к саботажу, а может быть, и к откровенно враждебным действиям. Вы своей глупой, нет, не просто глупой – преступной несдержанностью поставили под удар целую операцию. Понятно вам, почему я могу прямо сейчас и здесь?..

Он по-прежнему не смотрел на младшего лейтенанта, но почувствовал, что тот пошатнулся. Вынул табельный «ТТ», протянул Полякову. Пистолет плясал в его дрожащей руке. Такое ощущение: Дудак уже не удивился бы, если бы разгневанный майор выпалил в него из его же собственного «ТТ»! Поляков, конечно, испытывал жгучее желание сделать это, но не сделал – сунул оружие в карман шинели.

Насчет секретного сотрудника была чушь, только что пришедшая в голову Полякову. Никто не мобилизовал Охтина на окопы – он записался сам. В первые же дни войны пошел в военкомат с просьбой отправить в действующую армию – не взяли по возрасту (ему недавно исполнилось пятьдесят два года). Кроме того, живя в землянке вместе с первыми строителями Автозавода, он застудил легкие, да так, что порой харкал кровью. Какая уж тут война! Его послали на окопы только потому, что людей не хватало просто катастрофически, а он сам обратился с просьбой отправить сюда.

Когда Поляков узнал о решении Григория Алексеевича, просто ушам не поверил.

– Зачем, зачем? – повторял Егор снова и снова и по-прежнему не мог понять. – Зачем тебе это? Ведь вот-вот может совершиться то, о чем мы мечтали двадцать пять лет! То, ради чего мы притворялись, лгали, отдавали самых дорогих и любимых! Моя семья, моя сестра… твой брат, расстрелянный только за то, что он был твоим братом. Его умершая от горя жена. Его сгинувший невесть где сын. Няня Павла… И другие, другие, бесчисленное количество таких, как мы, у которых было отнято все, даже имя! И ты хочешь защищать эту страшную страну, в которой для людей главное не то, что они русские, а то, что советские. Ты хочешь защищать Советский Союз?

– Я хочу Россию защищать, – сказал тогда Охтин. – Россию, а никакой не Советский Союз. Сам знаешь, если бы снова, как в Гражданскую, пошли наши стеной на них , как шли тогда белые на красных, я бы нашу Родину у них когтями и зубами рвал. Как раньше! Но сейчас на Россию идут чужие. Сейчас мы все – и красные, и белые – вместе должны быть. Неужели ты не понимаешь, что речь не о том идет, какой быть России – красной или белой, – а о том, быть ли ей вообще?

– Нам не нужна такая Россия! – выкрикнул Поляков.

Охтин только головой покачал:

– Россия – одна. Такая или не такая – одна! А мы с тобой ничего не решаем. От нас уже ничего не зависит, понятно? Мы можем быть только со своими – какими бы они ни были, главное, что с русскими, – или с врагами. Я не могу, не хочу быть с врагами! Поэтому должен сделать хоть что-то, если на фронт не берут.

Поляков пытался его переубедить, но напрасно. Они расстались враждебно, и все три недели, прошедшие со времени отъезда Охтина, он лелеял в своей душе эту враждебность, стараясь убедить себя, что был прав, однако не выдержал – сорвался в Кузнечную пристань, воспользовавшись первым же предлогом. И сейчас клял себя, что не поехал раньше. Хотя бы на день! Как он будет жить, что будет делать, если не станет Охтина?!

– Я спрашиваю – понятно? – спросил он, по-прежнему не глядя на Дудака.

– Так точно… – едва слышно выдохнул тот.

Наконец Поляков повернул голову и посмотрел на младшего лейтенанта.

Тот покачнулся. Показалось, будто его лица коснулся открытый огонь.

– Он жив? Быстро говорите – жив?

Дудак туго сглотнул, но ничего не смог ответить – пожал плечами.

– Где он?

И снова Дудак молчал, чудилось, бесконечно долго, прежде чем нашел в себе силы прошептать:

– В сарае…

– Садитесь в машину, – приказал Поляков, снова подавляя искушение выхватить пистолет из кармана и начать палить, пока хватит пуль. – Показывайте дорогу.

Садясь сам, он мельком взглянул на Тарасова. У того от любопытства даже уши заострились. Можно представить, что&#769; он будет докладывать начальству! Если Григорий Алексеевич еще жив, его надо вывезти отсюда – как можно скорей. Потом нужно будет заняться созданием легенды о секретном сотруднике. Без вопросов в управлении не обойтись! Придется задним числом написать заявление, доносы, которые якобы принадлежали перу секретного сотрудника Охтина, вернее, Москвина… Какую кличку ему дать? Нет, это все потом. Это мелочи. Сейчас главное – его жизнь!

– Вон туда, – чуть слышно пробормотал сидящий сзади Дудак. – Налево. За домом с серой крышей.

– Да тут везде серые, – хмыкнул Тарасов, сворачивая в узкий проулок. – Прогнили все. Сюда, что ль?

– Сюда…

Поляков выскочил, когда «эмка» еще тормозила. Ногой ударил в небрежно прикрытую створку ворот приземистого сарая. Влетел внутрь – и словно бы наткнулся на истерический женский крик.

Замер, опешив. Сзади возбужденно дышал Тарасов.

– Иха… – пробормотал он. – Веселые дела. Это что ж, лазарет такой? Или, подымай выше, санаторий?

Сквозь щелястую крышу сквозил холодный свет. Видно было, что на земле, в грязи, в кучку собрано сено, на него набросаны еловые ветки. На жалкой подстилке лежал человек. Над ним стояла на коленях простоволосая женщина в замызганной телогрейке, пытаясь прикрыть собой, и с ужасом косилась на вошедших.

– Он умирает! – крикнула, поднимая заплаканное, измученное лицо с опухшими от слез глазами. – Не надо, не трогайте его!

Поляков покачнулся, увидев седую, сплошь седую голову Охтина, лежащую на какой-то серой тряпке.

– Всем выйти, – прохрипел, покосившись на Тарасова. – Проследите, сержант.

Дудак, предусмотрительно не решившийся сунуться дальше порога, покорно отпрянул на улицу.

– Пройдите, гражданка, – сказал Тарасов, потянув женщину за плечо. – Пройдите, сказано.

– Я его не брошу! – оттолкнула шофера женщина. – Он меня спасал, я его не брошу.

«Значит, дядя Гриша за нее вступился», – подумал Поляков, ощутив такое же жгучее желание убить эту женщину, как и Дудака.

– Иди… – донеслось снизу чуть слышное – и все замерли: умирающий заговорил. – Иди, не бойся. Мне надо с ним…

Женщина покорно поднялась, всхлипнула, зябко втянула голову в ворот грубого самовязаного свитера, торчащего из телогрейки.

– Платок свой забери, – прохрипел Охтин, пытаясь приподнять голову. – А то умру, побоишься взять.

– Нет, нет, не надо! – Женщина опрометью кинулась из сарая, тяжело волоча за собой калоши, сваливавшиеся с ботинок, и Поляков, взглянув на ее растрепанные, свалявшиеся, давно не мытые волосы, вдруг понял, что серая тряпка под головой Охтина – никакая не тряпка, а шерстяной платок женщины.

Он подошел ближе.

Седые волосы, белое, без кровинки лицо, потонувшие в черных тенях глаза. Серые губы. Какая-то бесформенная тряпка, покрытая ржавыми пятнами, торчала из-под полы ватника.

Кровь!

– Дядя Гриша… – пробормотал Поляков и по тому, что лицо Охтина вдруг приблизилось, понял, что опустился рядом с раненым на колени. – Ты что? Ты что это затеял?

– Прости, Гошка, – сорвался легкий вздох с губ Охтина. – Ты меня прости… я тебя оставляю…

– Дядя Гриша…

– Сволочи, какие же сволочи! – чуть слышно бормотал Охтин. – Это же их народ, здесь же не заключенные! Они хотят, чтобы измученные женщины для них окопы рыли… они… Кого же защищают те, кто сейчас на фронте стоит против гитлеровцев?

«Таких, как я и тот, кто в тебя стрелял», – подумал Поляков и поднял с грязного пола, засыпанного сенной трухой, безжизненную, холодную руку Охтина.

– Дядя Гриша!

– Да что ты заладил? – шепнул Григорий Алексеевич, и на губах его запузырилась кровавая пена. – Других слов не знаешь, что ли? Помню я, как меня зовут. Все помню. Увези ее. Прошу, увези.

– Кого?

– Ты ее видел. Это она. Мы у нее в долгу.

– Кто? Почему?

– Увези ее отсюда, – повторил Охтин и подавился кровавым сгустком, внезапно вылетевшим из его рта.

Поляков ничего не успел сказать, ничего не успел спросить. Какое-то мгновение – нет, меньше… и он остался один.

Один .

Он стоял на коленях, склонившись над безжизненным телом, и думал, что первый раз за всю жизнь присутствовал при смертной минуте кого-то из своей семьи. Отца убили без него, мама покончила с собой без него, сестра была убита без него, няня умерла без него. Поляков думал раньше, что судьба жестока, так как не дает ему проводить в последний путь своих , но теперь понял: она была удивительно к нему милосердна.

* * *

Первое, что они услышали, сойдя с баржи, было:

– Фашисток ведут! Фашисток ведут!

– Господи, ну что-нибудь поновее бы придумали… – пробормотала Катя Спасская, чуть обернувшись к Александре. – В Рузаевке, в 38-м, помнишь, когда нас туда привезли, тоже мальчишки кричали: «Фашисток ведут!»

Тех мальчишек Александра никогда не забудет. Для встречи эшелона с «врагинями народа», которых направляли в Темниковский женский лагерь, все население станции выстроилось по обочинам грязной, расквашенной дороги. Заключенные брели по трое, волоча на себе свои жалкие пожитки – мешки, чемоданы, узлы. Всех шатало от голода. Их так и не накормили по прибытии – велели ждать до места, а под местом имели в виду не станцию, а сам лагерь, куда их должны были перевезти по лесным дорогам только завтра. То есть к завтрашнему вечеру, может, и накормят. Хорошее дело… Сейчас же их вели куда-то ночевать, куда – неведомо. Едой и не пахло, а жители Рузаевки стояли по обочинам дороги и порою начинали истошно орать:

– Фашисток ведут!

Наверное, кричали не все, но Александре казалось, что даже больше, чем все. Почему они были фашистки? Неведомо. А потом в них полетели камни. Перла Рувимовна, шедшая слева от Александры, схватилась за голову. Седые, растрепанные волосы, выбившиеся из-под платка, окрасились кровью, она пошатнулась и свалилась бы, если бы Александра не подхватила ее под руку. Узел Перлы Рувимовны упал в грязь и наполовину утонул в ней.

Катя Спасская попыталась поднять его, но на нее налетели идущие сзади женщины, которые невольно ускорили шаги, чтобы не попасть под град камней. Катю сбили с ног, упали и другие женщины. Александра, изо всех сил пытаясь сохранить равновесие, метнулась в сторону, увернулась от летящего в нее камня и вдруг увидела странную женщину, стоящую на обочине. Завернутая в большой черный платок, она медленно крестилась и кланялась, глядя на смятенную толпу заключенных, но не делала ни малейшей попытки остановить мальчишек. Какое-то мгновение Александра смотрела в ее равнодушные глаза, потом отвернулась и побрела дальше, из последних сил волоча за собой Перлу.

– В колонну по три! – орали конвойные, но их никто не слышал. Наконец до них дошло, что творится, а может быть, кто-то разглядел окровавленные головы женщин (кроме Перлы, досталось еще нескольким), и конвойные побежали по обочинам, разгоняя мальчишек.

А те все не могли угомониться:

– Фашистки! Фашисток бей!

Наконец заключенных привели в какой-то сарай. Потолок был щелястый, пол грязный, стены сырые. И ни соломинки, ни доски, на которых можно устроиться – если не лечь, то хотя бы сесть!

Женщины подняли крик, требуя еды, каких-нибудь подстилок, врача для раненых.

Прибежал начальник конвоя, стал грозить: не замолчат, то…

– Ну что «то»? – устало спросила его Катя Спасская, размазывая грязь по лицу. – Что ты нам еще можешь сделать, начальник? К стенке поставить? Да вы же нас и тащите на погибель, так, может, лучше поскорей? Постреляй нас всех, и дело с концом!

Кто-то из женщин истерически взвизгнул, не выдержав этих слов, а кто-то разразился рыданиями. Через мгновение рыдали все. Такого ужаса Александра, кажется, в жизни не переживала… Унять слезы измученных ссыльных было невозможно. От их отчаянных воплей и стонов ходили ходуном стены. Александра внезапно осознала, что ни она сама, ни другие ее подруги по несчастью даже толком не плакали над своей долей все это время. Душа скукожилась, что ли… И вот теперь все силы терпения кончились.

Вдруг бросилось в глаза – Люда Стромыкина, жена одного из волжских капитанов (здесь ведь большинство женщин были жены речников, арестованные и сосланные просто потому, что – жены «врагов народа»), высокая, некогда очень пышная, а теперь худющая, с обвисшими щеками, резко постаревшая женщина, стоит, чуть не на голову возвышаясь над низеньким, толстеньким начальником конвоя, и даже не плачет – ревмя ревет на одной низкой ноте, царапая лицо ногтями до крови!

Накатило настоящее безумие…

Начальник вылетел за дверь пулей. Слышно было, как с грохотом упал засов. И тогда женщины кинулись к стенам сарая, стали скрести их, бить в них кулаками… Рев продолжался, стены ходили ходуном. Наверное, если посмотреть со стороны, это было страшно: отчаянно рыдающий, ревущий, мучительно содрогающийся сарай…

Кто-то сильно ткнул Александру в бок. Глянула – Катя. Она зажимала уши ладонями и отчаянными гримасами показывала окружающим ее женщинам, в том числе Александре и Перле, чтобы сделали то же. Перла не понимала – ревела истошно, даже не утирая крови, которая сочилась из раны на голове, но Александра зажмурилась, зажала уши, скорчилась, припав коленями на свой чемодан… Сразу стало легче. Рев и вой отдалились, спасительная тьма прильнула к глазам. Александра мелко дышала, постепенно приходя в себя. Рев доносился словно бы издалека. Но вот он начал стихать, стихать… Она робко приоткрыла глаза и увидела, что уже почти все женщины сидят на корточках, на вещах или стоят вот так же, как они с Катей, согнувшись, скорчившись, зажимая уши, зажмурясь. Последней угомонилась Людмила, но у нее не хватило сил даже сесть на узел – упала прямо на сырую землю и забылась то ли во сне, то ли в беспамятстве. Перла достала из своего грязного узла какую-то рубаху, оторвала от нее полосу, попыталась перевязать голову. Александра помогла. Постепенно ее охватило то же оцепенение, что и прочих, и они с Катей и Перлой, прижавшись друг к другу, уснули на своих сваленных грязной кучей вещах.

Утром им первым делом принесли свежевыпеченного хлеба и несколько ведер кипятку. Резала хлеб та самая женщина в платке, которая давеча крестилась на обочине. Глаза у нее были такие же равнодушные, словно незрячие, как и прежде, однако нареза&#769;ла она пайки удивительно точно. Всем досталось поровну. И каждой из заключенных женщина холодно велела:

– Не наваливайся на тесто, брюхо заболит.

Поразительно…

– Это русский народ, – сказала Катя Спасская, глядя на потрясенную Александру. – Поняла, Саша? Вот такой он, наш народ.

– Народ безмолвствует, – кивнула в ответ Александра.

– Вот именно.

– «Ты проснешься ль, исполненный сил? – пробормотала Перла, которая была преподавательницей русского языка и литературы. – Иль, судеб повинуясь закону, все, что мог, ты уже совершил?»

– А ты молчи, Перла, – с внезапной яростью покосилась на нее Катя. – Молчи, поняла? Не тебе наших судить, ты на своих смотри!

И Перла Рувимовна, ныне Абрамова, в девичестве Левинсон, покорно умолкла.

В общем-то, это была их единственная ссора… которую и ссорой-то назвать нельзя. Так жили, так тесно жили, что, если б начали собачиться, давно попередохли бы. И все понимали то же самое: и Александра, и Перла, и Катя, и Людмила, и прочие женщины. Поэтому как были у них в тюрьме и в дороге сугубо сестринские отношения, такими они и оставались в Темниковском женском лагере.

А стоял он, их лагерь, в глубине чудесного соснового леса в самых дебрях Мордовского края. Воздух был волшебный, особенно после дождя, и хвоей, которой здесь было в изобилии, только и спасались от цинги. В лагерной-то пище никаких витаминов не было предусмотрено: на завтрак жиденькая ячневая кашица, хлеба двести граммов да кружка кипятку. Это в семь утра. Обед в два часа – на первое пустые щи, на второе та же каша, только чуть погуще утренней. Вечером кипяток с оставшимся от обеда хлебом. Когда началась поголовная цинга, Александра вспомнила, как кто-то в госпитале в Энске рассказывал про народные рецепты. Начальство возражать не стало, и через несколько дней у нее уже были готовы огромные бутыли с отваром. С души воротило пить эту гадость, но зато все выздоровели.

Тогда ее и перевели в медпункт. А сначала она вместе с Катей поочередно работала на водовозке.

Просыпались еще до подъема (он был в шесть, потом аж до семи длилась перекличка в огромном дворе, с непременной пофамильной отметкой-галочкой в смешной ученической тетрадке) и осторожно, чтобы никого не разбудить, шли по ночному лагерю. В конюшне запрягали быка, у колодца заполняли огромную водовозную бочку и развозили воду поочередно по всем службам лагеря. Там же всё: работа на кухне, раздача, хлеборезка, выдача и стирка белья, уборка внутри бараков и на территории, топка печей и прочее – велось собственными силами, силами женщин-заключенных.

После «победы над цингой», как пышно именовали это в бараках, Александра стала работать в медпункте. Конечно, там был квалифицированный врач – женщина-ленинградка, но без сестры ей было не обойтись. Подумывали о том, чтобы завести при медпункте еще и санитарку. Александра мечтала пристроить на тепленькое местечко бедняжку Перлу, которая хирела не по дням, а по часам, но зимой 1938/39-го в лагере начались перетасовки. Стали часть женщин отправлять на Беломоро-Балтийский канал, где теперь валили лес и строились предприятия.

Перла и Людмила Стромыкина попали в первую же партию, назначенную к отъезду. Александра по-прежнему оставалась в медпункте, Катя продолжала возить воду по утрам. А эти – уезжали… Ночь до отправления не спали: ревмя ревели, прижавшись друг к дружке на нарах. То ли увидятся, то ли нет…

Перед рассветом Катя и Александра написали маленькие записочки своим: Перла и Людмила должны были, если ухитрятся, выбросить их из вагонов: вдруг да найдутся добрые люди, вдруг да перешлют по адресу…

– Дворяне шумною толпой по Эсэсэрии кочуют, – пошутила, храбрясь, Людмила, у которой дед, совершенно как у некоего Базарова, землю пахал. Александра оглядела подруг: Катя – дочь бакенщика, внучка бакенщика, может, и правнучка, Рувим Левинсон был «старье берем», у Александры у одной дела с происхождением обстояли более или менее классово-чуждо, однако в кочевье предстояло отправиться не ей, а Люде и Перле…

Ладно, еще не вечер, еще неизвестно, может, и ей придется кочевать по Эсэсэрии!

И она тихонько сплюнула через левое плечо.

Проводить отъезжающих разрешили до самой проходной. И вдруг кто-то приметил, а потом сообщил другим ошеломляющую новость, которая мигом разлетелась по лагерю: в проходной снят портрет наркома Ежова!

Катя и Александра сразу вспомнили, как его в Энске избирали депутатом Верховного Совета. И жуткий плакат под названием «Ежовы рукавицы», висевший во дворе Энской тюрьмы, они тоже вспомнили…

Ну и что теперь с тем Ежовым? Дал бы бог, чтобы сам в свои же рукавицы попал! А на проходной повесили портрет нового наркома – с одутловатым лицом, в пенсне. Фамилия его была – Берия. Это тоже сообщили втихаря. Как государственную тайну!

– Бе-ри-я! Беръ я, – глубокомысленно изрекла Катя, которая любила мнемонику. – Небось взяточник, а?

И опасливо оглянулась, но они, на счастье, были одни в медпункте, куда Катерина привезла воду.

– Взяточник и грузин, – с ненавистью продолжала она. – Еще один грузин на нашу голову!

– А вот, кстати, о грузинах, Кать, – сказала Александра, чтобы ее немножко отвлечь. – Помнишь, у нас в Энске улица есть – Грузинская?

– А то! – вздохнула Катя. – По ней, бывало, идешь, смотришь на крыльцо Госбанка – и душа радуется. Какая красота несусветная! А правда ли, что в Госбанке внутри стены расписаны самим Билибиным?

– Да вроде правда, – не слишком уверенно сказала Александра. – Только даже если это и так, небось уже всю роспись смыли и каких-нибудь колхозниц там намалевали. А может, и нет. Может, ничего не тронули. Вот ведь улицу Грузинскую рядом с банком не переименовали же!

– А чего ее переименовывать? – удивилась Катя. – У нас теперь в государстве первые люди – грузины. Ну и еще явреи.

Катя ненавидела «явреев». Бедная Перла Рувимовна пробила своей многотерпеливостью некоторую брешь в ее антисемитизме, но теперь, после отъезда Перлы, брешь эта довольно быстро затягивалась.

– Ладно, хватит тебе про евреев, – быстро сказала Александра, пока Катя не села на любимого конька. – Ты что, серьезно думаешь, что улица Грузинская в честь грузин названа?

– А в честь кого же, в честь явреев, что ли? – ухмыльнулась Катя, которую трудно было унять.

– Жили такие князья Грузинские, они были попечителями храма Покрова Пресвятой Богородицы, в честь которого Покровка и была названа. А в честь князей Грузинских – они, между прочим, внесены в родословные книги Нижегородской губернии – названа улица, которая почти от храма идет. Здорово, да? Кругом Свердловы, да Дзержинские, да Урицкие, а тут на тебе – князья Грузинские! Они небось на том свете сейчас хихикают над всеми переименовывателями на свете.

– Эх, сейчас бы пройти по этой самой Грузинской, да на росписи Билибина посмотреть, да в храм Покрова зайти помолиться… – пробормотала Катя.

– Да! – подхватила Александра. – Или еще лучше – в часовню Варвары-великомученицы на Варварке, то есть на Фигнер.

«Мокко «Аравийский», «Ливанский», Мартиник»… Господи, какая она была тогда дурочка. Какая маленькая, счастливая, блаженная дурочка, ничего не ведающая, кроме стука своего влюбленного сердца!

Жаль, что нельзя было так жизнь прожить.

А впрочем, разве она не прожила жизнь именно так – под стук влюбленного сердца?

– Я раньше такая дура была! Комсомолка, знаешь? – продолжала между тем Катя. – На Светлое Христово воскресенье народ идет с заутрени, а мы, бывало, встанем напротив храма Покрова – с рожами, сажей вымазанными, с рожками на головах, чертей изображали, – и ну срамные песни орать! Старухи нас кто крестит, кто проклинает… Вот бог и наказал.

– Да ладно, – сказала Александра. – Может, еще и смилуется. Пока живы, верно? Живы и, глядишь, до срока своего доживем.

– Ну, здесь-то, может, и доживем. А вот слухи ходят, расформируют лагерь-то… Загонят куда-нибудь на Соловки… это сразу край, хоть иди да топися в Белом море!

– Ну, может, нас загонят куда-нибудь, где моря нет, так и топиться будет негде, – утешила Александра.

Потом, спустя два года, Катя скажет ей: «Ну ты как в воду глядела!»

* * *

Сначала Ольга его не узнала. Посмотрела на высокого летчика, открывшего дверь, и подумала, что ошиблась адресом, постучала не в свою квартиру. Наверное, он новый соседский квартирант.

– Вы к кому? – спросил летчик, вглядываясь в неразличимую женскую фигуру, замершую во тьме лестничной площадки.

– Кто там пришел? – послышался дребезжащий голос деда, и Ольга поняла, что все-таки она дома наконец. Значит, летчик не соседский, а новый их квартирант?

Ну и ладно, сейчас ей совершенно не до него!

Отодвинув незнакомца плечом, она ввалилась в прихожую, волоча за собой свой грязный вещмешок, швырнула его в угол и кинулась на голос в дальнюю комнату. Константин Анатольевич Русанов сидел в своем кресле, как всегда, закутанный в плед, и в старой голландке играл огонь, и слабо теплилась настольная лампа, и томик Бальмонта лежал под ней, белея тисненой обложкой и поблескивая золотой вязью названия, и тёмно, таинственно мерцали стекла плотно заставленных книжных шкафов, и тяжелые бархатные портьеры скрывали от глаз уродливые светомаскировочные шторы. Ольга с разбегу кинулась на пол перед креслом, припала к худым дедовым коленям, покрытым пледом:

– Дедуля, я вернулась!

Дед смотрел-смотрел недоверчиво, потом вдруг всплеснул бледными, истончившимися, совсем уже старческими руками:

– Господи, да ведь это Олечка! Господи! Мы и не ждали!

– Оля, Оля! – ворвалась в комнату тетя Люба с поварешкой в одной руке и кухонным полотенцем в другой. – Девочка ты моя ненаглядная, да какая же ты стала, да как же ты оттуда вырвалась!

– Тетя Люба, дрова есть? – спросила Ольга, не поднимая головы с дедовых колен. – Растопи мне колонку, я сейчас умру, если не помоюсь.

– Да, да, – пробормотала тетя Люба, не трогаясь с места и бестолково перехватывая половник и полотенце: из правой руки в левую, из левой в правую. Слезы так и лились по ее лицу, она бестолково встряхивала головой, чтобы смахнуть их, но почему-то не догадывалась вытереть.

– Может, тебе лучше поесть сначала? – шепнул дед, наклоняясь к Олиной голове и вдыхая запах ее немытых волос с таким восторженным выражением лица, словно это были те самые парижские «А Дискресiон Дралле – духи и одеколон дивного, чарующего запаха!», которые он в незапамятные времена покупал для Клары Черкизовой, ныне Клавдии Васильевны Кравченко. Клара только сегодня приходила, принесла немного муки и масла. Как чувствовала, что Олечка вернется! Теперь Любаша напечет своих знаменитых оладий. Так мало удовольствий в жизни старика, а с войной их и вовсе убавилось. Но осталось ни с чем не сравнимое счастье – любовь к внучке. А еще наслаждение от вкусной еды. Потом, уже ночью, когда все уснут, благостный и довольный Константин Анатольевич достанет из-под подушки любимого Бальмонта и, не открывая книги (свет нужно экономить, да и зачем ему смотреть в книгу, если он все и так знает наизусть?), будет перебирать в памяти неувядаемые строки, словно цветы, словно лепестки роз, белой и красной! Все-таки есть еще радости в жизни, несмотря на то что война, и мир давно рухнул, и Русановы как-то приспособились выживать под его обломками.

– Нет, поесть потом, сначала в ванну, – пробормотала Ольга, неохотно поднимая голову. – Деда, а кто мне дверь открыл? У нас новый квартирант, что ли?

– Не узнала? – засмеялся Константин Анатольевич. – А ну-ка оглянись, посмотри на него получше!

Ольга начала вставать, тяжело опираясь об пол, но летчик сильной рукой подхватил, резко поднял.

– Правда не узнала, что ли? – спросил сердито. – Да ты что, Аксакова, с ума сошла?! Разве можно было меня не узнать?!

– Олечка, да ведь это Коля, Коля Монахин! – по-прежнему не утирая слез, воскликнула тетя Люба. – Наверное, он будет очень богатый, потому что мы с Константином Анатольевичем его тоже не сразу узнали. Да и потом, когда он назвался, не поверили, ему чуть ли не документы предъявлять пришлось.

Ольга смотрела во все глаза. Колька Монахин! Сколько ж они не виделись? Четыре года. Колька… Он и всегда был очень красив, а уж сейчас-то – в летной форме с голубыми петлицами на вороте и с серебряными крыльями-эмблемами на рукаве гимнастерки – просто глаз не оторвать. Русый чуб на лбу, зеленые глаза, в которые Оля когда-то – давным-давно, еще в школе! – была просто невыносимо, ну совершенно смертельно влюблена.

Когда-то. Очень давно! С тех пор сто лет прошло!

– В самом деле Колька… – пробормотала Ольга, из вежливости изображая удивление и качая головой. – Откуда взялся? И что это за маскарад, почему на тебе форма?

– Ох, Ольга, ну какая же ты противная, – покачала головой тетя Люба и наконец-то утерла свои умиленные слезы. – Маскарад, главное! Ладно, мое дело – ванну приготовить.

– Оля, я так рад… – качнулся было вперед Николай, но Ольга испуганно выставила ладони:

– Нет, ты что! Не трогай меня, я почти месяц не мылась, одежда – сплошная грязь. И вообще, у меня могут быть вши!

Никаких вшей у нее не было, Ольга ничуть не сомневалась. И мысль о них ее совершенно не волновала, когда деда обнимала. Но с Колькой Монахиным обниматься у нее охоты не было.

– Оля, – неуверенно начал Николай. – Я тебе должен так много сказать, объяснить… Понимаешь, я закончил летную школу в Одессе. Я туда документы подал еще весной 37-го года, как только из университета ушел. Помнишь, в 38-м году был призыв: «Дать стране сто пятьдесят тысяч летчиков!» Ну вот…

– И тебя приняли в летную школу? – недоверчиво посмотрела Ольга. – После того, как отчислили с курса?

– Да ты что? – удивился Николай. – Меня не отчислили, в том-то и дело! Меня заставили написать заявление об уходе из университета. Получилось, будто я сам учебу бросил. Я тогда бесился, а потом понял, что со мной еще очень хорошо обошлись.

«Не то что со мной! Меня-то выгнали с волчьим билетом! И даже на работу не брали. Если бы не…»

– Но из комсомола-то тебя исключили! – сказала Оля с недоброй усмешкой. – Как же ты учился в летной школе? Удалось восстановиться?

– Все проще, – негромко сообщил Монахин. – Я просто не сообщил об этом. Вот и все. Сказал, что еще не вступал в комсомол. Поверили, а потом и приняли, уже в училище. Нас там пятеро было таких, знаешь, еще не охваченных комсомолом. Ох и носились они там с нами, ох как гоняли по уставу!

– Ванна готова, – выглянула из кухни тетя Люба. – Давай, Олечка, милая, иди мойся быстренько, а я пока оладушек напеку, хорошо?

Ольга кивнула и пошла в ванную комнату, спиной чувствуя взгляд Николая.

На маленькой табуреточке уже лежало чистое белье и байковый халат, который тетя Люба шила когда-то для передачи Александре Константиновне – как раз перед тем, как ее отправили в лагерь. Тетя Люба тогда сшила два одинаковых халата: для перемены. Один приняли, а другой почему-то вернули. Он так и лежал в шкафу с тех пор – на темно-зеленой байке отчетливо отпечатались слежавшиеся складки, перечеркнувшие розовые и голубые розаны. Очень красивая была баечка, ее тетя Клара Кравченко принесла – нарочно для Александры Константиновны, для Сашеньки, как она сказала… Все четыре года почему-то никто не решался надеть халат – ни тетя Люба, ни Ольга, – но сейчас девушка смотрела на него с восторгом. И на чистые чулки в наивную школьную «резиночку», и на круглые подвязки (совсем новые, не растянутые, значит, хорошо будут держать чулки!), и на розовые трикотажные штаники, и на сорочку с самодельной тети-Любиной вышивкой на груди, около бретелек, и на шерстяные носки, и на мягкие войлочные, самодельные домашние чуни она тоже смотрела, будто на какое-то чудо.

Налюбовавшись, наконец скинула с себя все грязное, отвратительное, свернула в тючок и выкинула за порог: не могла видеть этих вещей, не могла уже терпеть их ужасного запаха.

Заодно она попыталась выкинуть из головы все мысли. И сначала ей даже удалось. Но чем дольше Ольга сидела в ванне, чем чище отмывалась, тем настойчивей возвращались воспоминания. Они были такими тяжелыми, что Ольге показалось, будто голова ее клонится, как если бы на шею навязали камень. Вот-вот нырнет в ванну и утонет под его тяжестью! Слезы срывались с ресниц и падали в мыльную, уже остывшую воду.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда девушка услышала деликатное, но настойчивое постукивание в дверь.

– Что? – спросила, шмыгнув носом.

– Олечка, с тобой все хорошо? – послышался голос тети Любы. – Ты там уже час сидишь. Вода, наверное, остыла. Оладьи давно готовы, выходи скорей!

– Иду, – отозвалась Ольга. – Уже иду.

В самом деле, хватит мокнуть. Грязь она смыла, а переживания… Что в них проку? Нет от них никакого толку, это она уже давно поняла!

Ольга постояла перед зеркалом, разглядывая свои влажные волосы, которые всегда после ванны завивались крутыми кольцами. Завились и сейчас, отчего осунувшееся лицо стало совсем детским.

Вот как… А она-то думала, что теперь волосы у нее навсегда останутся прямыми и жесткими, как пакля. И думала, что постарела лет на десять, а на самом деле какая-то пионерка смотрит из зеркала…

Почему-то Ольга совершенно забыла про присутствие Монахина и искренне удивилась, увидев его:

– Как же ты будешь в свою часть возвращаться? Ведь комендантский час. Или у тебя пропуск есть?

– Коля у нас переночует. В моем кабинете, на раскладной кровати, – ответил дед. – Зачем же идти в такую пору? Его часть за городом стоит, сейчас никак туда не добраться.

Ольга чуть приподняла брови, но ничего не сказала.

– Кушай, моя деточка. И ты, Коленька, кушай, – хлопотала тетя Люба, стараясь смягчить неловкое молчание, повисшее в комнате.

Николай лениво жевал, исподлобья поглядывая на Ольгу. Конечно, ему гораздо больше хотелось бы провести ночь не на раскладушке в хозяйском кабинете, а в другой постели. И Николай мечтал: вот все уснут, и он проберется к Ольге в комнату. Он думал только об этом весь долгий-предолгий час, который она провела в ванной. Его не охладила отчужденность первой встречи. Оля устала, явно не в себе… К тому же девушка и должна быть недотрогой. За четыре года учебы, а потом и службы в Одессе (перевестись в Энск удалось с трудом, только после начала войны) Николай соскучился по недотрогам. Там, в Одессе, он имел дело совсем с другими девчонками!

Но что-то Ольга по-прежнему держится холодно. Может быть, сердится, что он уехал, не сказав куда, что потом не писал? Все-таки в те времена у них уже были отношения … Ну и что? Николаю всегда казалось, вернее, он как бы чувствовал, что все произошло случайно, от той тоски, в которой тогда пребывала Оля, не от любви. Это его обижало, делало отношения какими-то нестоящими, временными. Поэтому он уехал, не прощаясь. Поэтому не писал. Что толку писать? Он знал, что когда-нибудь вернется. Он хотел появиться, так сказать, на щите, хотел, чтобы у Ольги сгладились воспоминания о том, прежнем Кольке Монахине, который даже не растерялся, а просто-напросто потерялся, когда лишился всего, что с таким трудом получил, чем так гордился, – лишился и университета, и комсомола, и незапятнанного имени.

Какое счастье, что он тогда сам написал заявление об отчислении с факультета! Какое счастье! Если бы он был изгнан, его никогда не приняли бы в летную школу…

Теперь он стал другим человеком. Теперь он все начинает заново. И заново же нужно строить личную жизнь, это понятно. Но как странно: ее ни с кем строить не хочется – только с Ольгой, все с той же Ольгой Аксаковой.

Только она как-то странно себя ведет, честное слово! Какого холоду на себя напустила! Тут что-то не то.

Секундочку… А если у нее появился парень? Весь сегодняшний вечер, который Николай провел у Русановых, он пытался исподтишка выяснить у ее тетки и деда, не нашла ли Ольга себе другого. Но, конечно, приходилось ходить вокруг да около – впрямую ведь такого не спросишь. По их репликам можно было понять, что беспокоиться вроде бы не о чем, хотя, понятное дело, родственники о таких делах узнают последними.

И все-таки Ольга будто ему чужая и вообще сама не своя.

А может, она там, на окопах, с кем-нибудь спелась? Нет, само собой, какой-нибудь работяга мобилизованный никакого сравнения не может выдержать с боевым летчиком Монахиным, да все же не вредно это как-нибудь выяснить… поосторожней, поделикатней… Разведку провести, вот что!

– Оль, ну как там было, на строительстве? – спросил, поигрывая глазами. – Расскажи что-нибудь интересненькое про свои трудовые подвиги.

Но Ольга смотрела на оладьи, как будто ничего интересней на свете не было. И ела, ела… Конечно, живут Русановы не бог весть как достаточно, размышлял Монахин, сметаны на столе нет, масла, чувствуется, в обрез, ладно хоть медом где-то разжились. Нет, честно, Ольге прямой резон выйти за него замуж. И сама продуктовым пайком будет обеспечена, и тетушке с дедом кой-чего перепадет.

И ничего страшного, что у нее мать сослана. Сейчас на такие вещи уже спокойней смотрят. Война, вот что главное! А когда Ольга фамилию сменит, о ее матери и вовсе забудется.

– Да, Олечка, расскажи, – подхватила тетя Люба. – Какая ты худая, ужас! Вас что, плохо кормили?

– Да все по законам военного времени, ничего страшного. А где сейчас хорошо кормят, интересно? – пожала плечами Ольга.

– Дома, – ласково сказала тетя Люба. – Дома кормят хорошо. Вот, оладушки кушай, а завтра такой борщ наварим… Схожу на базар с утра пораньше, может, косточку мозговую найду, уж разоримся для такого дела.

– Ну, разве вы ее борщом удивите! – хмыкнул Николай. – Она же из деревни приехала, их там небось борщами закормили!

– Что-то не похоже, – пробормотал Константин Анатольевич, поглядывая на заострившееся лицо внучки.

Он весь вечер молчал, размышляя, в чем же Оля так изменилась, что он ее с трудом узнал. Конечно, похудела, но главное не это. Она пережила какое-то страшное потрясение и держит его в себе. Если бы они были одни дома, втроем: он, Любаша и Олечка, – девочка все бы рассказала и ей стало бы легче. Принесло же именно сегодня Монахина! И дернула же их с Любашей нелегкая пригласить его остаться ночевать!

– Кормили нас недоваренным горохом, – вдруг сказала Оля, не поднимая глаз от тарелки. – Утром и вечером. Каждый день. Не знаю, почему он всегда был такой сырой и жесткий. Наверное, поварихе неохота было пораньше его ставить варить. Наши женщины говорили ей, что нужно горох замачивать перед варкой и соду добавлять. Хотя, может, у нее соды не было? И он не размокал, небось не летошний был, а прошлогодний или еще того древнее. Да ладно, горох был хотя бы горячий, – махнула рукой Оля. – Все-таки хорошо поесть горячего, перед тем как на холод идти или как придешь с холода. Днем-то на обед выдавали пайку хлеба. Триста граммов. Мы хлеб носили вот тут, на груди, – она показала рукой. – Просто так в карман положишь – он промерзнет. Знаете, как там студено было, на ветру! Времени на обеденный перерыв нам не давали: уполномоченный у нас строгий был, очень строгий, ну так мы подбежим ненадолго к костру (там чуть ли не целый день костры горели), на палочку хлеб нанижем, обжарим чуть-чуть и бегом к своему участку. На ходу жуем: перемажемся все как чертихи! Сверху-то он обгорал, а внутри оставался сырым, вязким. Совсем как мыло хозяйственное. Одно слово, что хлеб. Его же знаете как пекли? Добавляли тертую картошку, чтобы вес больше был. Вроде бы триста граммов, а кусочек крохотулечный такой… Так что никакого борща. Там даже воды вдоволь не было, чтобы помыться: вышло распоряжение запирать колодцы на замки, чтобы какие-нибудь шпионы не могли туда отраву бросить. Поэтому мы последнее время даже и не умывались. Помнишь, тетя Люба, – вдруг усмехнулась Ольга, – когда мне повестку прислали, что на строительство мобилизуют, – там памятка была, мол, с собой и то, и то, и то взять…

– Кружку, чашку, – закивала тетя Люба, – котелок или чайник, одну-две смены белья, постельное белье, наволочку для матраса, рукавицы, продуктов на три-четыре дня и справку о санобработке…

– Справку о санобработке, ой, я не могу! – фыркнула Ольга. – Постельное белье! Ты мой мешок разбери – и увидишь, что оно даже не тронуто. И матрасовка тоже. Какое там белье, когда в деревне в избах даже не для всех место нашлось? Почти все сараи были заняты. – Лицо Ольги вдруг пошло судорогой, но она сумела кое-как сдержаться. – Кто порасторопней, тетки сормовские, автозаводские, – те первым делом кинулись места занимать в деревне. А таким дурам, как я, мест не хватило. Для нас вырыли землянки. Пока мужики работали, мы ждали – стояли под открытым небом у костров. Почти сутки ждали. Потом к нам туда бочки железные поставили, начали топить. Бочки были вместо печек, понимаете? Ужас… У меня как начала голова в первую ночь болеть, так и болела всегда, постоянно. Но хоть тепло… Никаких нар или топчанов не было. Накидали на земляной пол еловых веток, вот и все. Ну, в принципе, те, кто в деревне устроился, тоже на лапнике спали. Откуда ж сена на матрасы такой ораве набрать! Ладно хоть ельник был неподалеку.

– А… а вечером? – дрожащим голосом проговорил Константин Анатольевич. – У вас был организован какой-нибудь культурный досуг по вечерам? Клуб там был, в той деревне? Дом культуры?

– Ага, конечно, – насмешливо кивнула Ольга. – Клуб был, только заколоченный. Окна, двери – все досками крест-накрест. При нас его и заколотили. Уполномоченный, который с нами приехал, велел так сделать, сказал, что в тяжкую годину народ должен отказаться от глупых зрелищ и отдавать все силы победе. Ну, мы и отдавали. Ты знаешь, дедуль, мы ни о каком досуге думать вообще не могли, только бы упасть и уснуть. Первым делом, как только до землянок добирались, валились на лапник – и все, как умирали. Потом нас на ужин будили. Потом опять спали. Вставали в семь, работали до восьми, до девяти вечера, по тринадцать, четырнадцать часов, до потери сознания…

– Как – по четырнадцать часов?

– Как – до потери сознания? – воскликнули в один голос тетя Люба и Константин Анатольевич.

– Да вот так, – зло ухмыльнулась Ольга, отталкивая от себя тарелку. – Очень обыкновенно! Особенно в наши дни, женские дни. Чего ты так кривишься, Колечка? – повернулась она к Монахину. – Противно слушать? Неприлично говорить о таком? Ничего, ты же сам всегда повторял: что естественно, то не безобразно. Ну так это вполне естественно! А ты что, не знаешь, что у женщины бывают месячные? Некоторые в такие дни вообще встать не могут. Я тоже брякнулась без чувств, когда за носилки с землей взялась. Упала и лежу. Очнулась кое-как, вижу, уполномоченный надо мной с пистолетом скачет: вставай, мол, притворщица, или застрелю.

– Что ты говоришь, Оля? – крикнула тетя Люба.

– Ничего, – она опустила голову. – Извините. Зря я вас расстраиваю, про все говорю. Для вас это – какие-то страшные сказки. Но, честно, он бы меня, наверное, и в самом деле застрелил, потому что я не могла встать. За меня вступился один человек с Автозавода. Его звали Григорий Алексеевич Москвин.

– Григорий Алексеевич? – повторил дед. – Я знал одного человека с таким именем. Правда, его фамилия была Охтин. Это был прекрасный, благородный человек!

– Охтин – благородный? – неожиданно взвилась тетя Люба. – Да страшней его на свете не было!

– При чем тут какой-то Охтин? – закричала Ольга. – Его фамилия была Москвин! Я ничего не знаю про вашего Охтина, но если бы не этот Москвин, меня уже убили бы. А так вместо меня убили его!

Онемевшие дед и тетя Люба уставились на нее, только эхом выдохнули:

– Как – убили?!

– Кто убил?! – вскочил Николай.

– Да говорю же, уполномоченный! – продолжала кричать Ольга. – Младший лейтенант Дудак. Ранил его в грудь. И Григория Алексеевича даже не перевязывал никто. Я сама как-то ему рану прижала. Я говорила, тетя Люба, что постельное белье не трогала… нет, я наволочкой и полотенцем его перевязала. Там все в крови сразу стало, у него на груди. А потом он мне велел ничего больше не делать, повязку не менять, потому что, сказал, все равно умрет. Ему только надо одного человека дождаться.

– Какого человека? – спросил Николай.

– Он дождался? – разом, с одинаковым всхлипом спросили дед и тетя Люба.

Ольга кивнула.

– Кто он?

– Майор из НКВД. Его фамилия Поляков. Он меня домой привез.

– Майор НКВД привез тебя домой? – раздельно повторил Николай. – Вы что, знакомы?!

– Ну да, – зло хохотнула Оля, – мы с ним, можно сказать, друзья. Я его сто лет знаю. Ну, не сто, а четыре года. Помнишь, Коль, когда мы с тобой заявления в военкомат подавали, чтобы нас в Испанию отправили, меня вызвали к военкому? Там был Поляков. Он меня домой отпустил. А ты в военкомат тогда не пошел, уехал: сказал, что нас арестуют, если мы придем. Помнишь? Я думала, ты просто так куда-то уехал, на молодежную стройку, например, а у тебя, оказывается, уже заявление было в летной школе. Ты в Одессу уезжал, а мне ничего не сказал. Помнишь?

Николай покраснел.

– Я хотел, но… – неуклюже начал объяснять он. – Я думал, что напишу тебе потом…

– А почему ж не написал? – прищурилась Ольга. – Почему потом-то не написал, а?

– Ну, так… – дернул плечом Николай. – Неожиданно вернуться хотел и удивить тебя!

– Серьезно? – удивилась Ольга. – Всего-навсего удивить хотел? А я думаю, тебе было страшно со мной переписываться. Вдруг кто-то узнает, что ты с дочкой репрессированной Аксаковой в переписке состоишь? Это бы твою блестящую летную карьеру погубило. Вот ты и решил держаться от меня подальше.

– Оля, стыдно такие вещи говорить, – строго сказал Константин Анатольевич.

– Да, – кивнула тетя Люба, – стыдно. Николай ничем не заслужил…

– Неужели? – хмыкнула Ольга. – Неужели не заслужил? А скажи, Колечка , – в голосе ее зазвучала издевка, – сам скажи, заслужил или нет?

Тот угрюмо смотрел в пол. Потом поднял голову, но в глаза Ольге не смотрел.

– Ты, наверное, забыла, Олечка , – он точно так же выделил голосом ее имя, как Ольга перед тем – его, – почему меня сначала из комитета комсомола курса вывели, а потом и вообще исключили. Почему предложили заявление на отчисление из университета написать. Забыла? А ведь все из-за тебя! Из-за того, что я на кладбище пытался миром уговорить Александру Константиновну, вместо того чтобы ее силой от того креста оттащить, чтобы в милицию ее сдать. А потом – из-за того, что я с тобой разговаривал, что книжки твои в библиотеку сдал. Я ведь еще тогда сразу мог уехать, но я остался. Я с тобой был, встречался с тобой, у нас были отношения !

Тетя Люба чуть слышно ахнула. Константин Анатольевич стиснул на коленях плед и побледнел:

– Что?!

– Я, может быть, – бессвязно бормотал почти лишившийся от обиды соображения Николай, – я, может быть, думал вернуться и жениться на тебе! Я даже не знал, что ты связалась с каким-то энкавэдэшником, который, может быть, твою маму в ссылку упек! Получается, ты теперь будешь его сотрудником вместо этого Москвина?

– Да ты рехнулся! – вскочила Ольга. – Москвин был сексотом Полякова? С чего ты взял? Его же убил уполномоченный НКВД!

– А он мог не знать! – заорал Монахин. – Наверняка этого Москвина нарочно к вам сунули, ваши настроения выявлять, а уполномоченного не предупредили, вот он и шлепнул дядьку, неувязочка вышла! Так что остался Поляков без своего человека, и теперь он тебя будет обрабатывать. Готовься, скоро он тебя вызовет к себе и скажет, что в интересах нашей скорейшей победы над фашистами ты должна будешь… – Он быстро, проворно что-то отстучал по краю стола. – С кого начнешь? С меня? А говорят, там требуют сначала рассказать всю подноготную своих родственников – для доказательства благонадежности. Ну, ты про кого первым делом…

Николай не договорил. Ольга, мрачно, исподлобья смотревшая на него, вдруг схватила с тарелки пару оладий и засунула их в кричащий рот Николая.

Он ахнул, подавился, отпрянул, выплюнул оладьи прямо на стол, но Ольга тут же сгребла их в горсть и швырнула в него.

– Пошел вон! – закричала пронзительно. – Чтоб я тебя не видела больше! Никогда!

Упала головой на стол и зарыдала.

– Боже мой! – стиснула руки на груди тетя Люба. – Да что же это?!

Николай яростно посмотрел на светлую кудрявую Ольгину голову, лежащую меж разбросанных оладий, на ее дрожащие плечи, дернул углом рта и ринулся в прихожую.

– Куда? – слабо окликнула Монахина тетя Люба. – Ведь комендантский час! У тебя же ночного пропуска нет! Как ты будешь добираться?

Но в прихожей уже хлопнула дверь.

Тетя Люба подобрала дрожащие губы, едва удерживая слезы.

– Оля, не плачь, – сказала тихо. – Не плачь, родненькая.

– Я не могу… – бормотала Оля в стол, – не могу остановиться… Но это ничего, ничего, это пройдет… Наверное, это у меня от усталости, я отдохну – и все пройдет. Но ты говори, тетя Люба, ты говори, что я твоя родненькая. Мне это так нужно! Мне так нужно это слышать, так нужно знать, что я не одна, что вы у меня есть! Я не хочу быть одна!

– Гос-по-ди, – протянула с тоской тетя Люба, – да что же это за жизнь? Некуда девчонке голову приклонить! Ну ладно, мы с дедушкой твоим уже старенькие, можно сказать, отжили, а ты, молодая, милая, хорошая, ты-то за что страдания терпишь! Шурик умер, мама твоя… Ох, господи, неведомо, жива ли мама твоя. После тех двух писем – ничего, ни словечка… А с нами случится что вдруг – как ты одна останешься?

И она заплакала-таки, не смогла удержаться.

– Тихо, Любаша, – сказал Константин Анатольевич и сердито постучал по ручке кресла сухим веснушчатым от старости пальцем. – Тихо, не плачь. Она не останется одна. Ты меня послушай, Олечка. Помнишь, ты видела у меня в кабинете такую папочку картонную, старинную, с газетными вырезками? Ты меня спросила, почему они все про Париж? Помнишь, а? Там про то, как немцы еще в империалистическую войну Париж обстреливали, и про выставки, и про художников на Монмартре, и про то, как Маяковский в Париже был и какие стихи там писал… «Татьяне Яковлевой о сущности любви»… И про новые модели «Рено» и «Ситроенов», и про то, что в Париже Петлюру застрелили, про то, что Мережковский призвал русских эмигрантов с Гитлером сотрудничать… Ну и вообще про жизнь! Эта папка – тайна! – прошептал Константин Анатольевич. – Это тайна, почему я вырезки про Париж всю жизнь собираю. Я свою тайну от всех хранил. Никто не знал: ни Шурка, ни Сашенька, ни папа твой, Митя Аксаков. Олимпиада и Лидия знали, тетушки Шуркины и Сашенькины, но тетя Оля еще в 18-м умерла, да и Лидуси, конечно, уже нет в живых. Думал, никому не открою, но сейчас вижу, что надо сказать. У меня была жена, Эвелина Николаевна…

– Ну да, мне Шурик рассказывал, – всхлипнула, кивая, тетя Люба. – Она утонула в Италии, когда вы с ней в путешествие туда ездили. Уж и не упомню, в каком, он говорил, году. Давно!

– Она жива.

– Что? – Оля вскинула голову. Глаза ее были заплаканы, и она не сразу поняла, что у деда так блестят глаза потому, что они тоже полны слез.

– Жива, – торжественно повторил Константин Анатольевич. – Наверняка она еще жива! Она младше меня, да и в Париже ведь жизнь другая, не как у нас. Она там вышла замуж за француза, ее фамилия теперь Ле Буа, Эвелина Ле Буа. А дом ее мужа где-то около площади Мадлен. И ты вот что, Олечка, – настойчиво постучал он по плечу плачущей внучки, – ты вот что, ты не плачь! Помни, даже если с нами с Любочкой что-то случится, у тебя есть куда пойти. В Париже, около площади Мадлен, живет твоя родная бабушка. Ты ей все расскажешь, и про Шурика, и про Сашеньку…

– Дедуль, ты что? – надрывно дыша, спросила Ольга. – Издеваешься? Какой Париж! В Париже сейчас тоже война, в Париже немцы, а если бы даже и войны не было, то как, господи боже, попасть в этот самый Париж? Скажи, как?

– Я не знаю, – ответил Константин Анатольевич. – Не знаю. Я только одно знаю: тебе в случае чего будет легче жить оттого, что где-то есть на свете такой город – Париж и у тебя там есть хоть одна родная душа. Понимаешь?

Слезы уже вовсю катились по его морщинистому лицу, и Ольга больше не стала спорить: сползла со своего стула на пол, снова положила голову на дедовы колени, да так и замерла.

Тетя Люба, начавшая убирать со стола, сделала какой-то странный, круговой жест ладонью, показывая на Олину голову. Константин Анатольевич сначала не понял, но наконец сообразил и осторожно положил руку на Ольгину голову. Тетя Люба кивнула, мягко повела рукой по воздуху. Константин Анатольевич слабо, чуть касаясь, начал гладить Ольгин затылок, на котором мелко завились светлые кудряшки.

Ольга еще изредка всхлипывала, но постепенно затихла, и плечи ее перестали вздрагивать.

* * *

– Вы кого ждете, девушка? – Из высокой, обитой черной клеенкой двери отдела кадров, рядом с которой уже больше часа сидела Ольга, выглянула толстая женщина в ярком крепдешиновом платье и надетом на него грубом, неуклюже сшитом пиджаке.

Ужас, конечно, ну и что, после какого-то фильма, в котором так была одета сама Любовь Орлова, многие женщины сочли наряд последним криком столичной моды. Особенно почему-то старались так одеваться бухгалтерши или сотрудники всяческих отделов кадров. Хотя, насколько Ольга помнила, Любовь Орлова играла в том фильме не бухгалтершу и уж, конечно, не кадровичку.

– Кого ждете, спрашиваю?

– Начальника.

– Товарища Конюхова? А вам он зачем?

– Да я на работу хочу устроиться.

– Вы инженер?

– Нет, я слышала, нужны люди в заводской медпункт.

– Да там есть врачи, и сестры есть. Только санитары требуются.

– Я и хочу санитаркой.

– Санитаркой? Вы?!

Женщина так и вытаращила глаза, оглядывая Ольгино синее платьице с белым воротничком. Было оно, конечно, красоты необыкновенной. Его сшила тетя Люба, еще когда Оля ходила в девятый класс. Сшила из настоящей шерсти, может быть, даже еще дореволюционной, отрез которой подарила тетя Клара Кравченко (для нее самой из того лоскута платье сшить было невозможно, не поместилась бы в него тетя Клара). Потом Оля подросла и тоже немножко поправилась, но вернулась с рытья окопов такой похудевшей, что платье надела с легкостью. Его пришлось выпустить по подолу, чуть удлинить, вот и все. Ольга с удовольствием смотрела на свое отражение в зеркале, но, судя по взгляду женщины-кадровички, платье сидело отвратительно и вообще ей совершенно не шло.

– А вы раньше где работали?

– В военном госпитале на Гоголя.

– Вас уволили?

– Почему? Нет.

– Вы что же, ушли оттуда? Сами уволились?

– Ну… пока еще нет, но собираюсь. Ищу работу на всякий случай.

Кадровичка смотрела, недоверчиво покачивая головой. С ее точки зрения, всякий вольнонаемный, кто решался уйти из военной организации (любой, будь то завод, госпиталь или, скажем, военкомат), был сумасшедшим. Там же пайки – не сравнить ни с какими гражданскими. И бесплатный проезд на городском транспорте. А раз в год – и на поезде. Разве можно сравнить с госпиталем завод имени Ленина?!

Ольга все это читала в глазах кадровички. Оттого и не стала говорить, что из госпиталя ее, считай, уже выгнали. Как узнают, что она дезертировала со строительства укреплений, так и последует приказ. Можно вообще туда не возвращаться. Правда, трудовая книжка там. Ну, за ней тетя Люба сходит. Конечно, если сказать, что Ольгу увез с окопов майор НКВД, это будет признано уважительной причиной, но как объяснить, почему он ее увез? Она ведь и сама понять не могла. Поляков просто сказал дрожащему от страха младшему лейтенанту Дудаку: «Девушка уедет со мной. Я заберу ее на обратном пути из Запалихи». И в самом деле вернулся за Ольгой через два часа, и всю обратную дорогу до Энска она жалась в уголке заднего сиденья «эмки», глядя в высоко подбритый затылок сидевшего впереди майора и не вполне соображая, что происходит, изредка ловя в зеркале заднего вида недоуменные, косые взгляды шофера.

Так ничего не объяснив, Поляков велел остановить машину на углу улицы Фигнер, рядом с площадью Минина, сухо попрощался с Ольгой – и исчез из ее жизни так же внезапно, как ворвался в нее.

Ну да, она сама ничего не понимала в случившемся, как же могла объяснить кому-то другому? Всякому в голову придет прежде всего то, что пришло Кольке Монахину, – Ольгу все будут считать сексотом НКВД. С ней никто и слова не пожелает сказать!

Она решила не возвращаться в госпиталь. Но где найти работу? Случайно услышала, что нужны опытные санитары в медпункт завода имени Ленина. Понятно, почему там всегда нужны люди: завод далеко, на Арзамасской дороге, не всякий захочет ездить туда из города на трамвае почти час, а иногда и дольше. Тем паче с началом войны в городе часто выключали электроэнергию, трамваи ходили нерегулярно, а потому десятикилометровое расстояние до завода и обратно приходилось часто одолевать пешком и с опаской – только бы не было воздушной тревоги, ведь от бомбежки здесь укрыться негде, кругом пустыри.

– Ну, не знаю, не знаю… – Кадровичка покачала головой. – Санитаркой? Не знаю! Во всяком случае, решать будет товарищ Конюхов. А его вызвали в райисполком вместе с нашим директором и главным инженером, неизвестно, когда вернется. Сейчас уже четыре, вряд ли дождетесь. Вообще его лучше с утра ловить, сразу после планерки.

Что ж, с утра так с утра. Опять туда-сюда мотаться на трамвае, но что ж поделать. Ольга поблагодарила кадровичку, которая снова смерила взглядом ее платье (теперь ее откровенное неодобрение вызвал изящный и нарядный, связанный из катушечных ниток воротничок: тетя Люба – великая рукодельница!), и вышла из заводоуправления, кутаясь в пальто и натягивая на волосы тонкую белую шаль. Шаль была тети-Любина. Она нарочно дала ее Оле – пофорсить. А сама сейчас сидела дома и вязала ей шапочку и шарф из каких-то разномастных клубочков, которые наскребла по сусекам и дальним ящичкам со старьем. Прежний Олин платок так и остался лежать в Кузнечной пристани под головой того странного человека, Москвина… Царство ему небесное! Интересно бы знать, где его похоронили. В город привезли или на деревенском погосте теперь его могилка?

Ольга дошла до заводской проходной и увидела за оградой сотни две людей, ждавших, когда вахтер откроет проходную и начнет выпускать их на улицу. Окончилась смена, все устали и спешили домой.

«Хорошо, что в заводоуправление вход снаружи, а то я бы там надолго застряла», – подумала Ольга, ускоряя шаг, чтобы поскорей добраться до трамвайной остановки, пока туда не подвалила толпа. Вагон уже приближался к остановке, и она почти побежала.

Раздался рев моторов сверху. На бегу Ольга вскинула голову и увидела низко летящий огромный серый самолет. На фюзеляже не было никаких опознавательных знаков.

«Наверное, наш, – подумала она. – Ну да, раз фашистских крестов нет, значит, наш». И замерла с запрокинутой головой, не отрывая глаз от неба, откуда, чудилось, прямо на нее валилась огромная черная бомба.

Да нет, ей померещилось…

Она опустила голову, чтобы не видеть этот ужас.

– В укрытие! – закричали за решеткой. – В убежище! Тревога!

Взвыл сигнал, но его заглушил взрыв: на территорию завода упала бомба. Грохот раздался такой, что мгновенно оглохшая Ольга упала наземь.

Кто-то перескочил через нее, пробежал дальше, спотыкаясь и оскальзываясь на обмерзлой земле. Кто-то взвизгнул:

– Вставай! Беги, убьют!

Ольга кое-как поднялась, оглянулась.

Там, откуда она только что вышла, на месте здания заводоуправления, клубилось черное облако, из которого торчали бесформенные сплетения балок и арматуры. Страшный крик несся оттуда, но он был заглушен воем и разрывом новой бомбы. И еще, и еще…

Взрывная волна повалила Ольгу, но она кое-как смогла подняться и сквозь дым, пыль, чад разглядела, что несколько десятков человек все же прорвались через проходную. Они побежали мимо, куда-то помчались – прочь от завода, прямо по перекопанному после уборки картофеля полю, по высоким, замерзшим, запорошенным снегом кочкам.

Снова разрыв!

Ольга сорвалась с места, ринулась за этими людьми.

Рев мотора не утихал.

– «Юнкерс»! – закричал кто-то. – Скорей, ой, скорей бежим!

Казалось, самолет гонится за людьми. Ольга не решалась посмотреть вверх, глядела только под ноги, чтобы не споткнуться на обмерзлых кочках и не упасть. Вдруг в земле впереди образовался ряд аккуратных дырочек. Полетели в разные стороны клочья желтой травы, брызнула земля.

В них стрелял пулемет отбомбившегося «Юнкерса»!

– Ложись! – истошно закричал мужской голос. – Ложись, дура, убьют!

Ольга оглянулась и увидела, что все люди, которые бежали по полю, упали прямо на кочки и лежат. Она только что собралась последовать их примеру, как люди вскочили и снова бросились вперед.

Опять застрочил пулемет и раздался крик:

– Ложись!

Ольга немедленно рухнула наземь, грудью на кочку. Показалось, что-то оборвалось внутри, но она не чувствовала боли, только страх. Кто-то громко застонал неподалеку. Ольга посмотрела – женщина, беременная! Двое мужчин подскочили к ней, подхватили под руки, повлекли вперед, но потом, когда сверху снова застрочил пулемет «Юнкерса», они все втроем упали. И снова вскочили, пустились в бег, и снова упали…

«А ребенок? – с ужасом подумала Ольга. – Ему же больно на кочки! Ему же больно!»

И тут же забыла обо всем, когда новая пулеметная очередь прочертила дорожку почти под ногами. Рухнула, вскочила, побежала, рухнула, вскочила, побежала…

«Юнкерсы» гнали людей по полю. Кто-то падал и уже не поднимался…

– Сюда! Сюда! – раздались крики, и Ольга повернулась на голоса, тряся головой, пытаясь избавиться от звона в ушах и разогнать кровавую мглу в глазах.

Боже мой, дома! Деревенские дома вокруг! Как они тут оказались? Да, кажется, километрах в пяти от завода находится деревня Дубёнки. Неужели туда прибежали? А чуть ли не рядом с каждым домом торчат направленные в небо стволы зениток…

– Заходите в дома! Прячьтесь! – раздавались голоса со всех сторон.

Ольга влетела в какой-то палисадник, прогрохотала по крыльцу, ворвалась в темные сени. Немедленно за ее спиной захлопнулась дверь, тяжело лязгнул, входя в пазы, засов, и Ольга вдруг затряслась от истерического хохота, осела на пол, привалилась к стене. Было невыносимо смешно, что хозяева так накрепко заперли дверь, словно боятся, что бомбардировщик в нее влетит. А он же в небе! А он же огромный! А он же сразу раздавит и этот дом, и соседний, и еще несколько, если вздумает влететь в дверь!

И тут Ольга подавилась смехом. Такого грохота она еще не слышала. Залп! Залп!

Зажала уши, скорчилась, почти теряя сознание от страха…

Да кончится ли это когда-нибудь? Кончится ли когда-нибудь война? Неужели еще несколько лет придется сидеть вот так, спрятав голову в коленях, и ждать, пока закончится налет?!

– Девонька, эй, отомри… – Мягкий женский голос показался неожиданно громким.

Ольга с трудом разогнулась, подняла голову. Бабуля с морщинистым, «печеным» личиком смотрела на нее слезящимися глазами.

– Улетели, ироды. Слышишь, какая тишина? Все кончилось. Хочешь, я тебе молочка налью и хлебца дам? Поешь, легче станет.

У Ольги спазмом скрутило желудок при одном только упоминании о еде. Слабо покачала головой:

– Нет, спасибо. Я не смогу сейчас есть. Все кончилось, вы говорите? Можно уходить?

– Ну иди, коли силы есть, – кивнула бабка. – Охти мне, охтеньки, да ты на ноги свои посмотри!

Ольга приподняла подол. Да, вот уж правда – охти, да еще и охтеньки… Чулки разодраны в клочья, колени в крови и грязи. Разбила, когда падала. И даже боли не чувствовала, только теперь защипало. И ребра как заныли! Не сломала ли?

– А ну садись! – засуетилась бабуля. – Снимай эту рванину, сейчас замоем раны твои, завяжем.

– Ничего, – махнула рукой Ольга, стискивая зубы – так вдруг засаднило разбитые колени, что кричать хотелось. – Я дома все сделаю, промою, я ведь медработник.

– А коли ты медработник, то знаешь, что нельзя так идти. Мало ли какая зараза могла попасть! Садись, живенько садись, у меня, конечно, лекарств никаких нет, но я твои коленки ромашковым отваром с тысячелистником промою, он у меня всегда наготове, для желудка, а заодно и тебе сгодится. А потом завяжу чистенькими тряпочками. Домой придешь – по-своему сделаешь, если захочешь, а лучше до завтра не трогай. Я ведь и пошепчу, оно, глядишь, поможет не хуже какой-нибудь мази…

И не успела Ольга глазом моргнуть, как она уже сидела босая на одном табурете, уложив ноги на другой, а хозяйка обмывала ее израненные колени. Никакого шепота Ольга не слышала, но, может быть, что-то значило это беззвучное шевеление сухих старушечьих губ? Может быть, шелест, который издавали они, обладал целительным действием? Странным образом даже ребра ломить перестало. Наконец исстрадавшиеся колени были обмыты, обмотаны белыми узкими полосами ткани, а на ноги бабулька натянула Ольге застиранные, штопаные-перештопаные чулки.

– Ты прости, кабы были чулочки поновей, я б тебе отдала, не жалея, но у меня новые на обряжанье приготовлены, оттуда не возьму, примета злая, – пояснила она. – Ничего, эти чистенькие, носи на здоровье.

– Ой, спасибо большое, – бормотала Ольга, разглядывая свои колени, ставшие толстыми и неуклюжими. Идти враскоряку придется. Ужас.

Хотя, если вспомнить, что было на том поле, то не ужас, а просто ничто. Суета сует.

– Спасибо большое, я вам чулки привезу, обязательно привезу. Завтра же! А может быть… – Она сунула руку в карман и покраснела от неловкости. – У меня денег не очень много с собой, но хоть что-то… возьмете? Возьмите, пожалуйста!

– И говорить такое не стыдно? – покачала головой хозяйка. – Сама не знаешь, что молотишь.

– Простите, – кивнула Ольга. – И правда не знаю. Простите меня, не сердитесь, ради бога!

– Ну ладно, коли бога вспомнила, так и быть, прощу, – смягчилась бабуля. – Чулки себе оставь. Положи в комод, и пусть лежат. Небось места не пролежат! Пока они у тебя в комоде будут, ты всегда домой вернешься. Где бы ни была и что бы с тобой ни случалось. А станешь через два года замуж выходить, поноси их немножко перед тем, как в постель с мужем ляжешь. И дочке то же накажи либо невестке. И внучке. Тогда детей здоровых нарожаете. Ну а выбросишь чулки или кто другой их выбросит – тут уж не знаю, тут уж как господь распорядится! – развела она руками.

Ольга слушала как зачарованная, расширив глаза. Она выйдет замуж через два года? А за кого? И у нее будет дочь или сын, а потом и внучка? А как она их назовет?

Бледный сумрак вдруг заклубился перед мысленным взором, и из него выступило слабо различимое мужское лицо… темные глаза… Нет, не разглядеть… И детское личико, которое мелькнуло с ним рядом, тоже не разглядеть!

– Ладно, ладно, ишь, заслушалась, – усмехнулась старушка, и Ольга очнулась, моргнула. Морок пропал. – Теперь ты мне чего-нибудь расскажи. Ты сама откуда, с Лензавода, что ли? Там, наверное, ужасти ужасные, все повзрывалось?

– Нет, я не с завода. Я из города приехала, хотела на завод работать устроиться, а тут…

– И-и, погляди-ка! – всплеснула руками хозяйка. – Ну, знать, не судьба тебе тут работать. Знать, судьба тебе на старом месте сидеть несходно! Бог уберег, ты бога-то поблагодари. Слышала я, будто в Высокове церковь открылась, раньше забитой стоявшая, правда или нет?

– Открылась в самом деле, – кивнула Ольга. – И бывшая церковь Спаса ремонтируется, там архив помещался. И даже в газетах было, что блюститель патриаршего престола митрополит Сергий разослал воззвание по епархиям с призывом мобилизовать народ против фашизма. Мол, церковь всегда была неотделима от народа.

– Это правда, – сказала бабуля. – Как ни отделяли ее, а она так и осталась неотделимой.

– Моя тетя теперь часто ходит в Высоково, – добавила Ольга.

– Тетя тетей, а ты сама туда сходи, поблагодари Отца нашего небесного, что спас тебя и охранил, – строго велела бабуля. – А то, глядишь, попадешь снова в такую же переделку, а он от тебя и отвратит взор свой благосклонный, не выручит. Так что сходи, слышь?

– Схожу, – пообещала Ольга, наклоняясь к крошечной старушке и целуя ее пергаментную щеку. – Спасибо вам. До свиданья!

– Иди, иди. Да про церкву не позабудь! – перекрестила ее хозяйка. – И чулки береги!

Ольга надела тети-Любин платок – он был перепачкан землей и порван в двух местах, пришлось его вывернуть наизнанку, – вышла за околицу деревни, на край поля – и остановилась. Вот там бежала она, там падала. Что это чернеет вдали меж кочек? Да это люди! Люди, которые бежали вместе с ней, падали рядом с ней – и не могли подняться, прошитые пулями. Они убиты! А вдруг кто-то живой остался?

«Я ведь санитарка! – вдруг вспомнила Ольга. – Я могу помочь. Я должна помочь! Надо пойти посмотреть».

Донесся вой сирены, и Ольга увидела несколько фургонов «Скорой помощи», которые со страшной скоростью неслись со стороны города.

Она вздохнула было с облегчением, но ни одна машина не замедлила ход – все мчались туда, где висела огромная черно-красная туча. С трудом Ольга поняла, что висит она на месте завода. Да, сейчас «Скорой помощи» не до тех несчастных, что лежат на поле. Надо идти ей.

Она все никак не могла решиться ступить на промерзшую, перекопанную землю, сделать хотя бы шаг по этому полю. Казалось, весь недавний ужас… как она бежала, падала, вскакивала… сразу же вернется.

«Меня могли убить здесь. И тогда… тогда, получается, тот человек, Григорий Алексеевич Москвин, погиб бы зря?! Но я осталась жива. И если я сейчас сбегу домой, то будет подло – потому что он погиб ради меня!»

Ольга ступила с утоптанной земли на распаханную, вздыбленную и медленно, оскальзываясь, побрела, глядя перед собой на неподвижное тело, черневшее вдали.

* * *

Да уж, воды там было много-много, в этой тихой, широкой реке Вычегде, в которую то справа, то слева вливались другие реки, поменьше, но тоже с низкими, заросшими лесом берегами. Так много воды, что при желании легко было и утопиться. Только такое никому и в голову не приходило!

По Вычегде, в глубь неведомой страны Коми, на баржах везли этап. Ехали сплошь женщины. Вечером, после переклички, всех сурово загоняли в трюм, но днем им разрешали сидеть на палубе, и они, глядя на подступившую к реке буйную зелень, на сонное движение воды, на роскошные закаты, отражавшиеся в тихих, шелковых волнах, порой забывали, кто они, куда и зачем едут.

Небольшие буксиры упорно тянули вверх по Вычегде плавучие тюрьмы, иногда подолгу застревая у маленьких пристаней, где набирали дрова: топки буксиров топили не углем, которого здесь было взять негде, а дровами, которых здесь было великое множество: кругом лагеря, а значит, кругом лесоповалы.

Навстречу баржам плыло по течению множество бревен, не связанных в плоты. Местные называли их «моль». «Почему моль? – думала Александра. – Почему не муха, не какое-то еще насекомое?» Этого выяснить не удалось. Зато она узнала еще два необыкновенных новых слова: «дрын» – палка, и второе, не имеющее отношения к сплаву леса, – «дроля». Оно значило – милый. Однажды баржа стояла на причале – в тишине далеко разносились по воде голоса, и с берега до Александры долетел насмешливый говорок какой-то женщины: «А ты бы ее дрыном! И ее, и ее дролю!»

Удивившись, Александра спросила у одного из конвойных – он был местный и вроде бы не такой угрюмообразный, как иные-прочие, – что значат эти слова. Он даже на улыбку расщедрился, «переводя».

«Боже мой! – смятенно подумала Александра. – Кто-то живет, любит, ревнует!»

Ей давно не хотелось плакать, после того ужаса в сарае в Рузаевке она запрещала себе слезы, но теперь подумала: а не всплакнуть ли, не дать ли душе послабление? Решила, что не стоит.

Правда, душа все же свое взяла тайком: утром Александра проснулась с мокрыми глазами. Но ночные слезы не в счет, это же понятно. Обиднее всего, что не вспомнить было, из-за чего плакала. А может, оно и к лучшему: не хватает еще днем думать о том, из-за чего надрывалась ночью!

Жила теперь только «от» и «до». Мыслями и чувствами – «от» и «до».

Все они так жили!

И вот в своем движении на восток они наконец достигли места назначения – Пезмогского комендантского участка. Сначала, правда, пришлось претерпеть неприятную остановку в Сыктывкаре. Здесь женщин высадили с барж и погрузили на автоплатформы с высокими бортами. Влезать на них было очень трудно, в юбках-то, женщины срывались, падали, потом подсаживали друг друга… Охрана с живейшим интересом наблюдала этот «цирк», а досужие мальчишки опять орали про фашисток. Многие женщины вспомнили Рузаевку и снова начали рыдать, но Александра и Катя крепились, изредка бросая друг на дружку грозные взгляды… такие грозные, что даже смешно становилось, ей-богу, ну как будто жизнь их зависела от того, выкатится ли из-под ресниц хоть одна слезинка. А может, и правда жизнь, никогда ведь не угадаешь наперед, что и от чего зависит! Наконец угнездились кое-как на тех поганых платформах, и женщин повезли на окраину города, в какой-то загон под открытым небом, где предстояло провести ночь. Мальчишки бежали по обочинам и орали про фашисток, как нанятые…

При посадке Катя, совсем того не желая, навлекла на себя гнев какого-то местного охранного начальника. Отчего-то его очень заинтересовало, по какой статье отбывает срок эта угрюмая (Катерина, чернявая, смуглая, худая, была красива какой-то мрачной, темной, сильной красотой) женщина. Катерина честно призналась, что у нее нет статьи. Начальник, бывший несколько под хмельком, решил, что над ним издевается «какая-то зэчка», и поднял крик с руганью.

Прибежал сопровождающий, который ехал с этапом из самой Рузаевки, и точно на таких же повышенных тонах и с такими же выражениями доходчиво пояснил, что здесь все без статей. Потому что жены!

– А эта? – Начальник вдруг подозрительно покосился на Александру. – Эта тоже жена?

– Да всякая баба небось чья-то жена! – философически рассудил сопровождающий, не желая вдаваться в подробности дела заключенной Аксаковой.

Начальник, сраженный таким доводом, утихомирился так же внезапно, как раскричался.

А Александра впервые за многие годы вспомнила о Дмитрии.

Жив ли он? В самом ли деле она все еще жена его?

Ее уединенная, увядшая, умершая женская жизнь была вот уже более двадцати лет сосредоточена только в области воспоминаний, да и те не имели к законному, венчанному супругу почти никакого касательства. Все же нельзя, нечестно было идти за него замуж, рассуждала уже в который раз Александра, если любишь другого так, как она любила Игоря Вознесенского. Конечно, она была обречена на измену Дмитрию, и если бы только Игорь согласился, измена эта свершилась бы гораздо раньше и одним разом не ограничилась, конечно. Но… бодливой корове бог рог не дает, вот уж точно.

А интересно, подумала мельком Александра, есть какая-нибудь сила, которая способна выбить из ее головы мысли об Игоре, а из сердца – тоску по нему? Наверное, нет. Она ведь даже о дочери, об отце, брате, который тоже где-то тянет зэковскую лямку (о его участи узнать ничего не удавалось, хоть и спрашивала всех, кто прибывал из Энска или области), вспоминает куда реже, о Дмитрии и говорить нечего! Ну, об Оле, Шурке и о папе она просто не разрешает себе думать, а об Игоре – разрешает, да еще как. Это понятно. Ведь встреча с семьей вполне может и не состояться. Везут их не на курорт, не в санаторий, и неизвестно, выживет ли она. Но в таком случае встреча с Игорем там, где им никто мешать не будет, приближается! И о ней можно мечтать, мечтать сколько угодно!

Странная логика, конечно… Но уж какая есть.

На другое утро этап на мелких баржах проследовал по Вычегде из Сыктывкара дальше, и вскоре явился перед Александрой тот самый Пезмогский лагпункт, в котором ей было суждено прожить пять лет.

Лагерь стоял не на самой Вычегде, а в трех километрах от главного течения реки, на ее притоке по имени Локчим. Поэтому вся система расположенных тут лагерей называлась Локчимлаг. И в этой системе один лагерь назывался в честь села Пезмог.

Пезмогский лагпункт являл собой небольшой участок земли, огороженный колючей проволокой и пересеченный бурлящим ручьем. На его берегу стояли баня и жилые бараки, для мужчин отдельно и отдельно для женщин. Кроме того, в черте зоны находился домик, санчасть. Александра подумала – как бы туда попасть на работу… Но в первый же вечер она угодила в карцер, а оттуда выход был только один – на самую тяжелую работу: на раскорчевку пней…

Наверное, был какой-то особый смысл в том, что она, всю свою жизнь любившая чужого мужа, угодила в карцер именно из-за любви женщины к чужому мужу!

Хотя, строго говоря, Сашка-парикмахер не был ничьим мужем, ни Клавки, ни Нюрки. Он был сам по себе. А они его любили, две девки, которые прибыли в Пезмог неделей раньше и уже успели надорвать себе сердца из-за этого самого Сашки. И вот, едва лишь вновь прибывших «каэров» [2] отвели в предназначенный им барак и они, полумертвые от усталости, сняли с плеч вещевые мешки и повалились на нары, как начался какой-то крик, брань, матерщина, состоявшая по большей части из незнакомых Александре слов (однако узнать их значение ей едва ли когда-то захочется!), а потом в проход выскочили две молодые женщины. Обе сорвали с себя ватники и остались в каких-то пестрых вязаных кофточках (потом выяснилось, что заключенные умелицы вязали их невесть из каких охвостьев шерстяных, хлопчатых, гарусных нитей, отчего и получался такой, с позволения сказать, le m?lange [3] ) и в кокетливо надвинутых на лоб и приподнятых сзади (по самой последней уркаганской моде!) косынках. Выкрикнув в лицо друг другу совсем уже неудобоваримые оскорбления, женщины кинулись вперед, навострив когти. Они и царапались, и рвали друг дружку за коротко стриженные волосы (косынки уже давно валялись на полу), и жестоко мутузили кулаками со страстью истинных Кармен. Тут-то Александра и прослышала о существовании блистательного Сашки-парикмахера, а потом узнала, как одна изобретательная женщина может называть другую, если оскорблена в самых лучших сердечных чувствах. Наконец охрана, привлеченная шумом и гамом, разлила соперниц водой. Они были растащены в разные стороны одна другой краше – с расцарапанными лицами и всклокоченными волосами.

Тут же появился начальник лагпункта в сопровождении коменданта и выкрикнул, что был приказ: прежде чем войти в барак, следовало вымыть в нем пол и «навести приборочку». «А вы посмотрите тут и тут!» – тыкал он пальцем во все стороны. Что и говорить, пол в бараке был и в самом деле довольно грязный, а за бочкой с водой скопился давным-давно не выметенный мусор.

Начальник лагпункта – фамилия его была Мельников – рассвирепел:

– Вы что мне тут змей развели?!

Услышав это, и «каэрки», и уголовницы в едином порыве вскочили на нары и истерически завизжали, вглядываясь в пол в поисках змей. Возмущенный Мельников приказал посадить в карцер драчливых соперниц, а также старост уркаганок и «литерниц», как называли политических заключенных.

Старостой первых была крепкая, с хитрющим взором Надя-Кобел.

«Наверное, начальник хотел сказать – козел? – подумала Александра, которой еще предстояло узнать значение этого странного неологизма. – Но почему к женщине – слово в мужском роде?»

Сейчас, впрочем, было не до лингвистики.

Матеря на чем свет стоит соперниц, Надя-Кобел вышла из строя. Обе драчуньи последовали за ней с самым мирным видом.

– А где староста нового этапа? – грозно воззрился Мельников почему-то на Александру.

Она пожала плечами:

– У нас нет старосты, гражданин начальник. Мы только что прибыли и еще не выбрали…

– Вам что, верховный совет выбирать? – прервал ее Мельников. – Ишь, выборы им понадобились! По какой статье?

Глаза его не отрывались от Александры.

– У меня нет статьи, – со вздохом, как о неизлечимой, но привычной болезни, сообщила она. – Определение – КРД.

– Ежу понятно, что КРД, – проворчал Мельников. – У тебя КРД на лбу написано! Ты будешь старостой!

– Прошу мне не тыкать, гражданин начальник, – тихо сказала Александра, которая хоть и устала от этой бесполезной деятельности – перевоспитывать энкавэдэшных невежд, – за которую не единожды была наказана, а все же решилась на очередной рискованный шаг, тем паче – все равно карцер ждет.

– Извольте проследовать в карцер! – мягко сказал Мельников, показав таким образом, что ему не чуждо чувство юмора.

Карцера, собственно, было два. В один важно проследовала Надя-Кобел, прихватив с собой одну из Кармен по имени Нюрка – малокровную блондиночку.

– Совет да любовь, – проворчала стоящая рядом с Александрой зэчка.

Кое-что начало проясняться…

Другой карцер – помещение только что построенное, напоминавшее каменный мешок, в котором со стен текла вода, – пришлось обживать Александре и Кармен по имени Клавка. Помня о Кларе Черкизовой, Александра очень благоволила ко всем носительницам этого имени. Она приветливо улыбнулась Кармен и спросила, кого, собственно, любит Сашка-парикмахер. У той сделалось озадаченное выражение лица:

– А хрен его душу знает! Может, и никого. А может, обе по сердцу.

При этих словах Александра с невероятной отчетливостью увидела перед собой девушку в платочке, похожую на горничную из хорошего дома, и вспомнила, как она, тогда еще Сашенька Русанова, расспрашивала ее на Острожной площади:

– А тот молодой человек, он-то в кого влюблен? В вас или в эту, как ее там, ехидну Раиску?

Девушка, помнилось Александре, призадумалась так крепко, что даже лобик наморщила. Подумала-подумала, повздыхала-повздыхала, а потом растерянно проговорила:

– Так ведь он, бедолага, небось и сам не знает. Наверное, совсем с разума сбился, на части разорвался: и та по сердцу, и другая!

– Так не бывает, – покачала тогда головой юная, неопытная Сашенька Русанова. – Говорю вам, так не бывает!

– Много ты знаешь! – хмыкнула девушка. – Не бывает… Как же иначе быть может, коли мы с Раиской обе-вместе свечки Варваре-великомученице на любовь до гроба ставили и молебны за здравие заказывали! А если в часовне Варвары-великомученицы – вон в той, в кирпичной, что на Варварке, – поставить свечку на смертельную любовь, а потом молебен во здравие своего милого заказать, он в тебя непременно влюбится по гроб жизни. Не слышала, что ли?

И Александра сейчас взяла да и рассказала Клавке ту старинную историю. Та зачарованно выслушала и понимающе покивала:

– А что ты думаешь? Такое сплошь да рядом случается. Мужики – они страх до чего неверные! Наша-то сестра как в кого сердцем вопьется, так и держится, держится за своего единственного, а они, мужики, я говорю, ну чисто петухи, козлы и обезьяны! Эх, жаль, шибко далеко та часовня. Я б тоже свечку поставила, даром что все это – опиум для народа… Ну ладно, теперь спать давай, подруга. У тебя есть чем накрыться?

Александра пожала плечами – ее бушлат остался в бараке.

– Ложись к стенке, – скомандовала Клавка, указывая на дощатые нары, – да ко мне крепче жмись, так и согреемся. Ты не бойся, я к бабам равнодушная!

Может, следовало испугаться или нравственно ужаснуться, но Александру почему-то обуял нервический смех. Клавка некоторое время глядела на нее насупясь, а потом тоже стала мелко хихикать. Так они какое-то время смеялись да смеялись, но вскоре усталость взяла свое, и Александра, согревшись, уснула за Клавкиной плотной спиной и под полой бушлата, которым та ее накрыла.

Утром, разминая косточки и потягиваясь, Клавка проговорила, зевая:

– Ну чисто с маманьей родной переночевала. До чего тепло было! Тебе сколько лет, а?

Александра посчитала и ужаснулась. Однако врать постыдилась и призналась:

– Сорок два.

– Ну, ты еще молодая, – великодушно сказала Клавка. – Моей маманье шестьдесят. Должно быть так, коли жива. Давненько я о ней ничего не слышала… У нее нас шестеро, я последыш. Поскребыш нежданный. Оттого, видать, и уродилась такая шалавая, прочие-то люди как люди… Ладно, ты вот что: если что не так, сразу мне пожалуйся. Я тебя из любой беды выручу. Мы, «люди» [4] , посильнее, покрепче, чем ваши контрики. И начальство нас побаивается. Вы – народишко безнадежный, а мы на перековке, из нас еще можно сделать полноценных членов общества!

При последних словах она сделала такой жест, что Александра сперва оторопела, а потом покраснела.

– Нет, – с ноткой жалости сказала Клавка. – В маманьи ты мне не годишься. Тебя саму еще учить да учить! Но в обиду я тебя не дам, помни!

К вечеру гнев Мельникова прошел, и драчуний, а также проштрафившихся старост водворили обратно в зону.

– Построиться! – скомандовал начальник. – Нашему лагмедпункту, попросту говоря санчасти, нужны квалифицированные медработники.

По рядам прошел шорох.

– Тихо! – рыкнул Мельников и повторил: – Ква-ли-фи-ци-ро-ван-ные, говорю я! Никакой самодеятельности! Там два профессора, они всякий обман живо раскусят. И если кого вернут как несправившегося, того сразу в карцер. Так что кто здесь квалифицированный?

Ряд женщин весь качнулся вперед, потом отпрянул, выровнялся – и впереди оказалась одна Александра.

– Во, глянь! – восторженно воскликнула Клавка. – Ну я ж говорю: чистая маманья!

Так Александра была зачислена в медсестры «лагмедпункта, попросту говоря – санчасти» и получила прозвище Маманья.

Наутро Мельников велел ей прийти познакомиться с докторами.

– Ленинградские они! – выдохнул он почтительно, прижмурив глаз. – Самые настоящие!

«Надо же! – изумилась Александра. – Он их уважает! Не только уркаганских, но и ленинградских уважает!»

Она уже прошла полпути до санчасти, когда заметила – что-то изменилось по сравнению со вчерашним днем. Что-то лишнее появилось вокруг… Да вот что! Еще один забор ставят вокруг зоны. Дощатый, да такой высокий, что весь лес закрыт будет. А лес-то красивый…

Оглянулась на конвойного, провожавшего ее:

– Забор строят? Зачем?

– Затем, что война, – наставительно сообщил конвоир. – Чтобы вы не сбежали к противнику, вот вам забор.

– Какая война? Давно? С кем? – не поверила Александра.

– С немцем…

Так она узнала о войне, которая шла уже который месяц. А они-то голову ломали, отчего здесь репродукторов нет на столбах. Оказывается, их сняли, потому что война.

* * *

Спустя час Ольга перешла поле и приостановилась на краю отсыпанной щебенкой дороги. У нее так теснило в груди, словно все это время она ни разу не перевела дух. Да и в самом деле – с замиранием сердца наклонялась над лежащими людьми и с тем же замиранием выпрямлялась, снова и снова не находя признаков жизни. Так и не нашла никого живого. Десять мертвых лежали на том поле. Четверо мужчин, шесть женщин.

– Схожу в церковь в Высокове и поставлю десять свечек за упокой, – пробормотала она и испугалась звука своего голоса. Показалось, она кричит… Да нет, это не она, это со стороны завода доносятся крики, нет, вопли, стоны, рыдания…

Ольга, мелко, трудно дыша, повернулась и посмотрела на черно-красное облако, которое по-прежнему реяло над развалинами завода. Правда, теперь сквозь него можно было что-то разглядеть. Вокруг теснились пожарные и санитарные машины, а вместо завода был огромный котлован, из которого торчали доски от деревянных перекрытий. Вверху дыбились горы покореженной железной арматуры, балок, врезавшихся друг в друга. Ольга не поверила глазам, когда увидела людей, висевших на этой арматуре, защемленных ею за руки, ноги, туловища.

Некоторые были неподвижны, некоторые бились в железных тисках.

Ольга зарыдала в голос и кинулась вперед. Завод уже оказался оцеплен милицией и солдатами, но какой в том был смысл, если пропускали всех, кто хотел и мог помочь несчастным? Ольгу пропустили сразу, как только она сказала, что медработник. Правда, ее медицинским знаниям тут не нашлось применения. Она только и могла, что таскала какие-то обломки стен, доски, тянула из развалин людей, живых и мертвых.

Вокруг котлована кипело море народу. Здесь успели собраться уцелевшие рабочие завода, жители соседних деревень, тех же Дубёнок, медработники со «Скорых», солдаты. Они вытаскивали из-под обломков уцелевших людей. Некоторые были так крепко защемлены железными балками, что требовались сварочные аппараты, чтобы их вытащить. И все время из-под обломков, из глубины завалов доносились стоны и крики, но добраться до этих людей было невозможно, они были обречены.

Как всегда, нашлись те, кто знает все больше и лучше остальных. Говорили, что все фашистские самолеты, прорвавшиеся к городу, были без опознавательных знаков, оттого и запоздало оповещение ПВО. Говорили, что штурман, конечно, рассчитывал сбросить бомбу на центральную часть завода, чтобы вывести его из строя. Однако силой ветра бомба была отнесена на несколько метров вперед и уничтожила цеха с работавшими в них людьми.

То и дело выкрикивали имена тех, кого находили живыми или мертвыми. Ольга слышала, как назвали фамилию директора завода Кузьмина, главного энергетика Филиппова, начальника телефонной станции Петрова, редактора многотиражной газеты «Ленинец» Сердитых, начальника отдела кадров Конюхова. Число погибших подходило к сотне, а уж раненых-то и вовсе было не сосчитать.

Стемнело. Котлован окружили автомобили со включенными фарами. Спасательные работы продолжались.

– Девушка! – Кто-то дернул Ольгу за рукав. Она оглянулась, отвела от лица сбившийся, забитый пылью платок. – Вы не видели тут… Ольга?! Ты?!

Голос показался знакомым. Ольга протерла запорошенные кирпичной пылью и известкой глаза.

Это был Николай Монахин.

– Оля… Ты жива!

Он стоял и растерянно улыбался, до нелепости внушительный и нарядный в своей шинели с голубыми петлицами.

– Оля!

Схватил ее под руку, повел прочь от котлована. Она еле передвигала ноги, спотыкаясь, чуть не падая. Упала бы, но Николай держал крепко.

– Погоди, куда ты меня тащишь?

– Домой.

– Я не могу уйти! Там люди!

– Ты что, не слышала? Подъехали новые бригады спасателей. Передавали же по радио, что все, кто начал работать днем, могут разъезжаться по домам, отдыхать. Не слышала?

– Нет. Я ничего не слышала.

В самом деле, так стучала кровь в ушах, что немудрено было не услышать ничего другого…

– Да ты еле стоишь! Господи, бедная моя… Поехали. У меня здесь машина.

– Какая?

– Ну какая… Какие машины бывают? На четырех колесах! Притормозил какую-то полуторку, дал шоферюге денег. Надо надеяться, дождется, не удерет.

– Ты как здесь оказался?

– Тебя искал.

– Меня?!

– Ну да! Ты ведь уехала утром. Всем известно, что Лензавод разбомбили. Твои там с ума сходят.

– Откуда ты знаешь?

– Да я приехал к вам, а тетя Люба почти без сознания от слез, за день постарела до неузнаваемости, у деда сердечный приступ. Их там какая-то тетка отхаживала, которая вместе с тобой была на строительстве укреплений – их, оказывается, всех оттуда вывезли, новую смену послали. Сказала, что надо на работу в госпиталь выходить, там начальство удивляется, отчего тебя нет, послало ее искать тебя.

– В госпиталь? – растерянно повторила Ольга. – А я думала, меня выгонят… я другую работу стала искать…

– Да, мне говорила тетя Люба, – с досадой сказал Николай. – Что за глупости с этой твоей работой!

– Как – глупости? – Ольга от изумления даже остановилась. – А на что мы жить будем, если я не стану работать? Что же, с голоду умирать?

– Да зачем же с голоду? – Николай остановился, резко повернул Ольгу. Прижал к себе, сдвинул несчастный тети-Любин платок, превратившийся в грязную тряпку, сплошь забитую кирпичной пылью, отвел со лба грязные пряди. – Господи, какая ты… Что за напасть на меня напала? Как ни встречу тебя, ты страшнее черта: то с окопов, то здесь роешься. А мне никого, кроме тебя, не нужно, понимаешь? Идти по жизни только с тобой хочу! Думаешь, я зачем приехал к вам сегодня? Я свататься приехал! Замуж тебя звать! Ты меня выгнала в прошлый раз, гадостей наговорила, а я не могу без тебя. Будь моей женой!

Ольга вдруг так ослабела, что почувствовала: еще мгновение – упадет без сознания. Ноги подкашивались. Она почти висела на руках Николая. Он отпустит – она упадет.

И все же слабо пробормотала:

– Отпусти. Сейчас не время об этом говорить. И не место. Давай хотя бы отойдем подальше.

– Да какая разница, когда и где об этом говорить?! Сейчас везде война. Везде одинаковая война! А жизнь идет, не останавливается.

«Как не останавливается? – смятенно подумала Ольга. – А у тех людей, которые остались в поле лежать убитыми, разве она не остановилась? И у тех, кого мы вытаскивали из-под развалин? Неужели Колька не понимает? Или это потому, что он летчик? С высоты не видно земли, не видно мертвых!»

И все же Николай послушался – умолк, пошел к дороге, пробираясь среди множества машин, по-прежнему поддерживая, почти таща Ольгу.

– Да где она, та полуторка? Ага, вон! – замахал свободной рукой. – Эй, вот я!

– Летчик? – раздался рядом хриплый мужской голос. – Ты летчик, да?

– Ну… – Николай оглянулся на вцепившегося в его рукав невысокого мужчину в ватнике и глубоко надвинутой кепке. Даже в мечущемся свете фар было видно, что его лицо и одежда забиты кирпичной и известковой пылью.

«Вот и я такая же», – равнодушно, устало подумала Ольга.

– Ле-етчик… – протянул мужчина. – Ишь, какой ты пышный! Истребитель, да? А почему ж ты их не истребил, тех, которые нас сегодня истребили? А? Или ты в казарме водку пил, пока нас тут заживо на части рвали? Где вы были, истребители? Почему город грудью не защитили, а, сталинские соколы? Мать вашу в задницу вместе со Сталиным!

– Ты думай, что говоришь, дядя! – рявкнул Николай, отталкивая напиравшего на него мужчину. – За такие слова можно, знаешь…

– Что? – тихо спросил тот. – Можно – что? Чем ты меня еще напугаешь, когда у меня под развалинами две дочери остались? Они, девчонки, вкалывали до седьмого пота, до кровавых мозолей, чтобы нашу армию и флот содержать и кормить. Защитников своих! А где вы, защитники? Нам всегда говорили: наша армия – армия героев, воевать будем малой кровью на вражеской территории, а Гитлер – сволочная мелюзга. А что теперь?! Война у нас на задах, сволочная мелюзга бьет нас насмерть, а герои спиртягу хлещут, пока нас тут убивают!

– Тебе дыхнуть, что ли? – клокочущим голосом, видимо, сдерживаясь из последних сил, прорычал Николай. – Какую спиртягу? Чего несешь? Да если хочешь знать, к городу сегодня сто пятьдесят бомбардировщиков рвались! Сто пятьдесят, понимаешь? А прорвались только четырнадцать! Ты думаешь, кто их не пустил, всех остальных? Мы, истребители. В том числе я.

– Только четырнадцать? – спросил мужчина. – Да ты что, спятил, командир? Какие четырнадцать? Нам одного хватило, видишь? Он две бомбы сбросил – всё! Он знал, куда летел, знал, куда бросал. Почему его пропустили? Почему ты его пропустил?

– Да я в бою был до последнего патрона! – крикнул Николай. – Понял? Я на гашетку давил до тех пор, пока из ствола пар не повалил! Только когда понял, что стрелять нечем, тогда и ушел на аэродром. Что ж мне было делать, если боеприпасы кончились? На кулачках с фашистом драться? Да откуда ж я знал, что он, сволочь такая, сбросит бомбы на цеха с людьми?!

– А ты, конечно, думал, что он их в Волгу бросит, аккурат посредине… – кивнул мужчина. – Ты думал, он эти бомбы несет, чтобы рыбку глушить…

– Да ладно издеваться, – буркнул Николай, – здесь, на земле, вы все горазды на подвиги, а ты там, в небе, попробуй-ка… Без боеприпасов попробуй! Оля, пойдем. Пойдем, говорю! Всех, знаешь, не переспоришь.

– Слушай, нет, ты погоди… – твердил мужчина, по-прежнему держа его за рукав. – Нет, ты мне объясни… Вот это девушка твоя, да? Да?

– Невеста, – буркнул Николай.

– Я еще не… – начала было Ольга, но Николай так сильно стиснул ее пальцы, что она замолчала, ойкнув.

– Невеста, значит, – повторил мужчина. – Ладно, хорошо. Вот идешь ты со своей невестой по улице, и налетает на вас хулиган. В руке у него пистолет. И целится он в твою невесту. А у тебя оружия нет. Что ты сделаешь, а? За милицией побежишь?

– Да я за нее жизнь отдам! – с яростью проговорил Николай, кивнув на Ольгу. – Жизнь отдам, и никакого оружия мне не понадобится! Руками буду рвать и зубами!

– Жизнь отдашь, значит? – повторил мужчина. – А ты на нее посмотри. Посмотри, ну! Ты сейчас ее откуда уводишь? Из парка на Откосе? Из кинотеатра «Рекорд»? Из Дома культуры имени Свердлова? Нет, милок! Ты ее уводишь от разбомбленного завода. Ты на нее посмотри! Она здесь была, когда бомбежка началась. Была ты здесь? – резко повернулся он к Ольге.

Она кивнула.

– Была, я так и думал… Была, только чудом спаслась. А ведь могла там, – он кивнул в сторону страшного котлована, – лежать. Вместе со всеми… вместе с моими… С дочками моими! Что ж ты не кинулся ее защищать? Что ж ты не рвал руками и зубами того фашиста, который летел ее убивать? А?!

– Так я ж не знал, что она здесь! – обиженно, как мальчишка, выкрикнул Николай – и осекся.

– Эх, летчик ты, летчик… – пробормотал мужчина, тяжело опуская голову. – Ну ладно. Иди, живи… живи, если сможешь… Иди вместе со своей невестой.

И он, махнув рукой, понуро зашагал к котловану.

– Мать твою! – рявкнул Николай. – Да что ж такое творится, а? Да я… да мы… – Он захлебывался от возмущения. – Вот же люди, а?! Ну в чем я виноват? Этак он меня будет винить за то, что фрицы пол-России уже захапали! Ладно, черт с ним! – Он погрозил в сторону котлована кулаком. – Черт с ним! Вот гад, всю душу оплевал… Пошли, Ольга. Да идем мы, идем! – крикнул, услышав нетерпеливый гудок полуторки.

– Иди один, Коля, – сказала Ольга и с силой выдернула свои пальцы из его ладони. – Иди один!

– Как это? – спросил Николай непонимающе. – Куда идти?

– По жизни, Коля, – ответила она через плечо. – По жизни один иди. Без меня. Не была я твоей невестой и не буду никогда, понял? Прощай!

И, отпрянув от него, смешалась с толпой, окружившей котлован.

* * *

– А не получится так, как в прошлый раз? – спросил Поляков.

– А как было в прошлый раз? – оглянулся на него сидевший на переднем сиденье подполковник Храмов, заместитель начальника отдела. Он был переведен в Энск всего две недели назад и, понятно, мог не знать о том, что случилось до него.

Водитель Тарасов, мигом сообразивший, о чем речь, хихикнул – впрочем, почтительно, едва слышно, исключительно ради того, чтобы создать у своих пассажиров впечатление, что он не просто винтик своего автомобиля, но человек, облеченный особым доверием начальства и посвященный во многие такие дела, в которые – вы только подумайте! – не посвящен и сам товарищ подполковник. Ну что ж, поскольку Тарасова в ведомственном гараже на улице Воробьева с «эмки» пересадили на «Паккард», ясное дело, что особого доверия он вполне достоин.

– Был случай в Запалихе, – пояснил Поляков. – Как раз накануне фашистские самолеты к Энску прорвались, кружили над Автозаводом, но отбомбиться не удалось: кого сбили, кто ушел. И вот один из этих ушедших промчался с ужасающим грохотом над Запалихой и скрылся. Уже наступали сумерки. Бабенки, которые прятались в подполах да под крылечками, высунулись – и увидели на фоне серого неба над кронами деревьев парашют с темным силуэтом. Решив, что это диверсант, подняли весь боевой состав деревни и по телефону вызвали нас.

– Какой же там боевой состав? – удивился подполковник.

– Ну, бабы, мальчишки – известно какой, – пожал плечами Поляков. – Вдобавок у них там жил некий престарелый вояка – ветеран Гражданской. Работал в школе инструктором военной подготовки, учебное ружжо у него сохранилось – времен империалистической войны. Выстроив бабенок у крыльца конторы, стал он их обучать, как обращаться с оружием…

– С этим ружжом , что ли? – усмехнулся Храмов.

– Ну да, что имелось в наличии, то и осваивали. Наконец ветеран счел боевую подготовку законченной и повел группу захвата в лес. Всю ночь его команда прочесывала лес, и только когда стало светать, на одном из деревьев кто-то увидел парашют с длинным узким цилиндром зажигалки. К счастью, она не взорвалась. На фоне вечернего неба зажигалку приняли за человека. Так что обошлось!

– Комедия… – пробормотал подполковник.

Поляков кивнул, подумав, что для него та поездка обернулась трагедией – трагедией в Кузнечной пристани. И в очередной раз проклял себя за то, что не вырвался к дяде Грише раньше, не увез его со строительства укреплений.

Вместо него вывез оттуда Ольгу Аксакову.

«Интересно, уехала она из города или вернулась в госпиталь? Теперь многие уезжают, после того, как разрешили свободную эвакуацию женщин и детей. Раньше-то эвакуация запрещалась под страхом репрессий! Это и называется – хорошая мина при плохой игре. Оставить детей и женщин под бомбами – значит признать, что мы непобедимы. Чушь собачья!»

Как всегда, от таких мыслей взяла тоска, и Поляков уставился в окно, будто надеялся разглядеть там что-то веселое.

Какое веселое в этакое непогодье?!

Стекла машины затянуло рябой пеленой. Зима наступала, отступала, снова наступала. То ли никак не могла одолеть осень, то ли ленилась войти в силу. После первых заморозков потеплело, на деревьях кое-где еще держались зеленые листья. Они были накрепко прихвачены морозом и увяли, однако впечатление производили нарядное, этакий привет минувшего лета. Ближе к концу декабря вдруг захолодало, выпал снег, но тетя Паша, соседка Полякова, уверенно говорила: «И этот сойдет, только третий ляжет!» Так и вышло: внезапно потеплело снова, дождь схватился со снегом и пересилил его, снова кругом сделалось грязно, скользко и зябко. Декабрь называется!

Машину занесло.

– Ну и дорога, – виновато пробормотал Тарасов, выравниваясь.

– Ну и бездорожье, – уточнил подполковник. – У вас есть закурить, майор? Забыл папиросы.

Поляков протянул пачку «Норда».

– Ишь ты! – удивился Храмов. – В спецторге брали?

– Да.

– Надо жену туда отправить. Самому недосуг. Да и ей, правда, тоже. Она учительница, вечно времени нет. Чуть что – «у меня тетрадки», «у меня классный час…». Конечно, новое место, новая школа. Совершенно забросила мужа, – проворчал подполковник, без малейшего, впрочем, оттенка раздражения. Видно было, что он любит жену и гордится тем, что «у нее тетрадки, у нее классный час». И даже то, что она «забросила мужа», его нисколько не злит.

– Мне проще, – усмехнулся Поляков. – Соседка в спецторг бегает. Она пенсионерка, для нее это развлечение.

«А вдобавок перепадает от пайка», – не сговариваясь, подумали все.

Ну так само собой. А что такого? Дело житейское, особенно сейчас, в войну.

– Вы не женаты? – спросил подполковник.

– Нет.

– А что так?

– Да так как-то, – пожал плечами Поляков. – Не нашел еще.

– Или вас не нашли, – сказал подполковник.

– Или, – согласился Поляков.

– Вам лет сколько? – спросил Храмов.

– Я с седьмого года.

– Ого! Тридцать четыре! Как же вас еще никто не поймал на крючок? – удивился подполковник.

– Не могу знать, товарищ подполковник! – холодно ответил Поляков, и Храмов счел нужным как можно глубже затянуться, чтобы скрыть неловкость: ему очень откровенно дали понять, чтобы не лез не в свои дела.

Тарасов, который отлично знал, что поголовно все незамужние буфетчицы, телефонистки, машинистки и прочий женский состав Энского управления НКВД (и от них не отстают дочки и сестры сотрудников) не просто беспрестанно закидывают крючки, но и ставят сети, чтобы уловить в них майора Полякова, покосился на него в зеркало со скрытой насмешкой. «Такого небось поймаешь! – думал он. – И что бабы в нем находят? Тощий, злой, глаз черный, как у дьявола… Бабы ласку любят, что кошки, а от этого разве дождешься ласки?! А вот знать бы, что у него с той, которую мы из Кузнечной пристани увезли? Уж больно страшная она была по сравнению с нашими-то кралечками… Ох, Тасечка-буфетчица, ох, спасу нет… Вот кралечка! Так бы и сожрал всю! Как она за ним увивается, за этим майором, а он будто каменный!»

Машину снова занесло, и Тарасов, позабыв про каменного майора Полякова и Тасечку-буфетчицу, стал внимательней смотреть на дорогу.

Пассажиры курили молча, размышляя о том, что предстоит…

Час назад из Чкаловска сообщили о появлении самолета, который сбросил четверых парашютистов. Их не заметили – стояла глубокая безлунная ночь, – однако под утро в райотдел милиции, не сговариваясь, порознь явились трое из них. Явились с повинной – заброшены из тыла врага с целью осуществления разведывательной и диверсионной деятельности. Четвертый парашютист исчез.

Поисковая группа вышла в лес. Храмов и Поляков должны были работать со сдавшимися парашютистами.

Скоро «Паккард» и следующая за ним «эмка» с другими сотрудниками НКВД остановились возле двухэтажного каменного дома в Чкаловске. Полякова отвели в неуютный, плохо освещенной кабинет. В соседнем кабинете устроился Храмов.

Парашютистов приводили по одному, но они были похожи: серолицые от усталости и страха, с воспаленными от бессонницы глазами. И вопросы им задавали похожие:

– Ваши фамилия, имя, отчество?

– Место рождения?

– Где призывались в армию?

– Кто из родных жив, чем занимаются?

– С каким заданием прибыли? Где проходили подготовку?

– Кто руководил вашим обучением?

– Назовите четвертого в группе. Опишите его.

Торопились: этот четвертый, находившийся невесть где, тревожил. А ведь у него рация. Он может связаться со своим центром и сообщить, что трое его спутников исчезли, вполне возможно, перебежали к большевикам. Между тем Полякову и Храмову, ведущим допросы агентов, было с самого начала предписано: искать среди них человека, который готов был бы вести двойную игру, работать на советскую разведку, посылать немцам дезинформацию.

Возможно, эти трое просто хотели спасти свои жизни. В таком случае их ждал только лагерь. Но у того, кто решился бы стать «двойником», появлялся шанс другого исхода.

В углу кабинета, в котором работал Поляков, за отдельным столом сидел младший лейтенант Пестряков. Он вел протоколы допросов. Вообще-то это был неплохой парень, не злобный, не завистливый, не скрытый стукач. Если уж говорят, что сослуживцев, как и родителей, не выбирают, Поляков считал его наименьшим злом и сначала был даже рад, что ему в помощники определили именно Виктора Пестрякова. Но сейчас Пестряков мешал, страшно мешал. Его неприкрытое, нескрываемое отвращение к людям, которые позволили врагу взять себя в плен, а потом дали согласие сотрудничать с ним, отражалось на его лице и наводило тоску на парашютистов. Наводило их на сожаления, что поддались порыву, что сдались, что откровенничают теперь, душу выворачивают наизнанку перед энкавэдэшниками. Какой смысл, если им все равно не верят и не поверят? Используют, выкачают сведения – да и шлепнут тут же, в Чкаловске, даже в Энск не повезут…

Они замыкались, они замолкали, они впадали в истерику.

Полякова так и подмывало выгнать младшего лейтенанта, но он не мог. Во-первых, нужен был секретарь, а кому попало такое дело не доверишь. Во-вторых, согласно жестким правилам, еще более ужесточившимся в военное время, работать с перебежчиком один на один не имел права ни один из сотрудников. Начальство боялось обратной перевербовки. В том смысле, что вдруг не мы их, а они – нас…

Приходилось терпеть Пестрякова. Все, что мог Поляков сделать, – это переставить стул, на который усаживали парашютистов, так, чтобы они не видели негодующей физиономии младшего лейтенанта.

Вообще-то судьбы этих троих складывались примерно одинаково: попали в окружение, пытались выйти, потом – внезапный налет «превосходящих сил противника», ранение и плен. Сорваны знаки различия, снят ремень, вчера ты еще был солдатом, а теперь стал пленным, у которого нет ни имени, ни фамилии – только номер. Номер лагерника.

В лагерь, где держали пленных, часто приезжали вербовщики. Кто-то проповедовал господство немецкой расы над миром, пророчил скорейшее уничтожение «недочеловеков». Чтобы получить пропуск в «человеки», следовало немедленно пойти служить фашистам. Приезжали русские из эмигрантов или добровольно сдавшихся еще в начале войны, бывшие офицеры, призывавшие вступать в РОА – Русскую освободительную армию. Иногда пленных просто вызывали из строя наудачу и били смертным боем – до тех пор, пока они не соглашались поступить на службу рейху.

В общем-то, выбор был невелик: предательство или смерть. Ну, не убьют сразу, все равно сдохнешь в этой ржавой колючей паутине, которая оплела лагерь со всех сторон, загнешься в бараке от голода и холода, а не то подстрелят тебя из пулемета, который стоит на вышке: ствол его денно и нощно смотрит на толпу узников. Выбор был невелик, и многие соглашались. Кто-то из страха, что убьют за отказ. Кто-то из невыносимости жизни в лагере. Кто-то ненавидел Советскую власть и готов был на все, чтобы расквитаться с ней за все обиды, которые от нее претерпел. Обид было много, и таких, что смыть их можно было только кровью «жидов та коммуняков». Как правило, такие люди сами сдавались в плен и служили фашистам надежней других.

«Я был бы среди них», – думал Поляков, который с самого начала войны не переставал подавать заявления с просьбами, а потом и с требованиями послать его на фронт. Судьба их постигала та же, которая в свое время постигла приснопамятное заявление об отправке в Испанию. Поэтому он и подумал: «Я был бы среди них!»

Почему-то вдруг стало тошно от этой мысли…

Поляков отогнал ее и продолжал слушать человека, который назвался Михаилом Климовичем Каменевым. Он был радистом. По фальшивым документам – Михаил Михайлович Фомин. Позывной – Проводник.

Никто из перебежчиков не запирался, все говорили откровенно, однако в словах этого Проводника ощущалась особая искренность. Не истерический надрыв, а твердость. Он рассказывал о том решении, к которому пришел он и, наверное, другие – судя по поступку его товарищей по группе, немедленно после приземления пришедших в милицию. Решение было такое – завербоваться, чтобы выжить. Пройти обучение, быть заброшенным в советский тыл – и явиться с повинной. Может быть, поверят. Может быть, сохранят жизнь. А нет – эти люди считали, что лучше умереть на Родине.

На Родине!..

В сталинском лагере, который они считали роднее фашистского.

Поляков за долгие годы своей жизни «в тылу врага» (так он называл это про себя) привык отменно контролировать мимику и выражение глаз. Да уж, Пестрякову до него было далеко, как до небес.

Умереть на Родине…

Родина. Россия.

Мать-и-мачеха. Это не цветок. Это Россия!

И снова тоска, словно раскаленная игла, кольнула Полякова в сердце. Та самая тоска, которая терзала его уже давно. С июня месяца. С двадцать второго числа.

И привычным усилием воли он вырвал эту иглу.

– Продолжайте, Проводник, – только и сказал он, и сидящий перед ним человек как должное воспринял то, что его называют не по фамилии (и, уж конечно, не по имени-отчеству), а кличкой, присвоенной ему фашистами.

Теперь он рассказывал о разведывательной школе для подготовки диверсантов из числа советских военнопленных.

Поляков уже слышал о ней. Приходила информация из Москвы. Школа была создана адмиралом Канарисом в окрестностях Варшавы (в местечке Суленовек, на улице Падеревского) еще в октябре 1941 года. Она, как и другие разведшколы, предназначенные для подготовки агентов к работе в советском тылу, находилась в непосредственном подчинении у действовавшего на Восточном фронте разведывательно-диверсионного органа, условно именуемого «штабом Вали». Выходило, что Проводник и его спутники были чуть ли не первыми «выпускниками» разведшколы. Сведений о ней пока еще было мало, только самая общая информация, поэтому Поляков слушал Проводника особенно внимательно.

Штаб и канцелярия школы располагались в белом четырехэтажном здании бывшего приюта для престарелых, а для общежитий и классных помещений будущих диверсантов и разведчиков (их было около трехсот пятидесяти человек) построили деревянные бараки в сосновом лесу по другую сторону улицы Падеревского. Общежития разведчиков-ходоков и разведчиков-радистов были отдельными и отгорожены забором. Немецкие офицеры и солдаты караульной команды обитали на даче, некогда принадлежавшей самому гетману Пилсудскому.

Проводник рассказывал, что штаб снабжен мощной радиостанцией – вокруг высятся шесть радиомачт. Обучением разведчиков-радистов руководил инструктор по радиоделу, которого все называли просто Готлиб. У него когда-то была перебита правая рука, она неправильно срослась, так и оставшись согнутой в локте. Коренастый брюнет с маленькими, узко сдвинутыми к переносице глазами, он работал левой рукой – работал, что называется, круглосуточно! Готлиб не покидал территорию школы, его редко видели во дворе – он проводил все время в классе, изводя курсантов своим педантизмом, добиваясь четкой работы на высоких скоростях.

– У нас болтали, от Готлиба сбежала молодая жена из-за того, что добрую половину медового месяца он провел за ключом, – с усмешкой сказал Проводник. – Но учить он умел, что да, то да. Он выработал у нас отличный профессиональный почерк.

– И у вас тоже? – спросил Поляков.

– И у меня.

Проводник продолжал рассказывать о разведшколе.

На ее территории стояло двухэтажное каменное здание. На втором этаже находилась специальная мастерская, где фабриковали фальшивые документы для агентуры, забрасываемой в советский тыл. Имелась здесь и фотолаборатория.

Для создания фальшивых документов была создана специальная команда «1 Г». В нее входили несколько немцев – граверов и графиков – и русский «консультант» – военнопленный, знающий советское гражданское и военное делопроизводство. Команда «1 Г» собирала и изготовляла наградные знаки, штампы и печати. Однако ордена и бланки паспортов и партбилетов команда «1 Г» получала из Берлина.

Судя по тем документам, которыми снабдили Проводника и его «товарищей по работе», качество подделки было отменное. Поляков поклялся бы, что на первый взгляд их почти невозможно отличить от настоящих. Диверсанты были также отлично экипированы. При «штабе Вали» имелись склады, портновская и сапожная мастерские, которые и снабжали агентуру военным обмундированием и гражданской одеждой.

Некий отдел «Вали-2» также приложил руку к подготовке и экипировке группы Проводника – их обучили диверсионным и террористическим действиям, снабдили взрывчаткой и детонаторами.

Словом, снарядили на славу!

Диверсанты должны были работать попарно. Проводник – радист с передатчиком, его напарник – «ходок», в задачу которого входило собирать и обрабатывать информацию для передачи в «штаб Вали».

Проводник рассказывал, что сдаться своим решил сразу. И притворялся изо всех сил убежденным врагом Советской власти. Заодно присматривался к «однокурсникам» – и не мог понять, кто притворяется так же, как он, а кто – искренний враг. Но общению во время обучения в школе тщательно препятствовали. О том, куда и с кем в паре будут забрасывать, стало известно только перед самым вылетом. В самолете диверсантов было четверо, а при них находился инструктор, который пристрелил бы любого при малейшем подозрении, даже при попытке начать что-то обсуждать между собой.

В каждой двойке имелись рация, фальшивые документы, запас продуктов и денег на первое время. Биографии диверсантов были тщательно продуманы. Агенты накрепко затвердили пароли, позывные, шифр. И каждый из них со страхом смотрел в будущее и на того человека, с которым теперь предстояло работать.

Проводник сказал: он даже не подозревал, что еще двое из группы решили вернуться к своим. Они очень хорошо притворялись. Четвертый, исчезнувший, казался ему проще. Проводник почти готов был довериться ему… К счастью, так и не решился.

Теперь этот четвертый исчез.

Из Энска прибыли новые люди, чтобы усилить группу поиска, а допросы перебежчиков после короткого ночного перерыва продолжились.

– Слышали новый анекдот? – спросил подполковник Храмов, когда они с Поляковым вместе курили на крыльце, прежде чем разойтись по кабинетам. – Гитлер смотрит на свой портрет и говорит: «Адольф, Адольф, что теперь с тобой будет?» А портрет утешает Гитлера, мол, ничего особенного, мы только поменяемся местами: меня снимут, а тебя повесят.

Поляков улыбнулся.

– Не смешно? – обиделся подполковник. – А по-моему, смешно.

В самом деле, было смешно, только Поляков никогда не смеялся громко. «Не умею, – сказал он одной даме, которая пыталась объяснить ему, почему надо хохотать, когда в фильме «Веселые ребята» все джазбандисты начинают колотить друг друга своими инструментами. – Не умею я смеяться от души!» – «А может, у вас и души-то нет?» – грустно спросила дама.

Это точно!

– Только не говорите, что вы его уже слышали, – продолжал Храмов. – Совсем свежий анекдот! Мне его сегодня утром рассказал адъютант начальника отдела, когда соединял с Энском.

– Товарищ полковник звонил?

– Да, звонил и спрашивал, как наши дела. Его Центр торопит… Знаете, что получается? Вся наша надежда сейчас на Каменева.

– На Проводника? – уточнил Поляков, сразу понявший, что имеет в виду подполковник.

Оказывается, ночью в Энске была получена шифрограмма из Москвы: во что бы то ни стало подготовить одного из агентов для связи со «штабом Вали». И понятно же: для того чтобы регулярно снабжать противника ложной информацией, сбивать его с толку, путать ему карты, нужен именно агент-радист, готовый работать под диктовку.

– Через два дня самое большее он должен выйти на связь с радиоцентром разведшколы. Подтвердить, что благополучно приземлился и нашел пристанище, сообщить свои координаты – словом, начать запланированную работу. А его напарник должен начать сбор данных. Ну, данные-то мы за него соберем как пить дать, – усмехнулся Храмов, – а вот радиосеанс нам не провести. Нужен почерк Проводника, тот самый почерк, который так тщательно ставил пресловутый Готлиб… Как думаете, можно с ним рискнуть, майор?

Поляков пожал плечами, отбросил окурок, закурил новую папиросу. Он настолько привык скрывать свои чувства от других, что подчас и сам не мог в них разобраться.

Радиоигра с участием Проводника… Это была отличная возможность не только для советской разведки поставлять дезинформацию фашистам и тем самым хоть в какой-то степени влиять на ход войны. Это была возможность также для него, Полякова, – установить наконец связь с тем миром, о котором он мечтал долгие годы.

С другим миром. Не советским, не большевистским. Не красным!

С другим миром. Но… с каким?

Раньше он знал ответ точно. С миром свободным. Война все переставила с ног на голову. Теперь, получается, он хотел установить связь с фашистами? Он хотел служить врагам?

Ну да, если их цели совпадали с его целями…

Если совпадали. А если нет?

Поляков отнюдь не был глупцом, он не обольщался. Освобождение России от «жидомасонского ига» меньше всего волновало Гитлера. Это самое «иго» заботило его лишь постольку, поскольку являлось препятствием на пути к мировому господству. Лишь постольку, поскольку «жиды и комиссары» управляли Россией. Ну да, они ею и правда управляли, они ее поработили… Но предположим, что фашисты победят пресловутых «жидов и комиссаров» с помощью своей могучей армии и русской «пятой колонны». Поляков был уверен, что таких, как он, много, куда больше, чем может показаться, и не все еще сгнили на Соловках или в вечной мерзлоте – они остались и в городах, и в деревнях, выжили, затаились, с нетерпением ждут глотка свободы. Вопрос только, что за свободу принесет им Гитлер. Да неужели он будет заботиться о возвращении самодержавного правления в России? О восстановлении ее церквей, старинных барских усадеб, дворянских гнезд, порушенных большевиками? О достойном почитании памяти тех, кто был уничтожен во время Гражданской и потом, в годы непрекращающегося красного террора, о возмещении утраченного их детям? Да Гитлеру плевать на будущее этой страны! Ему просто нужна богатая, непомерно богатая территория. Недра России, ее леса, ее земля. Колония, жалкая колония – вот какое будущее уготовано стране, которая была для Полякова чужой и враждебной всегда, всю жизнь. Против которой он боролся, как мог!

И вся его уверенность в праведности этой борьбы кончилась в октябрьский день, когда он закрыл глаза дяде Грише. Григорию Охтину, бывшему агенту сыскного отделения. Тому самому Охтину, который учил Георгия Смольникова, ставшего Егором Поляковым, ненависти, непримиримости, который вместе с ним лелеял планы мщения – а потом бросил его на произвол судьбы. Причем самым невыносимым было осознать, что Охтин покинул его не в тот миг, когда умер. Их пути разошлись, когда Охтин добровольно уехал на строительство укреплений. Он мечтал защищать страну, которую ненавидел!

Или… или все-таки любил?

Тот последний спор снова и снова вставал в памяти Полякова. И постоянно вспоминались слова Охтина: «Россия – одна. Мы можем быть только со своими – какими бы они ни были, главное, что с русскими, – или с врагами. Я не могу быть с врагами. Я не могу!»

«А я? – в отчаянии спросил себя Поляков. – Что со мной происходит?!»

– Ох, как меня беспокоит этот четвертый… – бормотал Храмов, который, не дождавшись ответа от Полякова, начал разговаривать сам с собой. – Что, если он дал сигнал провала? Сигнал провала… Но ведь и Проводник может его дать! С одной стороны, он пришел к нам по своей воле. Но ведь и в разведшколу он пошел по своей воле! И он явился со стороны врага… Кто может поручиться, что, выйдя на связь, Проводник не пошлет в эфир условный сигнал: «Обнаружен, работаю под диктовку»? Ведь он сам говорил, что в школе такой вариант предусматривался. На допросе он даже назвал этот сигнал. А что, если солгал? А если даже назвал верный пароль, разве не может он передумать и предать снова?

Поляков, слушавший его вполуха, вдруг вспомнил некий ляпсус, который произошел два года назад. 1 августа 1939 года была учреждена медаль «Золотая Звезда» – знак отличия для тех, кто удостоен звания Героя Советского Союза. Первоначально на обороте медали значилась такая надпись: «Герой СС» . Но уже 17 октября в газете «Известия» был напечатан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О дополнительных знаках отличия для Героев Советского Союза», и тут же давался рисунок новой награды, с ее описанием, в котором оговаривалось: на оборотной стороне медали надпись – «Герой СССР» .

Да, вовремя кто-то в верхах спохватился! Сейчас наши бойцы стоят против отборных частей эсэсовцев. Поди разбери, кто тут настоящий герой СС!

«Ну а кто я? – мрачно спросил себя Поляков. – Герой СС или Герой СССР?»

У него не было ответа.

– Да что вы все молчите, майор? – Нетерпеливый голос Храмова заставил Полякова вздрогнуть. – Я понимаю, у вас еще не укрепилось доверие к Проводнику, поэтому вы не решаетесь ответить, а между тем у нас нет времени на колебания!

«У меня разрушилось доверие к самому себе, вот поэтому я и не решаюсь ответить, – мысленно возразил ему Поляков. – А между тем у меня нет времени на колебания!»

– Я думаю, что с Проводником можно рискнуть, товарищ подполковник, – произнес он наконец вслух, стискивая в кулаке недокуренную папиросу и отшвыривая ее прочь. Сильно обожгло ладонь, но он даже не поморщился.

– Эка! – усмехнулся Храмов. – У вас был такой вид, словно с этим «Нордом» вы отшвырнули прочь все свои сомнения!

– Так точно, – ответил Поляков. Боль в ладони, боль в сердце – вот все, что осталось и от «Норда», и от сомнений. – Разрешите идти?

– Идите.

Однако уйти Поляков не успел. Ворота в заборе, ограждавшем райотдел со стороны леса, открылись. Въехала телега. На ней громоздился большой ворох соломы. Следом шли несколько человек, их Поляков узнал – это были люди одной из групп, посланных на поиски исчезнувшего парашютиста.

– Товарищ подполковник! – крикнул старший лейтенант, возглавлявший группу. – Разрешите доложить! Нашли!

И он махнул рукой на телегу.

– Там он. Вступил в перестрелку, ранил двоих наших. Ну и…

Он многозначительно развел руками.

– Хорошо, что нашли, – сказал подполковник. – Плохо, что «ну и…». – Он повторил жест, также махнув на телегу. – А рация?

– Рацию отыскали в болоте. При ней парашют. Он зацепился за сосну, а сама рация упала в воду. Не похоже, что он успел ее найти и подать сигнал.

– Отлично, если так! – радостно кивнул Храмов. – Идите к своему подопечному, майор, работайте. А я посмотрю на рацию, и если в самом деле все чисто, значит…

Он многозначительно умолк.

Поляков кивнул и ушел в кабинет, куда уже привели Проводника.

1942 год

– А вы знаете, Михаил Климович, – задумчиво сказал Поляков, – я еще ни разу в глаза не видел ни одного кавалера Железного креста.

– Во-во, – угрюмо отозвался Проводник. – Я тоже. И, знаете, нет никакой охоты его видеть. Я ведь в зеркало на себя смотреть не смогу!

– Тогда вам придется ходить с порезанным лицом, – серьезно сказал Поляков.

Проводник удивился и лишь через минуту улыбнулся:

– А, так вы шутите, товарищ майор… Никогда не слышал, как вы шутите или смеетесь!

– Да какие уж тут шутки? – усмехнулся Поляков. – Я и в самом деле ни разу в жизни не видел человека, награжденного немецким Железным крестом, а уж чтобы болтать с ним запросто…

Сообщение о том, что документы агента Проводника представлены на рассмотрение в наградной отдел «штаба Вали» и он может быть удостоен за успешную работу Железного креста, пришло из Варшавы вчера. Поводом для такой щедрости «штаба Вали» послужило то, что Проводнику «удалось» установить место на территории Энской области, где должна была формироваться крупная воинская часть, которой предстояло вскоре отправиться под Москву. Данные сведения и некоторые другие, передаваемые с начала года (о направлении движения воинских эшелонов, о строительстве аэродромов дальнего действия и тому подобные), позволяли сделать вывод: русские готовятся к мощному удару на Западном фронте. Следуя этим сообщениям, фашистское командование вынуждено было держать большие силы на Западном фронте, в то время, как наступление готовилось на Южном направлении. Именно туда шли эшелоны с танками, артиллерией, боеприпасами.

В мае Проводник сообщил, что, по его наблюдениям, в пятнадцати километрах к северо-востоку от Энска, на левом берегу Волги, построен новый военный аэродром. Прежде чем он отстучал свою радиограмму, в удобном месте была подобрана подходящая для аэродрома площадка, построены легкие маскировочные сооружения. Через некоторое время служба противовоздушной обороны сообщила, что разведывательные самолеты немцев аккуратно появляются над мнимым военным аэродромом, видимо, производя фотосъемку. Итак, сведения Проводника проверялись и уточнялись. А вскоре они были сочтены достойными доверия. Через несколько месяцев, в июне, прошла серия налетов фашистской авиации, и не один десяток тонн смертоносного металла был сброшен на пустое поле, застроенное деревянными домиками и там и сям затянутое маскировочной сеткой: ведь на пилотных картах под координатами, которые указал Проводник, было четко обозначено – «Milit?rflugplatz», «военный аэродром».

Теперь Поляков работал по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки. Подготовка информации для Проводника отнимала уйму времени, требовала внимания, сосредоточенности, четкости. Разумеется, он готовил ее не один: целый отдел Генштаба работал на удовлетворение непомерных и постоянно растущих аппетитов Варшавского разведцентра! Центральный аппарат госбезопасности по заданию Генштаба координировал работу таких же «проводников» во многих других районах страны. Так, получая сведения от своих агентов, фашистское командование составляло для себя стратегическую картину перемещения и сосредоточения советских войск. Ложную картину…

Энск привлекал к себе все большее внимание фашистов. Провинциальный, тихий городишко в войну сильно изменился. Увеличилось его население, количество транспорта на улицах выросло в сотни раз. Непрерывно здесь двигались колонны автомобилей, автобусов, мотоциклов. По Окскому мосту они шли непрерывной вереницей. И стратегические объекты возникали тут и там. Настоящие – и те, которые возводились только для сообщений Проводника.

При составлении этих сообщений учитывалось многое. Информация должна была быть интересной, значительной для врага, ведь только при таком условии агент мог получить новое задание, а значит – снова и снова дезинформировать противника, вводить его в заблуждение относительно планов советского командования – и нарушать планы его немецкого командования.

Ну что ж, это удавалось. Проводник беспрестанно получал очередные задания. Он был исполнителен: аккуратно и точно посылал в эфир радиограммы.

Теперь все трое – Храмов, Поляков и Проводник, – непосредственно связанные с двойной радиоигрой, почти не вспоминали, какие волнения доставил им первый сеанс связи, прошедший в декабре 41-го…

Сеанс был назначен на шесть утра в ближайшую пятницу. Именно эти дни недели – вторник и пятница – определили Проводнику для выхода в эфир еще в школе.

В тот день было ужасно холодно. Неопределенная ростепель исчезла, наступили по-настоящему злые морозы. В народе их называли антифашистскими.

Рацию решили развернуть в бане-развалюхе заброшенного лесничества. Пока ехали, Поляков исподтишка разглядывал Проводника – снова и снова. Думал о том, какие надежды связаны с этим человеком у командования.

Проводник сидел, крепко сцепив пальцы рук и опустив голову. Иногда он растирал пальцы, чтобы не мерзли, но делал это, чувствовалось, машинально, не переставая думать свою думу. О чем она была?

Поляков смотрел на его короткие, жесткие полуседые волосы. Седины за то не столь уж долгое время, которое Проводник провел в НКВД, прибавилось.

Между тем его не били, не пытали. Он был нужен. Очень нужен!

Какой была бы у него судьба, если бы не его уникальный радиопочерк, который делает его незаменимым? Вот о чем часто размышлял Поляков. Ответ был прост: да к стенке поставили бы – по закону военного времени. И гнал бы дезу кто-то другой… В этом смысле Проводнику повезло. Но что будет, если там, в Варшаве, его заподозрят в двойной игре? Опасаться придется не тех, кто его заслал в Россию, а теперешних «товарищей по работе». Того же веселого и разговорчивого Храмова. Того же неулыбчивого, угрюмого, молчаливого Полякова…

А впрочем, провал Проводника будет серьезным испытанием и в их судьбах, в их служебной карьере. Они теперь все в одной лодке.

«Храмов потому так старается, – размышлял иногда Поляков, – что служит и за страх, и за совесть. Он ведь не только на победу работает, но и за свою шкуру трясется. А также «за шкуру» своей семьи, которой, конечно, солоно придется, если его репрессируют за провал операции «Проводник».

Ну ладно, с Храмовым все ясно. А чего ради старается сам Поляков?

За свою жизнь он перестал бояться в ту минуту, когда понял: он больше не работает против России. Советской, красной, опоганенной – все равно какой! – России он не желал больше зла. Между ними наступило перемирие – пусть временное, однако наступило. Пока Поляков работал на победу… он уверял себя, что пока .

Слишком многое происходило в жизни, что требовало серьезных размышлений. Иногда от этих размышлений не хотелось жить. Ведь он не видел для себя будущего. Война обесценила всю его жизнь. Всю его борьбу. Все те жертвы, которые он принес! Теперь люди, которые были его личными врагами, волей-неволей стали для него не просто временными союзниками, но товарищами по оружию.

Смириться с этим было невозможно. А ведь приходилось…

Однажды Полякову приснился кошмар: ненавистный Верин – Бориска Мурзик – освобожден из лагеря и отправлен на фронт. Сам Поляков тоже оказался на фронте, вдобавок в той же части, в которую попал Верин. Они вместе должны были защищать не больше и не меньше, как Спасские ворота Московского Кремля… Почему именно им, кровным врагам, выпала такая честь – на этот вопрос сон не давал ответа. Однако Поляков с той непоколебимой уверенностью, которая даруется нам только в сновидениях, знал, что, если враг прорвется через их заслон, Россия погибнет.

Это был страшный, невыносимый по жестокости сон. «Шмайссер» – у Полякова был почему-то немецкий «шмайссер» – уничтожал бессчетное количество фашистов. Все заснеженное пространство – почему-то не Красная площадь простиралась перед Спасскими воротами, а какое-то бескрайнее поле – было усеяно трупами. Враги лезли и лезли, а Поляков и Верин, прижавшись друг к другу плечами, строчили и строчили из своих «шмайссеров». К счастью, в их магазинах не кончались патроны. Так бывает только во сне.

Поляков проснулся неожиданно, так и не узнав, чем окончилась схватка, но у него были мокрые щеки, когда он вдруг открыл глаза и уставился в ночь, пытаясь понять, где он и что с ним. Такие провалы, такие выпадения из реальности бывали с ним часто. И очень часто он просыпался с глухими, мучительными рыданиями… Пожалуй, именно поэтому он никогда не оставался на ночь у женщин и никого из них никогда не приводил на ночь к себе. Слишком многое можно было узнать о нем, когда он спал.

О нет, он не боялся проболтаться о главном – о своей семье, об отце, о своей судьбе. Слишком привык держать эту часть собственной жизни за семью печатями. Догадаться можно было только случайно – как догадался, себе на беду, Александр Русанов. Но душу свою – исстрадавшуюся, изрыдавшуюся душу свою! – он не мог и не хотел никому открывать. Никому и ни за что…

Однако радость его по поводу победы под Москвой была невыразимой и неподдельной. У всех были веселые глаза, и Поляков чувствовал, что и его глаза блестят. Только и говорили, что о поражении немцев, о том, что наступил перелом в ходе войны. Зима стала замечательным союзником, самым верным и сильным.

До начала сеанса оставалось десять минут, Проводник надел наушники, положил руку на ключ.

– Помните текст? – спросил Поляков.

Проводник не услышал, но угадал, что сказал майор, по движению губ. Кивнул.

Поляков пытался представить себе, что сейчас может происходить в разведшколе. На приеме сидит Готлиб, но тут же, конечно, присутствует и майор Моор, начальник школы. Проводник так много рассказывал о нем, что Поляков видел его как живого. У Моора худое лицо, пергаментно-желтоватая кожа. Родом он из аристократической семьи, давно служит в абвере, руководит разведшколой не впервые, хотя впервые работает с русскими. Он высоко ценит доверие адмирала Канариса и всячески старается его оправдать…

Проводник говорил, что Моор всегда лично присутствует на сеансах радиосвязи. Вообще он во многое влезал лично: беседовал с каждым вновь прибывшим курсантом, вникал в подробности его биографии, следил за успехами и настроением курсантов и даже лично наказывал. А также лично убивал… Проводник рассказал, как Моор однажды выстрелил в лоб молодому курсанту, который попытался уговорить соседа по казарме явиться на Родине с повинной. Сосед согласился – и рассказал обо всем начальнику школы.

И вот сейчас Моор стоит рядом с Готлибом и ждет выхода Проводника на связь…

Поляков вдруг подумал, что они с этим никогда им не виденным начальником разведшколы напоминают дуэлянтов, которые стреляют друг в друга вслепую, с завязанными глазами. Проводник – секундант… нет, он оружие в руках Полякова против Моора. От того, насколько надежно это оружие, зависит бесконечно много!

– Время, – негромко сказал Храмов, и Поляков кивнул Проводнику:

– Начинайте.

Отрывисто застучал ключ.

«Я – Проводник, я – Проводник, определите курс. Я – Проводник, мои координаты… Добрался благополучно. Как меня слышите?»

Через несколько минут Проводник принял ответный сигнал и перевел его Полякову и Храмову: «Слышу вас хорошо, приступайте к выполнению задания. Выход на связь еженедельно во вторник и пятницу от пятнадцати до пятнадцати тридцати. Будьте осторожны».

Проводник отстучал: «Вас понял!», снял наушники, устало посмотрел в холодноватые глаза Полякова.

Вдруг майор улыбнулся:

– Лиха беда начало!

Храмов шумно вздохнул, снимая напряжение. По лицу Проводника скользнула несмелая улыбка. А Поляков вдруг почувствовал, что счастлив. Привыкнув к опасности и напряжению, будто морфинист – к своему шприцу, он не мог жить без схватки умов. И наконец-то у него появился достойный противник!

Не то чтобы он так уж восхищался майором Моором. Совсем нет! Он ненавидел Моора. Он сражался с Моором – врагом своей страны. Тут не могло быть никаких сомнений, никаких колебаний, никаких смешений черного и белого. Моор – враг. Дуэль с врагом – вот что ему было нужно, давно нужно. Сражаться с врагом, не ощущая себя при этом предателем и подлецом…

У него на мгновение перехватило дух. Любовь к своей стране пронизала его, как острие шпаги. Прошила, как пуля. Сразила, как меткий выстрел, – наповал… Любовь пришла на смену ненависти.

На мгновение он поднял глаза вверх, как бы к небу, и тотчас опустил их с виноватым выражением.

Что сказал бы отец? Что сказал бы Охтин?

Ощущение двух дружеских рук, ласково опустившихся на его плечи, заставило Полякова вздрогнуть.

Они были рядом, те люди, мнением которых он только и дорожил в жизни. Они были рядом, они поддерживали его. И впервые с тех пор, как Поляков застрелил Шурку Русанова, он снова ощутил близость отца.

«Моя фамилия Смольников, – сказал он себе. – Надо почаще об этом вспоминать. И зовут меня – Георгий!»

* * *

Зима, холодная и голодная зима наконец-то прошла. А как долго стояли морозы! Сначала их весело называли «антифашистскими», потом, порядком подустав от них, прозвали «антинародными». Ольга такого холода и припомнить не могла. Даже в марте было не выше минус двадцати, а Восьмого марта – ну не обидно ли?! – и вовсе двадцать пять. На улицах лежали горы снега в два человеческих роста… Таких сугробов Ольга никогда в жизни не видела. На тротуарах утоптанный слой снега почти в метр толщиной.

«Интересно, как же это все будет таять?» – думала она почти с ужасом.

В апреле сугробы не уменьшились, погода не улучшилась. Снежные горы по-прежнему лежали на крышах. Весна явно запаздывала, холод осточертел. Казалось, никогда уже не будет лета. В апреле по улицам ходили в шубах! Топлива не было: даже в школах не топили. В больших домах не было света, не работали уборные, не действовал водопровод. Из-за холодов и недостатка дров в пекарнях задерживалась выпечка хлеба, и, чтобы получить его по карточкам, очереди образовывались порой почти такие же, какие, как показывали в кино, стояли в блокадном Ленинграде.

В госпитале было еще терпимо. Чисто, светло и тепло. На работе Ольга согревалась…

И вдруг ударил май. Хлестнул по лицу жарой и зеленью!

Ольга всегда так любила весну… Но нынешнее бурное цветение почему-то не радовало. Только, казалось, и хорошо, что тепло. Какое-то дурное предчувствие копилось в душе. Ольга уж гнала его, гнала, чтобы не портило настроение, да плохо получалось.

Оно не уходило.

В коридоре станции переливания крови было темным-темно от милицейской формы. Ольга даже замешкалась на пороге: подумала, что не туда попала. Однако тут же разглядела мелькающие тут и там белые халаты сестер и вздохнула с облегчением.

– Слушай, как ты не вовремя! – сказала медсестра Зоя, которая обычно готовила кровь для госпиталя и отлично знала Ольгу. – У нас сегодня, видишь, милицейский почин. Все энские мильтоны сдают кровь для фронта, для раненых воинов. И не только мильтоны! – Зоя понизила голос и сделала значительное лицо: – С Воробьевки тоже народу полно. С самой Воробьевки!

Поскольку на улице Воробьева находилось здание НКВД (да и сама улица была названа именно в честь первого энского чекиста Воробьева, а раньше-то, еще до революции, она была известна как Малая Покровка), Ольга поняла, о ком идет речь. Ну что ж, день донора часто проводился то в одном, то в другом городском учреждении, ничего удивительного в том не было. Война, война, кровь нужна постоянно! Ольга и сама не раз сдавала кровь, хотя тетя Люба очень ее за это ругала. «Ты и так похудела, вон какая бледненькая, тебе нельзя!» А что прикажете делать, если идет операция и вдруг обнаруживается, что раненому все еще нужна кровь, а приготовленной не хватает? Приходится сдавать сестрам и санитаркам. У Ольги была довольно редкая группа – четвертая, она требовалась реже, чем, к примеру, первая, а все же бывали случаи, что у Ольги за две недели кровь брали трижды. Правда, потом давали сладкий чай, и отгул разрешалось взять… Разрешаться-то разрешалось, только, когда доходило до дела, начальник отделения смотрела такими суровыми глазами: «Как это так, Аксакова?! Какие могут быть отгулы, когда на фронте сейчас наши бойцы, может быть, идут в бой, защищая вас!»

Ну что тут делать? Конечно, забыть про отгул и снова выходить на дежурство!

– Ладно, – сказала Зоя. – Пошли быстро, раз приехала.

И девушки двинулись по коридору.

– Ой, какая кудрявенькая! – усмехнулся кто-то, и Зоя ущипнула Ольгу за бок:

– А это про тебя!

Нетрудно догадаться. У Зои волосы прямые и гладкие, к тому же заботливо упрятанные под косынку. А у Ольги – вечное воронье гнездо на голове.

На самом деле, конечно, никакое не воронье, потому что вороны все же черные, а у нее волосы были русые, вдобавок под солнцем мгновенно выгорали. В госпитале Ольга всегда убирала волосы под косынку, но та вечно съезжала, не в силах удержать буйство ее кудрей. Раньше Ольга стриглась довольно коротко, а тут вдруг тетя Люба начала просить отрастить волосы. И так жалобно просила… Ну что ж, трудно, что ли, сделать такую малую малость ради тетки, последнего оставшегося в живых родного человека? Дедуля-то умер, умер еще в декабре прошлого года – так и не оправился после бомбежки завода имени Ленина, когда был уверен, что Ольга там погибла.

Теперь стало трудно хоронить людей. Могилу рыть было некому – кладбищенских рабочих мобилизовали. Тетя Люба чуть в обморок не упала, узнав, что иные мертвецы дожидаются очереди по восемь дней. Она наняла со стороны рабочих и заплатила им четыреста рублей. Вообще-то могила стоила двести, но пришлось заказывать две – потому что на другой день после Константина Анатольевича умерла Клавдия Васильевна Кравченко, Клара Черкизова. Хоронить ее оказалось некому, в театре ходили слухи об эвакуации (в конце концов никто никуда не эвакуировался, только нервы людям помотали!), там было не до старой, забытой актрисы. Ох, сколько слез пролила тетя Люба, рассказывая Ольге историю их бестолковой, несчастной любви, которую ей когда-то поведал муж…

Похоронив Константина Анатольевича и Клавдию Васильевну, Ольга с тетей Любой стали жить вдвоем. Хоть Энск был по военному времени перенаселен эвакуированными и множеством прибывших в город тыловых воинских частей, в квартиру Русановых никого не подселили. В кабинет Константина Анатольевича перебралась из своей боковушки тетя Люба, а Ольга осталась в той комнатке, где когда-то жила вместе с мамой.

От Александры Константиновны так и не приходило никаких вестей – ни писем, после двух первых, случайных, пересланных чужими людьми, ничего. Ольга пыталась искать ее, подавать запросы, но они словно в бездну какую-то падали. Конечно, нужно было ходить в НКВД, записываться на приемы к начальству, клянчить, умолять, унижаться, как делали другие. Но именно на примере других Ольга видела: унижения бессмысленны. Ответ был до отвращения одинаков: «Вернется, когда искупит свою вину перед народом». Маму осудили в 37-м на восемь лет. «Искупить свою вину перед народом» она должна будет в 45-м. Сейчас 42-й, значит, «искупать» ей осталось еще три года. Мама вернется, если останется в живых. Пока она, по-видимому, жива, ведь извещения о ее смерти Ольга не получала.

Тетя Люба ночами сидела за машинкой: руки у нее были золотые, а народ постепенно начинал обнашиваться. Нового купить было невозможно, поэтому перешивали старое. Этим тетя Люба и занималась, а еще шила белье для госпиталей, что давало возможность получать дополнительные карточки, не только иждивенческие. Заказчики, которые приносили вещи на перешивку, платили мало, иногда предлагали вместо денег продукты. Тетя Люба соглашалась брать «натурой», вообще никому не отказывала исполнить заказ и порой работала почти задаром, особенно если нужно было сшить платье из какой-нибудь, скажем, крашеной мешковины (это означало, что человек уж вовсе обносился).

С продуктами была, конечно, беда. Те из знакомых и соседей, кто знал, что Ольга работает в госпитале, были убеждены, что там всегда есть возможность сунуть свою ложку под крышку госпитального котла и налить себе лишнюю тарелку. Сущая чепуха! За тем, чтобы медсестра, доктор или санитарка не съели ни крошки лишней казенного добра, следили строго. Начмед Ионов был в этом смысле сущий зверь. Впрочем, иной раз госпитальная резиновая перловка или овсяная каша («От овса только кони ржут, – сердито шутили раненые, – а мы уж стонем!») и в рот не лезла. Больше всего любили тушеную капусту, хотя и она порой осточертевала. Среди врачей называлась она «шукрут», или «широкое употребление капусты работниками умственного труда».

Иногда обеды были очень плохие. Так называемый бульон – из костей с колбасной фабрики, разбавленный водой, без капли жира, один запах. На второе кусочек пудинга из вермишели или некое подобие блинов (две маленькие лепешечки). Ужинать порой и вовсе не приходилось. И все время хотелось есть.

Тетя Люба, конечно, старалась, изощрялась… Собирала грибы, головки клевера, добавляла их к картошке и пекла лепешки «шлеп-шлеп». Заказчицы из пригорода или ближних деревень привозили порой вместо денег «мармелад» (так его называли) из свеклы и тыквы – овощи парили в чугуне в русской печке несколько дней, разминали до однообразной массы, делали из нее шарики, клали их на капустный лист и завяливали опять же в печке. Ольга этот «мармелад» обожала. С ним пили «чай»: заваривали сушеную морковь, листья черной смородины и дикую мяту. Иногда под настроение они с тетей Любой вспоминали, как в самом начале войны (только карточки ввели!) вместо мяса вдруг выдали целую кастрюлю красной икры (кетовой). На Волге это было в диковину в отличие от черной икры. Такая, казалось, гадость соленая – в рот не возьмешь!

Теперь та кастрюля казалась фантастическим сном… Какая икра? Какая рыба? Какое, конечно же, мясо?! Даже под Новый год не смогли его купить. Ели обычную постную похлебку, в которой плавали мелко нашинкованные капустные листья, ели картошку, мучной кисель. На базаре полчекушки постного масла – сорок рублей, а пуд картошки – триста. Масло берегли, обедали чаще всего немазаной картошкой.

Новый год встречали не с вином, а с молоком. Вскипятили молоко и, когда пробило полночь, выпили по стакану. Вина не удалось достать, оно было доступно только военным и ответработникам (да еще работникам торговой сети), а самогонку или спирт не могли пить ни Ольга, ни тетя Люба, даром что одна работала в военном госпитале, а вторая… вторая раньше работала известно кем и в ту пору пить могла все, что нальют. Ну вот и пила теперь то, что наливали, – молоко!

Вообще для праздников варили с сахаром молочный кисель (конечно, молока-то и сахару чуть-чуть!), который и Ольга, и тетя Люба очень любили. На Светлое Христово воскресенье в этом году умудрились – сделали творожную пасху с ванилином, а сверху чуть-чуть присыпали сахарком…

На Великий пост молоко аж на два рубля подешевело: было по двадцать два рубля, а стало по двадцать. Учитывая, что Ольгина зарплата составляла сто пятьдесят рублей, не шибко на нее разживешься… Картофель – по двадцать рублей за кило, мясо – сто семьдесят, килограмм моркови – восемьдесят рублей, кислой капусты – семьдесят пять. Кто-то на базаре, возмущаясь, как дерут цены крестьяне, рассказывал: «В Лыскове была мука аж тысяча двести рублей пуд, а приехали туда раненые, в тамошний госпиталь, рассказали о немцах, и цена на муку снизилась до шестисот. Ага, испугались!»

«Как мало человеку нужно, – думала порой Ольга. – Купила два кило коммерческого хлеба и – на седьмом небе. Восторг. Еще бы, ведь по карточкам – всего четыреста граммов выдают. Жиров нет. Никакого масла не выдавали уже больше месяца. Люди осунулись, посерели. Я сама стала худая-прехудая, какой никогда не была. И мыла нет, так плохо. Один несчастный кусочек приходится экономить. Наверное, опять подстригусь, как ни просит тетя Люба косу отрастить. Какая уж тут коса…»

Но по-прежнему не стриглась.

Поговаривали, что весной нарежут огородики госпитальным работникам на каком-нибудь пустыре близ госпиталя, но это так и осталось разговорами, хотя в городе чуть ли не на газонах теперь сажали картошку и морковку, а незанятых пустырей оставалось все меньше. Ну, думала иногда Ольга, если будет огородик, она тетю Любу вообще дома не застанет. Ночами та шила, а днем таскалась по очередям, чтобы получше отоварить карточки. Не всегда удавалось. Тогда приспосабливались. Не было соли – готовили без соли. Зубы чистили углем. Не было мыла – тете Любе из деревни привезли какую-то глину беловатого цвета: с ней стирали, ею натирались в ванне.

Деревенские же бабы научили тетю Любу готовить щелок в кадке: заливать древесную золу кипятком, а чтобы щелок дольше не остывал, в него нужно было бросить раскаленный в печке камень-голыш. Из Воротынского района ей привезли самодельные спички. Делали их так: сушили полено, из него делали палочки длиной около двадцати сантиметров, окунали их в серу (где ее доставали только?!). Это называлось «спички серить».

Со спичками было очень трудно. В госпитале Ольга видела, что некоторые раненые наловчились прикуривать от увеличительного стекла. У кого такие стекла имелись, очень их берегли. Скрутит владелец этакого сокровища «козью ножку», склеит ее языком, засыплет махорку, умнет прокуренным пальцем и, достав из нагрудного кармана гимнастерки увеличительное стекло в латунной оправе с резной ручкой длиной в полкарандаша, начнет старательно ловить солнце, сводя луч в ослепительную точку на черной букве газетного текста. И вот уже течет тонкой струйкой дымок с едким запахом. Несколько раз причмокнет раненый, раскуривая, да и затянется, заведя глаза от удовольствия…

Многие сестры тоже начали курить, тем паче что папиросы или махорку выдавали в пайке. В пайке санитарок ничего такого не было, а впрочем, Ольга никогда и не хотела закурить. Добро бы еще был тонкий, ароматный табак, который курила когда-то Клара Черкизова, сжимая изящные пахитоски в густо накрашенных, темных губах (Ольга видела у нее старую фотографию), а то ужасная махорка…

– А вон тот мильтончик ничего, – прервала ее мысли Зоя, которая шла, рассыпая по сторонам игривые взгляды и улыбки, и Ольга рассеянно оглянулась, скользнула глазами, пошла дальше.

Она привыкла к мужскому вниманию. Чуть только мужчина начинает приходить в себя после ранения, он становится таки-им ухажером, что только держитесь, девочки-скромницы! Мужикам безразлично, кто ты – врач, сестра или санитарка. Им даже неважно, сколько тебе лет. Главное, что у тебя милое личико, стройная фигурка, хорошенькие ножки. Нет, это тоже не имело особенного значения! Главное, что ты вообще женщина , а значит, создана для того, чтобы можно было отпустить тебе комплимент, рискованно пошутить, а если ответишь – поиграть с тобой глазами, лапнуть мимоходом или – это куда лучше! – притиснуть к стенке в укромном уголке и попытаться поцеловать. Но самое милое дело для поздоровевших, оживших мужиков – заманить тебя в бельевую, или в кладовку, или в операционную, или перевязочную и там, завалив на кушетку, на каталку, на узлы с бельем, а то и просто на пол, торопливо растолкать твои ноги коленями и утолить похоть, которая не давала покоя и не находила утоления с самого начала войны. Скорей-скорей, чтобы главврач, не дай бог, не застал! Слишком надолго эти парни и мужчины были оторваны от своих девушек и женщин, чтобы думать о каких-то там высоких материях. Все стало таким простым, таким незамысловатым – тело к телу! Вот раненый мужчина, у которого есть, наверное, невеста, любимая или даже жена… Но где она? Далеко… Ему скоро предстоит вернуться на фронт и, очень вероятно, быть там убитым. А вот медсестра или санитарка. Может быть, она ждет с фронта жениха, любимого, мужа. Может быть, она его никогда не дождется. Может быть, ей так и суждено прожить век одной. Так зачем упускать возможность хотя бы ненадолго испытать счастье? Пусть даже не счастье, а удовольствие. Хотя бы ненадолго почувствовать себя любимой и желанной женщиной, у которой есть – на минуточку, но есть! – опора и защита, которая нужна еще кому-то, кроме самой себя. И пусть им нужно таиться и встречаться урывками, украдкой, и пусть за ними будут следить осуждающие или насмешливые глаза, пусть они очень скоро расстанутся и не увидятся никогда, и забудут даже имена друг друга – эта минута жизни, минута счастья или хотя бы простенького животного удовольствия принадлежит им. Так стоит ли отказываться от нее?

Так рассуждали многие. Но не Ольга. Она слыла в госпитале недотрогой и привередой. Иногда она, не желая лгать себе, признавалась: встреться ей хоть кто-то, кто заставил бы сердце забиться сильнее, она не отказала бы ему ни в поцелуях, ни в ласках. Но она была холодна ко всем. Никто ей не нравился!

– Ты небось тоже однолюбка, как и мама твоя, – говорила тетя Люба, которая много что успела узнать от мужа о сердечных тайнах всех Русановых-Аксаковых, в том числе – о неизбывной любви Александры к Игорю Вознесенскому. О той любви, которая стала причиной всех ее несчастий…

Тетя Люба была уверена, что Ольга до сих пор страдает по Кольке Монахину. Жалеет, что дала ему от ворот поворот. Ну что ж, он оказался гордым – больше ни ногой в старый дом на улице Фигнер (бывшей Варварке). Тетя Люба не верила, что Ольга о Николае почти не думала, не вспоминала. Но это было так. А если и вспоминала, то один лишь тот ужасный разговор около развалин завода имени Ленина. Если были какие-то чувства, они все в ту кошмарную воронку канули. Все без следа были погребены под развалинами!

Ольга не жалела о том. Она накрепко запомнила слова старушки из Дубёнок (заветные чулочки ее, выстиранные и подштопанные, лежали в ящике комода в Ольгиной комнате в ожидании своего часа) о том, что выйдет замуж через два года: в 43-м году, значит. И не спешила, хотя к ней иногда сватались госпитальные ухажеры. А как же, сватались, и еще как! Но Ольга отказывала всем, потому что твердо знала: ее час, день и год еще не настали.

– А этот черноглазый еще симпатичней. И как на тебя смотрит, ну погляди, Оля! – прошипела Зоя и даже за бок щипнула.

Усмехнувшись, Ольга обернулась – и споткнулась на ровном месте: «симпатичный черноглазый» оказался майором Поляковым. Он сидел на деревянной крашеной лавке у дверей кабинета, где проводился забор крови. Левая рука его была неестественно зажата в локте: значит, ватка со спиртом еще лежала там, куда вводилась толстая внутривенная игла. Его худое, чеканное лицо было бледно, черные глаза казались очень большими. И глаза эти неотрывно смотрели на Ольгу.

У нее перехватило горло. Но Поляков опустил глаза, и дышать моментально стало легче.

– Знакомый, что ли? – спросила любопытная Зоя, открывая перед ней дверь хранилища. – А меня познакомишь? Как его зовут?

– Представления не имею, – пожала плечами Ольга. – Фамилия его – Поляков, а как зовут – не знаю. Да какой он мне знакомый? Я его два раза в жизни видела: один раз в военкомате, а другой – в Кузнечной пристани, где я на укреплениях рвы копала. Приезжал туда по каким-то своим делам.

Тут она все же покривила душой. На самом деле Полякова она видела не дважды в жизни, а четырежды. Первая встреча произошла примерно за четыре года до ее прихода в военкомат и была случайной и странной. Ольга никак не могла забыть ту девушку, которую на ее глазах убил Верин. Не могла забыть, что она говорила. Ничего не понимала, ничего толком не знала, но осталось ощущение, будто та девушка спасла ее от смерти… или даже, может быть, от чего-то более страшного, чем смерть. Весь другой день после того трагического случая Ольга трусливо просидела дома, а потом не выдержала. Ей все казалось, будто она что-то должна сделать для той девушки, вернее, для ее памяти. В конце концов она отломила три веточки герани (это были любимые мамины цветы, особенно красные, но, как только ее арестовали, красные герани вдруг почти все погибли, словно почуяли беду, и тогда тетя Люба развела белые и розовые, которые не бог весть как прижились, но все же худо-бедно цвели) и, накинув куртку, спустилась во двор и зашла в подворотню. Там стоял какой-то краском [5] , держа в руках фуражку, и смотрел именно на ту стену, под которой позавчера лежала убитая девушка и около которой Ольга хотела оставить свои герани. Услышав Ольгины шаги, командир взглянул на нее черными глазами, которые казались еще больше оттого, что были окружены темными тенями, но, такое впечатление, даже не заметил. Положить при нем цветы было совершенно невозможно, и Ольга сделала вид, будто ей нужно просто пройти на площадь Минина. Почему-то она не скоро решила вернуться домой и принялась ходить мимо кремля и по набережной. Бедные гераньки обтрепало ветром, и Ольга в конце концов их выбросила, а заодно попыталась выбросить из памяти всю ту страшную историю вместе с сегодняшним командиром.

В общем-то, ей это почти удалось. Лишь смутное воспоминание мелькнуло, когда она пришла в военкомат и встретила там Полякова. «Где-то я его видела…» Ну, еще он присутствовал на допросе свидетелей, когда расследовалось дело Верина. Правда, держался молча, Ольга его едва заметила. Потом был тот кошмар в Кузнечной пристани. Однако вспомнила она о первой встрече с Поляковым не там, а гораздо позднее, совершенно случайно – в один апрельский день, проходя через подворотню. Взглянула на стену, к которой ее притиснул Верин и под которой лежала потом незнакомая девушка, – и в памяти всплыло лицо командира с черными глазами. И будто ударило ее: «Да ведь это был Поляков!» С тех пор пять лет прошло. Ну и ну, когда вспомнилось! А к чему? Зачем ей вообще о нем вспоминать?

– Да-а? Значит, у вас ничего нет? – разочарованно протянула Зоя. – А он так на тебя смотрел… я думала, тут целый роман.

– Да ты в уме, подруга? – зло прищурилась Ольга. – Какой у меня может быть роман с энкавэдэшником? У меня мать в лагере, знаешь небось…

– Ах да, я и забыла, – мигом увяла Зоя. – Ну ладно, вот ваша кровь, забирай, только распишись, не забудь.

– Не забуду.

Ольга поставила подпись в журнале выдачи и подошла к деревянному прямоугольному ящику с ручкой наверху. Ящик был старый, заслуженный, когда-то покрашенный в бледно-зеленый цвет, но теперь порядком облезший. Красные кресты на боках тоже облупились. Ольга постояла над ним, примеряясь, как бы поудобней взять. Ящик-то тяжелый…

– А шофер твой где? – спросила Зоя.

– Да где ему быть, в машине небось сидит, спит, как всегда.

– Погоди, не неси, давай я его сбегаю позову. Куда ж такую тяжесть поднимать? Пупок развяжется, рожать потом не будешь!

– Да ладно, ничего особенного, – усмехнулась Ольга, поднимая ящик.

Тяжеленный он был, конечно, девушку аж набок повело, но разве можно было сравнить эту тяжесть с тяжестью безжизненного, обессиленного человеческого тела, которое надо переложить с каталки на операционный стол или на кровать, а то и на носилки, и потом тащить носилки по госпитальным коридорам и лестницам в бомбоубежище? А уж по сравнению с носилками с землей, которые приходилось ворочать в Кузнечной пристани, облезлый зеленый ящик – вообще перышко!

Она вышла в коридор, но задела углом ящика о косяк и чуть не уронила его. В то же мгновение кто-то перехватил ее ношу, и Ольга увидела, что ящик держит Поляков: держит правой рукой, по-прежнему неловко сгибая левую и прижимая ее к груди.

– Вы с ума сошли, – сказал он холодно, – такие сундуки таскать. Это и мужчине-то тяжело, а уж вам…

Наверное, ему и в самом деле тяжело: вон какой бледный. Ну да, у него же только что кровь взяли. И он такой худой! Щеки запали, под глазами синяки… Устал? Питается плохо? Ну уж нет, у них на Воробьевке, наверное, паек получше, чем даже первой категории, не говоря уже о второй!

– Не надо, – забормотала Ольга, цепляясь за ящик. – Не надо, я вас прошу, я сама.

– Не мешайте, – процедил Поляков сквозь зубы. – Отцепитесь, с вашим сундуком я как-нибудь справлюсь, но вас вместе с ним нести вряд ли смогу. Показывайте, куда идти!

Ольга отдернула руки и послушно прошла вперед, чувствуя спиной напряженный взгляд Полякова. Ей все время хотелось одернуть завязанный на спине халат, который при ходьбе расходился внизу. Старенькое летнее платье, которая она сегодня надела под халат, было коротковато, едва достигало колен. И ноги голые, конечно, – чулки летом надо беречь! Почему-то казалось, что Поляков так и ощупывает ее глазами от ног (честное слово, под коленками даже щекотно стало!) до кончиков волос, выбившихся из-под косынки. Хотелось снять ее, убрать кудряшки, заколоть шпильками маленький непослушный узелок, а потом снова повязаться косынкой – туго-натуго, чтоб ни одной прядки не высунулось, ни одной кудряшки, ни волоска!

У нее вспотела шея, пока длился этот коридор. Вот уж правда что – длился! Длинный-предлинный он оказался!

Шофер Генка Братчиков, лениво развалившийся в кабине госпитальной полуторки, сонно взглянул на Ольгу, но, увидев вышедшего за ней майора НКВД с ящиком в руках, мигом проснулся и высунулся из окошка с изумленно приоткрытым ртом.

– Возьми ящик, чего сидишь! – прошипела Ольга, впервые утратив ту робость, которую всегда испытывала, обращаясь к нормальным людям, знавшим, что у нее в заключении мать. Нормальными в ее понимании были люди, ничем не запятнанные. Она была не нормальная. – Тебя зачем посылают? Чтобы ты мне помогал! Вот приедем в госпиталь…

Она осеклась, потому что шофер взглянул на нее просто-таки с животным ужасом. «Что это с ним?» – подумала в удивлении.

И вдруг до нее дошло: Братчиков решил, что, приехав в госпиталь, Ольга немедленно нажалуется звероватому начмеду Ионову, и если тот окажется не в духе, Братчиков очень даже запросто может загреметь на фронт с теплого, даже очень теплого местечка госпитального шофера. А она всего-то хотела сказать: «Вот приедем в госпиталь, тогда и поспишь!»

Братчиков был не хуже других и не лучше, обычный энский мужик, который норовит побольше захапать и поменьше отдать, в том числе в отношениях с женщинами. К Ольге он тоже подкатывался, но получил такой же непреклонный отпор, как и все остальные. Ему было около пятидесяти, однако никто почему-то не звал его по имени-отчеству, а только Генкой.

Глядя в перепуганные, слишком светлые глаза Братчикова в коротеньких, тоже слишком светлых, ощетиненных ресничках, Ольга буркнула:

– Возьми же ящик! Тяжело ведь человеку!

Поляков отдал ящик с таким видом, словно мог бы донести его до самого госпиталя, однако Ольга видела, что тени из-под глаз переползли на его виски. Ему было тяжело, он явно чувствовал себя плохо.

– Что так смотрите? – спросил негромко. – Узнали?

Ольга кивнула.

– Как ваши дела?

– Да ничего.

– Я только потом понял, что оказал вам, наверное, плохую услугу, когда увез с укреплений. Не подумал, как вы будете объяснять это в госпитале. Но меня просил дя…

Он осекся.

– Да ничего, все в порядке, – пробормотала Ольга, гадая, что могло значить это «дя…». «Дядя»? Глупости какие! Как мог Москвин быть дядей Полякова? Небось, окажись они родственниками, Поляков его в жизни на укрепления не отпустил бы, отстоял. При связях все возможно, а уж какие в НКВД связи – всем известно!

Может быть, Москвин носил какую-то конспиративную кличку в своих кругах? Скажем, Дятел, поскольку дятел все время стучит…

Думать о человеке, спасшем ей жизнь, как о стукаче, было очень тяжело. Ольга мотнула головой, прогоняя неприятные мысли, и сказала:

– Ничего, на другой день всех наших оттуда увезли, так что ко мне никто не придрался.

– Да, я знаю, – кивнул Поляков, и Ольга насторожилась: откуда он знает? Спрашивал у кого-то из госпитальных? И как был воспринят его интерес? Какое мнение сложилось после этого в госпитале об Ольге?

Она мгновенно перебрала в памяти все происшедшие за минувшие полгода события. В общем-то, обычная жизнь санитарки, которая то помогает вновь прибывшим раненым мыться в бане (это всегда было первым делом в приемке новой партии), то стирает в воде с нашатырным спиртом использованные бинты, предварительно замоченные в растворе лизола (оттого работать санитаркой в операционной было немного желающих!), а потом сушит их на госпитальном чердаке, то драит тазы, кюветы, стерилизационные баки, то нарезает из марли салфетки и скатывает маленькие шарики для обработки ран во время операций, стерилизует операционный и перевязочный материал… Это занимало много времени. Потом находились дела в палатах для раненых: уборка прежде всего, ну и судна нужно было разнести, а затем собрать и помыть…

Ольга всегда бралась за самую грязную работу. Она не знала, чем занята в ту же минуту мама, но вряд ли валить лес или копать землю более легкое дело. Подавляя тошноту при виде открытых, гноящихся ран, иссушая лизолом потрескавшиеся руки, с натугой ворочая стерилизационные баки, она как бы добровольно брала на себя часть той тяжкой ноши, которую подневольно приходится нести маме. Вся штука была в том, что Ольга давно перестала винить мать за свое исключение из университета. Она себя винила за то, что потащилась в тот страшный день на кладбище – нет, вихрем полетела туда в компании бесстыдных глумцов и кощунников, как по-старинному выражался покойный дед! Готова была сама все рушить и разрушать, а ведь это страшный грех – могилы разорять… И знала же, что маме дорого то кладбище, куда она постоянно ходила, там похоронена ее подруга Тамара Салтыкова, ее родственники… Про то, что значил для ее матери старый черный крест, на котором за давностью лет невозможно было разобрать надпись, Ольге уже потом, много позже, рассказала тетя Люба, и девушка с тех пор не могла избыть в себе вину перед мамой.

Но сейчас она думала не о матери, а о том, не проявил ли к ней кто-то в госпитале за последние месяцы подозрительной снисходительности. Не промолчал ли там, где должен был отругать? Не был ли мягок, когда следовало быть суровым?

Да вроде нет. Ни начмед, ни главврач, ни начальник отделения, ни старшая сестра, ни завхоз никогда не страдали избытком снисходительности. Санитарок гоняли почем зря! Наверняка к ней были бы снисходительней, если бы думали, что она сексот. Но этого Ольге не надо! Вот уж чего ей не надо!

Братчиков пристроил ящик с кровью в кабину, на сиденье пассажира, и теперь переминался у колеса, готовый подсадить Ольгу в кузов. Ничего, как-нибудь доедет, не впервой! Это только зимой холодно, а летом проехаться с ветерком – милое же дело!

«Надо будет попросить его, чтобы помалкивал о том, что мне энкавэдэшник помог, – подумала Ольга. – А то наболтает бог знает что… Нет. Если попросить, он точно невесть что вообразит и такого в госпитале наврет! Ой, что же мне делать?»

– Спасибо, что помогли, – сказала она Полякову, отводя глаза и проклиная все на свете. – До свиданья. Мы поехали.

– Погодите. Сегодня у нас что? Понедельник? Я вечером уезжаю в командировку в область, вернусь через неделю. В следующий понедельник в десять утра будьте в скверике на площади Свободы, пожалуйста, – сказал вдруг Поляков. – Мне нужно с вами поговорить. Это очень важно!

– У меня, кажется, дежурство, – с испуганным выражением сказала Ольга. – Я не смогу!

– Если будете заняты, позвоните… вот здесь номер указан… – Поляков вынул из кармана гимнастерки плотный бумажный квадратик и протянул ей. – Но постарайтесь прийти. Я вас буду ждать!

Ольга хотела спрятать руки за спину, но Поляков ее словно бы загипнотизировал своими глазищами. Она покорно взяла бумажку и сунула в карман халата.

Поляков, кивнув на прощание, вернулся в здание.

– Ольга Дмитриевна, – сладким голосом проговорил Братчиков. – Нам ехать пора. Дозвольте вас в кузовок подсадить!

В кузовок, главное! Она что, гриб?!

– Я сама, – с отвращением буркнула Ольга.

Обежала с другой стороны и забралась в кузов с колеса. С трудом, но и впрямь сама.

Села, прильнула спиной к кабине. Настроение было – хуже некуда!

Можно представить, что наговорит в госпитале Братчиков. Можно представить!

Принес же черт этого Полякова…

Она достала из кармана квадратик. Руки тряслись, и во рту стало сухо. «5-14-14, доб. 2-67», – было написано химическим карандашом на очень белой, хорошего качества бумаге.

Это его телефон, понятно. Какой четкий почерк… А интересно, почему у Полякова записка была приготовлена заранее? Он знал, что встретит здесь Ольгу?

Она до того боялась его, что могла допустить все, даже это.

Чепуха. Поляков не мог знать, что встретит ее. Никто не мог знать! Вместо нее могла поехать любая другая санитарка! И то, что именно сегодня милиция и НКВД сдают кровь для фронта, – чистейшей воды совпадение. Скорей всего, Поляков всегда носит при себе бумажки с номером своего телефона – на всякий случай. Вдруг приведется кого-нибудь, как говорится, завербовать в осведомители.

Она все смотрела на номер, смотрела… Он внушал отвращение. Ольга и вообразить не могла, что цифры, самые обыкновенные цифры – 5, 1, 4, 2, 6, 7 – могут быть столь омерзительны. И они соединены в какие-то особенно противные сочетания: 14, 67…

Ольга содрогнулась. Оставить записку Полякова у себя? Да ведь это то же самое, что снять с паутины крестовика, подержать его в руках и спрятать в карман!

Она изорвала записку в клочья и пустила по ветру. Вид разлетевшихся белоснежных клочков доставил ей мгновенное удовольствие.

Этот человек дважды приходил ей на помощь… Просто так, ни с того ни с сего. Может быть, у него удалось бы что-нибудь разузнать о маме! А может быть, и не удалось бы. Наверняка он ничего бы не сказал!

Все в Полякове внушало ей ужас. Особенно взгляд его черных глаз. Казалось, он видит ее насквозь, знает о ней что-то, чего она и сама не знает и не может знать.

Ольга зачем-то вытерла ладони полой халата. Но легче и спокойней ей не стало.

Его черные глаза так и стояли перед ее мысленным взором. Наваждение, ужас!

Зябко обхватив плечи ладонями, девушка скорчилась, прижав колени к груди.

«Господи, помоги, избавь меня от него! Помоги, господи!»

И при этих словах Ольга вдруг вспомнила, что до сих пор не исполнила обещание, данное еще в ноябре той бабульке из Дубёнок: так и не сходила в высоковскую церковь и не поставила свечку за свое чудесное спасение.

Ну и вот вам, пожалуйста! Бабулька же говорила: отвернется господь, если не сходишь. Отвернулся, в самом деле…

Сегодня же… нет, сегодня у нее дежурство… завтра же, только сменившись, она первым делом поедет в Высоково, в церковь. И поставит свечки ко всем иконам. И будет просить господа, чтобы уберег ее от Полякова. Чтобы даровал ей спасение от него!

Любой ценой.

* * *

– Ты тут, сестра? – раздался шепелявый голос.

Александра подняла глаза от бинтов, которые скатывала – боже, сколько их прошло через ее руки за жизнь, начиная от империалистической 14-го года, и теперь она от них не избавилась, – и увидела перед собой высокого седого мужчину, заросшего неопрятной белой щетиной.

– Что у вас? Флегмона? Скорбут? Рожистое воспаление? – быстро спросила она.

Это был «джентльменский набор» последнего времени, прибавившийся к обычным ревматизмам, простудам, сердечным спазмам, непременной цинге etc.

Недавно прибыли новые этапы – с Дальнего Востока и с Кавказа. В забитых досками вагонах за долгие недели пути у «пассажиров» развились все виды гноеродных инфекций. Многие в дороге умерли, а оставшиеся в живых и попавшие в Пезмог то и дело обращались в больницу, в которой теперь работала Александра. Доктор Никольский – один из тех ленинградских хирургов, к которым с таким пиететом относился Мельников (да они и большего пиетета заслуживали!), – сокрушался, что инфекция эта как-то особенно вирулентна, то есть жизнестойка, и болезни никак не удавалось заглушить.

– Да песок у меня, – буркнул мужчина. У него вышло – «пешок».

– В моче песок? Камней не наблюдали?

– Сахар-песок («шахар-пешок»), говорю ж тебе русским языком! – Мужчина смотрел исподлобья, прятал лицо в грязный-прегрязный шарф, который нелепо обматывал его худую морщинистую шею, торчащую из бушлата. Воротника у бушлата не было, шея, понятное дело, сильно зябла. Мужчина делал какие-то странные движения, как будто старался сделать ее короче, ввинтить в плечи.

Ну да, во всем мире июнь – это уже тепло и лето, а здесь, в Пезмолаге, погоду и весенней не назовешь: холодно. Особенно тем, кто всегда хочет есть.

– А, вон что, – Александра отложила бинты. – Извините, я задумалась и не поняла. Вы мне сахар принесли, да?

– Принес, но за хлеб! – уточнил гость, как бы опасаясь, что она собирается забрать у него сахар просто так.

Александра всегда любила сладкое, но тут, на севере, страдала от отсутствия сахара просто физически. Без хлеба же она обходилась довольно легко. Тем паче что бесконечные каши, которые здесь давали, были густые, наваристые и вполне заменяли хлеб. Всем в лагере было известно, что сестра из санчасти меняет хлеб на сахар. Поэтому к ней часто приходили заключенные из мужского барака менять полученные ими микроскопические дозы сахарного песка на хлеб. Ну вот и этот пришел за тем же.

– А сколько у вас?

– Сто грамм.

– Ого! Покажите.

Он согнулся и принялся шарить за пазухой, поглядывая на Александру исподлобья. У него были выцветшие голубые глаза, которые почти утонули в морщинистых веках. Наконец – такое впечатление, будто из самого потаенного уголка своей многослойной одежды – незнакомец выудил маленький серый мешочек.

Показал Александре.

– Развяжите, пожалуйста, – попросила она.

– С чего бы? – заупрямился мужчина. – Ты сперва свой хлеб покажи.

Обмен шел один к пяти. Александра достала из тумбочки два куска хлеба. В каждом было по двести пятьдесят граммов.

– Ишь какой, – неодобрительно пробормотал мужчина. – Черняшка!

– Ну, воля ваша, белого тут не пекут, – развела руками Александра.

– Он же плесневелый!

– Что за ерунда?!

– Да вон зацвел возле корки, я ж вижу! – упрямился мужчина.

– Это сегодняшний хлеб, – заупрямилась и Александра, понимая, что мужчина торгуется за прибавку.

Вообще-то она могла накинуть еще сто граммов. Но ведь если накинешь одному, придется накидывать и другим. Этот мужик непременно разболтает, что выторговал лишний хлеб, и потом все начнут торговаться. А она отдавала часть своего хлеба Кате, которая без него вообще не могла ничего есть, особенно щи по прозвищу «В рот не вломишь», которые последнее время что-то слишком часто начали давать. Даже Александре приходилось есть их с хлебом, чтобы как-то смягчить осклизлый вкус перемерзшей, перекисшей прошлогодней капусты, на которой эти щи варились. Что и говорить, прозвище себя вполне оправдывало!

– Не, такой хлеб я не возьму, – замотал головой мужчина и сделал движение, чтобы спрятать мешочек в те же недра, откуда был недавно извлечен. – Давай другой.

Александра вздохнула:

– Сначала покажите сахар, а потом будем спорить.

– А что тебе показывать? – Рука застряла на полпути. – Забыла, как сахар выглядит? Беленький такой, меленький, как песочек. И на соль похож, только слатенький.

Он сказал – «слатенький». А до этого – «песок»… В Энске упорно сахарный песок называли просто – «песок». Милка-Любка этим особенно грешила, что, помнится, доводило Константина Анатольевича до бешенства. «Песок вон, на Волге! – начинал пыхтеть он. – А в сахарнице – сахар!» – «Так ведь сахар – он кусками! – молящим голосом оправдывалась Любка. – А это сущий песок, только слатенький!»

В Энске сплошь и рядом говорят «слатенький» вместо «сладенький».

Неужели земляк?

– Вы что, из Энска?

– С чего ты взяла? – насторожился мужчина.

– Да так, говорите похоже.

– Ты мне зубы не заговаривай! – рассердился мужчина. – Берешь сахар, нет?

– Дайте посмотреть.

– Не дам! – Он быстро спрятал мешочек и даже повернулся боком, как бы закрывая драгоценность своим телом.

Цирк какой-то, честное слово.

А между тем «цирк» весьма недвусмысленно начал поворачивать к двери. Жалко, если уйдет.

– Вы думаете, я почему прошу сахар показать? – спросила Александра. – Однажды ко мне явился какой-то подозрительный субъект из мужского барака, взял мой хлеб, положил на стол узелочек, в котором было якобы сто граммов сахарного песку, и убежал. Я глянула, а в узелке зола. На счастье, рядом случился наш санитар. Он возмутился и побежал за жуликом, крича: «Он нашу сестру обманул!» А тут начальник лагеря…

Она умолкла.

– И что? – с живейшим интересом спросил «цирк». – Отняли у него твой хлеб и тебе вернули?

– Конечно! – с вызовом ответила Александра. – Конечно, отняли и вернули!

На словах было просто, а на самом деле – вышла целая история…

Мельников не стал разбираться, кто прав, кто виноват: услышал, что медсестра Аксакова что-то меняла (а всякие такие гешефты были в лагере, понятное дело, под официальным запретом, хотя неофициально и процветали вовсю, как между «литерными», так и между уголовными), да еще и в помещении санчасти, – и приказал немедля ее из санчасти уволить и перевести в барак, а с завтрашнего дня выходить на общие работы на лесоповал.

Ошарашенная Александра собрала свой узелок и отправилась в барак, от которого уже изрядно отвыкла. Она практически жила в санчасти, там и спала в крохотном закутке, где помещались только топчан и тумбочка (днем там брали кровь на анализ, иногда укладывали больного передохнуть после особенно болезненных уколов), добровольно приняв на себя обязанности не только дневной, но и дежурной медсестры, только бы иметь хоть малейшее право на одиночество. Иногда, когда начальство загуливало и бдительность часовых несколько ослабевала, у нее в санчасти ночевала какая-нибудь из женщин. Это называлось – «отправиться в санаторий». Очередность «отправки в санаторий» блюли самым строгим образом, причем даже уголовницы не спорили. Хранили эти походы в строгой тайне и очень дорожили возможностью провести ночь «на вольном воздухе». То, что санчасть стояла в центре охраняемой зоны, дела не меняло. Главное – не в бараке ночь провести! Возможность поспать просто на топчане, а не на нарах, в одиночку, а «не в коллективе», действовала целительно. «Тут сам воздух лечит, он же лекарствами пахнет», – уверяли прихворнувшие самым серьезным образом. Александра их очень хорошо понимала.

Вообще для нее санчасть была островком выживания в океане под названием «Лагпункт», оазисом в пустыне! Наверное, во всех медицинских учреждениях любого лагеря шла жизнь, хотя бы отдаленно напоминавшая человеческую, и тот, кто так или иначе мог зацепиться за спасительный утес санчасти, держался за него как мог крепко. Александра с благодарностью смотрела на свой белый, вернее, пожелтевший от бесконечных стирок халат, выводивший ее из общего барака, а заодно позволяющий помогать другим людям.

Теперь, после жестокого распоряжения Мельникова, из рая изгонялась не только она. И все из-за какого-то гнусного мошенника из мужского барака!

Женщины возмутились. Того урода проклинали вместе и поодиночке, желали ему всяческих неприятностей, но реальной возможностью обеспечить ему неприятности обладали только уголовницы. Клавка-Кармен (с легкой руки Александры прозвище к ней прилипло, отчего она была просто в восторге) ринулась к Сашке-парикмахеру, который теперь стал ее безраздельной собственностью (ветреная Нюрка завела себе другого, по имени Вася Тихий… эпитет этот, к сожалению, мало соответствовал действительности, частенько Нюрка являлась со свидания в синяках, но она свято верила в правдивость поговорки «Бьет – значит, любит» и умилялась силе Васиной любви), и рассказала ему о случившемся с Маманьей. Сашка-парикмахер сообщил все старосте своего барака. С мошенником был проведен «задушевный разговор», после чего его душа только чудом не покинула тело. Да что толку? Чем это могло помочь Маманье? Ровно ничем. Помог-то ей на самом деле доктор Никольский, который пришел к Мельникову и сказал, что не будет работать, если в санчасть не вернут сестру Аксакову. Заявил, что тоже требует отправить его на лесоповал, а если Мельников будет препятствовать, то Никольский объявит голодовку.

Это было смелое выступление! Начальники лагерей редко выслушивали спокойно такие вот ультиматумы. Даже при всем уважении Мельникова к «ленинградским врачам» доктору Никольскому могло очень сильно не поздоровиться… Однако к нему была очень неравнодушна дочь Мельникова Капитолина, работавшая в конторе Пезмогского лагпункта вольнонаемной машинисткой.

Капитолина, несколько перезрелая девица гренадерского роста с внешностью русской матрешки, делала с отцом что хотела. Кроме того, она обладала какой-то исконной, терпеливой бабьей мудростью и, несмотря на «объективные обстоятельства», была твердо убеждена, что рано или поздно доктор Никольский будет реабилитирован и вернется в Ленинград, в родную больницу на Лиговской и в квартиру на Кировском проспекте. Капитолине больше всего на свете хотелось оказаться вместе с ним в той квартире!

Именно ее матримониальные планы в конце концов сыграли решающую роль в том, что сестра Аксакова была прощена и в санчасть возвращена. Радость в женском бараке накануне ее отбытия к «месту службы» царила вполне искренняя, заново устанавливалась очередь на «курорт», а по рукам ходил пустой флакончик от одеколона «Кармен», который Сашка-парикмахер передал Маманье как подарок в честь торжества справедливости. Бесценный сувенир! Флакончик был, к сожалению, без пробки, и аромат из него весь выветрился, да и картинка потерлась, однако огненный взор красавицы в мантилье на голове и с веером в руках по-прежнему сиял на ней, напоминая о безвозвратном прошлом.

– «Кармен»! – мечтательно сказала Катя Спасская. – Как это в нашей Советской стране решили выдумать одеколон с таким буржуйским именем? Почему он называется не «Трактористка Паша Ангелина», не «Артистка Любовь Орлова», не… ну, я не знаю… не «Певица Изабелла Юрьева», а в честь какой-то непролетарской Кармен?

– Отчего ж у тебя Кармен непролетарская? – удивилась Александра. – Как раз наоборот. Нормальная трудящаяся табачной фабрики, убитая рядовым солдатом в отместку за то, что ослабила свое классовое чутье и увлеклась чуждым элементом, тореадором Эскамильо, который тратил свою жизнь, чтобы развлекать бездельников и тунеядцев, в то время как рабочий класс Испании сражался за свое освобождение против франкистов!

Хохот грянул такой, что часовой вошел в барак и принялся подозрительно оглядываться. Но все смирно лежали под одеялами и спали.

– Померещилось, что ли? – произнес обалдело часовой (он был из новичков, совсем молоденький, в лагерной жизни не искушенный) и вышел из барака.

– Помстилося, милок… – приглушенным басом протянула вслед Надя-Кобел, и все опять прыснули – теперь уже задушенно, прикрывая рты или утыкаясь в подушки.

– А между прочим, – сказал Александра, зевая, – одеколон «Кармен» выдумали вовсе не в «нашей стране», а в России. Ну, я хочу сказать, еще до революции. Был такой знаменитый парфюмер – Анри Броккар, француз по национальности, но жил и работал в России. Он придумал дешевое мыло – раньше-то крестьяне щелоком мылись, а мыло Броккара стало всем по карману: одну копейку стоило. Янтарное, глицериновое, медовое, в форме овощей, фруктов и шаров, «Детское» – с буквами азбуки. Ну и духи, конечно, выпускал: «Кармен», «Манон», «Пиковая дама», «Анна Каренина»… А потом , – выделила она слово голосом, – потом духи «Любимый букет императрицы» назвали «Красная Москва».

– Иди ты! – восхитилась Надя-Кобел. – Это ж были мои любимые духи!

– А я думала, «Тройной одеколон», – пробурчала тихонько Катя Спасская, но так, чтобы обидчивая Надя, храни господь, не услышала.

– Папа мне рассказывал, – продолжала Александра, – что в Энске на ярмарке Броккар устроил в честь начала ХХ века фонтан из «Цветочного» одеколона. Папа сам видел! Народ сбегался на площадь перед ярмаркой с бутылками и банками и черпал одеколон из чаши фонтана, а некоторые и вовсе окунали туда пиджаки.

– Ой, вре-ешь… – протянула Надя-Кобел. – Ну черт с тобой, ври дальше!

Но Александра уже уснула, прижимая к себе дареный флакончик…

Правда что целая история! Но этому мужчине совершенно не нужно знать ее подробности.

– Да, – повторила Александра с вызовом. – Да, хлеб у него отняли и мне вернули. А его крепко вздули в бараке.

– Ты меня что ж, пугаешь? – ощерился посетитель в ухмылке, и Александра увидела, что у него почти все зубы выбиты. Именно выбиты, потому что оставшиеся были крепкими, белыми. Поэтому он и шепелявит.

На днях прибыл новый этап – так называемый «пестрый»: вместе и политические, и уголовные. Видимо, дядька из урок. Раньше, до этой его ухмылки, еще можно было сомневаться, но сейчас…

Опасная ухмылка!

– Да нет, – пожала плечами Александра. – Просто говорю.

Надо быть с ним осторожней. Она ведь одна в санчасти!

– Знаете, если вам хлеб не нравится, – заговорила она примирительно, – может, и не надо меняться? Или приходите завтра, другая пайка будет.

– Испугалась, что ли? – хмыкнул он. – Правильно сделала. Никак вспомнила меня? – Он всмотрелся пытливо: – Нет? Ну и дура… Неудивительно, что тот фраер тебя обдурил с золой, которую за песок выдавал. Тебя обдурить – раз плюнуть. Но я не буду. Я тебе и вправду сахар принес. Вот, смотри!

Он снова вынул из-за пазухи мешочек и жестом фокусника развязал его. Александра уставилась на его руки. Большие, с покрасневшей грубой кожей, обветренные руки.

Перевела взгляд на лицо – морщинистое, поблекшее, в седой щетине.

Какое-то странное облако прошло перед ней. Словно бы воспоминание…

– Да ты вон в мешок смотри! – грубо воскликнул мужчина. – Сахар там?

Александра покачала головой, не сводя глаз с его лица.

– Как это нет? – обиделся мужчина. – Настоящий сахар!

– Боже мой, – тихо сказала Александра. – Это вы?!

Его бледно-голубые глаза вдруг потемнели, набирая яркий синий цвет. Это было все, что от него, от прежнего, осталось: синева глаз. Ну и еще руки, которые Александра почему-то мгновенно узнала, хотя вроде бы никогда на них раньше и не смотрела, когда они брали стакан с чаем, рюмку с водкой или быстро раздавали карты, когда отцу вдруг хотелось перекинуться в «дурака», или перебирали книги в шкафах… Все книги он перечитал запоем, а потом сказал, что они опасны, посоветовал сжечь…

– Ага, – снова ощерился в беззубой улыбке Мурзик. – А я думал, не узнаешь меня… Выходит, не так-то легко тебя обдурить!

* * *

Ближе к лету сорок второго года Центр предложил перейти к новому этапу работы с Проводником. Следовало вызвать к нему связного. Прошло почти полгода со времени заброски – в «штабе Вали» появились новые пароли, шифры, данные о снаряжении. Все это и другие сведения, связанные с работой разведшколы, можно было получить от связного.

Теперь осталось решить, как выманить его в Энск.

– Есть два повода, – докладывал Поляков Храмову. – Доставка радиобатарей – и помощь в сборе информации.

В одной из первых радиограмм Проводника сообщалось, что хоть рация Бродяги (таков был позывной четвертого диверсанта, не пожелавшего явиться с повинной и погибшего в перестрелке) и утонула в болоте, но сам он продолжает работать. Проводник передавал, что Бродяга стал при нем разведчиком-«ходоком» и сообщает ему необходимую информацию. Этот ход был сделан в самом начале радиоигры по настоянию Храмова, однако Поляков считал его ошибочным. Почему? Да из элементарной предусмотрительности. Что мешало Моору однажды потребовать, чтобы на связь вышел не Проводник, а Бродяга? И что тогда было делать контрразведчикам? Другого не подставишь – ведь Готлиб с его уникальным нюхом немедленно распознал бы изменение радиопочерка… Они сообщили в Варшаву, что Бродяга сломал правую руку, но играть в эту игру до бесконечности было, конечно, глупо, опасно, тем паче теперь, когда сюда предстояло выманить связного. Поэтому решено было окончательно «похоронить» Бродягу.

В очередной радиограмме Проводник сообщил в «штаб Вали», что Бродяга сбит грузовиком, с управлением которого не справился пьяный шофер, и в тяжелом состоянии доставлен в больницу на «Скорой помощи». Еще через несколько дней в разведцентр ушло сообщение, что Бродяга, не приходя в сознание, умер. Проводник радировал также, что работа его теперь чрезвычайно осложняется, ибо сбор информации потребует много дополнительного времени. К тому же, передавал он, кончаются деньги, износилась одежда и обувь, необходимы средства на жизнь, иначе придется устраиваться на работу. А это может привлечь к нему внимание кадровиков. Теперь всех проверяют через милицию чуть не до седьмого колена! Последуют проверки… Кто знает, что они могут выявить?

Разумеется, возможность провала в таком случае повышалась. И это отлично понимали в «штабе Вали».

Дважды, выходя на связь, Проводник не получал ответа. Прошла неделя. Наконец ему отстучали распоряжение на работу пока не устраиваться. Но о деньгах и слова не было сказано. Сообщение о гибели Бродяги тоже осталось без комментариев.

Это насторожило Полякова. Почему они молчат? Чего ждут?

А что, если у фашистов есть кто-то еще в Энске, кроме Проводника? Какой-то человек, который может следить за Проводником издали? Проверять какие-то его действия и докладывать по начальству? Тогда молчание разведцентра означает лишь то, что проверка информации о смерти Бродяги еще идет?

Это была пугающая догадка. Но коли уж она пришла Полякову в голову, то не давала ему покоя.

Привыкнув к двойной жизни и усвоив самые изощренные правила конспирации, он переносил их и в работу. Повинуясь не приказу Храмова или Центра, но только своей интуиции, Поляков позаботился о том, чтобы в документах больницы номер пять, куда, согласно легенде, попал после аварии и где умер Бродяга, появились соответствующие записи. Теперь каждый, у кого возникло бы такое желание, мог спросить в приемном покое и получить ответ о том, что Степан Мефодьевич Босяков (так звали Бродягу по документам, выданным в разведшколе) в самом деле был такого-то числа доставлен в пятую больницу с тяжелой травмой черепа, отчего он и скончался, не приходя в сознание.

Поляков пытался представить себе возможного «контролера»… Про себя он дал именно такую кличку человеку, которого, очень может быть, и не существовало в действительности, но от мыслей о котором он просто не в силах был избавиться.

У Контролера нет радиосвязи с разведцентром, тут Поляков мог бы ручаться. За все время работы Проводника в Энске не было запеленговано ни одной неизвестной радиоточки. Возможно, этот человек получает приказы и отправляет свои отчеты каким-то другим путем. Элементарно, по почте. В виде совершенно невинных писем, которые остаются таковыми и для цензуры.

Поляков вспомнил рассказ Охтина о том, как в Энске во время империалистической войны 14-го года обезвредили немецких шпионов. Тогда было перехвачено одно из писем подозреваемой особы – ибо на вражескую разведку работала именно женщина. В нее, кстати, был в свое время влюблен юный Шурка Русанов… Письмо выглядело по меньшей мере странно, ибо состояло из выписанных в разном порядке цитат из сонетов Шекспира. Охтин здорово издевался над знаменитым «стихотворным кодом», который выглядел так наивно и нелепо.

Ну что ж, времена изменились. И нравы вместе с ними, как это ни печально! Пожалуй, Контролер не станет писать в своих письмах стихов. Сонеты Шекспира в качестве ключа к шпионскому шифру в Советской России? Такое вообще невозможно вообразить! Шифрованными могут быть самые обыденные, самые незаметные для постороннего человека фразы.

В том-то и состояла опасность – в их обыденности, незаметности…

Поляков размышлял о Контролере, пытался представить его себе. Постепенно он пришел к мысли, что возможности этого агента очень ограничены. Он не слишком-то значительное лицо, ведь, к примеру говоря, не смог выяснить, что знаменитый «военный аэродром», на который было обрушено столько бомбовых ударов, не существует в реальности. Да и к проверке других «секретных сведений», которые передавались Проводником, он не имел отношения. А вот информация о Бродяге… Бытовая информация…

Он может ее собрать? Кто он? Где работает? Контролер – мужчина или женщина?

– Пожалуй, вы перестраховываетесь, Егор Егорович, – сказал Храмов, которому Поляков доложил о своих подозрениях. – Мне кажется, это свойство вашей натуры. Ученый малый, но педант. – И он засмеялся.

– Так точно, – казенным голосом ответил Поляков, вспомнив, как он однажды по свойству своей натуры перестраховался с неким Шуркой Русановым. – Разрешите идти?

– Нет, погодите, – засомневался Храмов. – А вдруг вы все-таки правы? В нашем деле соломку лучше подстилать везде, где только возможно. Однако беспрестанно дуть на воду тоже бессмысленно. Мы должны выяснить, интересовался кто-то Босяковым в пятой больнице или нет. Выяснить как можно скорей. С кем вы там работали, с главврачом? Ну вот пусть он и поговорит с персоналом, не спрашивал ли кто-то…

– Извините, товарищ подполковник, – решительно перебил Поляков. – Мне кажется, нужно пойти другим путем.

– Почему?

– Интерес главврача привлечет к персоне Босякова ненужное внимание. Учитывая, что такого больного там никогда не было… Пойдут лишние разговоры, слухи…

– Понимаю. Что же вы предлагаете сделать?

– Думаю, что Варшава молчит потому, что проверка сведений о Бродяге еще не прошла. Если я прав в своих подозрениях, приказ Контролеру, что он должен проверить сведения о смерти Бродяги, идет кружным путем. Пока до него доберется письмо… Пока он соберется прийти в больницу… Может быть, у нас еще есть время. Но медлить нам тоже не следует. Думаю, в приемном покое пятой больницы должен появиться наш человек. Ведь именно там можно получить сведения о здоровье того или иного больного…

– Вы что, предлагаете кого-то из наших людей отрядить сидеть в приемном покое в ожидании чего-то, что может не произойти? – удивился Храмов. – Все-таки ваш Контролер – фигура скорее мифическая, чем реальная. Вряд ли нас с вами поймет начальство, у которого мы будем просить сотрудника. Слишком много народу сейчас ушло на фронт, у нас большая нехватка людей.

Поляков молчал.

Ему было совершенно понятно, что, если они хотят не только установить сам факт существования Контролера, но и выяснить, кто он, в приемном покое пятой больницы должен появиться агент. Существовал, конечно, другой выход: озадачить поручением самих работниц приемного отделения. Это самый простой путь. И Поляков уже пытался идти по нему. Он присматривался к санитаркам и медсестрам. Выражение лиц трех работавших там женщин не внушало доверия. Не то чтобы они были беспечны, наоборот. В том-то и дело, что наоборот! При любом, самом невинном вопросе они принимали невероятно важный и замкнутый вид и начинали вести себя так, будто сведения о палате, в которой лежит тот или другой человек, о его температуре, о состоянии здоровья, тем паче о фамилии лечащего врача, – государственная тайна. Они обрушивали на посетителя град встречных вопросов, которые сделали бы честь любому особисту. Проще говоря, эти тетки были непроходимо глупы и болезненно подозрительны. Поляков понимал, что такими их сделало время и режим, установленный в государстве. Он не винил их. Но рассчитывать на их помощь в деле с Контролером было невозможно. Они могли погубить все на свете!

А между тем предчувствие опасности не давало ему покоя. Глупейший из аргументов: «Мне так кажется, я так чувствую». Глупейший! Но – единственный в данном случае.

* * *

– Знаете, как меня в армию брали? Военком забраковал, а командир полка подозвал к окну и спрашивает: «Кто это во дворе?» – «Свинья», – говорю. «Ну, свинью от человека отличить можешь, значит, годен!» – говорит он. Так и мобилизовали.

– Ну и что?

– Да ничего. Научился не только свинью от человека, но и немца от русского отличать.

– Ха-ха-ха!

Здесь, слава богу, хохочут. Ольга вздыхает с облегчением. В другом углу нижней палубы зло огрызаются:

– Да что такое эта «СВТ» [6] ? Она, сволочь, перестает стрелять, как только на затвор попадает земля или песок, а в окопах иначе как? И на морозе подвижные части «залипают». Очень хорошо, когда ты знай затвор передергиваешь, а толку нет, а перед тобой фашист с автоматом. Уж потом, когда «ППШ» стали выдавать, мы себя людьми почувствовали…

– Ладно, ладно, хорошая винтовка – «СВТ», просто за ней ухаживать надо. Смазывать как следует, чистить, что летом, что зимой…

– Зимой! А у нас морозостойкие смазки есть? Есть, я тебя спрашиваю?

– Нет.

– Ну вот и молчи, понял?

– Да сам молчи!

Ольга проходит мимо спорщиков. Пусть хоть дерутся, только бы не унывали, не думали о том, что река заминирована, а над головой могут в любое мгновение появиться «мессеры». Вот там, напротив, как раз и идут опасные разговоры…

– Эх, как вчера по причалу вдарили, а? Главное дело, только мы отошли от пристани, а они – ба-бах! Я уж думал, нам в корму угодят. Меня как раз заносили на палубу, я успел обернуться – мама дорогая, столб огня… А потом смотрю, по реке плывут арбузы вперемешку с трупами… Один еще живой был, только ранен, ему конец кинули, вытащили. Повезло! Ох как повезло!

– Повезло, что плавать умел. А вот я плавать не умею…

– А куда тебе плыть, за тебя вон пароход плывет – «Александр Бородин». Ты знай лежи.

– Ничего себе, лежи! А разбомбят нас? А потопят? Спасаться как будем? Шлюпок тут нету небось. И спасательных кругов я тоже что-то не видел.

– Да плюнь, обойдется!

– Плюнь, плюнь… да я хоть все углы тут обплюю, толку чуть. Ты ж меня спасать не будешь, когда плыть придется.

– Плыть, плыть… Не горюй, найдутся люди добрые, спасут!

– Кому я нужен? Бросят меня, бросят как пить дать! Прямо тут, на палубе.

– Не дрейфь, прорвемся!

– Кто прорвется, а кто и нет. Лучше б меня там, в Сталинграде, убило, хоть быстро. Вжик – и нету сержанта Семченко. А тут вода… пока еще потонешь, так намаешься… Я воды до смерти боюсь. До смертиночки!

Ольга покачала головой. От сержанта она слышала это уже раз десять, не меньше, хотя на пароходе он находился всего сутки. Ладно его страх перед водой – он понятен, но подленькая уверенность в том, что его бросят, бросят на произвол судьбы, – вот что злило до невозможности. Как они вчера намаялись, спеша перетащить на борт всех раненых до того, как начнется налет! Сделали настил из досок – кто мог, полз сам, девушки помогали. На каждую приходилось по тридцать-сорок человек! Всех унесли, проверили, нет ли потерявших сознание, которые могли остаться незамеченными. Капитан нервничал, торопил – по радио передали сообщение о налете. Только отошли от причала – на его месте возник огненный гриб… Потом навалился «мессер». Пролетел, так снизившись, что едва не коснулся палубы. Не мог ведь летчик не видеть знаков Красного Креста, гарантирующих неприкосновенность! И все же открыл огонь.

Был убит матрос, и ранило одну из медсестер. Но тут же появились наши истребители, которые отогнали «мессера» и некоторое время провожали «Александра Бородина», ободряюще покачивая над ним крыльями. Только тогда смогли разогнуться сестры и санитарки, которые пытались прикрыть собой раненых, остававшихся на верхней палубе. Понимали, что это бессмысленно, но не уходили в укрытие.

А этот… Бросят его, видите ли! Ну ладно бы, думал что хочет, думать никому не запретишь, но его трусливая уверенность в неизбежности собственной гибели, высказанная вслух, отравляла остальных.

Люди и так натерпелись сверх меры. Им нужен покой. Хотя бы иллюзия покоя!

Ольга сбегала в свою каюту, схватила большую брезентовую сумку, которая занимала слишком много места и причиняла массу неудобств. Ну вот, наконец-то настало время от нее избавиться! Правда, тете Любе было дано слово не делать этого никогда, ни при каких обстоятельствах, но сейчас именно те обстоятельства, когда сам бог велел нарушить слово.

Привычно лавируя в узких переходах, Ольга выбралась на палубу и подошла к сержанту. Тот лежал с встревоженным, обиженным выражением лица. Рот его был чуть приоткрыт, словно вот-вот собирался завести привычное: «Меня бросят, бросят, бросят…»

– Знаете что? – сказала Ольга негромко, подсаживаясь к нему. – Вы не бойтесь. У меня есть пробковый пояс – знаете, спасательный. Он, правда, старинный, но на воде держит хорошо. Я его вам отдаю. Вот он. С ним, что бы ни случилось, вы не утонете. Но, честное слово, вас никто не бросил бы, с поясом или без пояса! Даю его вам просто ради вашего спокойствия. Если хотите, мы его прямо сейчас на вас и наденем.

Сержант смотрел на нее остановившимся, каким-то оловянным взглядом. Похоже было, он не вполне понимает то, что говорит Ольга. Может быть, оттого, что она обращалась к нему на «вы»? Очень многие, услышав такое, терялись. Смотрели подозрительно. Им казалось, санитарка насмехается над ними. Издевается. А она просто не могла иначе, хотя и раньше, в госпитале, грубоватый начмед Ионов, да и теперь, интеллигентнейший главврач Серафима Серафимовна не раз с досадой говорили: проще, проще надо обходиться с людьми, задушевнее…

Тут Ольга не могла согласиться. Или ей не нужна задушевность с кем попало? Она была со всем миром на «вы», а вот мир не переставал ей грубо «тыкать».

А впрочем, может быть, сержант оцепенел не от робости, а от изумления, увидев пояс? Было с чего, честное слово!

Пояс отыскала тетя Люба не то на чердаке, не то в подвале, не то в сарае – внушительное сооружение! И очень древнее. Конечно, оно не было сделано по чертежам самого Леонардо да Винчи: ведь его спасательный пояс был всего-навсего кругом. Очень может быть, оно повторяло конструкцию американца Герена, запатентовавшего свое изобретение ровно сто лет назад. Бог его знает! То, что всучила Оле тетя Люба, представляло собой две пробковые пластины, обшитые брезентом и соединенные тесемками. Пластины следовало приложить к груди и к спине, а тесемки затянуть крест-накрест. На брезентовой сумке, в которую было упрятано сооружение, значилась надпись по-немецки: «Rettungsg?rtel. V.Krause. Wir w?nschen line gl?ckliche Seefahrt! [7] » По словам тети Любы, покойный Константин Анатольевич привез этот пояс из Италии, когда вернулся оттуда один, потеряв там свою жену Эвелину. Константин Анатольевич сообщил, что она утонула. Видимо, он купил пояс, чтобы тот вечно напоминал ему о трагедии.

А может быть, и нет. Кто его разберет, Константина Анатольевича Русанова! Ведь Эвелина и не думала никогда и нигде тонуть, а просто-напросто сбежала с другим, с Эженом Ле Буа, и не просто сбежала, а в скором времени даже вышла за него замуж. Дедушка лишь упомянул об этом, а подробности истории рассказала Ольге тетя Люба. Просто поразительно, как много тетя Люба знала о ее семье такого, чего знать не знала она сама! Ей как-то никто ничего такого не рассказывал, даже мама. Может быть, потому, что Ольге это было не слишком интересно? И в самом деле – не слишком. Вернее, совсем неинтересно. Зачем думать о прошлом, когда рядом – настоящее, и оно так удивительно, так резко отличается от прошлого? Да и вообще, что у нее за семья? Вот как думала раньше Оля с оттенком стыда. Чем в такой семье можно гордиться? Еще дядя Шура ладно – он хотя бы был когда-то редактором первой советской газеты в Энске, да и то недолго, а потом работал простым репортером. Мама всего лишь медицинская сестра, дед вообще не работал, бывший адвокат, отец… об отце и вспоминать не вспоминали, он то ли погиб во время Гражданской, причем вряд ли сражался на стороне красных, то ли сбежал из страны. А может быть, сменил имя, живет где-то с другой семьей и думать забыл о городе Энске. Не сказать чтобы Олю это волновало и обижало. Она, конечно, любила и деда, и маму, и дядю Шуру. Но они были такие несовременные, такие устарелые! Она мечтала о том, что ее собственная жизнь будет куда богаче, интересней, весомей и значительней, чем их, увы, обывательское и, можно сказать, мещанское существование. Такое простое, даже примитивное… Такое земное, лишенное всякой возвышенности!

И вот семья, вроде бы совсем ненужная ей семья исчезла в одночасье. Сначала дядя и мама, потом дед. И Ольга почувствовала себя жалким листком, который оторвался от ветки родимой и летит, несомый бурей, в некую клубящуюся тьму. Имя той тьмы – будущее. Ну да, то самое будущее, которое она раньше представляла себе светлым и радостным, окрашенным исключительно в самые радужные тона (в небе того будущего всегда сияла радуга и светило солнце!). Теперь же оно было мрачным, темным, пугающим. В его небесах не разглядишь ни одного просвета. Даже украдкой заглядывать в него не хотелось! Настоящее мало чем отличалось от будущего. Можно сказать, вообще ничем. Так же беспросветно и уныло. А вот прошлое – прошлое ее семьи, прошлое мамы, дяди Шуры, деда, тети Любы… Казалось, Ольга шла, шла по какому-то темному, продуваемому сквозняками коридору, не видя ничего ни впереди, ни вокруг, потом случайно оглянулась, не надеясь и сзади ничего увидеть, – и обнаружила там самосветный огонек. Он рассеивал тьму и даже как бы согревал Ольгу своим дальним, пусть призрачным, но все же – теплом. Вернуться к тому огоньку было, конечно, невозможно, но Ольга знала, что он есть, что он никуда не денется и всегда, как только оглянешься, можно увидеть его.

Этим огоньком было неведомое ей прежде прошлое.

Там тоже любили. Но не просто «расписывались» в загсе – умирали от любви! Там тоже смертельно ненавидели. Но не доносы писали на врагов – убивали их! Там тоже изменяли. Но не просто начинали «новую жизнь с новым товарищем» – наизнанку выворачивали, вдребезги ломали судьбы!

Ни в какой книжке не читала Ольга ничего интересней истории своей семьи, которую рассказывала ей теперь тетя Люба. С ума сойти – ее когда-то звали Милка-Любка и она была… она была девицей легкого поведения! Совершенно как в повести Куприна «Яма»! И даже работала (как-то нелепо звучало это слово по отношению к ее ремеслу, но как еще сказать, Оля не знала) в самом настоящем «гнезде разврата» – в публичном доме. Помещалось «гнездо» чуть выше улицы Маяковского, в том самом здании, где теперь детский дом.

С ума сойти! Она – худенькая, светловолосая, такая скромная, невзрачно одетая женщина, которая, кажется, рождена для того, чтобы оладьи печь, шить или кружевные воротнички вязать, – бывшая девица легкого поведения! Иногда Ольга даже думала, что тетя Люба ее разыгрывает, немножко привирает. Хотя, впрочем, зачем ей это нужно?

В прежние, давние времена у Милки-Любки была сестра, монашка Вера. Вера была влюблена в вора и убийцу Мурзика, а Мурзиком был не кто иной, как Виктор Павлович Верин, о котором Ольга вспоминала примерно с таким же ужасом, как о Полякове. В ее воображении что-то неразрывно связывало их двоих, хотя это глупости, конечно. Ну, присутствовал Поляков на допросе свидетелей по делу Верина, ну и что?

Да бог с ними, с Поляковым и Вериным! Сестру Милки-Любки нечаянно застрелил сыскной агент Охтин, с которым дружил дядя Шура, тогда звавшийся Шуркой Русановым. Тетя Люба рассказывала, что единственным у них поводом для ссоры были воспоминания о том самом Григории Охтине да еще о начальнике сыскного отделения Смольникове. Дядя Шура их обожал, а тетя Люба ненавидела. Впрочем, воспоминания были не только неприятны, но и опасны, а потому разговоры как-то сами собой прекратились, так что Ольга мало что узнала об этих людях. Зато тетя Люба много рассказывала ей про Шуркину и Сашенькину кузину Марину Аверьянову, носившую смешное прозвище Мопся, но бывшую довольно опасным человеком. Она была эсерка и пыталась втянуть в свою партию Шурку Русанова. Мамина подруга Тамара Салтыкова (та самая, которая похоронена на Петропавловском кладбище, разоренном комсомольцами… прах сначала собирались перевезти на другое место, но потом пошла какая-то неразбериха, ничего никуда не перевезли, просто перепахали могилы трактором, да и все, только камень, серую гранитную глыбу с надписью «Вечная память героям-чоновцам, зверски убитым белогвардейцами в 1918 году», перетащили в кремль и поставили в каком-то самом дальнем и заброшенном углу старого парка… теперь о нем и не знает никто) все-таки ввязалась в страшные эсеровские дела и едва не лишилась рассудка. Долго лежала в больнице, вроде бы вылечилась, но уже не стала такой, как раньше. Марину же сослали на Дальний Восток, в город Х., на Амур, и больше о ней никто ничего не слышал. Отец Марины, банкир Аверьянов, проклял ее и завещал все свое состояние – два миллиона! – Шурке и Сашеньке Русановым, своим двоюродным племянникам. Но воспользоваться деньгами им так и не удалось из-за войны, а потом и революции.

Ну просто роман… Роман со множеством действующих лиц!

Разные, разные имена мелькали в рассказах тети Любы. Например, Лидии Николаевны Шатиловой и Олимпиады Николаевны Понизовской, сестер знаменитой Эвелины, некогда тоже влюбленных в Константина Анатольевича: Лидия даже покончить с собой от любви пыталась! Впрочем, она вскоре вышла замуж за управляющего Сормовскими заводами Никиту Шатилова, а Олимпиада так и осталась старой девой и жизнь посвятила Шурке и Сашеньке. Упоминалось имя Вари Савельевой – подруги Сашеньки. И про то, как Сашенька с Варей ездили на «придворный бал», рассказала тетя Люба. Только на бал Варю не пустили – у ее платья оказалось недостаточно низкое декольте. Согласно этикету бала, оно должно было быть очень глубоким, а у Вари грудь оказалась закрыта сеточкой. Но у Саши декольте было достаточно глубоким, ее пропустили, и она впервые танцевала там вальс с Митей Аксаковым, своим будущим мужем. В юности Митя был влюблен в Сашеньку, а потом он стал женихом Вари Савельевой. Однако Митя поссорился с ней да и вскоре после того бала посватался к Сашеньке. В то время она ненадолго стала богатейшей невестой города, и никто не сомневался, что легкомысленного, нахального Дмитрия привлекает только ее приданое. Оле было ужасно неприятно, что отец женился на маме не по любви, а из-за денег, однако и Сашенька ведь была страстно влюблена не в него, а в другого человека, в знаменитого актера Игоря Вознесенского. Правда, ни Сашенька, ни ее богатейшее приданое не были ему нужны, потому что он был уже женат. Однако держалось это в тайне, и Сашенька долго-долго лелеяла напрасные надежды. Тетя Люба знала об этой истории нечто, чего не знал никто другой: ни Александр Русанов, ни тем паче Константин Анатольевич. Милка-Любка в давние времена дружила с Сашенькой и помогала ей кое-какими советами. Сашенька ставила свечки в часовне Варвары-великомученицы (что считалось вернейшим, проверенным средством привлечь любовь молодого человека), а потом Милка-Любка даже водила ее к своему дядьке, карточному шулеру Поликарпу Матрехину. А Поликарп иногда изображал из себя колдуна и ворожил девушкам на женихов. К несчастью, приворожить Игоря Сашеньке не удалось: именно в тот момент, когда она пришла к колдуну, к нему нагрянула полиция…

– Твоего отца я тоже знала, – рассказывала тетя Люба. – Он недолгое время квартиру в доме моего дядюшки снимал. Ох и красавец он был! Волосы вились – ты в него пошла со своими кудряшками, просто вылитая, только у него глаза зеленые были. И такие веселые, лукавые! Любую с ума сведут!

– Зеленые? Тогда в кого у меня глаза карие? – удивлялась Оля. – Мама ведь светлоглазая.

– Твоя мама рассказывала Шурику, что глаза у тебя такие потому, что она все время думала про того актера, Игоря Вознесенского, а у него были необыкновенной красоты черные глаза.

– А может, он и есть мой отец? – угрюмо спросила Ольга.

– Нет, ты просто как две капли воды – Митя Аксаков. Он твой отец и никто другой! А с Игорем твоя мама только один раз и встретилась, но уже после твоего рождения…

Да, много чего знает тетя Люба, много разного рассказывала она Ольге. Не уставала говорить, а та не уставала слушать. В два последних дня, остававшиеся у них до отправления плавучего госпиталя, с которым должна была уехать Ольга, они говорили, говорили так много, как никогда раньше. Чудилось, тетя Люба не просто открывала Ольге прошлое ее семьи, но пыталась свить некие прочные узы, которые привязали бы ее к дому. Да не просто привязали, но и притянули бы домой обратно из того дальнего и опасного пути, в который она так внезапно собралась.

Да, это произошло действительно внезапно!

В тот день, уезжая со станции переливания крови, Ольга молилась богу, чтобы избавил ее от Полякова. Вернувшись в госпиталь, она увидела выходящую из кабинета начальника высокую черноволосую женщину с грубоватыми чертами загорелого лица. Ольга знала ее: это была Серафима Серафимовна Метелица, которая раньше работала в госпитале начальником хирургического отделения. Причем Серафима Серафимовна была не только прекрасным хирургом, но и необыкновенным анестезиологом. Она умела так точно давать наркоз, капая эфир, хлороформ или хлорэтил на маску, что на счет «двенадцать» засыпал всякий больной, будь то мужчина или женщина, какого угодно возраста или комплекции. И если наркоз давала Метелица, он держался именно столько, сколько нужно было для операции. Просто чудо какое-то! А то ведь всякое бывало… Ольга отлично помнила один случай. Молодой боец лежал на операционном столе и ждал операции – ему собирались удалить осколок из мягких тканей предплечья. Операция не должна была занять много времени, поэтому давали быстро улетучивающийся хлорэтил. Анестезировала не Метелица – другой доктор, а она должна была оперировать. Одна ампула не усыпила раненого, да и вторая тоже. Но оперировать-то надо! Ввели сверх положенного третью ампулу. Раненый на мгновение затих, а потом вдруг приподнялся, отшвырнул всех врачей и сестер, встал вместе с операционным столом, к которому был привязан, и пошел к двери. Он даже открыл ее, однако дверной проем оказался мал, и стол, висящий на раненом, задержал его, застряв поперек двери.

Ольга как раз мыла пол в коридоре, у дверей операционной. И вдруг – грохот, испуганные крики! Распахивается дверь – и в ней возникает полуголый человек с закрытыми глазами (боец-то был уже в забытьи, не сознавал, что делает!) с привязанным к нему хирургическим столом. Серафима Серафимовна кричит:

– Остановите же его!

Но никто не может подойти к раненому, ведь стол-то мешает!

Одна Ольга не растерялась. Она подскочила к бойцу и изо всех сил уперлась руками в его грудь. И толкнула! Он пошатнулся, запрокинулся назад – и рухнул навзничь, как раз на стол. И заснул наконец, так что операцию ему сделали успешно, а Ольгу с тех пор Серафима Серафимовна, которая очень любила пошутить, называла лучшим анестезиологом госпиталя, Энска и всей Энской области. Вот и сейчас, увидев ее, женщина расплылась в улыбке, преобразившей ее грубоватое лицо:

– А, привет лучшему анестезиологу! Как поживаешь? Что такая бледная? На воздухе нужно побольше бывать. Сейчас же лето! Загорать нужно!

– Ой, когда мне загорать? – уныло вздохнула Ольга. – Некогда! Дежурство, потом отдохнуть после него и опять дежурить. А вы где так загорели, Серафима Серафимовна?

– На Волге круглые сутки провожу, – усмехнулась Метелица. – На свежем речном ветру. Солнца вволю! Я же теперь знаешь кто? Начальник СТС-56 «Александр Бородин». Слышала о таком?

– Нет.

– Да неужели? СТС – значит «санитарно-транспортное судно», иначе говоря – плавучий госпиталь. Пароход «Александр Бородин» ходит по Волге, в основном к Сталинграду. Знаешь ведь, что фашисты, взяв Крым, к нему рвутся. Бои все ближе к городу. Поначалу нам привозили раненых из-под Балаклавы и Изюма, потом из-под Кантемировки и Миллерова, теперь везут из-под Морозовска, Суровикина, станиц Придонья… Мы принимаем их в сталинградском порту и увозим в госпитали Казани, Ульяновска, Куйбышева, Саратова, Камышина. В Энске месяц не были, но сейчас зашли: нужен персонал, ох как нужен! Вечная нехватка народу у нас. Просила вон у товарища полковника, – Метелица кивнула на дверь начальника госпиталя, – не уступит ли кого-то из сестер, но нет, говорит, у самих столько работы, что разрываются на части. Что делать, ума не приложу. Мне ведь люди опытные нужны, не девчонки только что с курсов, а чтобы и рука крепкая была, и нервы. Надо бы, конечно, поговорить с людьми, вдруг кто-то согласится. Заставить тут никого нельзя, опасная у нас работа, считай, тот же фронт. Иной раз под обстрелами работаем, или, к примеру, операция идет, а в это время пароход между минами лавирует. Гады фашисты в Волгу мины стали сбрасывать! Но мы пока, слава богу, живы, как видишь. Капитан у нас – бывший лоцман, фарватер знает, как свою каюту. Ни мины нас не берут, ни бомбежки. Мы как тот колобок, который и от дедушки ушел, и от бабушки ушел. Плаваем, оперируем… даже новые методики наркоза пробуем! – гордо сказала Серафима Серафимовна. – Были у нас затруднения с медикаментами, остро не хватало эфира, хлороформа, хлорэтила. А оперировать-то надо! И решили мы попробовать алкогольный наркоз. Я о такой штуке еще до войны в «Медицинском журнале» читала, но широкого применения метод не имел. Война заставила овладеть им. Внутривенно раненому вводим раствор спирта в пятипроцентной глюкозе. И знаешь, очень хорошо действует! Интересно, что сон наступает без стадии возбуждения, и пробуждение также очень спокойно, – оживленно рассказывала Метелица, когда Ольга вдруг перебила ее:

– Серафима Серафимовна, а вам только сестры нужны или санитарки тоже?

– Санитарки? – мигом насторожилась Метелица. – Конечно! А что? Ты о ком речь ведешь? Неужели о себе?

– Да! – Ольга моляще сложила руки: – Возьмите меня к себе, Серафима Серафимовна, дорогая! В госпиталь санитарок проще найти, чем сестер, меня товарищ полковник отпустит. Возьмите! Вы же знаете, я никакой работы не боюсь!

– Работы-то ты не боишься, а как насчет всего прочего, о чем я говорила? Обстрелы, бомбежки, мины… Ты ведь и представить не можешь, какой это ужас. Тут нужно нервишки иметь знаешь какие? Как бы твой внезапный припадок героизма не развеялся как сон, как утренний туман при встрече с нашей суровой реальностью…

Ольга вспомнила яму на месте Лензавода. Вспомнила то перекопанное картофельное поле: упасть, вскочить, побежать, упасть, вскочить, побежать… Там, на плавучем госпитале, будет что-то подобное, разве она не понимает? И все же она скорей готова испытать все это вновь, чем… чем в понедельник прийти на встречу с Поляковым и сделаться его стукачом в госпитале. «Внезапный припадок героизма» объяснялся очень просто: самой обыкновенной трусостью…

А еще стыдом. Стыдом перед памятью дяди Шуры, перед мамой. Мама где-то там, за колючей проволокой, опозоренная, заклейменная, безвинно страдает, а ее дочку пытается завербовать майор НКВД…

– Я ничего не боюсь, – проговорила Ольга, чувствуя, что губы у нее от страха стали холодные и как бы резиновые – плохо слушались. – Возьмите меня к себе!

– Ну, – с сомнением сказала Серафима Серафимовна, – если начальник отпустит…

Он отпустил. Не сразу, но… К тому же был приказ городского военкома: сестер и санитарок, которые добровольно изъявляли желание перейти на СТС, отпускать без разговоров.

Тете Любе Ольга, само собой, соврала, будто ее мобилизовали. Приказ есть приказ, ничего не попишешь! Тетя Люба, бедняжка, в первую минуту подумала, что мобилизовали Олечку на фронт, и едва не упала в обморок от ужаса. Зато потом, узнав, что речь идет всего лишь (всего лишь!) о плавучем госпитале, немного успокоилась. О том, что такое СТС «Александр Бородин» и куда пароход ходит, тетя Люба, конечно, не имела никакого понятия, по ее мнению, это было почти прогулочное судно.

– Ну хоть загоришь немножко, – сказала она, почти как Серафима Серафимовна, но сказала дрожащим голосом, хоть изо всех сил и старалась бодриться. – Только я тебя умоляю, держись подальше от бортов. Ты же плавать не умеешь!

– Да умею я плавать, – обиделась Ольга. – С чего ты взяла?

– Ой, не знаю, не знаю… – с сомнением поджала губы тетя Люба. А на другой день она предъявила Ольге старую брезентовую сумку со знаменитым поясом В. Краузе. Ольге, конечно, не хотелось тащить с собой эту рухлядь, но она поглядела на мигом осунувшееся, несчастное лицо тети Любы, на ее полные слез глаза и дрожащие губы – и безропотно повесила сумку на плечо. И сказала:

– Не плачь. Я вернусь! Честное слово.

– Возвращайся, – пробормотала тетя Люба чуть слышно – наверное, нарочно шептала, чтобы в голос не разрыдаться. – Возвращайся, моя маленькая! Ты ж у меня одна на всем свете осталась. Ты и Сашенька.

– И я вернусь, и мама вернется, – сказала Ольга с уверенностью, которой вовсе не испытывала. А потом переоделась в защитную гимнастерку, надела синюю юбку (ей было выдано со склада новое обмундирование, тщательно отутюженное тетей Любой, которая даже не заметила отсутствия погон… а как же, ведь вольнонаемным погоны не выдавались, вот где можно было поймать Ольгу на вранье, но тетя Люба таких тонкостей не знала, а потому ничего не спрашивала) – и они пешком пошли на Нижне-Камышинскую набережную, к речному вокзалу, где у пятого причала уже покачивался грязно-белый, довольно обшарпанный пароход, на борту которого было написано: «Александр Бородин. СТС-56».

Так началось Ольгино плавание, и длилось оно весь июль. Работа и в самом деле оказалась тяжелой, опасной. К счастью, знаменитый спасательный пояс до сих пор ей не понадобился ни разу. Оставалось надеяться, что не понадобится и впредь. Но почему же так тяжко стало у Ольги на душе после того, как она отдала его сержанту?

Может быть, просто было жаль расставаться с памяткой из дому? С подарком тети Любы?

Может быть…

* * *

Поляков чуть не опоздал на станцию переливания крови, куда отправились работники НКВД почти в полном составе: был общий для них и сотрудников УВД день донора. Идти было всего ничего, от Воробьевки до Костина, но десять минут на улице – это и много. Поляков отправился пешком – и нос к носу столкнулся с той самой жизнью, от которой его очень часто отгораживала работа.

Для начала он встретился с новым явлением: люди шли с лопатами и граблями, однако они шли вовсе не на субботник. Теперь в течение всего дня по улицам шествовали служащие и рабочие с садово-огородным инвентарем. Это были огородники. Чуть закончив смену или рабочий день, они шли на свои «плантации», как называли выделенные им земельные участки в сто двадцать – сто пятьдесят квадратных метров.

Поляков испытывал врожденное (голубая кровь, белая кость!) отвращение к земле, а потому равнодушно проводил взглядом какого-то мужчину с остро отточенной лопатой на плече – и пошел себе дальше.

Потом он увидел толпу на тротуаре около агитпункта. Рядом суетился милиционер, но никак не мог раздвинуть плотно сомкнутые фигуры. Милиционер был коренастый, Поляков – худой. Он легко ввинтился в толпу и увидел – на земле лежит женщина. Бледное лицо, мучительно-удовлетворенно-счастливое, успокоило Полякова. Никто никого не убил. Оказалось, что женщина только что родила на улице – с помощью других женщин. Ребенка решили отнесли в агитпункт в помещение кочегарки. Там было тепло, а на улице ветрено. Когда еще «Скорая» приедет!

Поляков согласился, что «Скорая» приедет не скоро, вывинтился из толпы и почти бегом вернулся в управление. Прошел было в гараж, но потом повернул в кабинет. Стоило представить, что сделается с завгаром, когда майор Поляков прикажет отправить один из драгоценных «Паккардов» (да пусть хоть и «эмку»!) подбирать «какую-то гражданку», невесть зачем решившую родить на улице, когда «у нас есть прекрасные, светлые и уютные роддома, и вообще, наша советская медицина – лучшая медицина в мире!». Ладно перманентная демагогия – с ней Поляков привык справляться, привык не обращать на нее внимания, но ведь легко можно представить себе последующее шушуканье: «На улице-то родила не просто женщина, а его любовница! И он отправил ее на казенной машине в больницу! Легко ему быть добрым за государственный счет, а между прочим, наши люди так не поступают!»

Не поступают так их люди, тут Поляков был согласен. Поэтому он не стал звонить в гараж по внутреннему номеру, а позвонил по городскому телефону на станцию «Скорой помощи» и самым хамским и казенным из всех возможных голосов приказал немедленно прислать карету на площадь Горького, к зданию агитпункта, забрать роженицу. Дежурная заныла: нет машин, ехать далеко, быстро не обернемся… На что Поляков сообщил: он отлично знает, где находится станция «Скорой помощи» – на улице Лядова, неподалеку от Семашко, и ехать оттуда максимум четверть часа, поэтому пусть не морочат ему голову – время он засек!

Вслед за тем он снова направился на улицу Костина, сдавать кровь. Перейдя площадь, он услышал позади себя вой сирены и убедился, что «Скорая» иногда все же и впрямь бывает скорой.

Поляков знал, что никогда не забудет этого незначительного случая. Как ни странно, как ни удивительно, но у него сделалось превосходное настроение, значительно упавшее в последнее время. Дело было не только в том, что дела на фронте шли неважно, на Керченском полуострове продолжались упорные бои. Явно было, что там обстоятельства складывались очень неважно. Но возмущали до глубины души сводки. Как будто их составляли для маленьких детей, а не для взрослых! Поляков был убежден, что такие сводки, кроме вреда, ничего больше не приносят. Оттого люди и молчали, не обсуждали событий. Бывали дни, когда никто ничего не говорил о фронте: ни в трамваях, ни в столовых, ни в других местах. Молчали, видимо, потому, что тяжело говорить…

Но дело было даже не в том. Возмутила Полякова другая сводка – не Информбюро, а дежурного УВД по городу. Вчера в центральном универмаге – угол Свердловки и площади Минина – приключилась дикая история. Там выдавали шерстяную материю. Некий гражданин купил отрез на костюм за девятьсот рублей и тут же продал за три с половиной тысячи. Около магазина началась драка. Полсотни же милиционеров были заняты не тем, чтобы наводить порядок, а тоже желали получить материал. В сводке, как и полагалось, отражалась не только картина происходящего, но и «настроение населения», то есть приводились реплики граждан. Они были таковы: «Вакханалия спекуляции и блата… Зверинец спекулянтов всякого рода… Жутко честному человеку… Война рождает героев и поднимает накипь человеческих отбросов… Раньше было: нетрудящийся не ест, а теперь наоборот: трудящийся не ест!» («Это намек на блат», – пометил в скобочках сотрудник, который составлял отчет.) И еще реплики: «У нас почти поголовное воровство в столовых, магазинах… Наше общество, можно сказать, разделилось на воров и ограбляемых… Беда в том, что нет всенародного контроля, как это было в 18 – 20-м годах. Да, в те годы мы сдавали золото, чтобы помочь голодающим детям, я колечко венчальное покойной жены отнес, а теперь эти детки выросли, нажрали ряшки и нас гнобят, последнее отнимают! Неужели мы доживем до того времени, когда можно будет не думать о куске хлеба, можно будет прийти – и просто купить какую-то жалкую тряпку, без талонов и очередей? Да в былое время приличные люди такие и не брали, небось одни ночлежники из пьесы Горького «На дне» на себя натягивали! А мы за ней – в драку…»

Читая сводку, Поляков чувствовал себя как человек, идущий по тонкому, тончайшему, чуть-чуть схватившемуся льду. Этот лед был – его вновь возникшая любовь к Родине, к России, – слабый такой ледок, еле затянувший, еле скрывший былую ненависть. Такие случаи, вроде драки из-за шерстяных отрезов, заставляли лед не просто трескаться, но и вовсе исчезать, а его, Полякова, – проваливаться в прежнюю темную бездну, из которой, раз провалившись, он мог и не вынырнуть, потому что она тянула, она была знакома и привычна…

Случай с новорожденным несколько воскресил его. Ведь очень может быть, он жизнь ребеночку спас. А что вы думаете? В такой ветреный, хоть и жаркий, весенний день, без воды, без пеленок, с полуживой и слишком молоденькой мамашей, которая явно не знала, что делать и как быть… Куда только ее муж смотрел, что отправил девчонку на сносях одну бродить по городу! Поляков, будь у него беременная жена, дохаживающая последний срок, глаз бы с нее не спускал. То есть посадил бы под замок и не выпускал из дому, а сам звонил бы каждые полчаса домой, пока не родился бы ребенок…

Тут Поляков сообразил, что ему вряд ли светит обзавестись женой на сносях, это раз, а два – это то, что муж той женщины, конечно, на фронте, оттого и не следит за каждым ее шагом, не запирает на замок и не звонит каждые четверть часа. И тем не менее у него есть теперь сын. А может, дочь… Поляков сообразил, что даже не знает, мальчик или девочка этот ребенок, которого он теперь воспринимал как своего крестника.

А впрочем, неважно, кто он. Его можно звать каким-нибудь именем, которое равным образом подходит и мальчику и девочке. Александром (Александрой), например. Их всех в детстве зовут Сашами или Шурами.

Ну да, девочку называют Сашенькой, а мальчика – Шуркой…

Шуркой Русановым, верно? Верно? Ну, признайся себе, что ты думаешь сейчас о нем и о том выстреле!

С безвозвратно испорченным настроением, зло оскалясь, Поляков пошел на станцию, думая, что сейчас выражением лица напоминает не добровольно сдающего кровь человека, а, наоборот, кошмарного вампира.

Впрочем, кровь у него оказалась нормальная – алая, а не черная или свернувшаяся, как можно было бы ожидать.

И даже не голубая!

Исполнив свой «гражданский долг», Поляков сидел около кабинета, дожидаясь, когда можно будет разогнуть руку, когда перестанет кровить маленькая ранка (да и голова, если честно, кружилась… от волнения он мало ел последнее время, зато курил непомерно много), как вдруг увидел Ольгу Аксакову, которая шла по коридору. Она была одета в застиранный халат с завязками, и Поляков вспомнил, что Ольга работает санитаркой в военном госпитале. А здесь она как оказалась? Работу сменила, что ли?

Ольга узнала Полякова, что стало понятно по встревоженному блеску ее глаз, но не поздоровалась и вообще сделала вид, что в жизни его не видела.

Поляков отвел взгляд.

Вид девушки был ему неприятен. Почему-то с Ольгой для него были связаны самые трагические мгновения жизни: убийство Русанова, гибель Лизы, потом Охтина… Что за роковая роль отведена ей в судьбе Полякова?

Он хотел уйти, чтобы снова не встретиться с ней, но тут Ольга вышла из кабинета, волоча какой-то неудобный ящик. Поляков понял, что она приезжала из своего госпиталя за кровью, необходимой для операций. Ящик был настолько тяжел, что тонкая фигура Ольги гнулась на сторону. В первый раз Поляков заметил, что у нее покатые плечи, как на старинных картинах. Ему казалось, что женщин с покатыми плечами уже и на свете не осталось. «Ликвидированы как класс!» Ну, может, эта – последняя?

В общем-то, Поляков не отличался особой галантностью, да и голова все еще кружилась, однако сейчас его словно сорвало с лавки, на которой он сидел.

Выхватил у Ольги ящик, поволок.

Зачем? Ему-то какое дело, тяжело ей или нет?!

Но раз взялся за гуж, волоки теперь неподъемный сундук с красным крестом на крышке!

Идя рядом с Ольгой, Поляков ощущал ее страх. И вдруг пришел в бешенство.

Да что он ей сделал, этой Аксаковой, чтобы так трястись? Он дважды выручил ее, вот и все. Выручил из очень непростых ситуаций. Теперь вот сундук несет… Она же дрожит так, будто идет рядом с каким-то палачом. Почему она боится? Она ведь не может знать о том, почему и как погиб ее дядя!

Может быть, она тоже больше доверяет чувствам, так же как и он? Эфемерным чувствам, а не конкретному знанию?

От последней мысли Полякову стало вовсе тошно. Вдобавок он чувствовал себя хуже и хуже. Ящик оказался слишком тяжел. Слишком много крови он сдал, вот что.

«Не хлопнуться бы в обморок, – подумал мрачно. – А то паду к ее ногам…»

Попытка пошутить не удалась. Дурацкая была попытка!

Наконец какой-то рыжеватый малый забрал у Полякова жуткий сундук. Им оказался шофер госпитальной машины. Он тоже был перепуган до дрожи, но его панический вид Полякова не раздражал, а только смешил. Стоило же взглянуть на бледное лицо Ольги, как он разозлился еще сильней.

Черт, да почему он чувствует себя виноватым перед ней? Почему оправдывается?

Они стояли и говорили, говорили о каких-то глупостях, как вдруг Полякова осенило. А что, если привлечь Ольгу к выявлению личности Контролера? Для начала уговорить хотя бы временно устроиться в приемный покой пятой больницы. С ее госпитальным начальством дело уладится легко: в конце концов, именно Поляков когда-то, еще в 38-м году, приказал – именно приказал! – взять на работу Ольгу Аксакову, упомянув, что в Советской стране ни сын за отца, ни дочь за мать не отвечает.

Он еще не сообразил толком, как сможет использовать Ольгу в поисках Контролера, однако не сомневался, что за ту неделю, которую проведет в командировке, успеет все толком обдумать.

Ну что ж, это правда – он придумал отличный ход! И предпринял кое-какие шаги… он сделал кое-что, чтобы заслужить доверие Ольги. Теперь она не могла отказаться выполнить его просьбу! Однако каково же было изумление Полякова, когда, вернувшись, он не застал Ольгу в Энске. За эти несколько дней она умудрилась отправиться в рейс парохода «Александр Бородин» – плавучего госпиталя. Причем Полякову удалось выяснить, что пошла Ольга на СТС добровольно, более того – просто умоляла, чтобы ее отправили первым же рейсом.

Поляков не сомневался насчет мотивов поступка девушки. Мотивом был он. Встречи с ним Ольга боялась больше смерти.

Да… да, не только она играла роковую роль в его жизни. Поляков в ее жизни играл совершенно такую же роль!

Ну и что ему делать, если она погибнет в рейсе? Как жить дальше?

Поляков не знал.

И душа его, которая только что обрела успокоение, вновь заныла в тоске.

* * *

– Они же видят наши знаки! Они же видят красный крест!

Сначала люди возмущенно кричали, даже грозили небу, с которого так и лился свинцовый дождь. Потом поняли, что это бессмысленно.

Остался позади Сталинград, приблизились к Камышину, и тут «Александра Бородина» накрыло. Сначала их бомбили, потом начали обстреливать из пулеметов. Вокруг вскипали пенные столбы, волны окатывали палубу, вылетали стекла иллюминаторов, но прямых попаданий бомбами пока не было.

Пулемет промахивался реже. Всех раненых с палуб унесли в каюты и трюмы, где и так царила страшная теснота. Сестрам уже негде было ступить между телами.

Ольга спустилась в трюм, устало оглядывалась в полутьме. Качало страшно – то шторм сразу после взрыва, то штиль, когда волна утихала, но сейчас было не до морской болезни.

– Пить, сестра, пить… – завел чей-то голос. – Пить мне дайте…

– Помолчи! – прикрикнули суеверно из другого угла. – А то нас всех так напоят камышинской водицей, что захлебнемся!

Раненый замолчал.

– Потопят нас… потопят… – простонал кто-то. – Баки пробьют… или загоримся!

– Метелица здесь? – послышался сверху голос капитана корабля. – Не видели начальника?

– Не знаю, – отозвалась Ольга, подняв голову. – Наверное, в какой-нибудь каюте.

– Оля Аксакова, ты? – узнал ее капитан. – Сбегай, поищи товарища майора, скажи, я попытаюсь причалить к берегу. Там низко деревья нависли, может, укроемся. А то порвут нас эти стервятники на части, точно! Как бы не пойти ко дну. Давай найди ее быстренько, только будь осторожна.

И он поднялся на палубу. Ольга за ним.

Капитан опрометью проскочил в рубку, удачно увернувшись от хлесткой очереди, а она побежала по каютам.

Серафима Серафимовна нашлась наконец – она помогала сестрам перевязывать новые, уже пулеметные ранения.

– К берегу? – вскинула она густые черные брови и осторожно приблизилась к иллюминатору, но досадливо нахмурилась. Стекла давно разлетелись вдребезги, иллюминаторы заткнули подушками, из которых летели перья. – Черт, не высунешься… Ну ладно, капитан на судне первый после бога, не будем с ним спорить. Только боюсь, у берега мы станем неподвижной мишенью.

– Он говорит, там деревья низко нависают, прикроют нас, – пояснила Ольга.

– Деревья? – недоверчиво повторила Серафима Серафимовна. – Яблоня, матушка, спрячь меня? Помнишь, как в сказке «Гуси-лебеди»? Девочка яблоню просит: укрой, мол, меня, а то гуси-лебеди нагонят, братца отнимут. А та говорит: «Съешь моего лесного яблочка, тогда спрячу!» Вот же пакостница яблоня была, а? Меня ее слова всегда, всю жизнь возмущали. Человек о помощи ее просит, а она вредничает, условия ставит.

Оля смотрела на майора Метелицу во все глаза.

– Чего вытаращилась? – усмехнулась та. – Что ж, ты думаешь, я только «Медицинский журнал» читаю, где способы давать наркоз описаны? У меня дочка, между прочим, есть, ей только семь лет. Вот я и читаю ей сказки… когда дома бываю… Жаль, что редко. Ну ладно, что-то я отвлеклась. К берегу, под деревья… Да чтобы наше плавучее корыто прикрыть, нужны целые джунгли. Рано или поздно попадется фашист с метким глазом и продырявит нам корму. Вот тут-то наши топливные баки и загорятся. А все же капитан прав: дальше по Волге идти нельзя, значит, будем причаливать. Но ждать смерти на пароходе не останемся. Нужно готовиться к эвакуации.

– Что? – встревоженно спросил кто-то из раненых, лежащих прямо на полу, у ног майора.

Серафима Серафимовна посмотрела вниз и осторожно переступила:

– Попросту говоря, на берег вас, ребята, будем переносить.

«Первый после бога», узнав о решении Метелицы, только тихонько выругался, но спорить не стал. Да что проку? И ему было ясно, что начальник госпиталя права.

Серафима Серафимовна встала рядом с ним на капитанский мостик и руководила выгрузкой.

Ольга думала, это будет длиться вечно. Она знала, что на СТС находится примерно пятьсот раненых, но сейчас казалось, что их вообще бессчетное количество. Кто-то из бойцов мог идти сам, кого-то приходилось поддерживать, но в основном носилки, носилки… Сколько – тридцать, сорок, пятьдесят носилок пришлось на каждую сестру? Ольга потеряла счет времени и едва передвигала ноги. Людей укладывали на срубленные ветки (Ольга с тоской вспомнила лапник, на котором спала в Кузнечной пристани) и возвращались за новыми. А самолеты налетали снова и снова. На «Александре Бородине» было убито несколько матросов. Наконец-то пришла милосердная ночь, и темнота скрыла израненный пароход и до полусмерти уставших людей.

Теперь и Серафима Серафимовна тоже сошла на берег и позволила девушкам прилечь до утра.

– Вот если бы завтра были тучи! – пробормотала Ольга, падая где стояла.

– Но только не дождь, нам же нечем их укрыть, – отозвалась медсестра Аля Самарина, которая прикорнула рядом. – Тяжелые, низкие тучи без дождя – вот что нам нужно.

– Хорошо, – согласилась Ольга, еле шевеля губами от усталости. – Но потом, когда мы закончим погрузку всех на пароход, пусть начинается дождь. И не прекращается до самого до Сара…

Она умолкла.

– Что? – сонно пробормотала Аля. – Что ты говоришь, Олечка?

Но та молчала – уснула на полуслове!

В эту ночь впервые за долгое, очень долгое время приснилась ей мама. Но не такая, какой она была накануне ареста и какой запомнила ее Оля, а совсем молоденькой – даже младше своей двадцатипятилетней дочери. Сашеньке Русановой в Олином сне было лет семнадцать, не больше. В бледно-зеленом платье с глубоким декольте – том самом, о котором рассказывала тетя Люба, – она шла впереди Ольги по какому-то заснеженному полю, которое никак было не перейти, но она шла да шла, приподнимая легкий подол платья, а Ольга тащилась следом, ставя ноги в ее старательно протоптанные, маленькие следы. Потом мама исчезла, и впереди перед Ольгой уже не было человека, который прокладывал бы ей путь, она не видела конца этого пути, однако точно знала, что рано или поздно выберется, выберется из этой стужи, из этой беспросветной снежной дали, из этой метели, которая бьет в лицо.

Ольга проснулась и поняла, что щеки у нее мокрые – конечно, не от растаявшего снега, а от слез. Руки и ноги замерзли – опять же, от вполне реальных причин, ведь август на подходе, ночами стало холодать. А ей всегда снились кошмары, когда мерзли ноги.

Утро встало – солнечное, сияющее, а небо было безоблачным до такой степени, что на него все смотрели с отвращением.

– Нет, бога все же нет, – грустно сообщила Аля Самарина. – Уж как мы молились…

– Спали мы, а не молились, – ответила Ольга, спускаясь к реке и пригоршней зачерпывая воду, чтобы умыться. Она чувствовала себя ужасно грязной, потной, неприятной. Искупаться бы…

Было, конечно, не до купания.

На пароходе уже развели огонь на камбузе, варили пшенную кашу. Самые мрачные пророчества не сбылись – СТС остался на плаву, но и сам выглядел тяжелораненым, с трудом вышедшим из боя. Он очень мало напоминал тот пароход, на который когда-то (всего лишь месяц назад, а чудилось – несколько лет назад!) взошла у пятого причала энской пристани Ольга. Раньше грязно-белый, он был перекрашен в защитно-серый цвет после одной очень жестокой бомбежки у сталинградской пристани. Еще вчера, когда причалили к берегу, команда замаскировала корму сломанными ветками, так что теперь он казался небольшим полуостровом. С самолета вряд ли подумаешь, что это пароход. Эх, если бы можно было никуда не трогаться от берега! Но раненых нужно доставить в госпиталь, многим нужна срочная операция. И поэтому немедленно началась погрузка людей обратно.

– Шьем да порем, – угрюмо пробормотал кто-то из сестер. – Порем да шьем.

– Не ворчите, девчонки, – одернула оказавшаяся рядом Серафима Серафимовна. – Война, куда денешься!

– Война… – эхом отозвался с носилок тот самый сержант, которому Ольга вчера принесла пояс. Самое смешное, что пояс и сейчас был на нем!

– Да сними ты его, горе мое! – вздохнула она, берясь за ручки носилок и с натугой распрямляясь.

– Ничего, я уж сроднился с ним не хуже, чем с нательной рубахой, – усмехнулся сержант, и у Ольги от благодарности за то, что здесь кто-то еще может улыбаться, слезы обожгли глаза. Она устала, но что это по сравнению с болью, которую терпят раненые. Ой, скорей бы доплыть… Ведь до Саратова не так уж далеко!

Ей до смерти не хотелось возвращаться на пароход. Если бы можно было добраться посуху!

Можно, конечно. Но только теоретически. Где взять столько транспорта для перевозки пятисот, если не больше, раненых? Целый поезд нужен, а тут железных дорог нет. В лучшем случае остановится попутный грузовик, но это же капля в море. Да еще добраться до дороги надо… Опять же, на суше не безопасней, чем на воде. Точно так же могут налететь бомбардировщики или истребители, одна только есть разница: на суше можно в случае чего разбежаться в стороны, а с корабля не больно-то побежишь. Накроет – так всех вместе… И никто не выберется!

А может быть, повезет и налетов больше не будет?

Налетов не было, но им не повезло.

* * *

Варшава по-прежнему молчала насчет связного. В приемном покое пятой больницы Поляков пристроил на временную работу свою соседку тетю Пашу. Она отлично знала, где работает ее сосед, майор Поляков, трепетала перед ним – и при этом любила его, как родного сына. Вдобавок была она неболтлива, наблюдательна и довольно сообразительна. План действий на случай появления Контролера был разработан подробнейшим образом. Но дни шли за днями, Контролер не появлялся, и Храмов все чаще говорил, что с трудоустройством тети Паши они, так сказать, погорячились. Тогда Поляков решил разыграть карту с радиобатареями. При высадке у Проводника был всего один комплект питания.

– Почему, интересно, не позаботились о запасных? – спросил Поляков.

– В разведшколе предполагали, что в таком большом городе, как Энск, будет нетрудно пополнить запас, – пояснил Проводник.

– Да ну? – усмехнулся Поляков. – Представьте себе, это практически невозможно. Тем паче батареи питания для рации. Для карманного фонарика и то добываем с трудом, – он безнадежно махнул рукой. – Попробуйте спросить в магазинах – вас, штатского, тут же возьмут на заметку. – Он внимательно посмотрел на Проводника. – Так что, Михаил Климович, к большому огорчению ваших бывших хозяев, связь придется прекратить.

– Как это? – встревоженно воскликнул Проводник. – Как же прекратить, если все так хорошо идет? Неужели нельзя достать батареи? Да я и на прежних еще могу работать. Если достать аккумулятор, можно подзарядить, я… – Он так откровенно огорчился, что Поляков одобрительно потер руки:

– Если даже вы так расстроились, можно представить, как схватится за голову господин Моор. Предположим, им жаль доставить вам деньги – мол, как-нибудь проживете! – но они-то без вашей информации точно не проживут. Вот на это и будем давить. Сообщите категорично, что батареи на исходе, раздобыть их негде и, если в ближайшее время хозяева не найдут способа передать вам питание, сеансы радиосвязи придется прекратить. И пусть знают наших!

– Так точно! – воскликнул Проводник, и Поляков увидел, что тот искренне рад.

Однако, подумав, он рассудил, что на герра Моора нужно воздействовать чем-то покрепче слов, что одного только сообщения будет недостаточно. Поэтому в электроцепь рации, на которой работал Проводник, во время передачи стали подключать реостат. Дополнительное сопротивление уменьшало силу тока в цепи, а значит, ухудшало слышимость.

«Повторите, повторите, – все чаще стал просить радист разведшколы, – плохо вас слышу, не понял, не понял…»

На приеме-то реостат, конечно, выключался, сам Проводник все слышал отчетливо, но «для близиру» и он то и дело просил повторить распоряжение, а однажды из-за «плохой слышимости» даже прекратил передачу.

И вот в середине августа Проводник после очередного радиосеанса радостно сообщил, что варшавский радиоцентр информировал о предстоящем вылете связника с деньгами и питанием для рации. Правда, даже приблизительно день назван не был. То есть связной мог появиться и завтра, и через две недели.

– И кто называет немцев пунктуальными, какой дурак? – проворчал Поляков, услышав новость.

Ну что ж, предстояло снова ждать у моря погоды. Неприятный сюрприз!

Однако это был не единственный сюрприз дня. Спустя буквально два часа после возвращения Полякова от Проводника в управление позвонила тетя Паша и сообщила, что в приемный покой больницы приходил человек и интересовался состоянием здоровья Степана Мефодьевича Босякова.

Бродяги!

– Где он? – быстро спросил Поляков. – Он не может вас слышать?

– Нет, не переживай, Егор Егорович, – откликнулась тетя Паша. – Конечно, не может, он уже небось эвона где!

– То есть как? – помертвел Поляков. – Он уже ушел?!

– А как же, – солидно проговорила тетя Паша. – Минут двадцать как.

– Что?! А почему вы так поздно позвонили? Мы же договаривались, что сразу, как он появится…

– Дак ведь телефон занят был, – объяснила тетя Паша с несколько обиженным выражением. – Откель же мне было звонить?

– Ч-черт, черт, черт! – простонал Поляков. – Упустили! Все, упустили! Ч-черт!!!

– Не поминай врага рода человеческого всуе, – наставительно проговорила тетя Паша. – Ясно тебе, Егор Егорович? И никого мы не упустили.

– Вы же сказали, что он ушел!

– Да и что ж такого? Далеко не уйдет! Я его, милого, как облупленного знаю. Это ж Коноплев, Василий Васильевич Коноплев приходил!

– А кто такой Василий Васильевич Коноплев? – насторожился Поляков. – Вроде знакомая фамилия…

– Ну уж не знаю, знакомая тебе его фамилия или незнакомая, одно скажу: начальник телефонной станции Автозавода, вот кто такой Коноплев.

– Района Автозаводского? Или самого завода? – уточнил Поляков. – А откуда вы его знаете?

– Завода, завода. И как же мне его не знать, когда мой муж у него до тех пор работал, пока его на городскую линию монтером не взяли? – воскликнула тетя Паша. – Да я небось на демонстрациях первомайских и в честь 7 ноября этого Коноплева сто раз видела. Ну а если не сто, то раз пять – уж точно!

– Тьфу ты, – вздохнул с облегчением Поляков. – Отлегло… А вы не перепутали, тетя Паша?

– Что я тебе, дура беспамятная! – снова обиделась соседка. – У меня память на лица знаешь какая? Раз человека увижу – и на всю жизнь как отпечатался.

– Ну, извините! Простите, дорогая тетя Паша! – засмеялся Поляков, еще не вполне веря в удачу. – А этот Коноплев не мог вас узнать?

– И-и, милый! – насмешливо протянула тетя Паша. – Куды! Кто они – и кто мы! Небось он бы даже моего Лариона Иваныча, покойного, не узнал бы, встреться с ним, а уж меня – тем более. Вдобавок в халате да косынке белой. Замаскировалась я тут в больничке – что тебе разведчик в тылу врага! Не тревожься, соблюли мы секретность как надо. Наилучшим образом. Я ему все обсказала насчет Босякова, как ты велел, а он только головой покрутил: какая, дескать, беда, умер старинный приятель, царство небесное!

– Что, так и сказал – царство, мол, небесное? – недоверчиво переспросил Поляков.

– Ну, он сказал – земля пухом, – после минутного раздумья уточнила тетя Паша. – А ты и зануда, Егор Егорович!

Поляков положил трубку и быстро закурил. Только чудом все не сорвалось. Только чудом!

Значит, начальник телефонного узла Автозавода Василий Васильевич Коноплев и есть Контролер. Никаких сомнений! Поскольку Степан Босяков – фигура насквозь вымышленная, «рожденная» не раньше октября прошлого года, он не мог быть «старинным приятелем» кому бы то ни было, и знать о нем мог только человек, проинструктированный «штабом Вали». Интересно… Очень интересно, каким же образом начальник телефонного узла Автозавода мог ввязаться в шпионские игры? Когда? И как умудрялся так хорошо маскироваться, что об этих играх не просочилось никаких сведений, даже намека на них не проникло во всеслышащий НКВД?

Если сейчас копнуть в архивах дело Коноплева, подумал Поляков, небось выяснится, что и дела-то никакого в помине нет. И не слышал о нем раньше никто, и ни в чем не подозревал. И окажется он чист аки стеклышко!

Тут он вспомнил про тетрадки, оставленные ему дядей Гришей. Вернее, бывшим агентом сыскного отделения Григорием Охтиным. Профессионалом своего дела, который не пропускал ни единой мелочи.

Охтин, который видел целью для себя и молодого Георгия Смольникова не только откровенный террор, но и дискредитацию советских выдвиженцев (и планы эти во многом были воплощены в жизнь, вспомнить тех же Верина и Русанова!), собирал собственные досье на всех, кто мог оказаться в числе их будущих жертв. Он ведь работал на Автозаводе чуть не с первых дней начала строительства – с тех пор, как туда понаехал со всей области и Поволжья самый разномастный народ, поселился в осклизлых землянках и начал и за страх, и за совесть возводить пресловутый «гигант первых пятилеток». Дядя Гриша спал и ел рядом с этими людьми, говорил их языком, болел их болезнями, знал их беды, наблюдал, как развивалась их жизнь. Многие из тех, кто приходил на строительство в рваных сапогах и гнилых онучах, вырастали в десятники, бригадиры, мастера, а порой, поднатужившись и выучившись, выходили и в ИТР. Случалось, делали и партийную карьеру. По ступенькам служебной и социальной лестницы они поднимались «под приглядом» Охтина. Он знал о них все: кто что скрыл из своей былой жизни, кто подтасовал факты, кто на кого донес, чтобы выдвинуться, кто о чем беспардонно солгал. Было много на стройке и тех, кто когда-то бежал из родных сел, спасаясь от раскулачивания, вернуться туда не мог, а жить на что-то нужно было, не все ж в медвежьих углах отсиживаться… Охтин не презирал этих людей – он жалел их, многих даже уважал и наказывал Георгию хорошо думать, прежде чем пустить в ход ту или иную информацию. Люди делились для него на тех, с кем можно было ужиться – и кого следовало уничтожить.

Некоторые материалы, собранные Охтиным, могли разрушить судьбы людей, в которых ни он сам, ни Смольников не видели врагов. Власть, конечно, усмотрела бы врагов в ком угодно, однако, с их точки зрения, все обстояло иначе. Ну, скрыл человек, что отец его был купцом первой гильдии, ну, принял фамилию жены, чтобы спрятать концы в воду и элементарно выжить, не мешая выживать и другим, – что ж тут преступного? Охтин говорил Георгию, что их долг таким людям помогать, хранить их тайны, а не гнобить их. А вот те, кто пытался пробраться в «социалистический рай» по головам и трупам, забыв или скрыв свое происхождение ради карьеры, те, кто явно отрекался от своей родословной, презирал и предавал своих предков, – те не заслуживали снисхождения у Охтина. На таких он спокойно писал доносы, а в свершившейся расправе видел не дело рук человеческих, а произволение небес. Таким образом он добился довольно многого. Что и говорить, советское судопроизводство было ему отличным помощником, ибо оно, как ни корячилось, делая хорошую мину при плохой игре, все же вполне следовало неумирающему завету первого чекиста Дзержинского, рожденному еще в первые постреволюционные «года глухие»: «Для расстрела нам не нужно ни доказательств, ни допросов, ни подозрений. Мы находим нужным и расстреливаем, вот и все!»

Многие записи из тетрадок, которые вел Охтин, пригодились Смольникову в октябре 41-го, когда он задним числом «оформлял» покойного Григория Алексеевича Москвина своим секретным сотрудником. С лейтенантом Дудаком, который застрелил «агента Охотника» (так назвал Поляков Охтина, не удержавшись от искушения бросить высокомерный лингвистический вызов тем, против кого дядя Гриша в меру сил своих всю жизнь воевал), вступившегося за Ольгу Аксакову, не удалось расправиться так, как мечтал Поляков. Его просто-напросто перевели из управления на работу в область. Вся штука в том, что особую ценность агента Охотника доказать не удалось. Ведь Поляков мог обнародовать в качестве донесений только самые невинные материалы, собранные Москвиным – Охотником. Иначе мог возникнуть вопрос: а почему вы, товарищ Поляков, доселе держали их под спудом, не давали им ходу?

Все тщательно собранные сведения были, конечно, палкой о двух концах, и палка эта могла, при неосторожном обращении, очень чувствительно зашибить, а то и до смерти прибить самого Полякова.

На его счастье, в неразберихе начала войны удавались и не такие авантюры. Однако уже более полугода не касался Смольников тетрадок дяди Гриши – и недосуг было, и надобности не возникало. Но вот теперь такая надобность появилась.

Конечно, могло оказаться, что о Василии Васильевиче Коноплеве там не найдется ни слова. Могло оказаться, да, но все же – нашлось! Уже скоро Смольников читал строчки, написанные знакомым аккуратным почерком, с некоторым усилием продираясь сквозь «яти», «еры», «фиты» и «ижицы» (свои личные заметки Григорий Охтин всегда писал с соблюдением старой орфографии, от которой Смольников уже успел отвыкнуть). Читал – и огорчался, потому что Коноплев был по-настоящему хорошим человеком. «Не подлец!» – вынес исчерпывающий вердикт Охтин, упомянув его главный «грех» перед Советской властью: Коноплев скрыл, что женат на племяннице энского городского головы Сироткина, которая в первом браке была замужем за офицером царской армии, убитым еще в 16-м году. Почетное родство это, конечно, было теперь по-настоящему губительным для Коноплева и его семьи… «Не стоило, – с огорчением подумал Поляков, – ох не стоило Василию Васильевичу вмешиваться в опасные шпионские забавы! Тем паче – в военное время. То сидел-сидел, работал-работал, жил себе мирно, честно, никого не трогая, а тут вдруг… Неужели придется сдать Коноплева?» – размышлял Поляков. Как, каким образом могла найти к нему доступ фашистская разведка? Когда он был завербован? Этот человек совершенно не подходил на роль резидента, связного, агента. Конечно, личного мужества ему было не занимать: хватило же у него силы духа (и любви!) всю жизнь держаться за Марфу Никодимовну, по первому мужу Селезневу, в девичестве Сироткину! Это вам не «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин, который спокойно и безропотно перенес арест своей Катерины Ивановны, которая нелицеприятно отозвалась о самом товарище Сталине. Слухами земля полнилась, и некоторые такие слухи, как ни странно, доходили до Полякова именно от Охтина.

– Ну что ж, – сказал тогда Григорий Алексеевич с жестоким, мстительным выражением, – не носила бы ты соболью шубу расстрелянной государыни императрицы, и, глядишь, миновала бы тебя чаша сия. И сын был бы жив… [8]

Катерина Ивановна Лорберг-Калинина взяла себе соболью шубу расстрелянной императрицы; супруга Молотова, желая сделать эффектный подарок жене американского посла, выписала из Гохрана венчальную корону Екатерины Второй; Клавдия Новгородцева, вдова Свердлова, набила три ящика комода и сундук драгоценными камнями. А Марфа Сироткина (Коноплева) жила тихо и скромно, таясь за спиной верного и любящего супруга. И хоть Поляков воленс-ноленс отлично усвоил еще один основополагающий завет – на сей раз Ленина, сказавшего однажды: «Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата… Мы в вечную нравственность не верим и обман всяких сказок о нравственности разоблачаем», – ему сейчас стало худо при мысли, что придется разоблачить «обман всяких сказок о нравственности» Василия Коноплева и отдать его на расправу НКВД.

Но ведь Коноплев сотрудничал с фашистами, напоминал себе Поляков. Почему? Надеясь, что, явившись в Энск, немцы немедленно восстановят в правах Марфу Никодимовну и отдадут ей, как единственной наследнице, особнячок на улице Лядова, бывшей Большой Печерской, некогда принадлежавший городскому голове?

Чепуха какая. Что-то было здесь не так, что-то не так… Смольников – вот именно, не Егор Поляков, а Георгий Смольников – чуял это, как говорится, нутром. Особенно его ощущение «не того» усилилось, когда он нарочно съездил на Автозавод и посмотрел на Василия Васильевича Коноплева. Высокий, худой, вернее, сухощавый, с тонким, породистым лицом, он странным образом напомнил Полякову самого Охтина – хотя никакого сходства между весьма красивым, несмотря на годы, Коноплевым и невзрачным хромым Охтиным вообще не было. Другое дело, что оба жили, кажется, исповедуя один и тот же старинный офицерский девиз: «Богу – душу, жизнь – отечеству, сердце – женщине, честь – никому».

Женщину, которой было отдано сердце Коноплева, Полякову повидать не удалось, но она почему-то представлялась некоторым образом схожей с Александрой Константиновной Русановой, которая сейчас жила в лагере под Воркутой и работала там сестрой в медпункте. Об обстоятельствах жизни Александры Константиновны Аксаковой он знал доподлинно, потому что…

Впрочем, размышлять на эту тему Поляков не любил, воспоминания об Александре Аксаковой и ее жизни в лагере он от себя отгонял. Точно так же отогнал сейчас вообще дурацкую мысль о том, что в молодые годы Марфа Никодимовна была, видимо, невероятно хороша собой, коли уж Коноплев решился ради нее жить под вечным страхом смерти. Может быть, у нее были покатые плечи, гибкая талия, тонкие запястья нежных рук, тревожные светло-карие глаза и вьющиеся белокурые волосы, которые смешно, по-детски курчавились на висках?

Поляков пожал плечами и сказал себе, что думает не о том.

Он никак не мог решиться рассказать Храмову о звонке тети Паши. Не мог решиться – и выдать Коноплева!

«Что-то не то, не то!» Попросив соседку еще посидеть в приемном покое и никому не говорить о Коноплеве («В интересах дела!» – пробормотал он с таинственным выражением, многозначительно воздев указательный палец), Поляков решил подождать еще два дня. В случае чего он всегда мог бы сказать, что проверял Коноплева по своим собственным агентурным каналам.

По сути, так оно и было…

Однако случилось нечто, что продлило тайм-аут, взятый себе Поляковым.

Прибыл связной из Варшавы!

* * *

Чуть только «полуостров» отчалил и снова превратился в «плавающий остров», ударило огнем, но не с неба, а с берега.

– Минометы! – раздался чей-то крик. – Фашисты прорвались к Волге!

И раздался взрыв – очередной снаряд угодил в машинное отделение.

– Котлы могут взорваться! – крикнул капитан. – Спустить пар!

Но исполнять приказание было некому: механик и его помощник лежали замертво.

«Александр Бородин» замедлил ход и сбился с курса. Теперь он весь был во власти волн, взбаламученных взрывами, и мотался туда-сюда по течению. Обстрел продолжался. Снаряды рвались на палубе, и каждый такой разрыв сеял разрушения, уносил жизни и тех, кто был на палубах, и тех, кто скрывался в каютах и трюмах: ведь орудия били по всей надводной части судна. Только в каютах, которые находились по левому борту, не прибавилось жертв обстрела. Сначала сестры пытались перетаскивать туда раненых, но потом, после того как рядом с убитыми бойцами на палубе остались лежать убитые девушки, майор Метелица отдала приказ никому не высовываться на палубу, пока не прекратится обстрел или судно не уйдет подальше от орудий.

Но пароход почти потерял управление…

Ольга забилась в какой-то уголок, скорчилась, зажала руками уши. Она была почти в бессознательном состоянии от страха и отвратительного чувства бессилия. Смерти, которая навалилась на них со всех сторон, невозможно было сопротивляться. И ждать ее тоже было невыносимо!

«Уж скорей бы! – тупо думала она, когда очередной разрыв сотрясал пароход и обшивка скрипела, словно вот-вот готова была разверзнуться перед натиском воды. – Скорей бы уж что-нибудь… какая-нибудь определенность…»

Зловеще потянуло дымом – от зажигательных снарядов загорелось машинное отделение. Огонь медленно, но верно перебирался на палубу.

«Или сгорим, или потонем!» Эта мысль мучила каждого. Но вслух никто ничего не говорил, словно все боялись накликать беду.

Внезапно судно, качавшееся из стороны в сторону, резко накренилось на правый борт.

– Пробили! Тонем! – простонал кто-то, и словно общая дрожь пронизала тесно прижавшихся друг к другу людей – дрожь смертного страха. Но никто не рвался, не кричал – люди как будто пытались сдержанностью и молчанием противостоять ужасу, который наступал на них, мутил рассудок и останавливал дыхание.

На несколько мгновений воцарилась тишина, и Ольга расслышала команду, доносящуюся сверху:

– Всех раненых на левый борт! Выровнять крен!

Это был голос Серафимы Серафимовны, и Ольга, услышав его, выбралась из своего угла, где скорчилась в ожидании неминучего конца, и помчалась, спотыкаясь и падая, наверх. Наверху было страшно – обстрел продолжался, но она уже больше не могла находиться в бездействии. И в ту же минуту раненые, доселе стоически, молчаливо сносившие страх и неопределенность, вдруг закричали вслед:

– Не уходи! Не бросай нас, сестра! Куда ты? Вернись!

И Ольга поняла, что для них она была неким знаком надежности, охранительницей, берегиней, ее присутствие значило, что их никто не бросил, что жизнь их находится под присмотром, что их в случае чего спасет эта высокая кудрявая медсестричка или санитарка – какая разница? Ее простенькое звание было для них сейчас воистину «первым после бога»! Говорят же, что медсестра на войне ближе родной сестры. Ольга уходила – и они начинали ощущать себя беспомощными, брошенными, забытыми детьми.

– Я вернусь! – крикнула она, уже начиная подниматься из трюма на палубу. – Я только посмотрю, что там, и вернусь! Честное слово!

Они умолкли. То ли потому, что в самом деле поверили, то ли потому, что очень хотели поверить.

Ольга выбралась на палубу и еле успела отпрянуть, чуть не сшибленная с ног майором Метелицей, которая, шатаясь от натуги, тащила куда-то большую скамейку.

Оля глянула на нее дикими глазами.

– Мы тонем, – чуть запыхавшимся, но вполне спокойным голосом ответила Серафима Серафимовна на ее невысказанный вопрос. – Надо всех, кого возможно, снабдить спасательными средствами. Возьмите на пожарном щите топорик, ломайте двери кают. На них тоже можно плыть. Ну, что уставились?

Ольга мельком поразилась, что Метелица обращается к ней на «вы», но тотчас заметила, что она не одна: рядом стояли еще несколько перепуганных сестер и санитарок.

– Все, что поможет людям удержаться на воде, – на левый борт. Будем постепенно спускать раненых на воду. Сами поплывем между ними, будем страховать. До левого берега рукой подать! – в сердцах махнула она рукой. – Только без паники, девочки!

В это мгновение снаряд врезался в рубку, и собравшихся в беззащитную кучку женщин накрыло осколками и взрывной волной.

Ольгу швырнуло на палубу. Уткнувшись лицом в мокрые доски, она мысленно ощупывала себя. Вроде бы жива. И даже не ранена!

Медленно приподнялась. Прямо перед ней лежала Серафима Серафимовна – со строгим выражением резко побледневшего, словно бы вылинявшего лица и стиснутыми губами. Из груди ее торчал осколок. Рядом – еще две сестры, сплошь залитые кровью.

– Симочка, – пробормотала Ольга, которой раньше и в голову бы не пришло назвать так Серафиму Серафимовну. – Вы что? Вставайте, Симочка! Товарищ майор!

Ни Симочка, ни товарищ майор не отвечали. Смотрели неподвижными, мертвыми глазами.

Кто-то сильно толкнул Ольгу в бок. Это была Аля Самарина – бледная, с головой, обмотанной бинтами и казавшейся поэтому неестественно большой.

– Давай! – крикнула она заплетающимся языком. – Некогда плакать! Доски на левый борт! Раненых на воду…

И повалилась замертво на палубу. Сквозь повязку резко проступило кровавое пятно.

Ольга громко всхлипнула и в ту же минуту зажала рот. Плакать и в самом деле было некогда…

Дальнейшее сохранилось в ее памяти какими-то обрывками. Чудилось, иногда картины, которые разворачивались перед ней, закрывал некий черный занавес. А может быть, Ольга порой впадала в беспамятство и что-то пропускала? Может быть…

Пароход горел, его корма все резче оседала в воду. Команды покидать судно не поступало, но командовать было некому: и начальник госпиталя, и капитан «Александра Бородина» убиты. Выскочил боцман Костин, оставшийся теперь за капитана.

– Всем за борт! – крикнул он, а сам побежал по каютам. Здесь он и столкнулся с Ольгой, которая медленно пробиралась из трюма, по очереди волоча двух оставшихся раненых. Один из них был тот самый сержант в ее поясе. Он отталкивался перебитыми ногами от пола, помогая Ольге, и бормотал:

– Я думал… бросят… а ты пришла… ты не бросила…

Протащив сержанта несколько метров, Ольга опускала его на пол и возвращалась к другому раненому: молоденькому башкиру, почти мальчишке, с бледным до зелени, заострившимся, поразительно красивым лицом, с бровями, которые напоминали две стрелы, которые вонзились в его точеную переносицу. Он ничего не говорил: только шипел что-то сквозь стиснутые зубы от нестерпимой боли.

Боцман хотел крикнуть девушке, чтобы бежала на палубу и прыгала в воду: пароход вот-вот потонет, – но поглядел в ее почти незрячие от усталости и страха глаза и понял: эта не бросит, не побежит. Кинулся к ней, с невероятной легкостью подхватил сержанта и поволок его наверх, оставив Ольге башкира.

Мальчик обнимал ее за шею худыми смуглыми руками и шипел, шипел…

– Ничего, – бормотала Ольга. – Сейчас.

И вот последняя лестница. Ольга взглянула наверх с отчаянием, вдруг осознав, что ей никогда в жизни не подняться с этим юношей, который становился с каждым мгновением все тяжелей и тяжелей.

Слезы так и хлынули из глаз, но она даже не могла их вытереть, потому что боялась разжать руки: раненый упадет.

Она стояла и тихо всхлипывала от горя и бессилия.

«Надо отдохнуть, – сообразила вдруг Ольга. – Мне надо отдохнуть только одну минуточку. Положить раненого, перевести дух и размять руки. Тогда вернутся силы, и я смогу тащить его дальше».

Вдруг она осознала, что мальчик умолк, а его руки, до боли сжимавшие ее плечи, упали.

Посмотрела – и ахнула, увидев, что из угла рта парнишки сочится кровь, а глаза его закатились.

– Ты что? Миленький, ты что? – пробормотала она – и зашлась в рыданиях. Он был мертв, безнадежно мертв. – Прости, прости, – пробормотала Ольга, опуская его на пол. – Я не смогла. Я не смогла!

Обо всем забыв от горя – чудилось, смерть этого мальчишки, которого она раньше даже не замечала среди других раненых, стала последней каплей, переполнившей чашу ее отчаяния! – Ольга поникла рядом с ним, заливаясь слезами. Они капали на лицо башкира, как дождь. Черты его расплывались в глазах Ольги, как если бы их затягивала водяная пелена. И вдруг Ольга с необычайной ясностью, словно со стороны, словно чужими глазами, увидела страшную картину: волжская глубина, стремнина, песчаное дно, на котором косо стоит серо-зеленый, покрытый тиной пароход с облупленной надписью «Александр Бородин» на борту и красным крестом на разбитой снарядом рубке. Скелеты в трюмах, скелеты в каютах, скелеты в коридорчиках. И здесь, около маленькой крутой лесенки, два скелета. На одном клочья гимнастерки, на другом – белого халата. Рыбы вплывают в разбитые иллюминаторы и заглядывают в пустые глазницы черепов…

Нет!

Ольга вскочила, бросила последний взгляд на башкира, лицо которого уже приняло мертвое, смиренное выражение, и со стремительностью, невесть откуда взявшейся, взлетела по лесенке, пронеслась по обгорелой палубе к борту. Волга вокруг была вся покрыта дверьми, скамейками, какими-то досками, с помощью которых держались на воде люди. Кое на кого были надеты спасательные круги. Кто-то плыл сам. Накренившееся судно отчасти защищало плывущих от разрывов, однако порой то один, то другой снаряд перелетал через борт и врезался в гущу людей. Грохот, брызги, крики! Кромешный ад!

Ольга подскочила к самому борту, замерла на мгновение – у ее ног лежал убитый боцман Костин. А сержант? Где спасенный им сержант?

Она наклонилась, вглядываясь… Да вот он! Плывет благодаря знаменитому поясу тети Любы, вернее, В. Краузе.

Ольга на минуточку нагнулась над Костиным, прощально коснулась его окровавленного лба – и неловко перевалилась через борт в реку. Почему-то показалось, будто ударилась не о воду, а о твердую, стылую землю. Неудачно прыгнула! От боли занялось дыхание, потянуло ко дну. Отчаянно барахтаясь, девушка вырвалась на поверхность, взмахом головы откинула слипшиеся волосы – и увидела прямо перед собой знакомого сержанта. Он был мертв, волны захлестывали его неподвижное лицо и открытые глаза, но спасательный пояс крепко держал его на воде.

И это было последнее, что она запомнила.

* * *

– Что с тобой? – спросила Катя Спасская. – Что случилось?

– Ничего. А что?

– Я тебя спрашиваю. Ты сама не своя, я же вижу. И «санаторий» прикрыла, и в бараке теперь почти каждую ночь проводишь.

– Я же говорю, Мельников что-то заподозрил. Слишком часто стал в санчасть заходить. Надо подождать. Зачем нам всем неприятности?

– Ну-ну… – неопределенно протянула Катя. – Хочешь молчать – молчи. Только имей в виду – наши барышни лихие уже начинают ворчать. Им в «санаторий» охота, а ты стопоришь это дело. Как бы не было худа.

Александра угрюмо кивнула. Она никогда не идеализировала отношение к ней уголовниц. Тогда, после случая с золой и изгнания из санчасти, ее старались вернуть туда, потому что там от нее была прямая польза для уголовниц. Не будь этой пользы, никто ради нее и не почесался бы, еще и позлорадствовал бы, что слетела с тепленького местечка. Теперь же пользы от нее стало гораздо меньше. Девчонки и впрямь могли сильно обидеться. Их обида сказалась бы на отношении всех уголовниц ко всем «литерным». Все-таки с безумными «лихими барышнями» следовало жить в мире…

Александра вспомнила, как одна из «жен», попавшая в Пезмолаг с очередным этапом, диву давалась, до чего же хорошо здесь ведут себя уголовницы. И рассказывала о том, что ей приходилось испытать раньше, в какой-то пересыльной тюрьме: там урки развлекались тем, что выкрадывали у «литерных» какой-нибудь совершенно необходимый им предмет (например, очки) и потом заставляли тот предмет выкупить, чаще всего хлебным пайком. Злополучная «жена», бывшая очень близорукой, хронически выплачивала полпорции хлеба за свои беспрерывно исчезающие очки.

Что, если окружение Нади-Кобел разобидится и начнет третировать Маманью, а вместе с ней и других политических? И к ним присоединятся их мужчины… Урки вполне могут сделать жизнь «литерных» невыносимой.

Она знала, каким ужасным может быть пребывание в общих камерах и в этапных вагонах с уголовниками – при полном невмешательстве конвоя в дела своей «паствы». Конвойные опасались ссориться с урками и всегда принимали их сторону в сварах с «фашистами» и «врагами народа». Человек беззащитный чувствовал себя отданным на съедение диким зверям. Ошеломленный потоком удалых жаргонных слов, обобранный до нитки, он мог только наблюдать, как в ненасытных глотках исчезают его последние продукты или как разыгрывают в карты его вещи. При малейшей попытке протестовать он бывал избит до полусмерти, причем это делалось по возможности тихо. Тишину обеспечивали самым эффективным способом – сжимали избиваемому горло…

И причиной такой необъявленной войны здесь может стать она, Александра Аксакова.

Но как объяснить то, что с ней происходит? Как сказать, что ей страшно? Что она боится Мурзика? И рассказать почему?

Невозможно!

Он приходил в санчасть часто. И причина была самая уважительная: последствия неправильно залеченной, застарелой флегмоны на ноге. Еще в прошлом лагере по глупейшей причине – инфекция попала в расчесанную от комариного укуса ранку – началось воспаление лимфоузлов.

– Сначала были сильные боли в бедре, – обстоятельно рассказывал Мурзик доктору Никольскому на первом приеме, – температура все время держалась около сорока. Особенно мучительными были ночи с бредовыми кошмарами. Самое ужасное, что я видел тех, кто мне жизнь изломал, мог с ними расправиться, знал, что они в моих руках, – но не мог приблизиться. Ноги не несли!

– Да, – сухо сказал тогда доктор Никольский, – повезло им, получается, супостатам вашим. Может, оттого, что вы были местью одержимы, вы так тяжело и выздоравливали. Знаете, мы все своим пребыванием тут, – он кивнул на окно, за которым виден был забор «до неба», а больше ничего, – кому-то обязаны. Я отлично помню лицо того человека, который меня оговорил на допросе. И я долго думал, что сделал бы с ним, если бы он оказался в моих руках. Но от таких мыслей очень просто можно сойти с ума. Поэтому я выкинул их из головы, и, поверьте, жить мне стало куда легче. Если по-прежнему в силе остается закон всемирного воздаяния, по которому кое-кому воздастся по делам его, когда-нибудь я снова встречусь с тем человеком и смогу… – Он перевел дыхание. – Смогу сказать ему все, что о нем думаю.

– Сказать! – возмущенно воскликнул Мурзик.

– Сначала – сказать, – уточнил доктор Никольский. – А потом… Нет, довольно. Смысла в таких разговорах нет. Давайте-ка вернемся к вашим лимфоузлам.

– Ну, нет, – протянул Мурзик. – Я, может, потому и выжил, что лицо той твари, которая меня под монастырь подвела, до сих пор у меня перед глазами стоит. И фамилию его твержу, как молитву. Он, правда, сдох, да еще кое-кто остался… – Он ощерился в своей ужасной беззубой ухмылке. – Закон всемирного воздаяния, говорите? Что ж, есть такой закон, есть! Вам придется ждать, пока ваш доносчик к вам в руки попадет? На блюдечке с золотой каемочкой вам его подадут? Я так долго ждать не хочу. Я сам получу все, что должен получить!

И глаза его, вновь набирая синий, бесовский оттенок, с ласковым выражением остановились на лице Александры.

– Знаете что, – сказал доктор Никольский, – здесь санчасть, а не венецианский суд, где вы, как Шейлок, можете потребовать свой фунт мяса в уплату долга. Поэтому или мы говорим о вашей флегмоне, или вы отправляетесь в барак и там в одиночестве лелеете свои отмстительные планы.

Про Шейлока Мурзик, конечно, не понял, так подумали доктор и Александра, но все же смирился – и продолжил рассказывать, что боли в бедре стали настолько нестерпимы, что он кричал на всю палату и просил морфия. («В воспалительный процесс, по-видимому, включился мощный бедренный нерв», – прокомментировал доктор Никольский.)

– С тех пор четыре месяца я целый день жил только в ожидании того кубика морфия, который мне вводили в девять часов вечера и который давал мне передышку и забвение до четырех часов утра. С рассветом мучения возобновлялись, – вспоминал Мурзик.

Ему трижды делали операцию под хлороформом («Резали много и плохо!» – кивнул Никольский), причем, когда несли его из зоны в третий раз, окружающие говорили: «Ну зачем его напрасно мучают? Все равно он до утра не доживет».

– А я дожил, – сказал Мурзик. – Дожил! Шейлоку не удалось взять свой фунт мяса, его Порция обдурила…

Никольский и Александра враз уставились на него – ошарашенно. Мурзик торжествующе подмигнул и продолжил:

– А я возьму.

«Не зря, значит, он у нас книжки читал…» – усмехнулась про себя Александра.

Она ничего не понимала в его намеках. Что имеет в виду Мурзик? Почему смотрит на нее… так? Ее вины перед ним никакой нет, она даже не знала, что он арестован. Все его намеки не имеют к ней никакого отношения!

Александра беспрестанно так уговаривала себя, но ужас, который охватывал ее при виде Мурзика, не утихал. А видеться им предстояло часто…

В результате неправильного лечения бедренный нерв попал в спайки, образовалась мышечная контрактура левого тазобедренного сустава, и эти необратимые явления должны были теперь при каждом шаге напоминать Мурзику о том, как его однажды укусил комар.

– Боли у вас будут регулярно обостряться от перенапряжения и переохлаждения, – предупредил доктор Никольский. – А поскольку именно из перенапряжения и переохлаждения состоит наша здешняя жизнь, вы будете страдать постоянно. Тем средством, к которому вы привыкли, морфием, я вам боли снимать не смогу. Придется терпеть. Для облегчения ваших страданий Александра Константиновна будет делать вам согревающие компрессы. Ну, и давать жаропонижающее, если температура повысится. Это все, что мы можем. Понятно?

– Александрой Константиновной, значит, вас зовут? – сказал Мурзик, словно не слыша доктора и глядя в упор на Александру. – Ишь! А я знал одного человека, которого звали Александр Константинович. Александр Константинович Русанов. Он меня сюда и определил. Доносец накропал. Его-то мне уже не достать, но родня у него осталась. Близкая родня. Ближайшая…

Шурка? Шурка написал на него донос?! У Александры застучала кровь в висках.

Не может быть! Но она слишком многое узнала о жизни за последние четыре года и знала: могло быть все. Даже это!

И что теперь?

Мурзик сидел, сутулясь, – седой, кошмарный, неопрятный, опустившийся старик, – и бормотал, бормотал себе под нос…

Доктор Никольский посмотрел на него с отвращением:

– Вам пора. У нас прием. Другие больные ждут. Так что – идите. Как начнется обострение – приходите снова.

Мурзик поднялся:

– А как же. Приду!

С тех пор он постоянно являлся в санчасть. Александра исхитрялась, как могла, чтобы не оставаться с ним один на один. К счастью, санитар Фролов очень любил присутствовать на приеме и во время процедур. Но не может же она пристегнуть Фролова к карману своего халата! Когда-нибудь она останется с Мурзиком наедине, и он…

Что?

Александра не знала и не хотела знать.

Но страх стал теперь частью ее жизни. Да и жизни, если честно, уже не осталось. Один только страх.

* * *

Из штаба противовоздушной обороны Полякову позвонили около полуночи. Самолет «Хейнкель-111», покружив в районе села Мостовое, сбросил парашютиста. Сомнений быть не могло: наблюдение велось самым тщательным образом. Как и было заранее уговорено со штабом, самолет «не заметили» и позволили ему после выброски парашютиста спокойно удалиться… но только из этого района. Его «передали» в штаб Куйбышевской области, над территорией которой он и был сбит.

Поделом вору и мука…

Поляков с опергруппой выехал к месту выброски парашютиста. Он размышлял: был ли парашютист тем самым связным, который шел к Проводнику? Если да, то его не следовало брать до встречи с радистом. Если же он обнаружит, что за ним охотятся, он может отказаться от связи с Проводником. Наверняка такая ситуация Моором была предусмотрена, и вновь прибывший получил на сей счет необходимые инструкции. Ну а если парашютист – не долгожданный связной из Варшавы? Если он – другой агент с другим заданием? Если ему удастся уйти, запутать следы в большом многолюдном городе? А если это диверсант с конкретным заданием?

Чтобы ответить на все вопросы, следовало прежде всего найти парашют и багаж ночного гостя.

В предрассветном лесном сумраке долго искали место, где в неглубокой яме, вымытой в земле дождями, тщательно прикрытой хвоей и листьями, были зарыты парашют и небольшой чемодан. В нем нашли портативную рацию новой, неизвестной модели – более мощную, чем та, что была у Проводника, комплект батарей для нее и для старой рации, а еще – туго перевязанные пачки советских денег, триста тысяч рублей.

Целое состояние! Многовато для Проводника. Может быть, деньги предназначаются для кого-то еще? Для кого?

Так или иначе, сомнений не осталось: прибыл связной, и Проводник должен готовиться к встрече с ним.

Однако тут имелось очень большое «но».

Спектакль с подсевшими батареями оказался чреват сложностями, которые оба «драматурга», Храмов и Поляков (вернее, Поляков), к сожалению, не предусмотрели в начале игры. Поскольку Проводник был вынужден прекратить сеансы, он не смог принять сообщение о том, где и когда появится связной в Энске, а главное, как и когда они встретятся. Конечно, в разведшколе был известен адрес, по которому он снимал комнату в Энске (на Мызе, в подсобном хозяйстве которой Проводник устроился работать сторожем – «чтобы с голоду не помереть», как еще раньше передал он майору Моору). Видимо, именно по этому адресу и придет связной. Там была оставлена тайная засада – группа дорожных рабочих прокладывала трубу неподалеку от дома. Хозяйка была сотрудницей НКВД и знала, что делать и как отвечать на вопросы.

Храмов не сомневался, что связной пойдет к Проводнику, и настаивал, чтобы у него была устроена засада. А Поляков не исключал, что сначала гость объявится у Коноплева, но сказать об этом Храмову он не мог, не рискуя выдать Коноплева.

Однако связной поступил иначе.

В управление позвонила тетя Паша, которая все еще сидела в пятой больнице. Придушенным шепотом соседка сообщила Полякову, что в приемный покой явился неизвестный мужчина лет тридцати и спрашивает… все того же Босякова Степана Мефодьевича!

Тетя Паша спровадила посетителя к самой вредной медсестре приемного отделения, которая своим занудством, подозрительностью и придирчивостью дала бы сто очков вперед любому сотруднику Смерша, и кинулась звонить по телефону, оставленному ей соседом. Поляков сразу понял, что связник явился уточнить участь Бродяги, проверить сообщение Проводника. Значит, Коноплев ничего не сообщил? Или его сообщение еще не пришло в разведшколу? Или ему перестали доверять? Его тоже решили проверить? Впрочем, сейчас было не до раздумий над всеми возможными вариантами. Поляков немедленно отправил в больницу машину с сотрудниками, одетыми в штатское. Они успели вовремя, чтобы увидеть, как человек с печальным выражением лица (а какое лицо еще должно быть у «племянника», если он услышал о смерти «родного дядюшки», Степана Мефодьевича Босякова?) вышел на крыльцо больницы и побрел по улице, изредка спрашивая у прохожих, где находится остановка автобуса, идущего… на Автозавод.

«К Коноплеву едет! – сообразил Поляков, которому это передали по телефону, и только головой покачал, сам себе дивясь: ну вот, поддавался каким-то глупым иллюзиям, не верил в очевидное… Теперь все выяснится. И поди-ка объясни начальству, почему в свое время не поставил засаду на квартире Коноплева, куда, конечно, явится связной. – Надо, конечно, последить за ним, хотя какие тут могут быть сомнения?»

Он приказал своим сотрудникам «вести» связного.

Двое сели (вернее, влезли) в тот же битком набитый автобус, в котором поехал и связной. Двое следовали за автобусом на автомобиле.

И вот наконец центр Автозавода – конечная остановка. Связной немного побродил по площади, определенно проверяясь, причем очень умело. Впрочем, к тому времени его сопровождающие уже сменились. Поляков сам приехал со второй группой агентов и теперь из автомобиля нетерпеливо наблюдал за невысоким тщедушным мужчиной с неприметным, невыразительным, словно бы смазанным лицом и суетливыми повадками. Если связной приехал на Автозавод встретиться с Коноплевым, он должен будет идти или к Северной проходной (там находился телефонный узел), или на улицу Первой Пятилетки (там жил Коноплев). Однако связной отправился к райсовету Автозаводского района (его вел один из агентов майора Полякова, тот самый лейтенант Пестряков, который когда-то работал с парашютистами, а теперь возглавлял опергруппу, приданную в помощь Полякову) и спросил дежурного, как найти бухгалтера райсовета Пантюхина Федора Федоровича.

Дежурный позвонил по внутреннему телефону и узнал, что Пантюхин на совещании, которое окончится не раньше чем через час, как раз к концу рабочего дня. Связной сначала послонялся у входа в райсовет, но недолго – словно на что-то решившись, торопливо двинулся в сторону улицы Первой Пятилетки.

«Неужели все же к Коноплеву?» – разочарованно подумал Поляков.

Ну да, связной направлялся именно к цепочке двухэтажных домов, построенных для младшего состава ИТР Автозавода в качестве временного жилья, да так и стоявших по сю пору. В одном из тех домов жил Коноплев.

И вдруг Полякова осенило! Он вспомнил, что часть квартир в домах ИТР была выделена жильцам, работающим на других предприятиях. По этому поводу автозаводцы, чьи квартиры ушли на сторону, писали много возмущенных писем и даже доносов в НКВД.

– Лейтенант, немедля в жилконтору! – приказал Поляков Пестрякову. – Список всех жильцов дома 16 по улице Первой Пятилетки! Хватай машину, мчись на всех парах – и, как только список будет у тебя на руках, прямо от домоуправа звони мне. Я буду в отделении милиции, в кабинете начальника.

Прошло минут тридцать. Лейтенант искал список жильцов, Поляков ждал у телефона, двое агентов «вели» связного. Наконец раздался звонок.

– Список у меня, товарищ майор, – доложил Пестряков.

– Читай, – велел Поляков, уже не сомневаясь в том, какую фамилию вскоре услышит.

– Шилов, Конюхов, Москаленко, Коноплев, – перечислял лейтенант фамилии квартиросъемщиков. – Иващенко, Пантюхин…

– Стоп! – крикнул Поляков. – Пантюхин? Как его имя-отчество?

– Кого, Пантюхина? Федор Федорович.

– Вот так! – радостно воскликнул Поляков и, выяснив еще состав семьи Пантюхина (он был бездетным, жил вдвоем с женой в отдельной однокомнатной квартире), положил трубку, даже не замечая, что улыбается во весь рот. Теперь он был почти уверен, что Коноплев узнавал в больнице о судьбе Бродяги не по собственной воле, а по просьбе Пантюхина. К примеру, Коноплев зачем-то ехал «в город», как называли жители окраины Энска его центр, а Пантюхин попросил справиться о здоровье приятеля, недавно угодившего в больницу. Вполне объяснимый интерес, который ни у кого никаких подозрений не вызовет.

«И чего я радуюсь, идиот, будто подарок получил? – сам себя спросил Поляков. – Мне-то какой прок с того, что супруг Марфы Никодимовны не шпион фашистов?»

Прок состоял в том, что теперь не было надобности доносить Храмову на ее супруга, вот что!

Конечно, глупая сентиментальность. Конечно, конечно! И все же Поляков был почти счастлив сейчас. Девушка с покатыми плечами и волнистыми белокурыми волосами – Марья Никодимовна в молодости – снова представилась ему. «Да, может, у нее в жизни не было ни покатых плеч, ни кудряшек на висках», – подумал Поляков насмешливо, но это не имело никакого значения.

«Тетю Пашу я заставлю молчать о Коноплеве, – размышлял он, прикидывая план дальнейших действий. – Что-нибудь придумаю… Сейчас надо все силы бросить на сцепку: Пантюхин – связник… Вернее, Контролер – связник!»

В том, что существование Контролера шефы разведшколы держали в секрете от Проводника, ничего удивительного не было. Чем меньше общаются между собой агенты, тем меньше вероятность их провала. Однако и Пантюхин, похоже, не пользуется у своих хозяев большим доверием, если его сообщение понадобилось проверять. Или у него не было оперативной связи с Центром?

Ничего, рано или поздно ответ на все вопросы будет получен. А что происходит сейчас? Связной, видимо, решил дождаться Пантюхина около его дома, чтобы не мелькать больше в райсовете. Встречи их нельзя допустить!

* * *

Ольга очнулась оттого, что ее кто-то мягко, но в то же время чувствительно пошлепывал по щекам.

– Очнись, ну, очнись! – назойливо бился в уши женский голос.

Ольга слабо мотнула головой, пытаясь увернуться от пощечин, и открыла глаза. Над ней наклонялось сухое, с острыми чертами и холодными серыми глазами женское лицо. Голова женщины была плотно забинтована, как у Али Самариной… Ах нет, Ольге показалось! Голова была не забинтована, а повязана белым платком (ни одной прядки не выбивалось наружу) и странно покачивалась. Не сразу Ольга сообразила, что качается она потому, что женщина сидит на телеге, а телега движется по неровной дороге. Но, значит, и она, Ольга, тоже лежит в телеге?

– Куда мы едем? – кое-как разлепила она губы.

– Ага, – хрипловато, с характерным южным выговором произнесла женщина. – Очнулась, слава те, господи! А я уж думала, ты в Спящую красавицу превратилась.

Ольга растерянно моргнула, глядя на нее, но ничего не сказала. Чуть повернула голову и обнаружила, что лежит на соломе в глубокой странной телеге. Таких телег она никогда не видела.

Потрогала щелястый борт.

– Что дивишься? – усмехнулась женщина. – У вас в Энске таких телег нету, верно? Арба это. Арба называется.

Ольга опять моргнула растерянно.

«Что такое происходит? – думала она, ничего не понимая. – Где я? Кто она такая? И… где все?!»

Она резко приподнялась – и чуть снова не лишилась сознания от внезапно нахлынувшего головокружения.

– Тихо, тихо лежи! – прикрикнула женщина. – Голова отвалится, когда будешь так дергаться.

Ольга словно сквозь пелену видела, что рядом с телегой, вернее, с арбой, в которой лежала она, движутся и другие, точно такие же. Ими управляют женщины в таких же белых, плотно охватывающих головы платках. Все одеты в какие-то плохонькие платьишки, однако платки – белоснежные, сияющие. Некоторыми арбами правят мальчишки лет самое большее шестнадцати. А в повозках лежат люди. Все перевязанные, оборванные, в мокрой одежде или вовсе полуодетые. И караван этот растянулся далеко-далеко.

– Спасли! Вы их спасли! – чуть не зарыдала Ольга. – Вы нас всех спасли.

– Ах ты, господи мой боже, – сказала женщина, и губы ее скорбно поджались. – Кабы так! Нет, моя девочка. Далеко не всех.

Из шестисот человек раненых, медперсонала и команды, находившихся в тот июльский день на «Александре Бородине», спаслось едва ли полторы сотни. Да и то многие из них добрались до берега лишь потому, что жители ближнего села, называемого Мазуровка, узнали о том, что фашистские минометы расстреливают беззащитное санитарное судно, и, кто бегом, кто на арбах, ринулись спасать людей.

Метров за двадцать до берега начиналась безопасная зона, долететь до которой снаряды уже не могли. Женщины, дети вбегали в Волгу по пояс, по плечи и баграми подтаскивали к берегу измученных людей. Все были одинаково обессилены – и раненые, и сестры, и матросы, и врачи. Случалось так, что с невероятными усилиями, захлебываясь, ныряя с головой, тащили с глубины на мелководье какую-нибудь дверь с вцепившимся в нее раненым, а на берегу оказывалось, что он мертв, что всех его жизненных сил только и хватило – удерживаться за ту несчастную дверь, а на саму жизнь их уже не осталось.

Мертвых торопливо, опасаясь нового налета или обстрела, погребли в общей могиле, которую вырыли на песчаном берегу и кое-как засыпали, а живых повезли в Мазуровку, где немедля разобрали по домам. Олю взяла к себе та женщина, которая ее везла. Потом она вернулась на центральную площадь, где стояли все арбы со спасенными людьми, и привезла еще двоих раненых. Так она сообщила Оле. Мужчин хозяйка поместила отдельно от нее, в другой комнате. Ольга, которая не могла ни рукой, ни ногой шевельнуть, так болело все ее тело, хотя ни одной раны на ней не было, лежала, словно княжна какая-нибудь, вымытая, ухоженная, переодетая в чистейшую льняную сорочку, на постели, застеленной совершенно городскими простынями. Ей случалось бывать в южных деревеньках во время редких остановок «Александра Бородина», но ничего подобного той чистоте и аккуратности, которая царила в этой избе… нет, в хате, именно так назывались дома в южных краях, – она не видела. Пол – не глинобитный, а деревянный – выскоблен до белизны, по углам развешаны букеты высохшей бледно-сиреневой лаванды, отчего в хатке царит сладковатый аромат.

Вообще хозяйка – звали ее Варвара Савельевна – сказала, что она не здешняя. Муж ее был из этих мест, привез сюда после свадьбы. Так они и прожили в Мазуровке последние двадцать лет. Немного счастья видели, а горя – куда больше.

– Как все люди, так и мы, – угрюмо сказала Варвара Савельевна. – Разве ж ты видела где-нибудь счастливых русских людей? Таких небось и нет. Читала у Некрасова поэму «Кому на Руси жить хорошо?»? Ах, в школе проходили! Ну, тогда помнишь, что никому из крестьян хорошо не было. Вас, конечно, в школе учили, что такое только при проклятом царском режиме было? Так вот, вранье. Никогда в России не было простому человеку хорошо. То баре его мучили, то продотряды, то какие-нибудь уполномоченные. Дармоедов и грабителей по нашу душу всегда хватало. Знаешь, как в кино «Чапаев»? «Белые пришли – грабят, красные пришли – тоже, понимаешь…» – И Варвара Савельевна усмехнулась своими твердыми сухими губами.

Она была странная какая-то со своими слишком рискованными, опасными речами… Обычно – это было всем известно! – такие разговоры заводили провокаторы, чтобы потом писать на людей доносы. Но какие уж провокаторы и доносчики здесь, в таком дальнем краю? К тому же ждать провокаций от человека, спасшего тебе жизнь, как-то совестно. И не походила Варвара Савельевна на записную провокаторшу. Ничего в ней не было хитрого, но в то же время она была непроста, ох непроста… Загадка в ней была, в каждом ее взгляде, в каждом слове. Она просила, чтобы Ольга называла ее тетей Варей, а у той почему-то язык не поворачивался. Варвара Савельевна не обижалась, но многозначительно покачивала головой и снова усмехалась. Ольге все время казалось, будто Варвара Савельевна что-то про нее знает, что-то особенное – такое, чего сама она о себе не может знать по каким-то таинственным причинам. Знает, но не говорит.

Однако не это было самым странным. Крестьянка вроде, а стихи Некрасова знает. А как она сказала: «Думала, ты в Спящую красавицу превратилась». Ну ладно, Некрасова и в самом деле в школе проходят. Но откуда в южном сельце можно узнать про Спящую красавицу? И как ухитрилась Варвара Савельевна догадаться, что Ольга – из Энска?

Можно было не ломать голову над вопросами, а взять да спросить напрямую, но у Ольги язык не поворачивался лезть с такими глупостями к женщине, которая от рассвета до заката то по дому крутилась, то в огороде возилась, то, подхватив на плечо тяпку и повязав косынку так, чтобы закрывала пол-лица от жгучего солнца, бежала на колхозные поля. И еще ведь успевала ухаживать за Ольгой и ранеными!

Беда – один из них вскоре умер. Варвара Савельевна привела заместителя начальника госпиталя, Светлану Федоровну Стахееву, разместившуюся в соседней хате и носившую на перевязи раненую руку, и показала ей своего несчастного подопечного, а заодно и второго, оставшегося в живых. Звали его Петр Славин, и он очень беспокоился о своих документах, надеялся, что Светлана Федоровна скажет, где его солдатская книжка. А что она могла сказать? Ничего, кроме того, что все документы, и не только его, сгорели вместе с каютой майора Метелицы. В каюту при обстреле попал снаряд, а тушить огонь было некогда. Невозможно было этим заниматься, когда и так все вокруг пылало и пули свистели со всех сторон.

– Значит, моя санитарная книжка тоже сгорела, – с тоской проговорила Ольга, когда Светлана Федоровна зашла к ней и рассказала о разговоре с раненым. – Значит, я теперь тоже без документов.

– Все мы без документов, – невесело кивнула Светлана Федоровна. – Все как один, кто с нашего СТС спасся. Да ничего, не горюй. Вместе будем восстанавливать наши бумаги.

Ольга отвела глаза. Какой кошмар ей предстоит… Опять идти в военкомат, возиться с характеристиками, хлопотать… Опять заполнять анкеты и отвечать на вопросы об отце и маме. И писать: «Александра Константиновна Аксакова находится в заключении, осуждена по 58-й статье…»

– Скажи спасибо, что жива, дурочка, – сердито пробормотала Варвара Савельевна, глядя на ее унылое лицо. – Вот была бы радость твоей маме, кабы ей бумаги твои пришли вместо тебя, а тебя взяла бы та же волжская волна, что других приняла… Или еще раньше снарядом бы тебя в клочья разорвало… Небось похлопочешь о документах, велика ли беда! Зато мамочка твоя тебя расцелует накрепко.

И тут же, увидев, как у Ольги задрожало лицо, насторожилась:

– Жива она, твоя мама? Или нет?

– Думаю, что жива, – со вздохом проговорила Ольга. – Я… я не знаю.

– Как так? – удивилась Варвара Савельевна, но тотчас же покивала понимающе: – А, ну ясно. Вот, значит, как оно сложилось… И за что ее?

Ольга дернула плечом – как рассказать? И решила ответить уклончиво:

– Ну, за что всех, за то и ее.

– Ясно, – повторила Варвара Савельевна понимающе. – Ни за что, значит.

– Выходит, так, – согласилась Ольга, поглядывая на нее исподлобья.

К Варваре Савельевне она относилась как-то… странно. Двойственно, проще сказать. Одновременно испытывала к ней полное доверие – и в то же время чувствовала глубоко спрятанную враждебность. Похоже было, что и хозяйка относилась к гостье совершенно так же. На самоотверженную заботливость Варвары Савельевны пожаловаться было невозможно, а все же… нет, не объяснить, почему Ольге казалось, будто Варвара Савельевна расспрашивает о судьбе Ольгиной матери с оттенком некоего злорадства.

Глупости, конечно.

– А отец у тебя жив?

– Нет, он еще в Гражданскую погиб, – ответила Ольга так, как отвечала всем и всегда, не вдаваясь в детали, на чьей стороне сражался тогда Дмитрий Аксаков. От нее самой правду долго скрывали, но потом тетя Люба проговорилась, что он был, конечно, в рядах белых. То ли погиб, то ли бежал за границу – бог его ведает. Однако Ольга продолжала всем говорить, будто отец погиб. Вот еще, не хватало страдать за грехи человека, которого ты видела только совсем маленькой и даже не помнишь!

– А ты на кого похожа, на отца или на маму? – внезапно спросила Варвара Савельевна, вглядываясь в ее лицо.

– Говорят, на отца, – сказала Ольга. – Только глаза неизвестно в кого карие.

– Да, глаза у тебя и впрямь ни в мать, ни в отца, – согласилась Варвара Савельевна.

– Откуда вы знаете? – насторожилась Ольга.

– Так ведь ты сама сказала, что глаза неизвестно в кого, – пожала та плечами как ни в чем не бывало, но твердые губы чуть дрогнули в улыбке, и Ольга подумала, что хозяйка слишком хитра для нее и хорошо бы поскорей окрепнуть и отправиться домой.

Но все-таки как же она теперь… без документов?!

И вот произошло чудо. Мазуровские мальчишки, отличные пловцы, добрались до наполовину затонувшего парохода (он осел кормой на мелководье, а носовая часть торчала над водой) и пробрались по каютам. И в одной из них – конечно, это была каюта Серафимы Серафимовны! – нашли штук двадцать полуобгорелых, полуразмокших в воде солдатских и санитарных книжек. От некоторых остались вообще одни клочья, другие выглядели вполне прилично. И среди них были документы Ольги Аксаковой!

Она чуть не заплакала от радости, схватив несколько сшитых под бумажной обложкой желтых листков величиной в четверть школьной тетрадки. Паспорт остался в госпитале, она могла вернуть его только в обмен на эту книжку. Нет, ну правда, как бы Ольга восстановила ее? Новый военный билет солдату получить куда легче, чем документ вольнонаемному сотруднику!

Теперь на нее и других немногочисленных счастливчиков все смотрели с завистью.

Спасенные пассажиры и матросы «Александра Бородина» слегка оправились и стали искать способы покинуть Мазуровку. Светлана Федоровна добралась до железнодорожной станции и дозвонилась до Энска и Саратова. Из Энска было получено предписание отправить раненых в Камышин, а мобилизованному персоналу сопровождать их. Оставшимся в живых членам команды «Александра Бородина» надлежало вернуться в Энск. Светлана Федоровна сообщила, что почти ни у кого нет документов. Ей ответили, что на станции есть отделение милиции, где всем выпишут временные справки, удостоверяющие личность. В Камышине и Энске с этими справками нужно будет явиться в военкомат.

Светлана Федоровна только головой покачала, однако и ей, и всем другим ее товарищам по несчастью ничего не оставалось делать, как только приготовиться к военно-бюрократическим мытарствам.

Из Камышина обещали прислать узкоколейный состав для погрузки раненых. Разумней было бы перевезти их рекой, однако плавсредств сейчас свободных не было, кроме того, над Волгой беспрестанно шныряли «Юнкерсы» и «мессеры», которые бомбили и обстреливали все подряд. Сушей выходило спокойней… Назначено было время, к которому всех надлежало перевезти на станцию и ждать отправления. Ждать предстояло еще три дня, а люди между тем продолжали умирать, лишенные медикаментов, нуждающиеся в срочных операциях. Многие просто не смогли пережить потрясения, которое испытали, когда спасались с парохода. В самом деле – все силы ушли на спасение от смерти, однако на жизнь их уже не осталось.

Могил на кладбище Мазуровки прибавлялось с каждым днем. Хоронили и бойцов, и членов команды, и медсестер, которые были ранены, как на фронте…

Ольге пришлось подняться с постели и, превозмогая боль во всем теле (она сильно ушиблась о воду, когда сорвалась с борта), начать ухаживать за ранеными, переходя из хаты в хату. Как ни странно, она обнаружила много новых для себя лиц, которых не замечала на пароходе. Вроде Петра Славина, который жил у Варвары Савельевны. Ну да, на СТС, в каютах и трюмах, было слишком много народу, некая общая масса, а теперь остались только некоторые, они запоминались крепче, к ним Ольга привязывалась, привыкала. Странно было даже представить, что с этими людьми придется когда-нибудь расстаться!

Хозяйки, у которых поселили раненых, тоже относились к ним, как к родным.

– Не обижает тебя Варька? – как-то раз спросила Ольгу одна веселая, бойкая на язык бабенка, которая держала у себя в просторной хате аж пятерых раненых и истово ухаживала за ними с утра до ночи не покладая рук, в то время как ее подросшие дети трудились на огороде и в колхозных полях. Звали бабенку, как нарочно, Василиной – имя необычайно подходило к ее легкому нраву.

– Варвара-то Савельевна? – переспросила удивленная Ольга. – А почему бы ей меня обижать?

– Ну, она ваших, энских, не любит.

– Вот как? – еще больше изумилась Ольга. – А что, у вас часто кто-то из Энска бывает?

Учитывая, что Энск находился от Мазуровки верст этак за восемьсот, кабы не больше, это было странно.

– Да как-то занесло уполномоченных, – хихикнула Василина. – То есть они из Астрахани прибыли, но один из них родом из Энска оказался. Стоило Варьке про то узнать, как она его из хаты выгнала (он к ней на постой определился) и сказала, что ни за какие деньги больше никого из Энска к себе не возьмет, потому что город этот на дух не переносит. Якобы раньше там бывала, да ее крепко там обчистили, что называется, голой по миру пустили, ну и затаила она горькую обиду на весь ваш город на веки вечные. Тот уполномоченный ее милицией стращал и клялся, что заявление в НКВД на нее напишет, но с Варьки все как с гуся вода. Вот и мужик ее такой же был, пока его в лагеря не отправили.

– А, так муж ее… – Ольга понимающе кивнула, не договорив. – Вот оно что… А он жив?

– Да кто ж знает? – легко пожала плечами Василина. – Небось сообщили бы, коли помер бы, а может, и не утруждали бы себя, кто их разберет, товарищей начальников. Нынче скорей в лагере выживешь, чем на фронте. Мой-то воюет, уж и не знаю, где он там и что с ним, может, я уже не мужняя жена, а горькая вдова. У нас в Мазуровке половина мужиков на войне, а половина там же, где Варькин Никита. Эх, жизнь наша…

– А откуда она родом, Варвара Савельевна? – полюбопытствовала Ольга.

– Говорит, из Самары чи из Куйбышева, а может, и врет. С ней ведь никогда не знаешь, чему верить, чему нет. Да она не больно много о себе рассказывала. И ее Никита такой же был, молчун молчуном. Вот и хата их на отшибе стоит, дверью не на улицу, а на зады. Приметила небось? Век они так жили, от людей хоронясь да таясь, а все ж, как говорится, шила в мешке не утаишь, – беспечно болтала Василина. – Думаешь, Никиту за что взяли? Скрыл, что в царской армии был. А Варьку не тронули…

– За что ж ее трогать? – спросила Ольга. – Она ведь могла не знать, что ее Никита в армии служил.

– Может, и не знала, – согласилась Василина, однако глаза ее хитренько прищурились. – Но я вот что скажу – Никита небось не только при царе служил, но и в белой армии. Он отродясь красных да коммунистов на дух не переносил, его семья была – крепкая семья. Да, честно сказать, у нас тут никого захудалых не было… Он Варьку аккурат в двадцатом сюда к нам привез, как раз когда сам вернулся, весь израненный, живого места на нем не было. Варька его на ноги-то и поставила, ходила за ним день и ночь. И знаешь, что болтали у нас? Мол, они служили вместе у белых. Там и слюбились.

– И что, крепкая была у них любовь? – спросила Ольга нетерпеливо. Почему-то ей очень захотелось это знать.

– Ну, любовь – она для молодых, – небрежно пожала плечами Василина. – Однако жили Варька с Никитой в ладу, согласии и держались друг за дружку крепко. Детей-то у них не было, вот они и были каждому – свет в окошке. Варька, конечно, кремень, по ней никогда не видно, что у нее на уме, а все ж, когда Никиту забирали, лежала как мертвая… Не голосила, нет, слезы не обронила, но как упала на пороге, так и не вставала. Мы ее в дом перенесли, в постель положили, она только через сутки очухалась. С тех пор и вовсе чужая всем стала. От прочих еще дальше держится. С нами только на колхозных работах, а так живет сущей бирючихой. Мы и то удивились, когда она со всем миром ринулась раненых ваших спасать, думали, и тут в хате своей отсидится. Нет, вишь ты, лезла в воду как ошалелая, вон, всех вас к себе взяла, да как переживала, когда тот страдалец помер… А второй, он как, поправляется?

– Поправляется, – кивнула Ольга. – У него ожоги сильные, причем как раз около раневых отверстий, долго будет заживать.

– Ладно, хоть выжил, – рассудила Василина.

– Верно.

Своего соседа по житью-бытью в доме Варвары Савельевны Ольга знала мало, видела нечасто. Был он молчалив, насторожен, и выражение мучительного страдания не сходило с его лица. Ни в какие пустые разговоры Славин не пускался, на боль особо не жаловался, хотя ожоги вокруг ран причиняли ему, конечно, большие страдания. Меняя повязки, Ольга иногда ловила на себе его напряженный взгляд, понять который не могла. Чудилось, Петр присматривается к ней. Словно хочет что-то сказать, да не решается.

Ощущая его взгляд, Ольга тоже исподлобья посматривала на Петра, но тот сразу отводил глаза.

С Варварой Савельевной он был куда более откровенен. Вообще с ней он держался гораздо свободнее, чем с Ольгой. За стенкой, в той комнатушке, где лежал Петр, порой слышалось жужжание их голосов. Они говорили и говорили до глубокой ночи, но ни слова было не разобрать. Да Ольга и не прислушивалась, просто удивлялась: о чем могут столько времени болтать незнакомые люди?

* * *

Встречи связного и Контролера нельзя было допустить. Ведь присутствовать при ней невозможно. Узнать, о чем пойдет речь, какие указания даст связной Пантюхину относительно Проводника, тоже нереально. Брать их – вместе или поодиночке?

Поляков лихорадочно размышлял. Брать нельзя до тех пор, пока связной не встретится с Проводником. Ведь оставалась неприятная вероятность, что этот человек вовсе не долгожданный гость из Варшавы, а некое случайное лицо. По описанию он вроде бы похож на Рыболова – одного из «однокашников» Проводника по разведшколе, – однако слишком уж типичная, незапоминающаяся внешность. К тому же Рыболов сам был радистом, вряд ли его использовали бы в качестве обычного связника – это ведь расходный материал, передаточное звено… Неужели ошибка таки? С другой стороны, он интересовался Босяковым… Но ведь и Коноплев интересовался им! Предположим, Коноплев побывал в больнице по просьбе Пантюхина. Так ведь неизвестный мог отправиться туда тоже по чьей-то просьбе, и вполне вероятно, что тот, кто просил его, сейчас издалека, неприметно сопровождает его. Может быть, на этого невзрачного человечка со смазанными чертами лица, как на живца, настоящий связной хочет поймать оперативников, которые следят за ним?

Поймать – и просигналить в Варшаву?

Ну да, рация связного по-прежнему зарыта в лесу, ждет его возвращения, однако кто знает, какой способ связи, какой сигнал придуман его хозяевами на случай провала или возможных подозрений.

Это была страшная мысль, от которой Полякова бросило в дрожь. Ему захотелось посоветоваться с кем-нибудь, спросить, как поступить. «Дядя Гриша, ну что же ты натворил?! – обиженно подумал он, как думал уже не раз за последнее время. – Ты мне так нужен, ну почему ты меня бросил?!»

Ответа, понятно, не было и быть не могло. Приходилось надеяться только на себя – как обычно.

Посоветоваться с Храмовым? И речи быть не может! Во-первых, времени нет. Во-вторых, Храмов – человек, безусловно, порядочный, но все же человек НКВД со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он побоится ответственности и запросит начальство. А начальство запросит Москву…

«Как несовершенна еще наша телефонная связь!» – со злостью думал Поляков.

Запрос о действиях по цепочке «Храмов – начальство в Энске – начальство в Москве» может затянуться на целый день. Между тем времени не было не то что ни дня – ни часу. Счет шел на минуты, это Полякову было совершенно ясно. Точно так же ему ясно было, что нельзя допустить встречу Пантюхина и незнакомца, кто бы он ни был – настоящий связной из Варшавы или его посланник. Связной связного, так сказать. Агент агента, черт его дери…

«Надо спровоцировать связника на немедленную встречу с Проводником, вот что надо делать. Надо заставить его уехать с Автозавода и отправиться на Мызу, к Проводнику!»

А как его заставить? Издать приказ?

Смешно. Нет, не смешно!

Поляков почти в отчаянии посмотрел на телефон. Он в раздумье даже зачем-то снял трубку и поднес к уху, словно надеялся, что из нее раздастся чей-то голос и подскажет ему, как действовать.

Голос в самом деле раздался, но не из трубки. Черная пластмассовая тарелка радиорепродуктора приятным женским голосом сообщила, что начинается концерт для фронтовиков. И вслед за тем Лидия Русланова запела про свои знаменитые неподшитые старенькие валенки.

Поляков пожал плечами. Нелепость какая. Есть время у фронтовиков сейчас слушать концерт! У них обстрелы, артподготовки, вылазки, тревоги, бомбежки…

Бомбежки? Тревоги?

Да, тревоги! Да!

Поляков вскочил и схватился за телефон. Теперь он точно знал, что делать. Он нашел единственный выход.

Спустя несколько минут в райсовет Автозаводского района прибыл начальник штаба противовоздушной обороны и объявил учебную тревогу – «угроза химической атаки». Это была совершенно обычная вещь. Хотя ни один из городов Советского Союза химической атаке еще не подвергался, исключать такую вероятность не следовало, оттого тренировочные тревоги в учреждениях проводились довольно часто. Именно поэтому всем следовало на всякий случай носить с собой сумки с противогазами.

Даже не заходя в здание райсовета, Поляков знал, что там сейчас происходит: десятки людей в противогазах торопливо спускаются в убежище, готовые просидеть там час, два, три – сколько будет нужно по плану штаба ПВО. Поскольку ему (Полякову, а не штабу!) нужно было задержать Пантюхина в здании райсовета елико возможно долго, он приказал распустить слух, что учебная тревога может продлиться до утра.

Никому из сотрудников райсовета не возбранялось позвонить домой и предупредить семью о том, что задерживается и, возможно, не придет ночевать. Такие вещи тоже случались нередко и ни у кого подозрений не вызывали. Война, что делать…

Под видом сотрудника штаба ПВО в райсовете появился один из агентов Полякова. Он видел, что Пантюхин прошел к телефону, и постарался оказаться рядом с ним. Пантюхин звонил жене и предупреждал, что прочно застрял на рабочем месте – учебная тревога: «Ужинать точно не приду, хорошо, если до утра отпустят!»

Поляков, по-прежнему сидевший у телефона в райотделе милиции, принял сообщение агента и нервно стиснул руки.

Где сейчас предполагаемый связной? Что делает?

Где он будет ждать Пантюхина? Что предпримет, не дождавшись его?

Прошел час. Полтора часа.

Поляков сидел неподвижно, глядя на телефон.

Открылась дверь, ворвался агент, который следил за связным.

…Незнакомец чуть не час бродил около дома Пантюхина, нетерпеливо поглядывая по сторонам. Видимо, ожидал, когда тот вернется с работы. Не дождавшись, решился и вошел в дом. Сотрудник Полякова, выждав несколько минут, прокрался в подъезд следом и притаился внизу у лестницы. Слышно было, что незнакомец поднимается на второй этаж (квартира Пантюхина находилась как раз на втором этаже). Незнакомец постучал. Дверь открылась. Лейтенант Пестряков напряг слух. До него отчетливо долетало каждое слово – жена Пантюхина, на счастье, оказалась громкоголосой и словоохотливой особой. Она негодующе сообщила, что повидать Федора Федоровича никак нельзя, вернется он не скоро – звонил и предупредил, что в райсовете объявлена учебная тревога, которая может продлиться до утра.

Связной начал спускаться – Пестряков вылетел из подъезда и вскочил в поджидающий его автомобиль, который немедленно выехал со двора.

Остановились у соседнего дома.

Связник вышел на улицу и постоял несколько минут в явной растерянности. Потом так же нерешительно двинулся было вновь к зданию райсовета, но тотчас махнул рукой и пошел к остановке автобуса, который направлялся в верхнюю часть города. Агент, который его вел, слышал, как он спрашивал людей, ожидающих автобуса, каким номером можно проехать на Мызу.

Лейтенант Пестряков помчался в райотдел милиции, к Полякову…

Тот стиснул кулаки и торжествующе бабахнул по столу. Итак, связной ехал на Мызу. К Проводнику!

– Нам нужно торопиться и перехватить его там! – возбужденно сказал Пестряков.

– Не надо торопиться, – усмехнулся Поляков. – Скоро он до Мызы не доберется. Ведь прямого автобуса туда нет. Пока связной поднимется в верхнюю часть города, пока пересядет на трамвай, которым только и можно добраться до Мызы… И еще не факт, что он сразу пойдет к Проводнику. Может быть, сначала походит вокруг да около, присматриваясь к его дому. Поэтому нам раньше времени мелькать там никак нельзя.

– Его надо брать! – нетерпеливо воскликнул Пестряков. – Это же фашист, связной!

– Мы должны взять его во время встречи с Проводником. Он должен сообщить все те сведения, которые нам нужны. Пароли, новые радиокоды, сведения о других группах.

– Возьмем – и сообщит. Мы из него выбьем информацию! – Пестряков стиснул кулаки.

Поляков отвернулся.

Методы были старые, проверенные, которыми он раньше тоже пользовался без зазрения совести. Причем выбивали не только подлинную, в самом деле существующую, тщательно скрываемую информацию, но и всякую чушь, вроде, например, той, которую пытались выбить в свое время из Шурки Русанова, – о попытке покушения на Сталина. Вот-вот… именно после встречи с Шуркой Русановым и перестал Егор Поляков, Георгий Смольников тож, выбивать из кого бы то ни было информацию. Ни разу с тех пор не поднял он руку на человека. Не сказать, что это здорово облегчало жизнь, скорее наоборот, да и совесть, его перегруженную совесть, тоже не облегчало… Он просто не мог.

Но сейчас дело было, конечно, в другом.

– Мы его попытаемся взять, а он возьмет и покончит с собой. Такое вы допускаете? – спросил он холодно, и Пестряков, немного подумав, угрюмо кивнул.

Такое не только допускалось – такое происходило несколько раз. И в Энске, и в других городах, именно поэтому Центр предписывал крайнюю осторожность при задержании связных и агентов. Брать их следовало лишь тогда, когда не было другого выхода или когда их действия представляли несомненную опасность. Но при малейшей возможности слежки, а особенно разработки игры следовало следить, разрабатывать, играть – чтобы добыть максимум точной информации. Ведь даже на допросах агенты говорили не все, утаивали многое… и часто то, о чем они умалчивали, имело последствия катастрофические. А вот последили бы за ними…

– Подождем, – сказал Поляков. – Вести связного до Мызы необходимо, это факт, но только крайне осторожно. Крайне! Ну а если он пойдет на контакт с Проводником, в управление поступит сигнал. Значит, нужно ехать в управление и ждать этого сигнала. Но сначала…

Поляков позвонил начальнику штаба ПВО и позволил распустить по домам заключенных в бомбоубежище сотрудников райсовета не к утру, а вечером, еще до наступления комендантского часа.

– Угроза химической атаки миновала, – сказал он, с трудом сдерживая улыбку.

Пестряков пожал плечами, дивясь спокойствию майора. Тут в любой момент враги сговориться между собой могут (он не слишком-то верил в искренность Проводника, новый же связной вообще был для него воплощением предательства), а майор благодушествует. Эх, если бы операцией руководил сам Пестряков, все уже были бы повязаны по рукам и ногам!

– В управление. Быстро, – сказал майор водителю, словно чувствуя нетерпение лейтенанта.

Но быстро не получится. По пути сначала спустит колесо, потом, уже в управлении, Полякова перехватит начальство и заставит информировать о ходе операции. Пока он вместе с Храмовым будет находиться в кабинете генерала, раздастся звонок от квартирной хозяйки Проводника. Тот самый сигнал! И лейтенант Пестряков, боясь упустить связного, решит сам ехать на задержание, не дожидаясь майора Полякова и даже не поставив его в известность о звонке…

* * *

Накануне Ольге снова приснилась мама. На сей раз это была уже не юная Сашенька Русанова, а Александра Константиновна Аксакова. Такой Ольга никогда ее не видела. В черном ватнике, наброшенном на белый сестринский халат, она стояла на сильном-пресильном ветру – вокруг была тьма, сугробы и тьма, – одной рукой сжимала у горла ватник, другой придерживала на голове белую косынку и что-то шептала. Ольга не могла понять, что она шепчет: страшный вой ветра заглушал мамин голос! У Ольги даже уши заболели от этого воя! Потом почему-то появился Поляков, взял маму за руку и увел.

Поляков! Еще и во сне его видеть! Он-то тут при чем?!

Ольга проснулась, но еще долго лежала с зажмуренными глазами, отчаянно пытаясь прогнать мысли о Полякове и вернуть сон про маму.

День прошел как обычно, а под вечер под окном раздался цокот копыт, потом хрипловатый мужской голос:

– Варвара! Варвара, выйди!

Ольга встрепенулась. Мало ли что могло стрястись на свете, но ее почему-то охватила тревога. Завтра «новоселы», как называли в Мазуровке спасенных с парохода, должны были ехать на станцию, ждать поезда, который должен был отвезти их всех в Камышин. Ольга уже знала, что это небольшой состав с плохонькими вагончиками – да и ладно, и ничего, как-нибудь доедут!

– Кто там? – окликнула гостя Варвара Савельевна. – Ты, Тимур? Что стряслось?

Ольга встрепенулась. Тимуром звали начальника милиции станции, фамилия его была Казбегов. Его жена Фрося работала телефонисткой, она и помогала Светлане Федоровне соединиться с начальством. Фрося дружила с Варварой Савельевной, хотя была гораздо моложе ее: часто забегала в пропахший лавандой домик, и как-то раз Ольга слышала, что Фрося о чем-то шушукалась и смеялась с Петром. Ну надо же, всех-то он сумел расположить к себе, а такой с виду простецкий, невзрачный.

Заскрипели ворота. Ольга подбежала к окну и увидела при свете закатного солнца, что у ворот пляшет вороной конь. В седле сидел человек в милицейской форме и фуражке. В руках у него была нагайка – ременная плеть. Вороной нервно перебирал ногами и косил взглядом на всадника – видно, досталось на скаку по крутым бокам.

С крыльца торопливо спустилась Варвара Савельевна.

– Новости, Варвара, – быстро проговорил Казбегов, спрыгивая с коня и накидывая повод на воротину. – Есть новости.

У него было странное выражение лица – и возбужденное, и растерянное.

– Успокойся, Тимур Асланович, – сказала Варвара Савельевна, беря его за руку, на которой болталась на темляке нагайка. – Что за новости? Плохие?

Он кивнул.

– Что такое?

– Передали по телефону, что узкоколейка наша разбомблена. Слышали, ночью самолеты шли над нами со страшным гулом?

Ольга вспомнила вой приснившегося ветра, который заглушал мамин голос. Никакой это был не ветер – это летели самолеты бомбить узкоколейку.

Бомбить узкоколейку? Но ведь тогда, значит…

Она побоялась додумать свою мысль, но Казбегов мрачно закончил как бы за нее:

– Теперь до Камышина не доехать.

Варвара Савельевна откинула голову назад, словно от удара. Помолчала несколько мгновений, а потом низким голосом проговорила:

– Ну, все… дождались…

– Да уж, – пробормотал Казбегов, глядя то на нее, то на Ольгу, застывшую в окне. – Надо было им сразу уезжать, так ведь пока начальство раскачается… Жди теперь того обещанного состава! Хоть всю жизнь жди, а не дождешься!

– Ты кому-нибудь из них, из врачей, сказал уже? – деловито спросила Варвара Савельевна. Она удивительно быстро пришла в себя. А Ольга все еще стояла столбом, переводя взгляд с нее на Казбегова и тупо твердя: «Не может быть!»

Нет, в самом деле – не может… Ведь слова Казбегова означают, что путь к спасению перерезан. Они что, останутся в Мазуровке? Но ведь ясно, что фашисты могут сюда добраться! И доберутся. Как быть тогда?

– Никому я ничего не говорил, – долетел до нее голос Казбегова. – Как такое скажешь? Да их начальница небось на месте умрет, когда услышит.

Да уж, бедная Светлана Федоровна… Но все равно, она должна узнать. Надо что-то делать! Надо дозвониться в Камышин или даже в Самару. Надо помощи просить. Надо…

– Скорей скачите к Светлане Федоровне, – вступила в разговор Ольга. – А потом – на станцию. Давайте звонить в Камышин, давайте…

– Связи нет, – сказал Казбегов. – Жена полдня пытается соединиться – нет связи.

– Погодите, а как же вы узнали, что дорога разбомблена?

– С соседнего полустанка сообщили, – пояснил Казбегов. – А потом и с ними связь прекратилась.

– Боже… – выдохнула Ольга, хватаясь за голову. И замерла в этой позе. Даже шевельнуться было страшно, даже подумать было страшно, что значит эта новость. Поезд не придет. Они отрезаны! А фашисты где-то совсем рядом…

– Ну вот что, – решительно сказал Казбегов. – Медлить нельзя. Все справки, которые мне надо было выписать для ваших раненых, готовы. Твоя, – кивнул он Ольге, – и второго постояльца Варвариного…

– Петра Славина, – подсказала Варвара Савельевна.

– Во-во. Они у меня с собой. – Он хлопнул по своему планшету. – Только сначала вот что скажи: ты мотоцикл водить умеешь?

– Да, – кивнула Ольга, вспомнив Кольку Монахина. – Меня научил один… один парень. Он теперь летчик, – зачем-то уточнила она. – Да что там уметь-то? Большое дело, подумаешь! А почему вы спрашиваете?

– Правильно, Тимур! – радостно воскликнула Варвара Савельевна. – Спасибо тебе, друг дорогой!

– Погоди благодарить, – отмахнулся тот. – Сперва дело сделать надо.

– Слушай, Оля, – решительно начала Варвара Савельевна. – Придется вам с Петром уезжать на мотоцикле Тимура. Петр управлять не сможет, с его-то ранами, а ты, слава богу, сможешь. Тимур даст тебе горючего в запас, даст карту – это все наши дороги, объездные, проселочные. Будете держать на север – как раз доедете до Саратова. А там бросите мотоцикл, черт с ним, и сядете на поезд. Денег я вам дам, деньги у меня есть. Справки для вас готовы. В Энске у Петра дядька живет, он поможет в случае чего. И все, вы будете спасены!

Ольга растерянно моргнула. Она ничего не понимала.

– Да ну, вы что, тетя Варя? – пробормотала, неловко улыбаясь. – Зачем же я уеду на чужом мотоцикле? Вам самому ехать надо, это во-первых, – повернулась она к Казбегову. – Вы же работник милиции, вас немцы уж точно не помилуют.

– А вас помилуют? – хмыкнула Варвара Савельевна. – Раненых, медсестер? Да тут такое начнется, такая бойня! Тимур в случае чего и на коне верхом ускачет.

– А вы?

– А мне что? Куда я побегу? У меня тут хозяйство. Немцы пришли и ушли, а дом останется. Мне бежать некуда, хватит, побегала я в своей жизни! Здесь я жила, тут и останусь, а коли смерть придет, значит, я и смерть тут встречу. У нас никто и не вздумает тронуться. Авось пересидим. Красных пересидели, ну и… Хуже не будет!

– Тетя Варя, вы что?! – ахнула Ольга.

– А что? – глянула исподлобья Варвара Савельевна. – Мне эту власть любить не за что. Да и тебе, если на то пошло. Я бы тебя никуда не отпустила, здесь оставила бы. Да ведь, не дай бог, продаст кто, что ты санитарка, у красных служила, тебя не помилуют, всех вас в одну могилу положат. А этого я не допущу, не переживу я этого.

Странно-надрывно прозвучал ее голос.

– Почему? – спросила Ольга.

– Варвара, не до разговоров сейчас! – резко выкрикнул Казбегов. – Или ехать, или нет!

– Разве не надоело тебе горе мыкать от дома вдали? – словно не слушая, продолжала Варвара Савельевна. – Разве не хочешь воротиться к своей тете Любе, коли она тебе как родная и последняя из всех у тебя осталась?

– Хочу, – жалобно проговорила Ольга. – Но как же…

– Я тебя прошу! – Варвара Савельевна подскочила к окну, схватила Ольгу за руку. – Представь, что тебя твоя мама просит.

– Мама? А при чем тут она?

Варвара Савельевна смотрела, словно решаясь на что-то. Она стояла под окном и смотрела на Ольгу снизу вверх.

– Твоя мама никогда тебе не рассказывала про каких-нибудь подружек своих? Ну, про девушек, с которыми она в юности дружила?

У Ольги вдруг стало сухо во рту.

– Она мне про Тамару Салтыкову рассказывала, – с трудом выговорила она. – Про то, как ее белые убили.

– Тамару?! – Варвара Савельевна прижала руки к горлу. – Убили?! Как? Как же? Она ведь была… она ведь не в себе была. За что ее убивать? Она ведь и мухи не обидела в жизни своей!

– Боже мой! – Ольга вдруг точно так же прижала руки к горлу. – Варвара Савельевна, вы… вы – Варя Савельева ?!

– Догадалась-таки, – ласково сказала хозяйка. – Девочка моя родная, я уж и не чаяла, что ты догадаешься!

Ольга подумала, что на самом деле она как будто с первой минуты знала, кто перед ней. Ей это казалось, конечно.

– Ах ты, моя маленькая Оленька! – бормотала Варвара Савельевна. – Ты же мне совсем как родная, девочка. Я же тебе все равно что родная тетя. Мы с твоей мамой подружки были, как сестры! И Тамарочка, бедная, нам была как сестра. И ты не думай, что из-за Мити мы с Сашенькой так уж сильно ссорились. Я и на свадьбе у твоих родителей была, и, когда на фронте нашли мы его, раненного, в немецком госпитале, именно я твоей маме написала, что он отыскался, что жив. Его ведь считали пропавшим без вести, а то и убитым… Но это, наверное, мамочка тебе все рассказывала, – говорила она торопливо, и слезы показались на ее глазах. – А ведь я тебя сразу узнала! Тебя к берегу волной несло, ты почти без памяти была, а еще барахталась кое-как. Я только глянула – меня будто в сердце ударило. Полезла в воду, давай тебя тягать. Думала, сама умру с горя, если ты жива не будешь. Потом думаю: да нет, не может быть, чтоб такое совпадение… Знать, может!

– Что ж вы мне раньше не сказали, кто вы? – всхлипнула Ольга. – А теперь мне уезжать, неизвестно, когда увидимся снова.

– Значит, поедешь? – быстро спросил Казбегов, подходя под окно и становясь рядом с Варварой Савельевной.

И тут Ольга вспомнила: дорога разбомблена, связи нет. Уехать не на чем! Только на мотоцикле начальника милиции. С Петром. Бросив всех остальных…

– Конечно, она поедет, – затараторила Варвара Савельевна. – Да, да. Я вам сейчас еды на дорогу соберу. А ты пока вещички быстро уложи. Потом Петру поможем собраться. Чем скорей уедете, тем лучше. Тимур, карта у тебя с собой?

Казбегов кивнул и полез в планшет.

– Не надо, – чуть слышно проговорила Ольга. – Не надо. Я никуда не поеду. Я не смогу. Их же тут всех убьют. И раненых, и наших девочек. Как Тамару Салтыкову убили, помните? Нет уж, пускай тогда и меня тоже.

– Поезжай! – моляще воскликнула Варвара Савельевна. – Поезжай, умоляю тебя! Спасай себя. Петра спасай!

– Пускай он сам едет, если совести хватит. Ах да, у него же раны… Ну, тогда вы, Тимур Асланович, его увозите. А я останусь. Только скажите, может быть, нам хоть кто-нибудь даст оружие? Ну, я не знаю, охотничьи ружья, что ли?

– Это еще зачем? – недоверчиво поглядел Казбегов. – Зачем тебе ружья?

– А что ж, мы должны сложа руки сидеть, когда фашисты подойдут? – усмехнулась Ольга. – Сиднем сидеть и ждать, пока нас убьют? Так хоть какое-то сопротивление окажем, чтобы умирать грустно не было.

– Ишь ты! – фыркнул Казбегов. – А что из-за вас немцы с селом нашим сделают, об этом ты подумала? Пожгут его вместе с людьми, вот что они сделают!

– Значит, что? – глядя исподлобья, спросила Ольга. – Значит, вы нас всех свяжете и сами немцам отдадите на расправу, чтобы вас в пособничестве не заподозрили, да? Ну ладно, я пошла к Светлане Федоровне, расскажу ей, что нам не уехать отсюда, а вы увозите Петра… Хоть кого-то спасете, в самом деле!

– Оля, тише, тише, ты что?! – забормотала Варвара Савельевна. – Погоди! Погоди, дай подумать!

У нее стало такое несчастное, потерянное, мгновенно постаревшее лицо, что Ольга не удержалась и расплакалась.

– Да, тетя Варя, давайте подумаем, – проговорила, давясь слезами. – Давайте еще подумаем! А если на ваших телегах, ну, на арбах уехать? Ведь вы нас всех с берега в село на арбах привезли – дайте нам их снова, дайте лошадей, чтобы доехать до какой-нибудь неразбомбленной станции.

– А где она, ты знаешь? – раздраженно спросил Казбегов. – Я, например, не знаю. А если до самого Саратова вас придется везти?

– Ну да, может быть, – нерешительно проговорила Ольга. – Это очень тяжело, раненые могут не выдержать…

– Вот именно, – кивнула Варвара Савельевна. – Это сколько суток пути? Чем коней поить, кормить? В августе в наших краях все выжжено, голая степь. Колодцев тут нет. Падут кони! Да и где еды на всех людей набраться? Воды на несколько суток – как везти? В чем? И что потом будет с арбами? С конями? Бросите, да? Нет, никто вам коней не даст. Знаю я наших людей, нажились при советах безлошадными! Я тебе вот что скажу, только не суди. Лошадей, что сейчас по дворам стоят, – мы разобрали с колхозного скотного двора. Он находился в Калинине – село такое, там центральная усадьба размещалась. Как прошел слух, что немцы под Сталинградом и вот-вот в наших местах объявятся, председатель сельсовета и бухгалтер сбежали и кассу увезли, и милиция тоже в бега подалась. Один Тимур Асланович остался – нас защищать от всех: и от немцев, и от русских… Свои, знаешь, еще пострашней чужих бывают, это я еще в Гражданскую усвоила. Ну так вот, я что хочу сказать: лошадей, чтоб вы их в степь загнали и бросили, никто вам не даст.

– Ну, можно здешних жителей попросить, чтобы отвезли нас, а потом вернулись… – нерешительно сказала Ольга.

– А если дорогу перережут фашисты? Если не удастся вернуться? Такое вполне может быть. И ты сама знаешь, что мужики у нас почти все мобилизованные, здесь остались одни бабы да ребятня, – говорила Варвара Савельевна. – Кто ж вас повезет? Матери, которые детей своих бросят? Или пацаны – чтобы не вернуться потом? Некому вас везти, вот что!

Ольга опустила голову. Можно было злиться, не злиться, кричать или молчать, обвинять Варвару Савельевну и Казбегова в том, что они не хотят помочь, – это было совершенно бессмысленно. Тем более что они хотели помочь, Ольга понимала. И все их доводы понимала. Хотели помочь, но не могли, это было не в их силах. Они спасли раненых и медсестер с тонущего парохода, поили, кормили, держали у себя столько дней – и за то им спасибо, земной поклон. Но на большее они просто не способны. Никто не может требовать от другого человека, чтобы он сделал ради тебя больше, чем в его силах. Чтобы отдал за тебя свою жизнь. И в самом деле – женщины или подростки, которые поедут спасать раненых, могут погибнуть. Как определить, чья жизнь более ценна? Раненого солдата или матери нескольких детей? Раненого солдата – или юнца, единственного сына и последней опоры материнской? Ну да, солдат – он тоже чей-то сын, ну да, солдат был ранен, защищая эту землю, этих людей… но ведь он солдат, он исполнял свой долг, он был готов погибнуть ради них…

Слова, слова… Слова, от которых никому не легче, а только труднее, потому что они разрывают сердце. Вопросы без ответов, от которых не спишь ночами и хочется умереть, потому что нужно возненавидеть эту безумную страну, а сил ненавидеть ее у тебя нет. Только любить… за что? Почему?

Ну, вот такая она, такая она, Родина. Таковы ее законы. Судьба такая. И если она должна погибнуть, судьба твоя – погибать с ней вместе.

«Почему?! Почему такая судьба именно у меня?! Почему другим легче?»

Вопросы без ответов…

Пустые вопросы! Можно жизнь положить, пытаясь на них ответить. Но сначала надо – выжить!

– Ну хорошо, – проговорила Ольга. – Давайте еще думать. Лодки у ваших жителей есть?

– Конечно. Только сама подумай, сколько лодок надо, чтобы вас до Камышина довезти! Этак все село должно в путь тронуться! – зло сказал Казбегов. – Не морочь голову. Беги, спасайся, пока есть возможность.

– Не надо нас довозить до Камышина, – возразила Ольга. – Я все понимаю. Тут женщины, дети, дома, скотина… Вы не можете бросить ради нас свои дома. Переправьте нас только на другой берег. А там…

– Что там? – обреченно сказала Варвара Савельевна. – Ну что там?! Голая степь, что на правом берегу, что на левом. Сел – ни одного на сотню верст. Подохнете от голода и жажды. Солнце палит с утра до вечера. Скрыться негде. А немцы… Они обстреливают противоположный берег так же, как этот. И думаешь, их Волга остановит? Они, считай, уже взяли Сталинград.

– Я не знаю, взяли немцы Сталинград или нет! – крикнула Ольга. – Не знаю! Я знаю, что здесь больше полутораста человек, которые погибнут, если враги придут в Мазуровку! Да вы поймите, поймите же! Ну, предположим, ваши односельчане и впрямь думают, что немцы лучше коммунистов, но если немцы узнают, что вы помогали нашим раненым, они же вас не помилуют. Вы уже замазаны, вы уже для них – враги, потому что помогали врагам. У вас два выхода – или убрать нас всех отсюда и скрыть, что мы тут вообще были, или в самом деле – связать и сдать фашистам. Или лучше потихоньку пострелять, перерезать во сне…

Глаза Казбегова блеснули диким огнем. Он перехватил болтающуюся нагайку за хват, занес ее, и Ольга успела подумать, что вон то утолщение на конце витой плети – это свинчатка, которую здешние жители вплетают в окончание шнура, и как раз свинчаткой Казбегов сейчас ударит ее по лицу.

Ольга невольно отпрянула в глубь комнаты.

– Тимур! – крикнула Варвара Савельевна. – Погоди. Стой!

Казбегов, передернувшись, с яростным выражением отвернулся, хлестнул нагайкой по столбику крыльца. Полетела щепа…

Варвара Савельевна подошла к нему, взяла за руку, отвела в сторону, начала что-то говорить. Она умоляла, Ольга видела, что она умоляет Казбегова. Слезы текли по ее лицу, она даже сделала странное движение, как будто хотела опуститься перед ним на колени, но милиционер подхватил ее, с силой тряхнул, что-то злое прошипел сквозь стиснутые зубы. Потом, люто щерясь и кося глазом на Ольгу, пошел к своему коню, сдернул повод с ворот, вскочил в седло. Конь вздыбился, тоже кося кровавым глазом на Ольгу, словно ненависть к ней хозяина – а Ольга чувствовала, что Казбегов ненавидит ее! – передалась животному. Казбегов дико взвизгнул, взвилась камча, конь с места понесся галопом, исчез за домами.

Варвара Савельевна стояла, прижимая руки к глазам. Потом сказала сухим, разрывающим голосом:

– Ты не понимаешь! Ты никогда не поймешь! Тимур – он караим. У него убили всех, всю семью, вырезали всех до малых детей, его детей и племянников, детей брата. Красные убивали, резали… Пришли ночью, те спали… А Тимур и его брат в то время служили у красных! Да-да! Тем, кто убивал Казбеговых, было все равно. Просто – все равно… Они забрали лошадей, ограбили дом. У мертвых легче забрать… Тимур и его брат вернулись домой и узнали, что одни остались на свете. Потом, много лет спустя, Тимур женился на Фросе. Брат его живет в Камышине. Тимур с моим Никитой дружил. Слышала небось про моего Никиту?

Ольга кивнула, вспомнив, что рассказывала Василина.

– Он в 14-м году был просто офицер, как и твой отец. За это его и арестовали: в царской армии воевал! А куда им, Никите и другим, таким же, как он, деваться было от фронта, от действующей армии? Дезертировать, что ли? Со мной – дело другое, я в действующую армию, в поезд санитарный, сама пошла. А потом жизнь помотала меня, покрутила. В Энск даже возвращаться боюсь: вдруг узнают меня. Конечно, память у людей короткая, а вдруг да прострелит кого-то воспоминанием? Караимы говорят: бывает, что в степи прилетит пуля ниоткуда – и убьет тебя, когда ты радостно смотришь на солнце. Конечно, четверть века прошло, а все ж! Отец-то мой был очень богат, почетный гражданин Энска, ресторацией владел, миллионами ворочал. А я даже не знаю, где могилка его и матушкина. Да какие там могилы, небось расстреляли вместе с другими такими же «буржуями», «угнетателями», – она, тоскливо вздохнув, покачала головой, – да и швырнули всех вместе в гнилую яму… Тянет иной раз на родину, посмотреть на те улицы, по которым я девочкой ходила, может быть, старый наш дом на Сергиевской найти…

– Теперь это улица Урицкого, – угрюмо вставила Ольга, и Варвара Савельевна криво усмехнулась:

– Поня-ятно… Я так и думала, что нашу улицу в честь какой-нибудь кровавой сволочи переименовали. Бедную Тамарочку убили белые, а меня сколько раз красные чуть не убили… Теперь-то я никакая, не красная, не белая, я сама по себе. Хочу жизнь дожить спокойно и хочу, чтобы те, кого я люблю, жили без страха и боли. Веришь, что я тебе дурного не посоветую?

– Конечно, – горячо сказала Ольга. – Но я не могу!

– Тимур жизнью Никите и мне обязан, – проговорила Варвара Савельевна. – Он на все пойдет, только бы мою просьбу выполнить. А у меня одна просьба – тебя спасти. Тебя – и Петра.

– Тетя Варя, – пробормотала Ольга смущенно, – а почему вы… почему вы так заботитесь о Петре?

Лицо Варвары Савельевны вдруг стало белым, точно ее платок. Она стиснула худые, загорелые руки – когда-то они были, наверное, очень хороши, изящны, да и сейчас, разбитые работой, остались маленькими и аккуратными, хоть и с шершавой кожей, и с неровно постриженными ногтями. Несколько мгновений она молча смотрела на Ольгу, а потом из глаз хлынули слезы. Рекой полились!

– Что вы?! – воскликнула Ольга. – Что случилось?

– Петр… – выдохнула Варвара Савельевна, – Петенька, он… он в одном бараке с моим Никитой жил. В лагере они были вместе, понимаешь? На Соловках… Петр был арестован как сын врага народа. Но потом отца его амнистировали – поздно, после смерти, а все ж амнистировали. Было это два года назад. Петра освободили, а тут война, он на фронт пошел. А Никиты больше нет на свете, Петр ему глаза закрыл – умер он в лагере, как раз накануне освобождения Петра. Значит, еще в 40-м. А мне даже не сообщили… Ну да, кто он такой? Заключенный! А мне он был роднее всех, один на свете! Сволочи, сволочи красные… – вырвалось у нее с хрипом, но тотчас Варвара Савельевна взяла себя в руки: – Никита перед смертью Петру про меня рассказал. И вот нас судьба свела с ним. И с тобой… Так неужто ты думаешь, что я не помогу тебе, которая мне роднее родной дочери, и Петру, который моему Никите был за сына? Вот я и помогаю вам домой выбраться.

Ох, какое же это было бы счастье – оказаться дома, дома, дома! В ванной натоплена колонка, из крана с бульканьем льется горячая вода, на кухне пахнет тети-Любиными оладьями, темно мерцают книги в старинных книжных шкафах, по-прежнему лежит на столике под лампой томик Бальмонта, который тетя Люба так и не убирала после смерти деда, только пыль с него смахивала, а иногда открывала наудачу и читала строчку-другую, про то, как в тумане безбрежного моря я остров нашел голубой… или что только раз мечта с мечтой встречается … Поскрипывают серые, давно не натиравшиеся паркетины в гостиной, а над Олиной кроватью – маленькая фотография: семнадцатилетняя Сашенька Русанова в светлом платье с маленькими шелковыми розочками вокруг глубокого «придворного» декольте…

Как Ольга хочет домой, боже ты мой! Ведь не порыв героический привел ее в плавучий госпиталь – желание избавиться от Полякова. Но теперь страх перед ним улетучился. Что такое Поляков с его намерением завербовать Ольгу – что он такое по сравнению с бомбежками, минометными обстрелами, по сравнению с черной тенью самолета, которая накрывает сияющую волжскую гладь и прошивает ее пулеметными очередями, уносящими жизни, жизни, жизни? Если Ольга решалась перебегать по палубе под обстрелом, чтобы перетащить беспомощного, раненого человека в безопасное место, значит, она найдет в себе решимость сказать «нет» Полякову. Она теперь уже не та затравленная девчонка, которая пугалась каждого косого взгляда, каждого окрика. Она побывала, можно сказать, на фронте. И пусть только эта тыловая крыса, этот зажравшийся, отлынивающий от фронта энкавэдэшник посмеет подкатиться к ней с каким-нибудь гнусным предложением! Ольга сможет отказаться сотрудничать с ним. Она уже не боится таких, как он.

Лишь бы вернуться.

Но не любой же ценой…

– Я понимаю, Оля, – твердила между тем Варвара Савельевна. – Непросто все, непросто! Смертельно трудно все это, и никто никого судить не должен. Если за сильным – правда, значит, нынче правда не за красными, потому что они слабы. Теперь в красных силы нету. Красные времена прошли. Миновали. Когда была в них сила, они свою правду огнем и мечом устанавливали. Так теперь пусть не жалуются, что их тем же огнем и тем же мечом будут убивать ради другой правды. Другие сильные! Поняла?

Ольга пожала плечами:

– Да что понимать? У вас муж в лагере умер. Мой дядя Шура умер в тюрьме. Мама в лагере – то ли живая, то ли уже нет, кто знает. Может, ее тоже нет на свете. Меня из института исключили из-за них. Я просто санитарка, а могла бы уже учительницей быть, в школе работать… Я все понимаю, вы не думайте. И про сильных, и про слабых, и про ненависть. Но я… я не могу бросить раненых. Нет на это моих сил , понимаете? Можете нам помочь – помогайте. Нет… Ну, тогда отвернетесь, когда придет фашист и выстрелит мне в лоб. И когда Петра будут убивать, тоже отвернетесь. Или вы его в подпол спрячете?

Варвара Савельевна вскинула голову:

– Сама не понимаешь, что говоришь. Думаешь, куда я послала Тимура? Связь искать. С Камышином.

– Связь искать? – усмехнулась Ольга. – А где? Как? Под скамейкой она завалялась, что ли? Или у него есть еще один, отдельный, секретный телефон? Может, даже прямой провод – Москва, Кремль, Сталину?

Ольга сама не слишком-то понимала, что говорит. Ее начала бить истерика.

Вдруг пальцы Варвары Савельевны так сжали руку Ольги, что девушка невольно вскрикнула от боли – и замолчала, замерла.

– Молчи, – прошипела Варвара Савельевна. – Молчи, если хочешь сама жива остаться и эту свою краснопузую сволочь спасти. Я ради тебя… ради тебя и Петра… Молчи! Ты никогда не поймешь, никогда не узнаешь! Сашенька у меня Митю Аксакова отбила. Я могла бы ненавидеть ее всю жизнь. Я могла бы, когда его в том немецком госпитале без памяти нашла, когда везла его в санитарном поезде в Петроград, – я могла бы его вернуть. Но я не предаю своих! Мне Сашенька, как бы она со мной ни поступила, была как сестра. Сашенька, Тамарочка… И ты. Никогда не поймешь, никогда не узнаешь! Молчи!.. Ведь это все ради тебя! Ради вас с Петром!

Она отпустила Ольгины руки и отвернулась.

Ольга и в самом деле ничего не понимала.

– Тетя Варя, – пробормотала она жалобно. – Что же теперь делать?

– Поедешь с Петром на мотоцикле? – глухо спросила Варвара Савельевна.

– Нет, – прошептала Ольга, сама себя не слыша.

– Тогда остается только ждать.

– Чего? – в отчаянии воскликнула Ольга.

– Божьей помощи, – ответила Варвара Савельевна. – Только на него теперь вся надежда. На него… и на Тимура Казбегова.

* * *

В этот день Проводник на работу не вышел.

– Спину у него ломит до невозможности, – объяснила соседкам хозяйка, у которой он снимал комнатку на Мызе, – дали больничный, велели лежать и прикладывать горячий песок.

– Хорошее дело, – согласились соседки.

День близился к вечеру. Проводник лежал на диване и лениво листал книгу. Это была «Месс-Менд» Мариэтты Шагинян. Проводник не любил фантастику, но ничего другого в доме не оказалось. Сама хозяйка читать не любила, а книжку несколько дней назад забыл здесь ее племянник.

– Эх и наврали! Ох и наврали! – бормотал Проводник иногда. – Миллионеры американские простоквашу пьют да луком с сыром заедают! Эх и наврали! Небось у них тушенки вволю, хлеба не по карточкам, сахару. Стал бы я простоквашу-то… Эх и наврали!

Когда дошло до описания Петрограда в 20-е годы, Проводник вовсе отбросил книгу.

Бывал он в Петрограде в 20-х… Стыдно этак врать-то! Может, оно и фантастика, а все равно – стыдно врать.

Его сейчас все раздражало. Ожидание, тревога не давали покоя.

Хозяйка тем временем возилась в кухне, изредка поглядывая в окно.

Уже начали сгущаться сумерки, когда она вдруг замерла чуть в стороне от окна и трижды стукнула в стену, за которой находилась комната Проводника.

Это был условный сигнал.

«Больной» немедленно встал и, таясь за шторкой, тоже посмотрел в окно.

У калитки нерешительно топтался невысокий невзрачный человек с невыразительными чертами лица.

«Неужели Рыболов? – всмотрелся Проводник. – Не может такого быть! Точно, Рыболов!»

Он выглянул на кухню:

– Кажется, пора, Антонина Ивановна. Начинаем!

Хозяйка поспешила из кухни. В узеньком коридорчике украдкой перекрестилась. Хоть коммунисты бога еще в 17-м отменили, хоть работает она в таком месте, где за крестное знамение могут упечь туда, где Макар телят не пас, а все же с крестом – спокойней!

– Вам кого, мужчина? – вышла она на крыльцо, тиская кухонное полотенце. – Если комнату внаем ищете, то у меня уже занято. Вон там, в конце улицы, поспрашивайте, в домике со ставнями.

– Ладно, спасибо, – ответил незнакомец. – Только я приятеля ищу. Фомин его фамилия, Михал Михалычем зовут. Не знаете такого? Вроде где-то здесь он живет, адрес я позабыл.

– Знаю я Михал Михалыча, как не знать, – улыбнулась хозяйка. – Это мой квартирант.

– Очень хорошо! – обрадовался незнакомец. – Точнехонько я попал куда надо! Покличьте мне его, будьте ласковы.

– Не могу. Заболел Михал Михалыч.

– Заболел? – насторожился незнакомец и опасливо отшагнул от калитки. – Заболел, говорите? А чем? Что с ним такое?

– Да не бойтесь, – усмехнулась хозяйка, – он не заразный. Сегодня радикулит спину разломил, вот Михал Михалыч и отлеживается. На улицу ему ходить не полезно, сами пройдите в дом. Только, сделайте милость, обувку снимите в сенях – я нынче полы намыла.

Незнакомец сморщился недовольно, однако спорить не посмел: вошел, скинул с ног растоптанные, неуклюжие ботинки и на цыпочках, в одних заштопанных носках, поджимаясь, прошел по чистеньким половицам и плетеным половичкам.

Проводник, хватаясь за спину, старательно обвязанную хозяйкиным платком, выглянул из своей комнаты.

Рыболов. Точно, он! Там, в разведшколе, его звали Семеном Алексеевым. Отчество Проводник вспомнить не мог, да оно и неважно: неведомо ведь, с какими документами прибыл Рыболов, на чье имя.

– Ух ты, кого я вижу! Сколько лет, сколько зим… Я уж и позабыл, как тебя зовут, пока не видались! – сказал он шутливо, но голос невольно дрогнул от тревоги.

– Коротка же у тебя память! – приклеив на лицо улыбку, понимающе кивнул связной. – Да по-прежнему меня зовут, Мироном Александровичем, и фамилия все та же – Грибов. Я-то тебя не забыл, вот, решил наведать, а ты, вижу, расхворался.

– И не говори, застудил спину до невозможности. Сквозняком прохватило. Вон, в шали хожу, крючком согнут, будто старый дед.

– Растираться нужно. Водкой, самогонкой… – многозначительно сказал Рыболов.

– Самогонку лучше внутрь! – потер руки Проводник. – Вот и повод есть. Антонина Ивановна, у вас не найдется?

– У меня-то нету, а вот к Сальниковым могу сбегать, у них всегда четвертинку раздобыть можно, – с готовностью подсказала хозяйка, которая как раз подыскивала приличный предлог добежать до телефона на почте и позвонить в НКВД о том, что долгожданный связной объявился.

Проводник дал ей денег, и она скрылась, пообещав, что обернется «живой ногой» и мигом накроет на стол.

– Дверь-то притворить надо, сквозняков боюсь, – сказал Проводник. – Ох, черт, не закрывается, дожди беспрестанно льют, все разбухло от влажности. Мерзкая осень!

– Бойкая бабенка твоя хозяйка, – пробормотал вслед Рыболов, исподлобья оглядывая уютную комнату. – Крепко ты окопался, вижу. Живешь спокойно…

– Спокойно только на кладбище, – махнул рукой Проводник, осторожно усаживаясь.

– Оно так, – согласился Рыболов. – И все же ты молодец – держишься. Многие валятся, даже не знаем, что с ними происходит: то ли хватают их, то ли сами сдаются… Что группы, что связники. Знай готовят новых да новых, срок на обучение вовсе сократили. Спешат оттого, что явки валятся, а валятся они оттого, что подготовка стала хреновая. Куда ни кинь, всюду клин, вот что я тебе скажу!

– Слушай, а почему тебя прислали? – спросил Проводник. – Ты ж классный радист был, я помню, как тебя Готлиб хвалил. Неужели им было не жалко такого мастера связным посылать?

– Да кого из нас им жалко? – злобно проговорил Рыболов. – Найдут небось в лагере новых дураков. А я… мне, знаешь, не повезло. Свалился с лестницы, сломал руку. Перелом залечили, а пальцы свело, видишь? – Он показал правую кисть, и Проводник не сразу разглядел, что пальцы и в самом деле слегка скрючены. – Теперь почти не разгибаются, на ключе точно работать не могу. Я уж думал, что меня сразу шлепнут или в лагерь обратно вышвырнут, когда узнают, что перелом, но Готлиб, видать, надеялся, что я вылечусь, он же меня сильно хвалил. Ну а потом, когда стало понятно, что ничего не получится, что кокнулся я как радист, они решили меня хоть в качестве связного использовать. Немцы – они ж люди практичные, им своих трудов жалко.

– Ты скажи главное, – перебил Проводник. – Все привез, что я просил?

– Привез-то привез, и деньги, и батареи, только… только я в лесу груз спрятал, надо за ним съездить. Побоялся на себе тащить. Ну как проверят! Съездим вместе с тобой и заберем.

– «А ну как проверят…» – передразнил Проводник. – Или ты мне батареи доверишь тащить? Чтобы, если что, сразу я сыпанулся? Тебе за такое в школе спасибо не скажут.

– Положил я на их спасибо! – зло ответил связник. – Мне теперь эта школа… все равно я туда больше не вернусь.

– Что, в НКВД собрался? С доносом? – прищурился Проводник.

– Чего городишь? – искренне удивился Рыболов. – Если бы я затеял идти в НКВД, то уже пошел бы, и сейчас небось не я тут у тебя сидел, а целый выводок псов с малиновыми петлицами. Ты меня просто не понял. Задание у меня другое. Я здесь, в Энске, должен прочно осесть. Устроиться на работу, обосноваться крепко, надежно. У меня задача – резидента сменить.

– Резидента? – переспросил Проводник непонимающе. – А что, у них здесь…

– Ну а как ты думал? Еще до войны вербанули тут одного… в очень тепленьком местечке работает. Но с него толку пока никакого не было. Он даже не смог толком проверить ту информацию, которую ты передавал. Устарел, словом, морально и физически этот Счетчик. Пора менять!

– Счетчик?

– Ну да, его кличка – Счетчик.

– Значит, ты должен его устранить?

– Зачем? – усмехнулся Рыболов. – Новый резидент будет разворачивать свою собственную агентурную сеть. Счетчику про то и знать не нужно. Он нам еще может быть полезен, больно уж место работы у него хорошее. Через свои связи он любые документы может достать, на жительство устроит, на работу, от милиции прикроет. Вот и останется он тылы прикрывать. А настоящую работу будет вести другой.

– Ты, что ли?

– Нет, не я. Другой человек. Я его не знаю, он меня сам найдет. Через Счетчика.

Проводник хотел спросить, кто такой новый резидент, где он, в Энске или еще сюда не прибыл, откуда явится, кто его готовил, хотел узнать, где работает Счетчик и как его можно отыскать в Энске, но пора было остановиться, чтобы не вызвать у Рыболова ненужных подозрений. Проводник принял обиженный вид и пробормотал:

– Странно, а почему мне ни слова о Счетчике не было сказано?

– Что ж тут странного? – удивился Рыболов. – Он – кадр постоянный, а ты – временный. Тебя могли взять еще при выброске, ты бы все выложил – и накрылась бы резидентура?

– Всякое могло случиться, – согласился Проводник. – Но мне пока везло. Я даже сам удивляюсь, что мне так везло. Те двое ходоков, что со мной и Бродягой прыгали, так и не появились… Ну, я про них докладывал.

Рыболов кивнул:

– Я знаю.

Проводник и бровью не повел. Его спутники находились в фильтрационном лагере, уж этого Рыболов знать никак не мог!

– Бродяга под грузовик угодил, – продолжал он, и Рыболов снова кинул:

– Знаю и о нем!

– Честно говоря, – сказал Проводник, – когда я тебя увидел, думал, что вместе работать будем, что тебя ко мне «ходоком» определили. А теперь получается, я опять в одиночку буду пахать? И сведения собери, и обработай, и передай?

– Не переживай, – хлопнул его по плечу связной. – Я с тобой работать не буду. Это ты будешь работать со мной. И с новым резидентом. Когда он на связь выйдет, тогда и начнем.

– Какая честь, надо же! – буркнул недоверчиво Проводник.

– А как же, – солидно сказал Рыболов. – Помнишь, тебя хотели представить к Железному кресту? Представление утвердили, так что ты теперь орденоносец, понял?

– Служу о… – начал Проводник, но осекся. – Черт, я ведь и не знаю, что сказать надо.

– Да не говори ничего, какая разница? – пренебрежительно улыбнулся Рыболов, и тут же у него на лице появилось обеспокоенное выражение. – Слушай, вон твоя хозяйка бежит, а мы еще и не поговорили толком. Надо многое решить…

– Переночуешь сегодня тут, у меня, заодно и поговорим, – рассеянно сказал Проводник.

Глянул в окно – и чуть не ахнул, увидев у Антонины Ивановны в руках корзинку, накрытую белым платком. Это был заранее обговоренный сигнал: в случае появления связного послать хозяйку за выпивкой, и если она вернется, держа в руках просто бутылку, завернутую в газету, – стало быть, связного надо задержать разговором, желательно – оставить ночевать, ну а если у нее в руках окажется корзинка, значит, дом оцеплен, опергруппа готова взять гостя.

Но можно ли сейчас брать Рыболова, подумал Проводник? Нужно ли? С его участием следовало бы развернуть новую игру, еще более высокого полета, чем та, которую вел майор Поляков против майора Моора. Если Рыболова арестовать, он, может быть, и скажет, кто такой Счетчик, но что в том проку, если должен появиться новый резидент? Рыболов его не знает. Рыболова нужно пока оставить на свободе, нужно следить за ним, не сводя глаз, выждать, когда появится неизвестный резидент, и тогда… Ну ладно, план операции пусть придумает сам Поляков, а пока нужно как-то дать знать хозяйке, чтобы остановила агентов. Слишком многое может оборваться, если действовать поспешно.

Антонина Ивановна замешкалась на крыльце, очищая башмаки от грязи о край ступени. Так, есть время ее перехватить и предупредить!

– Сиди тут, я хозяйку встречу, – вскочил Проводник, но не успел сделать и шага, как Рыболов резко окликнул его:

– Стоять!

– Что такое? – оглянулся Проводник – и замер, увидев нацеленный на него пистолет. – Ты что? Заболел?

– Я-то не заболел, а вот ты, как я посмотрю, выздоровел, – процедил Рыболов, глядя со злобой и страхом. – Спина у него болит… Спина болит, а сам вскочил как ни в чем не бывало!

Ч-черт, Проводник и забыл про свою болезнь… Но ничего, как-нибудь отоврется.

– Конечно, как ни в чем не бывало, – усмехнулся Проводник. – Ничего у меня не болело, для хозяйки притворялся. Я же знал, что ты не сегодня завтра появишься, тебя и ждал.

– Как ты мог знать, если тебе не сообщали, когда я появлюсь? Я сам присутствовал на том последнем сеансе, ни слова не было сказано о дне выброски. Просто – что меня готовят… А ты именно сегодня на работу не пошел, спину именно сегодня разломило… Что, выброску засекли? Парашют нашли?

Вот сволочь… Насквозь все видит!

– Слушай, да брось ты ерундить, – примирительно сказал Проводник. – Убери пистолет, еще выстрелишь ненароком! Какой парашют? Кто тебя засек? Не выдумывай. Я как чувствовал, что тянуть с твоей выброской не станут, вот и решил пока дома посидеть. Ждал тебя, чтоб не мыкался ты, меня разыскивая. Понимаешь? А ты на меня с пистолетом. Убери, сказано!

У него стиснуло сердце от тоскливого предчувствия. Теперь хозяйку не перехватить, не предупредить. Возможно, оперативники уже в доме, а если нет, то будут здесь с минуты на минуту. И если Рыболов почует что-то неладное, первая пуля будет его, Проводника. Надо говорить громче, чтобы агенты, если они поблизости, поняли, что надо быть осторожней.

– Убери ты пистолет, сумасшедший! – крикнул Проводник.

– Неладно тут, – вдруг пробормотал Рыболов, напряженно глядя в лицо Проводника. – Что-то не то… Половицы скрипят. Слышишь? Кто там половицами скрипит?

– Кому скрипеть, как не хозяйке? – пожал плечами Проводник, но Рыболов с каким-то жутким выражением ухмыльнулся ему в лицо:

– Хозяйка? Нет, хозяйка все еще на крылечке топчется. В доме кто-то чужой! Чужой!

– Мерещится тебе! Никого здесь нет! – выкрикнул Проводник в отчаянии: да, в самом деле пол скрипел под чьими-то неосторожными шагами. Да что они топочут, как медведи. Ведь все дело погубят! – Если не веришь, выйди за дверь да посмотри. Половицы рассохлись, вот и скрипят.

– А ведь ты недавно говорил, все дерево разбухло от сырости… – растянул губы в улыбке Рыболов. – Да и само оно скрипеть не может.

– Ну, я не знаю, что тебе еще сказать, – устало развел руками Проводник. – Что хочешь, то и думай, что хочешь, то и делай.

– Открой мне окно, – махнул было стволом Рыболов, но в то же мгновение агент, приблизившийся к двери вплотную, рванул ее изо всех сил:

– Брось оружие! Руки вверх!

В ответ дважды грянули выстрелы: первый свалил Проводника, вторым Рыболов вышиб себе мозги.

Когда лейтенант Пестряков подбежал к Проводнику, он был еще жив.

– Счетчик, резидент Счетчик, – только и смог пробормотать он, прежде чем захлебнулся кровью и затих.

* * *

Те три дня, которые Ольга провела, чудилось, между жизнью и смертью… Те три дня, когда неведомо было, что делать дальше, да и делать было совершенно нечего, только сидеть и ждать, и надеяться, как выразилась Варвара Савельевна, на бога и Тимура Казбегова… Те три бесконечных дня!

Она вспоминала, как боялась прежде, что ее ранят.

…Полгода назад, еще в Энске, в госпиталь однажды привезли группу раненых девушек – медсестер из фронтовых госпиталей и медсанбатов. На них никто не мог смотреть спокойно, сердце болело. В какие-то двадцать лет девчонки стали калеками… На перевязках все плакали: одни от невыносимой боли, другие от сострадания. Ранения у девушек были тяжелые, с ампутацией, у некоторых не было правой руки и левой ноги – как будут с заживающими ранами передвигаться на костылях? Не смогут, это же ясно… Каждая из сестер госпиталя мысленно с ужасом примеряла их судьбы на себя. После бани на них надевали мужское солдатское нижнее белье не по росту, завязывали узлами пустые штанины и рукава. Раненые девушки, видимо, еще не до конца осознали ужас своего положения, они были в некоем заторможенном состоянии, из которого выходили медленно и как бы неохотно. Да уж, кому охота оказаться лицом к лицу с той жизнью, которая ожидала их теперь!

Однажды Ольга случайно услышала их разговор между собой:

– Девчонки, как жить будем?

– Лучше бы убило…

– Нет уж, неправда! Жить лучше.

– А как жить, спрашиваю?! Вечно с костылем?

– Зато верный и надежный спутник!

– Ты написала в часть?

– Нет. И писать не буду. Пусть помнят такой, какая была.

– А кто-нибудь написал?

– Да о нас в части, наверное, уже забыли. На наше место прибыли другие. Им тоже кричат теперь: «Сестричка!» А нас будто и не было…

– Я же говорю, лучше бы убило!

Ольга тоже так думала. Раньше. Теперь она не знала, что лучше…

Хотелось с кем-нибудь поговорить. Посоветоваться. Хотелось быть рядом с кем-нибудь, кто успокоил бы ее. Но такого человека не было. Варвара Савельевна отсиживалась в комнатке Петра, в разговоры не вступала, только буркала: «Не знаю я ничего!» – и отворачивалась от Ольги. Может быть, стыдилась своей откровенности. Может быть, оскорбилась, что Ольга не последовала ее совету и не увезла Петра на мотоцикле. Узнать, что думал на сей счет Петр, Ольга тоже не могла: Варвара Савельевна охраняла его неусыпно. «Ревнует она его, что ли? – иногда мрачно думала Ольга. – Так мать может ревновать сына к неугодной невестке!» Сначала Ольга переживала, а потом подумала: даже хорошо, что невозможно поговорить с Петром. А ну как узнала бы, что он был готов к бегству? Как потом смотреть на него? В глаза ему? Получается, с одной стороны, Ольга не дает ему совершить предательство, а с другой – не хочет жизнь ему спасти. У всякой медали есть две стороны. И всякая палка о двух концах. А в общем, куда ни кинь – всюду клин. Ладно, уж поскорее бы как-нибудь разрешилось все это мучение, каким угодно концом или клином…

Но пока приходилось ждать. Казбегов словно сгинул. Ольга просто-таки силой удерживала себя от того, чтобы пойти к Светлане Федоровне и все ей рассказать. Но она прекрасно понимала, какая начнется паника. Пока что со Стахеевой довольно было и того, что связи нет и нет поезда. Но у нее оставалась надежда, что поезд придет. Она не знала, что пути разбомблены!

Вид у Светланы Федоровны был совершенно несчастный. Она очень страдала от раны – рука распухла, начиналось нагноение, – и это лишало ее остатков сдержанности. Как врач, она прекрасно предвидела последствия задержки. Нагноение – гангрена – заражение крови – еще и спасибо скажешь, если успеешь на стол к хирургу и останешься без руки, но жива… Но что это за жизнь и каким она сама после этого будет хирургом? Да никаким. Не будет больше хирурга Стахеевой! И в обычное время от таких мыслей с ума сойдешь и голову потеряешь. А тут еще от тебя зависит жизнь почти двух сотен людей. Они думают, что если ты вдруг стала начальником госпиталя, значит, это звание добавило тебе решительности, и твердости духа, и умения всякую, даже самую провальную ситуацию обратить себе на пользу. Ничуть не бывало! За спиной непоколебимой и невозмутимой Серафимы Серафимовны Стахеева чувствовала себя более или менее уверенно, однако всегда была больше врач, чем администратор… И теперь необходимость то и дело брать на себя кошмарную ответственность за других просто сбивала с ног! У Светланы Федоровны постоянно были глаза на мокром месте, губы дрожали, она каждую минуту готова была зарыдать, а сейчас, когда навалилась такая пугающая неопределенность, больше всего боялась вопросов. У нее спрашивали, что будет дальше. Откуда она знала?! У нее спрашивали, как будут людей вывозить из Мазуровки. Она не имела никакого представления. И самым ужасным был вопрос – когда…

Может быть, никогда!

Совершенно потерявшись, Стахеева предпочитала отлеживаться в хатке, куда поселилась с самого начала. Хозяйка, высокая, плоская, тощая хохлушка (Варвара Савельевна как-то обмолвилась, что из-за нечеловеческой худобы женщину прозвали в деревне Коровьей Смертью), давным-давно переселившаяся в Мазуровку, но не отвыкшая от «ридной мовы», откровенно презирала слабую «докторицу» и на все просьбы позвать ее или пропустить к ней нарочито громко, так, чтобы слышала Светлана Федоровна, отвечала:

– Да велели казать, що спять воны и не ведають, колы проснуться! Може, що и николы!

И мстительно поджимала губы, явно наслаждаясь тем ужасом, который плескался и в глазах Светланы Федоровны, и в глазах «ранетых».

«Да, эта женщина уж точно не дала бы нам лошадей! – размышляла Ольга. – И если мы тут застрянем, она будет первая среди тех, кто донесет на нас немцам. Бедную Светлану Федоровну небось собственноручно приволочет на расстрел, а то и сама вилами прошьет. За что, почему такая ненависть? Что ж ей в жизни сделали?»

Удивительно: никогда эти вопросы – за что и почему – не занимали ее так, как в последние дни. Прежде она воспринимала мир как некую данность, не слишком-то жалуясь на его явную к ней несправедливость. Дядя умер в тюрьме, мама в заключении – за что, почему? Ну, такое время… Надо терпеть. А что делать?

Но теперь Ольге постепенно становилось ясно, что объективное понятие «время» имеет, конечно, отношение к судьбам людей, но еще сильнее на них влияют категории, выражаясь языком философии, субъективные. Проще сказать, отношения людей друг с другом. Любовь, ненависть. Желание отомстить. Жадность. Зависть. Взаимные обиды. Мечты сбывшиеся и в основном несбывшиеся… Может быть, эти мысли были не вполне в русле марксистско-ленинской философии, но Ольга теперь точно поняла – для людей имеет значение одно: кто что мне сделал. Добро – отвечу добром. Зло – отвечу злом. И никто мне не помешает!

И Коровьей Смерти, и Казбегову, и Варваре Савельевне огромное зло причинили «красные». В их глазах олицетворением «красных» были все раненые, спасенные ими с тонущего парохода. Поразительно, конечно, – сначала спасли, а теперь…

Поразмыслив, Ольга и этому нашла объяснение: спасали потому, что немцы были тогда далеко. Тогда еще в здешних местах была Советская власть. В любую минуту мог нагрянуть какой-нибудь «зараза-уполномоченный» или прошел бы через село полк красноармейцев. Но с той минуты, как жители Мазуровки узнали, что находятся фактически в немецкой блокаде, что могут безнаказанно свершить месть тем, кто некогда гнобил их именем Советской власти, они разительно изменились! Милосердие, жалость – куда они делись? Такая естественная черта женщин… Теперь хозяйки не ухаживали за ранеными, многие вообще вынесли беспомощных «постояльцев» из домов, ну, спасибо, хоть не за ворота выволокли, не на голую землю кинули, а разместили в сараюшках, на соломе. Их почти не кормили, и сестры сбились с ног, готовя какую-нибудь еду из жалких подачек, которые еще удавалось выпросить… Варвара Савельевна, Василина да Фрося-телефонистка – вот все те, кто не жалея давал продукты раненым и медперсоналу. Но ухаживать за кем-то, кроме Петра, готовить для кого-то, кроме него и Ольги, Варвара Савельевна отказывалась.

Как странно, ни Петр, ни Ольга сами значения для Варвары Савельевны не имели. Они были некими символами, напоминаниями: Петр о муже, Ольга – о счастливых днях молодости, о Сашеньке Русановой. Да и тетя Люба, если на то пошло, любила ее за то, что Оля была племянницей своего дяди и дочерью своей матери.

Неужели нет на свете человека, которому она была бы дорога сама по себе – просто потому, что она Оля Аксакова, такая, какая она есть?

Господи, о чем она только думает, какая чушь лезет в голову! Да разве до этого сейчас?

Сейчас все мысли о спасении. О возможном – и невозможном спасении. О том, помогут ли им. Захотят ли помочь жители Мазуровки – или отдадут их всех немцам на расправу.

Грозить милицией или властью бессмысленно. Где она, та власть, где она, та милиция? Даже Казбегов исчез! Мало ли что сказала Варвара Савельевна – поехал, мол, связь искать. А может, он вообще сбежал. Между тем отношение сельчан к раненым даже не с каждым днем, а с каждым часом становилось все хуже. По нему можно было судить, что положение на фронте становилось тяжелей и тяжелей для Красной армии, что кольцо немцев вокруг Мазуровки сжималось. «Мы окружены», – эти слова все чаще звучали среди раненых. И означали они – «мы погибли».

Те три дня… Те три ужасных дня…

И вдруг вернулся Казбегов.

* * *

– Ну что ж, каждому свое, – сказал Храмов, наливая по второй. – Проводник получил от немцев сначала Железный крест, а затем свинцовую медаль «Байярд» [9] , ну а мы с тобой получили хрен на палочке. Зато живы. И… вообще. За это и выпьем.

«Вообще» означало, что история могла иметь совсем другие, куда более тяжелые последствия для майора Полякова и подполковника Храмова. Сотрудники, спугнувшие Рыболова и, по сути, погубившие Проводника, были понижены в званиях и отстранены от оперативной работы. Пестряков в том числе. Его жизнь, а также служебную карьеру Храмова и Полякова спасло только то, что операция «Проводник» уже считалась вполне завершенной. Каменев-Проводник отработал свое с блеском – останься он жив, его ждал бы даже не фильтрационный лагерь, а, вполне возможно, освобождение и реабилитация – с учетом боевых заслуг.

Жаль, что он погиб. Жаль, что так и не удалось получить от Рыболова новых сведений о варшавской разведшколе, о ее шифрах. Но, возможно, он и не имел таких сведений. Это так и осталось тайной.

Так же, как и смысл последних слов Проводника.

Поляков и Храмов пытались понять, о чем хотел сказать Проводник перед смертью, что имел в виду.

Счетчик… Кто такой Счетчик?

Проще всего было предположить, что имелся в виду Федор Федорович Пантюхин. Бухгалтер райсовета. Бухгалтерия предполагает счет – смысловая связь двух слов казалась очевидной. Однако не все так просто, как кажется!

Почему? Прежде всего потому, что арестованный Пантюхин клялся: он в жизни не видел Рыболова и представления не имеет, кто он такой. Жена Пантюхина тоже не встречала этого человека раньше, до того дня, как он постучал в дверь ее квартиры на улице Первой Пятилетки и спросил Федора Федоровича. Почему Пантюхин интересовался судьбой некоего Босякова в больнице номер пять? Ответ имелся – совершенно неожиданный. Незадолго до этого Федор Пантюхин получил письмо из города Большака, находившегося в полусотне километров от Энска. Письмо Федору Федоровичу прислал его дядька, Порфирий Никитович Пантюхин. Он был уже очень немолод, страдал ревматизмом, охромел с годами, однако продолжал трудиться в небольшой слесарной мастерской, где работали в основном инвалиды. Делали скрепки, зажимы, застежки на сумки, замки-молнии, замки на чемоданы, пряжки для мужских ремней, иногда «пажики» для поддержки женских чулок и застежки для подтяжек и прочую вполне мирную и обыденную мелочь. Дядя писал, что какой-то его приятель, работавший в той же мастерской, по фамилии Босяков, поехал в Энск да и пропал. Прошел слух, будто он угодил под грузовик и умер в больнице. Человек он одинокий, родни никакой, вот Пантюхин-старший, изложив в письме эту историю, и просил племянника поинтересоваться, что там приключилось с Босяковым.

Дозвониться до приемного покоя Пантюхин не смог, поэтому попросил своего соседа по дому, Василия Васильевича Коноплева, который как раз ехал по делам в верхнюю часть города, заглянуть в пятую больницу и поинтересоваться Босяковым. Узнав от Коноплева, что Босяков умер, Пантюхин так и написал дядьке в Большак.

При обыске у Федора Федоровича Пантюхина было найдено письмо Пантюхина-старшего. Поляков видел его своими глазами и держал в руках. Ничего особенного в нем не было… кроме того, что, как удалось выяснить в Большаке, старший Пантюхин его в жизни не писал. И почерк был не его – довольно похожий, но не его. Федор Федорович Пантюхин ничего не заподозрил, потому что в первых же строках дядька пояснял, что у него ревматизмом пальцы свело, оттого он и пишет так коряво – «будто курица лапой». Однако письмо и в самом деле было отправлено из Большака, на конверте значился дядькин обратный адрес, начиналось письмо с обращения: «Здорово, дорогой племянничек!» – поэтому никаких подозрений у Федора Федоровича не появилось.

– Хитро проделано, – с отвращением сказал Храмов, получив протокол допроса Пантюхина-старшего: тот клялся, что в жизни не слышал ни о каком Босякове, и был немало поражен, получив вдруг от племянника письмо, в котором тот сообщал о смерти этого самого Босякова. На вопрос, почему он не связался с племянником и не спросил, кто такой Босяков, Пантюхин ответил, что сначала хотел Федору написать, а потом просто забыл. Подумал, что Федька от большого ума что-нибудь намудрил. – Ловко запутано. Кому и зачем в Большаке понадобился Бродяга?

– А по-моему, – пожал плечами Поляков, – ответ очевиден. Мы почему-то думали, что никто из посланцев варшавской разведшколы мимо нас не проскользнул. Проводник и его двое спутников сдались сами, Бродягу убили в перестрелке, Рыболова засекли… Но тем временем в Большаке работал еще кто-то. То, что тот человек был связан со «штабом Вали», понятно прежде всего потому, что он знал Босякова и интересовался его судьбой. Видимо, на Босякова у этого неизвестного была большая надежда, раз он так упорно старался выяснить, что с ним и как. И он явно не хотел открываться Проводнику. То ли не доверял, то ли опасался его провалить. А может быть, не знал, как с ним связаться. Может быть, в разведшколе считали, что оба эти агента – Проводник и неизвестный из Большака (предположим, что он и есть неведомый Счетчик) – должны работать отдельно. Но при чем тут Большак? Почему он обосновался в Большаке?

– Возможно, потому, что в Энске у него не было надежной явки, а в Большаке была, – предположил Храмов. – Не исключено, что Счетчик устроился там еще до войны.

– Но в маленьком городке все люди на виду, – возразил Поляков. – Там агенту трудно работать. В Энске легче затеряться. И если Счетчик сидел именно в Большаке, который на самом деле довольно небольшой городишко, значит, там у него была не только надежная явка, но и связь.

– Мы ни разу не засекали ни одной передачи из района Большака, – задумчиво сказал Храмов. – Думаю, именно потому, что таких передач не было. Все ближайшие к Энску окрестности просто напичканы пеленгаторами. Пожалуй, Бродягу изначально готовили именно для работы с большаковским сотрудником. Вот тот и забеспокоился о его судьбе.

– Вот именно – забеспокоился! – кивнул Поляков. И, видя, что Храмов не понимает, повторил раздельно: – За -беспокоился!

Храмов пожал плечами, глядел вопросительно.

– Ну слушайте, Иван Сергеевич! – почти возмущенно воскликнул Поляков. – Как же вы не понимаете? О Бродяге никто вообще не вспоминал до тех пор, пока мы с вами его не угробили и Проводник не сообщил о происшествии в разведшколу. Неужели вас это не удивляет?

– Да что такого? – никак не понимал Храмов. – Элементарная проверка правдивости сведений, переданных Проводником.

– Никто не интересовался судьбой двух других парашютистов, заброшенных вместе с Проводником, – с нажимом сказал Поляков. – Проводнику поверили на слово. Никто не проверял правдивость донесений Проводника, когда он передавал дезинформацию об аэродромах, передислокации воинских частей и прочую туфту. И судьба Бродяги никого особенно не волновала – работает «ходоком» при Проводнике, ну и пусть работает. И вдруг… Знаете, что мне кажется? Что именно в это время появился какой-то человек, для которого личность Бродяги имела особое значение. Возможно, именно для работы с ним Бродяга и был предназначен с самого начала. Человек появился, а тут весть – Бродяга умер. И гость забеспокоился. Начал уточнять информацию.

– Есть вопросы, – быстро сказал Храмов. – Во-первых, как он узнал о смерти Бродяги? Во-вторых, почему сам не навел справки в пятой больнице? В-третьих, при чем тут Пантюхины? В-четвертых, почему он таким кривым путем действовал?

– Как он узнал о смерти Бродяги? – задумчиво повторил Поляков. – Очевидно, у него был свой канал связи с Варшавой. Это не рация, потому что, во-первых, не было пеленгов, во-вторых, интересоваться Бродягой стали не сразу. Я думаю, кстати, передатчик новой модели, привезенный Рыболовом, предназначался не для Проводника, как можно было подумать, а для другого радиста. Условно говоря, для Бродяги.

– Почему вы так решили?

– Да потому, что в багаже Рыболова были запасные батареи не только к новому передатчику, но и к старой рации Проводника. То есть Каменев работал бы на своем аппарате, а параллельно тут развернулась бы еще одна радиоточка.

– Похоже на правду, – кивнул Храмов. – Давайте дальше. Насчет во-вторых, в-третьих и в-четвертых.

– Попав в Большак, новый агент… Давайте его называть Новичком, что ли, для удобства?

– Давайте, – невесело кивнул Храмов. – Значит, у нас теперь есть Новичок, Счетчик, Контролер… Экая компания! И ни о ком мы ничего не знаем. Уравнение со многими неизвестными!

– Ну, с Контролером вроде бы все ясно, – возразил Поляков. – Самого по себе его не существует.

– И на том спасибо, – буркнул Храмов. – Значит, уравнение с двумя или тремя неизвестными. А известных величин в нем вообще нет.

– Почему? Известная величина – старший Пантюхин.

– Неужели вы думаете, что он все-таки замешан?

– Не похоже. Но замешан кто-то из тех людей, кто отлично его знает. Это бесспорно. Автора письма мы найдем именно среди друзей и знакомых Пантюхина-старшего.

– Пожалуй, так. Но продолжайте! Вы хотели о Новичке, а я вас перебил.

– Итак, о Новичке… – размышлял вслух Поляков. – Попав в Большак, Новичок по каким-то причинам не смог сам бывать в Энске. Вообще это важный вопрос, почему он устроился именно в Большаке, городишке довольно-таки невзрачном, тихом, заштатном, скучном. Никаких важных предприятий там нет. Кожевенная фабрика вряд ли могла стать объектом его внимания, хотя там и шьют регланы для летчиков и утепленные перчатки, а также планшеты. Запасной учебный аэродром близ Большака? Боевых вылетов оттуда не производится, бомбы на него тратить не стоит. Ну, тренируются учлеты и парашютисты, подумаешь, большое дело! Тогда почему Большак? Может быть, Новичок обосновался там не по доброй воле? Его привязали к Большаку какие-то обстоятельства? Погодите, – выставил Поляков ладонь, заметив, что Храмов готовится задать вопрос, – погодите спрашивать, я не знаю, какие это обстоятельства, – могу только гадать. А гадать в нашем деле не стоит. Мы можем предполагать . А чтобы высказывать предположения, мне нужно еще подумать. Но все же допустим, что Новичок засел в Большаке и срочно должен наводить какие-то справки. Знакомых в Энске у него то ли нет, то ли он опасается их подставлять, пока остается вероятность – даже небольшая, даже гипотетическая! – ловушки. Что же он делает? С помощью Счетчика ищет человека, у которого есть знакомый или родственник в Энске. От имени этого человека обращается к его знакомому или родственнику – пишет письмо. И ждет ответа, чтобы его перехватить.

– Тут какой-то сбой, – сказал Храмов. – Потому что…

– Правильно! – прищелкнул пальцами Поляков. – Потому что письмо от Пантюхина-младшего пришло к Пантюхину-старшему. А этого произойти, как я понимаю, не должно было. Ответное письмо должно было попасть к тому, кто отправил первое – с вопросом о Босякове. К тому, кого в самом деле интересовала участь Бродяги. Или наш дедуля врет, или никак не могло дойти до него письмо Федора. Вряд ли врет… Значит, письмо попало к нему случайно. Почему?

– Получается, во всей этой истории замешан какой-то почтальон, – сказал Храмов.

– И я так же думаю, – кивнул Поляков. – Но не простой почтальон, а такой, который Пантюхина очень хорошо знает. Знает, что у него племянник в Энске, знает, что тот не сунет в мусорное ведро письмо от дядюшки, а выполнит его просьбу и ответ напишет.

– Ну, в Большаке вообще все друг друга знают, – усмехнулся Храмов. – Круг поиска расширяется.

– А по-моему, сужается. – Поляков соединил указательные и большие пальцы на обеих руках и показал, насколько сужается этот самый круг поиска. – Во-первых, потому, что ответное письмо дошло до Пантюхина-старшего. А во-вторых, потому, что Рыболов пошел к Пантюхину-младшему.

– Не вижу связи, – пожал плечами Храмов.

– Нам нужно искать Почтальона, который работает на той улице, где живет Пантюхин-старший и который в августе, когда разворачивалась история с Бродягой, заболел, уехал, в армию ушел и тому подобное. Что-то с ним, словом, случилось. Новичок так и не узнал об участи Бродяги и сообщил в «штаб Вали» – опять же, не знаю, каким образом! – что участь его осталась невыясненной. Это стало первым заданием Рыболова по прибытии в Энск: узнать, что случилось с Бродягой. Он приехал в больницу и узнал, что Босяков в бозе почил.

– Зачем он в таком случае поехал к Пантюхину на Автозавод?

– Думаю, просто искал пристанища, чтобы не сразу являться к Проводнику. Сослался бы на знакомство с большаковским дядюшкой, попросился бы переночевать… Он знал, где работает Федор Федорович Пантюхин и где он живет, что свидетельствует: большаковский Новичок успел передать информацию в разведшколу.

– И мы снова упираемся в то же самое, – сердито сказал Храмов. – Если он передал информацию в свой Центр, значит, у него все же есть связь. Предположим, она его не устраивает, она не оперативна, если ему так нужен был Бродяга, если Рыболов даже новую рацию привез, а все же связь есть. Но какая? Это не почта: в военное время переписка – дело провальное. И не радио, что для меня очевидно. Я, как в старину говорили, пари готов держать!

– Не спешите, проиграете, – усмехнулся Поляков. – В вашем представлении радист непременно должен находиться рядом с поставщиком информации или резидентом. А вы представьте себе такую ситуацию: Новичок в Большаке, а радист – в другом городе. Может быть, даже в другой области. Новичок по почте (и тут ему опять может быть помощником Почтальон) или еще каким-то образом пересылает ему свои сообщения или запросы, а потом точно таким же путем получает от радиста ответы или инструкции «штаба Вали».

– Как просто… – пробормотал Храмов. – Умница вы, Егор Егорович. Умница! Ваша сила в том, что ваше мышление совершенно неподвластно стандартам и штампам. Вы на каждую проблему смотрите шире, чем я.

– Не хвалите, а то зазнаюсь, – махнул рукой Поляков.

– Я не хвалю, а просто констатирую факт. Один из моих учителей в Военной академии сказал однажды, что истинно масштабным мышлением будут обладать и подлинными профессионалами в нашем деле станут наши дети и внуки (если, конечно, пойдут по нашему пути). То есть люди, за плечами которых будет уже традиция. Опыт поколений. Вы уверены, что в вашем роду не было…

– Сыскных агентов? Служащих охранки? – перебил Поляков. – Надеюсь, вы знакомы с моими анкетами, поэтому такие вопросы кажутся мне…

– Извините, я не о том вел речь, – покачал головой Храмов, и выражение печали мелькнуло на его большелобом лице. – Совсем не о том. У меня и в мыслях не было вас на чем-то ловить.

«Может быть, и не было, – подумал Поляков, который никогда не забывал, что его настоящее имя – Георгий Георгиевич Смольников. – Но беда в том, что я уже никому не верю и никому не доверяю, даже вам, товарищ Храмов, хотя и чувствую, что вы не подлец… В отличие от меня!»

– Извините и вы меня, – неловко пробормотал он. – Ну что, вернемся к Новичку? Думаю, нам нужно искать не только неведомого Почтальона, но также проверить всех, кто был в августе – сентябре зарегистрирован в Большаке, кто обращался в милицию за временной пропиской и тому подобное.

Храмов кивнул, однако разговор уже был смят, и оба почувствовали облегчение, когда раздался телефонный звонок. Храмов надолго застрял у аппарата. Тем временем Полякова позвали в канцелярию по поводу какого-то неправильно выписанного отчета, поэтому поговорить им в тот день больше не удалось.

«Был бы жив Охтин! – с тоской подумал Поляков. – Был бы у меня хоть кто-нибудь, при ком не надо притворяться, от кого можно не бояться удара в спину!»

Такого человека рядом не было, а что хуже всего, не предвиделось ни единого шанса его когда-нибудь найти.

* * *

Ольга проснулась от треска мотора. Этот звук был настолько чуждым и непривычным в тихой Мазуровке, что она испуганно села в постели, подняв к подбородку колени и стиснув руки. Немцы! Их мотоциклетные части! Она видела хронику в Энске, в кинотеатре «Рекорд», еще в начале войны – колонна мотоциклов на дороге, мотоцикл несется по проселочной дороге, въезжает в село… В седле и коляске солдаты в черных касках, с автоматами…

Все. Сейчас на пороге встанет солдат в черной каске, с автоматом – и все!

За дверью прошлепали босые ноги – Ольга узнала легкую походку Варвары Савельевны. Куда она?! Нельзя выходить из дому! Сейчас ее убьют!

Впрочем, в доме тоже убьют!

Но было тихо. Ни выстрела. Ни криков, ни топота чужих ног, обутых в тяжелые сапоги.

Ольга осторожно покосилась на окно. В небе едва брезжил рассвет. По селу разносилась всполошенная петушиная перекличка, слышался раздраженный собачий перебрех.

«Это их мотоцикл разбудил, – сообразила Ольга. – Но почему так тихо? Почему не слышно треска других моторов?»

Скрипнула дверь – Варвара Савельевна выскочила на крыльцо.

– Тимур! – раздался ее изумленный вскрик – и все снова стихло.

Тимур? Казбегов появился?

Ольгу словно сдуло с кровати. Кинулась к окну, выглянула – Казбегов сидел за рулем мотоцикла, упираясь одной ногой в землю. Коляска была прикрыта скомканным брезентом, но видно было, что там металлические канистры. Двумя руками Казбегов пытался отстегнуть ремешок форменной фуражки, плотно застегнутый под подбородком и не позволявший фуражке свалиться с головы. Наконец отстегнул, снял ее, вытер грязным носовым платком бритую голову. Ольге был виден красный воспаленный рубец у него на шее – там, где врезался ремешок. Видимо, Казбегов давно не снимал фуражку.

Он что-то быстро говорил. Варвара Савельевна, стоявшая на крыльце в одной юбке, криво, небрежно надетой на сорочку, с распущенной, взлохмаченной косой, непохожая на себя, с испуганным выражением лица, вдруг остановила его взмахом руки, кинулась в сени, вынесла кринку. В таких кринках она держала кислое молоко. Казбегов припал к краю, долго пил. Варвара Савельевна смотрела него с суровым выражением, но то и дело смахивала слезы, которые, словно сами собой, так и лились из глаз.

Наконец Казбегов напился, отдал кринку, отер молочные усы и снова начал говорить – быстро и тихо. Варвара Савельевна покорно кивала. Наверное, он говорил что-то пугающее: она несколько раз перекрестилась и теперь плакала, уже не таясь.

Ольга молча, холодными глазами смотрела из окна. Она так измучилась за эти три дня, так перепугалась мотоциклетного треска, что, кажется, не шелохнулась бы даже, появись сейчас на дворе и впрямь немцы.

Немцы, которых привел Казбегов…

Однако появились не немцы. Поблизости вдруг показалась Коровья Смерть – точно так же небрежно одетая, как и Варвара Савельевна, только костлявые плечи женщины были прикрыты платком. Она тоже была нечесаная – черные полуседые патлы торчали во все стороны, а на затылке моталась тощенькая косица.

Увидев Коровью Смерть, Варвара Савельевна что-то быстро сказала Казбегову – тот умолк, повернулся настороженно, неприветливо буркнул и махнул рукой. Коровья Смерть перекрестилась и кинулась со всех ног со двора к своей хате.

Казбегов посмотрел на солнце, которое уже проглядывало сквозь предрассветную завесу, снова что-то сказал и, взявшись за руль, нажал на стартер мотоцикла. Исчез в клубах пыли и грохочущих раскатах. А Варвара Савельевна на миг вернулась в дом, выбежала с платком и гребенкой, кое-как заколола волосы, закрутив их в небрежный узел, платком прикрыла плечи, сунула ноги в старенькие чуни, всегда стоявшие на крылечке, плеснула в лицо водой из висячего рукомойника – и побежала со двора.

Ольга в полном недоумении смотрела ей вслед.

Варвара Савельевна вбежала в один двор, в другой, постучала в одну хату, потом в другую… Она не входила внутрь, что-то быстро говорила, стоя на пороге, проснувшимся хозяйкам или вообще только в окна стучала. Распахивались створки, появлялось заспанное, встревоженное лицо… Несколько слов, короткий, послушный кивок хозяйки – и Варвара Савельевна убегала дальше. Она скрылась между домами, а в тех дворах, где она только что побывала, начиналась суматоха, совсем непохожая на обычную тихую, неторопливую возню: жители Мазуровки, по пословице, долго запрягали, да быстро выезжали.

На сей раз они, впрочем, запрягали в самом буквальном смысле. И очень быстро! Во дворах, видных Ольге из окошка, уже стояли лошади, впряженные в арбы. Туда наваливали солому, кидали какие-то ряднушки, а сверху… укладывали раненых, выводя или вынося их из хат или амбаров. Еще не вполне проснувшиеся, всполошенные, сжимая в руках кто краюху хлеба, кто какой-то узелок, кто даже кринку, второпях собранные и сунутые им хозяйками, они ни о чем не спрашивали, покорно принимая эту новую перемену в судьбе, только обводили взглядами суетившихся вокруг женщин и подростков – кто настороженно, кто с обреченным выражением.

– Ну что ты стоишь как громом прибитая?! – раздался за Олиной спиной всполошенный вскрик, и она испуганно обернулась. Варвара Савельевна – Ольга и не заметила, как она вернулась, – заглянула в комнатушку. – Собираться пора!

– Куда? Что произошло?

– Боже мой! – всплеснула руками Варвара Савельевна. – Полсела обежала, а своим не сказала! Баржа пришла из Камышина – за вами. Нужно срочно грузиться.

– Что-о?

– Ну да, что слышала… Вас отвезут в Камышин, а туда завтра прибывает из Энска плавучий госпиталь. Так что все улаживается – поедете домой!

– Откуда вы знаете?

– Тимур приехал. Он ездил в Камышин, поднял там на ноги людей… сказал, что раненые тут погибают.

– Тимур Казбегов – в Камышин?! Как же он?! Теми дорогами? Которые на его карте?

– Ему и карта никакая не нужна. Он теми дорогами всю жизнь ездил. Вот и теперь добрался каким-то чудом туда, а обратно с баржей пришлось плыть – все дороги уже перерезаны. Немцы верстах в пятнадцати от нас. И никакой линии обороны. Они в любую минуту здесь могут появиться.

– Что? – тихо спросила Ольга. – Немцы в пятнадцати…

Так ужасно было последнее известие, что она и говорить не могла. И, прячась от ужасного известия, спросила – будто именно это было самым важным для нее:

– А как же мотоцикл? Он на мотоцикле приехал, я видела. Мотоцикл, значит, тоже на барже?

Варвара Савельевна взглянула на нее раздраженно, но тут же, видимо, поняла, что происходит с Ольгой, и ответила ласково, тихо, словно успокаивала ребенка:

– Тимур вернулся – и мотоцикл с ним приплыл. С берега – сразу ко мне. Срочно нужно грузиться и отплывать. Может быть, прорветесь. Тимур говорил, они с вечера вышли, ночью их не бомбили, но вам ночи ждать нельзя. Будут бомбить, конечно, но бог милосерд. Тут-то уж точно погибнете. Одевайся! А я пока еды вам соберу и коня запрягу – Петр не дойдет до берега.

– Ничего не понимаю! – всплеснула руками Ольга. – Никто ведь не хотел посылать за нами транспорт из Камышина! Как же Казбегов смог…

Варвара Савельевна, уже стоявшая на пороге, обернулась, блеснула на нее глазами:

– Слушай, девочка моя. Молчи об этом. Молчи, поняла? Никто не должен знать, что именно Тимур… что он… Никто из ваших! Поняла?

И она выскочила из комнаты, а Ольга еще какое-то время стояла, прижимая к груди гимнастерку, хоть что-то пытаясь понять. Но единственное, что понять смогла, это полное свое бессилие понять хоть что-то.

Но, боже мой, она так устала. Так устала думать! И спасение было вот оно, совсем рядом. И жители Мазуровки торопятся избавиться от раненых, отправить их, пока в селе не появились немцы.

Неважно, по каким причинам: то ли из последних проблесков жалости, то ли из страха за себя, – но спасают их.

В самом деле – все остальное неважно, кроме этого!

И Ольга решительно сунула голову в ворот гимнастерки.

* * *

В поисках Почтальона Поляков решил идти по кратчайшему пути: проверить в большаковском отделении связи, кто из сотрудников болел или прогуливал работу именно в тот августовский день, когда старому Пантюхину принесли письмо от племянника из Энска – письмо, которое так удивило Порфирия Никитовича. Однако агент, посланный в Большак, получил весьма озадачивающее известие: никто. Никто не болел и не прогуливал. Две немолодые и весьма болезненные почтальонши, а также их молоденькая помощница, которые обслуживали весь Большак, в тот день трудились в полную силу.

– Кто доставляет почту на улицу Березовую? – спросил агент. На Березовой улице жил Пантюхин-старший.

– Я, – с готовностью отозвалась маленькая, как мышка, и такая же невзрачная женщина. Ее крохотные коротенькие ножки были обуты в огромные растоптанные ботинки, явно размера на четыре больше, чем ее собственный. Агенту даже послышалось, будто до него долетает шуршание напиханной в ботинки газеты. Без газеты «мышка» непременно потеряла бы свою обувку, да и то она была принуждена буквально тащить башмаки за собой, сильно шаркая ногами.

– Скажите, а что выписывает Пантюхин? Не припомните? – издалека начал агент.

– Ну что? – пожала плечами «мышка». – Как все – центральную «Правду», «Энскую правду», «Большаковскую правду»…

«Ишь, какой правдолюбец!» – подумал агент, скрывая усмешку.

Впрочем, список выписываемой прессы вовсе не свидетельствовал о том, что Пантюхин-старший пристально искал истину в жизни или просто любил читать. Все эти «правды» были непременной принадлежностью почтовых ящиков. Особенно большое значение имела центральная «Правда». Тот, кто не состоял ее подписчиком, запросто мог угодить в число неблагонадежных лиц. Местные власти требовали также обязательно подписываться и на местную партийную печать. В Энске – на энскую. В Большаке – на большаковскую… Поэтому «правдолюбцев» в то время было – не счесть!

– А письма Пантюхину часто приходят? – спросил агент.

– Да кто ему писать будет? – удивилась «мышка». – Родни никакой, все друзья-приятели здесь, в Большаке.

– Но у него племянник есть, в Энске живет, – напомнил агент. – Разве племянник ему не пишет?

– Нет, – решительно мотнула головой «мышка». – Ни разу на моей памяти не было писем!

– Как так не было? – несколько опешил агент. – А в августе? 23 августа Порфирий Никитич получил письмо из Энска. А вы говорите – не было.

– А, вот вы про что! – понимающе кивнула «мышка». – Так ведь я говорю – на моей памяти не было. На моей! А 23 августа я почту на Березовую не носила. Я на этом участке только две недели как работаю.

– А не на вашей памяти письма были? Кто там раньше работал?

– Людочка Панина, – произнесла «мышка» и протяжно вздохнула.

Ее вздох агенту почему-то очень не понравился! И он спросил, чуя какой-то подвох:

– А где же она, Людочка Панина? С ней нельзя поговорить?

– Только после победы, – с новым вздохом ответила «мышка».

– То есть как?!

– Да так. Людочка на фронт ушла. Добровольно. Она в осоавиахимовском кружке стрелять научилась, да так, что мужики-охотники только в затылках скребли! – гордо рассказывала «мышка». – Ну, ее в снайперскую роту с дорогой душой и взяли. Еще бы – с такими-то руками да с таким-то метким глазом!

– Понятно… – разочарованно протянул агент.

В самом деле – все было понятно. Даже если Людочка и доставила письмо Пантюхину, уточнить это или опровергнуть теперь не было никакой возможности.

Получив донесение агента, Поляков только головой покачал: уходили, уходили из рук концы этого дела, словно нарочно их кто-то уводил! – положил перед собой оба письма – от дяди к племяннику и от племянника к дяде – и уставился на них, хотя и так знал наизусть каждую строку, каждое слово, каждую букву, запятую и даже каждую кляксу, и даже каждое пятно на конверте.

Бог с ними, с пятнами… А как насчет штампов?

Он схватил оба конверта и быстро осмотрел их. На конверте, адресованном Пантюхину-старшему, стояло, как и положено, три почтовых штемпеля: один – автозаводского энского почтового отделения (там Федор Федорович письмо в ящик бросил), второй – железнодорожного узла связи на энском вокзале, где письмо перегрузили в поезд, уходивший в Большак, ну и единственной большаковской почты. Там его приняла Людочка Панина и отнесла по адресу.

Тут все как надо. А на том конверте, который был получен Пантюхиным-младшим, стоят только два штампа. Один – автозаводского почтового отделения, откуда письмо было доставлено на улицу Первой Пятилетки. А другой штамп – об отправке – должен бы принадлежать большаковской почте, но принадлежит энскому железнодорожному почтамту! Штампа Большака вообще нет. И это значит, что письмо опущено не в Большаке, а в Энске. На энском железнодорожном вокзале!

Бессмысленно спрашивать у Пантюхина-старшего, ездил ли он 23 августа в Энск. Зачем? Чтобы письмо племяннику опустить? Не проще ли было в таком случае самому выяснить судьбу Бродяги? Не ездил в Энск Порфирий Никитич. Он на первом же допросе заявил, что в областном центре не был больше года – слишком тяжел стал на подъем, да и теперь, с войной, добраться туда можно только поездом, автобусы-то за нехваткой бензина почти всегда стоят.

По узкоколейке до Энска от Большака ходит один поезд с четырьмя вагонами. Он так и зовется – «четверка». Уходит в семь утра, тащится, останавливаясь у каждого столба, в каждом селе, прибывает в Энск в девять часов, стоит день на запасных путях, а в шесть вечера отправляется обратно. Спустя два часа он в Большаке. Если кому в Энск нужно попасть по службе, или в магазин, или на базар, или в больницу – вполне удобно. Машинист и кочегар на этом крохотном составе работают одни и те же, сменщиков у них нет. А что сменяться-то? Работа не пыльная: утром в Энск, вечером из Энска… целый день свободен, можно и поезд досмотреть, и свои дела поделать… а уж письмо бросить в почтовый ящик при вокзале – вообще нечего делать!

Бессмысленно спрашивать Пантюхина-старшего, не просил ли он кого-нибудь опустить письмо в почтовый ящик в Энске. Письмо писал не он, а кто-то другой. Возможно, кто-то другой и попросил машиниста или кочегара довезти письмо до Энска. Это вряд ли вызвало бы подозрения: таким образом письмо хоть на денек, а дойдет быстрей.

И все же Полякову не давала покоя мысль: Пантюхин-старший ответа от племянника не должен был получить! А получил он его в результате какого-то, как выразился Храмов, сбоя.

В чем же этот сбой имел место быть?

Поляков попросил узнать две вещи. Первое: каким образом пересылалась в Большак почта (не пресса, а письма или посылки) – с сопровождающим, в закрытых, запечатанных мешках или как-то иначе, и второе: не болел ли кто-то из паровозной бригады 23 августа.

Оказалось, что никаких сопровождающих для перевозки почты в Большак в природе не существует. Или машинист «четверки», или кочегар перед отправлением заходят на железнодорожный почтамт и там забирают почту для большаковцев. Как правило, это просто пачка писем или извещений на получение посылок или переводов, небрежно перевязанная веревочкой. А порою никто ничего вообще не перевязывает. Посылки – те да, увязаны в мешки. Но посылки в Большак приходят редко, раз в месяц, а то и в два. Переводы – тоже редкость, чтобы получить их, нужно ехать в Энск. Писем немного. То одно, то пять, то десять, когда как. Взял машинист или кочегар пачку в Энске, отдал ее на почте в Большаке, а все ли письма отдал или одно в карман сунул, об этом никто и никогда не узнает.

Машинист или кочегар?..

Вскоре выяснилось, что это был, скорее всего, кочегар, потому что именно он не вышел на работу 23 августа. Машинист взял подручного из другой паровозной бригады и почту в энском железнодорожном узле связи забирал сам, хотя обычно это с большой охотой делал именно кочегар.

Фамилия кочегара была Аболс, звали его Карлис. По национальности он был латыш, однако всю жизнь прожил в Энске, даже и родился тут от родителей-латышей, эвакуированных в Энск еще в годы империалистической, осенью 14-го года. Таких здесь было немало, многие из них в 37-м угодили в агенты самых разных разведок мира – в воображении следователей, как правило. Был репрессирован старший Аболс, Марис. Он умер в лагере через год. А Карлис Аболс и в самом деле теперь стал агентом чужой разведки. Но до 37-го года жизнь его складывалась вполне обыкновенно. Жил, учился, работал, женился… Жена его, впрочем, была русская, откуда-то из южных царицынских степей. Познакомились они в Энске, где Карлис Аболс учился в железнодорожном институте. Молоденькая Анфиса Тарабаева приезжала торговать красной рыбой домашнего улова, соления и копчения. Стерлядь-то в Волге близ Энска водилась, а вот настоящая осетрина [10] – нет, потому расторговывалась Анфиса быстро, а потом бегала по вечеринкам и посиделкам вместе с сестрой Фросей, которая училась в Энске на телефонистку. Познакомившись с красивым, молчаливым Карлисом, Анфиса перестала торговать рыбой и тоже поступила в техникум, тоже стала телефонисткой. Потом Карлиса забрали в армию. В 1939 году советские войска вошли в Прибалтику. Карлис побывал на родине, но остаться в Латвии не захотел – вернулся в Энск. Мать поговаривала о возвращении в Ригу. А тут война! Аболсов, да и всех еще не тронутых прежде прибалтов, начали тягать в органы на допросы, кого и в фильтрационные лагеря отправили. Попала в лагерь и мать Карлиса. Сам он попросился снова в армию, в действующую армию, и его взяли. Не то, конечно, угодил бы за колючую проволоку. Однако до фронта Карлис не добрался: эшелон призывников был разбомблен, едва отъехал от Энска. Многие погибли. С перебитой ногой, с обожженным лицом, Карлис Аболс вернулся домой и, отлежав в госпитале, устроился работать по той единственной специальности, которая ему, латышу, сыну репрессированных родителей, была открыта, – он стал кочегаром «четверки». Забыт Энск, забыт институт инженеров железнодорожного транспорта. Аболс жил в Большаке, жена работала на станции телефонисткой.

И Поляков понял, что этих людей он, скорее всего, и ищет. Вдобавок жили они на улице имени Лампочки Ильича… В Большаке, чуть ли не в первом после Энска городе области, провели в 35-м году электричество, поставили в квартирах счетчики, а одну из улиц назвали в честь великого события. И Аболс, очевидно, именно поэтому взял такую кличку – Счетчик. Чтоб голову не ломать!

Сложный ларчик, как бывает очень часто, открывался просто.

Когда завербовали Аболса? В Риге в 39-м году? Или раньше, когда кто-то из прежних знакомых родителей приезжал в Энск? Может быть, именно в 35-м? Или позже, уже после начала войны, когда у Аболса уже начали копиться непримиримые обиды на Советскую власть – его собственные, не только родительские? Это еще предстояло выяснить, но главное сейчас – не его старые, а теперешние связи.

Поляков нарочно съездил на вокзал к приходу «четверки» и, смешавшись с толпой, смог близко рассмотреть кочегара. Стало понятно, почему Аболс не пошел сам узнавать о судьбе Бродяги в больницу. Ему не удалось бы остаться незамеченным – с его-то сильно хромающей походкой, с обожженным лицом, покрытым тонкой пленкой глянцево-розовой кожи. Он предпочел очень обходной, вернее, очень объездной путь, который обеспечивал ему безопасность. Однако задание осталось невыполненным.

Это наводило на некоторые размышления. Похоже, Аболс не склонен очертя голову бросаться в авантюры. Он семь, а то и восемь раз отмерит, один раз отрежет. Он очень беспокоится о своей безопасности. Да, да, «объезд» был продуман безупречно. Несчастная случайность подвела.

Вот, наверное, негодовал он: стоило один день пропустить, а Пантюхин возьми и именно в тот день отправь свое письмо! Да и пропуск произошел по причине случайной, нелепей и придумать трудно: Аболс споткнулся на крыльце и упал, ударившись головой, да так, что потерял сознание и пролежал без памяти несколько часов, пока жена не пришла с работы. «Четверка» ушла в Энск без него. И письмо пришло без него, и было получено Пантюхиным, хотя этого не должно было произойти…

На другой день, несмотря на то что врач подозревал сотрясение мозга и предлагал больничный, Аболс все же вышел на работу. Да поздно было!

Постепенно Поляков приходил к мысли, что Аболс не просто так задержался именно в Большаке – маленьком городе, где все знали друг друга и ни одно новое лицо не могло остаться незамеченным. Как раз поэтому! Следить за ним здесь было невероятно трудно. Даже элементарное ведение по улице моментально выдавало преследователя. Аболс, конечно, постоянно был насторожен… Точно такой же настороженной и замкнутой оказалась его жена, маленькая полная женщина с гладкими, неестественно черными волосами и четкими, мелкими чертами когда-то очень красивого, а теперь слишком уж недоброго, замкнутого лица. Все ее отношение к жизни видно было в очерке ее узких, сурово поджатых губ. Почему-то женщины с поджатыми, узкими губами внушали Полякову если не страх, то глубокую неприязнь. И, взглянув на губы Анфисы Аболс, на ее непреклонно нахмуренные брови, он подумал, что еще неизвестно, кто в этой паре руководит другим, кто вообще в доме хозяин. В любом случае она прекрасно осведомлена о делах мужа и, конечно, работает вместе с ним.

Телефонистка железнодорожной станции… Чем плохая связь для агента? Анфиса может в любое время дня и ночи дозвониться куда угодно и передать какую угодно информацию. Скрытая под оболочкой бытовой или служебной болтовни, она ни у кого не вызовет подозрений. Узлы связи таких незначительных станций, как Большак, не прослушиваются. Да и какой там узел?! Сидит себе одна телефонистка, звонит, куда ей заблагорассудится, и поди разбери, с родной сестрой она, к примеру, шушукается или секретные сведения передает.

С родной сестрой шушукается?

Поляков зацепился за эту случайную мысль: ведь сестра Анфисы тоже, кажется, училась на телефонистку! И он дал своим оперативникам задание: срочно выяснить, где работает сестра Анфисы Аболс. Но оказалось, она тоже вышла замуж, сменила фамилию, уехала из Энска. Сейчас, в неразберихе военного времени, найти ее было почти невозможно – во всяком случае, поиски могли отнять очень много времени. Тогда Поляков приказал проверить списки всех телефонисток на всех железнодорожных станциях от Энска до Астрахани.

Это была, конечно, авантюра… Поляков, отдавая свое приказание, повиновался только интуиции.

Он не ошибся. Спустя некоторое время выяснилось, что в списках телефонисток Сталинградского узкоколейного участка дороги до войны значилась Ефросинья Казбегова, в девичестве Тарабаева. Анфиса тоже была до замужества Тарабаевой. И отчество Ефросинья носила такое же, как у Анфисы: Леонтьевна. Ефросинья Леонтьевна была замужем за Тимуром Казбеговым, начальником отделения милиции станции Мазуровка. Станция эта находилась на пути между Сталинградом и Камышином.

Неужели это и есть тот непрямой, зато надежный путь, которым осуществлял связь со своим центром немецкий агент Счетчик?

Посоветовавшись с Храмовым, решили горячку не пороть и с задержанием Аболса не спешить, а установить пока на телефонном узле прослушку и подождать разговора Анфисы с сестрой. Ведь вполне могло статься, что Фрося там больше не работает (уточнить последнее в военной неразберихе не было возможности: вокруг Сталинграда шли бои, там сейчас не до проверок каких-то телефонисток).

– Пока все это только ваши предположения, – сказал Храмов. – По сути дела, нет ни одного конкретного доказательства, что Счетчик – именно Аболс. Подождем связи с Мазуровкой. И уж тогда…

На другой день из сводок стало известно о новом прорыве немцев к Волге. В числе захваченных ими населенных пунктов значилась и станция Мазуровка.

Итак, связь Аболсов, даже если она и осуществлялась через Ефросинью, оборвалась.

– Прослушку в Большаке мы все равно установим, – угрюмо сказал Храмов. – Может быть, Анфиса связывалась вовсе не с сестрой. Очень хотелось бы мне, чтобы это было так.

– А мне бы не хотелось, – сказал Поляков. – Мне бы хотелось, чтобы они начали без связи задыхаться. И чтобы «штаб Вали» выслал к ним нового человека. В любом случае мы сейчас с Аболсов глаз не должны спускать!

Однако ни прослушка, ни наблюдение не дали никаких результатов. Даже если Аболсы и «задыхались без связи», они никак своих страданий не показывали. Разговоры по телефону Анфиса вела сугубо служебные. Ни один из появлявшихся время от времени в Большаке людей – командированных, или солдат, приезжавших туда на побывку, или жителей Энска, вздумавших навестить большаковскую родню, – никто из них не пытался встретиться ни с Анфисой, ни с Карлисом. Приезжая с «четверкой» в Энск, кочегар Аболс отлучался с поезда и выходил в город нечасто. Иногда Аболс бывал в кино. Однако он не пытался сесть на какое-то определенное место, усаживался согласно билету, ни с кем не заговаривал, ничего, пользуясь темнотой, не принимал у неизвестных или даже известных лиц и ничего им не передавал. Потом возвращался на вокзал, поднимался на паровоз и ехал домой.

Порой к отправлению или прибытию поезда приходили какие-то люди и передавали то ему, то машинисту загадочные свертки. Иногда машинист или Аболс тоже передавали им свертки. Выяснилось, что эти люди имели родню в Большаке и порой обменивались со своими родственниками гостинцами. Чаще других появлялись шофер «Скорой помощи» Иван Капитонов, машинистка из Советского райфинотдела Поликарпова, начальник жилконторы Мусага, шофер из военного госпиталя Братчиков и инженер с Автозавода Мутовкин. Капитонов и Братчиков были родом из Большака, там жили их одинокие матери, и сыновья передавали для них продукты из своих пайков. У Поликарповой в Большаковском кожевенном техникуме учился сын. У Мутовкина в Большаке жила сестра, муж которой погиб на фронте, инженер поддерживал ее большую семью чем мог.

Всех этих лиц проверили. Никто из них не подходил на роль немецкого агента. Да и сам Аболс, такое впечатление, тоже…

– Возможно, мы ошиблись с этим письмом и с этим фигурантом, – сказал однажды Храмов, отводя глаза от Полякова и бесцельно перекладывая какие-то папки на своем столе. – Слежку, конечно, продолжим, но… Перспектив не вижу.

Поляков оценил его такт. Поскольку Аболс являлся целиком и полностью фигурантом Полякова, следовало бы, конечно, Храмову употребить другое местоимение и сказать: « Вы ошиблись!» И опустить слово «возможно»…

1943 год

– Хватит холить, вот что я вам скажу! – заявил на летучке начмед Ионов. – Выписывать надо! Всех подряд выписывать!

– Ну прямо всех подряд! – проворчала медсестра Валя Евсеева, стоявшая у двери рядом с Ольгой. – А если так, то начинай с себя!

Комиссованный по причине острейшего заболевания почек начмед Ионов не мог быть выписан на фронт, это знали все. Однако те, кто на него по каким-то причинам злился (а таких причин бывало множество!), не упускали случая напомнить, что Ионов, когда вся страна воюет, отсиживается в тылу, хотя на нем пахать можно.

Начмед и в самом деле корпуленцией и даже лицом несколько напоминал быка.

Ольга крикливого, грубого и хамоватого Ионова не выносила. Однако ничуть не лучше она относилась к Валентине, а поэтому промолчала, ничуть ее не поддержала и продолжала слушать начмеда.

Поводом к его категоричному заявлению послужило следующее. В офицерской палате на втором этаже при обходе нашли обмундирование, не сданное на склад после увольнительной. Путем простейшего расследования выяснилось, что обмундирование залежалось надолго, но использовали его товарищи офицеры отнюдь не для того, чтобы отрабатывать бравую походку, готовясь к возвращению в действующую армию. В нем сбега&#769;ли в самоволку – чаще всего по ночам, причем на кровати гуляки в это время складывали подушки, чтобы создать впечатление лежащего человеческого тела.

Что поделаешь, самоволки среди выздоравливающих – дело обычное и привычное. Одинокие женщины живут в округе и поодаль – женщины, которые истосковались по мужчинам. Одинокие мужчины заперты в палатах госпиталя – мужчины, которые истосковались по женщинам. Что делается вокруг госпиталя по выходным! Женщины, поодиночке, по двое или маленькими группками, подходят к ограде. Становятся вокруг с самым незаинтересованным видом – и ждут, поковыривая носочком снежок или потопывая по обледенелому насту. Болтают или молчат, но так и косят глазами на окна.

В госпитале не больно-то жарко, но окна безжалостно распахиваются: ведь через полоски, старательно наклеенные на стекла, чтобы не вылетали при налетах, не много разглядишь. Все раненые, кто в силах добраться до окон, устраиваются на подоконниках, тянутся через головы, чтобы выглянуть:

– О, Степан, гляди, вон та черненькая не к тебе пришла? Иди скорей!

– Пошли вместе! Ты ведь сам назначил свидание той, в белом платочке пуховом…

– Володька, иди, не томи ты ей душу! Ждет ведь!

Через забор летели записочки, из окон они тоже сыпались дождем. Препятствовать свиданиям, которые назначались в записочках, было бессмысленно. Остановить «вылазки» было невозможно.

Однако Ионов, верный привычке всякого начальства – искать виноватого, – сурово вопрошал:

– Куда смотрели дежурные сестры?

– За каждым не углядишь! – пожала плечами старшая сестра Наталья Николаевна.

– Как это не углядишь? – Ионов впился в нее острым взором. – Надо по ночам в палаты почаще заходить.

– Ну и что там увидишь? – мягко возразила Наталья Николаевна. – С порога глянешь – все тихо, все вроде бы лежат на своих местах.

– Значит, надо пройти между кроватей, присмотреться внимательней, – не унимался Ионов.

– Так ведь темно, не срывать же одеяла с каждого, – пробурчала Валентина Евсеева. – У дежурных сестер и так дел полно в перевязочной!

В это мгновение в кабинете внезапно наступила полная тишина, и слова ее стали слышны всем.

– Да-да, – кивнул ехидный начмед. – Знаем мы ваши дела в перевязочной! Раскрутка, раскрутка и еще раз раскрутка!

Кругом так и грохнули!

Понятно, что Валя имела в виду: порой только по ночам дежурным сестрам и санитаркам удается готовить перевязочный материал, днем-то бывает просто некогда. Но слово «раскрутка» имело особое значение.

Случилось это зимой. Во время тихого часа Ольга мыла полы в коридоре, да нечаянно задела ведро и воду разлила. Около перевязочной образовалась огромная лужа. И в ту самую минуту, когда она с тряпкой ринулась собирать воду, дверь перевязочной тихонько приоткрылась и оттуда высунулась Валя Евсеева. Вид у нее был чрезвычайно таинственный. Поправляя на ходу косынку, она шагнула через порог… прямо в воду.

– Осторожно, Валя! – окликнула Ольга.

Валентина глянула себе под ноги, вскрикнула, смешно подскочила на месте, только сейчас заметив, что забрызгала чулки и промочила туфли (она всегда ходила в хорошеньких, аккуратненьких туфельках, потому что дед ее был знаменитый в Энске дамский сапожник, у которого отнюдь не стало с войной заказов меньше, скорее наоборот), но тут каблуки ее скользнули, и Евсеева плюхнулась прямо в лужу, испустив испуганный вопль. Дверь перевязочной распахнулась, и на пороге вырос лейтенант Пашков. Опираясь на костыли, он шагнул было вперед, но тут сточенная резина, «надетая» на костыли, поехала на мокром – и Пашков со стоном грохнулся рядом с Валей.

Ольга замерла ни жива ни мертва – с ведром в одной руке, с тряпкой – в другой. И случилось же так, что именно в ту минуту хирурга Сергея Сергеевича Виноградова вынесло из кабинета дежурного врача, а сестру-хозяйку – из бельевой!

– Что тут происходит? – высокомерно спросил хирург и рывком поднял из воды мокрую, грязную и растрепанную Валентину. Потом точно таким же рывком он поставил на ногу и на костыль лейтенанта Пашкова – Сергей Сергеевич был мужчина могучий. – Что вы делали в перевязочной, Евсеева?

Конечно, не было ничего криминального в том, что медсестра оказалась наедине с раненым в перевязочной. Обычное дело – перевязка. Но ведь на воре шапка горит! Какая перевязка может быть во время тихого часа? Рыльце у этой сестры и этого раненого было в таком пушку… Кроме того, Валентина, всегда аккуратненькая, словно бы накрахмаленная, была в отчаянии от того, что Сергей Сергеевич, мужчина не только могучий, но и очень симпатичный, вдобавок холостой, застал ее валяющейся в луже, и теперь она стояла перед ним, словно мокрая курица. Мокрая и довольно грязная притом! Она совершенно растерялась и, ничего не соображая, ляпнула:

– Я делала лейтенанту раскрутку!

Воцарилось мгновенное молчание, а потом главный хирург, сестра-хозяйка и даже Ольга так и закатились смехом. А Валентина, осознав, что&#769; сморозила, угрюмо зыркала на них.

С помощью закрутки , нехитрого устройства из двух шин, веревочки и клинышка, устраняли контрактуру – потихоньку разгибали и разминали негнущиеся после переломов или ранений суставы.

– Ты, Валя, главное, не забудь все, что раскрутила лейтенанту, обратно прикрутить, а то потом его нам из части вернут как недоукомплектованного! – мягко проговорил Сергей Сергеевич и пошел по коридору, а Валентина смотрела ему вслед – и всем было понятно, что она навсегда прощается со своими мечтами относительно этого красивого доктора.

С тех пор слово «раскрутка» стало означать шашни медперсонала с выздоравливающими.

Вот и сейчас – все захохотали, вспомнив тот случай. Не смеялись только Валентина, что понятно, и Ольга. Боже упаси! Валентина с тех пор затаила к ней великую неприязнь и считала именно ее виновницей случившегося.

Ну что ж, так оно и было… Правда, Ольга разлила воду нечаянно. Но Валентине было на это наплевать. Вот и сейчас Ольга перехватила ее мстительный взгляд и осторожно отступила в коридор.

Валька такая язва… Конечно, у нее за плечами медучилище, конечно, она хорошая операционная медсестра, конечно, хирурги госпиталя любят с ней работать, но язык у нее совершенно змеиный: злой и беспощадный. Санитарок вообще за людей не считает, особенно Ольгу невзлюбила – и почему-то с тех пор, как та вернулась из последнего рейса «Александра Бородина». Вернулась едва живая от усталости и пережитых страданий, похудевшая, подурневшая, измученная физически и нравственно, вернулась замкнутая, словно обожженная, с трудом привыкающая к относительно безмятежной жизни тылового госпиталя. Ее жалели, к ней относились теперь совсем иначе, чем до рейса, на нее смотрели с уважением, как на настоящую фронтовичку – ведь практически все сестры и врачи военного госпиталя, за небольшим исключением, сами войны и в глаза не видели. Однако Валька не упускала случая съязвить насчет «некоторых героинь», у которых «руки не тем концом вставлены».

И вот теперь Валентину в очередной раз публично высмеяли – все по той же причине, виновной в которой она считала Ольгу.

Ольга сочла за благо убраться с глаз долой, благо работы для санитарки в госпитале всегда невпроворот.

Наверное, наступающая весна действовала не только на раненых, которых тянуло в самоволку. Разговоры на интересную тему продолжались и среди медперсонала.

Уже под вечер, после ужина, собрались в бельевой вокруг принесенного из столовой чайника: кипятку с сушеным смородиновым листом хлебнуть да опять разбежаться по палатам, – как вдруг Валентина воскликнула:

– Девочки, девочки, что было! Иду вчера в девять вечера по улице, смотрю – мама родная! – наш Лапушкин из второй солдатской палаты. Без всякой формы куда-то потелепался! Халат короткий, кальсоны из-под него выглядывают, в носки заправлены, на ногах тапки, на палочку опирается и, как гусь лапчатый, шлеп-шлеп тапками в конец улицы. На голове, девчонки, бумажная шапка – ну, из газеты. «Лапушкин, – говорю, – куда ж ты поковылял, родненький?! Февраль на дворе! Простудишься! Да и посмотри на себя! Не знать, что ты из нашего госпиталя, так ведь можно подумать, что из психушки на Ульяновской сбежал!» А он: «Ха-ха-ха! Ничего, Валюша, психушка вон где, а госпиталь вон где. Я к родне в гости иду. Меня там и такого принимают, не брезгуют, как некоторые!» И пошлепал дальше. Ну в точности гусь лапчатый! – взвизгнула от смеха Валентина.

Палатная сестра Марта Казимировна прыснула в свою кружку и обрызгалась чаем.

– Понятно, – сказала она, утерев щеки. – А я думаю, отчего у него около раны краснота то и дело появляется, причем совершенно без причины. Повязка, значит, при ходьбе съезжает – и раны травмирует. Мы их лечим, лечим, а они… Вчера смотрю – на партах Петя Славин сидит. Увидел меня – да так и замер! Я ему: «Славин! Неужели тебе девок мало в госпитале?! А ну спускайся!» Слез и слова не сказал, а то было бы, как со Стрижикозой…

В одном из углов госпитального двора несколько просела старая каменная ограда. Перебраться через нее, даже с костылем, легко. Начмед велел тот угол заставить старыми школьными партами (в соседнем здании, бывшей школе, тоже готовились разместить госпиталь, поэтому всю лишнюю мебель выносили вон) и еще поверху колючей проволокой заплести. Не помогало и это. Лазили через них и офицеры, и рядовые, и все, кому не лень!

Однажды туда деловито направился после ужина раненый из палаты для выздоравливающих по фамилии Стрижикоза. На ту пору случилась во дворе старшая сестра. Не заметив ее, раненый, чуть покряхтывая и волоча костыль, начал взбираться на парты.

Наталья Николаевна так и полетела к нему:

– Стой, Стрижикоза!

Успела схватить за полу халата. Но завязки развязались, халат повис на проволоке, а Стрижикоза, оставшийся в одном белье с госпитальными черными, линялыми клеймами, замахал сверху костылем:

– Дома мужа своего держи, когда к другой пойдет, а нам урядники тут не нужны!

Наталья Николаевна, муж которой погиб в самом начале войны в Западной Украине, с такой силой рванула халат, что он повис полосами, но с колючек не сорвался.

– Ах ты, козий парикмахер! – погрозила она кулаком и ушла.

Пришлось Стрижикозе возвращаться через проходную – не пойдешь же по улице в одном белье! Был он злой, как пес, и отныне воротил физиономию, стоило столкнуться со старшей сестрой.

– Наталья Николаевна, а почему он – козий парикмахер? – спросила тогда Ольга.

– Так ведь стрижи-коза! – пояснила та. – Его в палате все так зовут. Ох, не любит!

«Козьего парикмахера» довольно скоро выписали. Начмед Ионов справедливо рассудил, что если у него хватает сил лазить по заборам, то хватит и винтовку держать. Ионов был верен своему принципу: нечего холить! Во всем виноватым он считал не столько раненых, сколько медперсонал, который, по его мнению, излишне нежил раненых и задерживал представления на выписку.

– Да бог с ним, со Стрижикозой, – сказала медсестра тетя Фая. – А вот коли Петя Славин на парты полез… Как же вы, барышни, допустили, что от вас такой кавалер на сторону косит?

Никто ничего не сказал. Медсестра тетя Фая переглянулась с Мартой Казимировной и усмехнулась. Лица остальных сестер приняли унылое выражение.

Ольга, которая уже напилась чаю и отсчитывала чистые простыни, собираясь пойти переменить белье на освободившихся койках в пятой палате, тихонько усмехнулась, прижав к себе белую, пахнущую стиркой стопку.

Петр Славин – тот самый раненый с «Александра Бородина», эвакуированный из Мазуровки вместе с Ольгой, – был настоящим идолом госпиталя. Такое впечатление, все сестрички и санитарки были в него влюблены – все поголовно. Друг с дружкой они соперничали, откровенно скандалили и наперебой пытались завоевать благосклонность своего идола, принося ему домашние пирожки из серой муки с черемухой или с картошкой, собственноручно связанные из обрывков разноцветных ниток пестрые носки или художественно штопая Петины кальсоны. Они соперничали за право делать ему перевязки. Они старательно хаяли перед ним подарки, таланты и рукомесло других обожательниц-соперниц, рассказывали о них жуткие лживые истории, однако стоило им узнать, что есть на свете девушка, которая остается равнодушной к Петру и его достоинствам, как они немедленно стали подозревать что-то нечистое. Ольгу, для которой Петр с самого начала как был просто раненым , так им и оставался, они подозревали в притворстве: мол, она морочит головы другим влюбленным девушкам, прикидываясь равнодушной к Петру, на самом же деле только и выискивает способ их как-нибудь обойти, обставить, завладеть их идолом и, словно лиса петуха в известной сказке, утащить его за горы, за леса, в свою нору… или хотя бы в перевязочную, чтобы как можно скорей произвести там с ним пресловутую «раскрутку».

Самое удивительное, что Петр совсем не обладал какой-то там сногсшибательной внешностью. Ольга вспоминала рассказы тети Любы о признанном энском красавце и разбивателе дамских сердец Игоре Вознесенском – том самом, которого всю жизнь любила Олина мама, когда была Сашей Русановой и потом, когда стала Аксаковой. Так вот тот и в самом деле был красавец – глаз не оторвать. При одном взгляде даже на его портрет начинало неровно биться сердце. Тетя Люба не поленилась – сходила в сарай и там, за поленницей, нашла еще в 18-м году спрятанные Александром Русановым старые альбомы с фотографиями, а также кое-какие книги – сомнительного Достоевского, например, или вовсе уж контрреволюционных Гумилева и Владимира Соловьева… Книги тетя Люба там и оставила, сочтя, что их в доме и так предостаточно, дышать нечем, а кое-какие фотографии из сарая принесла. Многие из них Ольга видела впервые. На фотографиях были запечатлены Сашенька Русанова в обнимку с хорошенькой, словно куколка, девушкой со смоляными длинными косами. Это была та самая Тамарочка Салтыкова, ее подруга, которую убили в Гражданскую. Фотографии Вари Савельевой, к сожалению, не нашлось, а то было бы очень интересно посмотреть, какова она была в юные годы и почему надменный Дмитрий Аксаков (на фотографии у отца в правом глазу был монокль, придававший ему, по мнению Ольги, какой-то невыносимо немецко-фашистский вид… Поразмыслив, тетя Люба снова спрятала эту опасную карточку за дровами – до лучших времен!) предпочел ей Сашеньку Русанову. На снимках была также остриженная в кружок толстушка Марина Аверьянова (в самом деле несколько похожая на мопса, она ведь даже прозвище носила – Толстый Мопс), сгинувшая без следа где-то на Дальнем Востоке, и ее отец, миллионер, банкир Игнатий Тихонович, изможденный и очень грустный. Была фотография изумительной красавицы с точеным лицом – той самой Эвелины Николаевны, о которой упоминал дед и которая носила теперь диковинную фамилию Ле Буа и жила – подумать только! – в Париже. Был портрет ее первого мужа – Константина Анатольевича Русанова. Оказывается, в молодости дед был такой авантажный и очень даже лихой, с маленькими усиками, холеной бородкой и игривым взглядом. Была там Клара Черкизова в роли Наташи в пьесе Горького «На дне» – ужасно одетая, согласно роли, но все же прелестная: тонюсенькая, вся точеная и ни капельки не похожая на ту добродушную толстуху, какой стала мадам Кравченко под конец жизни. Рядом с ней на снимке стоял Васька Пепел – чуб из-под козырька картуза, косоворотка, огненные глаза, опасно улыбающиеся губы… Ваську-то Пепла и играл невыносимый красавец Игорь Вознесенский. Тут уж Оля на него насмотрелась и поняла, какова была она – мамина любовь. Неотвязная, неодолимая, непреходящая – вечная! Ольга думала, что она от мамы этого свойства – умения любить – не унаследовала. Думала, что влюблена в Кольку Монахина – но нет, все прошло, и следа не осталось. А теперь в сердце пусто… Пусто? Ну, во всяком случае, для Петра Славина там места точно нет.

А для кого есть? Ну… можно сказать, что ни для кого!

Так вот о фотографиях. Еще тетя Люба принесла из сарая два снимка юного Шурки Русанова – Шурка-гимназист, Шурка – репортер «Энского листка» в зените своей славы. Тут он был запечатлен рядом с каким-то невысоким, несколько угрюмым и довольно невзрачным молодым человеком в простой тужурке, а рядом стоял высокий черноволосый и черноглазый господин в вицмундире и форменной фуражке.

– Это тоже Игорь Вознесенский? – спросила Ольга нерешительно: человек был и похож, и не похож на актера. – В какой же он роли?

– Нет, это не Вознесенский. Это два самых больших гада на свете – Охтин да Смольников, – с ненавистью ответила тетя Люба. – Псы сыскные! Долго они твоему дяде Шуре голову морочили, и если мы с ним в жизни из-за чего-то ссорились, то лишь из-за них. Я их ненавидела даже мертвых, а Шурик за них вечно заступался.

Она взяла ножницы и по контуру вырезала фигуру Шурки Русанова из ненавистного окружения. Правда, на его правом плече, словно эполет, осталась лежать рука Смольникова, чуть высунувшаяся из белого (крахмального, почему-то решила Ольга) манжета, а левую руку Шурки пришлось отрезать, потому что она лежала на плече Охтина. Забрав в свой альбомчик силуэт мужа, тетя Люба бросила изуродованную карточку в мусорное ведро, но стоило ей отвернуться, как Ольга достала карточку, тщательно обтерла (на счастье, ведро было почти пустое, потому что теперь мало что выбрасывали: картошку варили в мундире, а если даже чистили, то очистки тоже шли в ход, например, из них можно было, натерев как можно мельче, откинуть крахмалу, пусть грязно-серого, но все же вполне годного, чтобы кисель сварить или Олины больничные халаты подкрахмалить, а также кружевные воротнички ее платьев… даже луковичную шелуху не выбрасывали, из нее тетя Люба делала отвар для укрепления десен и полоскания волос… очень пригождался он также для того, чтобы подкрашивать застиранные, давно утратившие белизну оконные кружевные занавески и придавать им приятный желтоватый оттенок) и забрала к себе в комнату. Спрятала под чуточку отклеившейся обложкой старых сказок Пушкина – как бы отдала под охрану князю Гвидону, золотой рыбке и семи богатырям, – поставила сказки на этажерке среди книг, однако иногда вынимала и тайком смотрела на изрезанный снимок. Она, конечно, очень любила тетю Любу, но не верила, что эти двое – «гады». Тут она больше верила покойному дяде Шуре и своему сердцу. Сердцу же при взгляде на «сыскных псов» становилось враз и хорошо, и тревожно. Странное то было ощущение… Постепенно Ольга к этим двум лицам так привыкла, что они стали казаться ей давно знакомыми. Порой даже мерещилось, будто она их видела раньше! Не на фотографии! До того досмотрелась, что Смольников начал казаться ей похожим на кого-то из знакомых. Как ни странно, Ольга постепенно уверилась, что он похож на Полякова, хотя Смольников был представительный, уверенный в себе, насмешливый и красивый, а Поляков – злой, худой, настороженный, опасный…

Впрочем, если честно, если совсем-совсем честно, худой и опасный Поляков вполне мог считаться красивым. Во всяком случае, он с его черными глазами (вот глазами-то они со Смольниковым и были больше всего похожи!) казался Ольге раз в двадцать красивей Петра Славина. А между тем именно из-за Петра девушки сходили с ума и готовы были друг дружке горло перегрызть.

Хотя – откуда Ольге про то знать? – может быть, из-за Полякова тоже кто-нибудь с ума сходил… А что? Очень даже запросто!

Впрочем, бог с ним, с Поляковым, век бы его не видать. Но Петр…

Скорее его можно было назвать невзрачным. Пегие какие-то волосы, серые глаза, неправильные черты лица. Роста невысокого, тщедушный. Как говорится, без особых примет. Вот только он умел как-то так смотреть на женщин… Ольга готова была согласиться: взглядом своим он и в самом деле очаровывал. Редкий талант – смотреть на всех так, чтобы каждая думала: он смотрит только на меня (чуточку исподлобья, упрямо, неотрывно), и только для меня вспыхивает его чарующая улыбка, и только ко мне он оборачивается, уже уходя… Петру нравились все женщины поголовно, и они это чувствовали. Но поскольку каждая женщина думает, что она – не каждая , вот все и надеялись, что в мыслях и сердце Петра – только она. Она одна! А если дело ограничивается переглядками, значит, его что-то удерживает. Он робок. Он стыдится. Он боится ее оскорбить своей нескромностью. Он никак не решается приступить с объяснениями. Он не верит, что такая девушка может обратить на него внимание…

Ольга втихомолку думала, что Петр – просто-напросто человек расчетливый, он понимает: свяжись он открыто с какой-нибудь из госпитальных сестричек, все остальные от него просто отвернутся. Да стоит ли оно того? Пусть лучше он принадлежит всем – и никому.

Разве могла Ольга, впервые увидав его в чистенькой, пахнущей лавандой хатке Варвары Савельевны в Мазуровке, вообразить, что встретилась с завзятым сердцеедом? А впрочем, там он слишком худо себя чувствовал, ему было просто не до того. И слишком велика была опасность их положения. Да что там – между жизнью и смертью они находились, иначе не назовешь! Никакой мужской многозначительной игривости в его глазах Ольга тогда не наблюдала: обычный взгляд исстрадавшегося, встревоженного человека. Петр был так слаб, что у него даже слезы навернулись при прощании с Варварой Савельевной. Ольга тоже плакала, конечно. Ну и Варвара Савельевна не могла сдержаться. Она крестила Петра и Ольгу, словно соединяла их, она махала им обоим, словно благословляла… Но напрасно. Ольга чувствовала: Петр к ней так же равнодушен, как и она к нему. Да и слава богу! Она, наверное, умерла бы от ревности, если бы имела несчастье влюбиться в Петра. Стоило ему чуть-чуть прийти в себя, как в нем словно бы проснулось что-то. Что-то сугубо мужское… И девчонки начали слетаться к нему, словно пчелы на мед. Это началось еще по пути из Камышина в Энск.

Тимур Казбегов знал, что говорил: в Камышине и в самом деле появился плавучий госпиталь, еще одно СТС из Энска. Пароход назывался, правда, именем не композитора, а художника – «Илья Репин». Судно было перегружено: как назло, в это время в Камышине и Саратове разбомбили два самых больших госпиталя, и всех вновь прибывающих раненых следовало отправлять в другие города – вверх по Волге. Измученных до крайности «переселенцев из Мазуровки», как их называли, кое-как приняли на борт, и все время, пока были в пути до Энска, перевязывали их запущенные раны и делали первые, самые необходимые операции. У многих началось нагноение, в том числе и у Петра. Причем это случилось как-то вдруг. Еще в Мазуровке раны были чистые, а при приближении к Энску началось такое! Кожа вокруг них покраснела и покрылась ужасными волдырями. Врачи плавучего госпиталя ломали головы и не могли понять, что произошло: ведь температуры у Петра не было, не то что у других, страдающих от нагноившихся ран. Вдобавок уже на подходе к Энску «Илье Репину» пришлось испытать то же, что в свое время «Александру Бородину»: обстрел. «Мессершмитт» прорвался к реке и прошел на бреющем полете над палубой, поливая ее из пулеметов. Сразу были убиты несколько человек, куда больше ранено. К счастью, появился наш истребитель, отогнал «мессера».

Среди раненых был и Петр. Ему попало в ногу и в правое плечо. Раны были сквозные, не опасные, но к раненой левой руке добавилась еще правая. Ни попить, ни поесть! Впрочем, около Славина уже сновало столько добровольных помощниц, всегда готовых подать кружку с водой или накормить, что смерть от голода и жажды ему не грозила. Однако в госпитале (помня о просьбе Варвары Савельевны, Ольга постаралась сделать все, чтобы Петр оказался именно в госпитале на улице Гоголя, под ее личным присмотром) он задержался надолго. Снова начались нагноения и волдыри на старых ранах, да и на недавно раненной ноге. Хоть правая рука заживала очень быстро, и на том спасибо. Однако судя по тому, что Валентина встретила его за пределами госпиталя, дела с ногой тоже быстро шли на лад.

Ну вот и отлично. Хотя, конечно, в госпитале начнется настоящий траур, когда Петра наконец выпишут и отправят на фронт.

Ольга исподтишка взглянула на медсестер, притихших около самовара.

Ой, бедные девчонки… Какие у всех несчастные физиономии сделались! Особенно у Валентины Евсеевой. «Эх вы, влюбленные дурочки… – свысока подумала Ольга. – Даже жалко вас!»

– А почему вы решили, тетя Фая, что Петр на сторону косит, а не к родне ходит? – сказала Ольга. – Я, например, совершенно точно знаю, что у него в Энске есть дядя. Может быть, он лез через парты, чтобы как раз и сбегать в гости к дяде?

– С чего ты взяла – про дядю? – встрепенулась Валентина. Ольга вспомнила, как видела ее однажды рядом с Петром в уголке коридора… Значит, и она влюбилась? Ну и ну!

– Да он мне сам про него говорил, – сказала Ольга. – Еще в Мазуровке.

На самом деле про дядю Петра Славина говорила ей Варвара Савельевна. Но какая, в самом деле, разница? Главное, что у Петра был в Энске дядя, и парень вполне мог отправиться к нему в гости.

– И верно, – согласилась добродушная тетя Фая, конечно же, заметившая, как приуныл весь молодой и красивый медперсонал и как он теперь встрепенулся с надеждой. – И на самом деле! К дядьке так к дядьке!

– Да нет у него никакого дядьки в Энске! – вдруг сказала Валентина, с ненавистью взглянув на Ольгу. – Я его карту видела. Ни про каких родственников там не написано. Ни слова он про них не сказал, Петя наш. Чего, казалось бы, проще: сказал, мол, родня есть – и получай разрешения навестить своих. А он ни словом не обмолвился. Потому что говорить не о ком. И ведь его никто никогда не навещал, никакой дядька… А вы нашли кому верить! – Валентина пренебрежительно махнула рукой в сторону Ольги.

Девушки переводили глаза с Валентины на Ольгу, явно не зная, начинать снова грустить или подождать.

– Ну вообще-то, – пробормотала Наталья Николаевна, заглядывая зачем-то в свою пустую кружку, – я сама Петину карту заполняла, когда его привезли. Теперь вспомнила: я его о родне спрашивала. И он сказал, что нету никого… что вся его родня где-то в Ростовской области, под немцем, значит.

Девушки грустно потупились.

– Ага! – воскликнула Валентина. – Конечно, она врет!

Ольга пожала плечами и вышла в коридор. Пора было идти стелить белье в пятой палате. Скоро дежурство заканчивается, а постели не готовы.

А Валька Евсеева, кажется, влюблена в самом деле и ревнует ко всем подряд. Даже допустить не может, что ненавистная ей санитарка Аксакова знает о Петре больше, чем она.

Тяжко придется Валентине, когда Петра выпишут. Может быть, надеется, что после войны он вернется к ней? Вряд ли. И дело не только в том, что на войне убивают. Кругом… так много девушек хороших… и на фронте они тоже есть!

* * *

Мурзик любил ночи больше, чем дни, потому что каждую ночь ему снились сны, и сны эти были прекрасны. Ему снилась вся его жизнь. Он был мальчишкой, который то воровал, то пел в поездах, и старый диакон Благолепов, певший в церковном хоре с самим Аедоницким, пророчил Мурзику еще более блестящую будущность. Иногда Мурзик даже просыпался, слыша свой мальчишеский «дишкантишко», выводящий:

Ах, зачем эта ночь

Так была хороша!

Не болела бы грудь,

Не страдала б душа.

Полюбил я ее,

Полюбил горячо,

А она на любовь

Смотрит так холодно.

Снилось Мурзику также, как он ходит по сормовским цехам и тащит все, что плохо лежит. Эх, вольготные были времена при царе-батюшке! А впрочем, Мурзику было отлично известно: и при большевиках рабочий класс тоже сначала имел возможность набивать карманы всем, чем можно и нельзя, пока не стали за какой-нибудь жалкий болт упекать в такие дали дальние, о каких несчастному Макару с его телятами и слыхивать не доводилось! Или виделось Мурзику во сне, как болтается он возле монополек со щербатой чашкою и дает ее в прокат за копейку или даже за две любителям выпить: не из горлышка же белоголового чекушечного водку сосать, до такого русский народ в прежние времена не опускался! Порою снилась Мурзику его матушка, которую прозвали Муркой за то, что нагуляла сыночка невесть от кого, будто кошка гулявая… Он и по сю пору не знал, что было раньше, курица или яйцо, в смысле, прозвище его – Мурзик или фамилия – Мурзин, та фамилия, от которой он в 18-м году избавился, сделавшись товарищем Вериным.

В память о Вере.

И Вера ему снилась – чаще всего прочего.

Снилось, как он увидел ее впервые – загнанной в озерко хулиганами, перепуганной, рыдающей. Совершенно как в жизни, в своих снах он доставал из кармана револьвер, украденный у какого-то пьяного в зюзю белознаменца [11] , и стрелял в этих сволочей, а потом вытаскивал перепуганную Верку из воды. Но во сне выносил он на берег не тощенькую, уродливую горбунью, а красавицу, истинную красавицу, которую не зазорно бы даже царскому сыну повести под венец!

Впрочем, в его сердце Вера всегда была именно такой, и кабы не стыдилась она так своего уродства, кабы не замуровала себя в монашеские одежды, кто знает, что могло случиться между ней и Мурзиком! Он всегда любил ее одну, только ее, прочие были бабы, она одна – Дева. И если б только она могла поверить, что Мурзик даже горба ее не замечал, словно его и вовсе не было…

А может быть, так ему казалось уже теперь. Спустя тридцать лет.

Да, в будущем году исполнится ровно тридцать лет с того дня, как пес сыскной Гришка Охтин убил Веру, но Мурзик ему этого до сих пор не простил. И никогда в жизни не простит! Одно утешение, что после той расправы на Острожном дворе Охтин, конечно же, недолго пожил. Наверняка уже подох, как и другой пес, Смольников. Ну не могло быть иначе!

Долгие годы мысли об этих двух смертях утешали Мурзика и радовали, однако последнее время почему-то перестали. Прежде всего потому, что он начал задумываться о своей собственной смерти, а вернее всего – о том, что будет после нее. Ну, с телом-то понятно, тело сгниет, и, честно сказать, Мурзику было все равно, сгниет оно где-нибудь в северной земле или воротится на волжские родные берега. Прах ко праху, тлен к тлену! Черт с ним, с тем телом. Но что будет с душой?

Раньше Мурзик был убежден, что души у него вовсе нет. Его не раз называли жестокой, кровожадной тварью, непременно прибавляя к этим наименованиям также слова – бездушный злодей. Может, и впрямь раньше не было у него души, а потом откуда-то взялась? Что-то ж ныло там, в глубине его некогда большого, сильного и красивого, неутомимого на убийства, на злодеяния, блуд и прочие земные удовольствия, а теперь изуродованного, иссохшего, усталого тела! Что-то бродило по ночам в прекрасном и далеком прошлом, с неохотой возвращаясь по утрам в телесную оболочку (Мурзик просыпался очень тяжело и угрюмо, как бы с трудом себя обретая)! Что-то трепетало, преисполняясь нежностью при одном только воспоминании о Вере! Что-то вдруг начало болеть и рыдать от невозможности их встречи там, за последним, за смертным пределом!

Теперь ему чудилось, что только мысль об этой встрече и поддерживала его всю жизнь. Оказывается, какие-то «поповские сказки» все же запали ему в голову, какой-то «опиум для народа» все же отравил ум. Его не страшила смерть, потому что впереди была сияющая даль и тонкий очерк девичьей фигуры – прямой, красивой, с длинной косой и чудесными ясными глазами, – замершей в ожидании… Но вдруг, в один ужасный день, Мурзик осознал, что никакой встречи с Верой быть не может. Она, невинно убиенная праведница, мученица, обитает в раю. Он же попадет в ад, где ему прежде казалось очень заманчиво: ведь туда должно было отправиться все веселое, все самое привлекательное: молодые, тугие, грудастые девки и бабы (а также дамы, коих Мурзиком было перепорчено великое множество), щегольская одежда и обувь, которую Мурзик очень любил (плисовые пиджаки в талию, кумачовые косоворотки, кожаные скрипучие регланы, френчи или парусиновые костюмы, сапоги с калошами или без оных, фасонные, «бутылками», или светлые штиблеты, кожаные фуражки и шляпы канотье). В ад отправятся песенки развеселые, в том числе та, старая, самая любимая:

Не понравился ей

Моей жизни конец,

И с немилым, назло мне,

Пошла под венец.

Не видала она,

Как я в церкви стоял,

Прислонившись к стене,

Безутешно рыдал.

В ад непременно отравилось бы золотишко, некогда натыренное у молодой, злой, аки бес, но такой глупой Советской республики и надежно захованное в некоем тайничке… Эх, беда, так и пролежит оно в том тайничке до Страшного суда! Мурзик делал припас на черный день, но как-то так вышло, что припас и черный день несоединимо разнеслись во времени и пространстве. В аду предстояло оказаться водочке и селедочке, и квашеной капустке, и соленым огурцам, и картошечке с маслом, и колбаске с чесноком, и белым французским булкам, толстым сладким пряникам, которые Мурзик любил до умопомрачения и которые готов был есть хоть сутки напролет, уничтожал фунтами, ну а потом, когда фунты отменили как буржуазный пережиток, килограммами… Такое ощущение, что из всей вкусной еды в рай допускались только яблоки. Яблоки Мурзик тоже очень жаловал. Особенно анис. Яблоки и Вера – это были, конечно, главные прелести райской жизни!

А между тем Мурзик понимал, что оказаться в раю у него нет никакой надежды. Руки его в крови не то что по локоть… всей воды мира не хватит, чтобы их отмыть. И всего в мире щелока. Их ни в каком чистилище не отчистят! Куда с такими-то ручищами он собрался, в какой, к черту, рай? Гореть, гореть ему в аду… Да это ладно, а вот что неладно, так то, что встречи с Верой не будет!

Разве что он исхитрится – и заслужит прощение у вышних сил…

А как его заслужить?

Мурзик думал-думал – и выискал-таки ответ: если Вера была мученицей, значит, и ему предстоит сделаться таким же мучеником, страданиями искупить грехи.

И вот Мурзик мучеником стал – не прилагая к тому никаких усилий со своей стороны. Терновый венец обеспечили ему два человека. Одного он знал как облупленного – вернее, думал, что знает. Вот уж от кого не ждал он подлянки, так это от Шурки Русанова! А поди ж ты… Неужели Шурка таким образом отомстил ему за некоторые игры, учиненные Мурзиком еще в 17-м году? Да ну, глупости, разве можно на такие вещи обижаться! Это у Мурзика не укладывалось в голове. Однако же Шурка донес на него… донес за то самое золото… И как узнал? Уму непостижимо. Тайник свой Мурзик все же уберег, да что в том толку…

Вторым человеком, который очень сильно постарался ради Мурзикова тернового венца, была какая-то случайная шлюха. Из ее последних слов он мог заключить, что девка тоже за что-то мстила ему. И это было еще непонятней, чем с Шуркой. Он ее в глаза никогда не видел, раньше-то. Ну, переспали, так она сама к нему клеилась. И разве она одна такая?

Ну, видать, одна. Сколько ни имел Мурзик баб и девок, а ни одна не приносила ему такой поганый дар. Сколько мук пришлось принять, пока излечился! Во время и в самом деле мучительных, унизительных процедур Мурзика утешало только воспоминание о том, как хрустело под его пальцами слабое горло той девки, которую он спровадил на тот свет… Лёлька, что ли, ее звали? Да, Лёлька Полякова.

Вот же какая поганая фамилия! Ведь энкавэдэшник, стараниями которого Мурзика превратили в червя земного, облысевшего, беззубого, с отбитым ливером, тоже был Поляков. Он даже чем-то напоминал ту девку: тоже был черноглазый да тощий. Эх, кабы еще до Полякова добраться, до его горлышка…

«Нет, – подумал Мурзик, до света проснувшийся и тихо лежащий на нарах, глядя, как неверный полусвет раннего северного утра брезжит в узеньком, скупом окошке. – Нет, не нужен мне Поляков! Пусть живет. Или пусть сдохнет – не мое это дело! Я устал».

Как-то так случилось – Мурзик и сам не заметил, как и когда это произошло, – но словно наросло что-то на его сердце… новое. Он вспоминал, как лежал больной и подыхающий от своей флегмоны без сна, чуть живой от страданий, и наблюдал, как вбитый в стену перед его лицом гвоздь на рассвете покрывается белой снежной шапочкой – к утру в бараке холодало до невозможности. Так же покрылось новой, непонятной оболочкой его сердце. Он больше никому не хотел мстить.

Он никому ничего не простил – этого не было. Он просто устал, смертельно устал ненавидеть. Сердце не могло больше выносить ожесточения. Оно хотело покоя. Оно хотело хоть какой-то радости!

Где ж ее взять? Сердце ведь занято ненавистью. Может быть, если изгнать ее из сердца, туда на смену ей придут покой и радость? Место ведь будет свободно!

Александра, дура, ходила на подгибающихся ногах… небось она затряслась бы еще больше, если бы Мурзик упомянул, что ее драгоценная доченька тоже приложила руку к тому, что из него сделали такое охвостье человеческое. Но ведь и Ольгу он отпустил с миром, как отпустил прежде и Шурку, и следователя Полякова. Тем паче что Шурка-то вообще был недосягаем для какой бы то ни было мести. А вот интересно, в раю он или в аду? Небось в раю… Беззлобное было, в общем-то, создание, беззлобное, безвредное, и кабы не взял его в клещи следователь Поляков… Положа руку на сердце, Мурзика он тоже крепко брал, Мурзик-то ведь тоже на кого-то там что-то писал, какие-то доносы… так что и Шурку он в глубине своей вновь образовавшейся души понимал лучше, чем это могла себе вообразить Александра.

Судя по всему, она даже не подозревала о смерти брата. Да… рассудила их судьба с Шуркой Русановым! Прежний Мурзик порадовался бы: проглотил свою маслину поганый стукач! – и мстительно обрушил бы на сестру поганого стукача эту весть. Мурзик нынешний молчал. Прежний Мурзик насладился бы зрелищем того, как ее размазало бы при такой сокрушительной новости, как она зарыдала, смялась, постарела бы в одно мгновение. Мурзик нынешний не хотел видеть ее слез. Прежний Мурзик наслаждался бы ее страхом. Мурзику нынешнему делалось тошно от того, что она смотрит на него с плохо скрываемым ужасом и держит при себе этого недоделанного лепилу – санитара. Как будто он защитил бы ее, если бы Мурзик захотел ей что-то худое сделать!

Он хотел одного – смотреть на нее.

Да нет, ничего такого! Совсем ничего! Даже в те времена, когда он всерьез подумывал жениться, и присматривался к окружающим бабам, и вдруг начал выбирать между обеими Аксаковыми, матерью и дочкой, он выбрал Ольгу совсем даже не потому, что у нее буфера дуром торчали и она могла родить, а у Александры пробежали уже по лицу морщинки и тело увяло, конечно. Детей он, сказать по правде, и не хотел. Не было охоты возиться с короедами. Опять же, дурное на дворе стоит время: тебя в любой момент могут к ногтю прижать, а твоего ребенка отправить в детдом как сына или дочь врага народа или вовсе под чужим именем. И вырастет он, не помня родства… Нет уж, нажился он сам Мурзиком безродным, чтобы еще и свое потомство на ту же участь обрекать! Может быть, когда-нибудь потом, когда в стране все устаканится…

Устаканится, как же!

Ну так вот, о выборе между Александрой и Ольгой. Он выбрал Ольгу прежде всего потому, что она была еще девчонка, сырое тесто, мягкая глина, из которой сильная мужская рука вылепит что угодно. Александра – та была другая. Ее не сдвинешь, не собьешь. Ей-богу, скорей монашку Верку можно было во грех ввести, чем эту схимницу! «Схима» в понимании Мурзика была любовь Александры к тому актеру. Ненастоящая, выдуманная любовь, вериги сердечные, не приносящие счастья! Так ему казалось тогда. Теперь-то он гораздо лучше понимал Александру. Разве для него самого Вера не была тем же самым, чем для Александры – Игорь Вознесенский? И эти вериги разве не причиняли счастья столько же, сколько боли?

Ему нравилось слово «вериги», потому что рядом было слово – Вера…

Вообще-то Александра теперь была единственным, что оставалось у Мурзика в жизни – живого, настоящего, не «литерного», не зэковского – человеческого. Он смутно ощущал некую связь с Верой, когда смотрел на Александру. Никому этого объяснить было невозможно, никто бы не понял, никто! Он сам не понимал.

Только Вера понимала, конечно, они ведь там всё видят, всё слышат и всё понимают.

Но он, конечно, перестал бы быть собой, если бы хоть что-то изменилось в нем внешне. По-прежнему яростен и лют был взгляд синих глаз, по-прежнему Мурзик умел внушать страх. Как в 14-м году тряслись перед ним зеленые юнцы вроде Шурки Русанова, так тряслись и фраера нового времени, которые корчили из себя фартовых. Зеленые беспредельщики, они никак не могли вывернуть его налицо, определить, кто он такой: их глупые гнилушки сворачивались в бесплодных попытках понять, что за интеллигент оказался с ними рядом, что за «литерный» такой, который всеми повадками схож скорее с академиком, к тому же битым-перебитым. Они побаивались этого Ивана-с-Волги, чуя в нем истинного аллигатора, а первый же базарило, который, оборзев, осмелился было перекрестить его из Мурзика в Гунявого [12] (дошел, знать, слушок!), мгновенно был поставлен раком и теперь принужден обзываться Армянской королевой, еще и радуясь, что Мурзик пожалел его и вовсе не «оторвал бейцалы», как собирался. Без них-то, родимых, какой ты мужик? С ними да с болтом – хоть какая-то видимость сохраняется.

В мире «людей», в мире отъявленной жестокости, которая тем не менее регулировалась правилами, хотя и жуткими, Мурзик чувствовал себя как рыба в воде. Рядом с ним любой бугор казался бакланом-малолеткой, которому впервые выпало припухать в местах не столь отдаленных. При этом Мурзик вовсе не лез в паханы, много на себя не брал – хотел только, чтобы его не трогали, не «заходили с севера», задавая неприятные вопросы, и знали: Мурзик всегда в чистоте. Вне подозрений! Он не закозлит.

Ну что ж, он хотел быть в авторитете – и был. Его уважали. А уж когда дело доходило до картинок, ему вовсе равных не было. Уносите ноги, каталы!

Мурзику нравилась и «боевая игра» – без шулерских приемов, однако и любому «офицеру», который всегда был готов пустить в ход «заточенные стары», то есть крапленые карты, Мурзик мог стать достойным противником. А уж когда начинался терц и шулера играли между собой, посмотреть на это собирался весь барак, а об исходе «матча» ходили потом по лагерю баснословные слухи.

Уроки незабвенного Поликарпа Матрехина не прошли даром и не забылись, поэтому в то время, когда прочие картежники потерянно пялились в братское очко или окошко братское, не зная, что с ними делать, у Мурзика непременно была в гостях вся семья Блиновых! [13]

Словом, жить везде можно, он всегда в это верил. Можно жить оказалось и здесь. А что плохого? Видеть каждый день Александру, а по ночам во сне – Веру, время от времени банковать и выигрывать – ну что еще нужно человеку? Правда, еще приходилось и баланы валять [14] , так ведь не все коту масленица, будь он хоть и Мурзик… Эту премудрость он в жизни усвоил!

Однако усвоил Мурзик в жизни и еще одну премудрость: Судьба – она баба, потому завистлива и вечно чем-нибудь недовольна. Вот и теперь она показала-таки свой поганый нрав. Не смогла удержаться!

Мурзик в тот день потащился, как нанятый, в санчасть. Сидел он, чувствовал на себе руки Александры, которая ставила компрессы на его ногу, млел, а сам, старательно изображая кисляк на морде, едва удерживался от смеха, слушая, как за стенкой операционная сестра Зинаида Викторовна (Зинка-с-Ленинграда, как звали ее в лагере, чтобы не путать с Маманьей) звучным, почти мужским голосом рассказывает кому-то свой сон: «Вы только представьте! Я вижу, что какие-то враги собираются напасть на товарища Сталина, но я, рискуя своей жизнью, кидаюсь и перегрызаю им горло!» Вздохнул над многообразием человеческой глупости – ну и побрел в конце концов в барак, всем сердцем сокрушаясь силе той ненависти, которая исходила от Александры.

Бабы – дуры, вечно все не так понимают! Мурзик поразмыслил: не вывернуть ли ему перед Александрой свою новую душу, не открыть ли, что нечего ей бояться? Но не решился. Во-первых, жалко ее стало – узнает о Шурке, ужас что будет. Во-вторых, был убежден: не поверит она, факт, не поверит! Новый Мурзик, другой Мурзик – для нее это небось еще более неправдоподобно, чем амнистия, подписанная лично товарищем Сталиным.

Он вошел в барак – и аж ноздри задрожали: почуял что-то неладное. И урки, и «литерные» расползлись по нарам, как-то странно зыркали друг на друга. Только Мурзик вошел, как прокричали отбой, староста потыкал пальцем в лежащих, выкрикнул начальнику охраны, что все на месте, столько-то человек, барак заложили засовом и по крыльцу засновал часовой. Все знали, что скоро он угомонится (это пока начальство неподалеку, часовой старается прыть выказать), пойдет прикорнет в тишине, а значит, можно будет натрепаться вволю, но пока молчали. Музик чутко вслушивался в тишину – никто не издал ни звука.

«Языки себе поотгрызали, что ли?» – подумал он изумленно да и не заметил, как уснул.

А поутру грянуло…

* * *

Выйдя в тот вечер из управления, Поляков вдруг остро ощутил, что скоро весна. На самом деле стоял еще февраль, но выдалось одно из тех редких мгновений, когда усталая зима как бы притихает, затаивается, переводит свое утомленное дыхание. Весна, которая в это время уже нетерпеливо ждет своей очереди, мгновенно протягивает к людям душистые руки, полные охапок подснежников, и чуть проклюнувшейся травы, и набухших тополиных почек, и серых, словно заячьи хвостики, комочков вербы. Ну да, конечно, зима потом спохватывается и снова заметает мир, заносит его снегом, но люди-то уже почуяли, как пахло от сугробов живой свежестью и как шевелились звезды в повлажневших темных небесах! И сердца у них начинают тревожиться…

Вот такой выдался вечер, когда Поляков запнулся посреди улицы Воробьева, около ворот управления, и начал думать, какой дорогой пойти домой. Он жил не столь далеко отсюда, на Грузинской, как раз около оврага, туда можно было пройти или по Краснофлотской, или по улице Свердлова, без разницы, но он чувствовал, что сейчас не в силах идти ни по одной из этих улиц. Названия их оскверняли его слух. как никогда раньше. Кажется, он душу сейчас продал бы за то, чтобы пройти по Большой Покровке или по Ильинке!

Но это было невозможно.

Невозможно.

«Я вот что сделаю, – сказал себе Поляков, заговорщически улыбаясь, словно мальчишка, обдумывающий, как обхитрить вредного учителя, – я отправлюсь в обход. Пойду по Звездинке, а потом сверну на улицу Студеную и в Холодный переулок. Пройду переулком, и мне останется только зажмуриться и перебежать Свердловку около Госбанка – и сразу начнется Грузинская. Хотя надо ведь еще по Воробьева дойти до Звездинки и пересечь Свердловку… А может, дворами попробовать? Нет, тогда придется на площадь Горького выходить. Только не на Горького! Ладно, я сейчас бегом, бегом…»

На него иногда находило такое. Он выдумывал маршруты невероятной сложности, только бы как можно дольше пройтись по улицам, сохранившим старые названия. Один из любимейших маршрутов – по Провиантской, потом по Ижорской, потом обратно. Это были длинные улицы, сплошь в старых маленьких домиках, окруженных заснеженными садами. Однако со стороны Волги Провиантская была блокирована набережной Жданова, а Ижорская с другой стороны – улицей имени сестер Невзоровых, пламенных революционерок… Можно было, конечно, попасть на Провиантскую по Ковалихе, но на Ковалиху-то никак не пройдешь, минуя улицу Веры Фигнер: туда ведет Октябрьская, бывшая Дворянская, там рядом и Загорского, а эти улицы Поляков особенно ненавидел за воспоминания, невыносимые воспоминания, с ними связанные. Из-за тех же воспоминаний он никогда не подходил к площади Свободы по улице Фигнер, потому что в двух кварталах от площади находилась часовня Варвары-великомученицы, а стояла она как раз на пересечении Фигнер и Загорского. Словом, город порою зажимал память Полякова в кошмарные тиски…

Конечно, он уже давно привык моментально справляться с теми призраками, которые то и дело выглядывали из его прошлого и смотрели на него скорбными, непрощающими глазами, но в такой вечер, какой выдался нынче, мучить себя и их не хотелось. Хотелось идти по старым улицам, которые назывались так же, как при жизни отца, которые, может быть, еще помнили его; хотелось прижиматься к покосившимся, щелястым, облупленным заборам и слушать, как пахнет талым снегом из старых яблоневых и вишневых садов.

Звездинка, Ошара, Холодный переулок – какие названия! Какие места! А на углу Холодного переулка и улицы Студеной до сих пор стоит изумительной красоты дом с облупленной, правда, лепниной – здесь когда-то жил знаменитый миллионер Игнатий Аверьянов, который перед смертью взял да и лишил наследства дочь, связавшуюся с революционерами. А она…

Нет, думать о Марине Аверьяновой в этот почти весенний февральский вечер Полякову тоже не хотелось. Он стал думать о тех, кому Аверьянов оставил свое баснословное состояние. Он стал думать о Шурке и Сашеньке Русановых. И впервые не скукожилось сердце от боли при этих воспоминаниях, а напротив – на душе стало странно спокойно и мирно.

Совесть, которая при мысли о Русановых всегда начинала неистово жалить Полякова, свернулась клубком и тихо мурлыкала, словно дикая кошка, которую невероятным образом усмирила чья-то могучая и ласковая рука. Что-то здесь было не так, не так…

Поляков шел по улице Студеной и удивлялся своему состоянию. Что с ним произошло? Неужели этот удивительный вечер взял над ним такую власть? Вечер и теплый, влажный ветер, который перебирает замерзшие ветви сирени, нависшие над забором, и чуть постукивает ими, словно подает какие-то тайные сигналы?

В унисон тем сигналам стучали чьи-то каблучки по дощатому тротуару на противоположной стороне Студеной улицы. Поляков присмотрелся. Луна высоко стояла на чистом звездном небе, и было видно, что впереди идет высокая девушка в куцем пальтеце, обтянувшем ее покатые плечи, – идет быстро, легко отмахивая одной рукой, а в другой держа портфельчик. Она спешила, ей было жарко, она сдвинула на затылок белый беретик, и почему-то у Полякова вдруг забилось сердце, когда она, проходя под единственным фонарем на пересечении Студеной и Холодного переулка, вдруг повернула голову и посмотрела в его сторону.

Как раз в это мгновение отодвинулась шторка светомаскировки на окне первого этажа. Промельк света был слабый-слабый, почти ничего невозможно было разглядеть – ни черт лица девушки, ни глаз, – однако Поляков узнал ее мгновенно. Это была Ольга Аксакова.

Он замер и отпрянул в глубину черной тени, которую отбрасывал прекрасный аверьяновский дом. Он совершенно точно знал, что если Ольга увидит его и узнает, то бросится бежать… куда – неведомо, но убежит и исчезнет безвозвратно. Вот так же исчезла она прошлым летом: сбежала от него на плавучем госпитале и чуть не погибла там.

О гибели СТС «Александр Бородин» где-то в районе Сталинграда знал весь Энск. Несколько девушек, медсестер и санитарок, спаслись чудом, чудом вернулись домой, причем не одни: привезли сотни полторы раненых.

Когда слухи об этом дошли до Полякова, он нарочно позвонил в госпиталь и узнал, что санитарка Аксакова вернулась живая и даже не раненая. Поляков облегченно вздохнул и постарался выкинуть мысли о ней из головы. И ему вроде удалось, тем более что именно в то время он переживал страшное разочарование из-за гибели Проводника и из-за обрыва всех тех связей, о которых знал только Рыболов. Но вот снова мелькнула перед глазами Ольга, и Поляков с изумлением обнаружил, что, оказывается, вовсе не выкидывал ее из головы, напротив – думал о ней постоянно!

Минуту назад он готов был поклясться самым святым для себя – памятью отца, что ни разу не вспомнил об Ольге Аксаковой за минувшие полгода. Спустя минуту он был готов поклясться тем же самым, что не забывал ее ни на миг.

В этом было что-то сокрушительное. Он ощутил себя необыкновенно слабым, подавленным, одиноким… покинутым! Почему? Врожденный аналитический склад ума, отточенного его работой, мгновенно преподнес Полякову ответ на нелепый и нелогичный вопрос… причем ответ совершенно такого же качества! Оказывается, он чувствует себя покинутым потому, что на перекрестке Ольга повернула направо, к улице Дзержинского, а ему нужно налево, к Свердловке.

Ольга шла, конечно, домой. Ей осталось миновать три квартала по Алексеевской до Мытного рынка, потом выйти на площадь Минина, пересечь ее, оказаться на другой стороне улицы Фигнер и свернуть направо. Здесь, почти напротив областной библиотеки имени Ленина (бывшего Дворянского института), в глубине двора, стоял двухэтажный дом, где жила Ольга. Двор и улица соединялись той самой подворотней, где несколько лет назад была убита Лиза.

Поляков вдруг ощутил не просто желание, а острую потребность побывать на том месте. Разумеется, Ольга Аксакова тут совершенно ни при чем! Это он заявил себе особенно строго. Он вообще не смотрел больше на нее – ее фигура таяла в темноте, – однако торопливый перестук каблучков отчетливо разносился по улице, и Поляков иногда ловил себя на том, что старается идти в такт ее шагам.

Ну что за глупости, семенить, словно суетливая дамочка! Он начинал идти как обычно, размеренно, четко, широким шагом, однако снова сбивался на поспешную припрыжку.

«И чего она бродит одна ночами, эта Аксакова? – сердито думал он. – Неужели не слышала разговоров о бесчисленных грабежах на улицах?» За годы войны собаки стали смирные, не нападают на людей, а люди стали злее собак. Бандитов пока не удавалось поймать, но, как говорили в очередях (всезнающая и всеслышащая тетя Паша передавала), занимались этим подростки лет двенадцати-шестнадцати, вооруженные ножами и дубинами. Говорили, что нужно увеличить количество патрульных милиционеров, однако только говорили. Люди старались не ходить поодиночке, особенно женщины. А эта барышня что делает? Разве она идет не одна-одинешенька?

Вообще-то нет. Поляков следует за ней. И случись что… У него есть револьвер, да и кулаком он при надобности приложит так, как надо…

Придется и в самом деле проводить Ольгу. И причин выдумывать не надо. Просто пойдет чуть поодаль, оставаясь незамеченным, не заговаривая с ней. В самом деле, о чем с ней говорить?

Им не о чем говорить. И вообще она чужой ему и не слишком-то приятный человек. Он должен относиться к ней холодно. С отвращением.

Поляков внушал себе это изо всех сил. Он очень старался быть сердитым на Ольгу, однако против воли улыбка трогала его губы и раздвигала их, и тогда в голову начинали лезть совершенно дурацкие мысли, например, о том, что весна приникает к его губам и раздвигает их поцелуем…

«Надо прямо сейчас пойти к Тасе, – с ледяным цинизмом подумал Поляков о хорошенькой буфетчице управления, с которой порою проводил несколько часов. – Прямо сейчас! И сразу всякая дурь вылетит из головы!» Однако мысль о Тасе, ее налитых грудях с темно-коричневыми сосками, о треугольничке каштановых волос между округлыми бедрами, о ее пухленьких, в ямочках, коленках вдруг вызвала у Полякова такое отвращение, что он сморщился – и постарался немедленно забыть о Тасе. О чем угодно готов был он думать сейчас, только не о ней. Ну ладно, дурь так и дурь, пусть, для разнообразия оно даже неплохо. Весна целует, весна целует меня в губы… Глупо, но красиво. Как стихи!

Сонная, тихая Дзержинская шла под уклон и пересекалась с Октябрьской. Трамвай прогрохотал через Черный пруд, на минуту задержав Полякова.

Он повернул голову в сторону Свердловки и всмотрелся в темное скопление двухэтажных домов, вокруг которых медленно поводили ветвями высокие старые березы. Няня Павла часто ходила гулять к этим домам. В одном из них раньше – до революции! – жила Елизавета Ковалевская, бывшая воспитанница няни, тайная и незабытая любовь Георгия Владимировича Смольникова. Его сын узнал ту старинную историю от Охтина, которому ее рассказала няня Павла. Отец свято хранил верность своей нелюбимой жене, но все же дочь назвал в память другой женщины. Той, которую любил.

И жив ли тот? И та жива ли?

И ныне где их уголок?

Или они уже увяли,

Как сей неведомый цветок?

Странно, почему это вдруг вспомнилось Полякову? Почему вспомнилось сейчас?

Весенний ветер, все он виноват. И слюдяной блеск подтаявших обочин, и мерцание влажных звезд, и лунный свет, и стук каблучков в темноте.

«Почему она так быстро идет? – сердито подумал Поляков. – Как будто бежит от меня!»

Ему хотелось идти так долго-долго, может быть, вечно. Идти, идти, и чтобы сердце билось в такт перебору ее каблучков…

Но вот замаячили впереди фонари под кремлевской стеной. Там была уже площадь Минина, и Поляков понял, что через какие-то две-три минуты Ольга войдет в подворотню, потом в свой подъезд – и снова исчезнет из его жизни.

Может быть, окликнуть ее? Что-нибудь сказать?

Нет, она же боится его и ненавидит… И это не поправить, не изменить никогда и нипочем!

Да боже ты мой, какой же он глупец, с отчаянным восторгом подумал вдруг Поляков. Не поправить, не изменить – да почему? Никогда и нипочем – да с чего он взял? Есть, есть у него средство заставить Ольгу посмотреть на него без страха! Есть средство, о котором он совершенно забыл, сначала уязвленный, оскорбленный ненавистью девушки к себе, а потом… потом слишком уж закружила его работа.

А между тем это средство, эти вести для Ольги имеют жизненно важное значение. Конечно, Поляков долго молчал, однако более молчать не мог ни минуты лишней.

Он прибавил шагу и почти нагнал Ольгу около подворотни. Почти нагнал, почти шагнул к ней – но замер на полушаге, скрытый темнотой. Замер – и только смотрел, как из подворотни появляется высокая мужская фигура, загораживает Ольге путь, а потом услышал, как взволнованный голос произносит:

– Ну, сегодня ты со мной наконец поговоришь!

* * *

В первую минуту Ольга подумала о том же, о чем обычно думала при встрече с ним: какой-то он нелепо высокий и широкоплечий, и как-то слишком ярко блестят его глаза, и зубы, и серебряные эмблемы и звездочки на новеньких (их стали носить только с января) золотистых, с голубым кантом, погонах, и кокарда на фуражке. То есть Ольге часто приходилось видеть высоких, широкоплечих мужчин, для которых шинель была одеждой повседневной, да и погоны с серебряными или золотыми звездами теперь носили все офицеры, однако вид только этого человека казался ей вызывающим, чрезмерно нарядным, вид только этого человека раздражал и злил ее. При встрече с ним хотелось быть грубой. Хотелось сказать: «Ну чего ты вырядился, как павлин?»

Ольга прекрасно понимала, что ничего павлиньего в облике старшего лейтенанта Монахина не было. Но кто знает, появись он перед ней в обычной куртке вместо облегающей фигуру шинели и в шлеме вместо твердой, нарядной фуражки, может быть, она держалась бы иначе… А сейчас сказала, как всегда, угрюмо:

– Дай мне пройти, пожалуйста. Я хочу домой. Я замерзла.

Она словно забыла, как тепло ей показалось нынче вечером, до того тепло, что она, хоть и устала, пошла из госпиталя длинной-предлинной дорогой, в обход: сначала по Краснофлотской, потом по Воробьевке, потом по Звездинке, Студеной, Холодному переулку и, наконец, по Алексеевской. Шла чуть не час, хотя, если пройти по Свердловке, от госпиталя до дому можно было добраться минут за двадцать.

– А по-моему, прекрасный вечер, – возразил Монахин. – Давай немножко пройдемся, подышим весной… – Но тут же он осекся и с готовностью согласился: – А впрочем, если хочешь, давай зайдем в дом. Тетя Люба приглашала…

Он снова осекся. Вот уж чего говорить не следовало. Ольга страшно злилась, узнавая, что тетя Люба и Николай общались за ее спиной. Это у нее называлось «строить заговоры».

– Я так понимаю, ты уже заходил к нам? Заговоры строили, да? И чаек пили?

– Не успели, – буркнул Николай. – Я только спросил, дома ты или нет. Тетя Люба сказала, что вот-вот вернешься, и я сбежал, чтобы ты не поймала нас на месте преступления.

В его голосе сквозила отчаянная надежда, что Ольга поймет шутку и, может быть, даже расщедрится на улыбку. Однако напрасно он надеялся: лицо ее оставалось напряженным, неприветливым, как всегда.

– Ну, раз ты уже виделся с тетей Любой, возвращаться к нам тебе нет никакого смысла, – сказала Ольга с холодной рассудительностью. – Поэтому говори, что хотел, да я пойду. У меня правда ноги замерзли.

И она старательно постучала по настывшим дощатым мосткам каблучками новых ботиночек, подаренных тете Любе благодарной заказчицей, которой та очень ловко перешила старую шинель в прекрасное демисезонное пальто. В качестве гонорара заказчица принесла полкошелки картошки и эти ботиночки, которые уже давно не налезали на ее отекшие с годами ноги. Они были слишком легкими для зимы, но Ольга пришла в восторг. Она так давно ничего не носила, кроме тяжелых сапог! Поэтому надевала ботиночки всегда, когда не нужно было идти в госпиталь, на дежурство. Каблучки, чтобы не снашивались, были подбиты металлическими подковками, стук их был звонок и напоминал о мире, счастье и затаенных мечтах, которые непременно сбудутся. Стук их был так прекрасен, что даже сейчас Ольгино суровое сердце самую капельку смягчилось, а по губам скользнула легкая улыбка, которую Николай, конечно, немедля принял на свой счет и с готовностью расплылся в ответной улыбке, столь же нелепой и ненужной, как шинель, и погоны, и блеск эмблем, и вообще – весь Николай Монахин.

Ольга тут же насупилась, и лицо Николая стало несчастным.

– Ты знаешь, что я хотел тебе сказать.

– А ты знаешь, что я тебе отвечу, – передернула плечами Ольга.

– Но почему, почему?! – воскликнул он.

– Ты и это знаешь.

– Оля, ну… ну глупо упрекать меня за то, что я не погиб! Глупо, пойми! – отчаянно воскликнул Николай. – И жестоко! Ну кончились у меня боеприпасы в тот момент, потому я и пошел на посадку. Ты что, хотела, чтобы я таран совершил, да? Сам бы погиб, машину загубил бы. А чего бы добился? Все равно тот гад уже отбомбился к тому времени. И я ничего не успел бы, не остановил бы его! А даже если остановил бы одного, их же еще больше десяти было! Всех не собьешь… Но ты заметь, мы с тех пор многому научились. Уже не допускали таких бомбежек, как та, в ноябре 41-го. Уже полтора года с тех пор прошло, а ничего подобного не случалось. Мы знаешь как стараемся! Мы же понимаем, что охраняем город, семьи, своих любимых… Я всегда думаю, когда иду в полет, что лечу охранять тебя. Ты понимаешь?

Ольга отпрянула в то мгновение, когда рука Николая уже коснулась ее руки.

– Да что ты от меня шарахаешься, как от прокаженного? – воскликнул он, мгновенно приходя в бешенство.

Ольга снова отшатнулась, теперь уже испуганно.

– Прости, Оленька, прости меня, – забормотал он, моментально усмиренный ее страхом. – Я не хотел тебя пугать. Но я измучился, ты должна это понять, ты меня измучила…

– Коля, есть очень простой рецепт от твоих мучений, – сказала Ольга тихо. – Просто не приходи больше. Не будешь видеть меня – и легче станет. С глаз долой – из сердца вон.

– Я пытался, ты же знаешь! – выкрикнул Николай. – Я почти год не появлялся, но не смог тебя забыть. Я не могу без тебя…

– Попытайся еще год не появляться, может, получится, – резко перебила Ольга и попыталась обойти Монахина, но он расставил руки и загородил подворотню.

– Ну а если я погибну? – спросил тоскливо. – Ты будешь обо мне горевать?

Ольга молчала, водя носком ботиночка по слюдяному кружеву, оторочившему сугроб, наметенный у стены.

– Колька, я только сейчас поняла, какой дрянью ты меня считаешь, – пробормотала она вдруг. – Это ужасно, все, что ты обо мне думаешь. Не смей думать, будто я желаю тебе смерти! Не смей думать, будто я не хочу быть с тобой из-за того случая, из-за того кошмара на Лензаводе! Там был один миг… один страшный миг, а потом… Знаешь, сколько всего я повидала с тех пор? Сколько смертей? Сколько пережила? Сколько раз умирала от ужаса, думая, что вот сейчас для меня все закончится? Что я усну страшным сном – и не проснусь никогда, никогда, и этот кошмар – смерть – останется со мной навсегда? Я никому не желаю гибели, я всем желаю только жизни! Не смей думать, будто я тебя осуждаю за то, что ты хочешь жить, а умирать не хочешь! Слышишь? Не смей! Я хочу, чтобы ты жил, хочу, чтобы ты был счастлив!

Она так разволновалась, что даже стукнула Николая кулаком по груди. Она просто забыла, что трогать его нельзя, что ее прикосновения мигом лишают его разума. В ту же минуту она была схвачена в такие крепкие объятия, что шевельнуться не могла, стиснутая, прижатая к его колючей шинели.

Портфель вылетел из ее рук и упал.

– Я не могу быть счастлив без тебя, – бормотал Николай. – Ты хочешь, чтобы я был счастлив, но мне для этого нужна ты, только ты!

У Ольги перехватило дыхание от ярости. И ярость придала ей силы.

Она извернулась, высвободила руки, уперлась ими в грудь Николая и оттолкнула его, да так, что он с трудом удержался на ногах.

– Я нужна тебе? Но ты не нужен мне! – прошипела, отскакивая. – Я не желаю тебе смерти, я желаю тебе счастья, но – без меня! Все, что было между нами, прошло, давно прошло! Все кончилось тогда, в 38-м, когда я пошла в военкомат, а ты уехал в Одессу. Пойми, я не собираюсь тебе мстить за то, что ты уехал, не сказав, куда. Я злилась, да, правда, но теперь… теперь мне просто все равно, есть ты или нет, жив ты или мертв. Я понимаю, это звучит страшно, жестоко, страшно жестоко. Извини. Или не извиняй, как хочешь. Я должна была тебе это сказать. Теперь-то ты понимаешь, что не нужно тратить на меня свою жизнь?

Глаза Николая погасли, словно и правда уже помертвели. «Не надо было такого говорить, – подумала Ольга, – но слово, как известно, не воробей… И нужно же было наконец покончить с этим».

– Да, – холодно сказал Николай, – я понимаю. Все понимаю. Я не дурак. Когда женщина отвергает одного мужчину, значит, у нее есть кто-то другой.

– Какой другой, ты что? – воскликнула Ольга.

– Не старайся изображать возмущение, у тебя плохо получается, – криво усмехнулся Николай, поглубже надвигая на лоб фуражку, словно хотел под тенью козырька скрыть свое искаженное лицо. – Я знаю, кто он. Знаю! Тот раненый… как его, Петр, что ли… забыл фамилию… мне говорила твоя тетя. Один из тех, кого ты привезла летом. Один из тех, с вашего парохода, кто остался в живых. Он настоящий герой, да? Он что делал? Бросался с бутылкой-зажигалкой на танк? Или закрывал грудью пулеметный дзот? Или шел на фашистов с поднятыми руками, зажав в зубах чеку от гранаты? Нет, он ничего такого точно не делал, ведь он еще жив… Почему же ты любишь его – живого, а меня можешь любить только мертвого?!

– Коля, да при чем тут Петр? Я ведь только что говорила тебе!.. – закричала Ольга, чуть не зарыдав от бессилия объяснить, но было уже поздно: Николай резко повернулся и выскочил из подворотни. Эхо его торопливых шагов – и тишина.

– Боже мой… – пробормотала Ольга, снимая рукавички и доставая из кармана пальто платок. Хотелось плакать, но не плакать же в подворотне! Она прижала платок к глазам так, что стало больно. Это был старый проверенный способ: слезы ушли, как пришли, скрылись в той глубине, откуда совсем уж было нахлынули. – Боже мой… Это же надо… Это же надо такого наговорить… Это же надо так ничего, ничего не понимать! Петр, главное… Кошмар, честное слово.

Ну ладно. Во всем этом кошмаре есть одно хорошее: Николай убежал, а значит, она может теперь пойти домой. И Ольга, сунув платок в карман, уже повернулась, чтобы пройти дальше в подворотню, как вдруг сзади что-то шевельнулось, а потом ледяной голос проговорил:

– Постойте. Вы забыли свой портфель.

* * *

Ольга отпрянула, подковки ее замечательных ботиночек скользнули, она чуть не упала. Конечно, упала бы, если бы из темноты стремительно не выдвинулась рука и не подхватила ее. Рука не просто вцепилась ей в локоть, но подтащила Ольгу поближе, так что худое, недоброе, со впалыми щеками и прищуренными черными глазами лицо придвинулось к ней, и твердые губы шевельнулись, повторяя:

– Вы забыли свой портфель.

Когда он сказал фразу в первый раз, голос его был безжизненно-холодным. А сейчас в нем звучало откровенное презрение.

Он держал Ольгу правой рукой, а портфель был в левой.

– Ой, – с растерянной улыбкой, словно деревенщина из какого-нибудь дурацкого фильма, вроде «Веселых ребят», сказала Ольга, – ой, это вы… товарищ Поляков…

И подумала, что не знает, как его зовут. Фамилию знает, а имя нет.

А зачем, интересно, ей знать имя этого страшного и чужого человека?!

Порыв ветра, который только что теребил ветви сирени, и яблонь, и вишен, и берез, и рябин и никак не мог успокоиться после своей волнующей игры, пролетал по бывшей Варварской улице и шаловливо заглянул в подворотню.

– Возьмите портфель, – сказал Поляков, однако Ольга не шевельнула рукой, чтобы его взять, а Поляков не шевельнул рукой, чтобы его подать. – Берите, ну!

Ольга спохватилась, начала шарить где-то внизу, наткнулась на грубый край рукава его шинели, потом на его худое запястье. Запястье было охвачено ремнем часов, а Ольга почему-то решила, будто нащупала ручку портфеля, и вцепилась в запястье, и потянула.

– Оставьте мои часы в покое, – сердито сказал Поляков.

Ольга отдернула руку, словно обожглась, даже вскрикнула.

Портфель так и остался у Полякова, но теперь ей было страшно его забирать. И вообще она немедленно забыла про свой несчастный старый портфель, в котором лежал ее халат, который она несла тете Любе для стирки. (Ольга теперь таскала халаты домой после каждого дежурства, потому что в госпитальной прачечной стирали отвратительно, а тетя Люба умудрялась даже подкрахмаливать их. Однажды Валька Евсеева сказала словно бы в никуда: «Какие неряхи наши санитарки!» С тех пор Ольга и носила халаты стирать тете Любе.) И еще в портфеле лежали, завернутые в чистое домашнее полотенце, полбуханки хлеба и банка тушенки – из госпитального пайка.

Портфель был у Полякова.

Поляков смотрел исподлобья. Вид у него был злой-презлой.

Когда-то Ольга боялась его пуще всего на свете. Потом она решила, что снаряды, рвущиеся на палубе, куда страшнее.

Но сейчас снаряды были далеко, а Поляков стоял рядом. И сердце ее прыгало от страха так, что казалось – пальтишко на груди ходуном ходит от его биения.

Ольга хотела скосить глаза и посмотреть, видно ли, как бьется ее сердце, но постыдилась. И, боже мой, до чего же хороша она будет – со скошенными-то глазами!

«Вот дура!» – подумает Поляков.

И правильно подумает!

– Вы ходите с голыми руками, – сказал Поляков таким тоном, словно обвинял Ольгу в разведывательной деятельности в пользу фашистской Германии и империалистической Японии. – Почему? У вас перчаток нет, что ли?!

– Есть, – тонким голоском ответила Ольга. – Только не перчатки, а рукавички.

– Ну и где они? – продолжал допрашивать Поляков.

– В кармане лежат. Я доставала платок и спрятала рукавички. Чтобы они не упали, понимаете? – подробно объясняла Ольга, совершенно не соображая, что говорит. Под неподвижным взглядом его чернющих глаз у нее пересохло во рту. И, такое впечатление, мозги тоже ссохлись. И ноги у нее совершенно явственно подкашивались. – А то я иногда их роняю и не замечаю, что уронила. Я уже так две рукавички потеряла. Тетя Люба вяжет, вяжет, а я теряю. Жалко ведь.

– Жалко, – кивнул Поляков. – Возьмите же наконец свой портфель.

И снова он не шевельнул рукой, чтобы протянуть Ольге портфель, а она не шевельнула рукой, чтобы его забрать.

И снова портфель был мгновенно забыт.

– А зачем вам было доставать платок? – спросил Поляков сурово.

Вопрос был… вопрос был, конечно, странный, однако Ольга почему-то ничуть ему не удивилась, а торопливо начала отвечать:

– Потому что я думала, что сейчас заплачу. А есть такой способ: если хочется плакать, нужно сильно прижать платок к глазам. И тогда слезы спрячутся и даже, может быть, потекут обратно. Понимаете?

– Нет, – сказал Поляков, который и правда ничего не понимал – ни в слезах, ни в платках, ни в том, что сейчас происходит на свете.

Его бил озноб, и причин этого озноба он тоже не понимал.

– Конечно, вы не понимаете, – сказала Ольга покровительственным тоном, – потому что вы не женщина.

– Да, – кивнул Поляков, и ему стало чуть легче.

Наконец-то хоть в чем-то он мог быть уверен, хоть что-то понимал, хоть о чем-то мог заявить с полной ответственностью. Он не женщина, это точно.

Он мужчина, перед которым стоит женщина.

Вот он, ответ. Вот оно, объяснение всем странностям сегодняшнего вечера! Объяснение тому, что с ним происходит…

Перед мужчиной стоит женщина.

И он хочет ее – хочет до такой степени, что явственно подкашиваются ноги, сохнет в горле и даже, такое впечатление, ссыхаются мозги от желания. Еще одна-две минуты, и он опрокинет ее вон в тот отороченный слюдяным кружевом сугроб, который намело у стены подворотни…

Ветер насмешливо коснулся лица Полякова – и полетел дальше, на площадь Минина, к кремлю, к Волге.

Поляков скользнул взглядом по сугробу, по стене – и вспомнил…

«О господи, господи! Что я? Что со мной?! Да ведь в этой подворотне, около этой стены была убита Лиза!»

Наваждение схлынуло так же внезапно, как накатило. Только ноги еще дрожали да сердце колотилось с такой силой, что Полякову хотелось скосить глаза и посмотреть, не трепыхается ли на груди шинель. Но он представил, как будет выглядеть со скошенными к носу глазами, – и не стал смотреть себе на грудь. Трепыхается – ну и пусть трепыхается. Не наплевать ли ему на свое сердце и на эту женщину… с покатыми плечами и кудряшками на висках?

Последняя мысль отразилась в его глазах. Только что Ольге казалось, будто они согревают, даже обжигают ее, а теперь вновь стали ледяными, пугающими, чужими.

Она покачнулась. Снова захотелось достать платок и прижать к глазам. Но тут Поляков буркнул:

– Возьмите свой портфель.

И протянул руку, подал портфель. Ольга тоже протянула руку и приняла его.

Было ужасно, что Поляков сейчас увидит ее подступающие слезы. Зачем она только сказала ему про платок?!

Она отпрянула в глухую тьму подворотни.

– Вы меня боитесь, – обвиняющим тоном проговорил Поляков. – Вы меня так боитесь, что готовы с собой покончить, только бы не встречаться со мной. Тогда, летом, вы ушли в рейс с плавучим госпиталем, хотя я назначил вам встречу. Почему?

– Меня мобилизовали, – прошептала Ольга.

– Не врите! – зло крикнул Поляков. – Вы ушли добровольно. Добровольно!

– Ну и что? – пожала плечами Ольга, изо всех сил стараясь не трястись, как овечий хвост. – Это что, подсудное дело? Сейчас война. Гораздо важнее перевязывать раненых, чем… идти на встречу с… вами.

– Мне была нужна ваша помощь, – сказал Поляков. – Очень нужна. Я хотел, чтобы вы…

– Нет! – воскликнула Ольга и резко выставила вперед свободную ладонь. – Нет, не надо! Я не могу, я не хочу…

– Ну а о судьбе своей матери вы хотите узнать? – зло спросил Поляков.

Портфель шмякнулся на землю.

– О чем? – тихо спросила Ольга, наклоняясь и шаря по земле, но не находя ничего, потому что продолжала смотреть на Полякова.

– О том, как живет и как себя чувствует Александра Константиновна Аксакова.

– Мама?!

Ольга выпрямилась, прижала руки к груди, забыв о портфеле. Хотела заговорить, но не могла.

Наконец голос пробился: незнакомо-низкий, по-чужому дрожащий:

– Вы что-нибудь знаете о ней?

– Она находится в Пезмогском комендантском участке Локчимлага, – сказал Поляков. – Я наводил справки – тогда, летом. Перед встречей с вами. Я хотел сообщить вам ее адрес, сообщить, что она жива и здорова. Но вы не явились.

– Пезмо… Пемзо… – Ольга попыталась повторить, но тут же сбилась. – Почему же вы не передали адрес тете Любе?

Поляков усмехнулся.

– Вам смешно?! – ахнула Ольга.

Ну да, ему было смешно. Дядя Гриша когда-то рассказывал: «Милкой-Любкой ее звали. Бежит, бывало, в беленьком платочке – ну чисто ясочка-голубка, глазки потуплены, воды не замутит, девица-красавица, душенька-подруженька. А завсегдатаи «Магнолии» про нее такое рассказывали… Потом сошлась с Мурзиком. Потом за Шурку Русанова замуж вышла. За-га-доч-ная девка!» И вот Полякову вообразилась сцена: к «загадочной» Милке-Любке, которая когда-то визжала во дворе старого энского острога: «Сыскные! Собаки! Бей их!» – и натравливала толпу на Смольникова и Охтина, – к Милке-Любке приходит сын «сыскной собаки» Смольникова и сообщает, где находится и как себя чувствует ее золовка, заключенная Александра Аксакова…

«Мы для жизни – карты. Картишки! – говорил дядя Гриша. – Она нас тасует. Она нами играет! Она нас сдает, берет, прикупает, разбрасывает – и снова собирает в одну колоду».

Ка&#769;к собрала их всех картежница-жизнь, ка&#769;к стасовала, ка&#769;к сдала! Ну разве это в самом деле не смешно?!

– Смешно, – повторил Поляков, слабо улыбаясь. И в то же мгновение голова его качнулась от пощечины.

– Вам смешно? – снова вскрикнула Ольга, отпрянула было, словно набираясь храбрости, но тотчас опять подалась вперед и ударила по другой щеке – другой рукой.

Поляков отшатнулся.

– Вам смешно? – выдохнула Ольга, и тут же глаза ее стали огромными, а рот испуганно округлился: – Ой! Вам больно?!

Что-то мокрое, соленое скользнуло по его губам… Кровь? Чертова девка до крови разбила ему нос!

По глазам Ольги было видно, что приступ ярости прошел, что она в ужасе – в таком ужасе, что вот-вот упадет в обморок.

Поляков шагнул вперед и подхватил ее под руку:

– Успокойтесь. Слышите? Успокойтесь!

– Что я наделала… – бормотала Ольга. – Что я наделала! Изви…

Ему не хотелось, чтобы она извинялась. Ему было невыносимо видеть ее страх. Ему было невыносимо осознавать, что она снова его боится!

– Замолчите сию минуту, – с силой тряхнул ее Поляков. – Всё, забыли. Понятно? Забыли. Ничего не произошло. Сейчас вы пойдете домой, а завтра…

– Завтра? – повторила Ольга, отскакивая. – Ни завтра, ни послезавтра, никогда в жизни! Никогда не приду! Не ждите! Сексотом вашим стать? Нет! Ни за что не буду!

– Да вы что? – Поляков чуть голоса не лишился. – Вы меня не так поняли…

Она только глазами темно блеснула, отворачиваясь и исчезая в глубине подворотни.

Поляков шагнул было вслед, но споткнулся. Посмотрел вниз…

– Черт возьми! – воскликнул почти в отчаянии. – Да что происходит?! Вы забыли свой портфель!

Простучали каблуки – Ольга вернулась, чуть не налетела на него, схватила портфель с земли, гибко выпрямилась и снова исчезла. Хлопнула дверь – значит, она вбежала в дом.

Поляков в ярости пнул сугроб. Там что-то лежало, комочек какой-то.

Он поднял его и сразу понял: рукавичка. Самая обыкновенная рукавичка из самой простой, грубоватой шерсти, с вышитым на ней красным не совсем уклюжим цветочком.

Все-таки Ольга умудрилась ее потерять.

«Это какая-то сказка про белого бычка! – подумал Поляков сердито. – И что мне теперь делать? Идти возвращать ей рукавичку? Ага, я стучу в дверь – а ее открывает Милка-Любка!»

– Смешно, – пробормотал он, стискивая рукавичку в кулаке. – Смеш…

И не договорил. Над ухом грохнуло. Что-то обожгло левое плечо, да так сильно, что Полякова шатнуло к стене. Он ударился головой о кирпичную настывшую кладку, но боли не почувствовал. Другая боль, разрывающая легкие, затмевала все.

Ноги стали ватными, бессильными. Он цеплялся за стену, пытаясь удержаться, но не мог. Пальцы бессильно скребли кирпич. Рукавичка Ольги выпала и свалилась на снег.

Поляков не видел, как чья-то рука схватила ее, стиснула в кулаке. Он не почувствовал, как у него вырвали из кобуры пистолет. Он не слышал звука удаляющихся шагов. Лежал лицом в сугробе.

«Сначала Лиза… теперь я… подворотня… та же самая…»

Дышать снегом, который лез в нос и рот, было невозможно, и он перестал дышать.

* * *

Нижний жилец вышел покурить в ту самую минуту, когда Ольга ворвалась как сумасшедшая в подъезд.

Фамилия жильца была Шумилов. Его, героического участника революции, тяжело раненного белыми контриками, подселили со всем семейством к вдове статского советника Куваева. Было это еще году в 18-м, в период первых уплотнений буржуев. Шумиловы заняли четыре комнаты из пяти, уплотнив статскую советницу до предела. Семейство было большущее, но не вредное. Фамилию свою оно, конечно, оправдывало как нельзя лучше, но зла старой мадам Куваевой не желало. Шумилов давал ей жмыха и селедки из своего пайка. Его жена держала квартиру в чистоте. Дети сразу стали звать статскую советницу бабушкой. Однако уживаться «с хамами» мадам Куваева нипочем не желала. Все попытки Шумиловых с нею подружиться доводили статскую советницу до сердечных припадков, которые очень скоро свели ее в могилу. А Шумиловы с тех пор так и проживали в квартире номер один в доме номер два по улице Варвар… ах нет, извините, не Варварской, а имени Веры Фигнер. Дочери участника революции выросли и разъехались по разным комсомольским стройкам, кто на Дальний Восток, кто на Урал, сыновья в 41-м ушли на фронт, и старшие Шумиловы ужасно застариковали. Больше шуму от них никакого не исходило, с верхними жильцами, особенно с тетей Любой, бывшей, как известно, отнюдь не дворянского происхождения, они всегда жили душа в душу, а Ольгу вообще считали героиней – особенно после ее возвращения из плавания на пароходе «Александр Бородин». Каждый раз, когда в госпиталь на улицу Гоголя приходил новый транспорт с ранеными, старики Шумиловы являлись к Ольге и просили ее проверить новеньких – нет ли там Левки или Глебки. Лев и Глеб были их двадцатичетырехлетние сыновья-близнецы, воевавшие один на Балтике, другой на Черном море. На счастье, пули фашистские их пока миновали, и Ольга с удовольствием докладывала Шумиловым, что Левка и Глебка в госпиталь не поступили, а все так же доблестно сражаются на Северном и Южном фронтах. За такие известия Шумиловы ее просто обожали и называли дорогой деточкой и милой девочкой.

Вот и сейчас Шумилов радостно воскликнул, увидав ее в скупом луче света, падавшем из его приоткрытой двери:

– Олечка, дорогая деточка! Добрый вечер. Что так поздно? С дежурства возвращаешься?

Ольга кивнула. Ее еще трясло после кошмарной встречи в подворотне. Вернее, после двух кошмарных встреч. Одна другой лучше!

– Добрый вечер, Северьян Прокопьевич, – проговорила она с некоторым трудом (губы так и прыгали). – Да, я с дежурства. А вы что, на улицу курить пойдете? Опять у Татьяны Федоровны астма обострилась? Может, зайти посмотреть, как она?

– Ничего, ничего, она уже спит, – успокаивающе махнул рукой Шумилов. – Сегодня хорошо дышала, пусть и ночку так же хорошо проспит. Я покурю на крылечке, чтоб дома ни дыминочки, ни табачиночки. Как там, Оленька, на улице, сильно студено? Неужели подморозило? Не вернуться ли мне за телогрейкой?

Шумилов шел курить в валенках и меховой жилетке, надетой на старый, штопаный-перештопаный свитер-самовязку. Лысина его была покрыта треухом. В таком виде он напоминал Ольге деда Щукаря из романа Шолохова «Поднятая целина». И она не могла сдержать улыбку, когда встречала Шумилова в его знаменитом щукаревском треухе.

Однако сейчас было не до улыбок. Она даже не вполне понимала, о чем спрашивает Шумилов.

– Что вы говорите?

– Холодно ли, спрашиваю, – благодушно повторил Шумилов.

– Ужасно холодно, по-моему, – сказала Ольга. – Оденьтесь потеплей, а то простудитесь!

И в эту минуту грохнуло – совсем близко, словно бы под самой дверью. Шумилов и Ольга уставились друг на друга испуганными глазами.

– Стреляют! Где-то близко! – пробормотали они хором.

Наверху распахнулась дверь, и на лестницу выскочила тетя Люба – Любовь Гордеевна Русанова – с коптилочкой в руках, облаченная в длинный стеганый атласный халат, принадлежавший еще Олимпиаде Николаевне Понизовской. За четверть века, минувшие после смерти хозяйки, халат значительно поистрепался, однако рукодельница тетя Люба очень ловко умела его залатывать, так что он выглядел еще вполне презентабельно, разве что топорщился кое-где, в тех местах, где заплаток стояло особенно много.

– Оля! – крикнула тетя Люба с ужасом, перегибаясь через перила, однако тут же увидела племянницу живой и здоровой, стоявшей рядом с Шумиловым, и несколько раз быстро перекрестилась: – Господи, Иисусе Христе, Матушка Пресвятая Богородица, святые угодники, спасибо вам, сберегли мою маленькую!

– Да ты что так перепугалась, тетя Люба? – растроганно посмотрела на нее Ольга. – Я – вот она, а стреляли-то где-то на улице.

– Не на улице, а прямо в подворотне! – воскликнула тетя Люба. – Оттуда так и полыхнуло! Я как раз к окну подошла, чтобы посмотреть, не идешь ли ты, а тут как грохнуло! Вся подворотня огнем осветилась, а мужчина, который там стоял, упал.

– Какой мужчина? – испуганно уставилась на нее Ольга.

– Ой, не знаю! – воскликнула тетя Люба. – Я испугалась – а вдруг Коля? Потому что он тоже был в шинели и фуражке. Правда, росту тот мужчина не такого высокого, как Коля. А Коля-то где же, Олечка, ну что ты его к нам не позвала, нельзя так с людьми…

Она не договорила. Племянница, взглянув на нее огромными, сплошь черными от испуганно расплывшихся зрачков глазами, отшвырнула в сторону портфель и вылетела из подъезда. Шумилов, покачав головой, подобрал портфель с торчащими оттуда Ольгиными вещичками (замки от удара лопнули и ручка отвалилась – не выдержал-таки портфель испытаний этого вечера!), подобрал выкатившуюся банку с тушенкой, вручил все добро тете Любе – и поспешил на улицу вслед за Ольгой.

И почти тотчас наткнулся на нее. Она стояла на крылечке, вцепившись в дверь подъезда, и мелко-мелко всхлипывала.

– Ну? Посмотрела, что там и как? – спросил Шумилов.

– Нет, – проскулила Ольга. – Мне страшно!

– Ладно, стой тут, я сам посмотрю.

Шумилов осторожно спустился с крыльца и, крепко ступая по наледям своими собственноручно и очень прочно подшитыми валенками, двинулся к подворотне, зачем-то высоко поднимая ноги.

Ольга как застыла на крыльце, так и стояла.

Шумилов сунул нос в подворотню и потоптался с ноги на ногу, вытягивая шею, словно пытаясь привыкнуть к темноте.

– Темнотища какая, – проворчал он. – Ни зги не видать.

И принялся шарить по карманам.

«Странно, – подумала Ольга. – А когда я там была, все было так хорошо видно! Я легко могла разглядеть его лицо. И выражение глаз… Или мне казалось? Нет, его глаза я видела, точно…»

Шумилов наконец достал спичечный коробок – великую драгоценность в военное лихолетье! И осторожно чиркнул спичкой.

Поднял ее повыше, вытянул руку, пытаясь осветить подворотню как можно глубже, но спичка погасла.

– Ой, – испуганно пробормотал Шумилов. – Мерещится мне, что ли?

– Что, что мерещится?! – испуганно, громким шепотом спросила Ольга.

– И впрямь лежит кто-то. Не ошиблась Любовь Гордеевна!

– Нет! – вскрикнула Ольга.

– Говорю тебе, лежит! – прошипел обиженный ее недоверием Шумилов. – И аккурат возле стены, где ту девушку убили. Помнишь, еще в 38-м? Ну, тебе ту историю лучше знать! – напомнил он Ольге, что в ее присутствии Верин убил незнакомую девушку пять лет тому назад.

В голосе Шумилова звучал намек, мол, тогда убийство при тебе произошло – значит, и теперь ты в стороне не должна оставаться. Опять же – санитарка. Какой-никакой, а все ж медицинский работник. Должна пойти поглядеть. А вдруг человек, который там лежит, еще жив?

– Ну что? – громким шепотом спросила тетя Люба, высовываясь из двери за спиной Ольги. – Живой там есть кто? Пойти звонить, что ли? Милицию вызывать или «Скорую»?

– Без милиции, кажись, тут не обойтись, – опасливо сказал Шумилов, вглядываясь в темноту. – Вроде как погоны блестят… или мерещится мне… Ну что ж за место такое проклятое, а?!

Ольга наконец-то решилась сойти с крыльца и медленно двинулась по двору.

– Оля, стой! – панически взвизгнула тетя Люба.

Но Ольга уже вошла в подворотню и присела над человеком, лежащим в сугробе вниз лицом. Тронула его за спину – рука мигом стала влажной от крови.

Ольга ахнула, рывком перевернула человека, уставилась в его облепленное снегом лицо.

Глаза Полякова были закрыты.

Ольга медленно зажмурилась, потом резко распахнула глаза, словно надеясь, что Поляков тоже откроет их.

Напрасно надеялась…

Она протянула руку и осторожно провела пальцами по его лицу, счищая снег. Щека была холодна, как лед. Но крепко сомкнутые губы чуточку дрогнули, когда Ольга коснулась их пальцами. Легкое, едва уловимое касание…

– Он жив, – прошептала Ольга. – Он жив.

* * *

Хосе убил свою Кармен в заснеженном лесу…

Сашка-парикмахер закинул голову Клавки назад, перерезал горло той же сточенной, но острой золингеновской бритвой – своим величайшим сокровищем! – которой брил щеки желающим в парикмахерской Пезмога (как расконвоированный, он имел право ходить из зоны в поселок в любое время дня), сунул бритву в снег, очистив лезвие, потом еще обтер полой ватника и сложил, спрятал в карман. Вернулся в бригаду и сел, бледный, около костра.

Перерыв кончился. Конвойный равнодушно поглядел на Сашу. Он видел, как к этому зэку прибежала девка, с которой тот хороводился, девка из женской бригады, обрубавшей сучья, а потом они вместе удалились в лесок. Дело привычное, начальство смотрело на такие штучки-дрючки снисходительно, сквозь пальцы. Посмотрел сквозь пальцы и конвойный.

Клавки хватилась Надя-Кобел, бригадирша, причем хватилась довольно скоро: обрубщицы сучьев шли с двух сторон поваленных лиственниц и сосен, параллельно, а тут посмотрела Надя – с одной стороны лежат голые стволы, а с другой – все в сучьях да ветках. Надя огляделась, вернулась к тому месту, оттуда бригада начала двигаться после перерыва, – Клавкин топорик так и торчал, воткнутый в ствол…

– Нюрка! – окликнула бригадирша Клавкину напарницу. – Где наша Кармен?

С легкой руки Александры Клавку называли только так.

– А хрен ее знает, – угрюмо пожала плечами Нюрка, которая этому прозвищу завидовала. – Мне своих дел хватает, некогда за ней смотреть.

Подруги-соперницы совсем недавно в очередной раз поссорились «насмерть», поэтому Надя понимающе кивнула и двинулась было дальше, но тут увидела, что у Нюрки руки трясутся и слезы на ресницах замерзают.

– Ну что? – спросила Надя самым грубым голосом, на какой только была способна.

Нюрка испуганно замотала головой.

Надя вцепилась в ее ватник, подтянула к себе и занесла правую руку, сжатую в кулак, над Нюркиным лицом. Нюрка вспомнила, как Надя как-то раз, еще в Котласском лагпункте, одним ударом загнала нос внутрь лица конвойному, покусившемуся на честь ее «игрушки» (и ей ничего за это не было, потому что урки стеной стали за Надю, а лагерное начальство побоялось связываться), тихонько взвыла от ужаса и принялась болтать что-то несусветное.

Надя, не дослушав, кинулась в лес. Нюрка села на комель листвянки и завыла уже в голос. Конвоир, с любопытством наблюдавший сцену, сразу почуял недоброе и помчался за Надей. Так, вместе, они и нашли мертвую Клавку, лежащую в окровавленном снегу.

Истоптанный снег, следы, ведущие прямехонько к тому месту, где работала мужская бригада, потерянный вид Сашки-парикмахера, а главное – его влажный, испачканный кровавыми полосами ватник – все это не оставляло сомнений в личности убийцы.

Надя завопила и кинулась на Сашку с кулаками, однако тут вперед вышел бригадир мужской бригады и буркнул что-то, конвойному непонятное и на нормальный человеческий язык непереводимое. Надю, впрочем, его слова отрезвили. Она опустила кулаки и, всхлипывая и матерясь, побрела в свою бригаду, предоставив конвоиру возиться с убийцей самому. Сашка, впрочем, не сопротивлялся и покорно позволил отвести себя в лагерь, посадить под замок в карцере, но не говорил ни слова.

Вообще все уголовные как в рот воды набрали, и сколько ни мурыжили их расспросами, а потом и допросами, никто не кололся.

Однако какой-то слух все же по лагерю пополз, и слух этот был страшен.

Когда весть об убийстве Кармен дошла до Александры, она отпросилась у доктора Никольского и побежала в столовую, где угрюмо стучала ложками по дну мисок женская бригада. Аксакова уже поела в санчасти (пусть той же неудобоваримой гороховой каши, но совсем в другой обстановке!) и просто подсела с краешку за стол рядом с Катей.

– Слышала уже? – пробормотала Катя, с отвращением глотая пересоленную кашу. – Вот так-то.

– Почему? За что? – всхлипнула Александра.

– Ну, говорят, приревновал, – буркнула Катя. – А еще говорят…

– Что?

Катя опасливо оглянулась и мотнула головой: к ним подходила Булька.

Булька была уркой из нового этапа. Марафетчица, марвихерша [15] . Вся как выточенная, темно-рыжая, с небольшими, но хорошенькими глазками, она была бы просто загляденье, когда б не портили ее тяжелые, по-бульдожьи обвисшие щеки. Потому и прозвали ее Булькой. Впрочем, эти щеки не помешали Наде-Кобел немедленно в Бульку влюбиться, как только та оказалась в бараке. Булька оказалась, как выражались поднаторевшие в таких отношениях урки, «обоюдной», поэтому и Наде ответила взаимностью, и в то же время продолжала хороводиться со своим кавалером, который пришел с тем же этапом и относился к «бабским шашням» снисходительно.

Вообще в то время по тюрьмам и лагерям сплошь и рядом пели частушку:

Ой, спасибо Сталину,

Сделал с меня барыню —

И корова я, и бык,

Я и баба, и мужик.

А что такого? Дело житейское!

Булька из влюбленной Нади веревки вила. Тишина в бараке нужна была Бульке лишь тогда, когда она хотела спать. Однако в нее словно мотор был вставлен: она могла спать всего два часа в сутки, а остальное время оставаться бодрой, оживленной и злой. Ее злило и раздражало все, что было для нее непостижимо, а пуще всего – чье-то спокойствие, уединение или раздумье. Все должно было делаться «толпой». Толпой ржать, толпой жрать. Ржать и жрать – это были любимые Булькины слова. Чтобы лишний раз поржать, она готова была на любые пакости.

С одним из этапов в Пезмогском лагпункте появилось несколько совсем стареньких священников и монашек, которым в мужском и женском бараках отвели свои «концы», чтоб могли держаться вместе. Старосты не перечили. В канун больших праздников священники и монашки пели тропари и кафизмы, женщины по вечерам вязали кружева, а днем сидели в подземных овощехранилищах, перебирая вечно сгнивающую до времени картошку. Мельников, человек вовсе даже не вредный, внимания на них не обращал никакого, песнопений будто и не слышал. С его легкой руки «служителей культа» никто не трогал и не задевал. «Святых» даже жалели, как убогих. Только Бульку словно бы ядовитый червь подгрызал.

В монашеском конце женского барака на самых крайних нарах жила болезненная Марфуша. У нее подозревали туберкулез и на работы ее не гоняли. Марфушин уголок барака был украшен бумажными цветами, вязаными салфеточками и прочими принадлежностями мещанского уюта, столь милого всякому женскому сердцу. Возле Марфуши иногда приходили «посидеть», как приходили «полежать» в санчасть. Булька Марфушу ненавидела и донимала ее тем, что украдкой рвала бумажные цветы и салфеточки в клочки. Марфуша, накрепко усвоившая, что бог терпел и нам велел, вздыхала, крестилась, бормотала: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас!» – и с необыкновенным прилежанием и скоростью возобновляла убранство своей «келейки», как она называла нары.

Булька дожидалась, пока Марфуша успокаивалась и обживалась, – и проделывала свои пакости заново. Все это устраивалось лишь для того, чтобы увидеть Марфушу смиренно стоящей среди обломков и обрывков своего мира и от души (вернее, от пуза, поскольку вряд ли Булька была наделена душой) поржать. Но настоящий приступ «ржачки» обуял Бульку, когда Марфуша как-то раз обнаружила под горкой своих изодранных сокровищ немалую кучу дерьма. Не изменив смиренного выражения лица и не подняв потупленных глаз, она все убрала, отмыла пол, но больше рукоделья своего не возобновляла. Легла и лежала, отвернувшись к стене и поджав колени. На другой день начала раздавать вещи и своим сестрам по вере, и другим женщинам. В основном политическим. К уголовницам не подходила, правда, Клавке что-то все-таки дала, как самой безвредной. Раздавала Марфуша все подряд, все нужное – носки, платки носовые, белье, мыло, зубную щетку и коробочку с порошком… Самовязаную кофту, очень теплую, подарила вечно зябнущей Кате Спасской, малый припас сахару и баночку с медом – Александре.

– Что ты, с ума сошла, Марфуша? – спрашивали ее, зная, как ужасно остаться в лагере без самого необходимого. Она только улыбалась невесело. А на другой день утром не поднялась по побудке. Умерла!

– Эта сучка ее в гроб загнала, – шептались женщины, однако никто не осмелился и слова сказать Бульке, которая вволю «поржала», слушая, как монашенки бормочут каноны над мертвой Марфушей. Надя ходила кругами, будто цепная собака, готовая всякому горло порвать за малое недоброе слово о Бульке. И тут-то стало понятно, что отныне хрупкое равновесие, установившееся еще в 41-м между урками и «литерными» и старательно поддерживаемое обеими сторонами, вовсе рухнуло.

Последний этап – это ведь была не только Булька. Это был и Мурзик. Александре казалось, что все еще пуще пошло наперекосяк даже в и без того перекошенном мире именно после прибытия Мурзика!

На самом деле Булька и Мурзик были только малой малостью. Теперь в Пезмог прибывали преступники уже нового, военного времени, окончательно утратившие страх перед государственной властью. Причем ярость урок обращалась не только против властей или «литерников», но и против самих себя. Агрессивность так и перла из них, словно пена из перестоявшейся, перепревшей браги.

Недели не проходило, чтобы в санчасть не приносили «резаных». Уголовники резали друг друга и даже себя. Просто так – в виде протеста против какого-нибудь действия начальства. Ранения были в большинстве случаев поверхностными, но очень кровавыми. Обыкновенно лезвием бритвы рассекалась брюшная стенка слева.

«Самореза» несли товарищи на носилках, сзади шел комендант, и пострадавший при каждом движении кричал: «Ах, мама родная!» Раскинутые руки бессильно свисали по сторонам носилок, и можно было видеть татуировки. Самой популярной среди них было сердце, пронзенное стрелами, похожими на дренажные трубки. Вокруг сердца шла надпись: «Не трожь его!» Ну и непременная надпись: «Кто не был, тот будет, а кто был, не забудет!»

«Самореза» уносили за пределы зоны, следом выходили доктор Никольский и операционная сестра Зинаида Викторовна (тоже ленинградская, недавно прибывшая). Остальные расходились, ругаясь или сочувствуя. Здесь даже не снисходили до обыкновенной пошлой лагерной мастырки: гвозди там глотать или утром, не чистя зубы, поковырять в них иголкой, а потом, надув щеку, проколоть ее: к вечеру с распухшей щекой, температурой и подозрением на свинку можно угодить в санчасть. Или можно замастырить гонорею, сунув в канал члена кусочек хозяйственного мыла…

Нет, на такую ерунду времени не тратили. Пластались почем зря, себя не щадя.

Случаев становилось все больше. А что? Кровь человеческая, жизнь человеческая вовсе обесценивались. Случалось, убивали за одно неосторожно сказанное слово.

Мельников ничего не мог поделать. Ходили слухи, что урки ему пригрозили: «Пикнешь против нас – Капитолину твою проволочем через строй, еще рад потом будешь, если жива останется». Теперь Мельников был озабочен только тем, как бы сплавить Капитолину на «материк», но она нипочем не хотела уезжать, пока в Пезмоге оставался доктор Никольский.

Запутавшись в своих семейных делах, Мельников медленно, но верно утрачивал власть в лагпункте (его все чаще между собой называли «обсос», а что-то более презрительное для начальника трудно было придумать), и на его заступничество в случае чего никакой надежды не могло быть.

Именно поэтому сейчас Александра и Катя замолчали, увидев, что к ним приближается Булька.

* * *

Исчезнувший мир вернулся через легкое прикосновение. Через мгновение Георгий Смольников осознал, что это не прикосновение, а запах. Пряный и сладковатый одновременно, спокойный – и возбуждающий, острый – и словно бы бархатистый. Он мягко вливался в ноздри, ласкал сомкнутые веки и даже, чудилось, ерошил волосы. Что же это за запах такой?

Смольников открыл глаза. Он лежал неподвижно, на спине. Тела своего он не чувствовал – вернее, чувствовал не свое тело, а какую-то каменно-тяжелую колоду, повернуть и даже чуть поколебать которую он не мог. Точно такой же неподъемной была голова. Все, на что был Смольников способен, это открыть глаза и вдыхать непонятный запах.

Поскольку он не видел ничего, кроме какой-то мутно-белесой полосы, нависшей над глазами, он решил их снова закрыть. Куда лучше было лежать в темноте и вдыхать аромат. Он опустил веки и только собирался вздохнуть поглубже, как послышались какие-то неприятные, тупые громкие звуки, которые сменились звуками громкими и даже пронзительными.

Смольников не сразу, но вспомнил, что эти звуки означают. Первые были – шаги. Вторые – голоса. Потом Смольников понял, что один голос принадлежит мужчине, а второй – женщине. Он даже вспомнил значение и смысл слов! Вообще мир возвращался даже чрезмерно быстро. Мог бы и повременить.

– Глаза закрыты, – проговорил мужской голос. – А, тетя Фая? Вам не показалось?

– Только что были открыты, честное слово, Сергей Сергеевич! – зачастил голос женский. – Честное слово, мне не показалось!

– Товарищ майор, – проговорил мужской голос.

Ага, понял Смольников, значит, тут, кроме Сергея Сергеевича и тети Фаи, есть еще какой-то товарищ майор… А почему он молчит?

– Товарищ майор, – повторил Сергей Сергеевич, – товарищ Поляков, если вы меня слышите, откройте глаза.

«Интересно, – подумал Смольников, – а почему майор Поляков лежит с закрытыми глазами?» И внезапно, будто его ударили, он осознал, что это он – майор, который лежит с закрытыми глазами, это его просит Сергей Сергеевич открыть глаза, и это он – Егор Поляков, никакой не Георгий Смольников. От мысли такая боль ударила в левую сторону тела, что стон сорвался с его губ. Мучительное ощущение… почти невыносимое!

Пытаясь как-то пережить ужасный миг, он зажмурился еще крепче, стиснул зубы, давя стон. Вдруг новая догадка явилась ему: да нет, все не так страшно, на самом-то деле он – Георгий Смольников, но все думают, что Егор Поляков.

Почему они так думают? Наконец он вспомнил. Единственное, чего он не помнил и не понимал, – почему лежит здесь. И, кстати, где это – здесь?

Он задумался. Но толку от раздумий не было никакого. Может быть, Сергей Сергеевич подскажет? Или тетя Фая?

Боль тем временем не то чтобы прошла, но сделалась терпимой. Не то чтобы терпимой, но… Короче говоря, она вся скукожилась в левой части тела, не разрывая на части мозг и не комкая сердца. Веки тоже перестали дергаться и расслабились. Смольников (нет, Поляков, Поляков, Поляков!) смог их приподнять.

– Ага! – радостно воскликнул женский голос. – Я же говорила!

Поляков повел глазами и увидел женщину лет шестидесяти, темноглазую, круглолицую и румяную. На ней был белый халат и косынка, из-под которой виднелась полоса темных волос с сильной проседью. В ушах поблескивали дешевенькие голубенькие сережки.

– Нагляделся? – улыбнулась женщина. Очевидно, она и была тетей Фаей. – А теперь на доктора посмотри. Вон туда, влево!

И она показала пальцем.

Поляков послушно перевел взгляд в том направлении. Хорошо, что она показала пальцем. Пока что он еще не вспомнил, что такое влево, а что – вправо.

Налево стоял мужчина лет сорока, больше похожий на какого-нибудь героического комкора из фильма о Гражданской войне. Правда, в отличие от комкоров он был не в гимнастерке с портупеей, а в белом халате, туго обтянувшем богатырскую грудь, и в белой шапочке, надвинутой на лоб. Значит, мужчина – доктор. И зовут его, конечно, Сергей Сергеевич.

«Ишь ты, не разучился мыслить логически», – подумал Поляков.

– Отвыкли от людей? Ну еще бы, – сказал Сергей Сергеевич. – Неделя без памяти – пожалуй, многовато для такого пустяшного, по большому счету, ранения. И травмы головы не было. Совершенно непонятно, почему никак не возвращались в сознание.

«Просто не хотел», – подумал Поляков, но ничего не ответил.

– Как вы себя чувствуете? Что беспокоит? В вас стреляли, вы помните? Плечо болит? Болит, конечно, но ничего, я сейчас скажу вам укол сделать, и все сразу… – быстро говорил Сергей Сергеевич, но Поляков поморщился от ненужных звуков и пробормотал:

– Пахнет… что?

– Где? – удивился Сергей Сергеевич.

– Да это герань, наверное! – воскликнула тетя Фая. – Вот, геранька у вас стоит, посмотрите!

И она поднесла чуть ли не к лицу Полякова узенькую стеклянную вазочку – прямую, прозрачную, больше похожую на подставку для карандашей, – в которой стояли три цветка: красный, белый и розовый.

– Герань, – повторил Поляков, который вдруг перестал ощущать и боль, и вообще все на свете. Осталось только это волшебное, ароматное, немыслимое слово – герань…

– А что? – забеспокоился Сергей Сергеевич. – Беспокоит запах? Убрать цветы?

– Нет, – резко сказал Поляков. – Нет. Оставить!

Слов было слишком много, он устал и умолк.

– Ну, поставьте снова на тумбочку, – смягчился Сергей Сергеевич. – А кто ее вообще принес, эту герань?

Тетя Фая равнодушно пожала плечами: не знаю, мол.

Она знает, почему-то подумал Поляков. Знает, но не хочет говорить! А он должен узнать. Немедленно!

– Где я? – с усилием выговорил он.

– Вы в областном военном госпитале, в Энске, на улице Гоголя. Понимаете?

Поляков не мог кивнуть и опустил веки.

– Товарищ майор, вам плохо? – обеспокоенно спросил Сергей Сергеевич.

Поляков молчал. На самом деле вопрос: «Где я?» – означал: «Кто принес сюда герань?» Сергей Сергеевич ответил на вопрос.

Полякову вовсе не было плохо. Ему просто нужно было… подумать.

– Товарищ майор, вы меня слышите? – снова заговорил Сергей Сергеевич. – Подполковник Храмов просил немедленно поставить его в известность, когда вы придете в себя. Как вы думаете, сможете поговорить с ним завтра? Или лучше попозже?

– Нет, – снова открыл глаза Поляков. – Завтра.

С подполковником Храмовым встречаться не слишком-то хотелось. Но встретиться было необходимо. «В вас стреляли, вы помните?» – спросил Сергей Сергеевич. Да, он помнил. А также помнил, где это произошло и все, что выстрелу предшествовало. Именно поэтому с Храмовым следовало увидеться как можно скорее. Иначе он мог такого натворить…

– Я позвоню ему сейчас же, – сказал Сергей Сергеевич и шагнул в сторону, взявшись за ту белесую завесу, которая маячила перед глазами Полякова, отгораживая его от мира. Оказывается, она была самой обыкновенной простыней, которой был завешен угол в палате. Поляков успел увидеть спинки других кроватей, лежащих на них людей, тумбочки, стоящие в проходах.

– Погодите, – сказал он. – Помогите мне встать. Мне нужно…

Он замялся.

– Вста-ать? – протянул Сергей Сергеевич, оборачиваясь к нему и качая головой. – Вы куда собрались? В уборную, что ли? И думать забудьте. В ближайшие два-три дня ваш удел – судно. Даже не вздумайте вставать! Вам, конечно, повезло, удар пули был ослаблен, она ударилась о ремешок портупеи, оттого и скользнула, и пошла вверх, от сердца, но все же, сами понимаете, рана есть рана. Да и, пока доставали пулю, пришлось поковыряться, так что…

– Какой калибр? – быстро спросил Поляков.

– Что? А, калибр! – кивнул Сергей Сергеевич. – Шесть и тридцать пять. В вас стреляли, судя по всему, из «браунинга».

– Ничего себе! – пробормотал Поляков.

– Что? – взглянул Сергей Сергеевич. – Ну, может быть, я и ошибаюсь. Вам лучше с подполковником Храмовым говорить, а не со мной. Тетя Фая, позовите санитарку.

Поляков дернулся.

– Да что я, сама не смогу ему судно дать? – проворчала тетя Фая. – Дурное дело не хитрое.

И она достала из под кровати белую эмалированную посудину со странным отростком.

– Ну, ну, не зажимайся, – сказала тетя Фая по-свойски, поднимая с Полякова одеяло. – Небось я вашего брата повидала и нагляделась на все, чем вы богаты и чему бабы рады… А у меня сыновья твоих лет, оба уже семейные, и внуков народили, прежде чем на фронт ушли, так что смотри на меня как на мамашу. А коли не хочешь смотреть, и вовсе зажмурь глаз.

– Один? – просвистел Поляков сквозь стиснутые зубы.

Тетя Фая хохотнула, осуществляя нехитрые манипуляции с его телом:

– Ну, коль шутить способен при таком деле, значит, скоро урильник тебе не понадобится.

Наконец она ушла. Поляков, переживая невиданное унижение, лежал на спине и шепотом матерился сквозь стиснутые зубы. Наконец на душе стало чуть легче. Может быть, оттого, что он опять начал ощущать аромат, который испускали три цветка – алый, розовый и белый?

Вдруг ему показалось, что аромат ослабевает. Может быть, цветы увяли? Может ли так быстро увянуть герань? Он попытался повернуть голову, но герань стояла слева от него. Плечо заболело так, что Поляков захрипел. Подождал, пока приступ утих, снова начал поворачивать голову. Снова захрипел. Наконец не выдержал, решил немножко отдохнуть, а потом продолжать попытки. Закрыл глаза и не заметил, как уснул.

* * *

– Слышь, Маманья, – сказала Булька, низко наклоняясь к сидящим женщинам, так что ее щечки еще сильней обвисли, – в санаторий когда пойдем? Я хоть сейчас готовая.

– А разве сегодня твой черед? – неприязненно глянула Александра. – Вроде бы Соска должна была идти.

И мысленно выругала себя за то, что назвала Сусанну Якимову не по имени, а кличкой, которую пришлепнули ей в бараке, словно клеймо.

Вообще теперь почти никого не называли по именам. Булька этого не выносила! Политические еще держались, но только в разговорах между собой: если Надя-Кобел слышала обращение по имени, она, чтобы угодить своей ненаглядной «игрушке», начинала страшно ругаться матом, а могла и отвесить такую оплеуху либо затрещину, что ослушница долго ходила потом с синяком, по-лагерному – с фингалом. Но от своего имени Надя отказываться не собиралась, и даже непременный эпитет, выказывающий род ее пристрастий, можно было не употреблять.

– А твое какое подзаборное дело, Маманья? – удивилась Булька. – Тебя что, гремлом поставили? Знай простынки стели на вертолет.

Булька вообще-то говорила довольно чисто: насколько могла, конечно, насколько хватало ее словарного запаса. Она почти не употребляла блатных выражений, этой знаменитой «музыки», «фени», продраться сквозь смысл которой не всякому было под силу. Но все же вполне удержаться от них не могла. Но сейчас ее что-то несло.

Впрочем, слова были самые простые, обиходные и давно привычные: гремло – часовой, вертолет – топчан. Все понятно!

– Слушай, – сказала Александра. – Мне, конечно, все равно, и если ты поменялась с Сусанн… то есть Сос… в общем, если вы с ней поменялись, то ради бога. Только пусть мне об этом Надя скажет. Чтоб потом не сва&#769;рились.

– Потом будет суп с котом, ясно? – усмехнулась Булька. – Надя ей скажи, главное! Больше Наде делать нечего, с тобой талы-талы разводить из-за всякой тартарки.

Помнится, услышав первый раз слово «тартарка», Александра решила, что это просто обмолвка, вместо «татарка». Потом она узнала, что «тартар» «на музыке» – еврей.

– Сусанна не еврейка, – уточнила она и почувствовала Катин валенок, проехавшийся под столом по ее ноге. Кивнула легонько: не тревожься, мол, я все понимаю, я сдержусь!

– Что-то ты, Маманья, развякалась не по делу, – нахмурилась Булька, – или на кон хочешь?

«Куда?» – хотела спросить Александра, но сочла за благо промолчать, опасаясь услышать более известное трехбуквенное слово.

– Надя тебе скажет, что я на крест сесть хочу, остохренело мне в лес таскаться, – продолжала Булька. – Так что санаторий – самой собой, в довесок, а главное – крест.

Значит, Бульке приспичило отдохнуть на больничном…

– Булька, ты прекрасно знаешь, что это от меня не зависит. – Александра старалась говорить как можно спокойней. – Все больничные листы проходят через доктора Никольского.

Булькины глазки сузились, она приоткрыла маленький ротик, и Александра тихо вздохнула, представив, сколько разных слов услышит сейчас… А все-таки поганая «феня» имеет и свои преимущества для непосвященного: не понимаешь, как тебя оскорбляют и сколь далеко посылают. Однако Булька, против ожидания, не разразилась бранью, а только усмехнулась:

– Ну, к лепиле так к лепиле, он Наде не откажет, не гуж какой-нибудь.

Конечно, Никольский не дурак, мысленно согласилась Александра, только вряд ли Булька от него так уж запросто дождется освобождения от работ, и Надя для него не авторитет. За такие штуки врачей очень строго наказывают, всем же хуже будет, если Никольского упекут в карцер или переведут на другой участок.

– Ну чо, слышали, тетьки: Сашка кокнул Кармен? – спросила Булька как ни в чем не бывало. – Вон как бывает в жизни, да? «Люди завидовать стали, разбили семейный покой!» – пропела она строку из блатной песни. – Кому не по нраву пришлось, что Кармен давала другому? Кто Сашке насвистел?

Глаза ее блестели так весело, что Александра отвернулась. Подумала: «Да ведь и ты могла, с тебя небось станется!»

– Эй, тетьки, ладно, не гните шеи, – вдруг улыбнулась Булька. – Вы-то пока еще живы! Может, еще и поживете в свое удовольствие. Лучше вот что скажите: у кого-нибудь из вас лакши не завалялись?

– Лакши? – переспросила Катя.

– Ну да, – Булька перебрала пальцами, словно раздавала карты. – Листики, картинки! Цвет-нецвет-полуцвет… [16]

– Какие у нас листики, ты что, Булька? – пожала плечами Катя. – Это ж запрещено. За них можно и…

– Ну, что? – перебила Булька. – Что можно? На луну за них не пойдешь, а чего еще бояться? Если заловят, в кандей смотаешься, дело привычное. Подумаешь, запрещено, в мужских бараках вовсю мечут. Только и слышно – честная карта, подкованная карта, очко, накинь, четыре сбоку – ваших нет! – Она усмехнулась. – А почему нам не перекинуться? Лакши – это клево, если, конечно, не пасьянсы какие-нибудь глупые раскидывать, а играть под очко или на три косточки.

«Так, – мысленно переводила Александра, – на луну идти – получить расстрельную статью, кандей – карцер, честная карта – некрапленая, подкованная – наоборот, клево – хорошо… А что такое на три косточки? И – играть под очко? Небось гадость какая-то?»

– Чьи косточки-то? – не поняла и Катя. – И зачем на них играть?

– А просто так, для веселухи, – пожала плечами Булька. – Чтоб время провести.

Александра посмотрела на Бульку искоса. Она понять не могла, какого черта к ним привязалась эта прошмандовка. Более подходящее слово для нее трудно было подобрать. Ну, годилось еще лярва, курва и стерва. Жаль, никогда не хватит смелости Бульку в глаза так назвать. Ни у Александры не хватит, ни у Кати.

– Ох и простые вы, подруги, – вдруг сказала Булька с оттенком жалости. – Простые, как задний мост…

Александра только вздохнула громко. Катя взялась двумя руками за миску, на дне которой еще оставалась каша.

– Слушай, ты, ковырялка поганая, – сказала негромко, не глядя на Бульку. – Сама ты задний мост, поняла? Отвяжись, а то я сейчас миску в твою рожу воткну, да еще и кулаком постучу, чтоб получше отпечаталось. Так разукрасишься, что надолго твой задний мост будет краше, чем рожа!

Булька даже глазки вытаращила!

– Да ладно… – пробормотала изумленно. – Ишь, распыхтелись, клизмы несчастные…

– Что? – приподнялась Катя.

Булька отскочила от стола, зыркнула исподлобья и пошла к раздаточному окошку.

– Слушай, она испугалась… – изумилась Александра. – Честное слово!

– Теперь Надьке нажалуется, – вздохнула Катя. – Но я уж больше не могла ее терпеть, пакость такую. Кстати, знаешь, кто такие клизмы? – с отвращением спросила она

– Догадываюсь, – вздохнула Александра. – Синоним – старые клячи, да?

– Ну.

– Да и что? Разве это не так, на самом-то деле? Мне сорок четыре, тебе тоже. И никому мы не нужны. Твой муж расстрелян, мой… ну, думаю, мой еще раньше в могилу лег. Лагерь из нас вообще все женское выбил. Клизмы и есть…

– Саша, какую ты чушь несешь! – злобно поглядела на нее Катя, которая, хоть и похудела, и постарела, а все ж не утратила своей мрачной, чуточку цыганской красоты. – Вон тот седой, который знай в санчасть таскается, он что, только на примочки ходит? Небось на тебя глядит, не оторвется!

Александра только головой покачала. Седой – это был Мурзик. Ясное дело, он ходил в санчасть не только ради примочек, но в том-то и состоял весь ужас. Никому, даже Кате, самому близкому ей здесь человеку, даже под страхом смерти не рассказала бы Александра, что ходит Мурзик в санчасть и «глядит, не оторвется» только для того, чтобы внушать ей страх. Напоминать, что ее брат Шурка оговорил его, написал на него донос, упек на нары. Из-за Шурки его били смертным боем, превратив крепкого и красивого мужика в развалину. Ну, предположим, седеть он еще раньше стал, еще в 14-м, но тогда волосы его были – соль с перцем, густые, волнистые, а сейчас висят на голове какие-то белые охвостья… Да еще чуть не умер из-за флегмоны, которую в лагере подцепил… И тоже, по его мнению, виноват Шурка Русанов. Умом Александра понимала, что Мурзик достоин всего, что получил, но сам факт, что брат предал человека, который в его доме пил и ел, который как мог когда-то помогал их семье, который считал себя своим в доме Русанова… Это было невозможно представить. Причем если бы Шурка расквитался с Мурзиком за убитого им Смольникова, за Охтина, за Настену из Доримедонтовки, за все черное прошлое, – то еще ладно. Но Александре невыносимо было думать, что Шурка выдал его от страха, под побоями, выдал не со зла, а просто так – лишь бы от него отвязался какой-нибудь беспощадный следователь с крепкими кулаками, которому позарез нужно было выполнить план по разоблачению энного количества врагов народа. И теперь ее любимый «песик-братик» тянет каторжную лямку где-нибудь на Соловках, на Колыме или еще где и думает, не может не думать, что вдруг да настанет день, когда выйдет он на свободу, и пройдет по любимому городу, по улице Покровской или Варварской (плевать, что они теперь называются иначе, погано называются, они ведь по-прежнему Покровка и Варварка!), и вдруг столкнется с седым, беззубым, синеглазым стариком, который скажет ему: «Будь ты проклят, Шурка Русанов!» И плюнет ему в лицо…

И будет иметь право так поступить.

– Ох, – простонала Александра. – Ох, господи…

* * *

– Значит, ничего? – спросил Храмов. – Совсем ничего?

Спрашивал он раз, наверное, в десятый. А может, и в тридцатый.

И Поляков – раз, наверное, в десятый, а может, и в тридцатый – ответил:

– Ничего.

И оба замолчали.

Столь глубокомысленный диалог означал, что Храмов хочет знать, не помнит ли майор Поляков хоть чего-то, что предшествовало тому выстрелу в подворотне. А Поляков уверяет: нет, мол, не помню!

– Ну хоть зачем тебя в ту подворотню понесло, помнишь? – безнадежным голосом спросил Храмов, не замечая, что перешел на «ты». Поляков чуть поморщился, но ничего – стерпел. – Может, заметил там что-то подозрительное?

– Да говорю же, что нет! – уже сердито проговорил Поляков. – Я и не заходил туда.

– Тебя нашли лежащим в сугробе в подворотне. Шага три от входа.

– Ну, может, меня подстрелили на улице и заволокли туда, когда упал.

– Не получается, – покачал головой Храмов. – Если бы ты упал на улице, ударился бы головой о наледь. Хоть какой-то след остался бы, а вернее, ты расшиб бы лоб. Сотрясение мозга могло быть. Ничего подобного. Но у тебя шинель справа была запачкана известкой, да и волосы – тоже. Значит, тебя после выстрела шатнуло вправо, и ты, падая, крепко обтер головой и плечом стенку подворотни. Она в незапамятные времена была побелена, остатки извести там еще сохранились, их ты на себя и принял, когда навалился на стену. Потом соскользнул в сугроб. Лежал лицом вниз, когда тебя нашли.

– Кто? – быстро спросил Поляков.

– Шумилов Северьян Прокопьевич, бывший рабочий с «Красной Этны», и его соседки, Русанова и Аксакова. Аксакова и Шумилов слышали выстрел, когда стояли в подъезде и разговаривали. Аксакова только что вошла в дом, Шумилов собирался выйти покурить. Остановились, тут и раздался выстрел. А Русанова из своего окна фактически видела, как в тебя стреляли. Видела силуэт мужчины в шинели и фуражке. Видела, как мужчина покачнулся и упал после того, как у него за спиной что-то вспыхнуло и грохнуло.

– Вспыхнуло и грохнуло, – задумчиво проговорил Поляков. – Ну, Русановой могло и померещиться. Я так вот не припоминаю, чтобы заходил в подворотню…

– А мне кажется, что у тебя просто провал в памяти, если не что-то похуже, а Русановой-то как раз ничего не померещилось.

– Ну ладно, – устало проговорил Поляков. – Пусть так. Пусть я туда заходил. Может быть, у меня была в том нужда.

– Какая? – так и подался к нему Храмов.

– Естественная! – прошипел Поляков. – Шел, шел, захотел отлить, свернул в подворотню… С тобой такого никогда не случалось?

Храмов не заметил, что Поляков тоже перешел с ним на «ты». А Поляков подумал, что так даже удобней – на «ты».

– Случалось, – согласился Храмов. – Только в меня за это не стреляли.

– А мне не повезло, – проворчал Поляков. – Может, дворник шибко возмутился?

– Сдурел, какие в наше время дворники? – искренне удивился Храмов. – А кстати, как ты вообще оказался на Фигнер? Ты ведь живешь на Грузинской. Чего тебя понесло невесть куда?

– Да ну уж, невесть куда! Скажешь тоже! Прошвырнулся немного по Звездинке, потом по Дзержинского, только начал поворачивать по Фигнер на Свердловку, а тут…

– Что? – резко спросил Храмов.

– Ну, это… не помню дальше.

– Ладно. Не помнишь, – покладисто кивнул Храмов. – Не помнишь так не помнишь. А скажи, ты никого не заметил, кто бы прямо перед тобой зашел в подворотню?

– Да вроде не видел никого, – ответил Поляков, для начала очень натурально изобразив раздумья. – А что такое?

– Да то, что Аксакова, та, что тебя потом нашла, вошла в свой подъезд минуты за три, максимум – за пять до того, как в тебя выстрелили. Ты не видел, как она входила? Одна она была или нет?

– Не видел я никого, – буркнул Поляков.

– Странно, – пожал плечами Храмов. – Потому что она тоже «прогуливалась» после дежурства. И тоже шла в обход, по Звездинке, потом по Студеной и по улице Дзержинского, хотя обычно идет домой от госпиталя дворами до Свердловки. Вы как будто сговорились с ней в тот вечер прогуляться. Правда?

– Нет. Неправда, – твердо сказала Поляков.

И отвел глаза, посмотрел на тумбочку.

Сегодня он уже мог чуть поворачивать голову. Самую капельку, но все же видел герань. И первое, что сделал, проснувшись, на нее посмотрел. Герань осыпалась. Лепестки горкой валялись на тумбочке, а на зеленых веточках оставались две-три нераспустившиеся красные почки.

В палату вошла сестра – очень хорошенькая брюнетка с синими глазками. То, что она именно брюнетка, легко мог увидеть каждый, потому что косая челка была выпущена из-под накрахмаленной косынки. Глазки же ее синие мгновенно начали кокетливо косить при виде Полякова. В принципе Поляков привык, что подобным же непостижимым образом начинали вести себя глаза буквально всех молодых женщин, которые только попадались ему на жизненном пути («Кроме одной, – немедленно уточнил он для себя, – кроме одной!»), и давно перестал обращать внимание на это явление.

– Доброе утро, товарищ майор! – весело сказала сестра. – Я сестра Евсеева, но меня все зовут просто Валечка. Проснулись? Суденышко желаете? Я сейчас пришлю санитарку. А потом умываться и завтракать, да? С непривычки трудно будет кушать лежа, но я вас покормлю сама. Как маленького мальчика, да? – игриво блеснула она глазами.

– Цветы, – прервал ее Поляков, который всякий дамский штурм унд дранг просто на дух не переносил, – они…

– Откуда здесь мусор? – возмутилась Валечка. – Надо немедленно убрать! Санитарка! – крикнула она. – Здесь нужно убрать. Что за свинарник тут развели?!

Поляков посмотрел на нее с некоторым любопытством. Не то чтобы он часто лежал в больницах (впервые в жизни, сказать по правде), но все же бывал в них, навещая приятелей, читал что-то о больницах в книжках, Вересаева, там, или Чехова, и твердо запомнил, что там к персоналу обращались несколько иначе. Сестер – да, их звали просто «сестра», «сестричка». Но просто так кричать – «санитарка»!.. Тем более что Валечка видит ее в палате, ту санитарку. Тем более что знает, как ее зовут. Синеокая красотка не больно-то вежлива. А впрочем, дело не в том. Похоже, она недолюбливает санитарку, вот и не хочет звать ее по имени. Ну хоть по фамилии назвала бы!

И Валечка незамедлительно исполнила его желание, заорав с нотками фельдфебеля:

– Аксакова! Ты чего там копаешься?!

Из-за простыни появилась Ольга.

– Здравствуйте, товарищ майор, – сказала тихо, но на Полякова не глядела. – Что нужно убрать?

Он ничего не успел ответить – был ошеломлен тем, какое бледное у нее лицо и какие тени под глазами. Да еще и жилка синяя у брови колотится. Кудрей не видно, косынка впивается в кожу, так туго завязана.

«Да, – подумал Поляков, – да… Вот уж в самом деле…»

Мысли были неопределенные, ему самому непонятные. В любом случае – додумать свою думу он не успел, потому что Валечка снова заорала:

– Что, не видишь, мусор? Откуда тут вообще какие-то обломки цветочные?

Ольга молча собрала цветы в горсть, взяла вазочку, сделала шаг за занавеску. И тут у Полякова прорезался голос:

– Погодите. Оставьте вазу. Принесите другие цветы.

Ольга наконец-то взглянула на него, но не в глаза, а так, по одеялу скользнула взглядом, он остановился где-то на уровне подбородка Полякова, тихо уронила:

– Хорошо.

Поставила вазу на место, зашла за простынку, а когда вернулась, руки у нее были пустые. Наверное, выбросила герани в мусорное ведро.

– Быстренько подай судно товарищу майору, – распорядилась Валечка, – а я пойду за завтраком.

Однако не тронулась с места.

Ольга наклонилась под кровать и достала эмалированную посудину. Стояла, держа ее в руках, и даже руки у нее были красные, что уж говорить о лице…

– Ну давай, – нетерпеливо сказала Валечка. – Что встала, учить тебя, что ли? Подними одеяло, потом бедра раненого, подсунь под них судно, а мочеприемник между ног.

– Я сам, – глухо сказал Поляков.

– У вас не получится, – наставительно сказала Валечка. – Санитарка вам поможет. Ну что ты копаешься, Аксакова?

Ольга закрыла глаза, потом снова открыла и приподняла было одеяло.

– Оставьте! – рявкнул Поляков, ужасаясь того, что&#769; она сейчас увидит там, под одеялом. – Я сам, говорю же!

Он представил, что она обнимет его, как обнимала тетя Фая, как приподнимет, как подсунет под него эту эмалированную гадость, а потом аккуратно возьмет за то, за что брала тетя Фая.

Но тогда ему было все равно, как и за что его берет и трогает тетя Фая. Она была медсестра. Просто медсестра. А тут…

– Я сам!

И он резко отодвинулся.

– Ты совершенно криворукая, Аксакова, – с отвращением сообщила Валечка. – Давай-ка я сама все сделаю. А вам совершенно нечего стесняться, товарищ майор, это ведь такое обычное дело, а что естественно, то не безобразно.

И она присела на край кровати и уже схватилась за одеяло…

– А ну пошла вон, сука, – глухо сказал Поляков. – И если ты еще раз сюда подойдешь, я добьюсь, чтобы тебя вышвырнули из госпиталя и отправили на фронт. Вон пошла! – рявкнул он так, что голоса раненых, слышные из-за простыни, затихли.

Валечка вылетела из закутка, даже свист какой-то пронесся. Или Полякову померещилось?

Ольга тихо ахнула, стиснула судно, прижала к груди.

– Ну, что стали? – прошипел он. – Что так смотрите? Грубо, да? Да пошла она… Вы разве не поняли, она хотела посмотреть… хотела посмотреть, как нас будет корежить!

– Корежить? – повторила Ольга со странным выражением.

– Ну да! Что вас, что меня!

– Почему? – с изумлением сказала Ольга. – Меня не будет. Это же самое обычное дело – дать судно раненому. Вы думаете, мне что, мне противно, что ли? Глупости какие.

– Думаю, что противно, – мрачно буркнул Поляков. – Вам противно дотронуться до меня.

Она мотнула головой. Стояла молча, прижимая к себе дурацкую посудину, как… как что-то дорогое.

– Оставьте его, – устало сказал Поляков. – Я сам. А вы лучше пойдите принесите цветы.

– Я… я только завтра смогу, – пробормотала Ольга.

– Почему?

– Ну… так. Дел много.

И Ольга решительно шагнула к Полякову, приподняла за бедра, чуть повернула, просунула под него судно и уже собралась откинуть и одеяло, но Поляков вцепился в него, как… ну, видимо, как утопающий в соломинку, другого слова не подберешь.

– Дальше я сам. Вы уйдите пока! Пожалуйста!

Ольга кивнула:

– Я за водой. Умыться вам.

– Ладно.

«Карты, – говорил дядя Гриша. – Мы карты. Нас тасует судьба. Как хочет тасует!»

«И правда, – думал Поляков, лежа на судне, согнув ноги в коленях. – Бубновая дама, трефовый король! А между ними – червовая девятка. Вот такой расклад вышел…»

Ольга вернулась, судно убрала, почти не коснувшись Полякова, потом присела рядом и осторожно обтерла его лицо краем влажного полотенца.

– Вам нужно побриться. У нас есть санитар, который это очень ловко делает. Он раньше парикмахером служил. Хотите, позову? – робко спросила она.

Поляков провел ладонью по лицу. Шелестело, шуршало, но уже не кололось.

– Жуть… ох, я бородатый, как старый дед… да, позовите санитара.

– Завтрак! – зычно выкрикнул кто-то. – Разбирайте миски, товарищи офицеры!

Появилась другая девушка, беленькая, славненькая такая:

– Я к вам, товарищ майор. Кушать будем? Оль, а ты убери, пожалуйста, там за младшим лейтенантом, ну, за новеньким. Ему что-то худо. Рвет его.

Ольга вышла молча, не взглянув больше на Полякова.

А он вдруг подумал: «Если бы ее мать не пошла тогда на Петропавловское кладбище, Ольга сейчас не урильники бы разносила, не блевотину бы вытирала. И правда, работала бы в школе. Историком была бы. Она бы вышла замуж, очень может быть, за того самого летчика, который, очень может быть, и выстрелил мне в спину… А я бы не понял… я бы до сих пор не знал, что она для меня значит! Что она для меня значит – всё! А я для нее? Если принесет герани сегодня, то…»

Он и сам не мог бы сказать, что такое – «то».

День тянулся.

Герани не появились. Ольга больше к нему не заглядывала. Приходила другая санитарка – немолодая изможденная татарка Земфира.

Поляков все ждал, а герани все не было.

Вот и теперь, когда пришел Храмов и начал донимать его опасными беседами, он то и дело косился на тумбочку, как будто надеялся, что герани там каким-то образом возникнут.

Напрасно!

Между тем Валечка Евсеева со страшной скоростью, раскрасневшись, бегала по всем четырем этажам госпиталя, заглядывала во все закоулки и смотрела на все подоконники. Наконец в столовой «для ходячих» на третьем этаже она нашла то, что искала: куст герани, щедро усыпанный пышными белыми гроздьями.

Кинулась к нему и, пользуясь тем, что рядом никого не было, быстренько обломала все цветущие ветки до последней. Неподалеку стоял мусорный бак. Очень кстати пришелся!

Валентина отряхнула руки, да еще и о халат вытерла – ей не нравился запах цветов! – пошла вниз по лестнице. И вдруг до нее дошло, что в столовой герани были только белые, а в палате Полякова – и белые, и красные, и розовые.

Она так и встала как вкопанная от изумления.

Валентина вернулась, на всякий случай снова обошла каждый кабинет, взглянула на каждый подоконник. Никаких гераней!

– Так она что, из дому их притащила? – изумленно проговорила вслух Валентина. – С ума сойти…

Итак, герань Полякову не принесли, а оттого каждый вопрос Храмова раздражал его сильней и сильней.

– При чем тут вообще Аксакова и какие-то наши с ней прогулки? – угрюмо проговорил он. – Ну с какой бы радости нам с ней прогуливаться? Не о том мы говорим. Мне доктор сказал, что пуля была калибра 6,35 миллиметра. «Браунинг», да?

– Или «браунинг», или «ТК» [17] 26-го года. Не привелось пользоваться?

– Мне в 26-м было девятнадцать, я курсантом тогда только что стал. У нас на вооружении наганы были в основном. Потом выдали пистолеты наши, но не Коровина, а Прилуцкого. В них тоже патроны «браунинга» использовали, но калибра 7,62.

– Знаю пистолеты и Прилуцкого, и Коровина, – кивнул Храмов. – Сейчас, после того, как «ТТ» [18] взяли на вооружение, о «ТК» забывают, к тому же патроны для него трудно достать. А недурной был пистолет для своего времени, очень нравился нашему командному составу как личное оружие. И магазин у него был на восемь патронов, а не на шесть, как у настоящего «браунинга», и рукоятка удобней, и предохранитель не срывался, и кучность стрельбы он давал хорошую. И конструкция была настолько проста, что можно было самостоятельно мелкий ремонт производить. Правда, дульная энергия у него была невысока и дальность выстрела – не больше пятнадцати-двадцати метров. До сих пор помню, как было сказано в какой-то статье в журнале «Красноармеец»: «Подобные величины не обеспечивают надежного вывода противника из строя даже при попадании пули в жизненно важные органы. Раненый противник способен произвести ответный выстрел». Как раз твой случай, а?

– Я не произвел ответного выстрела, – угрюмо сказал Поляков. И едва не вскрикнул, вспомнив: – Мой пистолет!

– Да, – кивнул с сожалением Храмов. – Твоего пистолета в кобуре не оказалось. Даже если у того, кто в тебя стрелял, был только «браунинг» или «ТК», теперь у него еще и твой «ТТ».

– О, черт…

– Плохо дело, плохо, Егор. Ты понимаешь? – близко наклоняясь к его лицу, проговорил Храмов. – Ну очень плохо! А ты ничем не хочешь помочь.

– А чем я могу помочь?! – прошипел Поляков. Они старались говорить как можно тише, помня, что за простыней полна палата народу, но иногда забывались, чуть ли не орали друг на друга, а потом опять переходили на шепот. – Можешь ты поверить: я просто шел. В меня выстрелили… Вспомни, сколько было нападений на милиционеров таким образом – и до войны, и уже в войну. И в наших стреляли, в этого, как его там… – Поляков пощелкал пальцами, вспоминая фамилию подполковника, убитого всего год назад вот так же, на улице, выстрелом из-за угла. – Щастный, вот как его фамилия была. Тоже пульнули в спину, забрали оружие… Правда, ему меньше повезло, чем мне, он умер, не приходя в сознание.

– Да, тот инцидент на моей памяти произошел, – кивнул Храмов. – Я уже в Энске служил тогда. А интересно, что ты именно Щастного вспомнил. Похожий случай!

Голос его звучал как-то странно. Поляков насторожился:

– Чем же он похожий?

– А тем! Насколько я помню, Щастного застрелил сын репрессированного преподавателя из местного Политехнического института. Тот покончил с собой после одного интенсивного допроса. Семье сообщили – умер от сердечного приступа. Потом была установлена его невиновность. Парня призвали в армию, вскоре он получил отпуск по ранению, приехал в Энск и застрелил Щастного из привезенного с собой трофейного немецкого пистолета. Его ведь даже не заподозрили, однако он оставил посмертное письмо, которое и нашел при нем его комвзвода, когда парня убили в бою. Страшная история!

– Страшная, – согласился Поляков. – Но я не пойму, к чему ты клонишь…

– Ну как же? – усмехнулся Храмов. – Тот парень, убийца Щастного… как же его фамилия… да неважно! – был сыном репрессированного, который погиб после тех методов, которые к нему применял Щастный. В твоем послужном списке есть упоминание о некоем Александре Русанове, которого ты застрелил при попытке к бегству. Родственникам было сообщено, что он умер от сердечного приступа. Так?

Поляков молчал.

Сначала известие о пропавшем табельном оружии… за такое можно и расстрельную статью получить, а также вылететь из органов, в штрафбат угодить, ну и в лагерь тоже можно отправиться. Вариантов масса. Но гораздо хуже треклятого табельного оружия – слова Храмова. Надо быть дураком, чтобы не понять, какие аналогии возникают у него между Поляковым и Щастным, между сыном репрессированного и племянницей Русанова.

– Послушай, – сказал Поляков как можно более спокойно. – Что бы ты ни думал, но ты сам сказал: Ольга Аксакова вошла в свой подъезд до того, как мне выстрелили в спину. Значит, стреляла явно не она.

– Не она, – согласился Храмов. – Но какой-то человек, который был с ней и которого ты спугнул.

Поляков прикрыл глаза. Спугнуть он мог единственного человека – несчастного летчика, отвергнутого поклонника, Николая Монахина. Однако Поляков появился в подворотне уже после того, как Монахин ушел. Разве что потом, немного погодя, Николай вернулся, чтобы все же потащиться за Ольгой к ней домой и продолжить выяснять отношения… Ну и что, ну и вернулся? То, что Монахин не мог, не мог стрелять ему в спину, Поляков знал как дважды два. Во-первых, у него тоже табельный «ТТ», как у всех офицеров. И пуля в плече Полякова оказалась бы тогда калибра 7,62, а не какого-то другого. Конечно, у Монахина могло оказаться еще и другое оружие, однако убивать Полякова ему было решительно не за что. Если он даже слышал их с Ольгой разговор, то придраться к нему никак не мог. Ничего между ними, между Поляковым и Ольгой, не было сказано такого, что вызвало бы убийственную ревность. А то, что дрожало в их руках, касавшихся друг друга почти со священным ужасом, то, что сверкало во взглядах, то, что так и осталось не высказано, не выражено, затаено, – о том Монахин никак не мог узнать. Если ему и следовало умирать от ревности к кому-то, то только к неведомому Петру, о котором он упоминал. И если уж стрелять в соперника, то именно в Петра.

Поляков почувствовал, что у него похолодело лицо. Потом резко засаднило правую ладонь. Не сразу сообразил, что так стиснул кулак единственной действующей руки, что ногти в кожу вонзились.

Рана в плечо, утрата табельного оружия, опасные подозрения Храмова – на миг все это перестало существовать. Самым страшным было присутствие в жизни Ольги какого-то Петра! Как же Поляков про него забыл? Она, правда, уверяла Монахина, что ни о каком Петре и думать не стоит, но не исключено: она просто так говорила, чтобы Монахина успокоить.

Разве стоит вообще верить женщинам? Разве не могла Ольга…

И тут вдруг кто-то шепнул ему в ухо успокаивающе:

«Не могла. Нет у нее никакого Петра, успокойся!»

Со Смольниковым случалось такое иногда в жизни. Ему говорили … И ему нравилось думать, что это свои помогают.

«Так, ладно, спасибо, ободрили в тяжелую минуту, – подумал он. – Но дальше я сам постараюсь разобраться».

Значит, кто бы в него ни стрелял, он вряд ли сделал это из ревности. Потому что расстались они с Ольгой внешне ужасно. Мягко говоря, без любви. Пощечина, крик, обвинения кошмарные… Про то, как Ольга кричала: «Не буду с вами сотрудничать, ни на кого не буду доносить!» – мог слышать любой, кто оказался бы поблизости. Поляков не обольщался насчет тех чувств, которые население питает к сотрудникам НКВД. Только в кино все напропалую приходят к ним на помощь, а на самом деле в стране с населением 170 миллионов человек – согласно официальным данным (на самом деле – 162 миллиона, но Сталин считал, что это мало, поэтому и сам заявлял, и в документах приводилась цифра 170 миллионов), – где с января 1935 года по июнь 1941 года репрессировано около двадцати миллионов человек, то есть каждый восьмой-девятый, не слишком-то много народу приходит в восторг от деятельности людей в синих гимнастерках с малиновыми петлицами. На спине у Полякова не написано, кто он такой на самом деле. На лбу – не написано тоже. К его счастью! Иначе он давным-давно сгнил бы в какой-нибудь гнилой яме, куда сбрасывают тела расстрелянных «контриков» или «врагов народа» – кому как больше нравится. Он вполне вжился в образ энкавэдэшника – за что и получил выстрел в спину. И если поглядеть на ситуацию с этой стороны, Николай Монахин вполне годится на роль убийцы. Ему есть за что мстить так называемым органам – за судьбу своей семьи, за свою собственную сломанную жизнь.

А впрочем, нет. Бравый пилот мог решиться на акт мести только под влиянием порыва, неразумного порыва. Сейчас его жизнь, раньше и впрямь сломанная, не так уж плохо устроена. И ставить ее под удар, ставить под удар успешную карьеру боевого летчика из-за какого-то порыва… Поскольку Храмов ни словом не упомянул Монахина, значит, Ольга о нем тоже не упомянула. А Николай Монахин не мог быть убежден в том, что Ольга о нем промолчит. Нет, он не стал бы стрелять в спину Полякову. Ведь Ольга вполне могла вспомнить: десять минут назад отсюда ушел мой поклонник, сын раскулаченных, ныне сталинский сокол, а может, и не ушел, может, вернулся и начал стрелять… Монахин не стал бы так глупо рисковать. Даже если бы у него оказался в кармане – случайно, просто так, забытый на минуточку! – «браунинг» или «ТК» с патронами калибра 6,35.

Стрелял не Монахин. Кто-то другой. Кто?

«Да кто бы он ни был, – холодно подумал Поляков, – я не буду его искать. Он стрелял не в меня, Георгия Смольникова. Он стрелял в майора НКВД Полякова, который, как можно было понять по нескольким Ольгиным истерическим выкрикам, предлагал ей стать его тайной осведомительницей. У Георгия Смольникова подобного и в мыслях не было. Георгий Смольников с большой охотой предложил бы ей стать его тайной любовницей… потому что жениться на ней – значит подвергнуть ее губительному риску. Но какое бы это было счастье – жениться на ней!»

Он вдруг отпустил мысли и чувства на волю, вдруг позволил себе проникнуть во все те тайны, которые хранила его душа после первой же встречи с Ольгой – тогда, в той же подворотне, когда он первый раз увидел ее с тремя замерзшими гераньками: алой, розовой и белой… Какой волшебный, какой чудесный, какой многозначительный, мистический для него цветок – герань!

Он открыл глаза и почти с ненавистью посмотрел на тумбочку. Вазочка, похожая на карандашницу, по-прежнему оставалась пустой. Сколько еще можно ждать?! Неужели она и правда принесет герани только завтра? Но почему, почему, неужели так трудно выполнить одну маленькую просьбу?!

– Ч-черт… – простонал он от злости и боли – слишком резко повернул голову.

– Что с тобой? – Храмов наклонился к нему. – Врача позвать?

– Не надо, – проскрежетал сквозь зубы Поляков.

– Ладно, – Храмов встал. – Извини, я тут лезу к тебе с разными разговорами, а тебе так худо. Но мне нужно, мне непременно нужно с тобой поговорить. И чем скорей, тем лучше. Слишком много вопросов возникает, и я не хочу, чтобы задавать их тебе пришел кто-то другой.

– Какие еще вопросы? – с тоской выдохнул смертельно усталый Поляков, но Храмов только головой покачал:

– Завтра приду. А ты пока поспи, ладно?

Храмов очень осторожно взял Полякова за правую руку, хотя та была совершенно здорова и вполне выдержала бы крепкое пожатие. Постоял, глядя сверху вниз: какой-то слишком уж большой и здоровый. Халат глупо топорщился на его широких плечах.

Храмов постоял, словно собираясь еще что-то сказать, но не решился – повернулся, отдернул занавеску и ушел. Поляков и в самом деле уснул – уснул мгновенно и очень крепко, а когда открыл глаза, был уже вечер, раздавали ужин, в палате стучали ложками по мискам, выскребая кашу, санитарка Земфира ходила по палате, гортанно выкликая, словно торговка на базаре: «А вот чаю подлить! Чаю кому?» А рядом с Поляковым на тумбочке в узенькой вазочке, похожей на карандашницу, стояли три герани. На сей раз они были все красные.

* * *

Придя в госпиталь, Ольга обнаружила, что забыла халат.

Неудивительно! Еще слава богу, что вообще голову не забыла! А ведь запросто…

Она никак не могла понять, что происходит. Зачем, прибежав домой после дежурства, срезала три веточки красной герани и снова понеслась в госпиталь?! В крайнем случае можно было отнести их утром.

Но нет, почему-то откладывать на утро было нельзя. Неведомо почему. Только сегодня!

Точно так же, неведомо почему, нельзя было принести Полякову белой герани, срезав ее с куста, который стоял в столовой третьего этажа. Не подходила также и розовая. Только красная!

С красной геранью начались какие-то странности: после ареста мамы она почему-то почти перестала цвести, а сейчас ее словно заколдовали – выпускала одну гроздь за другой, совершенно затмив розовую и белую, которые стояли рядом на подоконнике.

Вот поэтому Ольга и срезала на сей раз только красную герань.

Только поэтому, да?

Она не знала.

Слава богу, Поляков спал, когда она, как воришка, держа герань завернутой в полотенце, прокралась в его закуток. Она сунула веточки в воду и торопливо сбежала, даже не дав себе лишней минуты постоять и посмотреть на него. Хотя он бы все равно этого не заметил, его черные глаза были закрыты…

Потом Ольга убежала домой окончательно и легла спать. Но не спалось, потому что она начала жалеть, что не посмотрела на Полякова как следует, пусть даже на спящего. У него ведь не только глаза необыкновенные, он вообще очень красив! Посмотреть на него хотелось до такой степени, что Ольга даже плакать начала от невозможности это сделать. Тогда она встала, взяла маленький ручной фонарик, который начинал светить, если с силой жмешь на ручку, и отыскала на полке сказки Пушкина с отклеившейся обложкой. Достала оттуда изрезанную фотографию, в центре которой раньше был молодой дядя Шура, а теперь остались только «псы сыскные» Охтин и Смольников. Охтина она отрезала и опять сунула в книжку, а фотографию Смольникова взяла с собой в постель и уставилась на нее, беспрестанно жужжа фонариком.

Может, ей только казалось, конечно, но они были просто поразительно похожи, Смольников и Поляков. Совершенно одинаковые черты лица, удивительно похожи глаза, и одинаково зачесаны назад темные волосы.

«Глупости, – твердила себе Ольга. – Фотография старая, плохая, они похожи чуть-чуть, мне просто хочется его видеть, вот я и ищу сходство…»

Она сунула снимок под подушку.

«Мне хочется его видеть!»

Страшное признание…

А ведь очень легко могло получиться так, что она больше никогда не увидела бы Полякова. Если бы стрелявший взял чуть левее, он бы убил его.

И Ольга в сотый, наверное, раз принялась размышлять о том, кто он такой – стрелявший.

По всему выходило, что Колька Монахин, больше некому. И если Поляков слышал их разговор, он понимал, что Николай мог задержаться, в свою очередь послушать уже его с Ольгой разговор. А потом выстрелить ему в спину.

За что?

Ольга перебирала в памяти каждое слово. Придраться не к чему! Придраться можно было только к взглядам, и дрожи пальцев, и трепету сердца. Но их Николай не мог ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. И если он стрелял в Полякова, то не из ревности, а из ненависти. Как в майора НКВД. В одного из тех, кто уничтожил его семью, а потом уничтожил семью Ольги.

По сути дела, она должна быть Николаю благодарна… по сути дела, она ведь ненавидела его. Одно понятно: даже если Поляков тоже связал концы с концами и догадался, кто в него стрелял, он ни слова о своих догадках не сказал тому подполковнику, который к нему приходил и который раньше допрашивал Ольгу. Она тоже промолчала о Николае.

А может, стрелял не он?

Тогда кто?

Представить себе какого-то неведомого человека, который таился за углом подворотни, подслушивал их разговор, а потом выстрелил в Полякова, было так страшно, что Ольга от страха свернулась клубком и натянула на голову одеяло. Но уснуть не могла: начали мерзнуть ноги. Она ощупью нашла в комоде чулки, натянула – и заснула немедленно, едва коснулась головой подушки. Ночь пролетела в мельтешении каких-то лиц: были там и Поляков, и Смольников с Охтиным с фотографии, и Николай, и почему-то Тимур Казбегов, и, что еще более удивительно, Григорий Алексеевич Москвин, в 41-м году застреленный уполномоченным НКВД, которого так и подмывало застрелить Ольгу…

Москвин убит. Поляков ранен. И все из-за нее!

С этой мыслью Ольга проснулась. Нужно было с кем-то поговорить. С кем-то посоветоваться. К тете Любе идти не стоило. Даже страшно представить, что с ней будет, когда Ольга скажет, что, кажется, этот майор НКВД…

НКВД! О господи!

«Мама! – заплакала Ольга, пряча лицо в подушку. – Мама, ну ты где?! Мамочка, вернись! Мне сейчас никто не нужен, только ты!»

Мысли о маме закружились, поплыли, как осенние листья по воде. И мелькнуло воспоминание – из рассказа тети Любы: как мама ходила заказывать молебен в часовню Варвары-великомученицы.

Вот куда пойдет Ольга! Вот с кем посоветуется!

Часовня, правда, закрыта, давно закрыта, заброшена. Купол снят, и кровля ободрана. На крыше даже тоненькая березка выросла.

Но ведь она осталась! И место это по-прежнему хранит воспоминание о маме, о Сашеньке Русановой, которая однажды пришла сюда, пришла за помощью сердечной.

Теперь помощь сердечная нужна ее дочери. Матушка Варвара, помоги!

Девушка сняла ночную рубашку и чулки, которые так хорошо согрели ноги. И огорченно нахмурилась: оказывается, ночью она в темноте натянула чулки той бабульки из Дубёнок, заветные, которые следовало надеть перед свадьбой! Ольга совершенно забыла о них. Благодаря этим чулкам Ольга должна родить здоровых детей. Интересно, а их волшебная сила не утратится теперь, если они были надеты, так сказать, всуе?

А вдруг утратится?!

С расстройства Ольга снова всплакнула. Но тут же встрепенулась – она ведь так и не сходила в церковь, как обещала той старушке в Дубёнках, уехала из Энска на СТС «Александр Бородин». Вот– вот, сейчас же в часовню матушки Варвары…

Тетя Люба почуяла что-то неладное, увидев следы слез на лице племянницы, и с утра пораньше подступила с расспросами и разговорами, но у Ольги не было сил на беседы. Удрала, просто удрала из дому, забыв заправить постель, почти не позавтракав, кое-как одевшись, удрала, пряча в кармане голую руку. Рукавичку-то она все же посеяла невесть где в тот страшный вечер. Искала потом в подворотне, но не нашла, – так и бегала в одной рукавичке, прячась от тети Любы, будто провинившаяся девчонка.

А вот и часовня матушки Варвары. Стены и тяжелая дверь до половины заметены сугробами, которые уже почернели, подтаяли, осели, но еще держатся. Ольга обошла церковку, чтобы не увидели ее прохожие, подкралась со стороны чьего-то двора (ужасно мрачно смотрели на нее разбитые полуподвальные окна, остатки стекол мерцали, словно полные слез глаза), наконец-то подобралась к самой стене и даже ухитрилась коснуться кирпича рукой. Закрыла глаза и принялась советоваться .

Сначала пыталась молиться, но молитв она толком не знала. Так, набор слов, вот этот набор слов она прилежно и произнесла. Потом просто какая-то сумятица началась, схожая с ночной, однако, когда Ольга отдернула настывшую ладонь от заледенелой стены, ее охватило странное спокойствие. Непостижимым образом были даны ответы на все вопросы, словно чей-то тихий голос – женщины какой-то! – в ухо нашептал.

Нет, конечно, Ольга по-прежнему не знала, кто стрелял в Полякова. Но она знала теперь, кто такой Поляков – для нее, для Ольги. Ей по-прежнему было страшновато – но спокойно. Она смирилась с неизбежным, как человек смиряется с неизбежностью смерти. Может быть, было странно сравнивать любовь со смертью, но, с другой стороны, размышляла Ольга, с чем же ее еще сравнивать? Не с чем, вот так как-то получается…

Окольным путем, через Ошару и Грузинскую, чтобы не проходить мимо своего дома, Ольга добралась до госпиталя. В госпитале ей совершенно нечего было делать. То есть работа, конечно, всегда найдется, а вот о том, что она имела право явиться на работу только после обеда, Ольга предпочитала не думать. Она спустилась в подвал, в раздевалку, сняла пальто, платье, повесила в свой шкафчик, надела легкое платьишко, которое обычно носила под больничным халатом, переобулась в старые босоножки – и только тут спохватилась, что забыла портфель с чистым халатом.

Другие два халата она вчера тоже унесла домой, в стирку. Надеть было нечего. Вернуться, что ли?

Но стоило только представить, что она увидит Полякова не через пять минут, а через час, причем самое малое (пока до дому, пока там, пока обратно!), как Ольга чуть не расплакалась и принялась шарить по шкафчикам. Вдруг найдется чей-то сменный халат?

Нашлось даже три. Один был Земфирин – длинный, узкий, застиранный до противности. Второй – халат тети Фаи, широкий и короткий. Третий оказался ладненький, аккуратненький, подкрахмаленный, и если коротковатый для Ольги, то лишь самую чуточку, – халат Вали Евсеевой. Валька, правда, сегодня на дежурстве, но, может, она не заметит, что Ольга надела ее халат? Опасно, конечно: если заметит, такую жуткую сцену закатит…

Ладно, можно вот что сделать: надеть халат, пройти в палату к Полякову, что-нибудь там поделать, заглянуть за его занавеску… Может, повезет, он будет спать, и Ольга на него наглядится… Хотя нет, если Поляков будет спать, она не увидит его глаз, а ей нужно было, до смерти нужно было заглянуть в его глаза!

Девушка надела Валин халат, сунула в карман свой платок и пошла к лестнице на этажи, думая о том, что через пять минут увидит Полякова.

Однако Полякова она не увидела. И даже из подвала не успела подняться. Чих на нее напал неудержимо, налетел, как шквал. Ольга припала к перилам, мучительно чихала и никак не могла остановиться. Из глаз потекли слезы. Нос, конечно, сделался красный и распух, виски ломило невыносимо.

Да что случилось-то? Что за напасть?!

«Валька… – подумала Ольга, чихая и плача, терзая нос и глаза платком, – это все Валька… Она меня так ненавидит, что ее ненависть даже через халат передается! Колдовство какое-то!»

На ее лицо теперь лучше не смотреть. Надо поскорей снять проклятый халат и умыться. Надеть тети Фаин, что ли. Или сразу домой? Все равно к Полякову с такой физиономией идти нельзя. Лучше сразу застрелиться!

Ольга вернулась в раздевалку, сняла ужасный халат и с отвращением повесила его назад, в Валентинин шкафчик. Сразу стало легче, честное слово! Она выдернула из кармана халата свой платок, вытерла нос – и снова начала чихать, как заколдованная!

Что происходит, а? Платок-то свой, родимый! Какое низкое коварство, какое предательство с его стороны!

Ольга с возмущением посмотрела на платок сквозь слезы – и удивилась. На белоснежной мягкой ткани отчетливо была видна желто-зеленая, даже капельку коричневатая пыль.

Батюшки-светы!.. Да ведь это горчица! Порошок горчицы! Ольга не могла выносить ни ее вкуса, ни запаха. Иногда она даже радовалась, что просто санитарка, которой не надо делать никаких процедур больным и раненым, а прежде всего – ставить горчичники, если кто-то простывал. На счастье, горчичники применялись в военном госпитале редко. Здесь почему-то никто не страдал от простуд, даже те, кто в одном больничном халате сбегал в самоволку.

Так вот почему Ольга чихала!

Дело и впрямь в Валькином халате.

Девушка побежала к умывальнику, застирала платочек и повесила его на раскаленную трубу отопления. Через пять минут будет сухой, котельная в госпитале работала отменно. А пока принялась плескать в лицо холодной водой, надеясь, что распухший нос немножко уменьшится в размерах, да и глаза откроются пошире.

«Интересно, почему у Вальки оказался в кармане горчичный порошок, – удивлялась Ольга. – Если она ставила кому-то из раненых горчичники, почему носила их в кармане? Да и некому было горчичники-то ставить, что за ерунда?»

А впрочем, может быть, кто-то простыл, Ольга просто не знает.

Платок высох, но Ольга на всякий случай простирнула его еще раз. Опять высушила, надела тети-Фаин халат и пошла наверх, от души надеясь, что Поляков будет спать и она сможет на него глянуть украдкой, не опасаясь предстать перед ним такой уродиной.

Не повезло!

Стоило только подняться на второй этаж, как она увидела Асю Трапезникову, которая везла Полякова на каталке в перевязочную.

– Ой, Оля, ты зачем пришла? – воскликнула простодушная Ася. – Ты ж сегодня не дежуришь! И почему у тебя такой нос красный? Просто ужас какой-то! Ты что, ревела? Или простудилась? Тогда уходи домой, быстренько уходи, ты нам всех тут заразишь!

Тетя Люба говорила, что простота хуже воровства. Вот уж воистину! Даже хуже убийства!

Поляков чуть повернул голову и внимательно оглядел Ольгу, от красного носа и распухших глаз до пол халата, оканчивавшихся довольно далеко от колен. Ольга жалобно смотрела в его черные глаза.

Они были непроницаемы.

– Спасибо, – вдруг сказал Поляков, и Ольга поняла, что он видел герань.

Каталка остановилась. Поляков и Ольга смотрели друг на друга.

Ася очень удивилась. Она толкала каталку изо всех сил, но та не двигалась с места. Ей не было видно, что Поляков вытянул правую руку и взялся за стенку. Рука у него была сильная, где там справиться маленькой и такой простодушной Асе!

– Спасибо… – снова сказал Поляков, и у Ольги подкосились ноги, потому что на самом деле он сказал не одно слово, а три, она их совершенно отчетливо слышала и удивлялась, почему не слышит никто другой – ни Ася, ни какая-то худенькая женщина в плюшевом полупальтишке и платке, которая стояла у лестницы, прижимая к груди… Олин портфель с оборванной ручкой.

Да ведь это тетя Люба!

– Тетя Люба? – еще больше удивилась Ольга. – Ты что здесь делаешь? Как тебя пропустили на проходной?

– Я сказала, что принесла твой халат, – пояснила тетя Люба. – Ты забыла его дома. Я принесла…

– Ой, спасибо, – обрадовалась Ольга и подумала: ну как жаль, что она не принесла халат на полчаса раньше…

Она протянула руку – взять портфель, но тетя Люба по-прежнему прижимала его к груди и смотрела на Полякова. И Поляков смотрел на нее. Вид у них был растерянный, как у знакомых, которые давно не виделись и с трудом узнают друг друга.

«Да ведь это Милка-Любка! – думал Поляков. – Боже ты мой, крепко же ей в жизни досталось!»

И он вспомнил ее сестру, которую застрелил Охтин – случайно, и ее мужа, которого застрелил он, Поляков, – намеренно.

Рана заболела так, что он прикусил губу.

Тетя Люба думала о фотографии, которую нашла утром, убирая Ольгину постель. Фотография Смольникова лежала у нее под подушкой. Та самая, которую тетя Люба выбросила еще несколько дней назад. Значит, Ольга вынула ее из мусорного ведра и взяла себе.

Зачем?

Она пошла в госпиталь не только потому, что нужно было отнести Ольге халат. Она пошла в госпиталь спросить, что значит фотография под ее подушкой.

Теперь, увидев Полякова, тетя Люба поняла: Ольга рассматривала фотографию Смольникова, а видела вот этого человека. Они в самом деле очень похожи со Смольниковым. Просто одно лицо. Особенно глаза, черные глаза…

Тетя Люба не глядя сунула Ольге портфель и сбежала вниз по лестнице, не сказав ни слова.

«Она видела, как я на него смотрю! – подумала Ольга. – И как он смотрит на меня. Она все поняла! Ну и что?! Я уже взрослая, я могу любить кого угодно!»

Потом она опять вспомнила, что Поляков – не кто угодно, а майор НКВД.

И уронила портфель.

Поляков отвел глаза и опустил руку.

И Ася Трапезникова смогла наконец сдвинуть каталку с места.

* * *

О том, что в мужских барах играют «на три косточки», открыто заговорили после второго убийства. На сей раз жертвой стал молодой майданщик с выразительной кличкой Акробат. Прозвали его так отнюдь не за то, что он «работал» когда-то в цирке – нет, майданщики воруют в поездах. Просто Акробат с особой ловкостью принимал одну позорную позу и был самым частым посетителем козлодерки [19] . Говорили, до

ареста, чтобы уж не было никаких сомнений относительно его склонностей, он носил кепку с большим козырьком, которая так и называется – «педерастка».

Замочил Акробата тишайшего нрава инженер из «литерных» по кличке Бык-рогомет, прозванный так за то, что работал как проклятый и всегда перевыполнял план. Поскольку был он человек редкостно безвредный и уживчивый, никогда не отказывал помочь нагнать норму уставшему или прихворнувшему, на него за трудовые подвиги не злились. К тому же все знали, что Бык-рогомет одержим желанием скостить срок – двое его маленьких сыновей после ареста родителей были розданы по детдомам. Жена Быка-рогомета умерла еще в тюрьме – следователь не рассчитал удара, попал в висок, чем и избавил несчастную от дальнейших страданий, – так что детям Быка-рогомета приходилось теперь надеяться только на возвращение отца. Ну, он и старался, вкалывал. И вдруг убийство! Да еще какое зверское – Бык-рогомет зарубил несчастного Акробата топором.

Объяснять причину своего безумного поступка Бык-рогомет отказался – из него вообще нельзя было выбить ни слова. Такое ощущение, что он убил не только Акробата, но и себя: совершенно мертвого человека вывели за ограду зоны. Сюда он больше не вернется, это было понятно, но что его теперь ждет – неведомо.

Болтали, Бык-рогомет убил Акробата из ревности. Уверяли также, что безотказный Акробат заразил его дурной болезнью. Обе причины были отвратительны, но вполне обыденны и понятны.

И вдруг выяснилось: Быку-рогомету не повезло в карты. Да нет, он не любил «головой вертеть», то есть играть, но ему обманом «застегнули пуговицу», вовлекли в шулерскую игру, вот он сначала и спустил все с себя, а отыграться никак не мог. Только с собой покончить оставалось. Тут-то и подсказали ему сыграть на «три косточки», то есть поставить на кон жизнь какого-то человека. Проигравший должен его убить, тогда весь прочий карточный долг ему прощался. Если же духу совершить убийство не хватало, он сам становился следующей ставкой. И дни его в таком случае были сочтены. А тот, первый, поставленный на кон, все равно будет убит – выигравшим его жизнь.

Говорили, Бык-рогомет не знал, кого поставить. Тогда «обувший» его кидала с выразительной кличкой Кочегар сам указал на Акробата, который в последнее время что-то частенько начал ему отказывать в своих милостях.

Видимо, пораскинув умом, Бык-рогомет решил, что если он убьет Акробата, то, может быть, хоть когда-то выйдет на свободу. Ну, не вдвое, так втрое норму станет перевыполнять, его помилуют за ударный труд… Опять же, на убийства глиномесов брутальное начальство обычно смотрело сквозь пальцы, и даже если срок накидывали, то не сильно. Конечно, если убитый не козлил, то есть не сотрудничал с тюремным начальством. Но за Акробатом такого не замечалось. Бесполезная, строго говоря, была птица-кочет! Бык-рогомет, наверное, счел, что, если он откажется расправиться с Акробатом и будет убит, его детям вообще некого будет ждать. Опять же – у него оставалась надежда на выигрыш… Ну вот он и сыграл. И проиграл. И заплатил проигрыш.

Тогда-то и стало понятно, что и Сашка-парикмахер убил Кармен вовсе не из ревности, а тоже – заплатив карточный долг. Или он ее, или кто-то другой – его… Теперь вот зарезали Акробата. И пошли слухи, что беспредельщики из последнего этапа, всегда готовые катить баллоны на любого законника, не признающие авторитетов, могут поставить на кон жизнь любого осужденного, будь то баба или мужик, будь он из «людей» или политических. На начальство пока не покушались – всем могло выйти дороже. А с прочим фуфлом можно было не цацкаться.

Теперь Александре и Кате стали понятны намеки Бульки. Намеки, оказывается, очень даже прозрачны! Тем более если учесть, что ее открыто называл своей чувыркой, стало быть, любовницей, именно тот самый Кочегар, который с легкостью необыкновенной пожертвовал Акробатом. Они были парочкой «обоюдных», вполне достойных друг друга по своим интимным пристрастиям и бесконечной жестокости, с которой относились ко всему миру.

Учитывая это, спорить с Булькой небезопасно.

А между тем она накрепко зацепилась за санчасть. Теперь никто в третьем женском бараке даже и не упоминал об очереди в «санаторий». И никто не спорил, когда туда уходила Булька. Иной раз, если дежурил подкупленный часовой, который после поверки тихонько открывал барак, вместе с Булькой являлась в санчасть и Надя-Кобел. Тогда Александра покрепче зажимала уши, чтобы не слышать, как пылко милуются ненаглядные подружки. Как-то раз Булька сунулась в ее закуток и спросила, не хочет ли Маманья побыть двустволкой. Александра столь надолго задумалась над переводом, что Булька «заржала» и ушла. Только потом Александра сообразила, что ей предложили поучаствовать в любовных играх Нади и Бульки. Свернулась клубочком на своем топчане и подумала: надо что-то делать, чтобы прекратить безобразие. Подруги пока не шибко афишировали ту лафу, которая им выпала, но ведь ума у них нет, начнут трепать языками, и кто мешает заявиться сюда уркам из мужского барака и тоже потребовать пускать их в «санаторий»?

Откажешь – и станешь первой кандидаткой на «три косточки»…

Сказать санитару Фролову? Но что он может? Да ничего.

Пожаловаться доктору Никольскому? Он человек решительный – никакого больничного Бульке не дал и посоветовал держаться подальше от санчасти, потому что «на ней воду возить можно». Обычно вежливый, даже демонстративно вежливый с заключенными, с Булькой он был очень груб. Может быть, узнал, что огребла Булька срок за убийство врача, который отказался давать ей морфий? Булька поорала, поорала, погрозила Никольскому да и затихла: Надя-Кобел смогла ей доходчиво объяснить, что жизнь лепилы по шкале лагерных ценностей неизмеримо дороже, чем жизнь какой-то ковырялки, пусть она даже личная ковырялка Нади-Кобел и любимая чувырка Кочегара. Никольского «на три косточки» не разыграют, скорей уж Бульке «повезет» оказаться на кону.

Да, понимала Александра, если пожаловаться Никольскому, он-то сможет принять меры. Но чем все закончится для нее самой? Ведь единственный способ прекратить женские хождения в санчасть – выгнать отсюда ту сестру, которая все это допустила. Выгнать Александру Аксакову.

Она сама во всем виновата, да. Когда-то у нее не хватило твердости… Но она же хотела как лучше! Лучше не только для себя, но и для других!

Благими намерениями, как всегда, оказалась вымощена одна всем известная дорога – в ее личный ад.

Жить в бараке постоянно… Лишиться единственной отдушины для себя – и лишить ее других… Чертова Булька!

Александра набралась храбрости и попыталась поговорить с Надей-Кобел. Нет, не вовсе запретить Бульке ночевать в «санатории», – но хотя бы на время угомониться.

Выслушав, Надя посоветовала ей захлопнуть покрепче скворешник и не разводить ненужные талы-талы.

Александра оценила мягкость выражений, старательно улыбнулась Наде и ушла.

Улыбка слиняла с ее лица довольно быстро.

Да что же делать-то? Хоть у Мурзика помощи проси, честное слово! Ну да, она была в таком отчаянии, что даже такая мысль мелькнула. Однако грянула новая беда.

Зинка-с-Ленинграда, которая благодаря трепетному отношению Мельникова ко всем жителям Северной столицы, была переведена из санчасти «на повышение» – в столовую – и теперь снимала пробу на кухне, не забывала своих бывших коллег. Частенько она умудрялась часть «снятых проб» слить в плоскую флягу, которую приспособилась носить под бушлатом, и притаскивать в санчасть. Потом наглость ее дошла до того, что она почти открыто выносила котелки с кашей и киселем из столовой и тащила в санчасть, где доктор Никольский, санитар Фролов и сестра Аксакова в три ложки, споро и молчаливо, отдавали должное товарищескому чувству Зинки-с-Ленинграда, которая, правда, предпочитала, чтобы ее все-таки называли Зинаидой Викторовной.

Однажды какой-то пацан [20] проследил за Зинкой, несшей из столовой котелок с киселем, и притащился за ней в санчасть. Он выждал, когда Зинка ушла (в санчасти была в то время одна только Александра), и ворвался в приемную. Александра только взяла в руки котелок, чтобы спрятать его подальше от искушения – до прихода Никольского и Фролова. Она скорее откусила бы себе пальцы, чем съела бы одна хоть ложку киселя, но вволю понаслаждаться клюквенно-крахмальным, почти домашним ароматом ей никто не запрещал. Так она и стояла, сунув нос чуть ли не в котелок, и нюхала кисель, как вдруг услышала звук распахнувшейся двери.

На пороге стоял тощий рыжий веснушчатый парень с маниакально расширенными глазами. Александра решила было, что какой-нибудь «ширяла» пришел за «подогревом» и сейчас будет угрожать ей ножом, требуя «широк», но нет – не говоря ни слова, рыжий вырвал у нее котелок с киселем и выскочил вон. Александра только руками всплеснула, но ни гнаться за вором, ни крик поднимать не стала. Во-первых, не догонишь; во-вторых, поднимешь крик – заложишь Зинаиду Викторовну. К тому же ей стало жалко паренька, которому так страшно захотелось сладкого. Александра, которая шла на известные правонарушения, лишь бы раздобыть лишний грамм сахару, вполне понимала его и сочувствовала. Когда пришли мужчины, она откровенно рассказала о случившемся.

– А сколько в котелке было? – спросил Никольский.

– Да литра полтора.

– Ну, будем надеяться, что поперек горла ему кисель не встанет, – проворчал доктор.

Однако надеялся он напрасно.

С голодухи, конечно, не надо было пацану на кисель накидываться, а он выпил его залпом, да еще сопроводил полбуханкой чернушки – как всегда, плохо выпеченной. Ну и заворотило кишки…

Той же ночью рыжий пацан умер в мучениях, успев, однако, сказать всем обитателям пятого мужского барака, что настал ему амбец, ибо его отравила киселем Маманья из санчасти.

Вообще говоря, пацан принадлежал к доходягам, причины смерти которых не слишком-то тщательно расследуются. Однако на него возлагались среди «людей» особые надежды: у него был отличный почерк и редкий дар подражания, поэтому он со временем вполне мог стать «мастером», искусно подделывающим подписи. Это вам не домушник, не банщик, ворующий на вокзалах, не булан-карманник, даже не громщик-взломщик. «Мастер» – это белая кость, аристократ среди «людей». И со смертью рыжего пацана рухнули немалые планы уркаганской аристократии.

Ту, которая была виновна в его смерти, следовало «поучить».

Но как? Кочегар, которому Булька давно свистела в уши, что Маманья ее не уважает, поедом ест, не пускает в «санаторий» и того и гляди слягавит по начальству, предложил поставить ее на кон.

Законный выход…

Сначала, правда, у Кочегара дело не ладилось. Отнекиваться начали все подряд: и «офицеры», и те, кто колоду даже перетасовать толком не умел. Авторитеты только головами качали и благодушно смотрели на Кочегара, не снисходя до пустой болтовни. Молодняк, пацаны, очень извинялись и пытались объясняться, что за Маманью главный лепила кому угодно пасть порвет, и если он захочет, то «пастух» Мельников всех раком поставит. А на Мельникова уже узду не накинешь, потому как он спровадил Капитолину к тетке не то в Саратов, не то в Самару, подальше от вечной угрозы. Порыдав, Капитолина поддалась уговорам отца и жениха (ну да, Никольский дал слово на ней жениться после освобождения, и Мельников теперь рыл землю в этом направлении) и уехала. Так что вот так!

Кочегар вообще-то и сам понимал, что это как раз тот случай, когда «черепу», то есть человеку умному, следует пойти на попятный, а то и вовсе заткнуться и задуманное дело замять. Однако западло ему было дать слабину перед Булькой, вот он и настаивал. «Люди» уже начали хватать друг дружку за грудки, и вдруг согласился играть Мурзик.

Лучшего напарника Кочегар и пожелать не мог!

Ну, раскинули «персидский ковер» [21] , сели. Раздали замусоленную колоду, начали метать. Играли каких-то полчаса, и Кочегар проиграл.

Сказать по правде, он не очень-то и старался выиграть. И даже если это был меченый бой [22] , даже если Мурзик сделал какой-нибудь шаршавый крап или еще как-то изощрился, чтобы карты стали свои , Кочегар благодушествовал вовсю, никаких обманок в упор не видел и готов был сдаться немедленно после первой сдачи. Время он тянул исключительно из уважения к Мурзику, которого вознамерился обдурить. Он хотел сам, лично пришить Маманью! Он никому не собирался уступать этого удовольствия!

Правда, лишь только он с сожалением (ну да, на самом-то деле с радостью!) открыл свои жалкие картишки, как до него дошло, что он сам натянул себе на голову новый срок. Странно, что раньше мозги не прострелило: ведь за убийство Маманьи его помотают, ох как помотают…

Торжество мгновенно слиняло с лица Кочегара, но тотчас он вспомнил, что может право на убийство продать или снова проиграть кому-то из фраеров. Он опять начал выкликать желающих сразиться, но таковых не находилось. Кочегар уже готов был первого попавшегося доходягу потащить к «персидскому ковру», но дело рассудил Мурзик:

– Спать время! Завтра переиграете, подумаешь, большое дело!

Его поддержал весь барак. Народишко уже устал, перевалило за полночь, а побудка в шесть. Правда, Кочегар еще какое-то время бухтел, умащиваясь на нарах, однако наконец уснул и он. Правда, часто просыпался – цистит мучил, приходилось бегать по нужде.

Среди ночи тех, кто спал поближе к «Прасковье Федоровне», то есть к параше, разбудил тяжелый удар. Похоже было, кто-то грянулся оземь. Ну, мало ли, споткнулся человек в темноте да и упал…

Кое-кто поднял голову. Но в темноте не больно-то что разглядишь, а идти к параше без надобности было неохота. Наконец проснулся какой-то чудачок [23] из «литерных», пустился в путь между нарами, зевая и почти не открывая заспанных глаз. Сквозь примороженные окна вползал свет фонаря, стоявшего за окном. Сделав свое дело, чудачок слегка размежил глаза и вдруг увидел, что на полу лежит, раскинувшись, человек. Горло у него было, как показалось чудачку, словно бы перевязано темной тряпкой. Не вдруг удалось разглядеть, что, раскинувшись, лежит Кочегар, а горло его не тряпкой перехлестнуто, а кровью залито. Кровищи натекло – ужасное дело сколько. А под кадыком Кочегара торчал маленький острый нож.

* * *

– Аксакова, зайди! – окликнула Валя Евсеева, стоявшая в дверях процедурной, едва Ольга в очередной раз поднялась по лестнице, уже переодетая в свой халат. – А что у тебя с физиономией?

«Тебе надо сказать спасибо!» – чуть не брякнула Ольга, но промолчала, конечно.

– Вон там подотри, – махнула Валя. – Сергей Сергеевич злится.

Сергей Сергеевич не выносил, когда на полу валялись гипсовые крошки, особенно когда они хрустели под ногами. Это его могло до нервного припадка довести: по слухам, его комиссовали потому, что нога, перебитая пулями в нескольких местах, срослась неправильно, ее несколько раз приходилось ломать, он так и остался хромым на всю жизнь… Да уж, хруста гипсовых крошек хирург и впрямь наслушался до тошноты!

Ольга принесла ведро с водой, тряпку, веник, совок и начала осторожно выметать крошки из-под топчанов и шкафчиков.

Посреди процедурной на табурете сидел сержант Алиев из первой солдатской палаты, прижав к туловищу согнутую в локте и перевязанную руку. У него была контрактура локтевого сустава.

Сергей Сергеевич стоял над раненым.

– Что-то вы, Алиев, надолго у нас задержались. Зачем-то снова руку забинтовали. Я же сказал, ходите без повязки. Рана зажила? – обернулся он к старшей сестре Наталье Николаевне.

– Я не бинтовала, – пожала та плечами и вышла из кабинета.

– На ванны ходите? – спросил Сергей Сергеевич.

– Хожу, – тихо сказал Алиев.

– Рука действует?

– Нет, товарищ врач.

Сергей Сергеевич потрогал пальцы Алиева.

– За-га-доч-но, – протянул он. – Пальцы теплые, работоспособные, а рука не разгибается. Загадочно! Лечебная физкультура не помогает. Ванны не помогают. Трудное положение. Попробуем сделать закрутку.

Ольга закончила подметать и принялась осторожно протирать пол влажной тряпкой, стараясь не мешать врачу и сестрам.

Валентина приготовила шины разных размеров, новые бинты и маленькую веревочку с клинышком. Руку Алиева разбинтовали, оголив синий рубец давно зажившей раны. Валя попыталась разогнуть руку, но та бездействовала. Валентина ловко (Ольга, исподтишка наблюдая, позавидовала – все-таки Евсеева, при всей своей противности, была очень хорошая сестра!) подбинтовала две шины к плечу и предплечью. К концам шин в образовавшийся наружный прямой угол она подвязала веревочку, клинышек продернула в петлю и стала оборотами клинышка понемножечку убавлять образовавшийся наружный угол.

Сергей Сергеевич стоял за спиной Алиева, поглядывая то на него, то на Валентину. Выражение лица у него было самое безразличное. И вдруг с тем же безразличным видом он приподнял ногу и с силой ударил башмаком по ножкам табурета!

Табурет вылетел из-под Алиева. Тот вскочил и, силясь удержаться, взмахнул обеими руками, как птица крыльями. Больная рука рефлекторно выпрямилась!

Сергей Сергеевич тут же нажал на локоть и кисть Алиева и не дал ему снова согнуть руку, а Валентина мгновенно прибинтовала тугой повязкой руку к обеим шинам, вытянутым по прямой линии.

Ольга так и ахнула.

Вошла Наталья Николаевна и недоуменно уставилась на красного Алиева, стоявшего с прямой рукой:

– Под наркозом, что ли, так быстро управились?

– Обошлось без наркоза, – сдержанно проговорил Сергей Сергеевич.

– Ах ты, батюшки! – понимающе воскликнула Наталья Николаевна и умолкла, только головой покачала.

Какие-то минуты царила тишина, потом Алиев пробормотал:

– Не говорите начмеду. Отправьте на фронт!

Сергей Сергеевич кивнул:

– Идите в палату!

Алиев вышел, склонив голову так, словно теперь у него не разгибалась уже не рука, а шея.

– Лихо! – сказала Наталья Николаевна. – Видимость контрактуры нам закатил, а мы поверили!

– Ай да Сергей Сергеевич! – льстиво пропела Валентина. – Ну и ну! Иглу в яйце видит!

– Одно не бывает без другого, – проговорил Сергей Сергеевич. – Рана – без крови. Воспаление и нагноение – без температуры. Контрактура локтевого сустава – без похолодания и онемения пальцев. Элементарная логика! Я подобных штук навидался за жизнь… я же до фронта служил в одной тюремной больничке. На зоне. Причем публика была сугубо «деловая», то есть уголовная. Ох, насмотрелся мастырок! Мастырка – это симуляция, слово очень старое, его еще знаменитый наш этнограф Сергей Васильевич Максимов описывал в своей книге «Каторга и ссылка» в прошлом веке. Ну и нашим уркам некоторые приемчики по наследству перешли, а кое-какие они сами себе устраивают. Чего только не делали, чтобы попасть в санчасть! Один умелец, помню, организовал себе язвенное кровотечение. Накрошил в парашу хлебного мякиша, разрезал себе палец, накапал на мякиш крови, добавил немного воды и всю эту кашицу слегка размешал веником. Получилась натуральная кровавая рвота! Услышав мои шаги по коридору, сделал вид, что его наизнанку выворачивает, и когда двери камеры открылись, он стоял у параши с кровавой слюной на подбородке, словно его только что вырвало. Ну и я, неопытный лепила, стало быть, увидев кровавую блевотину, приказал ему собираться с вещами «на больничку»…

– Фу, – сказала Валентина, брезгливо поджимая губы. – Бр-р! Какая гадость!

– А как вы догадались, Сергей Сергеевич? – спросила Ольга.

– Ты еще здесь? – повернулась к ней Валентина. – Ну сколько можно возиться, убралась – и топай отсюда.

– А мне элементарная логика помогла, – сказал Сергей Сергеевич, словно не слышал Валентину. – Не может быть у язвенника такого цвета лица и такой счастливой улыбки. Этот, ну, который мне баки вколачивал, был хоть и хитрый, но дурной. Не хватило у него терпежу постонать еще немножко. Да еще и сокамерники его выдали. Стоило нам выйти за дверь, а они хором ка-ак грохнули… Ну, тут и младенец понял бы, в чем дело. «Все, – говорю, – милок, вали обратно на нары, не свезло тебе на сей раз!»

– Вот и Алиеву не свезло, – хохотнула Наталья Николаевна.

– Да уж!

– Сергей Сергеевич, а какие еще случаи мастырок бывают? – спросила Ольга.

Валентина глянула хмуро.

– Да мало ли! – с улыбкой ответил хирург. – Некоторые рубили себе топором пальцы, глотали гвозди, делали ожоги на руках. Если раздобыть сахарной пудры и некоторое время вдыхать ее, создается видимость настоящего туберкулеза. Одна барышня из женского отделения разводила в воде грифель от химического карандаша и капала себе в глаза. Редкое заболевание конъюнктивы! Одна блатная дура умерла, пустив себе мыло в вену. Она хотела температуру поднять, да перестаралась. Вообще самое надежное средство для этого – сделать внутривенный укол рыбьего жира. Сразу подскочит до сорока градусов! А то и выше.

– А я слышала, горчицу нужно пить, – не унималась Ольга.

– Аксакова, ты бы лучше пол подтерла, – зло сказала Валентина.

– Да что ты, Валя, по-моему, все уже чисто, – миролюбиво сказала Наталья Николаевна, и Валентина угрюмо умолкла.

– Горчицу нужно не пить, а есть, – улыбнулся Сергей Сергеевич Ольге. – Намазывать на черный хлеб и… Вкуснотища, хотя для желудка не полезно. Этак можно и язву спроворить, самую натуральную. Но если поставить на затянувшуюся рану горчичник…

– Ой, – воскликнула Валентина, – я совершенно забыла. Мне же этому, как его… в двадцатой палате…

И она захлопала дверцами шкафа с медикаментами.

– А случаев самострела сколько было на моей памяти! – Сергей Сергеевич, ударившись в воспоминания, уже не хотел останавливаться. – В первые месяцы войны это бывало очень часто. Помню, оказался в медсанбате один такой – со сквозным пулевым ранением кисти левой руки. Края раны были темными, а затянувшаяся окружность раны и молодая кожа около нее – синюшными. Я решил, что это рана ожоговая. Но опытный начальник медсанбата такое уже видел и сказал: самострел! Темные края раны – следы высокой температуры, ожог – результат выстрела с близкого расстояния. А вот еще было…

– Сергей Сергеевич, там пришел этот… подполковник из НКВД, – заглянул в процедурную один из врачей. – Просит его к товарищу майору проводить. Можно?

– Я провожу его, – сказал Сергей Сергеевич, выходя.

Ольга вынесла из кабинета ведро, веник, совок, вылила воду в туалет. Постояла в прохладной, пахнущей лизолом кабинке, задумчиво глядя в стену.

Странные мысли лезли в голову. Ольга попыталась их прогнать, но не удалось. Налила в ведро чистой воды, взяла тряпку, швабру и пошла на третий этаж, к двадцатой палате.

Заглянула в дверь. Это была палата для выздоравливающих, которые сами ходили в столовую и бодро сновали по лестницам. Начался обед, в палате было пусто. Что и какую процедуру Валентине нужно было тут сделать? И почему ей? Ведь есть палатная сестра!

– Ну и что ты тут высматриваешь? – раздался злобный Валькин голос. – Или, вернее, кого?

– Тебя, – огрызнулась Ольга.

– Зачем? – насторожилась Валентина.

– Да просто так! Соскучилась!

Она не собиралась ничего объяснять. Надоело все время опускать перед Валентиной глаза. Ее вдруг затрясло от злости.

Давно пора им поговорить!

– Девчоночки, привет! Уж вы мои раскрасивые! – раздался веселый голос, и чья-то рука приобняла Ольгу за плечо. Она увидела Петра, который замер между ними с Валентиной. Валентину он тоже обнимал.

Ольга смотрела на них обоих. Потом перевела взгляд на забинтованную грудь и руку Петра. Ну, бинтов на ноге под штаниной не видно.

– Валя, а Сергей Сергеевич когда-нибудь смотрел Петра? – спросила Ольга.

Валентина побледнела…

– Видимо, нет, – кивнула Ольга. – А то бы он сразу догадался. Наши другие врачи не работали в тюрьмах, не знают всяких фокусов. А Петр ведь в лагере был. Пусть по ложному обвинению, но был…

– В каком лагере? – насторожилась Валентина.

– Погоди, Валь. Тут надо разобраться. Ты к чему ведешь, Оленька? – Петр чуть наклонил голову, всматриваясь в ее лицо. – При чем тут какой-то лагерь?

– При том, что ты знаешь, что такое мастырка, – сухо ответила Ольга.

– Что-о? – протянул было Петр, но Валентина взяла его за руку и повернула к себе:

– Ты что, правда был в лагере?!

Глаза ее наполнились слезами.

– Да ты что, Валь! – прижал ее к себе Петр. – Я вообще не пойму, о чем речь!

– Мне трудно судить, конечно… – заговорила Ольга виновато. – Да я никого и не сужу… Могу себе представить, как там было страшно, в Сталинграде. Я вон всего несколько раз под обстрел попадала и то чуть не умерла от ужаса. Даже подумать страшно, чтобы снова это испытать. Я могу понять… Ну ладно, если ты пошел на такой шаг, если сделал самострел…

– Что?! – возмущенным хором воскликнули Петр и Валентина, но Ольга протестующе выставила ладонь:

– Что слышали! Валя, ты не видела ран Петра в Мазуровке, а я видела. Странно, что никто из наших врачей это еще на пароходе не обнаружил, еще до того, как нас потопили. Ну, наверное, им, как и мне, видеть такого не приходилось. А когда сегодня Сергей Сергеевич начал про самострел рассказывать, я так и обмерла. Ладно, Петр, не мне тебя судить. Ты это сделал, чтобы дезертировать. И вот тебя вывезли в тыл и лечат… Но ты же понимаешь, что нельзя всю жизнь в госпитале провести, не до бесконечности же Валентина будет тебе горчичники ставить, чтобы вызвать воспаление и картину самострела скрыть! Конечно, там все красно-желтое, с пузырями, обугленных краев раны не видно, но я-то их помню!

– Погоди, что ты несешь?! – У Петра был очень озадаченный и очень правдивый вид. – Что мне ставит Валентина?

– Горчичники на рану.

– Чушь какая, – легко сказал Петр. – У меня воспаление еще на пароходе началось, по пути из Саратова. Там никакой Валентины не было.

– Значит, тебе что-то Варвара Савельевна дала, видимо, с собой горчицы в какой-нибудь мешочек положила, – настаивала Ольга. – И ты сам… Или какая-то из тех девчонок, которые вечно вокруг тебя вились и которых ты очаровывал пачками… Варвара Савельевна к тебе как к сыну относилась, потому что ты с ее мужем в лагере был. Она для тебя на все готова была!

– Ты что вообще городишь? – покачал головой Петр. – Какой муж? Какие горчичники? Какой лагерь? Да я в жизни не был ни в каком лагере, возьми мои документы, проверь!

– Документы проверить? – тихо спросила Ольга. – Какие? Те, которые сгорели на нашем СТС «Александр Бородин», я проверить никак не смогу. А те, которые тебе Казбегов выписывал, что толку проверять? Конечно, он писал то, что ты сам говорил! Но Варвара Савельевна мне точно…

– Я не знаю, что там тебе наговорила Варвара Савельевна, дай ей бог здоровья, конечно, – перебил Петр, – но вот Валя рассказала, ты про какого-то дядю моего талдычила, якобы у меня в Энске дядя есть и я к нему в гости хожу. Про него тебе тоже Варвара Савельевна сообщила?

– Да.

– Ну так вот – у меня нет здесь никакой родни. Ни-ка-кой! Ни к какому дяде я не хожу!

– А к кому ты ходишь? – быстро спросила Ольга.

– А по бабам! – легко отозвался Петр. – Много, знаешь, желающих, чтоб их по первому разряду обслужил молодой, красивый, не все ж такие монашки, как ты, что всех нормальных мужиков от себя поганой метлой гонят. Верно, Валентина?

У той задрожали губы, но она кивнула.

– Ладно, я ничего не хочу выяснять, – отмахнулась Ольга. – Только ты сама подумай, Валентина, что будет, если Сергей Сергеевич хоть что-нибудь заподозрит. А он рано или поздно все поймет. Я-то случайно на горчицу наткнулась и то догадалась, а он обязательно поймет. Видела, как он сегодня Алиева вывел на чистую воду? Но его он пожалеет, отправит на фронт, и все. Так же и Петра отправят. Но если кто-то узнает, что медсестра помогала раненому замаскировать самострел… Тебе же в первую очередь достанется, да еще как! Под суд отдадут. Зачем тебе это?! Что, такая любовь? К человеку, который в твоем присутствии говорит, что баб обслуживает по первому разряду?!

– Оля! – раздался в эту минуту голос Сергея Сергеевича, стоявшего на лестничной площадке. – Оля Аксакова! Я вас ищу. Срочно пройдите в кабинет главврача. Там с вами кое-кто побеседовать хочет.

И он скрылся за поворотом лестницы.

Ольга подняла ведро, взяла швабру.

– Донесешь? – глухо спросила Валентина.

– Ты с ума сошла! – Ольга чуть не уронила ведро. – Никогда. Но ты сама подумай, что дальше делать.

– И своему майору не проболтаешься? – хмыкнул Петр.

– Как… какому майору? – с запинкой спросила Ольга.

– Ну этому, которого в твоей подворотне подстрелили!

– Петя, ты помнишь, Варвара Савельевна нам жизнь спасла, и тебе, и мне, – устало сказала Ольга. – Если бы она не заставила Казбегова поехать в Саратов, мы бы тут отношения не выясняли. Нас бы уже давно на свете не было! Вот ради нее я и промолчу. И еще ради Серафимы Серафимовны…

– А это еще кто?! Что, я и с ее мужем тоже в лагере был? – фыркнул Петр.

Ольга моргнула недоумевающе. Но тут снова показался в коридоре Сергей Сергеевич, нетерпеливо замахал, и она ушла.

* * *

За сутки Поляков извелся от мыслей об Ольге. Нужно было поговорить, нужно было! Жизненно важно! Пока не пришел Храмов! Наконец-то столкнулись в коридоре, когда его везли на перевязку, но там и слова было сказать невозможно. Вдобавок откуда-то взялась Милка-Любка с каким-то прямо-таки прокурорским взглядом… Честное слово, она смотрела так, будто видела Полякова насквозь, и не его одного, а всю его родову до седьмого колена!

Впрочем, хватило бы и не семи, а только одного…

Да нет, ну откуда ей догадаться… Мало ли похожих людей!

Но догадался же Русанов…

«Русанов часто видел отца. А Милка-Любка – раза два, и то мельком. Она его забыла. Она смотрела на меня зверем потому, что заметила, как я уставился на ее племянницу! Ничего. Переживет. В конце концов, я ее люблю, а она любит меня. Я женюсь на ней!»

Так, разговаривая мысленно сам с собой, он не заметил, как прошла перевязка. Он даже о Храмове забыл – все рисовал картины, как женится на Ольге.

Потом, изнемогший от боли и бессмысленных – он сам прекрасно понимал, что бессмысленных, – мечтаний, Поляков был привезен назад в палату и увидел, что около его кровати сидит и терпеливо ждет Храмов. Рядом стоял доктор Сергей Сергеевич. Вид у него был угрюмый. Широкая спина Храмова загораживала герани, и у Полякова испортилось настроение.

– Ну ты как, как здоровье? – спросил Храмов фальшивым голосом. Ясно было, что его меньше всего интересует здоровье Полякова.

– Да спасибо… получше.

– Погодите перекладывать товарища майора, – сказал Храмов Асе. – Нам нужно побеседовать, причем срочно, только не здесь. Доктор, нужен какой-то кабинет… чтоб туда не лез никто.

– Кабинет главврача вам подойдет? – холодно спросил Сергей Сергеевич. – Он свободен. Давайте, Ася, везите. Я возьму ключи.

– Я помогу, – сказал Храмов, крепко берясь за каталку и отходя от тумбочки.

Поляков быстро поглядел. Красные герани были на месте.

Стало полегче.

Кабинет главврача оказался на диво неуютен. Огромный стол, пожелтевшие плакаты с распластанными брюшинами, два стула и огромный, как аэродром, кожаный диван, на который Храмов и Сергей Сергеевич переложили Полякова, потому что Ася строго сказала, что «в каталках нужда», и увезла ее. На диване было холодно, и Поляков порадовался, что по случаю первого выхода «в свет» – на перевязку – ему под халат надели подштанники, а на ноги еще и носки. А то б он тут, на этом диване, сразу околел!

Вслед за Асей ушел Сергей Сергеевич, но вместо него пришла… Ольга!

Полякову стало жарко на ледяном диване. Он сразу заметил, что Ольга переоделась в другой халат. Утром на ней был какой-то не в меру широкий и короткий «роброн», а сейчас обычный: ладненький, беленький, подкрахмаленный, сидевший как влитой. Плечи покатые, на висках кудри, а губы…

Поляков отвел глаза.

Они ведь даже не целовались ни разу, а он уже жениться собрался!

Эта мысль должна была рассмешить, но причинила боль.

– Присядьте, – сухо сказал девушке Храмов.

Ольга опустилась на стул с прямой спинкой и застыла.

– Послушайте, – проговорил Храмов, и у него сделалось усталое выражение. – Давайте поговорим. Я хочу понять, что произошло в той подворотне на улице Фигнер: политическая диверсия или вульгарная бытовуха.

Ольга и Поляков враз вскинули на него глаза и тотчас их отвели.

– Вы оба в разное время уверяли, что ничего не знаете и никого не видели. Товарищ майор клялся и божился, что не заходил в подворотню и не видел Ольгу Дмитриевну, Ольга Дмитриевна клялась и божилась, что товарищ майор в подворотню не заходил и она его не видела. Однако я нашел свидетеля, который уверил меня, что дело было совсем не так.

– Какого свидетеля? – разом спросили Поляков и Ольга.

– Его зовут Мустафа Шарафутдинов.

– Это еще кто такой? – спросили разом Ольга и Поляков, потом Ольга вдруг спохватилась:

– Ой!

– Ну да, вы его знаете, конечно, – кивнул Храмов. – Это старый дворник, который когда-то подметал мусор и счищал снег на улице Фигнер.

«Мустафа когда-то был ухажером кухарки Дани, которая у нас служила», – словно бы услышала Ольга мамин голос. Мама тогда объясняла ей, почему сгорбленный татарин так вежливо раскланивается при встречах.

– Когда я проходил мимо подворотни, на улице никого не было, – холодно сказал Поляков. – Никого!

Нет, он не даст себя так легко поймать! Надо быстро думать и быстро соображать, чтобы не позволить Храмову обратиться с каким-нибудь каверзным вопросом к Ольге. Она совершенно растерянна, все, что угодно, может ляпнуть в таком состоянии!

– А он был не на улице, а в своем полуподвале, – пояснил Храмов. – Окна ниже тротуара, форточка всегда открыта. Мустафа стоял около форточки и слышал, как мужской голос произнес: «Ну, теперь ты со мной поговоришь!» Потом начался долгий разговор, которого он не разобрал. Говорили Ольга Дмитриевна и мужчина. Мустафа узнал летчика, который к Ольге Дмитриевне иногда приходит. Зовут его Николай, фамилия Монахин. «Кавалер! – сказал мне Мустафа. – А она ему от ворот поворот! Все соседи переживали. Хороший был бы жених! Вот и в тот вечер они ссорились!» В то время, пока Ольга Дмитриевна и ее «кавалер» ссорились, рассказывал дальше дворник, «майор, которого убили»… это вы, Егор Егорович, – уточнил Храмов, – неподвижно стоял у подвального окошка. Мустафа отчетливо видел начищенные сапоги.

«Егор? – подумала Ольга изумленно. – Его зовут Егор?! Ему не идет это имя. Никакой он не Егор. Вот Георгий было бы гораздо лучше…»

Она думала только об этом и почти не слышала Храмова, который продолжал:

– Потом летчик убежал, а майор вошел в подворотню и сказал сердито: «Вы забыли свой портфель!» И начался новый разговор, которого Мустафа не слышал, но Ольга Дмитриевна и майор, по его словам, иногда начинали друг на друга кричать, а иногда почти шептались или вовсе молчали.

«И хорошо, что он ничего не слышал, – холодно усмехнулся Поляков. – А то мог бы услышать, как я рассказывал Ольге о судьбе ее матери. Вот порадовался бы Храмов! А может, огорчился бы. Не могу сказать. Я его не понимаю!»

– Криком разговор и закончился, – продолжал Храмов. – Ольга Дмитриевна убежала, Мустафа слышал, как стучали ее каблучки. И тогда в подворотню вошел еще один человек…

– Кто? – хором спросили Поляков и Ольга.

– Мустафа его не видел, тот стоял сбоку от окна, Мустафа видел только его тень. Итак, он вошел в подворотню, раздался выстрел, и человек убежал.

– А Мустафе все это не приснилось? – хмыкнул Поляков. – Какой-то роман, честное слово…

– Мустафе это не могло присниться, поскольку романов он не читает, – сухо проговорил Храмов. – Он вообще безграмотен.

– Понятно, – сказал Поляков, лишь бы что-нибудь сказать, и покосился на Ольгу.

Она сидела на своем стуле, как будто была к нему прикована по рукам и ногам: без движения. Почти не дыша. Бледная и молчаливая.

– Конечно, первое, что приходит на ум, – продолжал Храмов, – это что к подворотне вернулся летчик, Николай Монахин. Судя по всему, он был очень недоволен исходом вашего с ним, Ольга Дмитриевна, разговора и решил что-то поправить. А тут – другой мужчина. Ну и он решил избавиться от соперника.

– Он не соперник товарищу майору, – казенным голосом возразила Ольга, и Поляков с Храмовым надолго задумались над смыслом ее фразы.

– Да и подозревать Монахина мы не можем, – после заминки произнес наконец Храмов. – Понимаете, как только он вышел на площадь Минина, с ним заговорила женщина… вы уж извините, Ольга Дмитриевна… особа веселого поведения, довольно известная в определенных кругах. К сожалению, милиция о ней знает, но смотрит на такие дела сквозь пальцы, учитывая особенности мужской природы, а может быть, получая немалую мзду. Монахин, видимо, был в таком расстройстве чувств, что отправился к ней и пробыл часа два, не меньше. Соседи той особы, возмущенные родом ее деятельности, за ней следят. Они видели, во сколько летчик пришел, во сколько ушел. Монахин никак не мог стрелять в майора Полякова!

– Слава богу! – сказала Ольга. – Ой, ну слава богу!

Видно было, что измена «кавалера» ее нисколько не огорчила. Даже наоборот!

Поляков обнаружил, что и он рад. Просто счастлив! Особенно теперь, когда Ольга сказала, что Монахин товарищу майору не соперник…

И он улыбнулся Храмову.

Но Храмов не улыбнулся в ответ.

– Приятно наблюдать проявление такого человеколюбия, – сказал он сухо. – Но это как раз осложняет дело. Попытайтесь вспомнить, не было ли между вами с товарищем майором сказано чего-то такого… личного, что могло бы заставить того человека выстрелить в майора.

– Еще один ревнивец, что ли? – снисходительно пробормотал Поляков.

– Может быть, – пробормотал Храмов.

Ольга покачала головой:

– Нет. Этого совершенно не может быть. Во-первых, Николай был мой единственный, так сказать, поклонник, хотя я уже два года назад ему отказала. А во-вторых, мы ни о чем таком, личном, с товарищем майором не говорили.

– А о чем вы говорили? – резко спросил Храмов. – О чем?! Что было между вами сказано такого, после чего тому человеку понадобилось в майора стрелять?

Ольга пожала плечами. Поляков тоже – но в меру своих сил, одним правым плечом.

– Послушайте, товарищ подполковник, – сказал он примирительно, – отчего бы нам не остановиться на такой версии: случайный хулиган, который заметил меня, пока я гулял, решил завладеть моим оружием или просто расправиться с майором НКВД? Сами знаете, как много гнилой пены всплыло на поверхность во время войны!

– Знаю, – кивнул Храмов. – Что ж, версия как версия, не хуже и не лучше других. Осталось выяснить два вопроса: почему вы гуляли именно в том направлении, где живет Ольга Дмитриевна, это раз, и о чем вы разговаривали, это два.

– Опять! – хмыкнул Поляков. – Опять о том же! Я поднял портфель, который уронила…

– Хватит! – прошипел Храмов, и бешенство сверкнуло в его глазах. – Хватит морочить мне голову! Вы что, не понимаете, Поляков, что у меня есть все основания беседовать с вами и Аксаковой в другом месте и совершенно в другой тональности?

– Даже так… – пробормотал Поляков.

– А вы как думали? Только так! Я имел полное право так поступить, особенно когда получил показания Мустафы. И если я этого пока не сделал, то по одной простой причине: я еще верю, что вы во время встречи с Аксаковой действовали в интересах дела… что вы пытались получить от нее информацию о событиях в Мазуровке!

– Где? – тихо спросила Ольга.

– При чем тут Мазуровка? – нахмурился Поляков.

– Вы помните это название и помните, в связи с чем оно в наших делах всплывало? – исподлобья глянул Храмов.

– Конечно, – кивнул Поляков.

– И фамилии, которые связаны были с Мазуровкой, тоже помните?

– Да, конечно.

– Так вот. Ольга Дмитриевна во время последнего рейса СТС «Александр Бородин» была в Мазуровке.

– Ну и что? – непонимающе свел брови Поляков. – Насколько я слышал историю этого рейса, там было еще около двух сотен раненых, медработников и матросов волжского пароходства.

Храмов вытер лоб. Видно было, что он сдерживается с великим трудом.

– Во время допросов Ольга Дмитриевна рассказала, что раненые и медперсонал спаслись из Мазуровки чудом, благодаря действиям начальника станционной милиции Тимура Казбегова. Он съездил на мотоцикле в Камышин и убедил кое-кого послать за ранеными баржу, несмотря на то что судно в том районе подвергалось огромному риску. Я сопоставил даты. Выходило, что произошло это буквально за несколько часов до прорыва фашистов и захвата Мазуровки.

– Если бы не Казбегов, все погибли бы, – глухо сказала Ольга. – Дорогу разбомбило, связи не было. Там, в Мазуровке, нам не хотели давать лошадей. Раненых сначала разобрали по домам, а потом стали выносить в сараи. Почти не кормили – боялись немцев. Немцы убили бы нас всех, и раненых, и местных жителей, если бы узнали, что кто-то нам помогал. Может быть, они хотели нас выдать, не знаю. Если бы не Казбегов, если бы его не уговорила Варвара Савельевна… я ее фамилию не знаю, но раньше, до замужества, она была Савельева. Мы с Петром Славиным жили в ее доме. Она нас спасла, когда пароход горел. Меня вытащила из воды, я без сознания была. Я бы утонула, наверное… Казбегов не знал, что делать, когда связи не стало, – это она его заставила поехать в Камышин. Я уж не знаю, как и кого ему удалось уговорить, чтобы за нами прислали баржу, но если бы не он…

– Так, – сказал Храмов. – Ольга Дмитриевна, прошу вас на несколько минут выйти. Подождите в коридоре. Мне нужно кое о чем поговорить с товарищем майором. Никуда не уходите. Я вас приглашу буквально через несколько минут.

На пороге Ольга оглянулась и посмотрела на Полякова. Она была очень бледна.

Тяжелая, обитая черной клеенкой дверь закрылась с мягким шуршанием.

– Какой кошмар, – тихо сказал Храмов.

– Что? – так же тихо спросил Поляков.

– Давно это между вами?

– Между нами ничего нет.

– Рассказывай кому-нибудь другому! Я эти дни только и делаю, что читаю документы шести-, пяти-, четырех-, трех– и двухлетней давности. Фамилия «Аксакова» проходит через них красной нитью! При этом она не твой сексот. Дело Александра Русанова. Дело Александры Аксаковой. Дело Виктора Верина. Дело об убийстве твоего сотрудника Москвина… И ты хочешь меня уверить, что вам не о чем было разговаривать в той подворотне?

– Случайные совпадения, – устало проговорил Поляков.

– Я изо всех сил стараюсь себя в этом убедить, – зло, насмешливо сказал Храмов. – Ты с ней спишь?

– Что?!

– Осторожней, не дергайся, плечо повредишь. Хорошо, если нет.

– Да что ж тут хорошего? – вырвалось у Полякова, и Храмов покачал головой:

– Я же говорю, кошмар… Ладно, хватит ходить вокруг да около. Слушай. В Камышине взят немецкий агент. Работал он на очень высокой должности в пароходстве, обладал большими возможностями. Законспирирован был великолепно. Провалился случайно, глупо: превысил служебные полномочия. Баржа, которой предстояло идти с грузом в Саратов, была им отправлена в Мазуровку, за ранеными, хотя было принято решение в район Сталинграда никаких единиц флота не отправлять вплоть до особого распоряжения. А он баржу послал. На верную гибель! Просто повезло, что ее не потопили. Конечно, по-человечески все понятно – спасение раненых… Но сам факт нарушения приказа в военное время… Как всегда, две стороны одной медали. Его задержали наши ретивые коллеги, провели обыск, кое-что нашли подозрительное, немедленно стали копать глубже и обнаружили, что перед ними – давно укоренившийся враг. Резидент! Знаешь, как его фамилия?

– Откуда мне знать? – глянул исподлобья Поляков.

– Казбегов. Рустам Казбегов. А Тимур Казбегов, начальник станционной милиции в Мазуровке, его родной брат. Жена Тимура Казбегова, Ефросинья, если ты помнишь по нашим разработкам, – телефонистка на Сталинградском участке жэдэ. Ее сестра, Анфиса Аболс, – телефонистка в Большаке. Муж Анфисы, Карлис Аболс, подозревался нами как немецкий агент Счетчик, но мы сочли, что ошиблись. Вернее, я счел, что ты ошибся. Теперь можно сказать, что работал ты в верном направлении. Это была ниточка, которая вела аж вон куда…

– Аболс уже арестован? – спросил Поляков, помолчав.

– Пока нет. И как ты думаешь, почему?

– Ну, наверное, потому, что с его арестом может оборваться контакт, который нам по-прежнему неизвестен. Контакт, о котором успел предупредить Проводник.

– Думаю, что контакт мне известен.

– Да?

– Да.

– И кто это?

– Не догадываешься?

– Нет…

– Я бы сказал, что это Ольга Аксакова, – задушевно проговорил Храмов.

Поляков лежал молча, только слабо дернул углом рта. Чего-то в подобном роде он и ожидал.

– Ты послушай, почему я к такой мысли пришел, – с той же задушевной интонацией продолжал Храмов. – Это любопытно. Казбегов – тот, который из Камышина, Рустам, – пошел на должностное преступление и рисковал жизнью, конечно, не просто потому, что его попросил брат Тимур. А Тимур не просто из человеколюбия кинулся на мотоцикле за пятьдесят верст объездными дорогами, рискуя в любую минуту быть убитым и зная, что брата смертельному риску подвергает. Своя рубашка ближе к телу, чем какие-то раненые! Немецкие агенты работают для того, чтобы наших людей убивать в возможно большем количестве, так что гибель раненых в Мазуровке, наоборот, им в зачет была бы поставлена. Но Казбеговы спасают их, рискуя, сильно рискуя. Почему?

– Ну, Тимур не пострадал, ведь немцы теперь в Мазуровке, и, если он их агент, он теперь у своих. Рустаму тоже могло повезти, если бы дела у противника шли чуть получше. Насколько я помню, фашистов остановили у Камышина с большим трудом…

– Да, Казбеговы могли надеяться на лучшее, согласен, – кивнул Храмов. – Но я думаю, тут в другом дело. У них было конкретное задание: во что бы то ни стало переправить в Энск агента. Агента, который находился в Мазуровке. Если бы он оказался на оккупированной территории, для него это было бы провалом. Потому-то они и организовали транспорт для раненых. Потому и пошли на риск. Агент, видимо, был для них очень важен. Я думаю, он и есть тот, кого мы называли Новичком. Вспомни, транспорт с ранеными пришел в Энск в августе. И в августе же Пантюхин-младший получает письмо с просьбой разузнать о судьбе Бродяги, Босякова. Новичок очень себя берег. Узнавал о судьбе радиста не просто окольными, а очень окольными путями!

– Ты хочешь сказать, Новичок был среди раненых, или экипажа СТС, или среди его медперсонала? – с трудом проговорил Поляков.

– По-моему, такой вывод сам напрашивается, – усмехнулся Храмов. – Ты тоже легко к нему пришел.

– Легко – не значит верно, – холодно ответил Поляков. – Слишком много допущений! Слишком много совпадений! И прежде всего – то, что агент, находившийся на пароходе, шедшем в Энск, попал именно в Мазуровку. Никто не мог знать, что пароход затонет точнехонько около этого села. Никто не мог знать, что агент не погибнет во время бомбежки. Никто не мог знать, что кому-то из жителей Мазуровки удастся спасти его. И с ним немедленно входит в контакт брат резидента… Что же получается? Сидят себе немецкие агенты в Мазуровке и Камышине, передают иногда донесения шпионские, горя не знают и в ус не дуют, и вдруг на них сваливается посланный в Энск через Сталинград резидент, которому они должны оказать всемерную поддержку? Да нет, чепуха. Таких невероятных совпадений не бывает! К тому же в сталинградской бойне выжить шанс был не просто ненадежный, а никакой. Глупо посылать человека почти на верную смерть, чтобы потом, кружным путем, довести его до Энска!

– Кружной путь иногда самым ближним оказывается, – покачал головой Храмов. – Но я с тобой согласен – совпадений слишком много. Вот почему я не верю, что агент изначально находился среди раненых, взятых на «Александра Бородина». Другое дело, если он оказался потом среди спасшихся из Мазуровки!

– Ну да, – едко бросил Поляков. – И это Ольга Аксакова. Потому что у нее дядька погиб в наших, с позволения сказать, застенках, и мать сейчас в Пезмолаге…

Он осекся на мгновение, поняв, что, по идее, не должен был знать, где находится Александра Аксакова. То есть никак не должен!

– …или в Мордовлаге, или еще каком-нибудь другом лаге бревна на лесоповале ворочает или землю копает, – договорил почти без паузы. «Ч-черт… Знает Храмов, где находится Александра, или нет?» И сразу же продолжил: – И Ольгу, конечно, вербанули там же, в Мазуровке. Варвара Савельевна в благодарность за то, что спасла Ольге жизнь, заставила ее стать немецкой агенткой, которую потом со всеми предосторожностями, провалив ради нее укрепленную, законспирированную резидентуру Камышина, начали спешно внедрять в Энске. Зачем, скажи, пожалуйста? Яд в госпитальный борщ подливать? Или выспрашивать у раненых, как дела на фронте? В каком направлении намерены наступать наши войска? Полный бред. Неужели ты не понимаешь, что это бред?

– Несколько минут назад, – начал Храмов, – я выразился следующим образом: «Я бы сказал, что это Ольга Аксакова». Бы , понимаешь? Сказал бы, но не говорю. Потому что все твои доводы очень разумны, я и сам так же думаю. Согласен, это не Ольга. Это не медсестра и не врач, не санитарка. Это не член экипажа «Александра Бородина». И те и другие известны наперечет, они все друг друга знали, они два месяца провели на СТС. Это – величины постоянные. Но есть одна переменная. Раненые! Их погрузили на транспорт в Сталинграде. Прошло не больше двух суток, прежде чем они оказались в Мазуровке. Они еще не успели присмотреться друг к другу, сестры и врачи их еще не успели узнать. К тому же половина медсостава погибла, документы сгорели. Этот человек легко мог выдавать себя за раненого.

– То есть как? – прервал его Поляков. – Здоровый – за раненого? Вот тут-то его и разоблачили бы в одну минуту.

– Конечно, разоблачили бы, – кивнул Храмов. – Если бы среди медсостава не было сестры или кого-то еще, кто помогал бы ему морочить другим голову. Кто перевязывал бы его, скрывая отсутствие ран…

– Брось, – сказал Поляков. – Понимаю, к чему ты клонишь. Но помогать мастырить на пароходе – одно, а в госпитале, когда все под контролем совершенно посторонних сестер, – совсем другое. Здесь санитарок не подпускают к перевязкам, я по своему опыту знаю. По-моему, вот что гораздо интересней. Зачем было огород городить – прости за цинизм – со спасением раненых? Зачем было так рисковать? Не проще ли было Тимуру погрузить Новичка в коляску мотоцикла, довезти до Камышина и там, воспользовавшись связями Казбегова-старшего, пристроить его в госпиталь или на транспорт, идущий в Энск? Только не говори мне про человеколюбие жителей Мазуровки. Помнишь, Ольга сказала, что им не хотели давать лошадей, на которых можно было бы уехать, что раненых из домов выносили в сараи, перестали кормить… И вдруг… Казбегов, брат резидента, и какая-то там Варвара Савельевна с неведомой фамилией, в девичестве Савельева…

– Стоп! – сказал Храмов. – Вот какая странность: почему Аксакова знает ее девичью фамилию и не знает нынешней? Обычно бывает наоборот…

Он пересек кабинет и открыл дверь:

– Ольга Дмитриевна! Зайдите-ка!

Она появилась. Глянула на Полякова испуганно:

– Что с вами? Вам плохо? Вы…

Ему было плохо без нее. Он не сводил с нее глаз.

«Что со мной? – почти ужаснулся силе своего желания Поляков. – Я совершенно спокойно прожил без нее столько лет, и вдруг…»

И сам себе печально сказал: «Да разве это была жизнь?!»

– Откуда вы знаете девичью фамилию Варвары Савельевны? – досадливо перебил санитарку Храмов.

Ольга посмотрела в замешательстве:

– Она была… они с моей мамой были подругами… давно, еще до ре… – Она осеклась.

«А вот здесь, где теперь пустырь на Малой Покровской, то есть тьфу, на Воробьевке, стоял ресторан «Марсель», – словно услышал Поляков голос Григория Алексеевича Охтина. – Держал его один из энских тузов, Савелий Савельевич Савельев. Красивейшее было здание, жаль, что сожгли в 17-м, когда анархисты к власти подбираться стали. Много чего тогда сожгли, вот и «Марселю» досталось…»

Хорошо, что Храмов не из Энска. Хорошо, что он не знает: Варваре Савельевой не за что любить большевиков. И если она смогла уговорить Казбегова пойти на такой страшный риск, значит… значит, она имела на него огромное влияние. Это также значит, что Варвара Савельева вполне могла оказаться с Казбеговым в одной упряжке и могла вместе с ним работать на немцев. Он – служа в железнодорожной милиции, его жена – осуществляя связь, а Варвара…

– Кстати, – сказал Храмов, – кем работала Варвара Савельевна в Мазуровке?

– Не знаю, – насторожилась Ольга. – Она ходила на какие-то поля вместе с остальными женщинами.

– А где ее муж?

– Умер, – быстро ответила Ольга. – Давно умер.

– Понятно, – кивнул Храмов.

«Чего ж тут не понять, – подумал Поляков. – Ольга не создана для того, чтобы врать». Он еще тогда, в кабинете военкома, видел, что она из тех, о ком говорят: «Что в сердце варится, то в лице не утаится!» Для жены такое качество хорошо, конечно, однако…

– Ольга Дмитриевна, – снова вторгся в его мысли голос Храмова, – вы вот что… вы в коридоре еще чуть-чуть подождите, я вас позову.

Дверь прошуршала клеенкой обивки и закрылась.

– Может быть, это ответ, – сказал Храмов. – Может быть, всем рискнули и всех спасли только из-за нее. А заодно ловчайшим образом внедрили нам Новичка. Если бы он не подстрелил тебя в подворотне близ дома Аксаковой, никто не подозревал бы о его существовании. И если бы мы не знали этих фамилий и имен – Казбеговы, Аболс, Ефросинья, Анфиса, – мы бы ничего не заподозрили. А теперь я знаю одно: нужно проверить всех раненых, кто был спасен с СТС «Александр Бородин», прибыл в Энск и распределен по разным госпиталям. И до сих пор находится в Энске…

Поляков нахмурился. Что-то мелькнуло в голове, какая-то мысль… имя… причем как-то связанное с Карлисом Аболсом… Нет, пролетело.

– Но это же огромное количество народу! – присвистнул Поляков.

– Ну, не столь уж, – возразил Храмов. – Думаю, мы можем не включать в список тех, кто раньше жил в Энске, и наверняка он окажется из оккупированного района. Поскольку документы невозможно проверить по месту жительства, он нам все, что угодно, сможет наплести.

И тут Полякова осенило:

– Этот человек находится именно здесь, в этом госпитале. Он знает Ольгу! Думаю, именно он в меня стрелял, и он забрал мой «ТТ». Но почему он в меня стрелял, черт его дери?

– Предположим, стал бояться, что Аксакова что-нибудь заподозрила и может его выдать. Но, впрочем, в таком случае ему следовало стрелять в нее, а не в тебя, – рассудил Храмов. – Хотел ее подставить? Чтобы ее начали таскать на допросы? Но ведь тогда ее проверяли бы, зацепились бы за Мазуровку и…

– Нет, – снова осенило Полякова. – Он не знает, что мы при слове «Мазуровка» делаем охотничью стойку. Откуда ему знать, что мы давно держим на прицеле Аболсов и наслышаны о Казбеговых? Он мог подстрелить меня, чтобы одним энкавэдэшником на свете меньше стало, это раз, ну и чтобы запачкать Ольгу. Или припугнуть… Крепче держать ее в руках! Воздействовать на нее, чтобы помогала ему!

– Ну, может быть… – протянул Храмов. – Надо думать, надо думать!

В дверь постучали.

– Ну, кто там? – недовольно крикнул Храмов.

Зашуршала клеенка, вошла Ольга:

– Извините, товарищ подполковник, вас ищут. Машина за вами пришла, говорят, что-то срочное в управлении.

– Товарищ подполковник! – просунулся в дверь Тарасов. – Совещание же, вы что же… – И вдруг он по-бабьи, всполошенно ахнул, увидев лежащего Полякова в больничной одежде: – Товарищ майор! Егор Егорович! Батюшки мои!

– Да ладно тебе, Тарасов, – сердито сказал Поляков. – Что ты закудахтал? Не хорони неубитого, как-нибудь отомрем.

– Ну, пошли, – Храмов почти вытолкал водителя из кабинета. – В самом деле, я совершенно про совещание забыл. Ладно, завтра закончим, а ты пока думай, майор, думай!

И он вышел вслед за Тарасовым, хлопнув дверью. Раздался щелчок.

– Ой, – сказала Ольга, – замок захлопнулся.

– Ну и что? Отсюда не выбраться без посторонней помощи? – насторожился Поляков.

– Отчего же, выбраться, – усмехнулась Ольга. – Это же английский замок. Отсюда его легко открыть, но из коридора – никак без ключа.

– А где ключ? – спросил Поляков.

– Не знаю. – Ольга огляделась. – А, вот он, на столе лежит.

– Вот и пусть лежит, – сказал Поляков.

Ничего особенного он не сказал, но Ольга почему-то покраснела:

– Вы, наверное, устали, товарищ майор? Я сейчас схожу за каталкой.

– Нет! – выпалил Поляков. – Посиди со мной. Пожалуйста.

Ольга моргнула растерянно и двинулась было к стулу.

– Нет. На диване со мной посиди.

У нее стали испуганными глаза.

– Я не… я не…

И, пробормотав эту невнятицу, Ольга села на краешек дивана. Поляков тотчас схватил ее за руку.

– Какой диван холодный, – прошептала Ольга, вздрогнув. – Как вы только на нем лежите? Вы, наверное, замерзли…

– Да, – сказал Поляков.

– Вы простудитесь!

– Да.

– Я схожу за каталкой!

Он промолчал.

Ольга больше ничего не говорила и упорно смотрела ему в забинтованное плечо. Полякову была видна ее шея, нежный очерк подбородка и крошечная родинка там, где подбородок переходил в щеку. Она тихонько приоткрыла губы и вздохнула.

– Знаешь что, – тихо сказал Поляков, – на самом деле твоему Монахину было за что в меня стрелять.

У нее дрогнули ресницы.

– Он не мой.

– Я знаю.

Он положил ее руку себе на грудь. Пальцы были холодные.

– Ты тоже замерзла. Здесь и правда такая стужа. Ну ладно, иди сядь на стул.

Она не шелохнулась. И руку не убрала.

Ресницы поднялись. В глаза Полякова взглянули ее светло-карие глаза.

Он чуть-чуть потянул ее руку к себе. Ольга послушно наклонилась. Ниже. Ниже. Губы приоткрылись.

Она смотрела в глаза Полякова, склоняясь к его лицу, и закрыла глаза только тогда, когда прикоснулась к его губам.

– Тебе больно? – шепнула она.

У него сердце зашлось от движения ее губ по его губам. Отпустил ее руку, обхватил за шею, прижал к себе. Захлебнулся поцелуем.

Бесконечно долго длилось полузабытье… Потом Ольга, не отрываясь от его губ, прилегла на диван рядом и обняла Полякова:

– Я тебя люблю.

Невозможно было понять, кто первый произнес эти слова. Может быть, они произнесли их разом.

* * *

О том, что Кочегар считает ее виновной в смерти рыжего пацана, поклялся отомстить и хочет поставить на кон, Александре первой сообщила Булька. Еще с утра, перед тем как идти на делянку, прибежала в санчасть и заявила с порога:

– Ты бы в зашла в барак, шмотки свои перебрала да поделила.

– Зачем? – непонимающе нахмурилась Александра.

– Ну помнишь, как Марфуша, перед тем как кони кинуть, всем свое барахлишко отказала? Так и ты откажи, чтоб драчки потом не было.

– Да зачем кому-то из-за моих вещей драться? – никак не могла взять в толк Александра. – Они мне и самой пригодятся.

– Ну вот еще! – фыркнула Булька. – Скоро хвостанешься.

И пояснила все в подробностях, чаще, чем обычно, уснащая свою речь «музыкой», так что Александра половины не поняла. Впрочем, и того, что уловила, хватило, чтобы ужаснуться.

Она не помнила, как избыла день. Беспрестанно всматривалась в лица входящих, пытаясь понять: знает ли кто-нибудь о намерениях Кочегара? Если да, значит, это правда. Если нет, выходит, подлая Булька наврала – только бы заставить ее хорошенько потрястись. Но как выяснить точно? Не станешь же каждого спрашивать! Фролов и доктор Никольский явно ни о чем не подозревали, по-человечески сокрушались о смерти обжоры-пацана, которому не пошел впрок ворованный кисель. С ними вместе сокрушалась Зинка-с-Ленинграда. Но и Зинаида Викторовна, такое впечатление, ни о чем опасном для Александры не слышала.

В конце концов она почти убедила себя, что мерзкая Булька этак утонченно развлекалась.

После работы, как всегда, пришел на свои припарки Мурзик. И при виде его Александра так и обмерла. Он был мрачнее тучи! Не сверкал злорадно, мстительно синими глазами, не оглядывал Александру с таким выражением, словно снимал с нее мерку для гроба. Сидел угрюмый и злой. Так и подмывало спросить: «Чего это вы, товарищ Верин, нынче на себя словно бы и не похожи?» – но у Александры язык не поворачивался. В конце концов пришла на помощь логика: Мурзик ее ненавидит, значит, он только радовался бы, если бы Кочегар что-то против нее замыслил. Ну а если он мрачен и угрюм, значит, наоборот, страшиться нечего. Но перед его уходом она все же не выдержала – спросила робко:

– Болит?

– Болит, – буркнул Мурзик, потирая почему-то грудь, а не ногу, и вышел вон.

А наутро…

Наутро лагерь облетела весть, которая заставила Александру остолбенеть. Ее жизнь была проиграна, и Кочегар, если бы, конечно, не проиграл свое право кому-нибудь другому, должен был убить ее. Но сделать этого он не успел: его самого кто-то убил в бараке нынче ночью. Ударом ножа в горло.

Чуть не целый день то Никольский, то Фролов, то Зинка-с-Ленинграда, побегав по лагерю, возвращались в санчасть и приносили новые подробности. Оказывается, Кочегар был убит не накидышем с выскакивающим лезвием, не зимой-финкой, а маленьким ножом, который называется на воровском языке жульман. Немедленно в бараках был проведен самый тщательный шмон (сначала в пятом мужском, где совершилось убийство, потом, для профилактики, в других, как мужских, так и женских). Обшмонали всех поголовно зэков, но нигде и ни у кого никакого оружия не нашли. Это, конечно, ничего не значило, потому что воровская братва обладала уникальными способностями мастерить тайники и «заховывать» то, что не должно быть найдено. Правда, среди «людей» были кукушки-доносчики, однако на сей раз толку от них было мало: то ли они в самом деле не знали, где находятся тайники, и им просто не о чем было «куковать», то ли, что вернее всего, боялись, не настиг бы и их меткий бросок в горло. Ну да, удалось установить, что жульман не просто так вонзили под кадык Кочегару, а метнули с расстояния. Конечно, метать ножи непременно умеют почти все уркаганы, однако чтобы так метко угодить в горло в темноте! Человек, хотевший убить Кочегара, явно не спал, выжидая, пока тот пойдет к параше. Приподнялся, прицелился – и… Это каким же зрением, какой ловкостью и меткостью надо обладать! Большим мастером своего дела оказался убийца Кочегара! И за что только зло на него затаил?

Быстро перебрали дела всех заключенных. Никто из них не славился как мастак «брать на красный галстук», то есть убивать ударом ножа в шею.

– Никто? – глухо спросила Александра.

– Никто, – уверила Зинка-с-Ленинграда, которая принесла последнюю новость. – А что ты так побледнела?

– Побледнеешь тут, – пробормотала Александра.

– И то, – согласилась Зинаида Викторовна. – Иди приляг. Я тут побуду.

Работы в санчасти было по горло, Александра никогда не позволяла себе отдохнуть, но сейчас покорно ушла в свой закуток, прилегла на топчанчик, поджала ноги и прикрылась шубкой, некогда присланной из дому, теперь уже вытертой до дыр, но еще хранящей тепло.

Легла. Закрыла глаза…

И словно не стало вокруг зимы и стужи. Запахло маем, пылью, прибитой дождем, свежей зеленью и близкой летней духотой. Повеяло камышинским ветром. Увидела себя Александра девчонкой в клетчатой юбочке, кружевной блузочке и шляпке с вуалеткой, увидела себя семнадцатилетней Сашенькой, которая пришла на улицу Канатную к колдуну – привораживать Игоря Вознесенского. Ее привела Милка-Любка, заранее предупредив, что колдун берет дорого – аж пять рублей!

Сашенька тряслась от страха, пока ждала колдуна, а когда он вышел из другой комнаты, еще пуще затряслась. Кривой на один глаз, косматый, в каких-то несусветных шкурах, ватных драных штанах и ветхом треухе, колдун ходил вокруг нее и бил в огромный бубен с нарисованными на нем странными знаками. И вдруг раздались выстрелы! И колдун, и Сашенька кинулись к окну и увидели высокого синеглазого парня в плисовом пиджаке и красной рубахе. По нему стреляли городовые в белых коломянковых мундирах, а он странно взмахивал то одной рукой, то другой. И после каждого взмаха кто-то падал, а из горла упавшего шла кровь, обволакивая вонзившийся туда маленький нож.

В тот день Сашенька впервые увидела Мурзика.

Он был учеником знаменитого в прошлом циркача и карточного шулера Поля Морта (того самого, который также, изображая колдуна, девкам привораживал женихов) и самого учителя превзошел и шулерским мастерством, и умением кидать ножи из рукава, прикрепляя их на особых резинках. Рукоятки всех своих ножей он кичливо метил выжженной буквой М.

И сейчас Александре казалось, будто она видит рукоять жульмана, торчащего из горла Кочегара. Может быть, там и нету буквы М. Но Александра знала точно: этот жульман бросил Мурзик. Он, именно он убил Кочегара.

Убил, чтобы спасти ее, Александру Аксакову. Спасти сестру Шурки Русанова, предавшего его на муки…

Александра уткнулась в подушку, почти не дыша от страха. Да, почему-то не умиление, не облегчение, не благодарность чувствовала она сейчас, когда все вроде было позади, а только страх.

Ну и не ошиблась. Ничего позади на самом деле не было, и ей еще оставалось чего бояться.

* * *

Что должна делать женщина после того, как впервые оказалась в постели с возлюбленным?

Может быть, уснуть и видеть блаженные сны? Может быть, танцевать? Или бродить по цветущим лугам и думать, что вознеслась в райские сады?

Ольга не знала, что должна делать какая-то другая женщина. А она мыла пол в раздевалке для персонала.

Она придумала себе эту работу, потому что сейчас в раздевалке никого не было, а ей нужно было остаться одной. То, что руки полоскали тряпку в мыльной воде, выкручивали ее, надевали на швабру, а потом возили этой шваброй по полу, Ольге не мешало. Она и не видела ни воды, ни тряпки, ни цементного, местами сильно выщербленного пола. Она видела кожаный диван, который стал ее брачным ложем. Она видела человека, который стал ее мужем и женой которого стала она.

Бабулька-то, бабулька из Дубёнок – не обманула ведь! Ее чулки в самом деле оказались волшебными! Ольга поспала в них – и вышла замуж…

Поляков даже не мог обнять ее как следует. Это он так сказал, словно прощения просил, но Ольге казалось, что всякую женщину следует обнимать именно так, как обнимал ее Поляков, – именно так, чтобы она почувствовала себя обезумевшей, испуганной, обретшей то, чего была лишена до сей минуты, встревоженной, счастливой. Но еще она почувствовала себя потерянной – потому что ее место было теперь рядом с ним, а быть рядом с ним она никак не могла.

Ольга увезла его на каталке в палату. Ей помогала встретившаяся в коридоре тетя Фая… вернее, это Ольга помогала тете Фае, и, кажется, старая медсестра что-то поняла – она так странно, так озабоченно поглядывала исподтишка на Ольгу! А когда бледный, тихий, измученный Поляков уже был уложен в постель, тетя Фая вдруг, словно забыв что-то, вышла за занавеску, и Ольга смогла мгновенно коснуться его губ, прежде чем медсестра вошла снова – с обедом на подносе.

Поляков посмотрел жалобно:

– Я не хочу есть…

– Надо! – сурово велела тетя Фая. – А то сил не хватит!

От этой самой обычной фразы и Ольга, и Поляков вдруг страшно покраснели. Поляков с покорностью малого дитяти открыл рот и проглотил ложку борща, а Ольга выскочила вон и, как наказанная, побежала в гардеробную.

Ей надо было побыть одной. Ей надо было подумать над тем, что произошло.

Как так вышло, что она смертельно, до разрыва сердечного, влюбилась в человека, которого всегда боялась и ненавидела? Она точно знала, что ненавидела его… Или правду говорят, что от любви до ненависти только шаг?

Теперь ей казалось, что она любила его всегда, с первой минуты, как увидела, просто это ведь было совершенно невозможно – его любить. И все у нее с Николаем кончилось не потому, что Николай сбежал в Одессу, а потому, что появился Поляков!

Наверное, ей так только казалось.

И боже ты мой, стоило только представить, что скажет тетя Люба… А мама, когда вернется из… как его там… Пемзо… Пензо… из лагеря, словом? Они не простят Ольге, они никогда не простят! Они не разрешат выйти за него замуж.

А вдруг Поляков и сам передумает жениться на ней? Из тех обрывков разговора между ним и Храмовым, которые долетали до Ольги, когда она стояла в коридоре под дверью кабинета главврача, можно было понять, что Храмов считает это кошмаром… В самом деле, да разве задержится на своем посту майор НКВД, вздумавший жениться на дочери репрессированной, на племяннице репрессированного?

Нет, ничего не будет между ними. Ничего. Он больше не захочет ее.

Ольгу бросило в жар. Впрочем, в гардеробной было сильно натоплено и душно – она находилась неподалеку от котельной.

Ольга подошла к окну, взобралась на табурет, потянулась к форточке.

И в ту самую минуту мимо окна прошли, вернулись и замерли возле него женские ноги в черных туфельках на маленьких каблучках.

Эти аккуратные туфельки, эти коричневые чулки, эти ноги Ольга сразу узнала. У окна стояла Валентина.

Ничего особенного в том не было, мало ли народу по двору ходит. Однако Ольга вспомнила, как Мустафа подглядывал из своего подвального окна за Поляковым и тем неизвестным, кто в него стрелял, – и тоже замерла, глядя на туфли Валентины.

Туфли потоптались-потоптались, словно Валентина никак не могла решиться пойти туда, куда хотела пойти, – а потом направились в ту сторону, где находился забор.

Ольга открыла форточку и высунулась.

Прямо перед ней был тот самый пролом в ограде, который предусмотрительный начмед Ионов заставил старыми партами. Парты громоздились куда выше человеческого роста да еще были поверху затянуты проволокой. На ней-то и повис некогда халат злополучного Стрижикозы…

Валентина постояла, постояла перед нагромождением парт, потом опасливо оглянулась – Ольга едва успела отпрянуть, чтобы Валентина ее не заметила, – и вдруг начала взбираться на парты!

Ольга не верила глазам.

Что такое приключилось? Может быть, Валентина хочет украдкой сбежать с дежурства? Но ведь ей не долезть до верхушки этой горы, она все на себе изорвет о «колючку»!

Однако, добравшись до высоты третьей парты, Валентина остановилась и замерла, ловя равновесие, и сунула руку в ящик парты.

Ольга в первую минуту подумала, что Валентина что-то хочет там спрятать. Испугалась, что Ольга ее все же выдаст, расскажет обо всех тех махинациях, которые они производили с Петром, – и решила спрятать свои подручные средства, горчичники там или еще что-то…

Но Валентина ничего не прятала, а наоборот – явно пыталась что-то найти в парте, вернее, достать из нее. Вот в руках у нее показалось что-то белое, коробка какая-то… И в ту же минуту парты качнулись, Валентина вцепилась в крышку, чтобы удержаться, коробка вылетела у нее из рук и скользнула между партами.

Мгновение Валентина тупо смотрела вниз, словно не веря своим глазам, потом стала быстро спускаться. Спрыгнула с высоты, чуть не упала, торопливо отряхнула халат и, присев на корточки, принялась заглядывать под парты.

Ну да, белый сверток лежал там, Ольга даже из форточки его видела. Но достать его можно было, только если зацепить чем-то длинным, какой-нибудь палкой.

Это поняла и Валентина. Она несколько раз оглянулась, словно пытаясь отыскать что-нибудь подходящее, но не нашла и даже руками всплеснула в отчаянии. Потом вдруг, спохватившись, глянула на свое запястье (у нее одной из немногих в госпитале были наручные часы… у Ольги, положим, они тоже были, дяди-Шурины, но то были тяжелые мужские часы, а Валентина носила маленькие, изящные, в желтом анодированном корпусе, очень похожие на золотые, и хвасталась, что их подарил ей какой-то влюбленный в нее генерал) – и убежала, задержавшись лишь на минуточку около нерастаявшего сугроба, чтобы наспех оттереть от грязи туфельки.

Ольга вспомнила, что сейчас должен оперировать Сергей Сергеевич, а хирургической сестрой у него всегда назначается Валентина. Значит, она убежала в операционную. И придет за коробкой не скоро, не раньше чем через час или даже полтора…

Что она там прятала, в партах? Ольга не сомневалась: что-то, имеющее отношение к Петру. Бог бы с ними, с этими двумя мошенниками, снисходительно подумала бы она еще утром, но после тех обрывков разговора между Храмовым и Поляковым, которые донеслись до нее из кабинета главврача, было не до снисходительности…

Ольга открыла окно и довольно легко выбралась из гардеробной на улицу.

Ее поразили теплота и свежесть воздуха. Да уже совсем весна, оказывается…

Какая весна, какая невероятная в нынешнем году выдалась весна!

«Как грустно мне твое явленье, весна, весна, пора любви!» – пролетела в памяти строка из Пушкина.

Господи, да почему ж ему было грустно-то, бедному? Весной надо загадывать желания, мечтать – и мечты сбудутся.

– Как грустно мне твое явленье, весна, весна, пора любви! – бормотала Ольга, быстро подходя к партам и прикидывая, получится ли достать сверток.

Какое томное волненье

В моей душе, в моей крови!

С каким тяжелым умиленьем

Я наслаждаюсь дуновеньем

В лицо мне веющей весны

На лоне сельской тишины!

И в самом деле, никакой палки подходящей… Правда, если встать на колени и пролезть вон под ту парту, поставленную на попа, сверток можно и без палки достать.

Ольга опасливо оглянулась на окна. Ого, а она никогда не замечала, что на этот угол двора не смотрит ни одно госпитальное окно, кроме подвального, гардеробного. Здание стояло торцом, а окно гардеробной находилось в выступе фундамента. Очень удобное место для того, чтобы тайком сбегать из госпиталя или что-то прятать!

Или мне чуждо наслажденье,

И всё, что радует, живит,

Всё, что ликует и блестит,

Наводит скуку и томленье

На душу мертвую давно,

И всё ей кажется темно? —

бубнила Ольга, поддергивая повыше халат и опускаясь голыми коленками в подтаявший снег, весь усеянный крошкой белой краски, которая сыпалась с парт, потрескавшихся и облупившихся.

Она никак не могла достать эту несчастную коробку. Была бы рука длинней на пару сантиметров!

Черт, а снег какой-то по-зимнему ледяной. Как бы не обморозиться!

А вдруг сейчас все это кошмарное нагромождение парт ка-ак рухнет ей на спину?!

От ужаса Ольга рванулась вперед и вцепилась в коробку. Стремительно вылезла из-под парт, отряхнула колени и побежала назад к окну.

Шмыгнула в подвал, закрыла за собой створки, старательно обтерла старенькие босоножки, которые были в снегу, грязи и крошках белой краски, вымыла руки и взялась за коробку. Та была обвязана куском бельевой веревки и имела самый невинный вид. Ольга не без усилия распутала узел, подняла крышку.

И замерла, потому что в коробке лежало два газетных свертка. Но не это поразило Ольгу. Между свертками было запихнуто что-то коричневое, шерстяное… Ее варежка! Ее варежка, пропавшая в тот вечер в подворотне!

Зачем она здесь? Как попала сюда?

Ольга машинально сунула ее в карман халата. Затем развернула один из газетных свертков, побольше, не сомневаясь в том, что увидит…

Да, она не ошиблась. Это был пистолет «ТТ». Пистолет Полякова!

«Этот человек находится именно здесь, в этом госпитале. Он знает Ольгу! Думаю, именно он в меня стрелял, и он забрал мой «ТТ», – словно бы донесся до Ольги его голос.

«Что ж получается, Валентина, что ли, стреляла? – смятенно думала Ольга, разворачивая вторую газету. – Валентина в него стреляла? Валентина забрала рукавичку?

Нет, не Валентина, а…»

Ольга смотрела на пачку документов, оказавшуюся в ее руках. Тут были две красноармейские книжки, гражданский паспорт и военный билет. Принадлежали они разным людям: рядовым Верховцеву Павлу Николаевичу, Ищенко Василию Петровичу, Щукину Станиславу Викторовичу, Пилипенко Дмитрию Ивановичу, – однако всем им было не больше тридцати лет, во-первых, а во-вторых, все лица на фотографиях были примерно одного типа: простые черты без особых примет. И все они неуловимым образом напоминали одного хорошо знакомого Ольге человека – Петра Славина. Если он обреет голову, станет почти неотличим от Верховцева или Ищенко, если наденет очки, сделается близнецом Щукина, ну а с косым чубом на лбу его легко можно будет принять за Пилипенко.

Петр!

В Полякова стрелял Петр. Ну да, как же Ольга сразу не обратила внимания на его обмолвку: «Не проговоришься своему хахалю, которого подстрелили в твоей подворотне?» О том, что в Полякова стреляли в ее подворотне, мог знать только тот, кто именно там и стрелял.

Петр… Поляков и Храмов пришли к выводу, что человека, которого они называли Новичком, не было на пароходе «Александр Бородин». Да, Ольга не помнила Петра на пароходе. Правда, она не помнила и некоторых других раненых, но только Петр оказался потом в доме Варвары Савельевны. И он не знал Серафиму Серафимовну! А ведь не было человека на СТС, который не знал бы начальника плавучего госпиталя.

Варвара Савельевна уверяла, что Петр был в одном лагере с Никитой. Ну что ж, очень может быть. А может быть, это была просто ложь, чтобы разжалобить Ольгу.

Да, если в самом деле Казбегов и его жена – немецкие агенты, то, значит, и Варвара Савельевна заодно с ними. Ей не за что любить Советскую власть, у нее все основания эту власть ненавидеть. У Казбеговых – тоже. Ольге не понять, не узнать, каким образом и почему Петр должен был попасть в Энск именно через Мазуровку. Может быть, сначала у него было другое задание, а потом что-то пришлось спешно перерешать. Он ли, Варвара ли Савельевна, или Казбегов решили, что лучшим прикрытием для него будет – попасть в число пассажиров с СТС, неизвестно. Сам ли он стрелял в себя или ему помогли – тоже неизвестно, да и неважно. Главное, что задумано все, с их точки зрения, было безупречно. Однако война, война…

И вот надо придумывать новый план. Конечно, конечно, Казбегов мог увезти Петра в Камышин. Вместо этого он спас всех раненых и рискнул жизнью своей и брата. Ну, предположим, теперь, когда в Мазуровке фашисты, он в безопасности. Но брат его погибнет, конечно. Может быть, он уже расстрелян – по закону военного времени. Тимур Казбегов и пальцем о палец не ударил бы ради раненых! Но его умолила, уговорила, заставила Варвара Савельевна, и Казбегов не смог отказать, ведь ей он был обязан жизнью.

«Я ради тебя… ради тебя и Петра… Молчи! Ты никогда не поймешь, никогда не узнаешь!» – твердила Варвара Савельевна.

Ольга поняла и узнала…

Кем бы она ни стала теперь, Варя Савельева, к чему бы ни привела ее жизнь, она и в самом деле навсегда осталась подругой Сашеньки Русановой. Только ради старой дружбы она спасла ее дочь… а заодно и жизнь других людей. Своих врагов.

Ольга не будет судить ее. У нее даже в мыслях этого нет! Она и Петра не судила бы – именно потому, что он был с ней рядом у Варвары Савельевны, и та словно бы издали защищала его, как защищала в Мазуровке. Ольга с ужасом подумала, что она даже могла бы ради Варвары Савельевны скрыть найденные документы… как скрыла ради нее же обман с самострельными ранами и Валентинины «горчичные» махинации. Могла бы… если бы здесь не было пистолета, который вытащили из кобуры Полякова. И если бы подполковник Храмов не сказал: «Вы что, не понимаете, Поляков, что у меня есть все основания беседовать с вами и Аксаковой в другом месте и совершенно в другой тональности?»

Ведь тогда их разлучат! Это может кончиться лагерем для обоих! Или даже расстрелом для обоих! «Если бы умереть рядом, это еще как-то можно было бы пережить», – подумала Ольга.

Нет, и надеяться нечего. И вообще, зачем умирать, если у них сейчас есть такое счастье – любовь? Надо жить! Ее находка – средство спасти Полякова. Поэтому как можно скорей следует отнести коробку ему.

Только осторожно. Если случайно наткнуться на Валентину или Петра… Жизнь чревата потрясающими случайностями, это Ольга уже хорошо поняла. «Таких невероятных совпадений не бывает!» – сказал Поляков Храмову. Ну так он ошибся. Бывает все!

Ольга завернула документы и пистолет в газету, положила в коробку, обернула тряпкой, которой мыла пол, и сунула сверток в пустое ведро. Прихватила швабру – для полноты маскировки – и вышла из гардеробной. Только поднялась на первый этаж, как услышала грозный голос Натальи Николаевны:

– Братчиков!

Ольга увидела шофера Генку Братчикова, который быстро спускался по лестнице и собирался было вильнуть в вестибюль, как был остановлен старшей сестрой.

– А? – оглянулся Генка. Вид у него был до крайности озабоченный.

– Ты куда ходил? – сердито спросила Наталья Николаевна.

– А чего?

– Не «чего», а «что»! – фыркнула Наталья Николаевна. – Ты посмотри на свои ноги!

Генка опустил глаза на свои разношенные сапожищи:

– А чего?

– Да где ты столько грязи на себя нацеплял? И почему потащил ее в палаты? Ты посмотри, ведь за тобой следы по всему госпиталю остались!

Сапоги Генки были усыпаны какой-то мелкой белой крошкой. Такая же крошка, перемешанная с грязью, осталась на полу, четко отмечая тот путь, который проделал Братчиков, войдя в госпиталь, поднявшись по лестнице и теперь спускаясь с нее. Надо полагать, такие же следы остались и на втором этаже, и везде, где прошел Генка.

Ольга не могла отвести глаз от пола. Да ведь это не просто крошка! Это точно такая же осыпавшаяся краска, как та, в которой перемазалась она сама, когда доставала из-под парт коробку с пистолетом и всем прочим. Только почему «такая»? Нет такой нигде, лишь возле парт! В той же крошке, видимо, перемазалась и Валентина, то-то она так старательно отчищала туфли в сугробе. И Генка мог перемазаться только там, около парт. И если у него такие грязные сапоги, значит, он очень долго там топтался. Почему? Что делать Генке Братчикову около тех парт?

А если то же самое, что делала Валентина, – пытался достать коробку? Вернее, найти ее – ведь коробка исчезла. И, обнаружив это, он помчался к Петру на третий этаж… докладывать, что документы и пистолет пропали. Он так спешил, что даже не позаботился почистить сапоги. И попался на глаза строгой чистюле Наталье Николаевне…

– Да ладно, велика беда! – огрызнулся Генка. – Вон санитарка помоет, всего-то и делов.

– «Всего-то и делов…» – передразнила Наталья Николаевна. – Вот тетеря! Иди быстро вон, чтоб глаза мои тебя не видели! А ты, Олечка, в самом деле, подотри-ка здесь пол. Доставай тряпку, живенько.

Ольга замерла. Ага, вот как достанет она тряпку, оттуда выпадет коробка, и Генка…

– Я сейчас, – проговорила она, – только воды наберу. У меня ведро пустое!

– Пустое ведро – к неприятностям! – усмехнулась Наталья Николаевна.

Ольга взглянула на нее с ужасом: вот так человек сам не знает, что говорит, а пророчит. Ее пустое ведро – к неприятностям у Петра, у Генки Братчикова, у Валентины, может быть, даже у нее самой. Ее бросило в жар от жуткой мысли. Ольга почувствовала, как на висках выступил пот. Выхватила из кармана платок, быстро вытерла лицо.

– Ты что? Заболела? – подозрительно покосилась Наталья Николаевна. – Нет? Ну тогда быстренько за водой!

Ольга, стараясь не смотреть на Братчикова (боялась, что догадается по глазам… глупости, конечно, а все равно было жутко страшно!), вбежала в туалет, который был неподалеку, выхватила из ведра коробку, сунула ведро под кран и открутила воду. Стояла, прижав коробку к груди. Куда ее спрятать? Достать пистолет и документы и рассовать по карманам? Ну да, и выйти на всеобщее обозрение с «ТТ» в кармане плотно облегающего халата…

Нет, выход единственный: за чугунный сливной бачок.

Она вскочила на унитаз, пристроила коробку. Вроде надежно. Не вываливается, и со стороны не видно. Это же ненадолго, всего на каких-то несколько минут. Подотрет пол и заберет коробку.

Она выключила воду и вышла из туалета. Братчикова, слава богу, уже не было.

Наталья Николаевна придирчиво смотрела, как она вытирает пол:

– Еще вот здесь. А вот, смотри, какая-то грязная тряпка валяется.

Что за темный комок лежит посреди коридора? Да ведь это рукавичка! Наверное, Ольга нечаянно выдернула ее из кармана, когда доставала платок.

Видел ее Братчиков или нет? Если видел… А он знал, что именно лежит в коробке? А может быть, Ольга с перепугу все напридумывала? И Братчиков не имеет никакого отношения ко всем этим страшным делам? Мало ли зачем ему понадобилось побывать в палатах!

Но сердце ныло, ныло…

– Так, – кивнула Наталья Николаевна, – а теперь пошли наверх. Он же небось по всему госпиталю наследил!

Ольга взглянула умоляюще.

– Ты что? – удивилась Наталья Николаевна. – Устала? Ничего, пошли, пошли!

Ольга принялась тереть ступеньки, потом пол на втором этаже, когда появилось спасение в лице тети Фаи. Оказывается, приехали артисты, которые должны были давать концерт в палатах для выздоравливающих.

Мигом забыв про Ольгу, Наталья Николаевна помчалась вниз.

Ольга – за ней. У нее был предлог забежать в туалет – поменять воду. О том, что на втором этаже тоже есть туалет, а в нем кран и вода, она предпочла забыть.

Выкрутила тряпку, выплеснула воду, достала коробку, сунула в ведро, замаскировала тряпкой, снова схватила швабру и бегом понеслась на второй этаж.

По коридору сновали какие-то люди, тявкала собачонка, тащили ящики, сундуки, пробегали девушки с ворохом воздушных одеяний в руках…

Ольга, ничего не видя, влетела в офицерскую палату, где были раздвинуты к стенам кровати, и сразу увидела, что простыня, занавешивающая кровать Полякова, откинута. Значит, здесь сейчас начнется концерт. Нет, похоже, сегодня Полякову будет не до концерта!

Она промчалась через палату и задернула простыню.

Поляков приподнялся на локте:

– Ольга! Ты…

Они смотрели друг на друга. Ольга быстро поставила ведро, склонилась над ним, осыпала мгновенными поцелуями. И тотчас высвободилась из-под его руки, обхватившей ее плечи:

– Нет. Не сейчас. Подожди. Тут такое случилось…

Она вынула из ведра коробку и раскрыла ее перед Поляковым, скомкала газеты и высыпала перед ним на одеяло пистолет и документы.

Он резко сел в постели, смотрел на все это, как ребенок, осыпанный подарками.

– Начинаем наш концерт! – послышался громкий мужской голос в палате. – Дорогие товарищи раненые! Сегодня для вас выступают артисты Энской областной филармонии – чтецы, танцоры, певцы и фокусники!

Раздались аплодисменты.

– В начале нашей программы артист государственного драматического театра Михаил Островский прочтет стихи товарища Арсения Тарковского «Наш тост», посвященные нашему дорогому вождю товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину!

Послышались аплодисменты, потом задушевный баритон:

Если на Родине с нами встречаются

Несколько старых друзей,

Все, что нам дорого, припоминается,

Песня звучит веселей.

Ну-ка, товарищи, грянем застольную!

Выше стаканы с вином!

Выпьем за Родину нашу привольную,

Выпьем и снова нальем.

Ни Ольга, ни Поляков не слышали ни слова.

Поляков недоверчиво посмотрел на Ольгу:

– Где ты это взяла?

Выпьем за русскую удаль кипучую,

За богатырский народ!

Выпьем за армию нашу могучую,

Выпьем за доблестный флот!

Встанем, товарищи, выпьем за гвардию,

Равной ей в мужестве нет.

Тост наш за Сталина! Тост наш за партию!

Тост наш за знамя побед!

Островский читал стихи, а Ольга торопливо, захлебываясь словами, рассказывала обо всем, что случилось сегодня и раньше. Про Валентину, про горчичники, про Петра, про Братчикова, про парты, про следы, про рукавичку, которая была в коробке…

Тем временем стихи кончились, отгремели аплодисменты. Теперь заиграла музыка, а мужской голос задорно запел:

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужеством полны.

В строю стоят советские танкисты —

Своей великой Родины сыны.

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет…

Поляков покачал головой:

– Братчиков? Черт! Во время разговора с Храмовым о том, кто помогал Новичку в госпитале, у меня мелькнула какая-то мысль… Я никак не мог за нее зацепиться, а теперь вспомнил: среди контактов Аболса был шофер госпиталя Братчиков! Теперь все сошлось. Однако надо все это спрятать, вдруг кто-то зайдет… – Он сунул документы и пистолет под подушку, и вдруг его осенило, Поляков обернулся к Ольге: – Постой! Ты что, подслушивала наш разговор с Храмовым?!

– Не весь. Кусочками, когда в коридоре никого не было, – призналась Ольга.

– Боже мой… – пробормотал Поляков. – Знаешь, я вдруг вспомнил, как на Рождество отец входил в мою комнату и высыпал мне на голову подарки. Книги стукали меня довольно чувствительно, один раз он чуть не пришиб меня коньками, и мама его отругала за это. Но я был в восторге! Сестра была еще совсем крошечная, ей пока ничего не дарили, а меня баловали страшно. Отец говорил: «На тебя все с неба валится!» Вот и сейчас – все на меня свалилось с неба. И любовь, и ты, и вот эти подарки…

– А кто был твой отец? – вдруг спросила Ольга. И ей показалось, она заранее знала ответ.

– Его звали Георгий Смольников. Наверное, ты слышала о нем от Милки-Любки?

– Ты ее знаешь? – ахнула Ольга.

– Мне рассказывал о ней Охтин. Это… Москвин.

Ольга зажмурилась.

Заводов труд и труд колхозных пашен

Мы защитим, страну свою храня,

Ударной силой орудийных башен

И быстротой и натиском огня.

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет…

– Мне все равно, – испуганно сказала Ольга, открывая глаза. – Мы с тобой два сапога пара!

– Об этом может кое-что рассказать один кожаный диван, – чуть улыбаясь, сказал Поляков, и Ольгу бросило в жар.

– Ромео и Джульетта, да?

«Ромео убил Тибальда, – подумал Поляков. – А я убил Шурку Русанова».

– Оля, – начал он, чувствуя, что голос не повинуется. – Я должен тебе кое-что сказать…

Пусть помнит враг, укрывшийся в засаде,

Мы начеку, мы за врагом следим.

Чужой земли мы не хотим ни пяди,

Но и своей вершка не отдадим.

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет…

– Нет! – выставила она ладони. – Нет, больше ничего не говори! Не думай, я ничего не боюсь. Я знаю, какая у тебя работа. Я все понимаю, понимаю, понимаю… Я хочу сказать, что мне все равно. Я беру тебя таким, какой ты есть. Со всем, что на твоих руках. Мне нужен только ты один на свете, какой бы ты ни был. Все неважно. Только ты.

– Я должен… – хрипло продирался он сквозь комок в горле.

– Нет. Сейчас не время. А вдруг Братчиков видел рукавичку? Вдруг он догадается? Вдруг скажет Петру?

– Надо позвонить Храмову, – решил Поляков. – Он должен приехать только завтра. Нужно его срочно вызвать. Где здесь телефон? Самый близкий?

– На этом этаже – только в ординаторской, тут, напротив.

– Иди туда, – приказал Поляков. – Только туда. Не спускайся на первый этаж. Будь все время на глазах у людей. Если в ординаторской тоже окажутся люди, тем лучше. Никого не стесняйся. Скажи – это очень важно. Скажи, что звонишь по моей просьбе. И сразу возвращайся! Немедленно!

Ольга быстро поцеловала его и метнулась к занавеске, но наткнулась на какого-то человека, который как раз зашел в закуток.

Это был Петр Славин. Он мгновенно обхватил Ольгу за шею, а к ее виску прижал ствол пистолета.

– Никто никуда не идет, – сказал Петр. – А ты подними руки. Быстро, или…

Поляков отдернул правую руку, которая скользнула было под подушку, и поднял ее.

Из-за занавески доносилось победное:

А если к нам полезет враг матерый,

Он будет бит повсюду и везде.

Тогда нажмут водители стартеры,

И по лесам, по сопкам, по воде,

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет.

Грянули аплодисменты.

* * *

К ночи она вообще была сама не своя. И, главное, Мурзик не пришел… Было страшно, до жути страшно оставаться одной в санчасти. Александра уговорила заночевать вместо себя Фролова (долго его уговаривать не пришлось, если честно) и вернулась к вечерней поверке в барак.

Но стоило войти, как к ней кинулась Катя Спасская и принялась выталкивать вон.

– Да ты что, Катя?.. – попыталась было упираться Александра, но Катя оказалась сильнее, да и еще две женщины к ней присоединились.

– Иди в санчасть, – твердили они наперебой. – А мы ее отсюда нынче не выпустим. Завтра тебе надо к начальнику идти. Пусть тебя в другой лагерь переведет, иначе убьют!

Александра ничего не понимала. Кого они не выпустят? Почему в другой лагерь, почему убьют, кто? Ведь Кочегара больше нет!

На крыльцо вышла Надя-Кобел – широкоплечая, плотная, стриженная по-мужски. Вынужденная в лагере ходить в юбке и платке (ватные штаны разрешалось надевать только на лесоповале, а в бараке следовало немедля переодеться по-женски – такова была воля Мельникова, который «крылатых» обоего пола на дух не выносил, хоть и принужден был считаться со слабостью человеческой натуры), платок свой она наворачивала на голове каким-то странным тюрбаном, напоминающим мужскую шапку. Она никогда не отличалась приглядной внешностью, но сейчас лицо ее было еще больше обезображено тревогой.

– Пошли, – цепко подхватила она Александру под руку, – пошли, провожу.

И потащила ее к санчасти.

– Хреновы твои дела, милка моя, – бормотала сквозь стиснутые узкие губы Надя, и желваки ходили по ее щекам, совершенно как у озабоченного, разозленного мужчины. – Булька на тебя злобствует, аж кипятком ссыт, так ярится. Хочет напоследок душу Кочегара потешить и взять тебя на себя. Смекаешь, о чем базар?

Александра споткнулась, и Надя-Кобел перехватила ее руку покрепче.

– Завтра пойдет мужской сходняк просить, чтобы тебя ей отдали. Якобы Кочегар ей такой наказ давал, чтоб отомстила тебе за того пацана. Правду сказать, думаю, пацан тут ни при чем и Кочегар ничего ей такого не наказывал. Она тебя люто ненавидит, из кожи вон лезет.

– За что, за что? Что я ей сделала? – как во сне пробормотала Александра.

– Да не знаю, какие меж вами счеты, – пожала могучими плечами Надя-Кобел. – Булька – она вообще борзая по натуре, а после того как мочканули Кочегара, еще пуще оборзела. Сама прикинь, где ты ей дорогу перешла. А может, – она поглядела на Александру с выражением неловкости, таким странным для ее рубленого лица, – а может, это я виновата.

– Почему?

– Да я как-то раз сдуру болтанула, мол, кабы я была нормальная свиноматка, как все другие, я б хотела с виду быть такой же изенбровой биксой [24] , как Маманья. Ну, Булька и взревновала – чуток из кожи не вывернулась, долго мне потом пришлось ее, дурищу, обхаживать. Ну и с тех пор она ревнует, понимаешь?

– Понимаю… – прошептала Александра. – Чего ж тут не понять. Только что ж мне теперь делать, а, Надя? Булька, сама знаешь, от меня не отстанет. К начальнику пойти?

– Погоди пока. Если пойдешь, надо будет ему закладывать и Бульку, и меня, и Кедра, старосту из пятого барака, да и еще кучу народу потреплют. Погоди до завтра. Я ей попробую малость мозги вправить.

– Надя, скажи ей, что, если она меня убьет, ей срок накинут, не меньше десяти лет. Она ж тогда на волю выйдет совсем старой! – в отчаянии воскликнула Александра.

– Да какие ее годы? – ухмыльнулась Надя. – Ей только двадцать, еще успеет нажиться на воле. К тому же она и воли-то не знает, с пятнадцати лет по зонам чалится, ее тут ничто не гнетет, все – дом родной. Главное, чтоб за кирпичный забор не послали. Но ты сама посуди, кто ты такая, чтобы из-за тебя кого-то за кирпичный забор посылали?!

И правда, подумала Александра, кто она такая, чтоб за ее убийство Бульке дали расстрельную статью? Да никто.

Значит, что? Значит, все?

– Значит, что? – повторила она вслух. – Может, мне самой прийти в медпункт да повеситься, чтоб не ждать, пока Булька меня на полосы разрежет?

Надя задумчиво сдвинула свой немыслимый тюрбан и поскребла по лбу.

– Ты погоди, – сказала угрюмо. – Дурное дело, сама знаешь, не хитрое. Может, тебя кто кровью выкупить захочет.

– Что еще такое?! – спросила Александра, едва управляясь со слезами, которые так и хлынули из глаз. – Кто-то за меня умереть должен?

– Ну да, – деловито кивнула Надя. – Ты ему обещаешь, что с семьей его расплатишься, когда выйдешь. Ну вроде как будешь на них всю жизнь вкалывать, понимаешь? Или если на воле у тебя есть богатая заначка рыжья, отдашь всю. За жизнь-то свою не жалко! Или, может, сыщется какой-нибудь совсем уж потерянный игловой или нюхальщик, который, чтобы раскумариться, на все готов, даже жистянку отдаст. Тогда ты ему дашь наширяться, а он за тебя, значит, голову на рукомойник положит и храпок подставит.

– Ну ты сама посуди, Надя, – всхлипнула Александра, – откуда у меня морфий или кокаин? Они же у главврача в сейфе! А его за перерасход как раз и могут послать за кирпичный забор! И что я вообще значу, чтобы за меня какой-то человек добровольно дал себя убить, горло перерезать? Нет, все для меня кончено…

– Ну погоди, погоди, – прогудела Надя не слишком уверенно, – не хорони неубитого!

– А вообще, может, оно так даже и лучше будет, – вдруг прошептала Александра. – Больно уж тут жизнь тяжелая! Больно страшная! Надоело мне, если честно. Ну и ничего, умру еще не очень старая и чуть-чуть даже красивая. А то к концу срока небось и зубы повыпадут, и волосы повылезут. Вернусь домой – дочка испугается, не узнает. Вот только знаешь чего жалко? У меня дочка уже взрослая, может, и замуж без меня вышла, и ребеночка родила. Я мечтала, вот вернусь домой, буду идти по улице по своей родной, по Варварской, и поверну в нашу подворотню, а там, во дворе, горка песка насыпана и маленький мальчик там играет. Волосы у него черные, глаза черные, – пробормотала Александра и улыбнулась воспоминанию о том далеком времени, когда черные глаза затмевали для нее и солнце, и все на свете. – И он меня спрашивает: «Ты кто?», а я говорю: «Я твоя… я твоя…»

У нее перехватило горло.

– Ох, дура, – сказала Надя, и лицо ее вдруг ужасно скривилось. – Дурища, сама разрюмилась, и меня развезло!

По ее багровой щеке поползла слеза, потом другая…

Александра закрыла лицо руками.

– Эй, землячка, – раздался рядом шепелявый, надтреснутый голос. – Хочешь, привет брату передам? Может, он за меня словечко замолвит?

Александра отняла руки от глаз, оглянулась.

Мурзик!

– Ты чего пунишь? [25] – прорычала Надя-Кобел, видимо, страшно разозленная, что кто-то, вдобавок мужчина, увидал ее в минуту преступной женской слабости. – У нее брат небось где? Тоже на зоне! Тебя что, в другой лагерь переводят? Или так просто, туфту гонишь? Эх, бабе и без того худо, а еще ты…

– Да ладно, бросьте, все обойдется! – усмехнулся Мурзик, помахал рукой да и пошел по направлению к своему пятому бараку, напевая:

Звуки вальса неслись,

Веселился весь дом:

Я в каморку свою

Пробирался с трудом.

Взял я острый кинжал

И пронзил себе грудь,

Пусть невеста моя

Похоронит мой труп!

Александра и Надя-Кобел смотрели ему вслед.

Прорыдав последние слова, Мурзик вдруг заорал на весь лагерь – до того противно, пискляво, дурашливо, что женщины вздрогнули:

Тра-ля-ля ля-ля-ля,

Еще раз тра-ля-ля,

Пусть невеста моя

Похоронит мой труп!

А затем, хохоча, словно наперсточник, открывающий секреты своего жульничества облапошенным им простакам, Мурзик выкрикнул:

Принесли его домой —

Оказался он живой!

И скрылся за углом барака.

Надя-Кобел покрутила пальцем у виска и угрюмо вздохнула. Она довела Александру до санчасти и велела санитару Фролову никому дверей не отворять. Пусть хоть кто там за ней помирает и даже нож у него из груди торчит! Не отворять, и все, если рядом с этим человеком не будет доктора Никольского, или начальника лагеря, или, на худой конец, ее самой, Нади-Кобел.

Александра думала, что глаз не сомкнет, однако уснула, едва легла на свой топчанчик. Она хотела бы увидеть во сне Игоря или Олю, но не видела никого, только песик-братик раз выглянул, молодой, взъерошенный какой-то, но тут же скрылся, словно спохватившись, и ночь прошла в пустом сером тумане. А к утру очень голова заболела, так заболела, что даже страхи как-то поутихли.

Так потом день и промучилась.

Из санчасти ни на шаг не уходили доктор Никольский и санитар Фролов. Надо понимать, охраняли Александру. Собирались даже остаться тут ночевать, но вечером…

Вечером снова пришла Надя.

Сняла с головы знаменитый тюрбан, обнажив стриженую макушку, и рассказала: нынче на лесоповале Мурзик встал перед бригадой на колени в снег и признался, что убил Кочегара. Убил, чтобы спасти от него Маманью. Потом сказал, что хочет выкупить жизнь Маманьи своей кровью и просит дать ему клятву, что в обмен на его кровь они поклянутся Маманью больше не трогать. И если кто нарушит ту клятву, то чтоб его на ножи поставили.

Ошеломленные авторитеты поклялись, что такой человек, кто решится его последнюю волю нарушить, будет заживо на клочки растерзан. И они лучше сами Бульку заранее пришьют, чем дадут ей хоть слово поперек вякнуть. Так что, Мурзик, не тревожься, сказали, все будет путем. Маманья в безопасности. Пускай дальше живет!

Получив это нерушимое слово, Мурзик неторопливо вынул из рукава спрятанный там жульман и на глазах у всех перерезал себе горло.

«Но он же привет Шурке собирался передать… Значит, Шурка умер!» – это было первое, что подумала Александра. Потом она заплакала. И никак не могла понять, по ком же плачет: то ли по Шурке, то ли по Мурзику. А какая вообще-то разница?

* * *

Ольга вспомнила, как Варвара Савельевна сказала однажды: «Караимы говорят: бывает, что в степи прилетит пуля ниоткуда и убьет тебя, когда ты радостно смотришь на солнце».

Вот она, та пуля. Прилетела.

– Ага, – сказал Поляков спокойно. – Все-таки это был именно «ТК», а не «браунинг».

Петр кивнул:

– Совершенно точно. Где коробка? – И он сильней ткнул Ольгу в висок стволом.

Глаза Полякова чуть сузились, и Ольга, поймав его взгляд, проговорила, словно под диктовку:

– Не здесь. Я ее спрятала внизу.

– Где?

– В прачечной.

– Где?!

Петр отпихнул ее так, что она упала на колени, а сам в одно мгновение оказался сидящим на кровати рядом с Поляковым.

– А сейчас!.. – закричали за занавеской. – А сейчас выступает наш знаменитый клоун-фокусник Вася-Не-Горюй!

Затрещали хлопушки.

– Будете фокусничать, – предупредил Петр, приставляя пистолет на сей раз к голове Полякова, – пристрелю обоих. Никто ничего не услышит.

– Новые анекдоты! – кричал Вася-Не-Горюй. – Новые анекдоты про Гитлера! Стоят Гитлер и Геринг на вершине берлинской радиобашни. «Что бы такое сделать, чтобы повеселить берлинцев?» – размышляет Гитлер. Геринг отвечает: «А почему бы тебе просто не спрыгнуть вниз?»

Захохотали громче хлопушек.

– Петр, – с трудом выговорила Ольга, потирая висок, – это правда, что ты был с Никитой, мужем Варвары Савельевны, в лагере?

– Да, правда.

– А за что тебя посадили?

– Не заговаривай мне зубы, Оленька! – усмехнулся Петр. – Какая разница, за что? Я там жизнь провел. Сначала в их поганых детдомах, потом в тюрьмах, потом в лагерях. Ну, так и быть, скажу: попал туда за родителей, вернее, за моего дядьку.

– Который тут, в Энске?

– В Энске у меня никого нет. Только… соратники. Помощники.

– Это Братчиков твой помощник? – спросила Ольга.

– Партайгеноссе, – уточнил Поляков с непроницаемым выражением.

– Поосторожней, ты, паршивая советская сволочь! – посоветовал Петр. – Знаешь, за что ты словил пулю? С самого начала пуля предназначалась ей, – он кивком указал на Ольгу. Потом чуть повернул голову, вонзил в нее взгляд. – Как только Валентина рассказала мне, что ты начала болтать про моего дядьку в Энске, я понял, что ты стала опасной. Вдруг бы кто-то начал меня проверять? Я хотел пристрелить в той подворотне вас обоих. Но ты ни с того ни с сего сорвалась с места и кинулась бежать. Пришлось ограничиться майором. Я тогда мысленно тебя похвалил: какая девочка принципиальная, ну прямо Павлик Морозов в юбке. А ты что сделала? Немедленно изменила своим принципам. Что, он тебя под пистолетом заставил?

– Пистолет ты у меня забрал, – проговорил Поляков.

– Надо было тебя добить из твоего же пистолета, – сокрушенно покачал головой Петр. – Ну ничего, сейчас я исправлю ошибку. При звуке первой же хлопушки!

– Приезжает Гитлер с визитом в психбольницу! – кричал в палате Вася-Не-Горюй. – Пациенты выстроились в ряд и вскинули руку в нацистском приветствии. Гитлер идет вдоль шеренги больных и вдруг замечает, что одна женщина стоит с опущенными руками. «Почему ты не приветствуешь меня, как остальные?» – возмущается он. Та отвечает: «Майн фюрер, я медсестра, я не сумасшедшая!»

– Ха-ха-ха! – взорвалась хохотом палата.

Поляков не знал, что делать. Понятно, что при первой возможности Петр убьет его и заставит Ольгу идти искать коробку. Потом пристрелит и Ольгу, когда поймет, что коробки в прачечной нет.

Может быть, отдать ему документы? А когда он отвлечется, выхватить свой пистолет…

– Слушай, погоди, – сказал Поляков. – Если получишь свои бумаги, отпустишь ее?

– Ну а ты бы на моем месте отпустил? – усмехнулся Петр. – Она же крик поднимет!

– Пожалуйста, – проговорила Ольга дрожащим голосом, – Петр, давай его свяжем, – она указала на Полякова. – Ты сам свяжи, чтобы он не помешал тебе уйти. Я отдам бумаги, и ты… ты можешь убить меня, только, пожалуйста, ну пожалуйста, его не…

У нее перехватило дыхание.

– Наверное, я должен зарыдать от того, что слышу и наблюдаю, – хмыкнул Петр. – Но я не буду рыдать.

– Начальник расового отдела выступает перед публикой, – не унимался Вася-Не-Горюй, – и рассказывает: «Представители новой расы будут стройными, как Геринг, светловолосыми, как Гитлер, и рослыми, как Геббельс».

– Ха-ха-ха! – отреагировала публика.

– А это моя помощница, собачка Немка! – крикнул клоун. – Немка, покажи, как ваш народ любит своего фюрера?

Раздался грозный лай.

– Ой, ой! – заорал Вася. – Ты порвешь мои новые галифе! И я стану похож на тех фрицев, которых выбили из Сталинграда!

Хохот, аплодисменты.

– Петр, – вдруг сказала Ольга, – Мазуровку освободили от немцев. Ты знаешь?

– Да, Мазуровку снова взяли красные, – глухо проговорил Петр, – я знаю. Только разве это свобода?

– А что с… ними?

Он понял, о ком речь:

– Если удалось, они, наверное, ушли с немцами.

– Зачем им немцы? – горько спросила Ольга. – Им не немцы нужны, а Россия!

– Мне тоже нужны не немцы, а Россия, – ответил Петр. – Поэтому я здесь.

– Ну, если победят твои хозяева, России не будет, – зло сказал Поляков.

– Оставь свою коммунистическую пропаганду, – процедил Петр сквозь зубы.

– Это не коммунистическая пропаганда, а здравый смысл, – сказал Поляков. – Я ненавижу коммунистов не меньше твоего. Я боролся с ними всю жизнь. Но когда началась война, я понял, что сейчас все русские должны быть вместе. Иначе никакой России вообще не останется – ни красной, ни белой. Будет один немецкий протекторат с унтерменшами. Новый лагерь, теперь уже для всех русских, которые выживут. Самое большее, на что ты сможешь рассчитывать, это стать в нем надсмотрщиком. Завидная должность, верно?

Жил на свете немец Гитлер,

И попер на Волгу он.

Разорвут его на части

Под фашистский дружный стон! —

завел Вася-Не-Горюй. Скомандовал: – Подпевай, Немка!

И собачка тоскливо завыла, иногда сбиваясь на лай.

Ой, дурные времена

Для фрицев настали!

Зачем лезли в Сталинград?

Без штанов удрали!

– Подпевай, Немка!

Собачка старалась. Народ хохотал. Незамысловатые куплетики имели колоссальный успех.

Взорвалась хлопушка. Рука Петра дернулась, Ольга зажала рот ладонью.

– Не успел, – досадливо сказал Петр. – Ну, другой раз твой будет, товарищ майор. А что ты там такое говорил, мол, с коммунистами всю жизнь боролся? Что за вранье поганое?

– Не вранье, – качнул головой Поляков. – Это правда. Мой отец был до революции начальником сыскного отдела Энской полиции. У него был помощник – Григорий Охтин. На них обоих напали на Острожном дворе весной 17-го года. Отца убили, Охтин чудом выжил. Он вывез нашу семью из Энска, воспитал нас с сестрой. Мы взяли чужую фамилию – нашей няни. Сестра умерла. Ее убили. Мы с Охтиным были вдвоем. Он меня считал за сына. Он мне и сказал: «Россия – одна. Такая или не такая – одна! Мы можем быть только со своими – какими бы они ни были, главное, что с русскими, – или с врагами. С врагами я не могу. Поэтому должен сделать хоть что-то, если на фронт не берут». И он уехал на строительство укреплений – еще осенью 41-го. Там его и убили. Он спас вот ее, – Поляков кивком указал на Ольгу.

В палате, за занавеской-простыней начали одна за другой взрываться хлопушки.

Поляков улыбнулся, не сводя глаз с Ольги.

– Охтин… – проговорил странным голосом Петр. – Ты все врешь, сука гэпэушная! Охтин – мой дядька, из-за которого нас… меня… Да… он бы тут всех зубами рвал, если бы выжил! Ты врешь, сука гэпэушная! Врешь!

Его рука дернулась.

За занавеской хлопало так громко, что Ольга не слышала звука выстрела. Она только увидела, что голова Полякова резко запрокинулась и упала на подушку, а на стену вылетела струйка крови и растеклась по ней.

Несколько мгновений она смотрела на померкшие, не отрывающие от нее взгляда глаза Полякова, а потом колени у нее подкосились.

Издалека-издалека доносился голос Петра, но она как припала к груди Полякова, так и не отрывалась. Ловила биение сердца, но ничего не слышала. И грудь его была неподвижна.

Петр рывком поднял ее:

– Ну! Веди меня в прачечную. Возьмем пакет, потом доведешь до гаража. Иначе ляжешь тут же!

– А ты думаешь, мне не все равно? – с трудом шевеля губами, проговорила Ольга.

Вырвалась, опустилась на колени, положила голову на подушку, прижалась щекой к щеке Полякова:

– Стреляй.

Она чувствовала, что в затылок уперся ствол, и мысленно просила Петра поспешить. Может быть, они еще встретятся тут, поблизости, может быть, она догонит Георгия.

Ну вот, наконец-то грянул выстрел…

Что-то тяжелое рухнуло позади.

Крики, шум! Резкий голос:

– Всем назад! Всем выйти! Товарищи, соблюдайте порядок! Всем вернуться в палату!

И теплая рука потрясла Ольгу за плечо:

– Вы живы? Вы живы?

Кто-то поднял ее с полу. Она с трудом держалась на ногах, с трудом понимала, что перед ней стоит Храмов… Петр лежал на полу, откинув руку с пистолетом. Неподвижное, невзрачное лицо. Погасшие глаза. Он был мертв.

– Я опоздал, – пробормотал Храмов, глядя на Полякова.

– Да, – выдохнула Ольга.

– Ко мне пришла женщина по имени Любовь Гордеевна Русанова. Ваша тетка, – сказал Храмов. – Она уверяла меня, что Егор Поляков на самом деле сын Георгия Смольникова, который накануне войны 14-го года был в Энске начальником сыскного отдела. Вы что-нибудь знаете об этом?

– Она с ума сошла… – пробормотала Ольга. – Сошла с ума.

– А я ей поверил. Поверил и поехал… поговорить с ним. Вы понимаете, что, если бы не ее донос, я не оказался бы здесь? И тогда этот человек убил бы вас?

– Я ей никогда не прощу, – выдохнула Ольга. – Если бы не она, Петр убил бы и меня. Я была бы с ним! Зачем вы приехали?!

Храмов молчал, опустив голову. Потом сказал, не глядя на Ольгу:

– Сейчас зима. А потом наступит весна. Так бывает всегда. Всегда!

Ольга снова опустилась на пол и прижалась щекой к щеке мертвого Георгия.

Эпилог из 1945 года

Александра пошла с вокзала пешком. У нее совсем не было денег, но даже если бы и были, она бы все равно не поехала в трамвае. Стеснялась. Конечно, лагерный запах изрядно повыветрился за время пути, да и, если честно, народ кругом не слишком-то косился на ее лохмотья – все были одеты очень плохо, бедно, убого, – а все же… К тому же она все еще побаивалась скоплений народа. В поезде, сказать по правде, замучилась. Ну и решила пройтись. За час дойдет – разве это долго? Разве трудно?

Она шла гораздо дольше, чем час, потому что беспрестанно останавливалась, не могла насмотреться на Волгу, на стены кремля, так великолепно вздымавшиеся на Откосе, на зазеленевшие склоны съездов. Весна выдалась такая ранняя, такая дружная! Проклюнулась трава, и желтели головки одуванчиков, и небо было такое ясное, просторное, в прекрасных, чистых, белых облаках. Ветер тепло-тепло трогал лицо, губы…

Там, где начинался Похвалинский съезд, Александра несколько минут постояла в раздумье, как идти домой. Хотелось и мимо кремля пройти, и по Свердловке. Потом все же поднялась через Лыкову дамбу и вышла на главную улицу около Дома культуры. Она снова помедлила, любуясь прекрасным старинным зданием с колоннами. Вот здесь Сашенька Русанова когда-то стояла перед распорядителем бала, который придирчиво оглядывал ее декольте, а Варя Савельева, заливаясь слезами, была вынуждена уехать домой в своем прелестном платье с сеточкой, прикрывавшей грудь. А вот здесь был цветочный магазин! Сашенька, которая хотела подарить цветы Игорю Вознесенскому в честь концерта в Народном доме, побоялась зайти в магазин, ведь приказчица была приятельницей ее тетушки Оли, Олимпиады Николаевны, и цветы ей принесла Тамара Салтыкова – несколько веточек красной герани. Ей так и не удалось отдать цветы Игорю – помешала Клара.

Клара… Жива ли она? Жив ли отец?

Александра узнает об этом уже через несколько минут.

Стоило подумать о семье, как не стало сил медлить. Александра заспешила, но так устали ноги, что она уже еле шла и все время страшно боялась, не пристал бы который-нибудь из многочисленных милиционеров с проверкой документов. Конечно, у нее все в порядке, но люди-то разные, не дай бог, найдется подозрительная сволочь, прицепится…

Ох, площадь Минина… У Александры стиснулось восторгом сердце. Как хорошо, что ее переименовали из Советской! Конечно, прежнее название, Благовещенская, не вернут. Это раньше мир перевернется! Но в честь Минина – тоже хорошее название. И памятник поставили… А фонтан, фонтан, переживший десятилетия! Он на месте! Он работает летом?

«Я это увижу!» – сказала себе Александра радостно, но тут же забыла обо всем, потому что впереди показался поворот на Варварку. Она перебежала улицу и уставилась на вход в подворотню. Несколько шагов… и она дома. С весны 37-го года она не была здесь.

Оглянулась на прекрасное, благородных пропорций здание библиотеки – бывшего Дворянского института. Какой-то высокий летчик стоял у входа и смотрел на ту подворотню, в которую предстояло войти Александре. Он явно кого-то ждал.

Почему-то Александре стало неловко пройти под его взглядом. Лицо летчика показалось смутно знакомым, только она никак не могла его вспомнить.

Да что ей этот летчик? Сколько можно стоять? Вдруг он тут еще час проторчит, а у нее больше нет никаких сил, так хочется скорей оказаться дома!

Александра чуть ли не бегом одолела подворотню и замерла, очутившись во дворе. В палисаднике торчали светло-коричневые ветви малины, уже поднятой и распрямленной. Смородина покрылась округлыми почками, и сирень выбросила лист, да как буйно! Ох, сколько ее будет! И соловьи, соловьи оплетут эти ветви своими трелями! И яблоня расцветет! Но и сейчас хорошо. Вся земля в зеленой травке, и полным-полно маргариток и примул, когда-то высаженных еще тетей Олей. Ничто их не берет, они вечны, как весна!

«А мои герани, интересно, живы?» – подумала Александра, поднимая глаза к окнам, но за занавесками ничего нельзя было разглядеть.

Дверь подъезда открылась, появился какой-то дедок в кацавейке, с ребенком на руках. Мальчику было на вид чуть больше года. Смешное пальтишко, а темноволосая голова покрыта легкой шапочкой. Ну и правильно, тепло на улице, зачем детей кутать.

– Вы к кому? – спросил дед, завидев Александру. – Кого-то ищете?

Поставил мальчика на дорожку:

– Ну, беги к песочнице!

Тот старательно заковылял.

Старик сделал шаг к Александре, вгляделся – и всплеснул руками:

– Сашенька, ты?!

Это был нижний жилец – Северьян Прокопьевич Шумилов. Как постарел… Она тоже не помолодела, конечно, а все же он ее узнал!

Обнялись.

– Вернулась, да? – беспрестанно спрашивал Шумилов, поглаживая Александру по плечам. – Вернулась, да?

– Вернулась, вернулась, – мелко целовала его в щеку Александра. – Как вы поживаете? Как дети?

– Да все по-прежнему, мы с моей старухой живы пока, дочки работают, сыновья воюют. Я застариковал, да вот в няньки, видишь, определился… – Он кивком указал на песочницу, где уже вовсю орудовал лопаткой темноволосый мальчишечка.

– Чудный какой парень, – от души сказала Александра. – Это чей же? Глеба? Олега? Тони? Киры?

Она гордилась тем, что помнила имена всех детей Шумилова. Однако тот уставился так странно… Неужели все же перепутала кого-то?

– Ты что, Сашенька? – сказал Шумилов озадаченно. – Это ж не наш внучек, это ж Олечкин сыночек.

– Как Олечкин?

– А вот так! Гошкой его все зовут, Гошенькой, а вообще имя ему – Георгий.

– Георгий. Гошка. А…

Александра хотела спросить, а кто Ольгин муж, где она, как она, хотела спросить, как отец и Милка-Любка, но умолкла и осторожно приблизилась к песочнице. Она была вся изрыта траншеями, загромождена невероятными строениями. Гошка старательно ковырял их лопаткой, и некоторые башни уже лежали во прахе.

– Во! – сказал Шумилов с гордостью. – Я ему тут вчера настроил, а он нынче все порушит. Но завтра я снова настрою! Мы тут все по очереди с ним нянькаемся. Любаша, да моя старуха, да я. Олечка-то на работе вечно, ну, мы и воспитываем подрастающее поколение.

Александра присела на корточки и вгляделась в мальчика. У него была нежная кожа, как у Оленьки в детстве, и волосы так же мягко вились, а на височках курчавились совершенно как у нее! Ресницы у него были удивительно длинные и темные, а глаза, когда он вдруг поднял их на Александру, оказались почти черными.

У нее зашлось сердце.

– Ишь, какой черноглазенький! – гордо сказал Шумилов. – В отца пошел!

И вздохнул, ругая себя за болтливость. Сейчас Александра возьмет да спросит про отца мальчишки, а что сказать, коли его никто в глаза не видел?!

Но Александра ничего не спросила – она даже рот приоткрыла, внимательно глядя на ребенка. Такое объяснение цвета его глаз – в отца, мол, пошел – ей казалось слишком простым, слишком обыкновенным. На самом деле он был каким-то непостижимым образом связан с той любовью, которая вечно жила в ее сердце, – совершенно как примулы, и маргаритки, и сирень, и трава. Любовь была и будет всегда, и зря она думала, что сердце ее замерзло там, в Пезмолаге, – вот теперь у нее есть это дитя, которое она сможет любить, и сердце отогрелось.

Ей хотелось потрогать ребенка, поцеловать – и в то же время просто хотелось сидеть и смотреть на его сосредоточенное лицо, на котором, словно свет живого огня, иногда вспыхивала мгновенная, стремительная улыбка. Он улыбался не просто так – он ей улыбался! Вот что вдруг поняла Александра.

Она вспомнила, как поверяла бригадирше Наде свои мечты: вот она возвращается домой, маленький мальчик играет в песочнице и спрашивает: «Ты кто?»

И она наконец дома… и этот мальчик перед ней, ее родное дитя… Все почти как в ее мечтах!

Да, почти… Ну что же, мечты имеют такое свойство: иногда они сбываются не до конца.

Примечания

1

Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше (лат.).

2

КР или КРД – контрреволюционная деятельность – такой аббревиатурой определялся состав преступления многих осужденных в те годы. (Прим. автора.)

3

Смесь (франц.).

4

Так на арго называется воровской мир. (Прим. автора.)

5

В описываемое время краскомами, красными командирами, называли всех советских офицеров, независимо от звания.

6

Самозарядная винтовка Токарева – основной вид вооружения Советской Армии в первые годы войны. (Прим. автора.)

7

Спасательный пояс В. Краузе. Желаем счастливого плавания! (нем.)

8

Сын М.И. Калинина Валериан застрелился в 1938 году, вскоре после ареста матери. (Прим. автора.)

9

Название патронов, часто использовавшихся в пистолетах и револьверах. (Прим. автора.)

10

Как ни странно, красной рыбой обычно называют рыбу осетровых пород, имеющую белое мясо, ну а белорыбицей, наоборот, зовется рыба из семейства лососевых, имеющая мясо розовое, оранжевое, красное. На самом деле странного тут ничего нет, слово «красная» употребляется в значении – красивая, дорогая; белорыбицей же лососевые зовутся из-за бледно-серебристого цвета своей чешуи и белесого брюха. (Прим. автора.)

11

Незадолго до войны 1914 года в России существовал монархический союз «Белое знамя». (Прим. автора.)

12

Сифилитика (арго).

13

На арго – карты четверка, шестерка; все четыре туза.

14

На арго баланы – распиленные бревна, очищенные от сучьев.

15

На арго – наркоманка, воровка-карманница.

16

На арго – черви, пики, бубны.

17

Название одного из первых пистолетов советского производства: «Тула. Коровин» – по городу и фамилии конструктора. (Прим. автора.)

18

Разработанный в 1930 году автоматический пистолет, названный «Тула. Токарев». Пистолет «ТТ» был основным личным оружием офицеров и генералов Советской Армии во время Великой Отечественной войны. (Прим. автора.)

19

На арго – место в бараке, где совершаются акты мужеложства между осужденными.

20

На арго – молодой вор, совершающий кражи не менее трех лет, кандидат в воры в законе.

21

На арго – какая-нибудь подстилка или просто чемодан, на которых играют в карты, положив их на нары.

22

Крапленая колода.

23

На арго – интеллигент.

24

На арго – свиноматка – женщина, изенбровая бикса – красавица.

25

На арго – пунить – болтать чепуху.

Content

Елена Арсеньева
Несбывшаяся весна

Пролог из 1938 года

1941 год

1942 год

1943 год

Эпилог из 1945 года

Примечания