Сергей Волков

Пастыри. Четвертый поход

…Принося жертву, помню:

демонам дня — черных,

демонам ночи — белых.

«Ключ Соломона»

Автор выражает благодарность жителям города Средневолжска за мужество и терпение.

Пролог

Над миром — шепот…

Он легким ветерком струится меж ночных облаков, он паутинками скользит среди голых осенних деревьев, он струйками ледяной воды просачивается сквозь песок и глину.

Он не слышен Слышащим, он не виден Видящим, он не заметен Знающим…

Мохнатый, Скользкая, Одноглазый! Дети мои! К вам взываю, откликнитесь…

Великая, возвращенье твое — благая весть для всех. Готов услужить, приказывай, о Великая…

Большуха, развей тоску, мочи нет. Жду не дождусь. Приказывай, Большуха!

Хозяйка, слово твое — радость, слово твое — жизнь и смерть. Пора, застоялись кони. Жду, приказывай, Хозяйка!

Дети мои, грядет Четвертый поход! Долго готовила я кушанье, пора с огня снимать. Слушайте же и берегите слова мои, ибо не повторю я их дважды…

Мохнатый, ты найдешь Сосуд. По ветру чуй, по звездам следи, по людям ступай — не промахнись! Сосуд надобен тонкий да звонкий.

Повелеваю — восстань!

Да, Великая…

Скользкая, тебя ждет Колодец. Пробуди его, оживи. Терпи крепко, держи верно, топчи время, как умеешь. На тебя надеюсь.

Повелеваю — восстань!

Лад, Большуха…

Одноглазый, твое дело трудное. К тебе человек придет. Силен, да не могуч, ловок, да не верток, смел, да не отважен. Стань ему огнем перед глазами, стань ему дорогой под ногами, стань ему ветром в парусе. Ночь его — день твой. Он Иглу сыскать должен, Наперсток отбить, Ножницы вернуть. Тебе вверяю.

Повелеваю — восстань!

Слушаюсь, Хозяйка…

Прошелестело, просвистело, прожурчало так — и вновь тишина окутала землю. Не шелохнулись колдовские огни в башнях Тауэра, не зарябили чародейные чаши на столах Неспящих, не дрогнули стрелки в хитроумных весах Стерегущих.

Проспали сторожа. И псы их проспали…

* * *

— Суженый мой, ряженый, появись! Суженый мой, ряженый, покажись!

Бормотание рыжей Светки Щукиной, отправившейся к гадалке за компанию с Ритой, становилось все тише и тише. Зеркальный коридор, в который ей предстояло заглянуть, напугал девушку, и она замолчала.

Свечи, горевшие ровным, сильным пламенем, вдруг затрещали, разбрызгивая искры, и изломанные тени задергались по стенам комнаты.

— Видишь, девонька, как огонь-то скачет! — многозначительно подняла скрюченный палец баба Злата. — Знак это! Спешит, спешит к тебе милый твой. Коли ручку позолотишь, и имя его узнаем.

Рита досадливо вздохнула… Ну Светуля, ну подруга… Снова подсунула шарлатанку. Знак, что подали свечи, делается просто: на каждой рисуется подсолнечным маслом ободок. Догорела свеча до ободка — и затрещало, заплясало пламя…

Баба Злата была уже пятой гадалкой, к которой ходила Рита. Везде одно и то же. Просьба «позолотить ручку» и обещание скорого замужества. Гадание, приворотные заговоры, травы, ворожба — все стало товаром, за все надо было платить, причем безо всякой гарантии…

«Удавиться, что ли?» — одеваясь в тесной прихожей, пропахшей старой обувью и пылью, подумала Рита. Из серого облупившегося зеркала, висевшего возле двери, на нее посмотрела высокая стройная девушка с густыми русыми волосами. Приятный овал лица, румянец на щеках, тоненькие аккуратные брови, точеный носик. Пожалуй, рот несколько великоват, но это сейчас даже модно…

Все портили глаза. Вроде и большие, и с восточной изюминкой… Но плескались в них такая вселенская тоска, такое обреченное равнодушие, что Рите захотелось разбить грязное стекло.

Еле сдержавшись, она хлопнула разбухшей дверью и выскользнула в душный, пропахший помойкой подъезд.

На лестничной площадке курили двое парней лет двадцати. Кожаные крутки, норковые шапки, спортивные штаны — все как положено.

— Эй, красавица, поедем покатаемся! — едва взглянув на Риту, оскалился тот, что повыше.

Второй что-то зашептал ему на ухо, изредка поглядывая на девушку. Пока парни шушукались, Рита процокала каблучками по лестнице и уже внизу услышала раздраженный голос высокого:

— Да хрен ли, что с Абаем трахалась! Сучка, строит из себя…

«Замуж. Срочно. И уехать!» — сказала себе Рита и с ненавистью всем телом толкнула тяжелую подъездную дверь…

* * *

Рита хотела замуж давно.

Но!

Ей нужен был не просто мужик, с которым можно коротать дни, деля заботы и постель. Таких, с ее-то внешностью, она и в небазарный день за два «у.е.» авоську насобирает в полчаса.

Нет, Рите требовался не столько муж, сколько билет. Желательно, на самолет, но и железнодорожный в вагон СВ тоже сойдет, не герцогиня.

Она понимала, что в двадцать один год, не имея никакого другого образования, кроме незаконченного Средневолжского радиомеханического техникума, безработная девушка может покинуть этот город только двумя путями: или отправившись с вербовщицей путанить в столицу, или удачно выйдя замуж…

Раньше, в те чудные и безнадежно светлые времена, о которых сама Рита почти ничего не помнила по причине малолетства, мама рассказывала с неохотной тоской, а бабушка — с искренним восторгом, таких проблем не было.

По их словам, тогда и в Средневолжске жизнь никому не казалась навечно застывшим кошмаром, да и люди были другими…

Все изменилось, впрочем, как и везде в начале девяностых. Одно за другим закрылись по причине банкротства швейная фабрика, завод железобетонных изделий, механический завод, обувной цех и даже районное ЛТП. Приборный завод, краса и гордость Средневолжска, кое-как удержался на плаву, но из пятитысячного коллектива четыре с половиной тысячи работников оказались, в лучших традициях мира чистогана, на улице.

Город замер. Это Рита уже помнила — как одну длиннющую, нескончаемую ночь. Не горели фонари, не светились окна домов, выла в железных заборах метель, и судорожно дергались напоминающие розги голые ветви тополей.

Ветер перемен высек город, и он, как нашкодивший выпоротый ребенок, уснул, всхлипывая во сне…

Средневолжцы, впав в некое летаргическое оцепенение, выхода из безнадежной ситуации и не искали — он нашелся сам собой. Наиболее активные умотали куда глаза глядят, женщины потянулись на городской базар продавать то, что не успели пропить мужья, а те в свою очередь радостно погрузились в пучину алкогольной депрессии, разбодяживая спирт «Рояль» водой из-под крана и закусывая полученный коктейль вяленой воблой, с которой, слава богу, в приволжском городе проблем не было.

На этом радостном и оптимистичном фоне и прошло Ритино детство…

Впрочем, у нее все же было одно воспоминание из той, другой жизни. Их, первоклашек, собрали в ясный сентябрьский денек на Чапаевской горке. Бездонное голубое небо над головами, бескрайняя волжская синь внизу.

— Смотрите, ребята! — сказал тогда директор школы Иван Николаевич, обводя рукой окрест. — Это наша Родина! Вон там, на севере, лежит прекрасный город Ульяновск, а за ним — Казань, Горький, Киров. А на юге, за Жигулевскими горами, — Куйбышев, Тольятти, Саратов, Астрахань. Если вы посмотрите на запад, то за густыми лесами, за Пензой и Рязанью, гордо вспыхнут звезды на башнях Кремля. Там наша столица, Москва. Если же обернуться на восток, то там Уфа и Оренбург, Уральские горы и Сибирь.

Наша Родина велика и необъятна! Но сердце ее здесь, у нас…

Директор еще что-то говорил про трудолюбивый, умный, добрый и талантливый народ страны Советов, а маленькая Рита, встав на цыпочки, вертела головой и вглядывалась в бескрайние просторы, словно и впрямь надеялась разглядеть за сизой заволжской дымкой кремлевские звезды, синюю цепочку гор на востоке и необъятное таежное море за ними.

Тогда ей казалось, что мир огромен, бескраен и она живет в самой его середине.

А потом кто-то взял и накрыл Средневолжск крышкой…

Границы мироздания сузились, и Рита поняла: для нее вселенная отныне ограничивается птицефабрикой на севере, приречными холмами на западе, 9-м кварталом на востоке и городским кладбищем на юге.

И Рита возненавидела Средневолжск и всех его жителей…

Она презирала этих нудных, серых, торопливых и бесконечно тупых людишек, их интересы и стремления. Рассматривая картинки в глянцевых журналах, взятых у подруг «на посмотреть», Рита грезила пальмами, голубыми лагунами, желтым песком и мускулистыми красавцами на шикарных автомобилях.

В какой-то момент она отчетливо поняла: если бы у нее была атомная бомба, Рита уничтожила бы Средневолжск, не задумываясь…

Когда ей стукнуло пятнадцать, вокруг началось какое-то шевеление. Город, словно разномастные поганки трухлявый пень, облепили коммерческие ларьки. Появились первые «новые русские» средневолжского разлива. Они разъезжали на подержанных иномарках, а следом за ними по колдобистым улицам пылили тонированные «девятки» братвы, кормящейся от проклюнувшегося ларечного бизнеса.

…Рита вышла «в свет» рано. На первой же дискотеке, покрутив пару раз попкой, обтянутой вельветовой юбкой, она попалась на глаза Грабу, Витьке Грабину, главарю местных рэкетиров.

Он называл Риту «конфета» и носил на руках в буквальном смысле этого слова. Закадычная, с детского сада подруга Светка сказала Рите, когда Граб в первый раз подвез ее на своей «девяносто девятой» до дома, точнее, не сказала, а завистливо прошипела в ухо плачущей от страха и неизвестности девушке: «Дура! Расслабься и получай удовольствие!» Эту фразу Светка накануне услышала в видеосалоне и поняла ее как руководство к действию.

Подумав немного, Рита так и сделала. Все произошло быстро и, в общем-то, довольно приятно. Мартини бьянко, загородная сауна, сильные руки опытного Граба, жесткая деревянная скамейка… И джинсы «Рэнглер» в фирменном пакете, врученные ей со словами: «Конфета, на-ка вот… А то ходишь у меня, как сирота».

Это «…у меня» сладко защекотало душу, и Рита расслабилась по полной программе. Потом таких пакетов было много. Рита прибарахлилась, дома стали появляться разные вкусности и «спонсорская помощь» в виде конвертов с деньгами. Мать поджимала губы, но молчала — жить-то надо. Зато бабушка заняла непримиримую позицию борца за мораль и нравственность, понося некогда обожаемую внучку денно и нощно.

Рите, в общем-то, было наплевать. Она с неожиданным удовольствием, видимо, тем самым, о котором говорила Светка, ощутила, насколько это здорово — быть «лялькой Граба».

С нею почтительно здоровались самые отпетые отморозки, к ней обращались на «вы» в магазинах, ей продавали продукты на базаре с чудовищными скидками. Она стала средневолжской знаменитостью. О Рите говорили, Рите завидовали, малолетние сикухи подражали Рите…

…Граба убили спустя четыре года после их знакомства. За это время он из вожака шайки гопников превратился, с одной стороны, в солидного, преуспевающего предпринимателя, депутата районного совета и уважаемого в городе человека, а с другой — в «лидера Средневолжской ОПГ», которая на равных тягалась с бригадами из Самары и Нижнего в борьбе за право «делать крышу» во всем регионе.

Похороны прошли по самому высшему разряду. Рита, вся в черном шелке и вуали, честно рыдала над полированным гробом в кружевной платочек. Братва вокруг понимающе хмурила брови и катала желваки по каменным челюстям.

После сороковин ближайший друг и помощник Граба, Абай, он же Ирек Абаев, приехал к Рите и, прямо глядя в глаза, предложил стать его любовницей на ежемесячном тарифе. Рита посмотрела на фотографию Граба, вспомнила, что за две недели до смерти он обмолвился о свадьбе, и впервые заплакала от души, искренне и горько, как плачут только русские бабы, раздавленные жизнью…

С Иреком она прожила почти год. Абая взяли в Москве во время одной из его бесчисленных «командировок». «У криминального авторитета Абаева, одного из лидеров организованной преступности в Поволожском регионе, при задержании были обнаружены два пистолета и несколько граммов героина», — сообщила Рите дикторша программы «Криминал сегодня».

Рита попыталась связаться с Иреком, звонила знакомым, даже поехала в Москву, надеясь на свидание. Там-то и выяснилось, что у Абая есть жена, трое детей, куча родственников, и все они смотрели на Риту горящими от праведного гнева глазами: «Это он для этой вот сучки старался!»

Она вернулась домой, и тут следом за одной бедой пришла другая — умерла бабушка. На ее похороны и памятник ушли все семейные сбережения.

Бабушка всю жизнь верила в Бога и в коммунизм. Когда она умерла, Рита поняла, что это была просто обычная женская вера в силу. Но сперва Господь отвратился от людей, а потом и коммунисты забыли о них. Силы не стало — не стало и бабушки.

В ту пору часто снился Рите один и тот же сон: как будто бредет она по колено в снегу через какое-то поле, вокруг метель, снег слепит глаза, и вдруг она замечает сквозь вьюжную пелену огромную старую иву возле невысокой горки. Снег у корней ивы сам собой расползается, и из темной дыры на нее глядит нечто, чему нет названия…

Несмотря на то что ничего доброго и светлого в этом странном сне не было, каждый раз, увидев его, просыпалась Рита в хорошем настроении.

Куда чаще, правда, снились ей другие сны, жуткие, пугающие. Обычно Рита видела, как бредет по мрачным подземным коридорам, силясь разглядеть в кромешной тьме хоть искорку света. Босые ноги ее шлепают по холодной застоявшейся воде, ладони скользят по влажному липкому камню стен.

Беспросветная мгла. Бесконечность. Выхода нет, и обратной дороги нет тоже. А тяжелые своды — все ниже… Рита во сне начинала плакать, останавливалась, садилась на корточки, стараясь не касаться осклизлых стен, — и тут из темноты появлялась Она!

Сперва слышались странные звуки — хлюпанье, шлепки, шорохи. Потом во мраке зажигались зеленоватые парные огоньки, так похожие на светлячков. Но Рита знала — никакие это не светляки. Это неярко горели гнилым светом Ее глаза…

И наконец из зева туннеля появлялась Она, Жаба. Огромная, как грузовик, с жирным белесым брюхом и коричневой пупырчатой кожей, покрытой полупрозрачной слизью, она заполняла собой все пространство подземелья и надвигалась на сжавшуюся в комочек Риту с жестокой неотвратимостью.

Тупая, бессмысленная морда Жабы нависала над девушкой, мерзко колыша дряблый кожистый мешок под нижней челюстью. Слизь капала в темную воду, немигающие глаза внимательно и алчно изучали скрюченную человеческую фигурку.

Надо было бежать, надо было бороться, но ужас сковывал Риту надежнее всяких оков, и она, не в силах что-либо изменить, лишь тихо поскуливала и бормотала во сне: «Мамочка, мамочка! Я не хочу! Спаси меня, мамочка! Ну пожа-а-алуйста…»

С противным чмоканьем Жаба приоткрывала свою чудовищную пасть и вываливала толстый, мокрый, похожий на исполинского червя язык. И едва только холодный скользкий кончик этого отвратительного языка касался Ритиной щеки, ее тело обретало наконец-то способность двигаться. Она вскакивала и бросалось прочь по темным коридорам, а вслед неслось грозное шипение: «Ж-жертву! Принес-с-си мне ж-жертву! Ты м-моя! М-моя!»

После сна про Жабу Рита просыпалась посреди ночи и до утра плакала, боясь пошевелиться. Ей казалось, что из темных углов комнаты, из-за шкафа, из-под стола, из черного проема двери на нее на самом деле смотрят холодные немигающие Ее глаза…

* * *

Год они с матерью жили тем, что потихоньку продавали на базаре и по знакомым шикарные Ритины наряды. Потом стало совсем плохо. Работы не было. У новых хозяев жизни, сменивших ларечников и бандитов, Рита уже не «пользовалась спросом» — подросло новое поколение, зубастое и длинноногое. На дискотеки в Дом культуры теперь ходили едва ли не двенадцатилетние оторвы, одетые так, словно они задались целью максимально облегчить мужчинам проблему с их раздеванием.

Город, казалось, расплачивался теперь с Ритой за ее ненависть и презрение. Ее не брали на работу никуда — ни продавщицей, ни даже уборщицей. Старушки плевались Рите вслед, а всякие шушерники мужского пола, которые раньше и глянуть-то боялись, теперь приставали с недвусмысленными предложениями провести вечерок в сауне или на квартире.

И тогда Рита поняла — выход только один: замуж и к чертовой матери отсюда! Если она не уедет, этот расползшийся по приволжским холмам городок выпьет ее душу, заживо сгложет, сгноит тело, а мертвые кости примет глинистая земля местного кладбища…

* * *

— Вот, Ритка, смотри! — Светка вся просто дрожала от возбуждения.

— Что это? — равнодушно спросила Рита.

Ей на колени легла толстая потрепанная тетрадь в коричневой клеенчатой обложке.

— На антресолях нашла. Матуха хотела в макулатуру сдать, сейчас опять принимать начали, на базаре, пять рублей за килограмм. Ну, она все и сгребла, журналы всякие, газеты, фотки древние. Еле я успела…

Рита лениво раскрыла тетрадь на середине. Желтые страницы были исписаны ровным, аккуратным почерком. Глаза выхватили несколько строчек: «…чтобы змеи не вползали во двор, надо кругом развесить пучками траву попутник, иначе — подорожник, ибо змея попутника на дух не переносит».

— Что за фигня? — Рита скривила губы.

— Сама ты… — надулась Светка. — Это прабабки моей тетрадь. Она училкой была тут, у нас. Ну, и записывала всякое… Обряды, приметы, песни, сказки, вон, целую книгу написала, считай!

— Ну, а мне-то это зачем? — У Риты болела голова, хотелось спать, и Светуля с ее дурацкой тетрадью приперлась совсем не вовремя.

— Там в конце, сзади… Вот смотри! — Светка выхватила тетрадь, пролистнула, пошарила взглядом…

— Вот, нашла! Тут, короче, про девушку одну, Варвару. Она любила парня, а тот ее — не любил. Прабабке про это богомолка, что в Макарьевский монастырь плыла, на пристани рассказала. В общем, когда парень этот отказал Варваре, побежала она на кладбище и в колодце с горя утопилась.

— Ну и дура… — тихо сказал Рита, зябко кутаясь в дырявый материн пуховый платок. — Вон, целая Волга рядом. Иди и топись, зачем колодцы-то портить?

— А! — Светка перевернула несколько страничек. — В том-то все и дело! Колодец-то высох сразу, а Варвару эту в нем так и не нашли! Но с той поры… Та-а-ак… Где же это? А-а, вот!

Она приосанилась и прочитала звучным, торжественным голосом: «…сказано было также, что раз в год, в ночь гибели злосчастной девицы Варвары, в самую полночь, колодец, называемый жителями соседней деревни Горелово Пустым, силою живущего в нем духа исполняет желания молодых девиц на выданье и вдов, жаждущих обрести себе спутника жизни». Поняла?!

— Ну и что? — тупо спросила Рита, теребя холодными пальцами кончик платка. — Сказки это, сама ж знаешь…

— А вот не сказки, Ритка! — взвилась подруга, снова зашуршала страницами. — Сегодня какое ноября? Двадцать первое? А Варвара эта утопилась девятого, ну, по старому стилю. Выходит, завтра этот день. И вот самое главное… Э-э-э… Короче, прабабка влюбилась, понимаешь? В Георгия Полуэктовича, прадеда моего. А он на нее — ноль внимания. Я фотки видела — так себе прабабка была, толстуха очкастая и нос картошкой…

«Ты б на себя посмотрела, квашня!» — едва не вырвалось у Риты. Светка раздражала ее все больше и больше. Голова просто раскалывалась от тупой, ноющей боли в затылке. «Лечь бы сейчас, укрыться с головой, уснуть — и никогда больше не просыпаться!» — мелькнула и тут же пропала дурная и сладкая мысль.

— …и собралась ночью к этому колодцу! — вещала между тем Светуля, листая тетрадь с горящими глазами. — Жертву приготовила и пошла. Темно, страшно, метель метет, волки воют — правда, она сама про это пишет! Колодец-то на отшибе, кладбище неподалеку. Прикинь, во баба, а? И не побоялась ведь!

— Свет, давай сразу про главное… — взмолилась Рита, поджимая под себя ноги в шерстяных носках, — получилось у нее?

— Да! — обрадованно выкрикнула та и прищелкнула пальцами. — Все получилось! На масленицу сделал ей Георгий Полуэктович предложение… А через год моя бабка родилась, во как!

— А что за жертва?

— Прабабка гребень в колодец бросила. А вообще тут написано… Сейчас, Рит, сейчас. Вот: «Богомолка говорила еще, что каждая женщина должна, придя к колодцу и загадав сокровенное, кинуть в него гребень, если хочет мужа молодого да удалого, серьгу, коли желает пожилого да солидного, и тварь живую с белым мехом, если требуется ей богатый да в чинах, и на третий день желание исполнится…»

— Тварь живую… С белым мехом… — прошептала Рита. Другие варианты она отмела сразу.

* * *

Ветер казался живым. Он бил в лицо, толкал в грудь, рвал из рук обернутую мешковиной старую клетку с белым крольчонком, купленным на последние деньги в зоомагазине, норовил запорошить глаза снежной крупой, остановить, отогнать.

«Ну нет! — стискивая зубы, думала Рита. — Если уж я решилась, то ни ветер, ни дождь, ни землетрясенье меня не остановят!» Рядом, прикрывая нос варежкой, брела по заметенной тропинке Света. Она уже пару раз заводила жалобным голосом:

«Ри-и-ит! Может, вернемся?», но Рита лишь яростно мотала головой в ответ и крепче сжимала кольцо клетки.

…Найти Пустой колодец оказалось непросто. От деревни Горелово, давно вошедшей в городскую черту Средневолжска, осталось только название автобусной остановки на окраине. Справа — котельная, слева — сады-огороды, гордо именуемые средневолжцами «наши дачи», а прямо, за оврагом, в трех километрах — городское кладбище.

Когда они вылезли из последнего автобуса и огляделись, Светуля сразу же заканючила:

— Ну и где мы тут этот колодец найдем? Снег же, метель, темно… Может, его давно уже засыпали, а?

— Не ной, Светка! Сама тетрадь притаранила, так что терпи! — отрезала Рита. Она чувствовала, знала, верила — есть колодец, здесь он, рядом совсем. Не зря ей сны те снились, надо только вспомнить… Что там было? Старая ива, горушка небольшая, овраг сбоку…

Иву Рита заметила, когда подкатило уже к самой полуночи. Толстый корявый ствол дерева косо торчал из сугробов, напоминая сбитый истребитель, врезавшийся в землю.

Ухватив еле ковыляющую Светку за руку, Рита изо всех сил потащила ее за собой. Ноги вязли в снегу, в сапогах давно уже хлюпало, но Рита упрямо пробиралась к иве, а в голове пульсировало: «Хочу… Чтобы увез! Хочу, чтобы увез! Увез!»

Неожиданно ветер стих. Взбаламученные метелью снежинки, будто испугавшись, повисли в воздухе почти неподвижно.

Шаг, еще шаг…

Колодец чернел у самых корней дерева. Круглая, обложенная серыми камнями пасть его притягивала Ритин взгляд. У нее закружилась на мгновение голова, пригрезилось странное: гигантская змея вцепилась кривыми зубами в плотное, похожее на грязное одеяло небо, а хвост ее, кольцами обвив весь Средневолжск, уходил в колодец, чернеющий перед ними.

— Рит, ты чего? — тронула ее за рукав Светуля.

— Все… нормально, — пробормотала Рита и скинула мешковину с клетки, в которой, испуганно прижав уши, сжался в пушистый комок крольчонок. — Веревку давай!

Веревка, обычная, бельевая, никак не хотела распутываться. Рита поглядывала на часы, воюя с заледеневшими узлами. Пальцы окоченели и не слушались, а до полуночи оставалось всего три минуты…

Они успели. Привязанный за заднюю ногу крольчонок отчаянно барахтался, пытался вырваться, убежать. Светка всхлипывала — ей было холодно, жалко зверька, и еще она отчаянно трусила.

— Не реви! — прикрикнула на подругу Рита, решительно ухватила веревку и потащила крольчонка к краю колодца.

Из темной глубины на нее дохнуло влажным, сырым теплом, как будто она заглянула в обычный канализационный люк. Ногой спихнув пушистый комок вниз, Рита натянула веревку, и крольчонок закачался над бездной, судорожно перебирая лапками.

Стояла такая тишина, что слышно было, как шуршат снежинки.

— Двенадцать часов, Ри-и-ит! — проскулила Светка, поставленная следить за временем.

— Ага… — не оборачиваясь, кивнула Рита и начала спускать зверька в колодец.

И тут крольчонок отчаянно заверещал, забился, взвизгнул…

Рите показалось, что мрак на дне колодца заколыхался, вспучился, белая дергающаяся клякса скрылась в нем, и вдруг веревка натянулась, загудела, как струна, и потащила ее за собой!

— Ой! — от неожиданности Рита разжала пальцы, и розоватый шнур, стремительно зазмеившись по снегу, канул в колодезной пасти…

— Рита-а-а… Что это? Кто его утащил?! — Светка уже отбежала на всякий случай шагов на десять и оттуда, с безопасного, как ей казалось, расстояния, таращила округлившиеся от страха глаза.

Рите и самой было жутко. Ладони еще хранили ощущение натянувшейся веревки и пробежавших по ней судорожных рывков. Так бывает, когда на рыбалке попадается крупная рыба — ты тянешь ее и по дрожанию лески чувствуешь, как бьется в глубине большое сильное тело.

«Желание! Дура! Желание!» — неожиданно вспомнила Рита. Очнувшись, она бросилась к колодцу, упала коленями на холодные камни и отчаянно завопила в непроглядную темень:

— Хочу! Чтобы! Он! Богатый! И в чинах! И чтобы! Увез!!! Чтобы увез!!!

Показалось ли ей, или и впрямь сыто и довольно вздохнула сырая тьма?…

— Чтобы увез… — прошептала Рита в последний раз и встала. Подскочившая Светка ухватила ее за рукав, дернула:

— Пошли отсюда! Быстрее!..

И они пошли… Светка всю дорогу ревела — ей было жалко крольчонка. По бабьи травя себя, она причитала, в рыданиях получая разрядку от пережитого:

— Он был тако-о-ой маленьки-и-и-й… Тако-о-ой хорошеньки-и-и-й… Он теперь там одии-и-ин… Привязанны-ы-ы-ый… Он умре-е-е-ет…

Рита шла молча. У нее было странное чувство — как будто она слишком глубоко нырнула с берега в волжскую тяжелую волну и теперь никак не может вынырнуть…

* * *

Минули три обещанных Светкиной прабабкой дня. Ничего нового и необычного в Ритиной жизни не происходило. Все так же било ей по мозгам громкое тиканье часов, висевших над кроватью, все так же подслеповато пялились в окно грязные соседние дома, и все те же пришибленные жизнью людишки провожали Риту злобными взглядами на улице.

Выбравшись в магазин за хлебом, она натолкнулась на перекрестке, возле стайки ларьков на компанию «центровых» парней, сидевших на корточках возле своих машин. Среди них оказался и тот, высокий, встреченный в подъезде у бабы Златы.

— А вот и наша принцесса, бля! — весело крикнул он. Остальные обернулись. Рита сжала губы и демонстративно посмотрела в сторону.

— О! Все целку из себя строит… А Абаю, небось, подмахивала тока в путь! — сообщил друзьям высокий. Парни заржали.

«Три дня прошло. И сегодня тоже уже ничего не произойдет… Я не могу… Я больше жить не буду…» — как-то очень спокойно подумала Рита, переходя на другую сторону улицы. И это внутреннее спокойствие вдруг так напугало ее, что она бросилась бежать по улице, сшибая каблуками ледяные кочки и поскальзываясь.

Матери дома не было — ушла на базар, попросила подменить соседка, торговавшая там картошкой и квашеной капустой. Рита повесила пакет с хлебом на вешалку, сняла сапоги и прямо в дубленке и шапке прошла в комнату.

Она уже все решила. Конечно же, колодец, желание — все это чушь. Крольчонка и в самом деле жалко, но он уже сдох от холода и жажды… Нет, хватит. Такая жизнь не нужна никому. Осталось только решить — как…

Повеситься? Больно и некрасиво.

Надышаться газом? А если мать придет?

Выброситься из окна? А вдруг не насмерть, и потом живи калекой, мучайся еще больше…

Резать вены Рите тоже решительно не хотелось. «Таблетки! У матери где-то был реланиум, целая упаковка. Если проглотить все, наверняка умрешь. А чтобы мать не заподозрила чего, я ей записку напишу: „Устала, легла спать“. К утру меня уже не будет…» — размышляя таким образом, Рита, скинула дубленку, шапку и уже полезла в аптечный шкафчик на кухне, как вдруг задребезжал звонок.

— Кого это… черт принес! — пробурчала Рита, подошла к двери и заглянула в глазок.

«Хм… мужик какой-то. Лет сорок пять. Солидный. Ошибся, наверное…» — подумала она и спросила:

— Вы к кому?

— Простите, пожалуйста, — приятным баском сказали за дверью, — Неволина Маргарита Петровна здесь живет?

— Да, — растерянно ответила Рита, — это я… Можно просто Маргарита. А вы кто?

— Меня зовут Игорь Леонидович. Я к вам, Маргарита, по одному очень важному делу…

«Неужели… Он?! Богатый и в чинах…» — Рита почувствовала, как у нее заполыхали щеки.

Она торопливо отперла замок и распахнула дверь:

— Входите, пожалуйста…

— Здравствуйте! — мягко улыбнувшись, Игорь Леонидович чуть наклонил голову в благородном кивке и переступил порог.

— 3-з-здрасте… — Рита попыталась изобразить легкий реверанс, исподтишка разглядывая гостя: «Короткий аккуратный ежик — явно стрижется у собственного парикмахера. Чуть седоватый, но так даже солиднее. Кожаный плащ, дорогой, не турецкий точно. Ботинки начищенные! Итальянские, модные, с длинными носами… Так, на пальце печатка, золотая, с камешком. Брюлик? О боже, ногти ухоженные! Ну точно — он!»

— Проходите, пожалуйста! — Рита гостеприимно взмахнула рукой и тут же спохватилась: «Ой, а я-то! Чучундра чучундрой! Не причесана, не накрашена…» — Я сейчас, вы пока присядьте!

Юркнув в ванну, Рита быстро ополоснула лицо, щелкнула замочком косметички. Тени, чуть-чуть румян, тушь, помада… Расчесав волосы, она взглянула на себя в зеркало: «Ну что, мать? Не соврала Светкина прабабка! Бывают еще на свете чудеса…»

В комнате Игорь Леонидович листал прошлогодний «Космополитен». Темно-синий костюм, дорогой галстук, приятный запах явно не дешевого одеколона.

«Господи, только бы не сорвалось!» — Рита сжала кулачки так, что ногти впились в кожу.

— Не угодно ли чаю?

Гость обаятельно улыбнулся, в проницательных карих глазах заплясали веселые искорки:

— Большое спасибо, не откажусь, промерз в дороге. У нас в Москве тепло, прямо бабье лето, а у вас тут настоящая зима, сугробы лежат…

«Он из Москвы!» — Ритино сердце заколотилось быстро-быстро, ладони стали влажными от волнения. Она шмыгнула на кухню, поставила чайник, прижалась спиной к стене: «Откуда же он про меня узнал?! Ну, мать, давай, не подкачай!»

Вернувшись в комнату, Рита присела на краешек стула, посмотрела на нежданного визитера:

— Простите… Игорь Леонидович, а вы…

— Э-э-э… Видите ли, Маргарита. Я, собственно, к вам по делу. Вам что-то говорит такое имя: Ирек Абаев?

Рита судорожно сглотнула: «Ах, вот откуда он меня знает! Это друг Абая… Наверняка Ирек попросил его позаботиться обо мне… Что ж, так даже лучше. Только бы увез, только бы не бросил здесь… Хотя, если специально из Москвы приехал… Ой, мамочки…»

Сладко защемило в груди, во рту стало сухо. Ну же, ну…

С трудом кивнув, Рита деревянным голосом проговорила:

— Да, конечно. Мы были хорошими знакомыми. До того, как… Как его посадили… А вас Ирек ко мне прислал?

Игорь Леонидович снова улыбнулся. «Ой, какая у него улыбка…» — смущенно подумала Рита.

— Можно и так сказать, — кивнул гость.

— Как он там? — из вежливости спросила Рита и тут же обругала себя: «Дура! Что ты делаешь! Еще подумает, что я переживаю…»

— Нормально, насколько это возможно в тех условиях, в которых он сейчас находится, — Игорь Леонидович сунул руку в вырез пиджака, достал плоский маленький телефон, посмотрел на Риту: — Гражданка Неволина, я как старший следователь Генеральной прокуратуры Российской Федерации обязан задать вам несколько вопросов, а именно…

«Кто?! Следователь?!» — у Риты зашумело в ушах, перед глазами поплыли радужные круги…

— …Известно ли вам, что в вашей квартире находится тайник?

— Не… я… я ничего… — выдавила из себя Рита.

— Вы отказываетесь назвать его местонахождение? — уточнил Игорь Леонидович, набирая номер на своем телефоне.

— Я не… я просто… я не знаю ничего! — взвизгнула Рита.

— Я так и думал, — нахмурил брови визитер и проговорил в трубку: — Она отказывается. Поднимайтесь и прихватите понятых!

Убрав телефон, Игорь Леонидович встал, прошелся по комнате, внимательно обшаривая взглядом все углы, потом внимательно посмотрел на Риту. В его глазах по-прежнему танцевали веселые искорки. Звучный голос бил по ушам:

— Вот ордер на обыск, ознакомьтесь. Абаев предупредил нас, что вы будете запираться. Зря, зря, могли бы пройти по делу краем и отделаться малым сроком…

…Обыск продолжался час с лишним. Испуганные соседи из сорок второй квартиры, тетя Лена и дядя Костя, рядком сидели на диване, а трое молодых парней в таких же отутюженных костюмчиках, как и у Игоря Леонидовича, потрошили шкафы, перетряхивали белье, пролистывали книги, простукивали подоконники, стены и пол.

— Есть, Игорь Леонидович! — наконец обрадованно воскликнул один из них, извлекая из-за батареи туго набитый шерстяной чулок.

— Что это? — вскинулась заплаканная Рита. Дежуривший в дверях милиционер подскочил к ней, надавил на плечи:

— Сидеть!

— А вот мы сейчас посмотрим, что это… Валентин, включи камеру. Понятые, прошу вас поближе… — Игорь Леонидович жестом фокусника сунул руку в чулок, и на столе один за другим появились: черный небольшой пистолет, несколько перетянутых разноцветными резинками пачек долларов, два паспорта с золотыми орлами на обложках и, наконец, камешки. Много сверкающих радужными гранями камешков…

— Гражданка Неволина, вы в состоянии объяснить, откуда взялись в вашем доме все эти вещи?

— Я не знаю… Это не наше… — Рита заплакала, и радостный блеск бриллиантов расплылся в разноцветные пятна.

— Хм… Вам придется проехать с нами. У нас есть все основания подозревать вас в сокрытии полученных от преступной группировки Абаева ценностей. Одевайтесь. Капитан Николаев скажет вам, что взять с собой.

— А куда меня? — дрожащим голосом спросила Рита, еще не веря, еще не понимая до конца, что происходит.

— В Москву, — твердо сказал Игорь Леонидович. И на этот раз Рита не увидела в его глазах веселых искорок. Там была тьма, непроглядная, тяжелая, и в этой тьме бился на веревке маленький пушистый крольчонок…

* * *

Они шепчут, но слова их не трогают наших ушей. Они смотрят, но взгляды их скользят над миром. Они видят и слышат. А мы — нет…

Большуха, время! Ожил Колодец. Дети твои приняли жертву. Дети твои пробудились. Верно держу ключи, знака жду.

Скользкая, терпи крепко… Не растворяй дверей, не верь ветру, плюй в угол. Очи недреманные следят за тобой. Замри. Знак даст Одноглазый в темный солнцеворотный день.

Лад, Большуха. Все соблюду. Да застынут Очи, да запорошит их прах могильный…

Свистит ветер. Гудят провода. Шумят ветки. Ночь. Спит земля, и люди, и звери, и птицы, и гады. И шепот, что летел над миром, тоже уснул — до поры…

Глава первая

С самого раннего детства Сергей Рыков чувствовал, да чего там чувствовал — знал, что станет кем-то великим. Даже не так — Великим, с большой буквы «В». Причем знание это поселилось у него в душе чуть ли не в младенчестве.

Сергею снились удивительные сны, а его «второе я», которое он про себя называл просто и безлико — «Голос», постоянно нашептывало мальчику: «Твоя судьба готовит тебе чудо. Ты — не такой, как все. Ты — особенный. Верь мне, я знаю…»

И он верил.

Уже в детском саду Сережа держался особняком от остальных ребятишек. Нет, он не был букой или наивным мечтателем «не от мира сего». Напротив, участвуя в немудреных детсадовских утренниках, он старался спеть песенку «Мамочка милая, мама моя» лучше других, сплясать танец «Топотушки» красивее и ярче. Вот только получалось это далеко не всегда…

И тогда Сережа закусывал губу и начинал, по словам воспитательницы Инны Аркадьевны, «вести себя вызывающе».

Он грубил, дрался, не слушался и получал грубость в ответ от всех: удары, тычки и пинки — от ровесников и наказания — от взрослых, по полной программе.

Но, даже отметеленный Вовкой Краскиным, самым большим и сильным мальчиком в группе, даже стоя в углу во время тихого часа, Сережа не плакал. Голос нашептывал ему удивительные истории и рассказывал о захватывающих приключениях, которые ожидают его, Сережу Рыкова, когда он вырастет. О, тогда он станет таким… таким… самым-самым! Сильным, умным, красивым, и у него будет все. Вообще все. Все, что только можно пожелать…

Время не стояло на месте. В свой черед пошел Сережа в школу. Поначалу он пытался быть примерным учеником — старался, тянул руку, тщательно делал домашние задания, но что-то у него не заладилось с самого начала. Отвечал он невпопад, часто ошибался, а учительница говорила Сережиной маме на родительском собрании: «Ваш мальчик способный, но очень разбрасывается. И потом — он та-а-ак высокомерен, причем не только с одноклассниками, но и с педагогами, представляете?!»

Где-то с середины второго класса Сережа понял — школу надо просто пережить. Переждать. Перетерпеть. Все равно к его будущему величию она ничего прибавить не сможет. Школа — это для простых, для обыкновенных. Для таких, как все.

А он — особенный!

«И правильно! — согласился Голос: Ну их всех…»

Впрочем, как ни странно, замкнутым одиночкой Рыков не стал. К нему тянулись. Его обособленность и открытое противопоставление себя всему на свете привлекали слабых и интриговали сильных.

В ту пору еще не знали такого слова — харизма…

* * *

Сереже исполнилось двенадцать лет, когда прозвенел первый звоночек, известивший его, что вот оно, началось, ждать уже недолго!

Он был обычным подростком периода полового созревания или, как любят писать циники от литературы, «молочно-половой зрелости», в меру прыщавым, в меру упрямым, в меру любопытным.

Родители Сергея развелись давно, отца он по сути и не помнил. После скандального, с разделом имущества развода мама, прихватив свое единственное чадо, умчалась из Москвы в небольшой городок на Средней Волге, который так и назывался — Средневолжск. Маме надо было «сменить обстановку», что она и сделала, оставив в Москве кучу престарелых родственников и двухкомнатную квартиру.

Мама Сергея вообще — человек уникальный. Кандидат наук в тридцать два, она произвела на руководство единственного в Средневолжске крупного предприятия — Радиопромышленного завода, неизгладимое впечатление: «Из Москвы! Инженер! Кандидат! Красавица!»

Рыковы быстро получили квартиру в новом доме, мама неплохо, очень неплохо — завод был оборонным, а на подобных предприятиях тогда платили, — зарабатывала, жизнь наладилась. По мнению Сергея, в ту пору у мамы, возможно, даже случались романы с кем-то из сослуживцев, но надо отдать ей должное — домой она никого никогда не водила.

В принципе, до тех самых событий, связанных с Серым человеком, жизнь его текла абсолютно безбедно, ну, не считая мелких детских неприятностей, большинство из которых они с Голосом сами себе и наживали.

Сережа не грустил по Москве, из которой уехал в довольно-таки нежном возрасте, еще не почувствовав на себе то давление, которое оказывает гигантский мегаполис, прессующий своих жителей с равнодушием асфальтового катка.

В Средневолжске ему нравилась. Если школа была неизбежным злом, от которого никуда не деться, то в остальное время он жил сам для себя. С ватагой сверстников со двора Сергей шатался по окрестностям, играл в футбол на старом поле возле «тринадцатой» школы, враждовал с пацанами из «седьмого» дома, втихаря курил, взрывал самодельные «бомбочки», играл в многочисленные пацаньи игры, словом, все было у него нормально, как у всех, причем — как у всех по всей огромной стране, исключая, пожалуй, лишь детей, живших в центрах больших, за миллион жителей городов…

Первый раз о Сером человеке он услышал случайно. Мама приехала с работы, позвала Сережу, болтавшегося без дела в их огромном, метров двести на двести, заставленном гаражами и голубятнями бывших блатных дворе, ужинать, и пока он прощался с приятелями, остановилась поболтать со своей знакомой из пятого подъезда, тетей Алиной. Тетя Алина работала в книжном магазине, по этому случаю имела шикарную домашнюю библиотеку, которой, впрочем, любезно разрешала пользоваться Сергею.

Он, по совести сказать, мальчик умный, но не рассудительный, имел в ту пору одну идиотскую привычку: пугать. Сережа просто обожал подкрадываться ко всем своим знакомым, неслышно подбегать на улице и вдруг резко хлопать по плечу и только-только прорезавшимся басом рявкать в самое ухо какой-нибудь бред.

Он и сам не помнил теперь, с чего — то ли шлея под хвост попала, то ли Голос нашептал, решил тогда напугать свою маму. Заметив, что она стоит спиной к открытой двери подъезда, Сергей прошмыгнул вдоль забора школы, прячась за кустами, юркнул за дом, нырнул в квадратное окно давно освоенного окрестными пацанами и поэтому почти родного подвала, поднялся по ступенькам подвальной лестницы и оказался в подъезде в нескольких шагах за маминой спиной.

Сережа уже собрался выскочить из подъезда с жутким криком, чтобы потом насладиться зрелищем насмерть перепуганных женщин (хотя еще далеко не факт, что они бы испугались), но тут он услышал такое, что заставило его забыть обо всем и внимательно вслушиваться в слова.

Говорила тетя Алина. Начала разговора он не слышал, но в женских разговорах это особо и не важно — все становится понятно и в середине, и даже в конце:

— …Ходит он в сером плаще и резиновых сапогах! Говорят, что он жил раньше на Затоне, потом его посадили за убийство, а он сбежал! Вчера мальчишку нашли в колодце канализации, тринадцать лет всего. Он его… И убил потом, ножом изрезал всего, представляешь!

— Что же его не поймают?

— Ловили уже, вся милиция на ушах, а толку! Он, Серый этот, в Разинских пещерах прячется, а там разве найдешь! Ты своего предупреди, чтобы один нигде не лазил да и с пацанами тоже — что они смогут против маньяка!

Тетя Алина произнесла это слово с ударением на последнем слоге, и именно это почему-то ввергло Сережу в состояние шока — по городу бродит страшный маньяк в сером плаще и сапогах, ловит пацанов, насилует и убивает! Было от чего прийти в ужас! А то, что маньяки насилуют свои жертвы, он в те годы уже знал досконально — дворовое воспитание первым делом заполнило сексуальные бреши в Сережином интеллекте, впрочем, на том и остановившись.

Стоя в подъезде под прикрытием половинки двери, он слушал леденящие кровь подробности — оказывается, за Серым человеком числились не только пацаны, но и девчонки, общий счет его жертв перевалил за десяток, но все это он творил в других городах и вот теперь добрался и до своей родины, до Средневолжска!

Позже, за ужином, мама коротко, опустив все подробности, сообщила ему о жутких новостях и приказала: на улицу — ни ногой, из школы и в школу — только вместе с товарищами, ни с кем незнакомым не разговаривать, домой никого не пускать, если что — бежать быстро, кричать громко.

Если мама начинала говорить с Сергеем в таком тоне, он знал — надо подчиняться. Кроме того, лучше всяких приказов был страх — он действительно УЖЕ боялся Серого человека, хотя какая-то, упрятанная глубоко внутри часть его сгорала от любопытства — кто такой этот Серый, какой он, вот бы его поймать и прослыть героем, и все такое…

Вопреки обыкновению, Голос в тот день молчал, и даже перед сном, лежа в постели, Сережа тщетно ждал совета или просто слов ободрения от своего «второго я».

На следующий день в школе страшную новость знали уже все. Мало того — посреди второго урока горячо нелюбимой Сережей физики в класс вошел директор и молодая женщина в милицейской форме с погонами капитана.

Директор попросил у физички прощения и представил им милиционершу. Оказалось, что это инспектор по делам несовершеннолетних и она сейчас обратится к классу по очень важному делу.

Инспекторша слегка покраснела, достала бумажку и прочитала:

— Дорогие ребята! Руководство Средневолжской милиции обращается к вам с просьбой — в ближайшее время как можно меньше находиться на улице, стараться нигде не бывать без сопровождения взрослых и обо всех подозрительных мужчинах, особенно о тех, кто будет разговаривать с детьми, немедленно сообщать в милицию или хотя бы взрослым!

После уроков они — Сережа, его тезка Сережка Дрозд, Фарид, родители которого работали в Ираке, и еще один их одноклассник с глупой кличкой Буратино, собрались за школьными мастерскими — покурить добытые Буратино две сигареты «Лайка» с бумажным фильтром и обсудить заодно страшные новости…

— Блин, да пошел он на хрен, ха! — Дрозд ухарски циркнул слюной сквозь редкие зубы: — Серый человек! Пидор какой-нибудь, небось! Братан мой сказал пацанам своим: «Если поймаем, в бочку железную от бензина засунем и в Волгу, на хрен!» И писец, блин, ха!

— Им-то ништяк, они здоровые! — вмешался Фарид, принимая из рук Дрозда бычок и как бы право высказываться: — А если мы на него напоремся, че делать?

— Не сс-ыы! — заверил Фарида куривший вторую сигарету Буратино и выпустил сизую струю дыма, за что сразу получил от Дрозда по загривку: «Кури взатяжку, блин, а то добро на говно переводишь!» Буратино послушно затянулся и продолжил:

— Мы тоже его грохнуть можем, влегкую! Че ты думаешь, не сможем? Арматуру на стройке возле больницы возьмем — и все! Серый, ты че молчишь?

«Серый» — это Сереже. Его зовут Сергеем, как и многих ровесников, к слову, у них в классе семь Сергеев. В тех местах, где он провел детство, в Средневолжске, имя его в пацанской среде было принято трансформировать в прилагательное «Серый». Не в смысле — тупой, ограниченный, а просто по созвучию.

Вот только после появления маньяка созвучие это приобрело, Сережа это почувствовал, новый, тайный и очень важный смысл. Серый… Как волк. Волк-одиночка. А два одиночки в одном месте не живут…

В ответ на слова Буратино он пожал плечами, мол, что тут говорить…

— Ладно, блин, херня все это! — рубанул воздух ладонью Дрозд. — Ссыкуны мы все, блин, ха! Айда домой, а то мне еще ковер пылесосить надо до мамкиного прихода! Рык, че сидишь, айда!

И тогда Сережа молча помотал головой. Не известно, что за бес вселился в него в тот момент, но он неожиданно для себя самого поднял голову, посмотрел Дрозду в светлые глаза и брякнул:

— Мы его поймаем!

* * *

Как было известно из многочисленных слухов, маньяк Серый скрывался, прятался, жил в Разинских пещерах. В окрестностях поволжских городов, особенно ближе к Самаре, к Жигулям полно таких пещер, Разинских, Пугачевских или еще каких. Вокруг всякой пещеры — легенды, одна другой замысловатее. Тут и клады разбойничьи, и могилы староверов, и входы в секретные подземные города, где «бомбы делают», и прочие вымыслы.

Однако пещеры действительно существуют во множестве, и природные, и созданные людьми, многие из них завалены, забиты от любопытного пацанья железом и камнем, но не из-за желания властей сокрыть какие-то великие тайны или богатства, а просто из соображений безопасности — уж больно ветхи песчаниковые своды…

Вот в таких-то пещерах и прятался маньяк. И вот там-то они, четверо пацанов, и решили его изловить.

После уроков, заныкав обшарпанные портфели под школьную лестницу и завалив их плакатами с внушающими оптимизм лозунгами типа «Ленин — наш рулевой!» (хотя куда может зарулить покойник?), они отправились за арматурой — излюбленным оружием пацанвы.

Ребристый арматурный дрын с руку длиной при желании мог даже в слабой руке восьми-, десятилетнего ребенка разбить голову здоровому бугаю, а уж если не полениться и заточить этот дрын, неделю пошкрябав его вечерами по шершавому бетону где-нибудь в подвале, то ты уже по-настоящему вооружен эдакой «карманной шпагой». Почему карманной? А потому что носили средневолжские пацаны свое оружие в штанинах — тупой конец арматурины обматывался изолентой, из которой торчал проволочный крючок. В кармане брюк делалась дырка, и заточенный штырь висел в штанине, вдоль бедра, зацепленный проволочным крючком за прореху. Со стороны — хрен догадаешься, а при необходимости — р-раз! И ты практически Д'Артаньян, попробуй подойди!

Само собой, и менты, и родители, и педагоги изо всех своих маломощных сил боролись с детской тягой к милитаризму, видя в ней, по взрослому своему недомыслию, лишь шалость. Ну и в самом деле, откуда им знать, что их родное чадо за пределами отчей квартиры, на улице практически так же беззащитно, как Зоя Космодемьянская в лапах гестаповцев? И что в любой момент на ребенка, который, правда, сам себя таковым не считает и уже пять лет как курит, могут налететь представители, мягко говоря, недружественной «дворовой державы», и самое безобидное, чем закончится столкновение, если чадо не озаботилось вооружиться, — отнимут мелочь, выданную мамой на покупку «полбулки черного и батон за двадцать две», и дадут пендаль под зад — гуляй, пацан! А в худшем… В худшем происходили иной раз такие вещи, о которых Сергей Рыков и теперь, с высоты, так сказать, прожитых лет, вспоминал с ужасом…

Арматуру они натырили там, где и предполагали. Само собой, точить ее времени не было, но ушлый Дрозд потащил их в котельную, где у него (а скорее — у его всесильного братца-блатнюка) были знакомые мужики-алкаши, и там, ничего особо не спрашивая, седой худощавый дед в ватнике разогрел концы арматурин сваркой и в несколько ударов кувалды придал им форму копейных наверший.

— Кованая! — с уважением отметил Дрозд, разглядывая свою «шпагу», когда друзья на задах котельной бинтовали арматурины изолентой.

Испытав «шпаги» на боеспособность, для чего им пришлось основательно истыкать железяками деревянный блин от катушки с кабелем, пацаны наконец-то отправились в поход. О, если бы только Сережа знал тогда, чем этот поход закончится!

Буратино с Фаридом шли метрах в десяти от них с Дроздом, держа арматурины наготове, и вполголоса о чем-то переговаривались. Четверка маньяколовцев двигалась по поросшей бурьяном бугристой равнине, тут и там утыканной решетчатыми столбами ЛЭП. Равнина эта, а верней было бы сказать — пустошь, простиралась между городом и приречными холмами, поросшими чахлым леском. Там, в холмах, и находились пещеры…

— Слышь, Серый! — Дрозд тронул Сергея за рукав: — Так мы его не заметим, блин! Он мимо пройдет по канаве, а за травой хрен разглядишь!

— И че ты предлагаешь? — спросил Сережа.

— Разойтись надо! Цепью идти, как немцы в кино, ха! — Дрозд сплюнул и крикнул Буратино и Фариду: — Э, мля, долбени, айда сюда, побазарить надо!

Манера общаться друг с другом у мальчишек в те годы была искусственно-приблатненная, и лишь потом, через много лет, Сергей понял, что искусственного там было гораздо больше, но тогда им казалось, что они — ну о-очень «деловые» пацаны…

Дальше друзья пошли, «как немцы в кино», разбредясь друг от друга. Дрозд достал из кармана и надел на левую руку стыренный у брата блестящий дюралевый кастет, а правой крепко сжимал арматурину.

Фарид шагал метрах в двадцати дальше, пригибаясь и временами разглядывая сырую землю под ногами, — видимо, он недавно читал Фенимора Купера и теперь, воображая себя Чингачгуком, пытался обнаружить следы.

Буратино, рослый, плечистый и красивый, как теперь понимал Сергей, мальчик, но совершенно не отягощенный избытком интеллекта, просто топтал бурьян и изредка поглядывал на авторитетного Дрозда, ожидая, что тому надоест и он скомандует привал или вообще повернет назад.

Сережа шел самым крайним, сжимал в руках ребристый остроконечный дрын и… боялся. По-моему, никто из его друзей толком не понимал, во что они ввязались, и для них это было — Приключение, Приключение с большой буквы, это будоражило, заставляя кровь резвее бежать по телу, и толкало — вперед, вперед!

Сергея же сам процесс поиска маньяка интересовал постольку-поскольку. Он с ужасом ждал развязки, моля про себя всех богов, чтобы только пронесло, но при этом втайне, в глубине души чувствуя — это нужно, необходимо пережить, чтобы потом… Когда-нибудь… И Голос, вдруг возникший из ниоткуда, мягко подталкивал: «Иди! Иди вперед! Это не просто игра, это — настоящее, это — важно!»

Никаких иллюзий по поводу того, что случится, встреть они этого Серого, Сережа не испытывал — здоровый, взрослый и ненормальный мужик, привыкший убивать и испытывающий от этого удовольствие, легко положит четырех самонадеянных пацанов их же оружием, и ку-ку! Прощай, дорогая мама, ты никогда не забудешь меня…

Конечно, так гладко он сформулировал собственные мысли много позже, гораздо позже, уже будучи взрослым. А тогда Сергей вяло брел по сухому, трещащему бурьяну, уныло озирал серое небо, вдалеке — полуоблетевший лесок у подножья приречных холмов, и боялся, то и дело вытирая потеющие ладони о штаны.

Минут через двадцать Дрозд крикнул:

— Дойдем до леса — покурим!

— Да ну, давай прям щас! — отозвался Буратино, но Дрозд только помотал головой, мол, нет.

До леска оставалось всего ничего, когда они услышали журчание воды — где-то неподалеку находился ручей, текущий со стороны города к Волге и носивший в Средневолжске неоригинальное и незатейливое название «речка-вонючка».

Вскоре Сережа увидел и саму «речку» — неширокий, мутный поток в топких берегах. Дрозд тоже заметил ручей и крикнул ему:

— Серый! Рык! Переходи на тот берег!

Он очень любил командовать, Сережин друг Дрозд, а для тех, кто был с ним не согласен, у него имелся богатый арсенал усмирительных средств, и одним из главных было банальное «слабо». Сергей уже предвидел, как лицо Дрозда в случае его отказа искривит ехиднейшая гримаса, губы вытянутся в трубочку и он с великолепно разыгранным презрением прошипит: «Че, „сканил“?»

«Сканить» на уличном языке значило — испугаться. Труса, соответственно, называли — «конек», «конила», и не было хуже этого слова оскорбления для «нормального» пацана…

Молча пожав плечами, Сережа свернул и одним, великолепным и грациозным, как ему казалось, прыжком перемахнул через ручей, вляпавшись, правда, на том берегу у самой воды в липкую, скользкую глину.

Теперь его от остальных поимщиков отделяла «речка-вонючка». Ее правый берег оказался сухим, и на нем не стоял стеной уже здорово доставший Сережу ломкий бурьян. Пока пацаны продирались через трещащие джунгли, доходившие даже рослому Буратино почти до плеч, он спокойненько шел себе по жухлой траве, помахивая своей железякой, и странное дело — и страх прошел, и настроение улучшилось, и еще — появилась твердая уверенность в том, что никакого маньяка-убийцу они, конечно же, не встретят и весь их героический поход закончится костром на берегу Волги, печеной картошкой, которую они предусмотрительно захватили с собой, поздним возвращением домой и дежурной выволочкой за несделанные уроки и за то, что он так и не удосужился пообедать.

Пустошь тем временем кончилась. Друзья подошли к подножью холмов, не очень высоких здесь, но там, со стороны Волги, обрывавшихся вниз метров на триста чередой лесистых уступов. Много позже Сережа узнает, что это называется «речной террасой», но в детстве он таких мудреных слов не знал и, как и все в Средневолжске, именовал эти горки «буграми». «Пошли на бугры?» — «Пошли!»

Русло ручья сильно понизилось, образовав небольшую долину, метров двадцать в ширину, скорее даже не долину, а овражек с довольно крутыми склонами. Справа вырос самый высокий Лысый бугор, слева тоже торчала небольшая горка, а худые березки и осинки, росшие тут и там, скрывали окружающий пейзаж. Сергей перестал видеть друзей и слышать их шаги и, пройдя еще с десяток метров, остановился.

Пора было перекурить, да и бродить по этим холмам в одиночку ему не улыбалось. Он собрался было крикнуть Дрозду, что все, тормозим, даже набрал для этого воздуха в грудь, но тут раздался сухой треск ломающейся ветки и сразу за ним — шорох, который обычно издает одежда быстро идущего человека.

Сережа обернулся, и крик застрял у него в горле — там, где он только что прошел, шагах в десяти позади, стоял человек! Даже теперь, хотя прошло уже немало лет, он отчетливо помнил Серого человека — длинный темно-серый, перепачканный грязью плащ с капюшоном, такие выдавали лесникам и рыбинспекторам, высокая, чуть сгорбленная фигура, тяжелые литые резиновые сапоги, все в глине, за спиной — тощий выгоревший рюкзак.

Сердце дало сбой и гулко ударило в уши — он! Сразу же ватная слабость охватила ноги, во рту пересохло, а руки задрожали той противной, трусливой дрожью, которая ведома только записным «конькам». «Все, — понял Сережа. — Я попался!»

До сих пор он так и не смог понять, почему тогда не закричал. Издай он хоть один, пусть совсем тихий вопль, пацаны примчались бы на помощь и Серый человек, скорее всего, убежал бы. Скорее всего… Но Сережа не крикнул. Он стоял, молчал и широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел на медленно приближающуюся фигуру в плаще.

Постепенно, как проступает изображение на фотобумаге в ванночке с проявителем, из темного провала капюшона проступили черты лица — тонкие губы, заросшие рыжей щетиной щеки, низкий лоб с прилипшими к нему грязными прядями потемневших от пота волос, и глаза — белесые, с расширенными зрачками. Все в этом лице было застывшим, мертвым, только губы постоянно кривились в какой-то дикой усмешке и шевелились ноздри кривого, перебитого носа. Маньяк не показался Сереже страшным — просто обычный человек, каких много, но именно эта «обычность» еще сильнее напугала мальчика.

Серый подошел к нему почти вплотную, так что Сережа почувствовал тяжелый запах пота, перепревшей одежды, дешевых сигарет и почему-то резины и больницы.

Пока маньяк шел, руки его были в карманах, но подойдя ближе, он протянул их к Сергею и тихим, бесцветным голосом произнес:

— Дай сюда!

Он имел в виду арматурину, которую Сережа все еще сжимал в кулаке, и тут ему надо было вмочить что есть силы по серому капюшону ребристой железякой и бежать, голося на весь лес, но он лишь бросил взгляд на протянутую руку и окончательно одеревенел — на руках были резиновые перчатки!

Сергей и теперь не знал, почему тогда это его так поразило, но в тот момент именно простые перчатки толстой резины, какие используют в работе электрики, чтобы их не долбануло током, произвели на него настолько жуткое впечатление, что он покорно протянул Серому свое оружие.

Тот просто отшвырнул «шпагу» в сторону — булькнула мутная вода, шагнул ближе, на ходу выхватывая из другого кармана грязно-белую тряпку, схватил Сережу за шею свободной рукой и залепил, зажал материей лицо. В нос мальчику ударил тошнотворный, химический, или, скорее, аптечный запах, все сразу поплыло, он начал падать, падать, падать…

А в памяти осталось лишь удивление, посетившее Сережу в последний момент, — почему он до сих пор никак не ударится о землю?…

* * *

Очнулся он как-то сразу и тут же, еще не открыв глаз, понял, что связан — и ноги и руки его были крепко и очень грубо спутаны чем-то жестким, проволокой или электропроводом. Сергей осторожно открыл один глаз — и почти ничего не увидел. Какие-то тени, темнота со всех сторон, и неяркий отблеск живого, метущегося света из-за угла.

В ушах стоял тягучий звон, по всему телу прокатывались волны слабости, очень першило в горле. Сергей закашлялся, пытаясь перевернуться на спину, одновременно открыл второй глаз и наконец сообразил, где находится.

Это было что-то вроде подвала, а точнее, длинного и широкого подземного коридора. Откуда и куда он вел, ему было непонятно, но лежал он на дощатом топчане в своеобразном зале — здесь коридор расширялся едва не вдвое и в полу темнело обложенное камнем широкое, круглое отверстие, должно быть, шахта метров пяти в диаметре.

Коридор тонул во мраке, лишь свеча горела где-то за поворотом, и в ее скудном свете Сергей разглядел, что пол, стены и потолок — каменные, вдоль стен стоят какие-то ящики, сундуки, явно старинные, и лишь здоровенный агрегат в стороне, что-то вроде большого компрессора, напоминает о том, что на дворе ХХ век.

Все это, включая и пол, и стены, было покрыто жутким слоем пыли в пять пальцев толщиной, не меньше, и лишь по центру коридора шла рваная, неширокая полоса, от пыли свободная — тут ходили, и ходили недавно.

На поросших белесой плесенью и затянутых паутиной каменных стенах висели цепи, торчали пушистые от пыли крюки, хранившие остатки привязанных к ним веревок, а в редких нишах лежали бесформенные и тоже очень запыленные груды позеленевших палок и камней, в которых Сережа с ужасом и дрожью опознал человеческие кости, впрочем, очень старые и замшелые. Словом, ни на какие «Разинские пещеры» это подземелье не походило, скорее уж это подвалы Опричнины, владения Малюты Скуратова…

И в этот момент его вдруг словно током дернуло — Серый! Он же в лапах маньяка! Мамочки, что же делать-то!

Сергей начал биться в бессознательном желании освободиться, вырваться, попытался вывернуть, выдрать руки из оков провода, но его пленитель, видимо, имел опыт — мальчик только натер запястья. От бессилия Сережа заплакал, истерично взвизгивая, — в тот момент он уже ни на что не надеялся.

И тут в его сознании возник Голос.

Но это был уже не тот, знакомый с детства Голос, друг и советчик. Этот, новый Голос налился силой, обрел собственные, неизвестные раньше интонации. И больше всего Сережу поразило, что Голос, до этого бывший безликим, стал… женским. С ним словно бы разговаривала взрослая, умная и уверенная в себе женщина.

«Успокойся. Возьми себя в руки. Поводов для паники нет. Все будет хорошо. Я — с тобой», — твердо, убедительно и уверенно зазвучали у него в голове слова. И удивительное дело — отчаяние отступило!

«Еще, скажи еще что-нибудь!» — мысленно попросил Сергей.

«Прежде всего запомни — действовать надо решительно, — сообщил Голос. — И если ты принял решение, — не медли, не думай, ибо промедление и глупые мысли погубили немало достойных!»

Тем временем Сережины визги, видимо, привлекли внимание Серого, который что-то делал в коридоре за углом, там, где горела свеча. Он вышел, и вид его жуткой фигуры, вдруг возникшей в тусклом желтоватом свете, заставил мальчика в прямом смысле слова прикусить язык.

— Очухался… — то ли спросил, то ли объявил сам себе маньяк, подошел к Сереже ближе, взметая полами плаща пыль, сплюнул неумело, так что слюна повисла на нижней губе, схватил пленника за волосы, резко повернул голову:

— Здравствуй… мальчик… Здравствуй…

Он произнес это тихо, раз, другой, третий, потом отошел к черному провалу шахты, захихикал, повернулся к Сергею и сказал свистящим шепотом:

— Сейчас я схожу… А потом вернусь и…

И он объяснил Сереже Рыкову, что он с ним сделает, объяснил просто и четко, матом, без всяких киношных «Я с тобой позабавлюсь!» и так далее.

Продолжая твердить эти страшные слова, которыми Сергей и его друзья не раз бравировали в разговорах, подчеркивая тем самым свою «взрослость», человек в плаще начал спускаться в шахту по железным скобам, вбитым в каменную стену…

Сережа вновь остался один. Бормотание Серого и шорох его рук и подошв о скобы еще слышались некоторое время, а потом стало тихо — шахта, видимо, была глубокой.

Мальчика трясло от ужаса. Это уже не был тот страх, что сковал Сережу ранее, страх перед пугалом, которого боялись все. Нет, это был животный ужас, ужас жертвы, приготовленной к закланию, ужас безысходный и беспросветный. Несмотря на Голос, он впал в какое-то оцепенение, и только пальцы спутанных проводом рук шевелились, словно лапки паука, перебирая складки одежды…

«Быстро! У нас мало времени! Борись! Бейся! Давай, ну!..» — вновь возник в голове Голос. Он, вернее, она так и сказала — у нас, а ведь раньше тот, прежний Голос говорил: «Ты, у тебя». И постепенно что-то в Сережиной душе воспротивилось, ожило — ощущение было таким, словно насекомое вылупляется из кокона там, где-то внутри: сперва появляются усики, затем голова, скомканные крылышки, но вот уже крылья обсохли, выпрямились, и прекрасная бабочка улетает прочь.

И он начал бороться!

Электрический провод, заключенный в пластиковую изоляцию, трудно разорвать, далеко не каждому взрослому мужику это под силу, а порвать несколько витков провода не сможет никто, это факт. Но провод можно переломить, если сгибать его в одном и том же месте, — это Сережа знал очень хорошо. Все осложнялось тем, что руки его были спеленуты слишком крепко и захватить пальцами провод он не мог. Зато мог, согнувшись, дотянуться до провода на ногах, благо руки мальчику Серый человек связал впереди, а не за спиной. И для начала Сергей занялся ногами.

Кое-как подцепив один виток, он изо всех сил потянул, сжав ноги, насколько можно, и таким образом чуть-чуть ослабил кусок провода. Теперь его надо было переломить. Если держишь большой кусок провода в руках, это легко. Но в распоряжении Сережи было лишь несколько сантиметров, и все же он начал гнуть скользкую пружинистую жилу.

Силы в детских пальцах немного, но ужас и Голос, звучащий в голове, подгоняли его. Он в исступлении гнул, гнул, гнул — и провод не выдержал! Дальше было проще — распутав ноги, он сел, затем по указанию Голоса попробовал встать — и тут же рухнул обратно на топчан. Занемевшие ноги совершенно не слушались, тысячи незримых иголочек впились в икры, в бедра, и Сергей, словно парализованный, не мог ни согнуть ног, ни выпрямить их.

Однако постепенно кровообращение восстанавливалось. Серого человека не было слышно, и мальчик уже собрался бежать прочь, прямо так, со связанными руками, но тут из черного зева шахты раздались царапающие звуки и голос маньяка. Поздно!

На еще негнущихся, плохо слушающихся ногах Сережа доковылял до края шахты и заглянул вниз. Голос противился, Голос кричал ему: «Беги! Беги, дурачок!», но что-то заставило мальчика взглянуть на Серого человека.

Взору его открылся прямой ствол шахты, метров пятнадцать глубиной, на дне которого, освещенном такой же тусклой свечой, что и наверху, по кругу виднелись двери, четыре темных проема.

Цепляясь за вбитые между каменных глыб скобы, медленно карабкался наверх Серый. Он был уже совсем близко, и счастье, что Серый не смотрел наверх. Сережа понял — надо что-то делать, но вот что?

Он заметался у жерла шахты, в какой-то момент ему в голову даже пришла мысль прыгнуть вниз, чтобы этот маньяк ничего не смог с ним сделать. Представив на миг, как он летит вниз, как его тело сбивает с лестницы Серого и как они оба с воплем падают, Сережа всхлипнул. Умирать не хотелось.

И тут Голос, на мгновение замолчав, быстро проговорил: «Надо сбросить ему на голову что-то тяжелое! Не свое тело, дуралей, а что-нибудь другое. Ящик, мешок, камень… Ищи! Быстро — ищи!»

Легко сказать: «Ищи!», а вот сделать…

Серый человек поднимался из шахты медленно, но неумолимо, как поднимается на море во время прилива вода. Времени было в обрез!

Сережа метнулся к одной стене, к другой, хватаясь за все подряд, но мешки рвались под его связанными руками — ткань истлела, и покрытое плесенью зерно, оказавшееся внутри, распространяя тяжелый запах гнили, комками падало в густую пыль. Ящики же, все как один, оказались при ближайшем рассмотрении огромными, тяжеленными сундуками, обитыми металлом, с выпуклыми крышками, с большими коваными ручками, и все — запертые; на многих висели на ржавых цепочках большие свинцовые печати. Ни один сундук сдвинуть с места мальчику не удалось…

А бормотание Серого слышалось все громче и громче — он поднимался! Сережа в отчаянии чуть было не заорал от страха, мечась вдоль стен, связанными руками дергая за все, что попадалось на глаза. Холодный пот, выступивший на лице, смешался с пылью, и его лицо стало серым с дорожками от слез на щеках.

Почему он просто не убежал? Много позже, еще и еще раз вспоминая эти страшные мгновения, Сергей задавал себе этот вопрос и не мог найти на него ответа. Но это — потом, а тогда он вообще ни о чем не думал, просто метался и искал, чем бы ему… «…Чем бы тебе убить Серого человека!» — безжалостно закончил мысль Голос. «Я не хочу убивать! — воспротивился Сережа. — Мне просто нужно его остановить, остановить во что бы то ни стало!»

«Убийство — это лишь слово. Страшное — но слово, — заметил Голос. — Не надо бояться слов. Решил — делай!»

И вот, когда надежда совсем оставила Сережу, возле глыбистого агрегата, при ближайшем рассмотрении оказавшегося дизельным электрогенератором, мальчику под руки попалась деревянная, полусгнившая обрешетка, скорее даже клетка, внутри которой, на куче черной от времени стружки, стояла огромная двадцатилитровая стеклянная бутыль, наполненная под самое горлышко прозрачной жидкостью.

Он не стал раздумывать, что это такое. В конце концов, Голос прав: «Решил — делай!» Сережа наконец-то нашел вещь, которую мог сдвинуть, и схватив бутыль за горлышко, он рванул ее, надеясь довольно легко вырвать емкость из деревянной обрешетки. Рванул — и ахнул! По его разумению, внутри бутыли должна была быть вода, — а что еще прозрачное, бесцветное и жидкое бывает в природе? Но это была не вода, по крайней мере, весила она втрое, а то и вчетверо больше!

Кое-как, стараясь не расколоть, он уронил бутыль вместе с обрешеткой набок и волоком, упираясь дрожащими ногами в пыльный камень, потащил ее к шахте. Он тащил, тащил, тащил, вцепившись в крепко запечатанное сургучом горлышко… Обрешетка по пути развалилась, гнилые стружки канули где-то в пыли, и теперь тяжеленная бутыль отчетливо скрежетала по каменному полу. Звук был — еще хуже, чем гвоздем по стеклу. Сережа стиснул зубы, надрываясь из последних сил, но тут Голос подсказал ему: «Дурашка! Она же круглая! Перестань надрываться, просто кати ее…»

Заскрипев зубами от злости на собственную глупость, мальчик опустил емкость в пыль, развернул ее боком и начал толкать. Дело пошло на лад — несмотря на толстый слой пыли и встречающийся по дороге мусор, бутыль довольно быстро покатилась к шахте.

И тут, как в замедленном кино, Сережа увидел руку в резиновой перчатке, которая появилась над краем шахты и вцепилась в последнюю скобу. Серый человек уже поднялся, а ему осталось еще около двух метров, чтобы докатить бутыль! Он не успел!

Волна одури, тяжелой одури, возникшей от ужаса, страха, бессилия и обиды, накатила на мальчика. «Толкай!» — завизжал Голос, и Сергей из последних сил толкнул бутыль к шахте!

Оставляя за собой широкий след во взбаламученной пыли, бутыль медленно катилась прямо на поднимающегося Серого. Он еще не знал об опасности, но вот его мокрое от пота и красное от напряжения лицо появилось над краем колодца, он заметил бутыль — и неожиданно тоже завизжал тонким, противным голосом, выставил вперед руку, чтобы оттолкнуть надвигающийся стеклянный бочонок, но резина скользнула по пыльному стеклу, стирая эту саму пыль, и более-менее чистым боком бутыль ударилась о последнюю, торчащую из пола вертикально скобу, над которой возвышался по плечи Серый.

С глухим, совсем не похожим на звон стекла звуком бутыль лопнула, и густая маслянистая жидкость широкой волной хлынула прямо в лицо маньяку! Сережа сжался в комок — все пропало! Сейчас он вылезет и…

Дикий вопль пронесся по каменному коридору! Серый человек вопил, орал, кричал… Нет, человеческих слов не хватит, чтобы описать те, что исторгал он из своей глотки!

«Это серная кислота для заправки аккумуляторов, которые запускают генератор, — спокойно сказал Голос. — Смотри, сейчас она съест его. Словно тысячи малюсеньких жидких крыс…»

И Сережа смотрел. Смотрел, как Серый человек пытается руками, разом отпустив скобу, стереть жидкость с лица, смотрел на выкаченные, странно побелевшие глаза, смотрел на кровь, выступившую из стремительно расползающихся ран на лице и на губах…

Тут, потеряв равновесие, Серый резко, как-то вдруг, откинулся назад и рухнул вниз — в шахту.

Вопль его некоторое время метался в проеме шахтного ствола, потом раздался неприятный, тупой хряск — и тут же наступила оглушающая тишина, только слышно было, как страшная жидкость шипит в пыли и тоненьким ручейком стекает в провал…

Сергей не помнил, сколько он простоял в оцепенении над черным зевом шахты. В себя мальчик пришел от запаха — пахло чем-то удушливым, противным, гниловатым. От лужи у края шахты шел то ли пар, то ли дым — не сильно, но заметно. Двигаясь, как деревянная кукла, он опустился на колени, заглянул вниз — и отшатнулся. Там, в круге мятущегося света свечи, в клубах синеватого кислотного тумана, лежало на спине тело Серого. Сережа отчетливо видел, что лицо маньяка превратилось в сплошное кровавое месиво, сверху похожее на разбитую бутылку с томатным соусом.

«Ты победил! — радостно взвился Голос. — Ты прошел испытание, и отныне мы всегда будем вместе. Это твоя первая настоящая победа, сынок! Гордись!»

И от всего содеянного и увиденного, и от вот этих страшноватых слов, прозвеневших вдруг в голове, от этого пугающего «сынок» Сергей хрипло вскрикнул и бросился прочь от страшной шахты. Он бежал по подземному коридору, по пылевой дорожке, протоптанной Серым, и напряжение и ужас, скрутившие все его тело, постепенно отступали, отступали, отступали, чтобы на их место пришел страх, слабость, усталость…

Где и как он выбрался из пыльных подземелий, Сергей не помнил. Просто в очередной раз навалившись на очередную тяжеленную ржавую дверь в конце очередного темного коридора, он вдруг шагнул навстречу неяркому свету осеннего неба, который больно резанул по его глазам, привыкшим к темноте.

С полуприкрытыми веками, стараясь смотреть только под ноги, Сережа побежал вперед, прочь от ужасных катакомб. Пару раз он падал, натыкался на деревья, пока наконец глаза его не привыкли к свету.

Он стоял в каком-то небольшом распадке среди все тех же бугров. Вокруг шумели голые деревья, ветер тоненько свистел в ветках, справа от Сергея сквозь лес свинцово серела необъятная гладь Волги, а впереди возвышалась голая вершина Лысого холма, прямо посредине которой сидели у дымящего костра три человека.

Черная кепка Дрозда и оранжевые полоски на куртке Фарида, рыжий вихор на затылке Буратино — верные друзья пекли картошку и ждали его, время от времени оглядываясь по сторонам.

Сергей ничего не стал им рассказывать — ни про Серого, ни про бетонные коридоры под буграми. Он вообще никогда и никому об этом не рассказывал…

И вход в те жуткие казематы, сколько потом ни искал, найти так и не смог. Кто, когда и зачем создал их, что хранилось в сундуках, куда вели двери на дне шахты, чьи несчастные останки покоились без погребения в каменных нишах, Сергей так никогда и не узнал…

Пацаны распутали ему руки и засыпали вопросами, и вот тут-то Сережу окончательно «отпустило» — и разум отказался повиноваться.

Он полгода болел, впав в то состояние, которое специалисты называют ступором, и честь и хвала его замечательной маме, которая отбила сына у «самых прогрессивных в мире» психиатров и своим вниманием и лаской растопила-таки тот кусок льда, который вдруг сковал его мозг около пяти вечера одним сентябрьским днем на буграх у Волги…

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова:

Запись от 10.11.

Кто придумал школу? Нашу и вообще…

Кто придумал учителей, и самое главное — кто придумал школьную программу? Устал я с ними бороться. Может, как советует Т., и правда, попробовать сдать экстерном?

Третий день подряд клонит в сон. Вывод — сегодня среда.

Загадка: слабое, беззащитное существо, от которого невозможно ни отбиться, ни спрятаться. Отгадка — это Самойка. У меня дела в лаборатории, а ей обязательно надо в кино.

Не люблю эти модные фильмы. Я после «Персидской защиты» еще не отошел. Там главный герой сидит на дереве и стреляет из ружья. В Персии сидит. Понимаете, да? А дерево — липа.

И весь фильм получается — липа…

Самойка теперь обижается. Придется мириться. Тяжело быть мужчиной — за все в ответе. И обижаешь сам, и миришься сам.

Философ Розанов как-то сказал: «Живи каждый день так, как если бы ты всю жизнь жил для этого дня». Ну, на один день меня хватит. А дальше как?

Глава вторая

Чвяк-чвяк, хлюп-хлюп… Чвяк-хлюп, хлюп-чвяк… Под ногами — каша, причем отнюдь не манная. Над головой — тоже дрянь, то ли дождь, то ли снег. Нет в Москве более мерзкого времени года, чем осеннее межсезонье…

Весной еще терпимо — все же временами светит солнышко, воробьи чирикают и в душе распускает лепестки пока еще скрытая, но весьма твердая убежденность — скоро все растает, скоро наступит лето…

А вот поздней осенью — тоска смертная. За городом уже зима, сугробы лежат, а в самом городе, иллюстрируя некогда популярную песенку, тепло и сыро. И слякотно.

Свежий ноябрьский снежок красивым пушистым покрывалом ложится на тротуары и проезжую часть — и тут же его размочаливают сотни и тысячи, а точнее — сотни тысяч ног и колес. А уж если к снежку добавляется дождь и ветер…

Илья выплюнул домученную до самого фильтра сигарету в урну у автобусной остановки, вжался в пальто, как рак-отшельник в раковину, поежился. До назначенного Вадимом Завадским «часа X» оставалось еще двадцать минут. В любое другое время года переждать, перетоптаться эти двадцать минут ничего не стоило, подумаешь, газетку почитал, перекурил опять же — вот тебе и время прошло.

Но когда с неба льет ледяной дождь вперемешку с мокрым снегом, а злой ветер набрасывается на тебя, словно насильник на жертву, норовит залезть под одежду, выстудить, заморозить, — лучше сидеть в тепле.

«Как хорошо было в метро. Пусто, не холодно… И чего Зава не назначил встречу попозже? Можно было бы в кафешке переждать, хоть вон в той, напротив, до открытия которой осталось… ох, еще целых три часа…» — со злостью подумал Илья, пытаясь укрыться за прозрачной стенкой остановки от дующего, казалось, со всех сторон ветра. Впрочем, злиться он мог только на себя самого. Хотел увидеть загадочных тварей Хтоноса? Назвался груздем? Будь добр сидеть в кузовке и не чирикать…

По грязному и мокрому асфальту проспекта Вернадского со змеиным шипением проносились машины. Они еще не текли сплошным потоком — все же шесть утра, большинство жителей столицы пока нежатся в постелях, досматривая утренние, самые сладкие сны…

Желтый угловатый джип Вадима Завадского вынырнул из-за свинцовой пелены снежного дождя, и вскоре продрогший Илья уже сидел в нагретом салоне и слушал извинения друга.

— Э, дырявый я башка! — подражая неведомому инородцу, каялся Зава. — Сапсем забыл, что погод нынче плохой! Заморозил тебя, о тюльпан моей души! Подверг риску, так-скать, твой драгоценный здоровье…

— Ну хорош, хорош… — Илья похлопал Вадима по плечу, — а то я сейчас разрыдаюсь от полноты чувств. Далеко ехать-то?

— Да так… — неопределенно пожал плечами враз посерьезневший Зава, — свернем сейчас на Удальцова и у парка остановимся.

— А что за парк? Это Воронцовский, что ли?

— Нет. Воронцовский — это налево, за Ленинским, там улица Новаторов. А этот как-то по-революционному называется. Что-то имени каких-то лет Октября. Да нам не сам парк нужен, а домик один неприметный, на окраине…

Зава замолчал, сосредоточившись на дороге. Взбесившийся ветер с упертостью вьетнамского гастарбайтера швырял в лобовуху мокрый снег, и маломощные бразильские дворники джипа с трудом справлялись с серой вязкой массой, медленно сползавшей вниз по стеклу…

* * *

Вадим вернулся из Лондона два дня назад. Илья, встречавший друга в Шереметьево, сразу отметил, что Зава выглядит подавленным и растерянным, напоминая отличника, решившего контрольную раньше всех и вдруг получившего «банан» вместо дежурной пятерки.

Они обнялись, и на обычное: «Ну как оно?» — Вадим лишь махнул рукой — никак, мол.

Поговорить сразу не получилось — подоспели старшие Завадские, и Илья услышал от «лондонского денди», как назвал сына Борис Сергеевич, полную оптимизма версию о четырехлетнем контракте, работе в Лондонском социологическом центре всемирно известного Института Гэллапа, головокружительных перспективах и астрономической по российским меркам зарплате.

Правду удалось узнать только вечером, по ходу торжественного семейного застолья. Илья отправился покурить на лестничную площадку, Вадим вышел за ним следом.

— Ты правда получил контракт? — спросил Илья. Зава отрицательно помотал головой, глядя сквозь грязное подъездное окно на крыши соседних домов. Потом вздохнул и выдавил из себя:

— Меня наказали, Илюха… Я действительно уезжаю на четыре года. Буду работать помощником архивариуса при архивном отделе либрорума Великого Круга. Искупать вину, если можно так выразиться… Разгребать бумажные завалы, систематизировать, каталогизировать… Эх…

— Но за что?! — удивился Илья. — Если бы не ты, наш лепший кореш Удбурд тут такого бы натворил! Да пошли ты их всех подальше!

— Послать… — Зава усмехнулся и тут же зло стиснул зубы: — Я им спасибо должен сказать, что таким пустяком отделался! А насчет того, за что… За Ларец Желаний. Понимаешь, это очень, очень, очень важный марвел. О его существовании Пастырям было известно давно, и он значился в списке особо разыскиваемых артефактов.

— Ну а ты-то здесь при чем?

— Я — Наблюдающий! Я обязан сообщать куратору обо всем подозрительном…

— А ты не сообщил?

Вадим повернулся к Илье, почти крикнул:

— Да в том-то и дело, что сообщил! Мало того, я точно определил тип артефакта и был уверен, что это известие поднимет на уши весь Великий Круг! Нашелся один из великих марвелов! Это же эпохальное событие!

Илья непонимающе уставился на друга:

— Погоди, так за что же тебя наказали?

— Вот тут и зарыта собака. Мой куратор… Бывший куратор, Седьмая спица, эрри Габал Орис, видимо, не передал рапорт о Ларце Желаний иерархам Великого Круга. Я подозреваю, что тут замешан опять же бывший Стоящий-у-Оси, эрри Апид Аксис. Ребята из отдела связи намекнули мне, что и эрри Габал, и эрри Апид погибли в ходе некой спецоперации, проводимой лично самим Поворачивающим Круг, эрри Орбисом Верусом…

— Ни фига себе у вас там страсти кипят! — фыркнул Илья. — Ну, а ты-то тут при чем?

— А при том… Следов рапорта никаких! Из посмертной памяти погибших вытянуть ничего не удалось, у эрри Апида стоял, говоря человеческим языком, ментальный блок, а эрри Габалу ноктопусы повредили центр памяти в мозгу — попросту снесли полчерепа…

— Да-а-а… — протянул Илья и полез за новой сигаретой, — дела-а-а… Как говорят в народе, хреновей хрена бывает только хреновина… А ноктопусы — это кто?

— Не дай тебе бог узнать, — покачал головой Зава. — Это… спецназ, а точнее, сторожевые и охотничьи псы Пастырей. Я и сам-то видел, как они выглядят, только на картинке. Но один парень из нашего отдела, Наблюдающий по Чехии, наводил их на цель. Тогда они изымали марвел, обнаруженный в частной коллекции какого-то отставного мафиози.

Тот ни за что не хотел расставаться с дорогой безделушкой, естественно, не догадываясь о истинном предназначении артефакта. Замок его, кстати, охраняла почти рота профессиональных охранников. Рука, ну пятерка ноктопусов, пришла по измерениям, и они вырезали всех. Всех, понимаешь?! Но меня поразило даже не это… На всю операцию, учитывая проникновение в подвалы замка, где и хранилась коллекция, изъятие марвела и отход на базу, ушло шесть с половиной минут! Ты представляешь: пять ноктопусов убили девяносто четыре человека за шесть с половиной минут!

— Да уж… — Илья передернул плечами, — на кого они хоть похожи?

— На двух с лишним метровых восьмилапых горилл в черной энергопоглощающей броне, — туманно ответил Зава и замолчал, задумавшись.

— Погоди-ка! — вскинулся Илья. — Это что же выходит? Если бы твой рапорт дошел, к нам сюда тоже прибыли бы эти… ноктопусы? И тоже всех вырезали?

— Вряд ли. Думаю, мне бы удалось убедить Торлецкого отдать Ларец Желаний добровольно… — ответил Зава, но Илья почувствовал, что его друг не очень-то уверен в своих словах.

— Ну у вас там и деятели! — возмущенно покачал головой Илья. — Что, Пастыри вообще человеческую жизнь ни в грош не ставят? Вот твари!

— Илюха, не злись. Тебе не понять этого. Пастыри желают людям добра, и в тех странах, что входят в орбиту Великого Круга, люди живут счастливо…

— Вадим, — тихо сказал Илья, — а ты сам-то веришь в это? Только честно — веришь?

— Веришь — не веришь… Это субъективные понятия. Я владею фактами, статистикой. С цифрами не поспоришь! — запальчиво выкрикнул Зава.

— Да ладно тебе, не кипятись! — Илья примирительно хлопнул друга по спине и сменил тему: — Ты, помнится, обещал мне про Хтонос рассказать и клубок какой-то показать спящий…

— Не клубок, а кубло, — поправил его Вадим. — Послезавтра давай, хорошо? А что касается Хтоноса…

— Мальчики! — дверь квартиры Завадских распахнулась, и мать Вадима, Варвара Олеговна, выглянула в подъезд: — Илья! Ну хватит тут атмосферу портить своим дымом! Давайте-ка — к столу! Быстренько! Сейчас горячее будем подавать!

Пришлось прервать разговор, и таинственный Хтонос так и остался для Ильи загадкой…

* * *

Свернув с проспекта Вернадского на забитую машинами улицу Удальцова, Зава вскоре перестроился в крайний правый ряд и припарковал «Троллер» у обочины.

Едва друзья выбрались из джипа, как ледяной ветер тут же атаковал их, принявшись трепать одежду, бросать в глаза мокрый снег, толкать то в спину, то в грудь.

— Ну и погодка! — прошипел Илья, поднимая воротник.

— Кстати, Хтонос напрямую связан с погодой. В Великом Круге считают, что те изменения, которые происходят с климатом в последние годы, связаны с грядущей активностью хтонических тварей, причем активностью небывалой. Они спали, спали долго, пятьдесят с лишним лет, но всему на свете когда-то приходит конец…

— Вадим, ты мне когда-нибудь про Хтонос этот толком все объяснишь, нет? Что за твари, откуда, чем опасны? — крикнул в спину уверенно шагавшему вдоль дороги Заве Илья.

— Расскажу! — крикнул в ответ Вадим, прикрывая лицо от ветра. — А тварей ты сейчас сам увидишь! Давай догоняй!

Вскоре друзья свернули с дороги и углубились в парк. Голые мокрые деревья гнулись на ветру, словно отбивали поклоны невидимым властелинам древесного мира. Рваные низкие тучи неслись по серому небу, и Илье временами казалось, что они сейчас раздерут свои полные стылой влагой брюшины о верхушки мокрых тополей.

По заваленной прелыми листьями и заляпанной снежной кашей дорожке Зава вскоре привел Илью к небольшому, одноэтажному домику за железным зеленым забором. На гнутых воротах косо висела табличка: «Администрация парка имени 50-летия Октября».

Вадим достал из кармана ключ, уверенно отпер калитку.

— Там что, никого нет? — удивился Илья.

— Там никогда никого нет… — уголком рта усмехнулся Зава. Выглядел он сейчас сосредоточенным, серьезным, словно перед трудным экзаменом.

Они вошли в небольшой внутренний дворик. Старый уазик со спущенными колесами, какие-то тачки, груда парковых скамеек, метлы и лопаты, сваленные прямо на землю, словом, мерзость запустения царила здесь повсюду.

Поднявшись на трехступенчатое крылечко, Зава открыл дверь, пропустил Илью вперед, огляделся и скрылся в доме.

Первые неприятные ощущения Илья почувствовал еще в тесном коридорчике, ведущем к подвальной двери. Он словно бы окунулся с головой в затхлую воду давно нечищенного пруда. Грудь сдавило, в висках запульсировала боль, перед глазами поплыли темные пятна.

Зава тем временем открыл дверь в подвал и начал спускаться по каменным ступенькам, подсвечивая себе фонариком.

Лестница оказалась неожиданно длинной. Пролет следовал за пролетом. Спартанская простота угнетала — бурый камень ступеней, серая известняковая бутовка стен. И жуткая тишина, нарушаемая лишь пыхтением Завы да шорохом их собственных шагов.

— Прям как у этого… Вергилий… Овидий… А, вспомнил, — Данте! «Земную жизнь пройдя до половины…» Лестница в адские глубины! — попытался пошутить Илья, но Вадим зашипел на него:

— Вот только не надо сейчас юмора, особенно доморощенного! Помолчи…

Спустившись метров на тридцать, друзья остановились у низкой железной двери.

— Все… — тяжело дыша, прохрипел Вадим, опираясь рукой о стену, — дальше пойдешь один… Мне туда… лучше не соваться… И так… чуть живой…

Внутренне содрогнувшись, Илья ухватился за холодную дверную ручку и потянул на себя. С противным скрипом дверь отворилась, открывая проход в большой темный зал, подсвеченный снизу желто-багровым светом.

В нос ударил странный запах — смесь гнили, подвальной сырости и чего-то горелого.

— Осторожнее там! К краю… к краю близко не подходи! — приглушенно крикнул в спину Илье Зава, — и не задерживайся! Посмотришь — и назад!..

Зал, а точнее, почти круглая пещера с неровным каменистым полом и бугристым, усеянным черными пятнами гари потолком показалась Илье похожей на живое существо, этакую гигантскую амебу. Она втянула в себя, поглотила маленького человечка, дерзнувшего нарушить ее уединенный покой, и теперь Илья двигался в прозрачном чреве амебы, приближаясь к ее ядру.

Ядро это представляло собой большую пологую воронку, расположенную почти в центре. Багровый свет шел из глубины воронки, и запах гари исходил, видимо, оттуда же.

«Кубло, — понял Илья. — Слово-то какое мерзкое! Господи, если москвичи узнают, какая жуть находится у них под ногами…»

Но оказалась, что все увиденное до этого жутью не было. Жуть началась, когда Илья приблизился к краю воронки и заглянул вниз…

Там, в желто-бурой, похожей на сукровицу, светящейся жиже ворочались, переползая с места на место, настолько отвратительные, настолько мерзкие создания, что Илья непроизвольно вскрикнул и попятился, с трудом подавляя рвоту.

Твари Хтоноса были похожи на людей и зверей с содранной кожей. Большие ушастые головы, непропорционально длинные руки у одних, нелепые вытянутые шеи и рахитичные, голые кожистые крылышки у других. Третьи имели свиные копытца вместо ног и шишковатые наросты на спине.

Временами среди этих созданий проглядывали и другие, поднявшиеся, видимо, из глубины кубла. Илья заметил отвратительно толстую женщину с множеством грудей, синюшного ребенка, а точнее — карлика с непомерно большим и извивающимся, словно змея, членом. Мелькнуло какое-то морщинистое, похожее на обезьяну существо с кабаньей мордой…

«Вадим правильно назвал их — твари! — подумал Илья. — Сюда бы огнемет. Или пару противотанковых фугасов…»

От кубла шел ощутимый жар. Населявшие его создания двигались неторопливо, словно кипящие на медленном огне куски мяса в котле, помешиваемые невидимым половником. При этом глаза всех без исключения тварей были закрыты. Они спали или находились в странном оцепенении, словно их одурманили или зачаровали.

Но несмотря на отвращение и чувство гадливости, было, было в кубле что-то притягивающее, манящее. Илья всмотрелся в завораживающее кипение удивительных существ, и тут на него, что называется, «накатило»…

В ушах возник странный, мелодичный и приятный звон, ноги ослабли, и перед опустившимся на теплые камни Ильей начали разворачиваться нереальные, фантастические образы и целые ожившие картины. Он видел:

…огромная птица с разноцветными перьями и белыми лебедиными крыльями. Птица сидит на узловатом суку неохватного дуба, шелестящего густо-зелеными листьями. Вот она повернула точеную, в короне ярко-синих перьев голову, и Илья вздрогнул — на него смотрело женское полное неземной красоты лицо. Вздрогнули мягкие пушистые ресницы и пронзительно-голубые глаза заглянули, казалось, в самую душу…

…ночной лес. По густо-синему, усыпанному мириадами звезд, небу медленно плывет пылающая луна. Зеленоватые светлячки перемигиваются меж темных стволов, шелестит листва под ночным ветерком. На поляне, у старого поросшего мхом и коричневыми опятами пня замер человек. Нагое тело его было разрисовано загадочными знаками, голову венчает венок из колючих ветвей шиповника, а в руке человек сжимает короткий нож с вороненым лезвием.

Тук! — нож воткнулся в пень, человек чудно, боком перелетел через него, и на густую траву опустилось уже совсем другое существо — зубастая пасть, серый жесткий мех, торчащие чуткие уши. Спустя мгновение волк, коротко взрыкнув, исчез между деревьев…

…изумрудный луг ранним летним утром. В низинках еще лежат островки жемчужного, мягко светящегося тумана, а из-за дальнего леса разгорается огромное, в полнеба малиновое зарево рассвета. Тихо журчит река, огибающая луг. Замер на опушке леса сохатый, внимательно огляделся. Большие ноздри его с шумом втянули воздух, уши зашевелились, под покрытой коричневой остяной шерстью шкурой напряглись могучие мышцы.

Фыркнув, лось присел — и вдруг бросил себя в частую, быструю рысь. Затрещали ветки, зашумели кусты, и лесной исполин скрылся в чаще.

А на луг, словно соткавшись из утреннего тумана, с протяжной песней выходили тоненькие, русокудрые девушки. Мягкие, плавные движения, удивительная грация и нечеловеческое совершенство их возбуждали, манили, вели за собой.

Девичий хоровод медленно кружился, приближаясь к одинокому стожку у реки. Тихая песня все плыла, все не кончалась, все звала куда-то…

Вдруг хоровод рассыпался. Золотыми облачками взметнулись волосы. Грянула над лугом бесовская, дурная музыка, и в такт ей девушки ударились в бесстыдный пляс, задергались, высоко подкидывая точеные ножки, тряся налитыми грудями, прихлопывая себя по животам и бедрам.

Спящий в стожке парень на четвереньках выбрался наружу, ошалело огляделся. Вокруг него тут же завертелась срамная карусель из девичьих тел. Хором пропели бесстыдницы:

А скажи-ка, дружка,

Полынь или петрушка?

Парень пробормотал что-то, но, видимо, ошибся, и торжествующий многоголосый вопль поглотил его слова. Танцующие накинулись на него со всех сторон, подхватили и потащили к реке, в исступлении хохоча и подпрыгивая…

…Илья очнулся резко, рывком. Бешено колотилось сердце, во рту стоял мерзкий привкус рвоты. Пошевелившись, он попробовал встать и тут понял — на него кто-то смотрит. С трудом приоткрыв налитые свинцом веки, Илья глянул в сторону кубла — и обмер.

На краю багряной воронки сидело жуткое, кошмарное существо. Большая ушастая голова, безгубая пасть, усеянная множеством мелких, игольчатых зубов, короткое мускулистое тело, кривые маленькие лапы и длинный голый хвост, по тигриному хлещущий по бокам монстра.

Но самым ужасным были глаза. Из-под кожистых век на Илью со странным интересом взирали янтарно-желтые огромные буркала, и черные вертикальные зрачки казались трещинами, сквозь которые проглядывала космическая бездна…

Охваченный ужасом, Илья принялся ползти в сторону двери, отталкиваясь ногами. В голове скакали дикие мысли: «Вот и все! Твари проснулись… Сейчас они меня…»

— Пригнись! — Голос Завы гулко раскатился по подземелью. Илья как полз боком, так и припал к земле и некстати вспомнил, что когда-то, на войне, ему тоже не раз приходилось вжиматься, врастать в чужую каменистую землю и молить Бога, чтобы визжащая смерть, что носилась в воздухе, не заметила его…

Зава перепрыгнул через Илью, выхватил из кармана знакомую табакерку и принялся щепотка за щепоткой бросать в сторону выползшего из кубла существа белый порошок.

— М-и-и-а-у! — оглушительно взвыл хвостатый монстр и медленно, неохотно принялся пятиться, отступая от белой завесы, вставшей в воздухе. Вскоре он скрылся за краем воронки и канул в кубло.

— У-ф-ф-ф! — Зава убрал табакерку с нейтрализующим энергетические поля порошком, схватил лежащего Илью за руку. — Уходим отсюда, быстро! Давай, Илюха! Как это ни банально звучит, но промедление смерти подобно!

Кое-как они выбрались на лестницу. Вадим затворил дверь, ведущую в пещеру, задвинул тяжелый засов. И только после этого к Илье вернулась способность двигаться и соображать.

— Что… Что это было?! Что за зубастик выполз из этой… из этого… Тьфу, гадость! — Илья согнулся, и его вырвало желчью на каменные ступени.

— Честно говоря, о пробуждении одной сущности при общем спокойствии всего кубла я еще не слышал, — скорее про себя, чем обращаясь к Илье, хрипло сказал Зава. — Видимо, гипотеза о том, что твари Хтоноса способны пробуждаться в период погодных буйств — не просто теория… Давай-ка подниматься, чем быстрее и дальше мы отсюда уберемся, тем лучше…

— Ох… Бля, тьфу! Ну и прогулку ты мне устроил! — кое-как утершись, Илья зашагал вверх по ступеням следом за другом.

— Ты попал под выброс хтонической энергии. Это как выдох кубла, понимаешь? Случается он не часто, раз в год или того реже. Кто ж знал, что все так совпадет… Видения были?

— Угу… — Илья кивнул, — на самом деле прикольно было… Только страшно очень. Птица с женским лицом, оборотень, русалки. Они чувака какого-то схватили…

— Типичные галлюцинации, наведенные Хтоносом, — уверенно сказал Зава. — Но вот почему пробудилась всего лишь одна из тварей… Ладно, после поговорим, давай, темпо, темпо!

* * *

Когда друзья выбрались на поверхность, Илья кое-как отряхнул свое измазанное грязью пальто и спросил у Вадима:

— И много под нашим городом таких вот котлов?

— Много, Илюха. Семь спящих, двенадцать заглушенных, один — прорастающий, но его уже готовят к заглушке, — ответил Зава, запирая дверь в подвал.

— А почему нельзя заглушить и эти, спящие?

— Нельзя. Твари Хтоноса проснутся, произойдет выброс энергии и, вероятнее всего, прорыв. Тогда Великому Кругу придется бросать сюда отряды ноктопусов, вступать в открытое противостояние, а это чревато… Человеческие жертвы, разрушения, обострение международной обстановки…

Илья выругался сквозь зубы и поинтересовался у друга:

— А чем вообще опасны эти… из кубла? Они нападают на все живое?

— Нет, — Зава запер калитку и махнул в сторону дороги: — Давай-ка мы сейчас поедем в какое-нибудь уютное местечко, где варят хороший кофе, позавтракаем по-человечески, согреемся, и я тебе наконец все расскажу…

* * *

«Уютным местечком», выбранным Завой, оказался небольшой ресторанчик на пересечении Ломоносовского и Ленинского проспектов.

Полтора десятка столиков, псевдоевропейский интерьер и множество тяжелых пурпурных гардин. Илье подумалось, что ресторан часто арендуют для проведения поминок — уж очень антураж располагал.

Полистав меню, Илья скривился — цены не просто кусались, а прямо-таки норовили вцепиться в посетителя мертвой, питбульской хваткой. Но Вадим решительно отобрал у него кожаную папку с перечнем блюд и напитков и сообщил, что «контора платит за все».

Впрочем, принесенный расторопным официантом кофе быстро примирил Илью с действительностью. Прихлебывая обжигающий ароматный напиток мелкими глотками, он почувствовал, что дикое напряжение, охватившее его в пещере, постепенно отступает.

— Эх, сейчас бы вмазать чего-нибудь сорокаградусного! Грам эдак триста! Да под соляночку! — Илья прищелкнул языком.

Зава иронично выгнул бровь, выразительно посмотрел на часы и покачал головой:

— Осмелюсь напомнить, друг мой, что сейчас без двух минут девять часов утра! Не знаю, как тебя, а меня сегодня ждет масса неотложных дел, и потом — я за рулем…

— Ну ты совсем иностранцем заделался, Вадик! — Илья скривил губы. — А где же размах? Где широта русской души? Где, в конце концов, твоя былая удаль? Мы тут такое пережили… Надо ж как-то релакснуть, успокоиться, в себя прийти?

— Валерьяночки дерябни, — сварливым голосом предложил Зава, — у меня есть с собой, не хочешь? А вообще, постарайся понять, что то, что ты сейчас чувствуешь, — не совсем на самом деле происходит…

— Это как? — Илья напрягся, обвел взглядом соседние столики, словно бы боясь, что они вдруг исчезнут.

— Видишь ли, Хтонос опасен в первую очередь тем, что энергетические поля, окутывающие его тварей, оказывают на людей очень сильное и всегда непредсказуемое влияние. Вот и ты… пострадал. Ничего, скоро это пройдет.

— Ладно, будем считать, что я невменяем, — улыбнулся Илья. — Проехали! Но все же — откуда он взялся, этот Хтонос?

— Начну по порядку… — Зава уселся поудобнее, отпил глоток кофе и спросил: — Вот как, по-твоему, возникла Вселенная?

— Ни хрена себе вопросик! — присвистнул Илья. — Ну, не знаю… Сначала не было ничего… Потом из этого ничего возникло нечто… Из нечто появилось что-то… Оно стремилось в одну точку, а когда все там собралось, ба-бах! — Большой Взрыв, и материя полетела в разные стороны, по пути формируясь в вещества разные, а те, в свою очередь, — в звезды, планеты, квазары, пульсары и прочие черные дыры. По крайней мере, папахен мой в далеком детстве мне вот так вот все объяснял…

— Да-а… Впечатляет! — усмехнулся Зава, — особенно про ничего, нечто и что-то… Впрочем, не суть. Скажу я тебе, друг Илюха, что все это — теория Большого Взрыва, самоорганизация материи — чепуха.

— Ну хорошо, тогда так: жил-был Бог. Сидел он в пустоте и скучал. А потом решил: а сотворю-ка я Вселенную. Ну, и сотворил…

— Снова мимо, — серьезно сказал Вадим и решительно прихлопнул ладонью по столу. — А теперь слушай, как оно все было на самом деле…

Вначале был Хаос. Он был всегда, он есть сейчас и он всегда будет. Это данность, и спорить с этим бессмысленно. Потом возник Кратос. Это греческое слово, оно означает «власть», «сила». Под действием Кратоса Хаос начал приобретать…

— Погоди, погоди, — перебил друга Илья, — а откуда взялся этот самый Кратос?

— Из Хаоса. Это тоже данность — за биллионы лет Хаос породил Кратос, а Кратос частично упорядочил Хаос. И вот тогда возник Хтонос… Буквально это можно перевести как «подземный, темный», но это просто старое значение слова, не обращай внимания. Хтонос же породил жизнь, исторг ее из своей утробы. Но в мире Хтоноса не было порядка, не было Космоса…

— Опять же погоди! — Илья допил кофе, махнул рукой официанту, мол, повторить, и повернулся к Заве: — То есть ни звезд, ни планет не было?…

— Космос по-гречески — «порядок». Звезды и планеты были. Порядка не было. Ибо порядок — это логика, а Хтонос иррационален. Понимаешь? И лишь когда возник Атис…

— А это что зверь?

— Атис — латинское слово, переводится примерно так же, как Кратос, но имеет несколько иной смысл. Кратос — это дикая, первобытная, необузданная, разрушительная сила, а Атис — сила разумная, направленная, созидающая. Это как дубина и скальпель хирурга, понимаешь?

— Ну, так… в общих чертах… — Илья пожал плечами, — а ты попроще не можешь объяснить? Ну, на примерах, что ли…

— Хорошо! Будут тебе примеры. Вот наша Земля. Когда она возникла? В какой период? — Зава перевернул опустевшую кофейную чашечку на блюдце и посмотрел на Илью взглядом экзаменатора.

— Хм… Наверное, в эпоху, когда Хаос прогнулся под этим… который дубина… под Кратосом… — неуверенно сказал Илья.

— Молодец! Оценка — пять! Именно тогда. Но какой была Земля в этот период?

— Дикой? Первобытной? Динозавры жрали друг друга и вообще… — воодушевившись похвалой, Илья начал говорить бодро, но потом несколько скис.

— В общем и целом ты прав. Только динозавры и вообще жизнь появились потом. Но ты уловил главное: именно из этой дикой первобытности, говоря твоим языком, и возник Хтонос, понимаешь? Его родители — это бушующие энергии Хаоса и неукротимые силы Кратоса. А уж потом появились и амебы, и рыбы, и земноводные, и динозавры. И предки человека, кстати говоря…

— То есть ты хочешь сказать, что все мы — дети Хтоноса?

— Нет. Мы — нет. Разум зародился в людях как предвестник торжества Атиса. И древние властители, те, что создавали марвелы и с их помощью меняли негативную, иррациональную, разрушительную энергию Хтоноса на созидательную, управляемую, марвельную энергию Атиса, — лучшее тому подтверждение.

Им почти удалось победить Хтонос, загнать его туда, где ему и место, — в глубины Земли, в ее энергетическое нутро, в котором до сих пор ярятся еще древне силы Хаоса и Кратоса. Но коварный Хтонос сумел собрать силы и нанести сокрушительный удар, вызвать страшную катастрофу, в результате которой почти все властители погибли, а их дело, их труды на долгие тысячелетия оказались погребены под толстыми пластами невежества, дикости и варварства.

Хтонос восторжествовал на планете, и человечество на долгие тысячелетия погрузилось во тьму. И лишь Основавший, эрри Сатор Фабер, Первый Пастырь, сумел вернуть людей к цивилизованному пути развития.

Это оказалось очень, очень трудно. Несколько столетий Пастыри изгоняли силы Хтоноса за пределы человеческой среды обитания, отбивая у них страну за страной, державу за державой. Кубла глушили, единичных тварей успокаивали, темную энергию Хтоноса преобразовывали в чистую, созидательную марвельную энергию.

В общем-то, битва со Хтоносом идет и по сей день. Этим, Ильюха, и объясняется во многом та разница в развитии и уровне жизни различных обществ, существующая на Земле и так режущая глаз господам политкорректным гуманистам…

— Погоди, погоди… То есть вот там, в Европе и в Америке, Пастыри победили Хтонос — и все стало зае… хорошо, я хотел сказать, да? А у нас тут кублы эти, и поэтому мы живем плохо?

Зава повертел кофейную ложечку в руках, аккуратно положил на стол:

— Я понимаю, что тебе это кажется очень несправедливым, но в принципе все так и есть. Вот только виноватых тут нет. Дело в том, что распределение очагов Хтоноса по поверхности нашей планеты весьма неоднородно. Скажем, в некоторых странах, преимущественно островных — Японии, Англии, Новой Зеландии, Исландии — кубел фактически нет, нет зон прорывов, и даже точечные пробои хтонических энергий — мы их называем гриффонами — отсутствуют.

Но логику тут искать бессмысленно, потому что на других островах, скажем, на Индонезийском архипелаге или на Филиппинах, очагов Хтоноса предостаточно.

Всего пять кубел, меньше, чем под одной только Москвой, обнаружено на территории США. Но стоит только пересечь тридцатую параллель и двинуться на юг, как очаги Хтоноса начинают встречаться все чаще и чаще… Центральная и Южная Америка просто усеяна ими, и несмотря на все наши, я имею в виду Великий Круг, усилия, заглушить удалось не более четверти всех кубел, в основном возле крупных населенных пунктов.

Немало очагов в Африке, есть в Австралии… Но печальным рекордсменом в этом сомнительном соревновании выступает Россия. Семьсот девяносто два кубла! Целые зональные области Хтоноса, совершенно неподдающееся учету количество гриффонов… Скажу тебе откровенно, Илюха, — Великий Круг сегодня просто не может себе позволить вступить в открытое противостояние с тварями Хтоноса здесь, в России. На это уйдут едва ли не все ресурсы стран, входящих в орбиту Великого Круга.

— Да-а-а… — протянул Илья. В голове его роилось множество вопросов, и он не знал, с какого начать. Информация, вываленная Завой, требовала осмысления, но где-то в глубине души Илья понимал — никаких оптимистичных выводов из всей этой жутковатой истории про Хтонос сделать не удастся. Как говорится: все плохо было, есть и будет…

Зава не заставил себя ждать и совершенно добил Илью, выдав новую порцию сведений:

— Тут еще вот какая штука, Илюха. Активность Хтоноса связана с природными процессами. С погодой — ты сам сегодня убедился в этом, с магнитными бурями… Но это так называемая тактическая активность. А есть еще стратегическая. Ее периоды исчисляются десятками лет. Последний такой период, длившийся без малого полвека, начался в самом конце девятнадцатого столетия и закончился в сороковые годы века двадцатого. Хтонос бушевал тогда по всей планете. Безумие охватывало целые народы, до этого считавшиеся надежной опорой Великого Круга. Мало того! Разрушительному воздействию тварей Хтоноса подверглись и сами Пастыри. Эрри Дикс, Пятая спица Великого Круга, и с ним еще девять Пастырей бросили вызов всему миру. Это была эпоха тотальных войн, в которых погибли десятки миллионов людей, и если бы не наши соотечественники, еще не известно, как бы все обернулось…

Потом Хтонос успокоился. Кубла уснули, активность хтонических тварей пошла на убыль и к середине двадцатого века прекратилась вовсе. На протяжении пятидесяти лет Хтонос спал. Великий Круг провел в этот период огромную, не побоюсь этого слова, работу. К восемьдесят пятому году в России, тогда СССР, удалось заглушить свыше трехсот спящих кубел.

В те годы реализовывали такие проекты — ух, закачаешься! Например, в 1988 году в Иркутской области с помощью пяти высших марвелов — Ока Тигра, Луча, Свернутого Хвоста и прочих — была остановлена хтоническая активность на территории, равной площади Нидерландов и Бельгии, вместе взятых! Там такой интересный метод применили — вынос пространственной массы и темпоральную консервацию. Жаль только, что впоследствии на подобные акции Генеральная Ассамблея Великого Круга наложила запрет…

— Почему? — не понял Илья.

— Да там, когда марвельные энергии накрыли зону и приостановились темпоральные процессы, сбой произошел. Ну, и в область пересечения влияний разных марвелов попал пионерский лагерь… В те времена, когда то атомная станция взорвется, то лайнер утонет, то топливопровод рванет, то самолет в Швецию угонят, на этот инцидент никто особого внимания здесь, в России, и не обратил. А вот Пастыри сочли подобное негуманным…

— Погоди, погоди, — Илья полез за сигаретой, — ты хочешь сказать, что в ходе этой вашей операции целый пионерлагерь погиб?

— Ну, не погиб, а… — Зава замялся, — там мутная история… В общем, насколько я знаю, почти всех нашли. Они живые оказались, но… не в себе, понимаешь? Лечили их долго. А вот семь человек малышни пропали. Бесследно… Но пойми, Илюха, если бы Великий Круг не остановил Хтонос, все было бы много хуже, и уже для тысяч и тысяч людей!

— Гуманисты, мать твою!.. — еле слышно пробормотал Илья, но Вадим не расслышал и, воодушевившись, продолжил:

— Затем уже после Перестройки, которая была не чем иным, как началом процесса по подготовке нашей страны к вхождению в орбиту Великого Круга, Пастыри заглушили еще двести пятьдесят кубел. Все шло по плану, но Книга Паука в девяносто восьмом году неожиданно выдала незапланированное пророчество…

Зава закатил глаза, пошлепал пухлыми губами и на память прочитал:

И встанет из мрака прошедших эпох

Темная Дева зла.

И тучи ее ядовитых спор

Падут на мир, как зола…

- Ну, и так далее… Перевод на русский язык мой, там еще много, а смысл таков: Хтонос вновь соберется атаковать Великий Круг, и у него будут прямые помощники из числа оболваненных, замороченных им людей. Великий Круг считает, что эти помощники, мы их называем Слепцами, неосознанно постараются вызвать некие природные катаклизмы, дабы пробудить тварей Хтоноса. И произойдет это скорее всего здесь, в России…

За столом воцарилась тишина. Зава допил кофе, взял меню и жестом подозвал официанта. Илья, пораженный, тупо созерцал абстрактный рисунок, украшавший салфетку. Вытащенная из пачки сигарета так и осталась лежать на скатерти. Минут пять, пока Вадим делал заказ сразу за двоих, он молчал, затем вытолкнул из себя вопрос:

— Вадик, стало быть, тут… у нас… скоро начнется война? Ведь, если я правильно тебя понял, в прошлый период активности Хтоноса произошли сразу две Мировые войны и еще куча войн поменьше?

— Великий Круг не исключает такую возможность, — серьезно кивнул Зава. — Третья мировая война — это и впрямь реальность. Члены Великого Круга, занимающие руководящие посты в правительствах развитых стран, постараются не допустить этого, но если у Хтоноса действительно найдутся могущественные помощники, если Слепцы, а уж тем паче Пастыри, подобно эрри Диксу, вновь бросят вызов цивилизации… Великий Круг будет сражаться!

— Так надо же бить во все колокола! — воскликнул Илья, взмахнув рукой. — Надо довести информацию о Хтоносе до людей, надо предупредить их…

— Нет! — Зава решительно прижал ладонь Ильи к столу, подался вперед. — Ни в коем случае! Утечка информации вызовет панику среди населения, а кроме того, не исключено, что некоторые люди, облеченные властью, да те же Слепцы, решат, что они в состоянии использовать Хтонос для достижения собственных целей, понимаешь?

Возле столика, за которым расположились друзья, возник официант с подносом, и разговор пришлось прекратить. Пока он расставлял тарелки и раскладывал приборы, Илья судорожно пытался найти какой-то выход из описанной Завадским ситуации, но мысли путались. Над его страной, над его близкими и знакомыми нависла страшная угроза, но сделать ничего нельзя. Где-то далеко все за всех решил загадочный Великий Круг, а он и с ним вместе сотни миллионов людей могут лишь наблюдать за происходящим, в свой черед попросту превратившись в жертвенных животных, в пушечное мясо, в статистов, не имеющих никакой возможности повлиять на участников древнего, как сама Земля, противостояния…

Когда официант, пожелав им приятного аппетита, ушел, Илья неожиданно для себя самого спросил:

— Ты вот все про Великий Круг говоришь… А какой он? Сколько их вообще, этих твоих Пастырей? Может, они и сделать-то ничего не смогут…

Вадим, поддев вилкой маслину, опешил:

— Ну и вопросы ты задаешь! Это ж… конфиденс, секретная информация. Впрочем, все равно… Ладно, слушай: структура Великого Круга проста и эффективна. Во главе стоят двое — Поворачивающий Круг и Стоящий-у-Оси. Восемь Спиц образуют Внутренний Круг. Держащие Круг, их шестьдесят четыре — Внешний. И плюс сто двадцать восемь Пастырей носят титул Стоящих-у-Круга. Однако этим число Пастырей не ограничивается. Есть еще департаменты и отделы, есть три отдельных комитета и две комиссии. Возглавляют их, естественно, тоже Пастыри. Наконец, довольно много Пастырей не участвуют впрямую в делах Великого Круга и живут сами по себе, лишь раз в пять лет съезжаясь в Корнуолл на Генеральную Ассамблею…

— Вадик… Ты вот мне все это рассказываешь, рассказываешь… Я так понимаю, этот твой Великий Круг особого секрета из своей деятельности не делает, да? И это ведь не случайно, так? И вообще — ты ни словом не обмолвился, что у вас там решили относительно нас — графа, майора, Яны, Мити… Развей мои нехорошие догадки, ага?

— Хм… Я не хотел тебе говорить, Илюха. Ты только не злись сразу, ладно? — Зава вздохнул, и Илья с содроганием заметил, как во рту у Вадима мелькнул уже виденный им черный раздвоенный язык, скользнувший по пухлым губам.

— Погоди, а вот это… ну, когда вы облик меняете, — это тоже необходимо? — перебил Илья друга.

Зава снова вздохнул, досадливо скривился:

— Ах это… Марвельные энергии изменяют людей, ты же графа видел, но не настолько, чтобы превращать их в монстров. А это все — уши там, рожки, языки, глаза, чешуя, гребни, шипы — это все дань моде и традиции. Я себе вообще зря все это сделал, поддался поветрию. И вот теперь, когда нервничаю, — оно и проявляется… Сбил ты меня, Илюха! Я про другое, про важное хотел сказать…

Он отложил вилку и посмотрел другу в глаза:

— Словом, вы все, вовлеченные в историю с Удбурдом и Ларцом Желаний… Вы должны все забыть. Ну, не сразу, за месяцок примерно. И не все, точнее, не совсем все…

— То есть как?! — задохнулся Илья. В голове у него будто вспыхнул огненный шар, перед глазами все поплыло. Самым обидным в этой ситуации было то, что услышать нечто подобное он ожидал, поскольку давно понял: Пастырям глубоко плевать на людей, они для этих рафинированных магов и радетелей за абстрактное счастье для всего человечества — всего лишь скот, безгласные овцы, которые должны идти туда, куда укажет пастух…

— Илья, Илюша! Спокойно! — Зава поднял руки в примирительном жесте. — Не все так ужасно! Вы будете помнить друг друга, меня, конечно же, из памяти сотрутся лишь некоторые трагические обстоятельства — все эти события, связанные с оживлением мертвых, Удбурдом и Ларцом Желаний. Это, разумеется, не коснется графа Торлецкого, он, как ни крути, Пастырь, и с ним будут работать специалисты из поисковой комиссии…

— Ты… Ты… Да как ты мог вообще? — каким-то тонким, обиженным, детским голосом выкрикнул Илья. Зава, виновато улыбаясь, приложил палец к губам, мол, ну что ты расшумелся, вон люди уже оборачиваются, смотрят.

— И про Хтонос? И про все, что сегодня было, я тоже забуду? — немного успокоившись, спросил Илья.

— Увы… — Вадим развел руками, — пойми, Илюша! Таковы правила, и не я их устанавливал! Я всего лишь клерк, скромный солдат в армии, бьющейся за вас… за нас, за людей.

— Спа-асибо, радетель! Спасибо, что живущими и смертными не назвал! — Илья вскочил и склонился в шутовском поклоне. Когда он выпрямился, в глазах его полыхал суровый огонь ненависти.

— Пошли твои Пастыри и ты сам к гребаной матери! — отчеканил Илья. — В жопу себе засунь свои угребищные идеалы и всю ту муйню, которую ты тут мне задвигал! Все, адьес! Привет Великому Кругу, мать его перегреб…

С грохотом отодвинув стул, Илья швырнул на стол смятую пятисотрублевку и бросился к выходу. Вскоре жалобно тенькнувший колокольчик на двери известил Заву, что его друг покинул ресторан.

Вадим Завадский некоторое время сидел без движения, разглядывая тот же самый узор на салфетке, что несколько минут назад изучал Илья. Потом бывший Наблюдающий второй ступени тяжело вздохнул и вынул из кармана прозрачный кристалл, в глубине которого плавала золотая искорка.

Положив артефакт, известный в каталоге марвелов, разрешенных для Наблюдающих, как Пирамида Забвения, на стол, Зава занес уже руку, дабы активировать его, но потом замялся, воровато оглянулся и сунул кристалл обратно в карман.

— У меня еще три дня, и задействовать Пирамиду я успею. Надо еще раз поговорить с Илюхой. Надо… — пробормотал Зава и завертел головой в поисках официанта, чтобы расплатиться.

И никто в полутемном зале ресторана не обратил внимания, как из-под крайнего столика к двери, ведущей в подсобку, метнулась серая крысиная тень…

Интердум примус

Эрри Орбис Верус и недавно избранный Великим Кругом новый Стоящий-у-Оси, эрри Аркс Стипес, сидели в глубоких креслах у ярко пылающего камина. Ампирная гостиная древнего замка Маргат, удаленная волей верховных Пастырей из мира живущих и смертных в другое измерение, своим уютным интерьером располагала к неторопливой беседе за бокалом хереса.

— Почитаемый эрри, прежде чем мы перейдем к делам, хотелось бы поинтересоваться, что слышно от Следящих? — эрри Аркс Стипес внимательно посмотрел на Поворачивающего Круг.

— Как докладывал буквально вчера эрри Когус, незначительные возмущения Хтоноса отмечаются практически повсеместно, но они не превышают фоновых значений.

— А как же тогда быть с последним пророчеством Книги Паука?

— Мы начеку, почитаемый эрри. В частности, уже принято решение о создании специальной Высокой Комиссии, Элатус Онис, которая отправится в страну Изгнанных еще до конца этого года.

— Вот как? — эрри Аркс удивленно приподнял бровь. — Опасность настолько реальна?

Поворачивающий Круг вздохнул, поставил опустевший бокал на пестрый инкрустированный мавританский столик и ответил, глядя в огонь:

— Аналитики из команды эрри Стрептуса уверены, что готовится масштабный прорыв Хтонических тварей, вплоть до реинкарнации Той-Которой-Нет, Темной Девы…

— Но это же… — Стоящий-у-Оси в изумлении запустил руку в свою окладистую бороду, зашевелил губами, подбирая слова, — …это же угрожает всему Великому Кругу! То, что созидалось веками, под угрозой!..

— Спокойнее, почитаемый эрри. Да, угроза велика, но мы принимаем меры. Могу отметить среди прочего, что двенадцать рук октопусов переброшены к границам страны Изгнанных. Они денно и нощно находятся в состоянии повышенной готовности. Кроме того, все Изгнанные извещены о грядущем прорыве и ради противостояния общему врагу готовы отринуть старые обиды…

— А эрри Удбурд? — едва Стоящий-у-Оси произнес это имя, как эрри Орбис Версус нахмурился.

— Вы совершенно точно вычленили самое проблемное звено. Я рад, что Держащие Круг не ошиблись в своем выборе, избрав вас Стоящим-у-Оси.

— Спасибо, почитаемый эрри, но все же вернемся к разговору, — эрри Аркс, привстав, поклонился собеседнику и вновь устремил на него свои темные, почти черные внимательные глаза.

— Итак, эрри Удбурд, — Поворачивающий Круг усмехнулся, — пожалуй, самый могущественный Пастырь из Изгнанных. Владелец Черепа Атиса, создатель Нового Пути, бывший Стоящий-у-Оси, непримиримый противник поступательного развития живущих и смертных. Бунтарь. Гений… Злодей! Из-за него Великий Круг навечно потерял Ларец Желаний…

— Я слышал, почитаемый эрри, что буквально на днях эрри Удбурд, до того скрывавшийся даже от Наблюдающих Великого Круга, проявил себя, дезактивировав Пирамиду Забвения…

— Удивлен вашей осведомленностью, почитаемый эрри! — Поворачивающий Круг на мгновение помрачнел: он не любил, когда из его ведомства случались утечки информации. — Да, это действительно так. Мы считаем, что неугомонный эрри Удбурд вновь затеял какую-то многоходовую дьявольскую комбинацию…

— Будут ли приняты меры по его нейтрализации? — осведомился Стоящий-у-Оси.

— В свете ожидаемого прорыва Хтоноса такой Пастырь, каковым является эрри Удбурд, куда полезнее для Великого Круга свободным и полным сил, нежели нейтрализованным и лишенным энергии. Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы, почитаемый эрри, и теперь мы можем перейти к текущим делам?

— Без сомнения, эрри Орбис Верус…

Глава третья

Илья быстро шагал по Ленинскому проспекту, без разбору ступая в мутные стылые лужи. Ноги давно промокли, но он не замечал этого. Обида, душившая Илью, постепенно переродилась в злость, и злость эта требовала немедленного выхода.

«Твари! Одни твари кругом! Твари Хтоноса, твари Пастыри, и Зава — тоже тварь!» — ярился Илья, стискивая зубы и сжимая кулаки в карманах пальто.

Выпитый кофе разогрел кровь, но не принес ожидаемой бодрости. Наоборот, как ни старался Илья, его тело словно бы подчинялось чьей-то чужой воле — ноги то и дело заплетались, мышцы сотрясала странная, будто бы похмельная дрожь. Его бросало то в жар, то в холод.

«Да что со мной такое? Неужели это последствия посещения кубла? Зава сказал, что это скоро пройдет…» — Илья остановился у витрины Трансагентства, вытащил мятую сигарету и, отвернувшись от секущего дождя пополам со снегом, прикурил.

«Надо отвлечься. В ближайшие дни я все забуду. Ну и пусть! Не было ничего. Не было! Но Зава… Тоже мне друг… Сволочь! Скромный клерк… Тьфу! Может, на бумагу все записать, пока не поздно?» — последняя мысль показалась Илье здравой, но он тут же понял, что это не поможет — вряд ли многомудрые Пастыри не учли все мелочи и нюансы.

— Молодой человек… — раздался у Ильи за спиной женский голос, — вам плохо? Как вы себя чувствуете?

— А? — он обернулся и увидел пожилую даму гламурной наружности, которая участливо смотрела на него.

— Что с вами?

— С-спасибо, все нормально… Я просто задумался, — выдавил из себя Илья, посмотрел на отражение в синеватом витринном стекле, возле которого стоял, и впервые за это сумасшедшее утро усмехнулся: «Хорош гусь! Грязный, мокрый, небритый, с потухшим бычком в руке. Так и впрямь за больного или наркомана посчитают…»

— Все кончилось! — вслух сказал он и неловко поклонился сердобольной даме. — Спасибо вам за чуткость, мадам!

И зашагал прочь, по-прежнему сжимая пальцами мокрый окурок.

«Та-ак. Все, Илюха, все! Жизнь твоя делает крутой зигзаг! Хватит валять дурака, пора заняться делом. Значит, перво-наперво: решаю проблему с работой! Второе: женюсь! То-то радость для предков будет!» — от этой мысли Илье на мгновение стало тепло и хорошо. Он улыбнулся, перескочил глубокую, полную талого снега лужу и свернул к остановке — сквозь серую пелену маячил приближающийся троллейбус, облепленный яркой рекламой.

* * *

Вообще-то, две эти проблемы — работа и женитьба — давно являлись для Ильи главной трудностью в отношениях с родителями.

После получения диплома экономиста, которое последовало вскоре после жутких событий, связанных с Удбурдом, Илья впал в затяжную депрессию. С несколькими фирмочками, в которых он подрабатывал приходящим бухгалтером, как-то само собой сложилось расстаться, а для поисков нового, постоянного и солидного места работы у Ильи банально не хватало ни сил, ни желания.

Каждое утро в квартире Приваловых теперь начиналось с маминого монолога:

— Илюша! Как у тебя с работой? Ты звонил в кадровые агентства? А резюме ты составил? Имей в виду — я не попрекаю тебя, но все же пора бы задуматься и о своем материальном статусе. Мы с отцом не вечные…

Невечный отец мать тут же поддерживал, давя на самолюбие сына:

— Посмотри, Илюха, как твои одноклассники, говоря современным языком, приподнялись! Они времени не теряют! Машины, квартиры… У многих уже по второму ребенку. Вот что значит грамотно созданная материальная база!

После упоминания о детях опять подключалась мама. Это был ее второй сольный выход с драматическим уклоном:

— Илюшенька, сынок… Ты пойми — мы ведь уже не молодые. Да и ты не юноша, кстати. Ты о личной жизни-то что думаешь? Ну не век же тебе бобылем ходить… Я вот смотрю — неприкаянный ты какой-то. Это потому что неженатый! Семья — великое счастье, уж поверь мне! Ты у нас парень видный, самостоятельный, с профессией.

— Мама, ну не могу же я жениться вот так, с бухты-барахты! — горячился Илья. — Что мне, с плакатом ходить: «Ищу жену»?

— С плакатом не надо, — с серьезным лицом вмешивался Александр Иванович, — просто обращай больше внимания на девушек. Свою половинку ты узнаешь из тысяч…

— Да уж. Сразу вспоминается переделанная песня «Корней», очень подходящая в качестве гимна для судмедэкспертов: «Ты узнаешь ее из тысячи. По ушам, по фрагментам задницы!» — пытался отшучиваться Илья, но мать была настроена решительно:

— Может, ты знакомиться стесняешься? Хочешь, я тете Вале Проскуриной позвоню? У нее три племянницы, одна другой лучше… Сходим в гости, пообщаемся…

Итог подобных разговоров всегда был один — Илья фыркал, злился и убредал в свою комнату. Там, окинув взором полки с книгами, пыльную деку музыкального центра и не менее пыльные телевизор и монитор компьютера (убираться у себя он никому не разрешал, а сам давно уже не брал в руки ни пылесос, ни тряпку), Илья ложился на кровать, закидывал руки за голову и тупо рассматривал трещины на потолке.

Самое печальное во всей этой истории было то, что родители с их искренним беспокойством за судьбу сына всегда попадали в точку. Илья и сам постоянно думал и о работе, и об отношениях с противоположным полом.

Но словно некое черное проклятие повисло над его головой — с работой ничего не получалось, а девушки… Всех их для Ильи заменила одна-единственная, и как на грех, именно та, с которой, он был убежден в этом, у него никогда ничего не будет…

Яну Коваленкову после памятного и донельзя идиотского разговора у разобранного пулемета в подземелье графа Торлецкого и битвы с Удбурдом в Дарвиновском музее Илья видел всего четыре раза на пятничных чаепитиях, которые устраивал граф.

Традиция эта вскоре прервалась. Первым «отвалился» Зава — улетел в Лондон. Затем майор Громыко, уволившийся из органов, сообщил, что нашел работу, о которой мечтал всю жизнь. Таинственное это заявление он сделал по телефону, после чего исчез и с тех пор не появлялся.

Вслед за своим бывшим начальником пропала и Яна. Илья попытался навести справки, но все, что ему удалось выяснить, — что лейтенант Коваленкова подала рапорт с просьбой об увольнении и ныне находится в отпуске за свой счет.

Беда была еще и в том, что даже на чаепитиях Илья с Яной так и не поговорил, не объяснился. Всякий раз, когда представлялась возможность переброситься парой слов или вместе покинуть гостеприимный бункер графа, что-то мешало Илье. То Яна торопилась, то Громыко оказывался рядом, то Торлецкий отвлекал какими-то важными вопросами.

Словом, Илья грезил Яной Коваленковой, но все вокруг было против него…

…Увлекшись своими малорадужными воспоминаниями, Илья чуть не проехал собственную остановку.

Ввалившись в пустую квартиру — родители по случаю буднего дня находились на работе, — Илья с отвращением скинул в прихожей изгвазданное мокрое пальто, снял раскисшие ботинки и, оставляя на ламинате влажные отпечатки, прошлепал в ванную.

Умыв ледяной водой почему-то горящее, словно от нестерпимого стыда, лицо, он почувствовал себя много лучше и без колебаний сунул под кран взлохмаченную голову.

Спустя несколько минут, поставив ботинки сушиться, повесив пальто на плечики и поменяв носки, Илья, сжимая в руке многоэтажный бутерброд, сидел перед гудящим компьютером, дожидаясь соединения с Интернетом.

Количество сайтов, так или иначе связанных с трудоустройством, его несколько озадачило, но ненадолго.

— А, была не была… — прошамкал Илья набитым ртом и сунулся в первый попавшийся портал «Работа в Москве».

То, что бухгалтер сегодня — одна из самых востребованных профессий, Илья знал и до посещения сайта, но он даже не предполагал, сколько рыцарей баланса, меченосцев дебита и паладинов кредита требуется столичным учреждениям, фирмам, компаниям и частным предпринимателям!

Порыскав в плотной массе объявлений о вакансиях, Илья опечалился. Работать простым бухгалтером ему не хотелось — скучно и противно, ибо практически всегда работа эта связана с обманом государства в той или иной форме.

— Т-э-экс… А посмотрим-ка мы, что ты нам выдашь на запрос «финансовый директор»… — сказал Илья монитору и защелкал клавишами, отложив ополовиненный бутерброд.

С финансистами дело обстояло намного хуже. Если они где-то и требовались, то с такими условиями, с такими оговорками… Одно только «опыт работы на аналогичной должности не менее пяти лет» чего стоило!

— Н-да-а… — протянул Илья, вновь берясь за бутерброд. — Обломись, моя черешня, все четыре колеса…

Он уже собрался закрыть страничку и вернуться к бухгалтерским вакансиям, как его внимание привлекло короткое объявление, поступившее на сайт позавчера: «В Межрегиональный институт анализа политических процессов требуется финансовый директор. Муж., не старше 30 лет, коммуникабельный, исполнительный, европейской внеш., опыт работы бухгалтером — от трех лет. Звонить с 9-00 до 14–00, спросить Антона». И номер сотового.

— О-па! — задумчиво прищелкнул языком Илья и вдруг почувствовал, как отступившие было ощущения легкого похмелья стремительно возвращаются. В голове зазвенело, кровь прилила к лицу, по спине побежали мурашки.

— Звони, дуралей! — прошептал кто-то ему в ухо. А может, странный мурлыкающий голос прозвучал прямо в голове? Илья дернулся, быстро оглянулся, вскакивая со стула, — никого… Ему стало страшно. Дожил — слуховые галлюцинации.

Усевшись на стул, Илья посмотрел на экран, еще раз перечитал объявление. Что-то в нем было не так. Что-то настораживало, лезло в глаза, мешало… Но что?

«Да не будь рохлей! Ты что, корову проиграешь, если позвонишь? — сам у себя спросил Илья и сам же ответил: — Нет, но… Объяве-то уже три дня, давно уже, наверное, взяли человека…»

Внутренний диалог продолжился еще какое-то время и увял, зайдя в логический тупик — переспорить сам себя Илья не смог. Он встал, подошел к зеркалу, внимательно посмотрел на себя — обычное лицо, каких тысячи, обычные глаза, каких не меньше. Волосы, нос, рот, уши… Вполне европейская внешность. И опыт бухгалтерский у него как раз трехлетний. И времени сейчас уже половина десятого. И вообще…

Короче, Илья решился.

Закусив губу, он снял с пояса мобильник, быстро набрал номер и, выслушав всего три длинных «и-и-ип», в ответ на: «Здравствуйте!» выпалил:

— Добрый день! Мне бы Антона…

— Антон слушает.

— Я по объявлению, насчет финансового директора…

— М-м-м… — протянула трубка писклявым мужским голосом, — одну минуточку, я соединю вас со Львом Геннадиевичем…

Неведомый Лев Геннадиевич, в противовес не менее неизвестному Антону, оказался обладателем приятного, обволакивающего баса. Он кратко осведомился о трудовой биографии соискателя и вдруг задал вопрос, изумивший Илью до потери дара речи:

— А вы вот, Илья, финансовыми потоками рулить умеете?

Волна необъяснимого озорства подхватила Илью. «Ты будешь здесь работать! — весело подмигнул он своему отражению в зеркале. — Сто пудов — будешь!»

Вслух же сказал, с трудом сдерживая смех:

— Конечно, Лев Геннадиевич. Скажу вам без ложной скромности — у меня есть немалый опыт именно в этом деле…

* * *

Межрегиональный институт анализа политических процессов оказался двумя комнатами в огромном офисном здании на Красной Пресне. В первой сидел за навороченным плоским монитором субтильный белобрысый юноша с анемичным лицом и родинкой над тонкой верхней губой. Как и следовало ожидать, он оказался Антоном.

Во второй комнате за громадным черным столом, заваленным бумагами, восседал толстый лысый мужик, весь в щетине и с крупной бородавкой на складчатой шее, — Лев Геннадиевич.

Собеседование, на которое, собственно, и приехал Илья, начавшись с банальной игры в вопрос-ответ, вскоре превратилось в монолог хозяина кабинета и по совместительству — директора института, посвященный политическим технологиям на пространстве СНГ.

К середине запутанной и сдобренной неимоверным количеством цитат речи Льва Геннадиевича Илья уяснил главное — контора эта занимается выборами. Под каждый выборный проект набирается группа пиарщиков, выбивается бюджет, и при этом, по словам директора, «поскольку политические технологии — вещь чрезвычайно тонкая и непредсказуемая, гарантированного результата от нашей работы может ждать только полный идиот. К сожалению, как говаривал сэр Артур Доули, идиоты встречаются во властных коридорах не менее часто, чем везде…»

От Ильи же требовалось следующее — после того как институт начинал работать над новым проектом, необходимо было создать несколько левых фирм, открыть в банке счета, быстро перевести туда полученные под проект деньги, открыть еще несколько фирм, раскидать деньги по их счетам, старые фирмы «убить», а деньги либо обналичить, либо перевести за рубеж.

— Лев Геннадиевич, а вам не кажется, что ваша схема несколько… устарела? — внутренне посмеиваясь, спросил Илья.

— Зато она работает без сбоев и не раз выручала наш институт, когда некоторые нечистоплотные заказчики пытались обмануть нас, скромных политологов, — пробасил директор, сплетая толстые волосатые пальцы, украшенные несколькими крупными перстнями, в некий хитроумный узел.

Илья поинтересовался размерами своего вознаграждения. Начали с трех процентов, закончили семью. «Разумеется, Илья, со временем, если мы с вами сработаемся, этот процент, без сомнений, вырастет. Имейте это в виду!» — веско отметил Лев Геннадиевич. На том и порешили.

— Вы, Илюша, приходите в пятницу. Ваш предшественник как раз подготовит все документы, и вы сможете принять дела. Да, и получите у Антона авансик, подъемные, так сказать. Десять тысяч рублей вас устроит?

— Вполне… — несколько ошалело кивнул Илья.

— Ну и отлично! Антоша также оформит вашу трудовую и заведет карточку…

— Простите, Лев Геннадиевич… — Илья уже на пороге кабинета обернулся, — могу я узнать, почему увольняется мой предшественник? Чем он вас не устроил?

— А вот с ним мы как раз не сработались… — уклончиво ответил директор института…

…День давно перевалил за половину. Заметно похолодало, и вся та влага, что пролилась на город утром, в соответствии с законами природы поменяла свое агрегатное состояние, попросту замерзнув. Улицы столицы превратились в сплошной каток.

Поминутно поскальзываясь, Илья спешил к станции метро «Краснопресненская» в самом приятном расположении духа. И тут запиликал мобильник. Еще не достав трубку из кармана, Илья уже знал — звонит Зава. Дивно обострившееся после свидания с тварями Хтоноса чутье его не подвело — это и впрямь оказался бывший Наблюдающий Великого Круга Вадим Завадский.

Разговор двух друзей уместился в одну минуту:

— Привет! Илья, мне надо с тобой поговорить…

— О чем? Ты все сказал…

— Ты пойми…

— Да не хочу я ничего понимать!

— Поверь, так будет лучше для всех! И ты, и остальные… Вы же не сможете жить, зная, что мир совсем не такой, каким кажется!

— Дурак ты, Зава! — хмыкнул Илья в трубку. — Разве дело в этом?

— А в чем же?

— Н-да-а… Работая у Пастырей, ты и впрямь поглупел, Вадик… — Илья сказал это почти ласково и тут же вспылил, заорав в телефон: — С чем и как мне жить — могу решать только я! Я! И никто другой! Понял?!

И не слушая горячо заговорившего в ответ Заву, Илья отключился…

* * *

Он проснулся посреди ночи. Уличные фонари подсвечивали темную комнату неживым, ртутным светом. На потолке плясали изломанные тени от растущих под окнами лип и кленов.

Бешено колотилось сердце, во рту пересохло. Илья с трудом сел на кровати, повертел головой. Ему только что приснился странный, жуткий и нереальный сон. В сне присутствовал Вадик Завадский, с которым Илья рассорился в пух и прах, какие-то монстры, кишмя кишащие в адском котле, толстый волосатый пройдоха, для которого Илья отныне должен был отмывать деньги, и крысы, постоянно путающиеся под ногами…

«А ведь это все не сон! — в панике подумал Илья, постепенно приходя в себя. — Что со мной такое? Что происходит? Я… Я сошел с ума? Я, как это… неадекватен? Что я творю? Что?!»

«Успокойся… — мягко промурлыкал в голове чей-то неизвестный голос. — Ты должен гордиться собой! Ты снова стал человеком, сильным и свободным!»

— Мама! — вслух произнес Илья и вздрогнул, как будто его дернуло током. — Вот уже и голоса мерещатся…

«Дурашка. Страх — это всего лишь химические реакции в твоем организме. Ну все… Ну перестань бояться! — ласково пропел все тот же голос. — Встряхнись! Ты же мужчина! Воевал! С мертвецами сражался! Давай, будь нормальным, будь мужиком!»

Илья рывком вскочил, пошатываясь, через темный коридор прошлепал босыми ногами на кухню и присосался к носику чайника.

Выпитая вода ледяной змейкой скользнула по пищеводу и, приятно холодя, свернулась в желудке. В голове сразу прояснилось.

«Это какой-то сон наяву! — облегченно догадался Илья. — Кубло… твари Хтоноса… Кой черт дернул меня потащиться туда? И как долго я буду ощущать последствия?»

«Хватит думать о пустяках! — немедленно откликнулся неведомый голос. — Лучше подумай про завтрашний день! Ты с Яной собираешься встречаться? Давай, давай, Громыко наверняка знает, как ее найти, а телефон Громыко есть у графа!»

— Я сейчас… Я сейчас скорую помощь вызову! — дрожащим голосом сказал Илья неизвестно кому.

«Ну и дурак! Они тебя в Кащенку отвезут, — замурлыкал голос. — Иди лучше ложись. Я тебе песенку спою и такие сны покажу — мур-мур-мур… Засмотришься!»

— Да… Спать… надо спать… — Илья почувствовал, как нервная дрожь, колотившая его, куда-то исчезла. Навалилась слабость, веки отяжелели…

Еле добредя до своей комнаты, он бревном рухнул в кровать.

«Меня как будто засосало в мутный водоворот… И ведь не выплыть! Никак…» — подумал Илья и тотчас же заснул…

…Сны и вправду оказались — «мур-мур-мур…» Настолько «мур-мур-мур», что случился с Ильей подростковый конфуз, о котором он уже и думать забыл.

Прошмыгнув в ванную, Илья быстренько застирал трусы, встал под секущие обжигающие струи душа и попробовал разобраться, что с ним происходит.

Проанализировав свои ночные разговоры с неведомым «некто», Илья все же пришел к мысли, что он не сумасшедший.

«Все дело в тварях Хтоноса, — решил он. — Если бы не они…»

«Правильно, правильно… — тут же промурлыкал уже знакомый голос. Илья вздрогнул, а голос продолжил: — Вот только не надо обзывать нас тварями. У нас есть имена. Меня, к примеру, зовут Мохнатый. Ну, или кот Баюн… Да, да, тот самый… У Лукоморья дуб спилили, златую цепь в ломбард снесли, русалку в море утопили, кота на мясо извели… Хе-хе.

— Блядь! — с чувством сказал Илья, выключил душ и сел на край ванны. В какой-то момент ему померещилось, что из запотевшего зеркала на него глянули два огромных желтых глаза с вертикальными зрачками, сквозь которые, казалось, проглядывает космическая бездна…

«Так это ты! — потрясенно подумал Илья, вспомнив кошмарное существо, выползшее из кубла. — И что тебе надо от меня? Чего ты ко мне привязался, а?!»

«Ну… — уклончиво мяукнуло у него в голове. — Скучно мне… А с тобой вроде как веселее, интереснее. Да ты не переживай так! Я немного тут у тебя побуду. Денек, другой, третий, пятый… Лады?»

«Нет, не лады! — замотал мокрой головой Илья и чуть не свалился со скользкого края ванны. — Отстань от меня, а? Отвяжись! Изыди! Прочь! Кышь!»

«Хе-хе… — хихикнул кот Баюн. — Зря стараешься, дурашка! Не уйду я. И не надейся!»

— Ах так! — вслух крикнул Илья. — Тогда я тебя… тебя… Я тебя графу сдам!

— Илюша, ты с кем там разговариваешь? Завтракать иди! — донесся из-за двери встревоженный голос матери.

— Да я сам с собой, ма! — преувеличенно бодро откликнулся Илья и схватился за полотенце. Теперь он знал, что делать…

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова:

Запись от 17.11.

Сегодня приснился сон: под Новый год в Москву летит Дед Мороз, почему-то на дирижабле, и несет нам подарки. Я попросил у него трехтомную «Биохимию» Турье и Флеми, а он подарил мне плеер. Надел я наушники, а там говорят: «К молодым людям нельзя относиться свысока. Очень может быть, что, повзрослев, они станут выдающимися мужами. Только тот, кто ничего не достиг, дожив до сорока или пятидесяти лет, не заслуживает уважения».

Я полдня думал, к чему это? Рассказал Т., а он говорит: «Изречения Конфуция снятся к переменам в судьбе и жизни».

Теперь жду, когда эти перемены начнутся…

* * *

Позавтракав с веселыми, по случаю его вчерашнего сообщения об устройстве на работу, родителями, Илья собрался навестить графа Торлецкого. Изгнать настырного и бесстыдного кота Баюна — если уж кто и мог помочь в этом деле, так только старый, а вернее, бессмертный граф. Кроме того, Илья собирался серьезно поговорить с Федором Анатольевичем о Заве и решении Пастырей лишить Илью, майора, Яну и Митю части воспоминаний.

Прихватив с собой пачку чая и печенье — гостинцы к столу, Илья отправился в Терлецкий парк.

…Федор Анатольевич Торлецкий, как он сам говорил, «вышел в свет». Долгие годы, проведенные им в подземном убежище, приучили графа довольствоваться малым, и теперь он наверстывал упущенное.

В его бункере появился телевизор, компьютер, который Торлецкий осваивал под чутким руководством Мити. Кроме того, граф завел себе сотовый телефон и связаться с ним стало пустяковым делом.

Добравшись до Новогиреева, Илья от метро позвонил Торлецкому, предупредил, что скоро будет, и поймал такси до парка.

Спустя полчаса он уже шагал по заснеженной дорожке между хмурых дубов, с наслаждением вдыхая чистый холодный воздух. Москва с ее шумом, толчеей и вечной суетой озабоченных своими проблемами горожан осталась где-то за спиной, и Илье показалось на мгновение, что ее и не было вовсе.

Вход в жилище графа теперь закрывал не древний ржавый люк, а могучая броневая плита, заказанная Торлецким умельцам из компании «Бункер-люкс».

Замаскированная под грунт, с раскидистым кустом сирени, растущим из специальной выемки, плита по сигналу из подземелья сдвигалась вбок, открывая ступени каменной лестницы, ведущей в печально знакомую Илье Круглую комнату. Здесь ныне располагался контрольно-пропускной пункт графа. Проникнуть дальше мог только тот, кому был знаком код замка, да и то лишь после получения подтверждения от самого хозяина.

Сложная система видеоглазков, датчиков движения и инфракрасных линеек исключала саму возможность появления в апартаментах графа нежелательных гостей.

«Мой дом — моя крепость. И крепость эта действительно крепка!» — не раз повторял Торлецкий, с удовольствием наблюдая за пораженными новшествами Ильей, майором и Яной во время их последнего визита.

Добравшись до графского жилища, Илья внимательно осмотрелся — никого — и отправил графу СМС-ку с паролем. Спустя минуту тихо, но мощно загудели скрытые электромоторы, и кусок заснеженной лесной земли вместе с голым сиреневым кустом сдвинулся, открывая проход. Кот Баюн отреагировал на это в своей обычной ворчливо-придурочной манере: «Ишь ты, как замуровались, демоны! Ну, да ничего, на любую хитрую жопку всегда найдется винтообразный…»

Илья мысленно послал мерзкое несуществующее животное куда подальше, злорадно пообещал коту скорую кончину и сбежал вниз по ступеням. Вскоре он уже здоровался с графом и гостившим у него Митей.

Перемены коснулись не только дверей, ведущих в подземелье. Все жилище Торлецкого преобразилось, и весьма радикально. Дело в том, что в последний месяц и старого графа, и его юного друга охватила мания научных исследований.

На потомственного ботаника Митю произвел большое впечатление рассказ Ильи и Вадима об ожившем алоэ, атаковавшем их в странной комнате во время поисков Кости Житягина.

Заразив графа идеей вывести подобное «живое растение», Митя предположил, что всему виной марвельные энергии, которые преобразуют клеточную структуру растений и изменяют их биохимический состав.

Поскольку Торлецкий сам был в некотором роде источником такой энергии, он с радостью принялся помогать Мите в его изысканиях.

В бывшей гостиной теперь булькала, шипела, курилась дымом и пыхтела паром настоящая лаборатория. Разноцветные реторты, лампы дневного света, ящики с рассадой, спиртовки, перегонный куб и даже настоящий автоклав занимали все столы, громоздились на месте глубоких кресел, шкафов с графской коллекцией диковин, и даже на журнальном столике теперь стояла огромная кювета, в которой переливалась всеми оттенками синего и зеленого тягучая маслянистая жижа.

— Ничего себе! — вырвалось у Ильи, когда он переступил порог лаборатории.

— И что самое удивительное, Илья Александрович — не напрасно, ей-богу, не напрасно мы с Дмитрием Карловичем затеяли все это! — гордо улыбнулся граф. — Вот, обратите внимание — эти хаотично движущиеся по поверхности аквариума зеленые пластинки не что иное, как обыкновенная ряска!

— Ну да?! — изумился Илья, разглядывая суетящиеся зеленые листочки. — Они что, и в самом деле живые?

— Ну-у-у, в некотором роде, да! — подражая графу, с серьезным видом кивнул Митя и тут же не выдержал, затараторил, стремясь быстрее поделиться с новым человеком: — Федор Анатольевич каплю крови пожертвовал, и мы добавили ее в питательный раствор. Первые опыты ставились на эвглене, и они дали позитивную динамику. Потом мы перешли к более высокоорганизованным растительным организмам, сперва одноклеточным, а затем и многоклеточным. Завтра думаем попробовать с луком…

— С обычным луком? — Илья покачал головой, вспомнил шевелящиеся зазубренные листья алоэ, напавшего на них с Завой.

— Да, да, Илья Александрович, именно! — граф весело засверкал своими удивительными изумрудными глазами. — Представьте только — мы создадим настоящего… м-нэ… Дмитрий Карлович, я все время забываю, как звали персонажа из социалистской сказки того итальянца?

— Чиполлино, Федор Анатольевич! — улыбнулся Митя.

«Ну надо же… Чиполлино!» — хмыкнул про себя Илья и поморщился — кот Баюн тут же взвыл дурным голосом: «О, итальяно! О сол-е-е-е, о соле ми-о-о-о-о…»

…Чай пили в столовой, за графским необхватным самоваром. Большой круглый стол украшали тонко нарезанный лимон, варенье в изящных розетках, хрустальные стаканы в серебряных подстаканниках, печенье, конфеты и непременные графские баранки.

Поговорили про политику — Торлецкий последнее время живо интересовался международными новостями. Затем разговор сам собой свернул на погоду, и Илья рассказал про Хтонос, посещение кубла и упомянул о зависимости активности хтонических тварей и климатических катаклизмов.

Граф и Митя на протяжении всего времени, пока Илья живописал их с Завой приключения на проспекте Вернадского, слушали буквально открыв рты.

— Надо же… — проскрипел Торлецкий, когда Илья замолчал, — а ведь что-то подобное я чувствовал неоднократно… Хм… Помню, лет десять назад здесь, в парке появилось странное существо, что-то вроде большой крылатой собаки. Я в ту пору на поверхность старался не выходить и обнаружил ее случайно, увидел внутренним зрением. Неприятное создание, да-с… Грешным делом, я решил тогда, что это некое экзотическое животное, случайно попавшее в Москву. Но потом над нашим парком буквально стали сгущаться тучи. Грозы следовали одна за другой, ветер дул, казалось, со всех сторон. И еще…

Граф понизил голос, внимательно поглядел на Илью и Митю:

— Я начал чувствовать, что количество сомнительных, а то и вовсе нездоровых личностей среди посетителей парка существенно увеличилось. Драки, нападения на женщин всевозможных перверситов, пьянство — как будто люди сорвались с цепи!

— Это был точечный прорыв Хтоноса! — убежденно сказал Илья. — Вадим называл такие гриффонами. Все совпадает — и погода, и то, что люди с ума сходить начинают…

— Существо исчезло само собой, — продолжил Торлецкий. — Просто в одно прекрасное утро я понял, что больше его не ощущаю. Ну, а потом постепенно успокоились и климат, и люди…

За столом повисло молчание. Илья стиснул зубы — сейчас было самое время рассказать про решение Пастырей относительно Завы, графа и остальных, но он почему-то никак не мог решиться.

«Не тушуйся, братан! Валяй, выложи им все начистоту! — встрял кот Баюн. — Чего тебе в одиночку париться, а?»

«Отстань!» — мысленно рявкнул Илья и спохватился — про назойливого кота-то он почему-то забыл упомянуть, когда рассказывал о посещении кубла и своих неприятных ощущениях.

«И нефиг, нефиг! — промяукал Баюн. — Я — деталь несущественная, ты лучше давай про лишение памяти, это поважнее будет!»

— …наш уважаемый господин майор Николай Кузьмич и мадемуазель Яна оставили свои координаты… — донесся до Ильи голос Торлецкого. Оказывается, граф уже несколько минут что-то говорил ему и теперь протягивал листок бумаги с телефонами Громыко и Коваленковой.

— Да, да… Простите, Федор Анатольевич, я задумался! Спасибо! — Илья виновато улыбнулся и спрятал листок в карман. От него не укрылось, как граф нахмурился.

«Он же чувствует не так, как обычные люди!» — запоздало вспомнил Илья и решительно начал:

— Тут вот еще какое дело, Федор Анатольевич… В общем, Пастыри, Великий Круг этот… Они решили… Лишить нас памяти…

…Когда Илья замолчал, граф с Митей переглянулись, затем Торлецкий спокойно кивнул:

— Да, Илья Александрович, мы с Дмитрием Карловичем знаем об этом. И даже выработали консолидированное мнение…

— Какое же? — быстро спросил Илья, облизнув губы. Что-то в тоне Торлецкого ему не нравилось, что-то настораживало.

— Богу — богово, кесарю — кесарево! — сурово проскрежетал граф. — Во многих знаниях много печали, а во многих воспоминаниях — еще больше. Вы не согласны?

— То есть… — начал было Илья и вдруг задохнулся от опять нахлынувшей на него злобы.

«Да они что?! Мы тут… Мы тут бились! Мы ж всех… спасали… А они!» — мысли в голове у Ильи запрыгали, словно попкорн на раскаленной сковороде. Немедленно влез Баюн и подлил в огонь масла: «А ты как думал? Граф-то бессмертный — Па-а-астырь, ему похрену! А пацана он вон как окрутил, тот и не пикнет…»

«А ведь и в самом деле окрутил», — немного успокоившись, Илья посмотрел на Митю. Тот сидел с серьезным видом, внимательно следя за гостем.

— Митька, и ты тоже согласен все забыть? — каким-то задушенным голосом поинтересовался Илья.

— Ага… — немедленно кивнул тот и начал перечислять: — Во-первых, от нас ничего не зависит… Во-вторых, так будет лучше для нашей психики. И в третьих, Федор Анатольевич правильно говорит…

— Да что ты все — «Федор Анатольевич, Федор Анатольевич»! — фыркнул Илья. — Своей головы на плечах нет, что ли?

— Илья Александрович, я бы вас попросил сдерживаться! — отчеканил граф, хмурясь все больше и больше.

— Ну да, конечно! Вы-то целеньким останетесь! С вашей памятью ничего не сделают, вы же у нас — элита! — Илья понимал, что говорит что-то не то, но остановиться было все труднее.

Граф начал медленно вставать из-за стола. Митя побледнел и сжал кулаки.

«Как разговариваешь с живым богом, раб! — потешался тем временем кот Баюн. — Почему не на коленях? Как посмел?!»

«Заткнись, сука!» — рявкнул Илья, и тут его словно прорвало:

— Сговорились?! Может, и Удбурда тут чаем поите, а? Вам на людей-то наплевать, вы ж избранный! И Митьку таким же сделаете, да?

«Так его, гангрену, так его!» — подхихикивал кот. Илья отшвырнул чайную ложечку и замолчал, уставившись на графа. Тот выпрямился во весь свой немаленький рост и хищно оскалился:

— В былые времена, сударь мой, я бы вызвал вас. Но учитывая, что в моем положении это несколько нечестно, попрошу вас успокоиться, попросить прощения в первую очередь у Дмитрия Карловича, а затем и у меня и потрудиться объяснить нам, чем вызваны ваши эмоции.

— Да пошел ты! — взревел Илья и вскочил, с грохотом опрокинув стул.

«Что ты делаешь, Илюха? Что ты…» — запоздалая мысль пометалась в голове испуганной рыбкой да и юркнула куда-то. Зато мурлыкающий голос кота не умолкал ни на мгновение: «Ну наконец-то! Давай, дави эту мумию, не отступай! Покажи им, где креветки зимуют!»

— Потрудитесь выйти вон, Илья Александрович! — граф обошел стол и приблизился к Илье.

— Что, испугался? Вызвал бы он меня, подумаешь! — совершенно по-детски взвизгнул Илья. — Да я сам тебя вызову, развалина! Да! И я тебя вызываю! На дуэль! Ну, что молчишь?!

— Хм… — Торлецкий с задумчивым видом и явной жалостью в глазах смотрел на Илью, потом решительно кивнул. — Пусть будет так! Я принимаю ваш вызов! С трудом, правда, осознаю, как вы собираетесь драться с бессмертным, но вы нанесли мне и Дмитрию Карловичу тяжкое оскорбление… Так что извольте! Где и когда?

— Здесь и сейчас! — выпалил Илья. — У вас тут железа навалом, думаю, пара стволов найдется?

— Не торопитесь, сударь! — ледяным голосом проговорил граф, не спеша прошелся по комнате, поднял стул, приставил его к столу. — Согласно дуэльному кодексу российского дворянства, право выбора оружия — за вызванным… Прошу, пройдемте в оружейную!

«Это какой-то бред…» — понял Илья, шагая следом за Торлецким и Митей по коридору. «Да ты что?! — возмутился Баюн. — Это как раз жизнь! Кипучая и могучая! Ты что, старик дряхлый? Давай, речь-то, коли ты не понял, дружок, о твоей чести идет! И о праве на твои собственные воспоминания!»

Илья нахмурился. Ему показалось, что как ни крути, а проклятый кот — прав…

В длинной холодной оружейной комнате граф сразу шагнул к стенду с холодным оружием.

— Сударь, хоть вы и оскорбили меня, драться с вами на пистолетах было бы с моей стороны совершенным бесстыдством, — холодно пояснил свой выбор Торлецкий.

— Отчего же… сударь? — Илья невольно спародировал графскую манеру изъясняться, за что тут же получил в награду восторженные вопли кота.

— Вы, Илья Александрович, определенно нездоровы… — сварливо проскрипел Торлецкий, открывая дверцы оружейного шкафа. Холодный свет ламп отразился на полированной стали, бросив серебряный отсвет на смуглое лицо графа.

— Впрочем, — продолжил Торлецкий, — я вам объясню: если вы попадете в меня, я останусь во вполне боеспособном состоянии. Я же могу убить вас первой же пулей.

— Ах, спасибо вам, уважаемый граф, за вашу заботу! — Илья склонился в шутовском поклоне. Кот Баюн подвывал от восторга и даже как будто бы всхлипывал сквозь мерзкое мяукающее хихиканье.

— Не стоит благодарности, — бросил через плечо Торлецкий и забормотал себе под нос, разглядывая оружие: — Рапира всего одна… только дагами не дуэлируют… эспадрон один… шашка одна… сабли… хм… они разной длины… А, вот!

Он снял с крюков и торжественно продемонстрировал Илье и бледному Мите, стоящему поодаль, два длинных узких меча с узорчатыми полукруглыми гардами, похожими на корзинки:

— Это скьявоны, мечи далматских наемников-славян, служивших у италийских князей. Клинки были подарены мне господином… Впрочем, это не важно! Ну, сударь, вас устраивает мой выбор?

Илья завороженно посмотрел на тусклую холодную сталь, гулко сглотнул и с трудом вытолкнул из себя:

— Вполне… — помолчал секунду и зачем-то добавил: — Премного благодарен…

«Ты чего скис? — зашипел Баюн. — Сдрейфил, что ли? Па-адумаешь, мур-мур, скьявона! Ты вспомни, как ты Гуцула обкорнал! Разделал, как папа Карла Буратину!»

«А ты откуда знаешь про Гуцула?!» — возмутился Илья. «Дондурей! — рассмеялся кот. — Я ж у тебя в башке сижу! Тут вот все, как на полочках, — воспоминания, страхи, комплексы…»

«У-у-у-у, с-сука!» — в бессильной злобе Илья заскрипел зубами.

— Вы не хотите отказаться от поединка? — с высокомерным ехидством поинтересовался граф, запирая шкаф. Мечи он зажал под мышкой, словно трости или зонтики.

— И не надейтесь! — рявкнул Илья. Хтоническая тварь взбесила его, и сразу стало легко и понятно, что делать.

— Ну что же, тогда идемте в коридор… — скрежетнул Торлецкий и двинулся к выходу из оружейной. Митя догнал графа и что-то горячо зашептал ему. До Ильи долетело: «…нельзя… он же не в себе… как же так?… давайте простим…»

В ответ граф сказал лишь несколько слов, но Митя сразу посветлел лицом и заметно успокоился.

В темном коридоре царила тишина. Торлецкий щелкнул выключателем, и Илья прищурился — яркие галогеновые лампы били прямо в глаза.

— Прошу! — граф протянул Илье оба меча, держа их за острия. — Выбирайте, хотя это излишне, они практически идентичны…

«А что, если бы вот сейчас схватить бы оба да и изрубить бы этого козла в капусту!» — с мягкой интонацией профессионального провокатора промурчал кот Баюн. Илья обмер и, с трудом погасив в себе желание и впрямь ухватить оба меча, нахмурился. Решительно сунув левую руку за спину, он не глядя взялся правой за холодную рукоять скьявоны.

Меч оказался неожиданно тяжелым. Отойдя на несколько шагов от графа, Илья пару раз взмахнул рукой — клинок со свистом рассек воздух — и понял, что долго махать этой железкой не получится…

— Как вы заметили, сударь… — в холодном голосе графа слышался треск ледяных глыб, — мы не совсем соблюдаем дуэльный кодекс, обходясь без секундантов. Вы намерены высказать претензии на этот счет?

— Отнюдь… — Илья обругал себя за идиотское словечко, опустил меч и посмотрел на графа. — Давайте уже начнем!..

— Все же не будем уподобляться нецивилизованным варварам, Илья Александрович! — Торлецкий наклонился к Мите, коротко переговорил с ним вполголоса и закончил мысль: — Мы с Дмитрием Карловичем согласны простить вас даже без ваших извинений, если вы потрудитесь объяснить причины вашей горячности. Ведь вы скрыли кое-какие обстоятельства, не так ли?

«Это он про Баюна! — понял Илья и уже хотел крикнуть: — Да! Граф, Митя! Сам не понимаю, что на меня нашло…»

Но вместо этого он поднял скьявону в дурацком салюте и выдал чудовищную фразу из какого-то мушкетерского фильма:

— Увы, над всеми нами довлеет рок! Защищайтесь, сударь, я имею честь атаковать вас!

Митя усмехнулся и, повинуясь жесту графа, отступил вглубь коридора, встав в дверях оружейной.

О фехтовании, в отличие от стрельбы и рукопашного боя, Илья имел самые смутные познания, почерпнутые из книг Дюма, а также из отечественных и голливудских фильмов.

Напряженно покопавшись в памяти, Илья неуверенно вытянул вперед руку с мечом и встал в фехтовальную, как ему казалось, стойку — ноги чуть согнуты, правая впереди, свободная рука за спиной переломлена в локте и задрана вверх.

— Ну-ну… — покивал наблюдающий за этими воинственными приготовлениями граф.

Едва только Илья зафиксировал свою мушкетерскую стойку, как тут же понял — атаковать из нее не получится. И вообще, одно дело, когда в твоих руках легкая и гибкая шпага, и совсем другое — тяжелый меч с неудобной решетчатой корзинкой вокруг рукояти. Как им атаковать? Как вообще фехтуют мечами?

Память подсобила — откуда-то выплыло словосочетание «рубка на мечах». Стало быть, мечами рубятся. Это было уже понятно и довольно просто.

Илья занес скьявону над головой и в позе древнерусского богатыря, срубающего голову Змею Горынычу, мелкими шажками двинулся навстречу графу.

Тот по-прежнему стоял, говоря боксерским языком, в «открытой стойке», уткнув острие своего меча в каменный пол. «Вот гад, хоть бы выпад какой сделал, чтобы показать, как надо!» — с ненавистью подумал Илья.

Когда до Торлецкого осталось шагов пять, пришлось остановиться. Рубить беззащитного человека — это было как-то чересчур…

— Ну что же вы? — иронично выгнул бровь граф. — Смелее! Вы вызвали меня — так давайте дерзайте!

Тут уж Илья разозлился по полной, на весь белый свет. Лицо его налилось кровью, изо рта донесся нечленораздельный рык, и, беспорядочно размахивая мечом, Илья набросился на графа.

Голубоватый клинок скьявоны со свистом рассекал воздух, и всякий раз, когда казалось — все, вот сейчас он врубится в бессмертную плоть Торлецкого, тот умудрялся каким-то неуловимым плавным движением улизнуть от заслуженной, по мнению Ильи и кота Баюна, кары. При этом граф все так же иронично улыбался, а его меч по-прежнему смотрел своим острием в пол.

Через минуту стало ясно — вертикальными рубящими махами успеха Илья не добьется. Тогда он поднял скьявону к плечу, навроде самурайской катаны, и начал наносить косые секущие удары с потягом, одновременно надвигаясь на Торлецкого.

Графу пришлось отступать, а чтобы избежать особо резкого выпада Ильи, он даже поднял свой меч, чуть отклонив метящий ему в шею клинок.

Однако и теперь назвать этот фарс настоящим поединком было нельзя. Хитроумный и весьма искусный в фехтовании граф даже не защищался, попросту давая своему противнику возможность разрядиться. Между тем злость у Ильи начала проходить, а ее место заняла какая-то тяжелая горечь. Схожее чувство он испытал на войне, когда его взвод ночью напоролся на засаду «духов». «Ночников» у десантников, отправленных в усиление, не было, а у засевших среди скал моджахедов оказались прекрасные шведские «тьюрнусы», позволявшие без проблем найти в любой черной комнате какую угодно черную кошку.

Когда погиб пятый десантник, лейт Витя скомандовал общее отступление и вызвал на моджахедские скалы штурмовики. Илья отползал по острым камням, волоча на себе раненого Сашку Савенко, и задушенно матерился от бессилия.

Нечто подобное он чувствовал и теперь. Вся затея с дуэлью обернулась совершеннейшей глупостью, мальчишеством, тупым хулиганским поступком в стиле: «Я — герой, в милиционера плюнул!»

Вдобавок, умолк кот Баюн. Илья неожиданно понял, что уже начинает привыкать к болтовне этого странного создания. Баюн словно бы выступал в роли его второго «я», воплотив в себе все не самые лучшие качества характера Ильи Привалова. Не лучшие — а все же свои, родные…

Видимо, граф почувствовал изменения в настроении своего визави. Вскинув меч, он в несколько звонких и жестких ударов остановил наступление Ильи и принялся наступать сам, плотно сжав губы и прищурив свои зеленые глаза.

Скьявона Торлецкого казалось живой. Она молнией носилась вокруг позорно пятящегося Ильи, нанося удары со всех сторон — сверху, сбоку, снизу.

Отмахивался он с величайшим трудом. Граф бил сильно, и Илье пришлось вцепиться в свой клинок двумя руками, чтобы не остаться без оружия.

Возможно, упусти он в этот момент меч — все и закончилось бы в итоге миром. Но тут вернулся кот Баюн.

«А-а-а, лохабуня, обе руки левые и растут из жопы! — темпераментно прокомментировал нахальный кот развитие событий и тут же перешел к советам: — По ногам! По ногам ему вдарь! Да присядь, резвее! Что ты, как припадошный? Бей! Вот сейчас! Давай!»

В какой-то момент Илья полностью отдал свое тело в управление Баюну — и неожиданно перехватил инициативу, отбив несколько ударов Торлецкого и даже распоров графу рукав его темно-серого свитера.

Торлецкий зарычал — и набросился на Илью уже безо всяких поблажек, всерьез.

Званг! Данг! Занг! — и в три удара граф отшвырнул своего противника от себя, навис, молотя скьявоной, замысловатым финтом заставил открыться, и вдруг — ш-ш-чмяк! — ударил Илью клинком плашмя по левой ляжке.

На мгновение нога онемела, а потом пришла такая боль, словно к бедру приложили раскаленное железо. Илья взвыл, заплясал, запрыгал на одной ноге. От обиды у него буквально слезы выступили на глазах.

— Ур-р-род гребаный! — совсем как Заве, крикнул он Торлецкому и со всей дури запулил в него тяжелым мечом. Граф усмехнулся, отбил летящий клинок. Скьявона жалобно зазвенела, подпрыгивая на камнях пола.

— На хер вас! Всех на хер!! — проорал Илья и бросился к двери. Никто его не удерживал. Торлецкий прошел в спальню, где у него был оборудован пульт управления, и выпустил Илью наружу…

…Он быстро шел, почти бежал по пустынному парку, бормоча под нос ругательства. Обида и злость буквально душили Илью. Причем обижался и злился он не столько на графа, сколько на себя самого.

Кот Баюн, вначале радостно разразившийся песней Новикова: «Теперь я знаю, кто и сколько весит, и я не лезу больше на рожон!», получил порцию ядреного мата и испуганно примолк, а потом робко вякнул: «Счас бы выпить тебе… хорошо бы, а?»

«Точно!» — Илья остановился на краю парка. Неподалеку маячила автобусная остановка, и к ней как раз подъезжал грузный желтый «Икарус».

«Поеду отсюда на фиг, увижу какую-нибудь забегаловку — и нарежусь!» — решил Илья, подскочил к автобусу и втиснулся между зашипевших дверей…

* * *

И вновь шепот над миром. В ночи ли темной, днем ли ясным, сумеречью ли обманчивой — летит он, и слышат его лишь черная земля, болотная вода да сизый туман.

И те, кому надобно…

Великая, найден Сосуд. Учуял я ветер, счел звезды и ступил в человецы, ровно в быструю реку. Иду, Великая, шаг за шагом.

Мохнатый, торопись медленно… Не пережги нити, не опрокинь кубка, не коснись крюка! Следят следящие, смотрят смотрящие, глядят глядящие… Сосуд доставь к широкой реке, к Лысой горе, ко дню темному, солнцеворотному.

Все сделаю, Великая. Жди добрых вестей!

Угас шепот. Уснула земля, застыла вода, развеялся туман…

Глава четвертая

Ехать пришлось неожиданно долго. Автобус шел замысловатым, хитрым маршрутом: то ковыляя по закоулочным дорогам, то пробираясь через промзоны, то надолго застревая в локальных пробках на безвестных перекрестках. Илья и не заметил, как оказался по ту сторону Московской кольцевой дороги, в Реутове.

«А, так даже лучше…» — махнул он рукой, и Баюн немедленно поддержал: «И правильно! Тут дешевле…»

Илья вообще заметил, что зловредный кот постоянно подталкивает его к совершению всякого рода безумных поступков и отчаянно, причем не только на словах, сопротивляется здравому смыслу.

Впрочем, внятно подумать на эту тему он не сумел — Баюн затянул очередную песню: «Люблю я утром с удочкой над бережком сидеть! Бутылку водки с рюмочкой в запас с собой иметь!», и мысли Ильи спутались.

…Это пристанционное кафе, именуемое местными аборигенами «стекляшкой», Илья уже посещал когда-то вместе со своим одногруппником Колькой Дугиным.

Колька жил в одной из многоэтажек неподалеку от станции Реутово. Два года назад, летом, он попросил Илью, как самого здорового парня в группе, помочь с погрузкой нового холодильника. После титанических усилий по подъему двухметрового «Атланта» на двенадцатый этаж без лифта они отправились обмывать покупку как раз в «стекляшку».

С тех пор тут мало что изменилось. В небольшом, пропахшем пивом, прогорклым жиром и насмерть прокуренном павильончике все так же сиротливо толпился в углу пяток одноногих столиков-поганок, все так же мигала под потолком сдыхающая лампа дневного света и все те же, как показалось Илье, помятые мужички за крайним столиком беззвучно чокались пластиковыми стаканчиками с дешевой водкой над одноразовой тарелочкой с сомнительным шашлыком.

Шашлык этот изготовлял тут же, под навесом возле «стекляшки» кавказский мужик, меланхолично помешивающий куском лыжной палки чадящие угли. Выносные столики, за которыми гуляли завсегдатаи заведения летом, ныне по случаю холодов и снегопада пустовали, и сутулый бомжеватого вида парень в синем комбезе, двигаясь так медленно, как будто он был хрустальным и боялся разбить самого себя, перетаскивал мокрые стулья в сарайчик-подсобку.

«Вот тут я и напьюсь! И-и-эх, расступись, орда, Русь идет!» — пронеслась в голове Ильи бесшабашная мысль. Десять тысяч рублей, тот самый аванс, полученный от щедрого политического анализатора Льва Геннадиевича, буквально жгли карман, а может, это просто болела нога после удара графа?

В голове кот Баюн затянул голосом Высоцкого: «Рупь — не деньги, рупь — бумажка, экономить — тяжкий грех! Эх, душа моя — тельняшка, сорок полос, семь прорех!», и Илья, хлопнув жалобно застонавшей дверью, решительно шагнул к прилавку.

Кругломордая продавщица, по совместительству исполняющая обязанности барменши, равнодушно уставилась на него густо подведенными томными глазами.

— Э-э-э… Здрасьте вам! — Илья улыбнулся, пробежался взглядом по полкам. — Мне, пожалуйста, для начала чекушку ноль-три и шашлычка порцию.

— Шашлык только поставили, ждать придется… — вяло отреагировала барменша.

— Хорошо, подождем. А пока — что еще есть из закуски?

— Мужчина, все на витрине… Бутерброды есть, салаты… Хот-дохи и хамбурхеры…

Илья с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в голос. Ему представился далекий немецкий город Хамбурх, в котором какой-нибудь херр Хюнтер, встретившись с херром Хуставом, желает ему «Хутен тах!» в ответ на его «Хутен морхен!».

— Давайте салатик, вот этот, оливье, и бутерброд с колбасой! — выбрал Илья. — Да, и пару стаканчиков!

Получив свой заказ, он пристроился за крайним у окна столиком, свернул крышечку у запотевшей чекушки, набулькал полстакана, выдохнул и в один глоток проглотил обжигающую жидкость.

«Ну, с почином, Илья Александрович!» — поздравил он себя, заедая водку салатом.

«Хор-рошо пошла! Вот маладца!» — немедленно откликнулся кот Баюн.

«Сволочь! Чтоб ты сдох!» — Илья разозлился и налил себе вторую порцию.

В желудке потеплело, в теле образовалась ожидаемая легкость. Голова, однако, оставалась ясной, и Илья стиснул зубы. Напиться в одиночку — это, как выяснилось, не так-то просто, одного желания тут мало…

Первая чекушка между тем закончилась, да и салат подошел к концу. За грязноватыми витринами «стекляшки» стемнело, и в павильончик потянулись посетители.

Илья трижды подходил к барменше, которую, как оказалось, звали Надей, а аборигены именовали «хозяйка», чтобы узнать, как обстоят дела с его шашлыком. Надя равнодушно тянула в ответ: «Ждите-е…», и Илья, в конце концов, махнул на это рукой. Он взял еще чекушку, хот-дог, салат и вернулся к своему столику.

Вскоре у него образовались соседи, двое мужиков, работающих на мелкооптовом рынке возле станции. Один представился Тимуром, второй — Володей. Илья дернулся, услышав это имя, ставшее его ночным кошмаром, но кот Баюн тут же завел свою сладкую песню: «Успокойся, не отвлекайся, все хорошо, мур-мур-мур…»

Пришлось немедленно выпить. Сперва угощал Илья, потом — Володя, затем — Тимур. Тут подоспел уже и нежданный шашлычок…

Остатки здравого смысла и не до конца еще утонувшая в водке совесть попытались было предостеречь Илью от окончательного падения в мутные бездны. Понукаемый ими, он вскинул голову, огляделся — и внутренне содрогнулся. Вокруг него происходило какое-то кошмарное действо, больше всего напоминающее ожившие картины Босха или Питера Брейгеля-старшего.

В душном, наполненном чадом и табачным дымом тесном помещении хохотали, матерились, кричали, спорили, пили и ели не менее двух десятков уродливых созданий обоего пола. Выпученные глаза, сизые носы, красные дряблые щеки, слюнявые рты, обросшие щетиной, аляповатый макияж женщин, грязные волосатые руки мужчин — на мгновение Илье показалось, что в «стекляшке» рядом с ним находится какое-то ужасное, многоглавое и многорукое существо, подобное тварям Хтоноса…

— Илюха, вот ты скажи… — пихнул его в плечо обернувшийся Тимур, видимо, нуждаясь в подтверждении своих слов, — разве плохо мы живем? Ну скажи…

— Нр-мально… — кивнул Илья несколько резче, чем надо.

— Во! — торжествующе заорал Тимур, размахивая руками. — Нормально! Ну че, мужики, за нормальный ход? По-ехали!..

И они поехали, а потом еще поехали, и еще… «Шалман несется полным ходом!» — эта фраза всплыла в памяти Ильи уже давно, и он честно и мучительно пытался вспомнить, откуда она.

Голос кота Баюна, подзуживающий Илью, давно уже утонул во всеобщем оре и гвалте, а может, выпитая водка подействовала и на хтоническую тварь… Илье было наплевать.

Он медленно растворялся в страшненькой стихии русского загула, и холодные станционные фонари насмешливо подмигивали ему сквозь немытые стекла…

В пьяном угаре Илье пригрезилось в какой-то момент, что возник перед ним Вадик Завадский, грустный, встревоженный. Они о чем-то долго говорили на улице, возле «стекляшки», стоя под проливным снегопадом, а Тимур несколько раз выглядывал и спрашивал страшным голосом: «Все в порядке, братан? Если че, свистни — всех положим…»

И вроде бы впихнул Зава Илье какие-то ключи и чуть не насильно всунул в карман заламинированный лист бумаги…

Случилось это на самом деле или и впрямь пригрезилось, Илья так и не понял. Он уже несколько раз выпадал из общего веселья, то ли засыпая за столом, то ли переходя в «автопилотный» режим. Что происходило с ним в эти моменты? Ответить на этот вопрос не мог даже кот Баюн…

…Вику Илья увидел случайно. Просто отвлекшись на мгновение от увлекательного застольного спора про будущее российского футбола, он неожиданно выхватил взглядом из общей мешанины лиц, рук и бутылок худенькое существо с ангельским личиком в обрамлении густо-черных волос.

Существо смотрело на Илью наивными грустными глазами, а пухлые накрашенные губки медленно растягивались в обворожительной улыбке…

Потом была волнительная сцена знакомства:

— Пр-растите, сударыня, как такое оч-рвательное создание занесло в этот вертеп?

— Скушна дома одной… Холодно…

— Мой долг, как мужчины, согревать вас, суд-арыня! И скр-асить ваше одиночество!

Потом Вика сидела у Ильи на коленях, потом был брудершафт, мокрый поцелуй и приятно упругая, зовущая грудь под пушистой кофточкой, словно бы сама собой улегшаяся в руку.

«Давай, давай, не упусти! Девочка — самый сок!» — мяукал кот Баюн, а может, это кричал в ухо Володя, жестикулируя пластмассовой вилкой с наколотым на нее куском шашлыка…

Дальше все завертелось в стремительном калейдоскопе:

…вот Илья размахивает тысячной купюрой и кричит волоокой Наде: «Угощаю всех! Всех…»

…вот он, полуповиснув на худеньком плече Вики, бредет с ней рядом по заснеженной пустой улице и шепчет в маленькое ушко какие-то горячие слова, а девушка похохатывает, взвизгивая…

…вот они вдвоем в незнакомой квартире, за круглым столом. Играет музыка, кружится в танце Вика, кружатся над ее головой кофточка, маечка, джинсы, трусики, и следом за ними кружится комната, бросая Илью то на некстати подвернувшийся стул, то на шкаф, и в итоге — на разостланную кровать…

Последнее, что он запомнил, — разорванную упаковку презерватива «Телебашня», бледную Викину грудь перед глазами, ощущение ее неожиданно прохладных ног у себя на плечах, шалые закатившиеся глаза и острые зубки, прикусившие его сосок…

* * *

Вадим Завадский покинул грязную станционную забегаловку с тяжелым сердцем. Пьяный Илья, бормочущий какие-то малопонятные глупости, вызвал у Завы жалость и сочувствие.

Вообще-то Вадим хотел попрощаться с другом. Завтра ранним утром он покидал родной город на долгих четыре года, и ему очень не хотелось, чтобы за спиной оставались недомолвки и обиды, тем более если обижался и злился на него лучший друг.

Но одно дело — поговорить с Ильей в нормальном состоянии, и совсем другое, когда кровь в его жилах напополам разбавлена дешевой водкой. Хорошо, хоть ключи от «Троллера» и доверенность вручил.

«Не потерял бы», — вздохнул Зава, посмотрел в темное небо, сорящее колкими снежинками, на проносящуюся в стороне электричку, на черные силуэты деревьев, растущих вдоль железнодорожного полотна, и снова вздохнул.

Завтра утром — прощай, немытая Россия, здравствуй, логичный мир упорядоченного Запада. На четыре года друзьями Вадима должны были стать трудолюбие, аскеза, неторопливая рассудительность и — сотни тысяч разнообразных документов, рукописей, книг, писем, записок, монографий и так далее.

Нельзя сказать, что наказание, наложенное новым куратором на Вадима, очень его огорчило. В конце концов, судьбой каждого человека располагает Бог, а за его неимением (Зава был в этом уверен) — всесильные Пастыри. И еще вчера он душу бы продал за право хоть одним глазком взглянуть на либрорум Великого Круга, но вот сегодня…

Отчего-то Вадиму вдруг очень захотелось остаться. Ввалиться вот сейчас в эту дурацкую и вонючую «стекляшку», хлопнуть Илью по плечу, принять из его рук пластиковый стаканчик с теплой водкой, выпить…

«Стоп! — сказал себе Зава. — Это Хтонос меня искушает. Нет, надо делать то, что должно. Всегда. И тогда…»

К мыслям о том, «что должно», сразу присоседилась другая, неприятная. Вадим вынул из кармана Пирамиду Забвения. Уже настроенный на Илью, Громыко, Яну и Митю кристалл неярко светился, а золотая искорка внутри кружилась в завораживающем танце.

— Ну, вот и все! — медленно произнес Зава вслух и зачем-то воровато огляделся — в «стекляшке» все так же аквариумными рыбками двигались тени выпивающих, от станции серой, неразличимой массой брела толпа пассажиров, по улице проносились машины, уютно перемигивались вдалеке огоньки многоэтажек.

Сжав Пирамиду Забвения между большим и указательным пальцами правой руки, он чуть потер холодные грани, и уже собрался нажать на вершинку, активируя марвел, но тут дверца «стекляшки» хлопнула — «на воздух» вывалилась пьяненькая компания, человек пять-шесть. Хохоча и горланя какие-то непристойные глупости, гулеваны не спеша побрели к станции. На Вадима они не обратили никакого внимания.

«Почему у меня дрожат руки? — подумал Зава и поежился от пронзительного ветра, неожиданно налетевшего откуда-то из-за темных громад домов. — Нет, все. Решено. И не мной. Так надо. Так будет лучше всем…»

Он ткнул пальцем в вершинку кристалла и отбросил Пирамиду Забвения в рыхлый ноябрьский снег. Спустя несколько минут золотая искорка внутри кристалла должна была погаснуть, а сам он — рассыпаться в бурую труху.

Зава быстрым шагом двинулся к засыпанному снегом «Троллеру», притулившемуся у фонарного столба, на ходу вынимая запасные ключи. Он выполнил свой долг перед всеми и надеялся, что теперь ему станет легче…

…Ни Вадим Завадский, ни кто другой не видели, как из-за обшитого грязноватым сайдингом фундамента «стекляшки» выскользнула серая крысиная тень. Стрелой промчавшись по запорошенной дорожке, крыса замерла там, где только что топтался в нерешительности бывший Наблюдающий второй ступени, покружила, порылась в небольшом сугробчике и спустя несколько секунд уже бежала назад, зажав в пасти Пирамиду Забвения.

Обогнув светящийся огнями павильон, крыса нырнула в густую тень, отбрасываемую пристройкой, и замерла у ног невысокого, сутуловатого человека в неприметной серой куртке и вязаной шапке.

— Так будет лучше… Всем… — пробормотал человек, повторяя последние мысли Вадима, повертел в руках еще не погасший кристалл, дохнул на запотевшие грани, удовлетворенно хмыкнул, увидев, как ярко вспыхнула внутри золотая искорка, и сунул его в карман…

* * *

Первое, что ощутил Илья, проснувшись, а точнее — очнувшись от алкогольного забытья, были неприятные ощущения во рту. Вопреки устоявшемуся среди выпивающего народа мнению, это отнюдь не был вкус кошачьего или какого иного дерьма. Нет, Илья четко ощущал во рту привкус пластмассы, как будто вчера он не просто пил водку, но еще и заедал ее теми самыми белыми стаканчиками, из которых пил.

Потом из безвременья и внепространства вернулся слух. Тактильные ощущения пришли следом. Илья слышал, что он лежит рядом с посапывающим существом, а весь правый бок сообщал ему о том, что существо это голое и теплое.

Для того чтобы удостовериться в самых худших своих предположениях, Илье нужно было как минимум пошевелить рукой с целью ощупывания или открыть глаза. Но для этого к мышцам должна была вернуться динамика и моторика.

Еще очень хотелось в туалет, но тело наотрез отказывалось подчиняться, и Илья мог лишь прерывисто посвистывать носом в такт лежащему рядом существу и мучаться угрызениями совести и собственным бессилием.

Наконец, собравшись с силами, он все же открыл глаза и попытался осмотреться. Вокруг царил полумрак, смутным прямоугольником серело зашторенное окно, громоздилась темными силуэтами мебель и, ярко выделяясь, горели зеленые цифры на табло дешевого электронного будильника: 6-44.

«Сон алкоголика короток и беспокоен» — всплыла в памяти не однажды слышанная фраза. Вместе с ней всплыли и отрывочные воспоминания о вчерашнем дне — «стекляшка», водка, Тимур, Володя, футбол, опять водка…

«Где я?» — холодея от безысходности этого вопроса, спросил сам себя Илья.

И вздрогнул, услышав мурлыкающий голос Баюна: «Ты там, куда вчера сам пришел, мур-мур. Еще тебе, наверное, интересно, с кем ты, да? Так вот, мур-мур, ее зовут Вика. И у вас вчера был мур-мур-мур…»

«Мамочки… — пронеслось у Ильи в голове. — Это белочка… Или так и есть? Во мне живет говорящий кот?! Точно, живет… Как я мог забыть!»

Он с трудом повернулся набок — к горлу подступила тошнота, в ушах зазвенело, и непослушной рукой потрепал сопящую рядом Вику за голое плечо:

— Эй… Эй! Вика!

Илья не узнал собственного хриплого голоса, но, впрочем, это было уже не важно — девушка зашевелилась, промычала что-то, потом приподняла над подушкой лохматую голову и сонным голосом спросила:

— А? Что? Сколько время?

Тут она, видимо, разглядела часы. Взметнулось подброшенное вверх одеяло, мелькнули в темноте белые голые ноги, полукружья ягодиц, и через мгновение Вика включила свет.

Илья инстинктивно зажмурился, а его сокоечница уже прыгала на одной ноге, натягивая трусики, и вопила пронзительным голосом:

— Проспали! Блядь, проспали! Вставай, дурак! Быстрее! Через пятнадцать минут муж приедет с дежурства! Убьет и тебя, и меня! Да вставай же, гад такой!

Отшвырнув лифчик, она подскочила к Илье и принялась выкорчевывать его из кровати, ворочая, словно колоду. Скинув своего ночного гостя на пол, Вика лихорадочно заметалась по комнате, собирая его вещи, потом высыпала их на с трудом усевшегося на коврике возле кровати Илью:

— Вот, одевайся! Да быстрее же… Он, правда, убьет, у него пистолет есть! Он милиционер на транспорте! Ты вообще понимаешь меня, а?!

— Нет… — с трудом выдавил из себя Илья, и это было правдой. Он действительно ничего не понимал. Вокруг него скакала какая-то обрюзгшая, всклокоченная бабища с синюшными целюллитными ногами и болтающимися отвисшими грудями, свет слепил глаза, а в голове заливался своим противным мяукающимся смехом кот Баюн.

— А, гадина, алкаш хренов! — взорвалась Вика и принялась хлестать Илью по щекам. — Очнись, сука! Нам всем кирдык сейчас будет!

Пощечины подействовали отрезвляюще: Илья подгреб к себе одежду, огляделся уже почти осмысленно и задал орущей на него и дерущейся мегере вопрос, который привел хозяйку квартиры в совершеннейшее неистовство:

— А где… Вика?

Вжав голову в плечи под потоками обрушившегося на него мата, Илья кое-как принялся одеваться. Рубашка, свитер, джинсы… Справиться с трусами и носками он не смог, и поэтому просто запихал их в карманы.

Встав, Илья тут же пожалел об этом — комната поплыла, завертелась, к горлу подступил комок, но Вика уже подхватила его под мышки и потащила в тесную прихожую. С трудом впихнув босые ноги в ботинки, Илья криво напялил пальто и был вытолкнут за дверь.

— И что б я тебя больше не видела, урод! — прошипела на прощанье Вика и защелкнула замок.

Илью опять повело, он сделал несколько шагов, ухватился за подъездные перила и обернулся. Три обитых дерматином двери уставились на него подслеповатыми окулярами глазков. Из какой его только что вышвырнули — ответить на этот вопрос Илья не смог и, махнув рукой, двинулся вниз по лестнице…

Спускаться пришлось долго. Все это время кот Баюн веселился от души, пел песни, сыпал прибаутками типа: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет!», «Выпивали — веселились, как проснулись — прослезились!» и вообще всячески изводил Илью.

На первом этаже едва не случилась катастрофа. В подъезд стремительно вошел крупный мужик в сером городском камуфляже, налетел на качающегося Илью и если бы не перила, на которые похмельный страдалец оперся спиной, дело наверняка закончилось бы сотрясением мозга.

Матюгнувшись, камуфлированный затопал вверх по лестнице, а Илья по стеночке выбрался из подъезда и огляделся.

Стояло ранее ноябрьское утро. Вчерашний снегопад несколько утих, но все равно в стылом воздухе продолжали кружиться красивые пушистые снежинки.

Где-то в стороне шумели проезжающие по улице автомобили. Тихий двор между двумя пятиэтажками еще спал — ни людей, ни машин. Илья, пошатываясь, помочился у стены дома, поплотнее запахнул пальто и двинулся по засыпанной снегом дорожке на уличный шум.

«Пиво! Мне нужна бутылка. А лучше две. Иначе я просто умру!» — как заклинание повторял про себя Илья. Кот Баюн тут же подхватил пивную тему и завыл старую дюновскую песню, перевирая слова: «Если б море было пивом, я в дельфином стал красивым!»

Улица, на которую выбрался Илья, оказалась большой, хорошо освещенной и многолюдной. Сплошной поток машин, спешащие на автобусные остановки реутовцы и призывно манящие разноцветными огнями коммерческие палатки.

«Так, сейчас беру пива, потом ловлю тачку — и домой!» — рассортировал свои действия по ранжиру Илья. Остановившись у ближайшего ларька, он сунул руку во внутренний карман — и похолодел!

Денег не было! Привалившись к стенке ларька, он начал лихорадочно обыскивать себя, проверяя карманы. Спустя минуту страшная правда обрушилась на Илью, разнеся все его похмельные мечты вдребезги.

В карманах нашлось: паспорт, ключи от квартиры, мобильник, еще какие-то незнакомые ключи, заламинированная доверенность на право управления транспортным средством на имя Привалова Ильи Александровича и тринадцать рублей мелочью.

«Это все…» — обреченно подумал Илья. Без пива он непременно сдохнет вот прямо сейчас. «Это все, что останется после меня! — радостно подхватил кот Баюн дэдэтэшный хит, а потом промурлыкал: — Ты, олух, витрину изучи. Бывает пиво и за тринадцать, и дешевле…»

Илья, повинуясь осточертевшему голосу хтонической твари, тупо уставился на ценники под разномастными бутылками и — о, чудо! — действительно обнаружил, что кот сказал правду…

…Пиво он выпил залпом, чтобы сразу ощутить оживляющий эффект. В процессе пития Илья отметил, что дешевые «Жигули» — все же редкостная гадость.

Отшвырнув опустевшую бутылку в снег, он расслабился и с удовлетворением почувствовал, что снова способен соображать и нормально двигаться.

«Теперь бы до дома добраться», — подумал Илья, и тут запиликал мобильник.

— Пр-вет, др-жок! — прочирикал в трубке знакомый голос, и Илью бросило в жар — это была Яна.

— Привет! А как ты меня нашла? — тупо спросил он, с трудом соображая, что говорить.

— О-па! Ну-ты-д-ешь! — восхитилась Коваленкова и хихикнула. — В-дать хр-шо п-гулял? Ты-ж мне з-нил вч-ра! Не-по-нишь?

— Не… не помню… — пробурчал Илья.

— Что, с-всем ни-чго? И как м-ня на р-балку пр-гласил?

«Ё-пэрэсэтэ!» — мысленно выругался он. Декабрьская традиционная зимняя рыбалка у Сереги Дрозда в Средневолжске. Выходит, он вчера пригласил туда Яну…

— И что ты решила? — буквально заставил себя спросить Илья.

— Да в-от р-шила… — загадочно прострочила Яна, — д-вай так: ты с-час пр-спись, а я т-бе в-чер-ком пз-в-ню, оки?

— Ага… — зачем-то кивнул Илья, и Коваленкова отключилась.

«Что, братан, не ожидал?» — тут же подключился кот Баюн.

— Так это все ты, с-сука?! — вслух крикнул Илья. Проходившие мимо люди, пожилая женщина с внуком и семейная пара средних лет, шарахнулись от него в сторону. До Ильи долетел недовольный голос: «А ты, Мишенька, не слушай. Дядя сумасшедший, поэтому ругается…»

«Я не сумасшедший!» — хотел ответить Илья, но только горько вздохнул.

Стиснув зубы и не обращая внимания на голос, звучащий в голове, он добрел до ближайшей остановки, втиснулся в толпу пассажиров, вместе с ними влез в душное и теплое чрево автобуса, и темный Реутов поплыл за запотевшими стеклами — назад, в прошлое…

* * *

Домой он добрался лишь к обеду. Жестокое похмелье разыгралась к этому моменту с такой силой, что Илья несколько раз практически терял сознание. Хорошо еще, что сердобольная тетка в метро пропустила его бесплатно, правда, прочитав краткую нравоучительную лекцию о вреде алкоголя и нездорового образа жизни.

Войдя в квартиру, Илья первым делом сунулся в холодильник и буквально завопил от радости, узрев на дверце початую бутылку водки. Стояла она тут с Нового года, поскольку дома у Приваловых выпивать было не принято, и Илья очень надеялся, а точнее, был уверен, что с «огненной водой» за минувшие с его последнего посещения холодильника сутки ничего не случилось…

Налив полстакана, Илья кое-как накромсал лимон, выдохнул, влил в себя холодную водку и зажмурился, прикусив лимонный ломтик зубами.

Потом был звонок матери, повинная голова, которую меч родительского гнева все же немного посек, чистое белье, еще полстакана водки, уже под суп и котлеты, и наконец родная кровать, с готовностью принявшая отяжелевшего Илью Привалова в свои ласковые объятья…

Перед тем как уснуть, он еще раз прокрутил в голове все доступные памяти события вчерашнего дня — ссору с графом, дурацкую дуэль, пьянку и все остальное. Выходило, что Зава разыскал его каким-то чудом… «Ха, чудом, — усмехнулся про себя Илья. — Вот именно — чудом!»… и подарил свой знаменитый «Троллер», вручив ключи и доверенность. Еще Илья звонил Яне и пригласил ее с собой в Средневолжск. И что самое важное — Яна вроде бы не отказалась…

«Надо, как проснусь, все же с Вадиком поговорить. Во-первых, помириться все же. А во-вторых… На хрена мне его полудохлый джип? Он что, думает, меня можно вот так просто купить? Память в обмен на… как это в том фильме… на кучу штампованного железа?» — подумал Илья, но сон уже подкрался к нему на цыпочках, подхватил и понес в страну забвения.

«Спокойной ночи, дорогой товарищ!» — промяукал кот Баюн, а может быть, это Илье уже приснилось…

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова:

Запись от 25.11.

Разочарование в человеке — это так грустно. Я ему верил, я думал — он сильный. А он оказался… типа туповатым гопником.

Т. очень сердился, и сказал, что: «Omne bellum sumi facile, ceterum aegerrume desinere — всякую войну легко начать, но очень трудно закончить!»

Как теперь они будут мириться? И почему И. поступил так?

Решил брать у Т. уроки фехтования. Осваиваю рапиру.

* * *

Яна и впрямь позвонила Илье, правда, уже на следующий день. Первым делом Привалов извинился за свое наверняка хамское поведение и пьяный бред, который, без сомнения, нес накануне.

— Ну ты д-ешь! — рассмеялась Яна. — Пол-часа р-спис-вал, как у вас там на р-балке ч-дно и сл-вно, а т-перь звиня-шся!

— Нет, нет, что ты! — Илья почувствовал, что от беспомощности и собственной непроходимой тупости его бросило в жар. — Про рыбалку все правда… А ты… поедешь?

— П-еду! — решительно ответила Яна, и Илья ясно представил, как она сопроводила свои слова коротким кивком, тряхнув белой челкой.

Нужно было закрепить успех, двигаться дальше, но у Ильи словно язык отнялся. Никогда, ни разу в жизни, он вот так вот не робел перед девушкой.

«Теленок, — насмешливо фыркнул кот Баюн. — Тебе что, пятнадцать лет? Смотри, у тебя руки вспотели! Ай, позор какой… Ну все, соберись. Вдохни, выдохни — и пригласи ее в кафешку какую-нибудь. Ну, не будь рохлей!»

— Яна, — выдавил из себя Илья, — а ты бы… Не согласилась бы… Когда время будет…

— Ты ч-то? — в голосе Коваленковой послышалась тревога. — Б-леешь что-ль? Ч-го у т-бя с г-лсом?

— Нет-нет, все нормально! — поспешно выпалил Илья и, словно очнувшись, зачастил: — Я тут хотел тебя пригласить… посидеть… кофейку там, пирожные… Ну, я не знаю, в общем, все, что ты любишь!

— О-ки. См-шной ты, Пр-валов… Д-вай так: или пс-лезав-тра, или в ср-ду. Я т-бя с-ма на-йду. Все, поки…

В трубке запульсировали гудки, а Илья зачем-то по-прежнему держал ее возле уха и широко улыбался, бездумно глядя в окно…

* * *

Вместо кафе по итогу они пошли в сонг-бар «Ночной блюз». Место выбрала Коваленкова, объяснив Илье: «Там не т-лько п-жрать м-жно, там Пелагея по-ет…»

Кто такая Пелагея, Илья не знал, но ему, по большому счету, было все равно, куда идти, лишь бы с Яной.

Шагая от станции метро «Китай-город» по направлению к бару, он развил эту мысль: «Пусть в этом „Ночном блюзе“ поет хоть Боря Моисеев, главное, что я иду туда с Яной, девушкой, которую я… которая мне…»

«Да трахнуть ты ее хочешь, чего вилять-то! — немедленно вклинился в поток мыслей невыносимый Баюн. — Что ты, как неродной. Сам с собой-то честным можешь быть?»

«Исчезни, тварь!» — мысленно рявкнул Илья, но по тому, как на него стали поглядывать встречные прохожие, понял, что покраснел. Проклятый кот попал в точку — Яна была небезразлична Илье, причем небезразлична настолько сильно, что он смущался и волновался, как подросток.

Она пришла первой, несмотря на то что Илья выдвинулся из дому с большим запасом. Когда он заметил на углу дома, где они договорились встретиться, миниатюрную хрупкую фигурку в приталенном светлом плащике, у Ильи тут же пересохло в горле и все заготовленные слова точно выдуло из головы холодным осенним ветром.

— Привет! Это тебе… — беспомощно пролепетал он, протягивая Яне три бордовые розы.

— Пр-вет! Ух ты… — Коваленкова интригующе посмотрела на замявшегося Илью сквозь челку и хихикнула: — Ну все! Р-мео и Джль-етта, сц-на под бл-коном…

— Да я же от души! — почти обиделся Илья.

— Все-все… Сор-ряйте, сэр. Сп-сибо, оч-пр-ятно мне. Ль-блю розы, — Яна подхватила своего кавалера под руку, и они двинулись в сторону сонг-бара…

…До выступления загадочной Пелагеи оставалось еще полтора часа. В низеньком зальчике «Ночного блюза» стоял тот неповторимый аромат, который отличает небольшие уютные заведения от пафосных дорогих ресторанов — пахло кофе, ванилью, ромом и жженым сахаром.

За небольшой стойкой колдовал лохматый, как хиппи, бармен. Тяжелые дубовые столики по большей части оказались заняты, и Илья с Яной с трудом нашли себе место у колонны, сбоку от крохотной, полукруглой сцены, над которой возвышалась стойка микрофона.

Чернявая смазливая официантка принесла меню, выразительно повертела круглой налитой попкой перед Ильей, но он после Вики из «стекляшки» на брюнеток даже смотреть не мог — тошнило.

Пока они ждали заказ, Яна в своей обычной манере быстро-быстро вывалила на Илью последние новости.

Из «м-нтовки» она уволилась — «Все, не м-гу бль-ше!» Стаж, послужной список и звание давали ей право на бесплатное поступление на второе высшее по специальности «юриспруденция», чем Яна и поспешила воспользоваться, подав документы на заочный юрфак бывшей «плешки».

— С-час я пока кн-сль-тантом по кр-м-налу устр-илась, в ф-ир-му тут одну. Ник-кузич п-мог. А в-бще д-маю но-тар-усом ст-ать… Пр-ставл-ешь, с л-г-педом з-ни-маюсь!

— И как успехи? — поинтересовался Илья.

Яна, откинув со лба челку, кольнула его взглядом своих нестерпимо синих глаз и, смешно двигая губами, плавно пропела:

— Если-и ста-араться, полу-учается, как у за-аики…

И тут же добавила в своей обычной манере:

— А ее-ли не-ст-раться, все нр-мально! Ве-дь все ж п-нятно, да?

Илья кивнул.

— Вот, а эт-ж гл-вное — чтб т-бя п-нимали, — уверенно закончила Яна.

Они пили обжигающий кофе, и его жар словно бы растапливал невидимый ледок между ними. Исчезала настороженность, таяла неловкость и отчужденность. Но Илья все равно слишком хорошо помнил слова, сказанные Яной в оружейной графа Торлецкого, когда он так неуклюже, по-дурному попытался приударить за понравившейся ему девушкой: «Соплив ты еще — к милиционершам клинья подбивать». Он тогда, помнится, сильно возмутился: «Это я-то соплив? Да тебе лет-то сколько?!», а Яна обворожительно улыбнулась и ответила: «Лет мне не меньше, чем тебе. Но это — не главное. Ты вон с войны сколько лет назад вернулся, а все отойти не можешь… А у нас война каждый день, мы на ней живем, понимаешь?»

Теперь Яна уже не жила на войне, но привычки и навыки, выработанные годами службы в оперативной части, остались с ней, наверное, навсегда. И был среди этих навыков, Илья это чувствовал, и такой — видеть собеседника насквозь, угадывая мотивы и побуждения, им двигающие. Почему-то Илье всякий раз становилось стыдно, когда он думал об этом…

И все же, все же лед таял. Они уже болтали, как хорошие приятели, они уже рассказывали друг другу о себе. Илья удачно ввернул парочку кстати подсказанных котом Баюном анекдотов, Яна звонко смеялась, подтрунивала над своим кавалером, а он в ответ тоже смеялся, и было это так хорошо, так чудно, что хотелось обнять весь мир и сказать: «Люди, я вас люблю!»

Илья боялся, что хрупкое взаимопонимание, возникшее между ним и Яной, разрушится, уйдет, исчезнет, когда начнется концерт, но ошибся. Мудрая Коваленкова не зря выбрала это заведение. Она, в отличие от Ильи, знала, кто такая Пелагея Ханова.

Когда следом за несколькими колоритными музыкантами на сцену вышла круглолицая улыбчивая девушка с простым русским лицом, каких тысячи, Илья решил, что лучшей компенсацией за потраченное время будет то, что он просидит оставшиеся часы в «Ночном блюзе» рядом с Яной.

Но вот девушка на сцене запела, и все — низкий шершавый потолок, столики с посетителями, кирпичные стены и даже Яна — исчезло для Ильи, перестало существовать.

Пелагея пела, легко беря три октавы. Своим удивительным, чарующим, берущим за душу голосом она творила настоящие чудеса. В ее песнях, в общем-то простых и бесхитростных, народных по большей части, жила целая Вселенная.

У Ильи мурашки забегали по спине от, казалось, навечно скомпрометированной пьяными компаниями «Любо, братцы, любо…». Пелагея пела, — а он словно видел наяву и берег, покрытый сотнями «порубанных, пострелянных людей», и жену, которая «поплачет да выйдет за другого». Финальный куплет добил его окончательно:

Кудри мои росы,

Очи мои светлы

Травами, бурьяном

Да полынью порастут…

Кости мои белые,

Сердце мое смелое

Вороны да коршуны

По степи разнесут…

В перерыве между песнями он глянул на Яну — у бывшей оперативницы в глазах стояли слезы. Она заметила, что Илья смотрит на нее, и тихо сказала ровным, спокойным голосом, каким говорила только в минуты сильных эмоций:

— Пелагея лет в двенадцать, по-моему, выступала на дипломатическом приеме в американском посольстве. Она пела, и все плакали. Слов почти никто не понимал, но все равно плакали. А потом кто-то из посольских сказал: «Что же это за народ такой, у которого дети ТАК поют?!»

Потом было еще много песен, и веселых, и грустных. И всякий раз, когда под хлопки публики Пелагея выходила к микрофону, у Ильи внутри все сжималось в предчувствии встречи с новым, неизведанным миром ее песен, миром, демиургом которого была эта улыбчивая девушка с простым русским лицом…

…Когда они, уже в двенадцатом часу, покинули гостеприимные стены «Ночного блюза» и вышли на похрустывающий ледком тротуар, Илья понял, что для него отныне Яна Коваленкова будет ассоциироваться не с ментовскими сериалами и стреляными гильзами, а с песнями Пелагеи. Он посмотрел во влажно поблескивающие в свете фонарей глаза девушки и ощутил, как в душе рождалось новое чувство. Теперь его жизненной целью, его долгом, смыслом его существования стало сделать так, чтобы эти глаза наливались слезами лишь от полноты чувств, вызванных прикосновением к миру прекрасного, — и ни по какому иному поводу…

«Пра-авильной дорогой дви-игаешься, товарищ. Мур-мур-мур…» — промурлыкал откуда-то из глубин сознания кот Баюн и вновь бесследно канул куда-то…

Чудесный вечер все же немного смазался в своей концовке, и сделал это, естественно, Илья.

Он проводил Яну до дому и, стоя у подъезда, неожиданно для себя самого набрался какой-то дурной храбрости. Взяв руку девушки, Илья изогнулся в каком-то пошлейшем поклоне, чмокнул затянутую в коричневую кожу перчатки узкую кисть и выдал фразу из общажного еще своего репертуара:

— А не соблаговолит ли дама дать приют усталому и замерзшему путнику, возжелавшему если не тепла и ласки, то хотя бы чашечки чая?

— Дурак ты, Привалов, — серьезно сказала Яна, глядя ему в глаза. — Лучшее всегда — враг хорошего…

— Извини… — Илья потупился.

— Л-дно, не тш-уйся! — улыбнулась Коваленкова, переложила розы в левую руку, приподнялась на цыпочках и легонько поцеловала его в выбритый подбородок. — Все, т-пай д-мой. С-зв-нимся!..

И Илья потопал, а точнее — полетел, как на крыльях!

Глава пятая

Заве Илья так и не позвонил. Вернее, позвонил, вечером еще того, похмельного дня, но мобильник Вадима оказался отключенным, а Борис Сергеевич Завадский сообщил Илье, что Вадим, наверное, уже в Лондоне, так как улетел ранним утром. Слава богу, умный Зава сказал родителям, что Илья болен, и поэтому Борис Сергеевич не стал задавать трудных вопросов вроде: «А почему ты не поехал провожать Вадьку?» Зато он задал другой: «А когда ты думаешь забирать машину?» Илья пообещал решить эту проблему в ближайшие дни и, чувствуя немалое облегчение, отключился.

Второй момент, немало удививший Илью, заключался в том, что даже после отъезда Завы с его памятью ничего не случилось. Об этом, конечно же, надо было бы переговорить с графом, но после позорной «дуэли» у Ильи даже кончики ушей начинали светиться красным от стыда, едва только он вспоминал про Торлецкого.

«Да забей!» — посоветовал кот Баюн, а может, это подумал сам Илья? Он порой уже с трудом различал, где свои, родные мысли, а где — умозаключения мерзкого кота…

…И потянулись серые будни. Ноябрь подошел к концу. Погода по-прежнему преподносила сюрприз за сюрпризом. Оттепели сменялись снегопадами, слякоть стала привычной и уже не так раздражала. Автомобилисты, к числу которых теперь относился и Илья, извлекший из закромов свои полученные еще три года назад права, стояли в многочисленных пробках, вяло ругая городские власти, климат и коллег по несчастью.

Впрочем, желтый «Троллер» все же больше отдыхал на стоянке неподалеку от дома Приваловых, чем ездил. Илье было жалко тратить время и деньги на машину, метро его вполне устраивало и не раздражало. Хорошая книжка, плеер, с помощью которого он научился забивать болтовню кота Баюна. Двадцать пять минут — и ты на работе.

Лев Геннадиевич в офисе появлялся редко, манерный Антон, которого Илья серьезно подозревал в нетрадиционной ориентации, обычно тоже не досаждал, погруженный в сложную сетевую жизнь, и Илья целыми днями резался в компьютерные стрелялки или лазил по Интернету, ожидая, когда начальство наконец загрузит его делами.

* * *

В эти спокойные и даже скучные дни Илье, как никогда, недоставало собеседника, напарника, приятеля. Но, как назло, кот Баюн, успешно выполнявший все эти нетрудные функции, частенько стал пропадать, иногда на полдня, а иногда — на двое-трое суток. Свои всегда внезапные исчезновения он никак не объяснял, на вопросы не отвечал, предпочитая дурашливо распевать песни и нести всевозможный бред в своей обычной манере.

Нельзя сказать, что Илья особо грустил, когда мерзкий голос в его голове замолкал, но по странному совпадению в моменты, когда Баюн отсутствовал, на Илью наваливалась апатия, тоска и такое критическое восприятие действительности, что — хоть топись…

Изредка кот Баюн впадал в просветительский раж, часами рассказывая Илье о Хтоносе, его истории, значимости и важности для людей, которых он называл «человеками» и никак иначе.

Выходило, что пока на Земле властвовал Хтонос, все было чудно и прекрасно, но потом сами же глупые человеки полезли туда, куда им совать свои короткие и слишком любопытные носы вовсе не требовалось.

В итоге они исказили сам смысл существования на планете себя и всего остального сущего.

— А потом еще и железо освободили! — горестно мяукал кот Баюн.

— Чем вам железо-то не угодило? — не понял Илья.

— Дырявая у тебя память, — вздохнул кот. — Тебе же дружок твой очкастый говорил: Хтонос не любит железа! Забыл?

— Ага, — признался Илья, — ну и чего?

— А того… Ваш, человеческий, поэт правильно сказал…

Баюн торжественно откашлялся и промяукал:

Золото — хозяйке, серебро — слуге,

Медяки — ремесленной всякой мелюзге.

«Верно, — отрубил барон, нахлобучив шлем, —

Но Хладное Железо властвует над всем!»

— Да чем плохо-то оно, железо это хладное? — удивился Илья, услыхав от хтонического создания стихи Киплинга.

— А тем, что оно дает власть. Во времена нашего могущества не было на Земле власти, все жили свободно и каждый сам отвечал за себя и за свои поступки. А потом вы, человеки, извратили изначальные силы и придумали власть. Власть родила насилие, насилие родило жестокость, жестокость родила войны, а войны родили убийства. И вы начали убивать себе подобных и нас, свободных слуг изначальных сил.

— Нет, ну, а как без власти-то жить? — полез в спор Илья. — Бардак ведь получается…

— Если все человеки будут относиться друг к другу и к себе так, как они хотели бы, чтобы другие относились к ним, — никакого бардака не будет, — отрезал Баюн и горестно изрек: — А ведь сколько потеряли! Каких мудростей лишились, пойдя по пути «хладного железа»! Дуралеи… Жадные, глупые тупицы!

— Врешь ты все! — фыркнул Илья. — Мудростей мы лишились… Каких, интересно?

— Очень многих… — печально промурлыкал кот Баюн. — Ты вот даже представить себе не в состоянии, что бывает иное знание, не связанное с развитием науки, или, к примеру, способностей Пастырей искажать мир с помощью извращенной силы, что, в общем, суть есть та же наука…

— Примеры — в студию! — весело потребовал Илья.

— Да пожалуйста… Знаешь ли ты, что если посадить окрест дома с очагом вкруг ясени и осины, то по достижении деревьями двадцатисемилетнего возраста такой дом станет невидимым, отойдя из кругов тварного мира?

А знаешь ли ты, что четыре зажженные свечи, соединенные основаниями, размещенные в плоскости движения нашего светила и подвешенные на нить, дают вставшему под ними дар видеть правду и ложь простыми глазами? Над головой вруна увидишь ты синий и зеленый столбы, а правдолюбец будет полыхать красным и желтым…

Известно ли тебе, что для того чтобы обезножить своего врага, достаточно прибить след его левой ноги, оставленный на перекрестке трех дорог, трехгранным гвоздиком, изготовленным из ольхи в третье полнолуние от дня большого солнца?

А ведомо ли тебе, что для получения удачи во всех жизненных делах надо всего лишь пронзить себе левую ладонь иглой шевелящегося дерева и оросить землю тремя каплями крови?

— О! — обрадовался Илья. — Давай-ка проверим! Мне сейчас удача очень даже не помешает. Где взять иглу эту? Где у нас ближайшее шевелящееся дерево?

— Увы… Пробудившие хладное железо истребили эти удивительные растения тысячи лет назад… Они вообще любят истреблять все то, чего не могут понять и постичь, — прошипел Баюн и умолк. Сколько Илья ни пытался разговорить его, сколько ни подначивал, кот молчал или отвечал малопонятными фразами типа:

— Слеп не тот, кто не видит, а тот, кто не хочет видеть…

* * *

…В самом начале декабря шеф торжественно объявил, что их институт получил заказ на проведение выборов в Иркутскую областную думу. Сонная офисная жизнь тут же сменилась кипучей деятельностью — в контору повалили толпы людей, невесть откуда взявшиеся кадровики отбирали в команду пиарщиков, социологов, психологов, журналистов и спичрайтеров.

Спустя пять дней сформированная «бригада ух» во главе с Львом Геннадиевичем улетела в далекий Иркутск, а на следующий день на счета трех созданных Ильей фирм пришел гонорар за работу, выплаченный, как это заведено среди российских политиков, заранее — полмиллиона евро.

Шеф прилетел следом, быстро набросал план «стирки», и Илья, засучив рукава, взялся за не совсем законную, но зато сулившую и Льву Геннадиевичу, и ему лично немалую прибыль работу.

Деньги «отстирали» быстро. Цепочку «левых» фирм, через которые прокачивались деньги, закрыли, половина средств ушла за рубеж, часть — легла на счета каких-то общественных организаций, часть обналичили. Илья в сопровождении угрюмых охранников самой бандитской наружности привез два кейса с валютой в офис, и довольный Лев Геннадиевич запер их в несгораемый шкаф.

И тут случился конфуз. Клиент Льва Геннадиевича, восточносибирский лесной олигарх, вознамерившийся получить депутатскую неприкосновенность, был снят с выборов «за нарушение правил ведения предвыборной агитации». Агитацию, понятное дело, вел не он сам, а нанятые шефом специалисты, которые, видимо, и допустили прокол, хотя не исключен был вариант, что лесопромышленника «тормознули» по приказу сверху.

Естественно, олигарх принялся звонить в офис с требованием вернуть деньги. Лев Геннадиевич объявил, что его нет, и заперся в своем кабинете. Вся тяжесть переговоров с лесопромышленником легла на бледного Антона, который в течение часа, обливаясь потом, выслушивал, что, как и в каких формах сделает с его шефом и им лично сибиряк в случае, если завтра деньги не вернутся.

Лев Геннадиевич тем временем набросал на листочке смету, из которой следовало, что все средства, выделенные олигархом Межрегиональному институту анализа политических процессов, освоены и ушли на… далее следовал длинный список всевозможных мероприятий типа «привлечение независимых международных экспертов для ежедневного мониторинга политических событий в регионе». Смету отправили по факсу в Иркутск, после чего Лев Геннадиевич вызвал к себе Илью и Антона и в очень обтекаемых, осторожных выражениях сообщил банальную, в общем-то, вещь: «Контора умерла!», после чего отправил секретаря паковать вещи, а Илье честно выплатил семь процентов от полученного полумиллиона и выдал уже оформленную трудовую книжку.

«Вот и славненько!» — пропел кот Баюн, и Илье в тот момент показалось, что зловредная зверюга потирает лапки…

* * *

Илья с банкой пива в руке шагал по мокрому тротуару мимо зоопарка, пребывая в странном расположении духа. С одной стороны, он понимал, что стал соучастником довольно-таки крупномасштабного преступления, именуемого «мошенничеством». С другой — система, по которой действовал директор переставшего существовать института анализа политических процессов, казалась абсолютно безопасной. Илье в ней отводилась роль винтика, выполнившего лишь то, что требовал работодатель. Его подпись не стояла ни под одним документом, везде фигурировали подставные люди, паспорта которых хранились в сейфе Льва Геннадиевича.

Осознание содеянного пришло к Илье неожиданно, словно в его мозгу вдруг отключился блок постановки помех:

«Ведь сибиряк наверняка пошлет в Москву своих людей! И они обязательно найдут меня… И что тогда? Утюг на пузо? Пулю в мочевой пузырь? Нож под лопатку? Этот толстый боров, Лев Геннадиевич, мать его, умотает за границу вместе со своим Антоном-пидармоном, а крайним-то окажусь я!»

«Не бздэнь! — вступил в диалог кот Баюн. — Зато ты приличные бабки заработал! Теперь заживешь припеваючи. А найдут тебя сибирские бандюки или не найдут — это еще бабушка надвое сказала!»

«А ведь это все ты подстроил, тварь! — внезапно понял Илья. — С тех пор как ты прилип ко мне, вся жизнь у меня пошла наперекосяк! У-у-у-у, скотина! Как же тебя извести, а?!»

«Хе-хе… А ты никогда не задумывался, что меня, быть может, и вовсе нет? — ехидно поинтересовался Баюн. — Что я просто тебе кажусь, а на самом деле Илья Привалов — простой шизофреник, слышащий голоса, которые велят ему, что делать и как жить?»

«Нет! — твердо ответил твари Илья. — Ты меня не запутаешь. Если бы я не видел кубла, я, может, и испугался бы, что и впрямь кукукнулся… А так… меня теперь интересует только одно — как от тебя избавиться?»

«Неинтересно с тобой, — хмыкнул в ответ кот. — Скучно. Правильный ты какой-то… Как будто не русский… У тебя немцев в роду не было?»

«Сам же знаешь, что не было. Все, отстань!» — мысленно отмахнулся от надоедливого Баюна Илья, допил пиво и вытащил из кармана телефон. Надо было хоть как-то обезопасить себя от возможного прессинга со стороны лесного сибирского олигарха, и помочь в этом мог только один человек — бывший начальник Межрайонного оперативно-розыскного отдела УВД города Москвы, бывший майор милиции Николай Кузьмич Громыко…

* * *

Новое место работы бывшего опера находилось в самом центре Москвы, неподалеку от Новодевичьего монастыря. Скромный двухэтажный особнячок, отреставрированный не без претензии, но весьма сдержанно. Тонированные стекла, чугунная ограда, будочка охраны. Возле стальной, декорированной деревянными панелями двери — небольшая латунная табличка: ООО «Светлояр».

Настораживало лишь тройное кольцо охраны — в будке у ворот, на территории у дверей и внутри, в холле. Причем все секьюрити поразили Илью наличием окладистых бород, гренадерским ростом и совершеннейшим, каким-то скандинавским равнодушием.

Черная лаконичная форма без знаков различия и нашивок, лишь на рукаве восьмиугольный шеврон — стилизованное изображение крылатой фигуры, держащей над собой то ли крест, то ли меч…

«Ну и контора! — подумал про себя Илья. — Не иначе, националисты какие-то. Чего это майора занесло-то так?»

Впрочем, его догадки ничем более не подтвердились — в коридорах и на лестницах ООО «Светлояр» стояла умиротворяющая тишина и едва заметно пахло то ли воском, то ли ладаном — Илья никогда не умел различать эти церковные запахи.

Кабинет начальника охраны за номером «12» нашелся быстро. Илья уже поднял руку, готовясь постучать, но тут обитая коричневым кожзамом дверь распахнулась и на пороге возник сам Громыко — в такой же черной форме, что и у подчиненных, и тоже с бородкой, которая придавала его широкому багровому лицу совершенно разбойничье выражение.

«О нет, я не Негоро! Я Себастьян Перейра…» — мгновенно вспомнил Илья цитату из древнего фильма «Пятнадцатилетний капитан». Громыко в его новом обличий взяли бы играть Негоро-Перейру без грима…

— Ага! Я уже заждался! — широко улыбнулся бывший майор, крепко пожал Илье руку и гостеприимно приобнял за плечо, заводя в свой новый кабинет.

— Ну, рассказывай, — усадив гостя в кожаное кресло, Громыко разместился за рабочим столом, заваленным бумагами, сдвинул в сторону плоский монитор компьютера и уставился на Илью.

— Да рассказывать, Николай Кузьмич, особо нечего… Ты же знаешь, небось, что у нас с графом вышло… — Илья замялся, вытащил сигареты, поискал глазами пепельницу, но не нашел.

— Знаю, знаю… И не понимаю — что за дурь на тебя нашла? — Громыко усмехнулся. — Тебе что, больше всех надо? Немало есть на свете всякого… чего нам знать не положено. И потом: меньше знаешь — крепче спишь. Слыхал такую народную мудрость?

— Ну да, — Илья кисло улыбнулся и рассеянно кивнул. Разговор с самого начала пошел куда-то не туда.

— Ну то-то! Так что с графом помирись и забудь про эту ерунду. Все будет хорошо! — Громыко улыбнулся в ответ, сказал в торчащий сбоку из столешницы микрофончик, кокетливо увитый георгиевской ленточкой — памятью о праздновании Дня Победы: — Гена, принеси нам минерал очку, будь добр.

Перемены, произошедшие с лихим майором, пьяницей, бузотером и матершинником, здорово поразили Илью, и он спросил, обведя рукой кабинет:

— А что это вообще за контора? ООО — это общество с ограниченной ответственностью?

— Ну как тебе сказать, — снова расплылся в улыбке Громыко, — бывают такие люди, которые в глупости своей и невежестве темном посягают не только на мирское, но и на духовное. Церкви грабят, на священнослужителей руку поднимают. А церковь у нас, как известно, от государства отделена. Вот и пришлось патриархии создавать такие, как ты выразился, «конторы», навроде нашего «Светлояра». А ООО — это общероссийская общественная организация.

— А-а-а, — понял Илья, — вы типа церковной милиции получаетесь, что ли?

— Ну типа того, — ухмыльнулся Громыко, — клюквенников ищем-ловим, с сатанистами работаем плотно, порядок поддерживаем во время богослужений, крестных ходов и встреч иерархов церковных с верующими. Ценности, за годы советской власти пропавшие, разыскиваем опять же…

— Ну и как, нравится?

Громыко согнал с лица улыбку, внимательно и серьезно посмотрел в глаза Илье и сказал негромко:

— Да я об этом всю жизнь мечтал. Я тут настоящим делом занимаюсь, по профилю и без той ботвы, что в ментуре: того не тронь, он высоко сидит, этого не ковырни, он с первым дружит, а к этому вообще не подходи, потому как его отец — наш же ментовский генерал. Нажрался я этого дерьма, Илюха, вот по сюда! А здесь, в «Светлояре», все понятно и просто. Я знаю, кого охраняю, я знаю, кто прав, а кто нет. Потому что Бог — он все видит, понимаешь?

— А как же Пастыри, марвелы, Удбурд? Разве ж это не бесовщина? — зачем он ввернул про «бесовщину», Илья и сам не понял, однако слово — не воробей.

— Я тебе еще раз повторю: меньше знаешь — крепче спишь! — Громыко прихлопнул рукой по стопке бумаг. — И хватит об этом. Все одно скоро, сам знаешь, мы все забудем. Я вот, например, уже почти забыл…

Тут в дверь вплыл двухметровый Гена с подносом, на котором вкусно шипели газом два высоких стакана с минеральной водой. Бесшумно выставив стаканы на стол, верзила удалился так же неслышно, как и вошел.

— Однако у вас кадры! — фыркнул Илья.

— Дерьма не держим! — гордо ответил Громыко и тут же перекрестился на икону в углу: — Прости меня, Господи, за нечаянное слово…

Отхлебнув шибающей в нос минералки, Илья наконец перешел к главной цели своего визита и рассказал Громыко про Институт анализа политических процессов, про толстого Льва Геннадиевича, аферу с выборами и ситуацию, в которой он, Илья, по собственной дурости и корыстолюбию оказался.

Почти минуту после того, как Илья замолчал, Громыко сидел молча, задумчиво вырисовывая остро отточенным карандашом на листе бумаги какие-то каракули. В прежней, оперской своей ипостаси, он, видимо, все это время витиевато матерился бы…

— Ну ты и… — выдал наконец бывший майор, откладывая карандаш, — как тебя угораздило, а? Ты что, дите? Олиго… как его, мля… френд? С самого начала не понял, что это за фирма?

— Да понял, Николай Кузьмич, в том-то и дело, что понял, — уныло развел руками Илья, — вот только как-то само собой все получилось…

— Ой, парень, что-то не чисто с тобой! — Громыко погрозил Илье пальцем и уселся, навалившись локтями на стол. — Стало быть, так: ты мне сейчас выдаешь весь расклад — кто, что, почем, откуда, понял, да? И имей в виду — услуги наши платные. Ты теперь человек состоятельный, а за спокойствие надо раскошелиться, так?

Илья снова кивнул и вдруг остро почувствовал, что ему не хватает кота Баюна. Словно с отсутствием хтонической твари исчезла из Ильи та энергичная бесшабашность, что жила в нем последние дни.

Сглотнув неприятный комок в горле, он принялся посвящать Громыко в подробности своей скоропостижно скончавшейся работы…

* * *

— Тебе неслыханно повезло, Илюха! — Громыко отложил телефон, по которому вот уже полчаса общался с какими-то неведомыми Илье бывшими коллегами, и задорной улыбкой весело встопорщил свою невеликую бороденку.

— Что, статью за мошенничество в особо крупных отменили? — невесело пошутил Илья.

— Да нет, хотя, думаю, олигархи и политики наши спят и видят, чтобы это случилось, — Николай Кузьмич повернул к себе монитор, быстро наклекал что-то на клавиатуре, подождал с полминуты и удовлетворенно кивнул:

— Ну, так и есть. Лев Геннадиевич твой — аферюга, каких поискать. Никакой он не Лев и тем более не Геннадиевич, понятное дело. Зовут этого деятеля Семен Яковлевич Мацкель, родился он в славном городе Одессе в одна тысяча девятьсот… впрочем, это не важно. Промышляет наш Сема на криминальной ниве давным-давно и в поле зрения правоохранительных органов России, и не только, попадал не раз. В начале своей, говоря протокольным языком, противоправной деятельности значились за ним мошенничества, кидалово, финансовые пирамиды… Но это все так, семечки! По-настоящему развернулся гражданин Мацкель, когда в моду среди «новых русских» вошел пиар. Облапошивал он и банкиров, и нефтяных князьков, и алюминиевых корольков. Бабки сдирал бешеные, причем всегда одну и ту же сумму — пол-лимона в валюте, и линял по-тихому.

— Что ж его до сих пор не убили?

— Тут даже не один, тут два вопроса должно возникнуть: почему Сему нашего не посадили — это раз! И почему не грохнули — это два!

А дело, Илюха, в том, что клиентов себе он выбирал не просто абы денег было немерено, а только после тщательной разведки и сбора данных. И не было среди тех, кого он кинул, ни одного порядочного, я уж не говорю о честности, человека. Но и это еще не все! Этот Мацкель какими-то путями, хотя чего тут городить, понятно какими — сидят у него «кроты» в моем бывшем ведомстве, как пить дать, сидят! — всегда узнавал о проблемах, которые должны обрушиться на его клиентов. Он делал хапок буквально накануне и сливался, а у кинутого им человека начинались та-а-акие напряги, что ему становилось не до заявы на Мацкеля и не до жалких пятисот тысяч зеленых.

Многих из его клиентов грохнули, многих посадили, остальные сбежали из страны, радостные по самое не балуйся, что смогли ноги унести. Поэтому и заяв на Сему нету ни одной! И мочил к нему никто не засылал. Вот такие дела…

Илья побарабанил пальцами по кожаной обивке кресла и спросил:

— А с этим… лесопромышленником… С ним, выходит, тоже что-то случилось?

Громыко помрачнел, смял лист бумаги, на котором до этого упражнялся в рисовании, мастерски метнул в корзину:

— Замочили. Три дня назад. Были у него терки с кузбасской братвой, те не хотели пускать чужаков на свою территорию, а он уперся. Ну, и… Два кило пластида под днище «Галентвагена». Останки, чтоб похоронить, сутки почти собирали по окрестностям…

Отхлебнув уже подвыдохшейся минералки, Илья почувствовал, что его бросило в жар:

— И что теперь?

— А теперь все, друг Илья! — Громыко оскалил зубы в хищной улыбке. — Гуляй, пока молодой, как говорится. Бабки у тебя есть. Кути, жги, балдей, колбасься, кайфуй, оттягивайся… Как там еще говорят сейчас?

— Отвисай, — буркнул Илья. Веселиться почему-то не хотелось. Заработанные, а по сути украденные у взорванного в далекой Сибири лесопромышленника деньги теперь казались настолько грязными, что даже думать о них, не то что тратить, совершенно не хотелось.

Впрочем, сомнения развеял Громыко:

— Так что все, Илья. Да, чуть не забыл. Вот номер счета нашего. Я проверять не буду, само собой, ты парень свой, не подведешь. Так что переведи от щедрот, сколько не жалко…

— Спасибо, Николай Кузьмич, — деревянным голосом произнес Илья, взял бумажку со счетом и совершенно в духе кота Баюна подумал: «И чего я парюсь? Пронесло же, а деньги-то и в самом деле не пахнут, вон, даже церковная контора не брезгует».

Уже попрощавшись, Громыко придержал Илью перед дверью и вдруг сказал, внимательно глядя в глаза:

— Вот еще что… Я тут слышал, ты с Янкой общаешься… Так вот, имей в виду: она мне не просто бывшая сослуживица… Она… В общем, если обидишь или станешь крутить там, выкаблучиваться — яйца оторву и сожрать заставлю, понял?

И привычно повернулся к иконе, быстро кинув троеперстие ото лба вниз и к плечу:

— Прости меня, Господи!

Глава шестая

С Яной Илья встречался теперь более-менее регулярно. Они ходили по кафешкам, концертам, один раз выбрались в кино, на распиаренный отечественный блокбастер «Сломанный меч Святогора». Фильм Илье в общем-то понравился, по крайней мере он не вызывал чувство тоскливой неловкости, из-за которого невозможно было смотреть абсолютное большинство российских картин, снятых в 90-е годы. Правда, привкус вторичности, запашок голливудщины — все это в «мече» присутствовало, но Илья умом понимал: иначе сегодня и нельзя, рынок диктует свои правила.

Яна же отозвалась о фильме весьма категорично и коротко: «Лажа!» Впрочем, компромиссность никогда не относилась к числу добродетелей Коваленковой…

На счет «Светлояра» Илья перечислил две тысячи евро в рублевом эквиваленте и благополучно забыл об этом этапе своей жизни. Немало способствовал тому вернувшийся кот Баюн, денно и нощно обрабатывавший Илью сентенциями типа: «Жить надо уметь, причем уметь сейчас. Завтра нет, и вчера нет, есть только сегодня. Бери от жизни все сам, никто тебе ничего не даст!» И так далее…

Денег, полученных от Льва Геннадиевича, с лихвой хватило бы на год вот такой, безбедной, «сейчасной» жизни. Естественно, жизни без излишнего шика, но Илье почему-то как раз хотелось, что называется, оттянуться.

Он то и дело встречался с приятелями, устраивая пьянки с битьем посуды и гулянки со стриптизом на коленях. При этом Илья старался сохранить верность Яне и честно не лапал стриптизерок, ограничиваясь засунутыми им в трусики-танги купюрами.

Впрочем, случались и обломы. Пару раз посетив казино и просадив почти три тысячи за несколько часов, на этом виде оттяга Илья поставил решительный крест.

Наконец мотовство ему надоело. Выйдя как-то утром из дома (дабы не расстраивать родителей, он по-прежнему «ходил на работу»), Илья вдруг понял: пипец! Надо заняться чем-то, иначе грызущая изнутри, подобно Чужому в одноименном фильме, тоска его погубит…

Кот Баюн, который вновь стал появляться все реже и реже, решение Ильи завязать с пьянками не одобрил, за что был послан далеко и надолго. Обиженно мявкнув, что через три дня все равно ехать на рыбалку в Средневолжск, где Илья «адназначно» нажрется, кот замолк.

«Черт! А ведь верно — сегодня семнадцатое!» — Илья досадливо покусал губы. Он собирался перед вояжем на Волгу сменить мотор в «Троллере» — старый вовсю лязгал коленвалом, чадил, перегревался и грозил дать клина в любой момент. Времени оставалось в обрез…

…Подходящего специалиста, который взялся бы за трудоемкую операцию, Илья нашел лишь к пяти часам. Небритый дедок, практикующий в закопченном гараже неподалеку от приснопамятного Терлецкого парка, внимательно ощупав джип и новый ниссановский двигатель, купленный накануне и лежащий в багажном отделении «Троллера», не спеша закурил и изрек:

— Щась помощников кликну — к завтрему сделаем.

И выпучив на Илью маленькие глазки с желтоватыми белками, выдохнул вместе с дымом:

— Тыща баксов!

— Договорились, — кивнул Илья и загнал «Троллер» в гараж.

Идя тихим «сталинским» двором, он неожиданно увидел Митю, выходящего из подъезда. Илья хотел было свернуть, но ему стало стыдно и неловко… Митя тем временем заметил его и вроде даже удивленно улыбнулся.

Разговор у них состоялся короткий:

— Привет!

— Здравствуйте, Илья.

— А я тут машину ремонтирую вот…

— Да, Олег Трофимович — очень хороший мастер.

— Как там граф?

— Сердился сперва на вас, называл заблудшей…

— Овцой?

— Нуда…

— Понятно-о…

— Илья, вы бы помирились с Федором Анатольевичем. Ведь вы были не правы!

— Знаешь, Митя… Я был не прав, с точки зрения графа. А с моей точки зрения, наоборот, не прав он. Вот такая, брат, диалектика…

— Зря вы так. Зря. Вы извините, мне идти надо.

— Да, конечно, иди. А графу передай… Хотя нет, ничего не передавай. Пока! Удачи тебе!

— До свидания, Илья…

* * *

Ниссановский дизель, руками умельца Олега Трофимыча и его так и оставшихся неведомыми для Ильи помощников успешно «воткнутый» под капот, буквально преобразил джип.

«Троллер», словно живое существо, приободрился, получив новое сердце, и теперь на дороге уже не выглядел желтым недоразумением. Мощно рыча, он хорошо набирал скорость и разгонялся почти до двух сотен километров в час.

Яна, к которой Илья заехал похвалиться преображенным джипом, только головой качала:

— Пр-вильно гр-ят — м-жики как д-ти! Пр-дал бы ты его — и вс-х д-лов!

— Да ты что, Янка! Это же Вадюхина машина! — совершенно искренне возмутился Илья. И только тут понял, что мыслей избавиться от старой развалюхи у него вообще не было, потому что… Потому что, как ни крути, Вадим Завадский был его другом и где-то в глубине души Илья чувствовал себя перед ним виноватым.

Отъезд на рыбалку — это всегда событие. Готовиться к нему правильные рыбаки, те кто едет получать удовольствие не только от процесса «наливай да пей», начинают загодя, за недели, а то и за месяцы. Илья к настолько «правильным» любителям мормышки и кивка себя не причислял, но за день до отъезда у него уже было все готово.

Теплые вещи, продукты, спальник, подарки и всевозможные походные мелочи еле уместились в могучем рюкзаке и «счастливой» парашютной сумке. В отдельном пластиковом чемоданчике по ячейкам и коробочкам лежали, дожидаясь своего часа, крючки, мормышки, блесенки, катушки с леской, кивки, ниппели, резинки, грузила, воблеры, вьюнки, вертячки и прочий рыбацкий инвентарь. Старый, еще отцовский, ледобур и дюралевый ящик на салазках дополняли снаряжение, заняв почти все место в багажнике «Троллера».

Покончив с собственными сборами, Илья внимательно проинспектировал Янину сумку, скептически хмыкнул и после того, как Коваленкова отработала в своей фирме, подхватил ее на Мясницкой и повез экипировывать в магазин «Охотник и рыболов».

Там он купил второй спальник, климатический костюм самого маленького размера, какой только отыскался в бездонных закромах самой известной среди столичных любителей активного отдыха на природе торговой точки, меховые чулки и валенки с галошами. Костюм, правда, все равно оказался великоват, и Яна смотрелась в нем, словно маленькая девочка, надевшая мамину шубу.

Выезжать договорились на следующий день, в десять утра. К вечеру, по расчетам Ильи, они должны были прибыть в Средневолжск, переночевать, и уже там, на льду, встретить самый короткий день в году, ночь, когда рыба, по выражению Сереги Дрозда: «…клюет даже на крючки от лифчика».

* * *

Илья лег пораньше, в половине десятого, и уже лежал под одеялом, балансируя на зыбкой грани между явью и сном, готовился соскользнуть в темные бездны, где властвует Морфей, как вдруг зазвонил телефон.

— Алло? — недовольно пробурчал он в трубку.

— Илья, мне нужна твоя помощь! — Яна говорила, не тараторя и без запинок, и Илья сразу понял — что-то случилось.

— Я сейчас подъеду… Только на заправку заскочу. Хотел завтра утром…

— Отставить. На машине долго, сейчас самые пробки. Давай на метро, через сорок минут встречаемся на «Соколе», в центре зала. Все, до встречи…

И Яна отключилась…

Илья, внутренне холодея от неприятных предчувствий, быстро оделся, невнятно объяснил что-то сидящим перед телевизором родителям и выскочил в подъезд…

…Яна выглядела сильно встревоженной. Илья даже не был удостоен ставшего уже дежурным чмока в щечку.

— Пошли скорее, тут недалеко, — девушка подхватила его под руку и буквально потащила за собой.

— Да объясни толком, что случилось-то?

— Баба Кача… Помнишь, я тебе рассказывала, она нам с Громыко помогла, на графа нас вывела тогда? В общем, плохо ей. Сердце, скорее всего. А живет она одна, ближайшие родственники в Троицке. Она их уже вызвала, но пока они доедут…

— Это которая диверсанткой была? Ага, помню. Родственники — это понятно. А «скорую»? «Скорую»-то она вызвала? Чего врачи говорят?

Яна остановилась, посмотрела на Илью:

— Пока кого-то из проверенных людей в квартире не будет, нельзя «скорую». Баба Кача… Она, в общем, до сих пор негласно сотрудничает с различными… Не знаю, как объяснить. Короче, надо, чтобы кто-то в квартире был, и точка. Все, побежали!

И они, быстро поднявшись по ступенькам подземного перехода, сломя голову побежали по ночному Ленинградскому проспекту, вызывая недоуменные взгляды припозднившихся прохожих…

* * *

Дверь в жилище бабы Качи была приоткрыта. Яна проскочила вперед, и пока Илья топтался в прихожей, снимая ботинки, уже выскочила обратно, сунула в руки бумажку:

— Да что ты тут возишься! Звони в «скорую» скорее, вот адрес! Городи там побольше всего — она и ордена имеет, и воевала, и… Быстрее! Она без сознания практически, губы синие… давай!

Илья набрал «03», самым решительным и напористым голосом, на который только был способен, изложил диспетчеру ситуацию и был заверен, что к ветерану и орденоносцу реанемобиль приедет максимально быстро.

Больная лежала на застеленном коричневым плюшевым покрывалом диване. Яна хлопотала рядом, накачивая грушу тонометра и следя за пульсом. Илья поразился, насколько худенькой и хрупкой оказалась легендарная баба Кача.

— Илья! На кухне аптечка, поищи там шприцы и строфантин в ампулах! — не глядя скомандовала Яна.

Метнувшись на чистенькую уютную кухоньку, Илья принялся лихорадочно проверять все шкафчики и вскоре наткнулся на лекарства. Одноразовые шприцы обнаружились сразу, а вот со строфантином пришлось повозиться, разбирая десятки упаковок.

Когда искомое наконец было найдено, Илья слишком сильно хлопнул дверью шкафчика, он перекосился, съехав вниз и открыв узкую нишу, выдолбленную в стене. В нише Илья увидел какой-то конверт и лазерный диск в прозрачном чехле.

— Илья! Ну где ты там? Нашел?! — голос Яны отвлек его от созерцания находки, и Илья бросился в комнату.

— Сейчас, Екатерина Васильевна, сейчас, миленькая, потерпите… — бормотала Яна, ловкими движениями вскрыла ампулу, быстро набрала чуть желтоватой жидкости в шприц, нагнулась над бабой Качей…

«Скорая» приехала, действительно, очень быстро. Молодой врач и быстроглазая полная фельдшер вошли в квартиру. Яна бросилась навстречу. Илья едва расслышал их быстрый разговор:

— Давление… Пульс… Сколько?! Что делали? Строфантин… Полтора кубика?

Парень присел возле бабы Качи, быстро осмотрел ее, проверил сосудистую реакцию на ногтевых пластинках, посчитал пульс:

— Нина! Готовь капельницу!

Потом он повернулся к Яне:

— Вы родственница? Положение серьезное. Будем госпитализировать. Вам нужно будет поехать с нами, подписать бумаги и вообще… поприсутствовать.

Яна прищурилась, стиснула кулачки:

— Что, все так плохо?

— Прогноз я сейчас делать не могу, вот в машине ЭКГ посмотрим, тогда… Но мне не нравится ее сосудистая… Сколько ей лет?

Коваленкова подошла к врачу, нагнулась и прошептала что-то на ухо.

— Что?! — непроизвольно выкрикнул парень и тут же взял себя в руки. — Простите. Но это же… Нина! Вызывайте водителя с носилками!

Спустя три минуты бабу Качу уже выносили из квартиры. Когда ее перекладывали с дивана на клеенчатые носилки с блестящими металлическими ручками, она вдруг открыла глаза, нашла среди склонившихся над ней Яну и прошептала:

— Янушка, ты уж не бросай хоромы мои. К утру племянник приедет, ты знаешь. Он поживет тут… Ты дождись его…

— Тут Илья останется, — Яна потыкала пальцем в плечо Привалова, объясняя больной, кто тут Илья, — он надежный. А я с вами поеду!

Баба Кача слабо улыбнулась и закрыла глаза…

Илья помог спустить вниз носилки и погрузить их в оранжевую машину с надписью «Реанимация». Яна подбежала к нему, взяла за отворот куртки:

— Сиди в квартире, запрись, дверь никому не открывай. Племянник — не удивляйся — это дед будет такой, седой и бородатый. Он постучит кодом: два коротких, два длинных, один короткий. Зовут его Александр Петрович. Если что — звони Громыко. Все понял?

Коротко кивнув, Илья спросил:

— А что там в квартире такого ценного-то? Я вот видел…

— Потом, потом! — отчаянно замахала на него руками Яна. — Не трогай ничего, телевизор вон смотри и запрись как следует. Все, я позвоню из больницы.

Девушка впорхнула в машину, «скорая» развернулась и, включив мигалку, рванула со двора…

* * *

Вернувшись в пустую, пахнущую лекарствами квартиру, Илья выкинул в ведро разорванную упаковку, шприц и пустую ампулу, уселся в кресло и огляделся.

Фотографии на стенах, книжные шкафы, диван, полки с каким-то безделушками, цветы на подоконнике. Обычное жилище московской пенсионерки.

«И чего Янка так переживала за квартиру?» — подумал Илья, встал и откинул кружевную вязаную салфетку, скрывающую телевизор. Под ней обнаружился вполне современный серебристый флэтрон и плоский дивидишник.

И тут Илья вспомнил про тайник за кухонным шкафчиком и загадочный диск в стенной нише.

«А может, посмотреть? — робко предположил он. — Вот кот Баюн точно сказал бы — давай, подумаешь!»

«И не стыдно тебе напраслину возводить на честную животину? — возник в сознании насмешливый голос. — Я, конечно, существо разностороннее, но даже я знаю, что чужого брать нельзя!»

«Да пошел ты! Вот назло возьму и посмотрю!» — Илья нахмурился.

«Ох, не делай этого, Дадли!» — фыркнул кот и пропал.

Илья сходил на кухню, вытащил диск из ниши, вернулся в комнату и вставил зеркальную пластину, надписанную маркером «Операция „Черный снег“», в лоток дивидишника. Почему-то его совершенно не волновало, подойдет ли диск по формату записи, словно Илья знал, что все будет нормально.

Так оно и вышло. Сперва экран телевизора заснежило, а потом на нем появилось четкое изображение.

Камера, видимо, была установлена под потолком, поэтому Илья видел все как бы сверху-сбоку. Перед ним возник большой и вызывающе роскошный рабочий кабинет, подходящий олигарху или члену правительства, что, по сути, одно и то же. Ковры, зеркала, китайские вазы, картины на стенах. Огромный стол, плоский прозрачный монитор компьютера, вертящиеся кожаные кресла. Позади, сквозь широченное, во всю стену окно открывался потрясающий вид на Москву — башенки, шпили, золото куполов, яркие щиты рекламы.

— Приличная высота-то… — пробормотал Илья, — этаж двадцатый, если не выше…

Тут в кадре появился человек — худой, жилистый, наголо бритый мужик лет сорока пяти в темно-синем пиджаке. Судя по уверенным движениям, это был хозяин кабинета. Он сел за стол, ткнул пальцем в кнопку на панели справа от себя и отрывисто сказал, как пролаял:

— Лиза, как Володька приедет, сразу ко мне!

— Хорошо, Сергей Павлович! — прострекотал девичий голосок и почти тут же добавил: — Ой, а вот он как раз внизу, на охране появился!

— Ну, давай его сюда… — буркнул Сергей Павлович, встал, снял пиджак, швырнул его куда-то в сторону, плюхнулся в кресло и как-то судорожно закурил длинную сигарету с крохотным фильтром.

«Нервничает…» — отметил про себя Илья. В течение минуты он молча наблюдал, как мужик дымит и прихлопывает ладонью по столу.

Затем скрипнула дверь, и в кабинет влетел толстяк в светлом дорогом костюме.

— Здорово! Ты че, ты че творишь, Серега? — неожиданно тонким голосом почти закричал он, торопливо протянул хозяину кабинета пухлую ладошку и рухнул в большое мягкое кресло у торца стола так, что Илье стало хорошо видно его просвечивающую через редкие волоски блестящую красную лысину.

— Не шуми… — поморщился Сергей, затушил сигарету в золоченой пепельнице и встал. — Выпить хочешь?

— Да какой там выпить! Я только из-за стола. Мне Долларыч на мобилу звякнул, мол, так и так, я сразу к тебе… — снова запричитал Владимир. — Что происходит, в натуре? Ты в новый проект влез? Деньги с общих счетов снимаются, а доступ только мы трое имеем — ты, я и Долларыч. Ну, он-то не при делах, ясный перец… Значит, это ты! Или я уже все, не в доле? Че молчишь?

— В доле ты, в доле… Об этом и хотел поговорить… — Сергей сунул руку в стол, вытащил несколько листов бумаги, положил перед собой: — Вот, даже тезисы себе написал, чтобы не забыть ничего. Долгий будет разговор. Может, выпьешь все же? Нет? Ну, как хочешь, а я оскоромлюсь…

Он выволок откуда-то из глубины необъятного стола литровую бутыль с янтарной жидкостью, бултыхнул ею:

— Кальвадос, провинция Нормандия, 1931 года производства, семь лет выдержки перед бутилированием. Рекомендую!

— Не, я пас! — покачал головой толстяк.

— Ну, как хочешь…

Хозяин кабинета налил полстакана кальвадоса, отхлебнул и уткнулся носом в бумаги.

— Серега, не тяни! — взмолился толстый Володька из кресла. — Чего ты там еще придумал? Опять херня какая-нибудь типа «Северного проекта»?

— Нет… — помотал лысой блестящей головой Сергей, потом поднял лицо, и Илья наконец-то увидел его глаза — серые, цвета остывающего металла. Нехорошие глаза. Глаза типа «удавлю-как-поцелую».

Сергей заговорил, и его гавкающий голос запрыгал по кабинету:

— Ты помнишь, Володя, когда мы познакомились?

— И чего? Ну… помню, конечно… После армии, в Средневолжске…

— Да, в Средневолжске, в одна тыща девятьсот девяносто… черт его знает каком замшелом году! А ты хорошо помнишь, как мы до этого жили? В восьмидесятых, например?

— Ну помню, само собой… Хреново как-то… Жратвы не было, талоны, со шмотьем беда, люстры-стенки-ковры в дефиците… А так, в остальном — ну нормально, тихо-мирно, а че, в чем дело-то?

— А вот скажи мне, Володя, с голоду в то время кто-нибудь умирал? А беспризорных ребятишек ты в своем, в нашем вернее, детстве помнишь? Ребятишек, которых на любом вокзале сейчас может купить тварь всякая за тридцать баксов в час для утех своих поганых? А нищих, а бомжей, которые в лесопарках себе лачуги из фанеры и ящиков строили, припоминаешь?

— Серега, ты чего, в коммунисты записался? Советская власть — это того… Ясно дело, тогда же порядок был, какие, на хрен, нищие с бомжами… И пенсюки получали ништяк, сами жили да еще детям откладывали, я помню…

— Не пенсюки, Володя, а пенсионеры. Наши с тобой родители, между прочим.

— Ну, это ты загнул! — толстый Володя ухмыльнулся: — Наши-то с тобой мамашки не голодуют, братан! Я никак не пойму, к чему ты клонишь-то? Айда опять коммуняк вернем, границы закроем, работяг загоним в стойло, жрачку попилим и по талонам отстегивать будем, так, что ли?

— Работяги во времена нашего детства могли машины покупать и на юга ездить, на зарплату, на честно заработанные деньги, Володенька, заметь это! И жрачки, как ты говоришь, было достаточно, талоны-шмалоны уже к концу появились, когда правители-дуболомы сломали систему, о своих прыщавых чадах заботясь больше, чем о вверенной им державе. Да и не в этом суть, не собираюсь я назад, в страну Советов… В другом дело… Думал я тут на досуге про страну нашу, про народ, про нас с тобой, грешных…

Оно ведь как: представляется мне наша держава в виде огромного амбара… Или нет, скорее некой базы, райпотребкооперация такая, помнишь? И чего только на этой базе нету! И живут на территории базы всякие личности, от муравьев и мышей с хомяками до овчарок сторожевых.

Вот когда базой хомяки да муравьи заправляют — хорошо, они все в дом тащат, запасы приумножают, богатеет база, амбары и склады от товаров ломятся. И всем хорошо. Но хомяки с муравьями — они трудяги беззащитные, дохлые и чахлые в плане когтей там, зубов и мышцев… А чтобы мародеров отваживать, овчарки по периметру бегают, гавкают. Но вот задумались как-то овчарки — а чего это хомяки всем заправляют, если мы тут самые сильные? А ну-ка всех хомяков к ногтю и порядок наведем такой, что ого-го!

И навели. Хомяков частично поели, частично зарабынили по полной и зажили овчарки кумовьями королям. Зажирели, сайгачить по периметру перестали… Тут и полезли изо всех щелей всякие охотники до чужого добра, и внешние, и внутренние, — ну, хорьки там, зайцы, мыши и крысы.

Постепенно разворовываться начало то, что поколениями хомяков было в амбарах и ангарах скоплено. А жирные овчарки одряхлели к тому моменту и спали крепко в теплых будках.

Когда заборы, подточенные бобрами, падать начали и амбары пустеть, попробовали овчарки было порядок навести, полаять и покусаться, да не тут-то было… Вышли мародеры на свет божий и схарчили толпой всех псов одряхлевших. В 1991 году это было, ты помнишь, хе-хе… И начался на базе полный, полнейший беспредел, какие уж тут хомяки и муравьи, тут слоны с голодухи дохнуть начали.

А впереди всех знаешь кто был, Володя? Крысы, самые ненасытные, самые жадные, самые зубастые. Мы с тобой, Володя, впереди были. Мы все и растащили, хапнули — и по норам.

— И опять я не понял, Серега… — Голос толстяка стал серьезным. — Ты чего? Ты кого крысой назвал? Базар, в натуре, фильтруй! Ты теперь предлагаешь что, отдать все? Кому, хомякам? Тьфу, мля, сочинил херомантию какую-то…

— Помолчи — за умного сойдешь, так, кажется, в босотовых кругах базарят? Я не закончил еще… — В голосе Сергея послышалась сталь. — Дальше слушай — все поймешь…

Ты помнишь, как мы начинали? После армии, самое начало 90-х, кооператоры, цеховики, подпольщики-фирмачи всякие, рэкет… Первые разборы с братвой, первые бабки шальные. Ты тачку свою первую помнишь? «Додж» секонд-хендный, кажется синий, да? Здоровенный такой, сто литров на сто километров ел… Зато понтов было…

— Я и твою тачилу помню первую, — широко улыбнулся толстый Володя: — Мерсюк битый, зелененький такой… Машина-зверь, ревела, как лось!

— Во-во! — кивнул головой Сергей. — И работенку нашу пыльную вспомни, и особливо кликухи наши среди братвы: ты — Утюг, я — Паяльник!

Толстяк захохотал, заколыхался всем телом:

— Да ланна тебе, братан! Мы ж никого не замочили тогда, так, пугали только…

— Никого? — Сергей налил себе еще, отхлебнул. — А Резвана с компаньоном его?

— Не, ну это ж потом уже было, в 93-м, в конце…

— Да, ты прав, это было уже в другую эпоху, и дела мы тогда делали другие… Из бандитов мы стали брокерами, хе-хе. Или диллерами? Помнишь состав с «КамАЗами»?

— Серега, ты еще это алжирское повидло вспомни! Если бы не Бабай, земля ему пухом, так шустриками бы и бегали…

— Да уж, Бабай нам тему подкинул, царствие ему небесное. И понеслось — ваучеры, аукционы, банкротства, основные фонды, офшоры… Как там раньше-то было — хочешь жить: чемодан — вокзал — Израиль? А у нас с тобой другая схема работала: кредит — офшор — Багамы. Этапы большого пути, мля!

Владимир встал, налил себе полстакана из хозяйской бутылки, изобразил пухлой ручкой жест типа «в горле пересохло», шумно проглотил янтарную жидкость, усмехнулся:

— Тока на фига тебя в Думу понесло, до сих пор не пойму… Ну сделали деньги, уважаемыми людьми стали, теперь трешь-мнешь со всякими там политиками, культурниками…

— Я, Володя, тут как раз паузу хотел сделать. Когда в 1996 году ощутил я себя вдруг, как теперь говорят, олигархом, очень мне стало вдруг грустно. Ну деньги, ну немерено денег… И что? Счастье где? Удовольствия? С Веркой развелся, ее и детей обеспечил на сто лет вперед, женил ее на этом Джероме, и живут они сейчас в своей Майямине, как у Христа за пазухой.

Я — свободен, балдей — не хочу! Ты тогда с урюками мутил что-то, проект этот каспийский…

— Между прочим, двести тридцать процентов прибыли! Вместе хапнули тогда! — Володя налил себе еще, подмигнул хозяину кабинета: — Твоя доля пополамная была…

— Но я и вложился по чесняку! — кивнул Сергей и досадливо поморщился: — Да не в этом дело! Я хотел кайф от своих денег получать! Понимаешь? И начал пробовать — ну, чтобы не зря все, чтобы потом, на свалке, не обидно было за них… За эти… За бесцельно прожитые…

Рассвет встречал двадцать четыре часа в сутки — перелетал на вертушке следом за солнышком, жрал и пил все, что только придумать можно — соловьиные язычки, турлэ в соусе из глазниц осьминога, парные мозги откормленных гранатами обезьян… В книге какой-то вычитал про мороженое из женского молока — и даже его заказал!

— Б-э-э… — Толстяк потыкал растопыренными пальцами в три своих подбородка, изображая отвращение.

— Не «бэкай», мне в кайф было! Потом посетил все чудеса света, потом в гонках Париж — Даккар участвовал втихую, на львов охотился с масаями, на касаток с алеутами… Пил по-черному, девок трахал… Вот втемяшилось мне тогда в голову — трахнуть всех мисс каждой страны…

— Че-го? — Владимир вытянул губы трубочкой: — Ну-ка, ну-ка, ты мне и не говорил ничего такого…

— А-а-а… — Сергей махнул рукой, сморщился. — В каждой стране ведь ежегодно конкурс на лучшую девку проводится — ну, «Мисс Канада», «Мисс Малайзия», «Мисс ЮАР» там и прочее… Вот я и решил всех миссей этих трахнуть. За любые бабки. Ну, не обязательно действующих, этогогодних, можно и прошлогоднюю, главное, чтобы она мисс была…

— Ну и?… — сально ухмыльнулся толстяк.

— Сделал… — кивнул Сергей: — Влетело мне это… В крутые бабки влетело, короче. И ведь понимаешь — не запомнилась мне ни одна! Так, бабы и бабы, делов-то. Сто девяносто два государства, ну, понятно, мисс далеко не во всех выбирают, но штук сто я оприходовал… И ни одной зацепки! Хотя вру — была одна. Мисс Беларусь. Алена. Я, ну не сам, конечно, пиарщики трудились, ей это непристойное предложение отправили по почте — мол, тыры-пыры, все такое, и любое желание ваше станет явью! Она, как и все они, согласилась, конечно же, вот только желание у нее было… Не дом, не миллион долларов, не яхта, машина там или золота пять кило… Она мне позвонила и говорит: «Я согласна, только сделаем мы это на смотровой площадке статуи Свободы в Нью-Йорке…»

Вов, ты меня даже не спрашивай, во сколько мне это обошлось… Но — сделал! Точнее, она меня сделала… Высокая, худенькая, прозрачная такая, а как ногами обхватила и давай насаживаться — я темп не выдерживаю, кричу ей — красавица, притормози! А она шипит в ответку: «Вот так! Вот так! Вот так я гребу тебя, твои гребаные деньги и весь это гребаный мир!» Уф… Еле живой ушел. Я ей сто тысяч баксов дал, так просто, на чай, так она мне их в рожу кинула в аэропорту в Минске… Ух и баба…

«Тьфу ты… — передернуло Илью, — я этих уродов уже устал слушать. Твари, довели страну до ручки, а народ — до озверения. Интересно, откуда у скромной старушки бабы Качи эта запись?»

— Серег, ты закруглять этот вечер воспоминаний скоро будешь? Мне к пяти на встречу… — Владимир постучал холеным ногтем по стеклу блеснувшего бриллиантами «картье» на запястье.

— Да погоди ты, успеешь, к самому главному подхожу… — Сергей встал, прошелся по кабинету, повернулся к толстяку спиной и вновь заговорил:

— После всех этих приключений, мать их в рот, понял я, Вовка, что и без денег человек несчастлив… Но вот и с деньгами он счастливым тоже не становится! И решил я сыграть сам с собой в игру одну замечательную. Загадал — если выиграю, по-другому жить стану. А если проиграю…

Словом, вложил я в барабан своего коллекционного кольта патрон сорок пятого калибра, крутанул этот самый барабан как следует, ствол точно в лоб себе упер, глаза зажмурил — и…

Сергей громко щелкнул пальцами, поворачиваясь к оторопевшему Владимиру:

— И я выиграл!

— Ну, ты совсем дурак! Мля, тупень конченный! — толстяк вытащил носовой платок и вытер вспотевший лоб. — Когда это хоть было-то?

— Пять лет назад…

— А-а-а-а… А потом выборы, Госдума… И появился «Северный проект»? Теперь понятно. Грехи искупаешь, партнер? — Владимир презрительно сузил свинячьи глазки.

Бритый Сергей между тем продолжал:

— Не, Вова, все сложнее. Сел я тогда, с кольтом в руке, и задумался — на хрена живет человек? Что он оставляет после себя? Ну понятно — дехканин какой-нибудь в Афгане — двадцать душ голодных детей. Лесник в Сибири — десять гектаров леса. А вот я, что я после себя оставлю? Оттраханных мисс? Кучу никому не нужных денег?

И решил я, Воха, войти в историю…

— К-ку-уда? — вытаращился толстяк.

— В историю, в мировую, ну и в нашу, отечественную, само собой. Как спаситель этого самого Отечества!

— Тьфу ты! Сережа, ну хорош лабундеть-то! Ты дело говорить будешь? — Владимир заерзал в кресле, скривив недовольную мину.

— Буду, Володенька, буду, вот сейчас как раз и начинаю! — Сергей вдруг неожиданно ловко встал на руки и прошелся по кабинету туда-сюда, потом впрыгнул в кресло, плеснул себе кальвадоса и поднял стакан:

— За Россию!

Выпив, он закурил и сквозь клубы сизого дыма спросил своего визави:

— Ты вот как думаешь, Вовчик, реально у нас экономику развитую построить сегодня, как в Штатах или Германии, например? Ну, я имею в виду, если не мы, хе-хе, строить будем, а нормальные люди?

— Ну, если без «пчелок» и откатчиков, если без своры нашей этой… Короче, если с умом и по порядку… Наверное, страна-то богатая, да и народ — Кулибин на Кулибине!

— А вот и шиш! Ни хрена ты тут, Володя, сегодня, именно сегодня, не построишь! Если бы не две трубы, спасение и проклятие наше, мы бы вообще давным-давно не существовали бы…

— К-какие две трубы? — удивился Владимир.

— Одна с нефтью, другая с газом… — улыбнулся его компаньон. — Ну я образно, сырье вообще имею в виду. Нет, раньше, при царе Горохе, то бишь в середине прошлого века, мы могли худо-бедно тягаться с другими странами на равных, были, так сказать, конкурентоспособны на мировых рынках. Потому как глобализации этой трехнутой не было. А теперь — хана! Возьмем, к примеру, гайку!

— Какую гайку? — пролепетал толстяк.

— Обычную, железную, шестигранную, на тридцать два. Для производства этой самой гайки у нас в какой-нибудь отнюдь не самой северной губернии, Смоленской скажем, нужно: построить цех на мощном фундаменте, потому как зимой там температура опускается иногда до минус 30 градусов, почва промерзает на метр и больше; со стенами в два, а лучше в три кирпича; построить котельную и проложить десяток-другой километров теплотрасс; построить для рабочего теплый капитальный дом, теплую столовую, хранилище для продуктов; в отопительный период, который будем считать с 1 октября по конец апреля, хотя бывает и дольше, потратить тонны топлива на обогрев, и еще много чего — и в итоге наша гайка будет стоить в разы дороже, чем гайка, произведенная в штате Флорида, где для ее производства достаточно поставить жестяной ангар и подвести электричество.

А в Малайзии или Индонезии гайка будет стоить еще меньше, там рабочая сила совсем дешевая. Так кто купит на мировом рынке нашу «золотую» гайку?

Вывод — пускать на самотек промышленность в нашей стране нельзя, она должна быть жестко управляемой, чтобы производить то, что мы делаем лучше других, а соответственно, можем выгодно для себя продавать, вон как ракетные движки РД-180 энергомашевские, которые они продают пиндосам, например. И гайки мы должны делать такие-этакие, самозаворачивающиеся какие-нибудь, чтобы они переплевывали флоридские или индонезийские.

И развивать мы должны именно такие отрасли, которые идут впереди конкурентов, а не пресловутую нефтянку, потому как даже наша нефть, Володя, за исключением чеченской, имеет высокую степень парафинизации, содержит серу и много иных примесей и тяжелых фракций, она вязкая и требует предпродажной подготовки. Стоимость добычи даже более-менее качественной по сравнению, скажем с поволжской, западносибирской нефти намного выше, чем иракской, саудовской или кувейтской. Пока мы берем валом, демпингуем по-тихому, месторождения разрабатываем хищнически, обводняя пласты по-черному, экономим на зарплатах персонала, но вечно так продолжаться не будет…

А в ближайшем будущем мировая нефтяная промышленность активно начнет, да, собственно, будущее уже наступило, и она уже начала разработку богатейших шельфовых нефтяных месторождений в тропиках, и мы с нашими приполярными промыслами вообще окажемся в глубокой жопе. И что мы будем делать? Сидеть, увешанные горбачевско-ельцинско-путинскими кредитами, как елки у мэрий шариками, и вопить о демократии?

А что детям нашим достанется? Во что Россия превратится? В банановую республику типа Уругвая? Так нету у нас бананов, не растут!

И подумал я тогда — нам нужна твердая рука. Не лыбься! Ты вникай, Володя: мы не можем себе позволить «свободный рынок», элементы планирования и регулирования должны быть обязательно, собственно, они везде в развитых странах и есть, у них Толика с Тимуровцем к экономике на пушечный выстрел не подпускали.

И вот, по крайней мере, пятнадцать лет нашей с тобой, Вова, «демократии» привели к обнищанию народа, развалу промышленности и огромному внешнему долгу. Дальше будет еще хуже… С этим, я надеюсь, ты спорить не будешь? А знаешь, почему так получилось?

Да потому что демократия западного образца в нашей стране невозможна в принципе. Само географическое положение России это исключает. Свободный рынок у нас реален только в тех секторах экономики, которые не являются жизненно важными для государства — сфера услуг, туризм, паразитарные секторы, ну, косметика там всякая и прочая муйня.

Отдав частникам производство гаек, то есть станков, самолетов, кораблей и прочего, мы пришли к тому, что целые отрасли производства оказались загублены из-за неконкурентоспособности в условиях некомпетентного руководства и желания быстро обогатиться отдельным крысам, то есть нам с тобой.

— Серег, хорош пуржить! Я уже уши в трубки скрутил лекцию твою слушать! Че ты хочешь-то? Сталина оживить?

— Нет, Володенька, нет. Ты дальше слушай! Сталин, он, кстати говоря, далеко не дураком был. Он высокие технологии развивал, понимал мужик, что в стране, где восемьдесят процентов пахотной земли в зоне рискованного земледелия находится, нефть, газ, руда и лес — это подарок Господа Бога и этот подарок беречь надо!

Мы в космос полетели, корабли и самолеты лучшие в мире на том сталинском запале строили. И создали массу институтов по подготовке таких специалистов, которые сраной Америке и не снились. А потом овчарки зажирели и все посыпалось на нашей базе.

Люди, работники, уникальные профи, пошли по миру. Хорошо жить сейчас, при «демократии» так называемой, у них не получается, не нужны «демократам», то есть нам с тобой, Володя, отечественные высокие технологии, а ведь даже во времена СССР, которые на самом деле были кошмарными, они, специалисты, жили гораздо лучше! То есть даже при тоталитарном коммунистическом режиме условия для простого человека у нас были лучше, чем нынешняя «демократия»!

— Ну, ты загнул! Хотя… Может, про работяг и инженеров ты прав. И где ты слов-то таких набрался? — искренне удивился Владимир.

«Вот и я хотел бы знать, где», — подумал Илья. Он уже понял, что перед ним компромат на какого-то важного и богатого политика. Теории бритого Сергея Илью не особо увлекали, но он все равно смотрел, — а ну как в конце что-нибудь интересное будет?

События на экране тем временем развивались:

— Погоди, погоди… — нервно хрустнул пальцами Сергей, — ты вот скажи лучше — кому сейчас живется хорошо? Минет-жерам? Торговым представителям? Бухгалтерам? Юристам? Три пиджака и «Фольксваген-Гольф» — вряд ли показатель достатка, но даже если и так, весь народ, все 130 миллионов, торговать, «минетжировать» и консультировать не могут, в конце концов, этих консультантов и торгашей кормить ведь кто-то должен, одевать, учить их детей и лечить их тещ.

Для страны, Вовка, хорош тот строй, который реально хорош для большинства ее граждан. Не так, скажешь?

Мы же в средневековые времена возвращаемся, когда горстка аристократии купается в роскоши, а люди реально голодают. Кстати, проекты выхода из этой ситуации, разработанные на Западе, гениально просты и предусматривают простое сокращение численности жителей России до пятидесяти, а в некоторых вариантах — и до тридцати миллионов человек… Тебе похеру такой ветер?

— Да я… Ну, в общем, ты тут кругом прав, конечно… — заерзал в кресле толстяк. — Но я все равно не пойму — ты что, военный переворот и диктатуру будешь устанавливать?

— Поздно, Володя, поздно. Другое время на дворе. Я про гайку тебе не зря говорил. Даже если сейчас установить диктатуру, мы в новом, глобальном мире XXI века уже на кривой козе никого не объедем. Условия не те…

— Тады сдаюсь! — поднял руки Владимир. — Тады я пас. Моей кумекалки не хватает все это понять и в нужную дверь ткнуться. Ну, не томи, выкладывай своего джокера!

— А-а-а! — блеснул глазами Сергей. — Заело! Погоди, скоро сказка сказывается… Нет, я тебе все по порядку изложу! Терпи!

Он приосанился и выдал:

— Короче, сперва я решил создать несколько мощных центров высоких технологий типа «крепостей науки» или «технобункеров» таких на разоренных просторах матушки России. Собрать там всех толковых ученых, инженеров, конструкторов, молодняк талантливый, создать холдинг типа «Мицубиси» и начать выпуск самого разного, но обязательно эксклюзивного, конкурентоспособного товара. И с этой целью поехал я, сам, заметь, Володя — сам! по стране — общаться с нашими, как ты их назвал, Кулибиными… Ой, мля, Володенька, какого же я говна нахлебался! Ты не представляешь. Седые мужички со слезами на глазах водили меня по разоренным лабораториям и цехам, доставали с антресолей своих коммунальных халуп папки с чертежами — чего там только нету! Ты мне веришь — мы реально, сегодня, вот тут, в России, можем построить звездолет. Веришь, нет? Он за семь лет долетит до ближайшей звезды, я название наизусть выучил — Проксима, она же Альфа Центавра. Там, у этих спецов, вообще та-а-акое — мама, хоть горюй, хоть не горюй, все равно!

Сергей нервно забегал по кабинету, потирая руки:

— Нет, ну какими уродами надо было быть, чтобы такие возможности на две трубы променять! А что делать, если завтра какой-нить мудила во Франции или Бангладеш изобретет машину, которая будет ездить на зеленых соплях с КПД в 90 процентов? Все, обосралась наша нефтянка! А с нею и вся Россия тут же посыплется, погибнет…

И начал я собирать кадры для моих подпольных «технобункеров». Выбрал базовые города — номерные, бывшие закрытые, типа Красноярска-32, арендовал в них дома под жилье, институты пустующие, и первым делом засадил группу аналитиков, плановиков и экономистов, чтобы они мне все просчитали.

А сам мотался по таким халупам, из такого дерьма гениев вытаскивал — гадом буду, мне за это Орден Мужества през наш должен дать.

Я с ними и денатурат пил, и охмурял их по-всякому, и долги за них отдавал, и врачей нанимал всяких, кому кого надобно было — от нарколога до уролога… И такой я в этих делах ядовитой ненависти к этой самой «демократии» и к самому себе набрался! Могу теперь донором работать годами, плевками остеохондрозы лечить и крыс морить на выдохе десятками…

Ну, так вот, когда дело уже вроде на рельсы стало вставать, обильно деньгой моей смазанные, эти аналитики меня как обухом по голове сзади — хренак! Дорого, говорят, получается. Я им — чего дорого? Они мне — все! Да, многие товары у нас получатся лучше. Лучше — но дороже! Инфраструктура развалена, связи порушены, топливо не дешевое, а зимы никто не отменял. Гайка, мать ее!

И вот тут-то, Вова, пришла мне в голову самая гениальная, не побоюсь этого слова, мысль…

Илья хмыкнул. Этот энергичный Сергей сумел-таки заинтересовать его, уж больно правдоподобно и ярко все у него получалось.

«А вдруг и вправду вот он — будущий правитель России, который возродит нашу страну из той грязи, в которой мы сегодня сидим?» — подумал Илья и сделал звук погромче…

— …Ну, если честно, мысль эту мне один старичок подсказал, профессор, спец по системной логике. Мы с ним беседовали по душам, он и выдал: «Если поставленную задачу нельзя решить, а решать ее все же надо, необходимо изменить условия задачи таким образом, чтобы эти самые условия соответствовали решению!» О как!

Так и родился «Секретный проект возрождения России» под кодовым названием «Операция „Черный снег“». Володька, хватит лыбиться, щась по шее дам!

— Сереж, ну ты, ей-богу, придурок! — расхохотался толстяк, хлопнув в ладоши. — Ты чего, в детстве не наигрался в разведчиков? Ты мне про дело базарить будешь? Я уже припух тут кантоваться, в креслине этой. Давай так: или по делу разговор, или я пошел!

— Будет тебе дело… будет и свисток! — улыбнулся в ответ хозяин кабинета, но глаза его при этом сузились и появилось в них что-то хищное, звериное…

— Короче, Володя, слово «альбедо» ты, конечно, не знаешь?

— Не-а… — помотал головой Владимир. — Че за хрень такая? Че-нить с котировками валют связано?

— Неуч! «Альбедо» — это отражающая способность поверхности, чтоб ты знал. Альбедо влажной почвы, например, — 10 %, альбедо леса днем — 20 %, травяного покрова, ну, степи — от 20 до 25 %. А вот альбедо заснеженной поверхности, Володенька, составляет до 90 %!

— Ну и на кой хрен мне эта альбеда твоя! — взорвался толстяк. Он покраснел и начал орать, брызгая слюной: — Ты мне пургу эту когда закончишь прогонять?! На тебе косяк по «Северному проекту» висит, ты за него не ответил, а тут новая туфта, и опять бабки втемную уходят! Давно хотел тебе сказать: если так дальше будет — давай, Серега, разводиться. Дружба — дружбой, а бабульки порознь будем держать, хватит!

— А ну-ка пасть захлопни! Никшни и слушай. И запомни — терпение есть высшая добродетель благородного мужа, так Конфуций говорил, — спокойно сказал Сергей, налил себе еще, выпил и ровным голосом продолжил: — Когда старичок-профессор про изменение условий задачи мне сказал, я сразу подумал — вот бы сделать так, чтобы у нас, в России, климат изменился. Стал помягче. А заодно чтобы еще во всем мире стал… Ну, похреновее… Чтобы пиндосы, малайзийцы и прочие бразильцы помаялись, как мы, утепляясь и отапливаясь.

А как так сделаешь? Думал я, думал, но только два варианта возникло: или угол наклона земной оси поменять, или все льды на планете растопить к едреней фене…

— Ты че?! — толстяк выпучил глаза, вытирая платком капли пота со лба. — Ты че, в натуре, серьезно? Серега, ты же сдвинулся! Тебе же в больничку надо!

— Успокойся, все реально и конкретно, братан! — усмехнулся Сергей. — Я продолжаю: сдвинуть Землю я, конечно, не потяну, не Архимед, а вот про льды… Вспомнилось мне, что еще пацаном читал я какую-то книжку про Сибирь, уж и названия не помню, а вот картинка в память врезалась: висит над глобусом вертолет, у него на подвеске чернильница, и из этой чернильницы на покрытую льдом макушку глобуса капает капля черных чернил. А рядом надпись: «Если растопить арктические льды, в Сибири можно будет снимать по три урожая в год».

— Ну, а чернила тут при чем? — угрюмо спросил Владимир, который, видимо, смирился с участью слушателя и теперь устало обмахивался платком, забыв про пульт кондиционера, лежащий на столе у него под рукой.

— Ты про «альбедо» еще помнишь? — улыбнулся Сергей. — Если белый снег, ну, обычный, отражает 90 % солнечных лучей, то снег черный, ну, грязный, будет отражать гораздо меньше. А раз так, он будет нагреваться — и таять, таять, Володенька! Усекаешь? Нет?! Ну, япона-мама! Ну ты и… Ладно, тогда слушай дальше!

Развернул я своих аналитиков, подключил к ним физиков, метеорологов, кого нашел, математиков и дал новое задание: рассчитать, как и за сколько времени можно запорошить чем-нибудь черным полярные льды, как и сколько времени они будут таять, как это все убыстрить, сколько все это будет стоить, и самое главное — чем вся эта хреновина закончится — для нас, для соседей наших, для всего мира.

Они корпели год почти, умники! Отчет мне нафигачили в трех томах, полторы тыщи страниц, прикинь! Сел я, прочел все это, и волосы мои, Володенька, зашевелились от открывшихся перспектив! Гадом буду, думал я в тот момент, — вот сейчас умру! Умру от счастья!

— А че там, в этом отчете? Че с тобой случилось-то? — лениво спросил толстяк.

— Пробило меня, заколбасило, сплющило и торкнуло — так тебе понятно?! — рявкнул Сергей. — Объясняю медленно и один, последний, раз: если уменьшить «альбедо» арктических льдов, мы растопим этот морозильник, и на Земле Франца-Иосифа будут яблоньки цвести, а в Мурманске арбузы вызревать! И сделать это реально — надо просто посыпать лед, причем не весь, а только часть, сажей, пеплом, ну, короче, чем-нибудь черным!

А дальше начинается самое интересное: лед тает, становится тепло. Но вначале, в первые десять лет, огромные массы холодной воды устремляются в Атлантику. Гольфстрим сворачивается — и Европе приходит кирдык. Там наступают морозы. Во Франции — минус 15, Англии — минус 25, в Швеции — минус 30. Амба! Экономика Европы летит к чертям собачим. Это раз!

Штаты тоже замерзают с востока, а с запада на них из-за разницы температур над Атлантикой и Тихим океаном обрушиваются бесконечные тайфуны и ураганы. И пиндосы все силы должны бросить на то, чтобы выжить. Их экономика тоже терпит крах.

— А у нас? — тупо спросил Владимир, воззрившись на своего друга. — У нас-то тоже хреново станет!

— У нас, Володя, и так хреново, дальше некуда, и хуже не будет, а наоборот. Теплые воды Тихого океана хлынут через Берингов пролив в Арктику, согревая все Приполярье — Чукотку, Сибирь, Русский Север. Оттает вечная мерзлота. В тундре начнут расти нормальная трава и деревья. Климат в Поволжье и Западной Сибири помягчеет и станет, как в Крыму. Вот тут-то, в этот момент, мы и будем поднимать свою экономику.

Обеспечив себя продовольствием, мы возродим промышленность, причем в дело пойдут уже спроектированные в моих подпольных «технобункерах» станки, самолеты, машины, компьютеры и прочее.

Прикинь: весь мир задыхается, замерзает, борется за выживание. Сотнями тонут в диких штормах корабли, падают самолеты и вертолеты. Сотни тысяч километров проводов оборваны ураганами, без электричества встают заводы в Западной Европе и Америке. Поля заливает ливнями и сечет градом, торнадо уносят миллионы тонн плодородной почвы. Нехватка топлива ставит некогда развитые страны на колени — арабские танкеры не могут к ним пробиться из-за непогоды, а мы временно перекрываем газо- и нефтепроводы. Где они будут приобретать продовольствие, технику и сырье? У кого? У нас! И по тем ценам, которые мы выставим, а не по ценам ВТО!

Вот он, шанс для России! Они пятнадцать лет уже кричат, что победили в «холодной войне» — хренушки! Пора и нам победить, и наша война будет вестись по нашим правилам. А потом…

— Да, а что потом? Нет, погоди, ты вначале скажи… Тьфу ты, теперь столько вопросов… — Владимир посерьезнел и мрачно поглядел на хозяина кабинета: — Наворотил ты тут… Во! Во-первых, как ты это все делать собираешься?

— Все учтено и продумано, Володенька! — радостно оскалился Сергей. — Ты думаешь, «Северный проект» я так, с дури затеял? Думаешь, я знаю! Мол, стал Серега депутатом и пыль людям в глаза пускает, помогает бедным северянам, топливо завозит, уголь, печки какие-то производит… Ха-ха!

Мне эту печку три гения-конструктора проектировали. Засыпаешь в лоток центнер угля, крутишь ручку, одновременно аккумулятор заряжаешь, чтобы телек посмотреть потом спокойно в тепле, и через полчаса перемалываешь все в пыль. Потом насосом накачиваешь давление в водяном резервуаре и открываешь форсунку. В камеру сгорания поступает угольно-водяная смесь, которая горит, что твой бензин, нагревая чугунные стенки. КПД — закачаешься, стоимость — ноль целых хрен десятых! Два завода клепают эти печки вагонами, успевай только забрасывать в Заполярье!

А чтобы народ престарелый и малосильный не уродовался, ручку не крутил, следом за печками идут и стационарные угледробилки… И уголек, самый дешевый, самый паршивый, который тут, на материке, на хрен никому не нужен… Моим чудо-печкам-то похеру, они на любом угле работают… Вот он, «Северный проект», в действии! Дадим северянам тепло и свет в каждый дом, в каждый чум, в каждую ярангу и иглу!

Ну, просекаешь? Нет?! Ну ты тупо-о-о-ой!!!

— Хватит лаяться! — набычился Владимир. — Давай, толкуй без понтов: че да как…

— Блин горелый, Володенька! Да все просто: для того, чтобы понизить альбедо снега и льда в Арктике, нужно много сажи и угольной пыли. Вот мои печки и угледробилки эту пыль и сажу и могут производить в немеренных количествах. И никто, никто, ни одна сука шпионская, ни один комар разведывательный ни нюхом не пронюхает, ни носа не подточит!

Далее идем — в нужный момент отремонтированные без особой огласки самолеты и вертолеты полярной авиации, что пятнадцать лет стоят под снегом на полярных аэродромах без топлива и техобслуживания, заводятся посреди полярной ночи и начинают делать «боевые вылеты». И каждый летательный аппарат оборудован простейшим распылителем, этакой сеялкой-веялкой, которая распыляет угольную пыль — в пыль! Ха-ха! Ее не видно, не слышно, ее не поймаешь руками. Она ложится на снежок и ждет…

А дальше начинается самое веселое: приходит полярный день, проклевывается над горизонтом солнышко. Оно раньше тут еле-еле грело, потому что белый снег все лучики солнечные отражал. А теперь каждый лучик будет в снегу находить свою маленькую, малюсенькую частичку, угольную пылинку. И нагревать ее, потому как она черненькая. А она, нагревшись, начнет растапливать вокруг себя снег и лед. И будет растапливать до победы, пока все вокруг в воду не превратится!

— Ну… Ну, ты, Серега, даешь… — покрутил головой Владимир, восторженно глядя на друга. — Я тока щас вот въехал, что к чему… И никто не засечет? Уверен?

— Почему же, можно засечь… Потому и таюсь, потому и прячу все, и для отвода глаз в «Северном проекте» еще пять чисто убыточных направлений есть: переселение северян, поддержка малых народов и прочее — ну, ты в курсе, знаешь все. Если спецслужбы пронюхают, наши ли, западные ли, — все, кранты, меня просто уберут по-тихому. Я больше всего спутников боюсь и экологов с их мониторингом. Одно хорошо — демократы всю метеосеть в Арктике развалили, а те станции, что остались, — так на них теперь мои люди работают.

В общем, пока тихо…

«Ой-е-й!» — Илья остановил запись, всмотрелся в застывшее на экране лицо бритого Сергея, стараясь запомнить. Человек с такой волей и таким размахом далеко пойдет. И если он узнает, что кто-то подсматривает за ним, этому «кому-то» придется очень плохо…

И еще одна мысль не давала Илье покоя: Хтонос. Климатическая катастрофа, созданная трудами бритого, играет на руку хтоническим тварям. Олигарх и депутат этого знать, конечно, не может.

«А вдруг может! — Илья почувствовал, как по спине побежали мурашки. А вдруг тут все еще более хитро, чем есть на самом деле!»

Бах! — на кухне загрохотало битое стекло. Илья обмер. Сердце заколотилось часто-часто, руки противно задрожали.

«Спужался, десантник?» — насмешливо мявкнул кот Баюн. Илья медленно выдохнул и взял себя в руки. В качестве оружия он подхватил за ножку табуретку и выбежал в коридор.

Тревога оказалась ложной — ветер распахнул незакрытую форточку, и та ударилась об угол оконной ниши. Илья собрал осколки, заткнул дыру небольшой подушкой-думкой, вернулся в комнату и продолжил увлекательный и пугающий просмотр…

— …Моща! Уважаю! — рявкнул неожиданным басом толстяк, порывисто встал из кресла, пожал Сергею руку. — Ну, а начинать все это… опыление, когда собираешься?

— Так ведь… — Сергей хитро потупил глаза, — уже три года как… Потихонечку… А ты думал, с чего это — зимы теплые, наводнения в Европе, торнадо в США все сильнее и сильнее?… Не, погоди, вот на, почитай…

Он взял со стола какой-то журнал, заранее развернутый на нужной странице, и сунул Владимиру, ткнув пальцем. Тот зашевелил губами, то и дело сбиваясь:

— «…В результате увеличения числа теплых дней в году ледяная шапка Северного Ледовитого океана становится все тоньше и тоньше, считают британские исследователи. Как показывают данные, полученные при помощи исследовательских подводных лодок, толщина ледяного покрова уменьшилась на 40 процентов. Ученые полагают, что дальнейшее развитие этого процесса приведет к катастрофе для белых медведей.

По информации с сайта BBC-News, затягивающиеся летние периоды могут заставить изменить свои привычки белых медведей, которые выходят на лед для охоты на тюленей. Если продолжительность летних периодов и дальше будут затягиваться, то это может привести к полному исчезновению льда там, где этого никогда не происходило раньше. Сам процесс таяния не скажется на уровне воды в морях, но окажет прямой эффект на климат, арктическую экосистему и живую природу.

Это также усугубляет негативные эффекты глобального потепления. Земля стала поглощать больше солнечного света, так как тающий лед уже не отражает его обратно в космос.

С этим объяснением очевидного процесса, однако, согласны не все исследователи. Приверженцы противоположной точки зрения утверждают, что происходит просто перераспределение льда и его уход на север. Это означает, что он должен скапливаться в Гренландии и Канаде».

— И Канаде! — радостно повторил последнюю фразу Сергей. — Западники ни хрена не просекают, они только факты замечают, а че почем — для них темный лес! Они же по менталитету своему — аналитики, а мы, россияне — синтезники! Это мне один дед седой, из академиков, впарил, теория такая. Так что идем мы, товарищ Володя, другим, но очень верным путем, верной дорогой, точнее!

— Ну ладно… — задумчиво пробурчал Владимир, отложив журнал, — ну, засеял ты все льды, они потаяли. Климат изменился на хрен. В Штатах бардак, Европа в ауте. А Китай, а Корея, а Япония? Индия там всякая? Они же тут же рванут к кормушке мирового рынка или их тоже прижмет?

— Еще как! — радостно подтвердил Сергей, потирая руки. — Видишь ли, Володя, от того, что растают льды Арктики, уровень воды на планете не изменится, ну, если в стакане плавает кусок льда и потом тает, уровень воды не поднимается. А вот когда начнут таять льды Антарктиды… Это уже другой коленкор! Тут уровень Мирового океана повысится метра на полтора-два, как говорят мои умники…

— А ты че и Антарктиду опылять задумал?

— Нет, Володенька, это нам без надобности. Климат меняется, и Антарктида сама растает, не сразу, конечно, но лет за пятнадцать — запросто. И все, каюк всем приморским городам и странам. Япония, Корея, самые развитые районы Китая, Индии — все под воду уйдет. И в Европе все порты затопит, и в Штатах.

Владимир тем временем оторопелым голосом задал вопрос:

— Погоди, а Питер? А Одесса?

— Питер жалко… — помолчав, напряженно сказал Сергей, глядя в глаза Владимиру, — но это оправданная жертва. Мы — континентальная держава, у нас портов — пять штук, а в Европе и в Штатах — сотни! У них товарооборот замрет, а тут мы — извольте, доставка продовольствия и медикаментов в любую точку мира грузовыми дирижаблями!

— Что, твои умники и дирижабли умеют строить?

— Еще какие — полкилометра длиной и летают они на смеси огнебезопасных газов. Грузоподъемность — охренительная! Как видишь, все продумано, все учтено и спланировано. И имей в виду — сегодня, через…

Он бросил взгляд на настенные часы:

— Через сорок минут начнется завершающая часть операции «Черный снег». Если до этого мы посыпали понемножку, проверяли, считали, прикидывали хрен к носу, то сегодня — все, в воздух будут подняты все силы, запорошим по максимуму, а весной, когда взойдет над арктическими просторами солнышко, все и потечет.

Одно меня тревожит — денюжков не хватает. Потому и начал я наш резервный фонд разматывать потихонечку и тебя спрашиваю сейчас: ты со мной? Ты входишь в долю?

Владимир набычился, упер кулаки в стол и прохрипел:

— А что я с этого иметь-то буду, Сережа? Ты тут лихо все мне растолковал, прям Наполеон, повелитель мира! А я? Я парень простой, мне весь мир не надо…

— А что же тебе надо, Володенька? — подозрительно, ласковее нужного спросил Сергей.

— Сейчас я больше всего не хочу, чтобы и меня за кракалык подвесили, когда тебе по шапке давать будут. А давать тебе будут, потому как все это…

Владимир кивнул на журнал, который только что читал:

— Лажа, Сережа! Ты в блудню какую-то втюхался и бабки свои грохнул по-пустому. А теперь и мои хочешь?!

— Володь, ты что, ничего не понял? — взъярился Сергей и, прихлопывая кулаком в раскрытую ладонь, закричал: — Дурень! Мы же историей управлять можем, мы же царями мира можем стать, все, все наше будет! Когда через пять — семь лет изменения в климате станут настолько глобальными и катастрофическими и начнется страшный бардак, я как раз планирую сколотить группу надежных толковых ребятишек, чтобы протолкнуться в политику, на самый верх, и ты, Володя, мне в этой группе нужен заводилой главным! Стряхни жирок-то, Воха, большие дела впереди! Ты ж всегда орел был! Вот смотри: как прижмет по-настоящему, мы делаем обращение к армии, в которой уже ведут работу мои люди, — и армия наша.

Проводим выборы. Делаем Думу, ну, Парламент, не важно, как он будет называться, полностью «нашим». А потом парламент этот упраздняет институт президентства, как не свойственный нашему менталитету, возрождаем монархию — царька какого-нибудь посадим, пусть сидит для представительских функций, — а главой государства становится Совет Трех. Знаешь, кто эти трое? Ты, я и еще один — выборный из парламента, он будет каждый год меняться. Мне такую схему умники мои подсказали. Как вариант? А? Э!

— Ты спятил… — прошептал Владимир, рухнул в кресло и несколько секунд отупело глядел перед собой.

— Воха, так я не понял — ты со мной? По рукам? — Сергей перегнулся через стол и протянул напарнику руку. — Давай, дурашка, давай, мне скоро получасовую готовность по началу операции объявлять, ну?!

Владимир поднял мутные, налитые кровью глаза на Сергея, его правая рука скользнула под пиджак…

Выстрелы грянули почти одновременно. Бритый Сергей стрелял в прыжке, падая за массивный стол, Владимир — вставая, от живота.

Попали оба. Хозяин кабинета поднялся с пола и появился в поле зрения камеры, зажимая левое плечо. Кровь сочилась между его пальцами и капала на ковер.

Владимир сидел в кресле, чуть откинув голову набок, и на лбу его третьим глазом чернела аккуратная дырочка.

— Эх, Володька, — прошептал Сергей, отбросил пистолет, подошел и закрыл глаза мертвеца.

Затем он ткнул несколько кнопок на панели связи, расположенной на столе, и устало проговорил:

— Косачева и Дехтяря ко мне. И пусть Дехтярь аптечку захватит…

Последовало еще несколько нажатий, и уже совсем другим голосом Сергей произнес:

— Внимание! Внимание! Получасовая готовность! Доложить по команде о нештатных ситуациях!

Через громкую связь ему что-то ответили, но слышно было плохо. Однако, похоже, Сергея услышанное полностью удовлетворило, потому что он радостно улыбнулся, не глядя на тело в кресле, подошел к окну и некоторое время всматривался в панораму города.

Наконец он отвернулся от окна, сел, налил себе из полупустой бутылки, выпил и замер, глядя куда-то вниз. Через некоторое время стало слышно какое-то мычание. Постепенно оно нарастало, и скоро Илья понял — человек пытался воспроизвести какую-то мелодию. Получалось это у него плохо, он фальшивил, сбивался с ритма, а потом вдруг вскочил, вскинул руки, разбрызгивая кровь, продолжавшую течь из раны, и весело заорал, глядя в огромное окно:

— Я растоплю кусочки льда

Сердцем своим горячим!

Буду любить тебя всегда!

Я не могу иначе!!!

Запись прервалась. В телевизоре заснежило, и Илья задумчиво нажал на «стоп»…

…«Племянник» приехал часа через два. К тому времени Илья, как смог, обезопасил себя — стер с диска и «дивидишника» отпечатки пальцев, вернул опасную радужную пластинку диска обратно в тайник и повесил на место шкафчик на кухне.

Попив чаю, он улегся на диван, но уснуть даже и не пытался — разве уснешь, увидев такое!

Илья понимал, что баба Кача и ее «родственнички» — явно сотрудники некой спецслужбы. С другой стороны, в его душе копошился червячок сомнения. Уж очень бедная больная старушка не походила на сексотку, а уж тем паче — на рыцаря плаща и кинжала.

Звонок в дверь прервал его мысли. Илья вышел в темную прихожую, спросил:

— Кто там?

Вместо ответа неизвестный за дверью несколько раз постучал: два коротких стука, два длинных, один короткий.

Илья сглотнул и повернул вертлюжок замка.

— Знаю, все знаю! — пробасил здоровенный дед, оттирая Илью и входя в квартиру. Выпятив широченную седую бороду, он первым делом протопал на кухню, повозился там какое-то время, потом прошел в комнату:

— Ну что, Илья батькович! Не уберегли мы Екатеринушку нашу… Эх! Где тут телефон? Дай-ка я позвоню!

Набрав номер, «племянник» сунул трубку куда-то в седые космы и забубнил:

— Да, Ерохин! А Пашку ты поднял? А академика? Что?! Ну и? Мухой давай! Пулей!! А Риммочка что же? А, уже там… Ну добро, добро. Я тут, на связи…

Шарахнув эбонитовую трубку на рычаг, дед задумчиво пожевал бороду и неожиданно по-простецки подмигнул Илье:

— Ни-че! Тромб, говорят. На самом входе был, говорят. Доктора ей в вену на шее штуковину такую ввели — и тромб убрали. О, брат, как! Медицина шагнула далеко вперед!

И, сделав секундную паузу, завершил свою мысль емко и увесисто:

— Чтоб ее мать, дыхательно и пихательно!

— А Яна? — робко поинтересовался Илья.

— А? Что? — «племянник» недоуменно оглянулся на него. — А-а-а, Яна… Нормально все с твоей Яной, сюда едет.

И словно в подтверждение его слов, у Ильи в кармане завибрировал мобильник — звонила Яна…

…Спускаясь по лестнице из квартиры бабы Качи, он еще раз быстро прокрутил в голове все, что увидел на диске. Получалось интересно: олигарх-депутат-убийца Рыков устроил климатическую катастрофу, уверенный, что это пойдет на пользу интересам России. «А вот знает ли он, что это в первую очередь на руку тварям Хтоноса? И знает ли он вообще о Хтоносе? А если знает? — Илья остановился на темной лестничной площадке, поискал сигареты, не нашел и двинулся дальше. — Если знает — то, выходит, Хтонос помогает ему? Он — им, они — ему… Прямо симбиоз получается!»

На улице, заметаемая снегом, его ждала Яна.

— Я знаю, знаю про тромб! — опередил ее Илья и нагнулся, чтобы поцеловать.

— Знаешь, Привалов, как там было жутко… — грустно сказала девушка, отстранившись. — Я много чего в жизни видела. Но вот когда так: сидишь, а рядом человек умирает. Уходит. На глазах… Ужас…

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова:

Запись от 6.12.

До НГ — еще глаза вытаращишь, а так хочется побыстрее.

Болею. Простыл. Пью молоко с медом — б-р-р-р… Один продукт выдаивают из коровы, второй отбирают у пчел. Неужели человек сам ничего путного сделать не в состоянии?

Вчера от нас с Т. убежал витофлорус, названный нами арахлиус. Это помесь паука (от него мы взяли двигательный аппарат) и камнеломки. Жуткий монстрик. Искали три часа. Спасибо Старому Гному, который в этом году отказался спать в норе и зимует в апартаментах Т.

Ежик нашел арахлиуса в кладовке — и съел. Теперь не знаю, наградить его или отругать…

Глава седьмая

«Троллер», бодро ревя новым мотором, мчался на восток. Илья скосил глаза — Яна, сунув руки в рукава своей дутой куртки и поджав под себя ноги, чему-то рассеянно улыбалась, поглядывая в окно сквозь светлую челку.

«Вот так вот! — с удовлетворением подумал Илья. — Смелого пуля боится, смелого штык не берет! Эй, кот Баюн! Где ты, сволочь? Ау!»

Ответом ему была тишина. Мурлыкающий голос исчез из головы Ильи так же внезапно, как и возник в ней…

«Ну и слава аллаху», — облегченно выдохнул Илья. Почему-то он был уверен, что хтоническая тварь пропала окончательно, навсегда. Что ж, ну и славно. Жизнь, кажется, постепенно наладилась. Денег еще куча, после Нового года можно потихоньку начать поиски настоящей, серьезной и солидной работы. А пока — гуляй, Илюха!

«Я еду с любимой девушкой отдыхать на Волгу!» — буквально выкрикнул он про себя, тщетно пытаясь сдержать расползающиеся в счастливой улыбке губы.

— Мур-мур-мур! Мур-мур-мур… Мур-мур-р-р… — неожиданно для себя самого промурлыкал Илья от полноты чувств.

Яна бросила на него быстрый взгляд, и, видимо, что-то в сияющем лице Ильи ей не понравилась. Проницательно сощурив глаза, она сказала:

— В-прос м-жно? Т-льк-ду-рой не сч-тай, идет?

— Конечно, спрашивай! А что случилось?

— Ты в п-следний м-сяц н-чего стр-нного не з-меч-л? Г-лоса там, м-ур-м-ур…

Илья от неожиданности дернул руль, «Троллер» вильнул и едва не вылетел с трассы. Пришлось сбросить скорость и остановиться.

— Кот Баюн?! — каким-то тонким голосом выкрикнул он, вытаращив глаза на Яну. Девушка покраснела и сквозь зубы прошипела:

— В-вот же-ж г-дина! Вс-сех, в-ходит, р-р-звел, к-отяра др-ный!

Пришлось Илье рассказывать все — и про кубло, и про хтоническую тварь, выползшую из кипящего котла с монстрами, и про то, каких он наворотил дел при непосредственном участии мерзкого кота. Единственное, что Илья благоразумно оставил «за кадром», — это эпизод с целюллитной Викой.

— Вот это да! — только и смогла сказать Яна, когда Илья закончил говорить. Помолчав, она задумчиво сказала:

— Ну ладно — ты. А я-то тут при чем? Почему он ко мне-то привязался, а? Или…

— Ты думаешь, он хотел нас… свести? — робко предположил Илья. — И поэтому «скакал» то в меня, то в тебя?

— Теперь-то уж чего… — буркнула Яна, — свел ведь.

— Ты знаешь, даже если это и произошло по воле… некоторых сверхъестественных сил, я все равно очень рад! — торопливо выпалил Илья.

— Д-р-ак ты, Пр-валов! — фыркнула Яна в ответ, и по ее обычному пулеметному говорку Илья определил, что девушка успокоилась…

Баюн там или не Баюн, в принципе сейчас это было уже и не важно. Куда важнее, что они вместе, — решил Илья, и у него тоже отлегло от души. Впереди — отдых, хорошая, интересная и веселая жизнь!

* * *

Отслеживая километровые столбы, Илья то и дело сверялся с картой — все же он впервые в жизни ехал за рулем на такое большое расстояние. Когда джип минул столб, на котором значилось «До Москвы 300 км», Илья достал мобильник, набрал номер и сказал:

— Гнездо, я Турист. Точка три.

— Турист, понял вас. В контрольное время укладываетесь, — ответил Дрозд из далекого еще Средневолжска.

— Ч-то-й-то-вы? — заинтересованно чирикнула Яна.

— Мы ж там… в Афгане, друг друга не видели почти. Только по рации и переговаривались, — объяснил Илья, — нас тогда спецгруппе придали. Три мужичка гражданских, пятеро саперов и мое отделение. Лазили мы по горам, ледники минировали. Мужички эти гляциологами были. Они саперам указывали, где и как взрывать, чтобы лавины и ледяные потоки перевалы закрывали. Ну, а мы прикрывали их.

— А пр-чем тут Ту-р-ст?

— У меня позывной был такой. Ну, по горам же ходили — вроде как туристы. И фамилия у меня такая… подходящая — Привалов, — объяснил Илья. — А у Сереги позывной был — Гнездо. Он прапором служил, заведовал узлом связи на базе оперативного прикрытия района. Вот мы с ним и переговаривались так: «Гнездо, ответь Туристу!»

— Стр-нно, а-к-ак-ж вы-пз-н-ком-лись, ес-ли-не-в-д-лись?

— Фиг знает, — Илья пожал плечами, — само собой как-то…

…Произошло это и впрямь само собой. Так бывает на войне, и довольно часто — остановилась на блок-посту колонна, вылезли бойцы размяться, перекурить, а рядом уже перекуривают местные воины. Трешь-мешь, базар-вокзал, завязывается разговор:

— Здорово, десантура!

— И вам не хворать.

— Земеля, а ты откуда? У-у-у, Норильск… далеко…

— А ты?

— Воронеж.

— А, Москва — Воронеж, хрен догонишь! Кстати, москвича-десантника видел когда-нибудь? Вон, Илюха у нас коренной столичный житель. С левой вваливает — трое ложатся.

— О, бывает же!

Смех, беззлобные подъебочки, свежие и не очень анекдоты. Кто-то уже выменивает на три выстрела к подствольнику новую пластину для бронежилета, кто-то, воровато озираясь, покупает пакетик «индюхи»…

Вот где-то примерно таким образом Илья и познакомился с разбитным прапорщиком Серегой Дроздом. Был Дрозд лет на десять старше сержанта Привалова, но это не стало помехой, на войне возраст — дело пятое…

Потрепались, поржали, ради смеха прямо на бетонном блоке возле КПП схватились на локотках. Илья победил, и Дрозд сказал тогда:

— Смотри, москвич, за мной должок…

Так и пошло — когда виделись, прапорщик из Средневолжска весело орал:

— Здорово, Москва! Как жив-здоров?

— Прапорам привет! — неизменно отвечал Илья. — Живем себе помаленьку…

— Должок за мной, помнишь, да?

— Без базара!

— Айда, покурим, Москва!

— Не могу — времени в обрез. В другой раз!

— Ну, лады…

Должок Дрозд вернул, и сторицей. Случилось это, когда Илья после жутких событий, связанных с Володей и гибелью роты десантников от огня их взвода, второй раз вернулся в Афган и до дембеля ему оставалось чуть больше месяца.

Его взвод выкинули в «зеленке» неподалеку от талибского Кундуза — разведать местность на предмет размещения здесь временной базы союзных по антитеррористической коалиции сил. Место оказалось аховым — чашеобразная долина между двух гор со скошенными вершинами, довольно приличный лесок в западной стороне и говорливая речушка, огибающая лесок с востока.

Сами хваленые союзнички своими драгоценными задницами рисковать, понятное дело, не желали и сидели в трехстах километрах в благоустроенном базовом лагере сил коалиции, ожидая сигнала от русских, что все чисто и можно поднимать вертушки в воздух.

Сигнала они так и не дождались. Засаду «духи» организовали по всем правилам. Откуда они пронюхали про русский разведвзвод — ответа на этот вопрос Илья так и не узнал, хотя догадывался, что утечка, скорее всего, случилась не из штаба российской группировки.

Заигрывая с местными, и янкесы, и дойчи активно набирали вспомогательный персонал из афганцев. Учитывая, что каждый второй негр в американских войсках был мусульманином, дальнейшее уже становилось делом техники…

…На них навалились внезапно и сразу со всех сторон. «Духи» не жалели боеприпасов, стремясь нанести десантникам максимальные потери в первые секунды боя. Воздух выл и стонал, пули косили ломкие ветки дикой хурмы и кандыма, рикошетили от камней и с чавканьем впивались в человеческие тела.

Заняв круговую оборону, разведчики принялись отстреливаться и заставили «духов» залечь, остановив их огневой шквал. Но тут с характерным хаканьем и режущим душу воем заговорили установленные за скалистым гребнем минометы, и первый же залп накрыл взвод, унеся жизни восьмерых десантников.

Они успели связаться с базой и вызвать вертушки, но потом в рацию попал осколок, и связь прервалась. Командир разведчиков, усатый капитан с говорящей фамилией Передрягин, получил пулю в легкое и теперь только хрипел, пуская кровавые пузыри, и страшно пучил белые после антишоковой инъекции глаза.

Илье как заместителю командира взвода в такой ситуации оставалось только скомандовать прорыв — уйдя из котловины, десантники имели шанс отсидеться среди валунов на западном склоне невысокой горы, нависающей над проклятой долиной.

Это был марш безумцев. Под непрекращающимся огнем, волоча на себе раненых и убитых, разведчики проломились сквозь полупрозрачную рощу, вброд форсировали реку и, потеряв еще троих, добрались до спасительных скал.

«Духи», однако, и не собирались отступать. Сменив тактику, они время от времени поливали серые камни из пулеметов, а во время затишья в дело вступали снайперы, использующие старые английские «буры» с современными калиматорными прицелами.

Когда пришли вертушки, от взвода осталось едва больше половины. Илью неведомый ему стрелок выцелил в самый последний момент — когда «шмели» уже жахнули по противоположному склону долины ракетами «воздух — земля», взметнув в выцветшее афганское небо черные султаны земли и камней.

Было очень больно, очень. Вся правая половина тела словно взорвалась, в груди зажглось нестерпимо горячее солнце, и его белые лучи стали слепить Илью, мешая видеть. Однако спасительное беспамятство не приходило, и он стонал сквозь зубы несколько бесконечно длинных минут, пока его в числе прочих раненых и убитых грузили в прохладное чрево «восьмерки».

Потом угрюмый старлей-медик прямо через камуфляжку вколол Илье промедол, и боль отступила куда-то на второй план, все же постоянно напоминая о себе тупыми толчками в шею.

Столько «двухсотых» и «трехсотых» разом русский контингент еще не терял. На базе царила неразбериха и суетливая паника. Весь невеликий персонал лазарета, во главе с главврачом, обливаясь потом, сортировал раненых, оказывал первую помощь, перевязывая, делая инъекции и ставя капельницы.

Носилки с Ильей поставили в тень от госпитальной палатки, и так получилось, что о нем практически забыли. Нет, пару раз к нему подходили, спрашивали, как он, и Илья, плавая в наркотическом промедольном бреду, честно отвечал: «Все нормуль!», пытаясь сложить побелевшие губы в улыбке.

На фоне кричащих и стонущих бойцов он и впрямь казался не сильно пострадавшим, и военные эскулапы, исповедующие принцип: «Раз молчишь — значит, можешь терпеть!», принялись оказывать помощь другим «трехсотым».

Вот тут-то и появился на сцене прапорщик Дрозд. Илью он нашел минут через пять после бестолковых метаний между носилок, санитаров и врачей:

— Здорово, Москва!

— Здорово… — выдавил из себя Илья.

— Куда тебя?

— В кудыкины горы, — зачем-то ответил в тот момент Привалов и все улыбался Дрозду, все старался подмигнуть ему.

Прапорщик взял его ледяную руку, проверил пульс, схватился за голову:

— Ох, е-е-е…

К тому времени с аэробазы уже пришел медицинский транспортник с бригадой врачей — среди попавших в засаду десантников было несколько тяжелораненых, их грузили в пахнущее больницей и керосином нутро транспорта.

Дрозд наорал на санитаров, на врачей и в конце концов на полковника Чурилова, командира сводной десантной бригады. Так или иначе, но прилетевшие спецы, уровень квалификации которых оказался повыше лазаретных лепил, все же осмотрели Илью — и тут же последовал приказ: «Немедленно в транспортник! Срочно нужна операция!»

— Хороший у тебя друг! — сказал пожилой врач в зеленой маске, звание и имя которого Илья так никогда и не узнал. — Еще бы полчаса — и все…

То же Илье неоднократно говорили и в госпиталях, где он лежал на излечении: «Повезло тебе, парень. Остался бы ты в полевом лазарете — гарантированно ласты бы склеил!»

С Дроздом они встретились спустя полгода. Илья, уже комиссованный, долеживал в госпитале Вишневского, коротая дни, оставшиеся до возвращения домой. Он валялся на кровати, читая какую-то детективную муть, когда дверь распахнулась и в палату влетел при всем параде уже бывший прапорщик воздушно-десантных войск Сергей Дрозд, с мешком фруктов и охапкой свежих газет.

— Здорово, Москва! — заорал он с порога. — Живой?

— А то! — обрадованно откликнулся Илья, садясь.

— Ну, тогда давай по маленькой! — и Дрозд, оглянувшись, вытащил откуда-то плоскую фляжку «Смирновки»…

* * *

Машину эту капитан ГАИ Олег Дорохов заприметил давно, километра за три до поста. Низкая, обтекаемая, с узкими тонированными стеклами, с зубастой, прямо-таки акульей мордой, вся в никеле молдингов, при ближайшем рассмотрении оказалась она горьковской «Волгой», да только не простой. Выпустили этих чудных по дизайну и малоудачных по всему остальному автомобилей весьма ограниченную партию, и, недолго помелькав на дорогах, вскоре «волговские танки», как окрестили новинку водители, практически исчезли, растаяли среди необъятных российских просторов.

Необычные машины были настоящей страстью Дорохова, и он в предвкушении принялся помахивать жезлом, вглядываясь в приближающийся приземистый силуэт. «Сейчас тормозну и рассмотрю поближе!» — думал Олег.

«Волга», мощно и солидно взрыкивая явно не заводским, а куда более мощным движком, мягко объехала на широченных спортивных шинах выбоину в асфальте и с визгом, присев на передние колеса, затормозила шагах в десяти от требовательно поднявшего руку с жезлом Дорохова.

— Слышь, служба! — из «Волги» высунулся наголо бритый скуластый мужик, блеснул золотым зубом: — На Средневолжск как лучше проехать?

Задохнувшийся на мгновение от такой фамильярности, перепоясанный белыми ремнями капитан подхватил болтающийся на боку планшет и ринулся к «Волге», на ходу небрежно козыряя:

— Капитан Дорохов. Ваши документы!

Бритый усмехнулся, сунул под нос стража порядка красную книжечку и повторил, уже без веселости в голосе:

— Так как мне в Средневолжск-то попасть?

Разочарованный Олег, закончив изучать удостоверение, выпрямился и малолюбезно пробурчал:

— Извините, Сергей Павлович… Через три километра будет развилка, уйдете направо, а там километров через пять стационар стоит и указатели. Тут рядом уже…

— Ну спасибо тебе, капитан! — бритый снова улыбнулся, странная «Волга» взревела и умчалась прочь.

— Че, фээсбэшник? — к капитану подошел сержант Гигамов, закурил, сунул сигарету начальнику.

— Хрена там. Депутат Госдумы… Один, без охраны! И не на мерсе. На кой он в наш Средневолжск поперся?… Ох, чую я, неспроста. Звякни-ка дежурному, предупреди. Номер запомнил?

— Ага… — Гигамов не спеша докурил, лениво уронил окурок на асфальт и пошел вразвалочку к посту.

Олег посмотрел вслед быстро уменьшающейся депутатской «Волге», вздохнул и тоже направился в бело-голубую будку — от здоровенного сканворда, купленного накануне, осталось никак не меньше половины, как раз хватит до конца дежурства…

* * *

…Сергей не был в этом городе лет двенадцать, как минимум.

Остановив «Волгу» на заснеженном холме, с которого дорога плавно, с поворотом сбегала вниз к распластавшемуся в приречной низине Средневолжску, Рыков выбрался из-за руля, хлопнул дверцей и закурил, присев на капот.

На ум пришли слышанные где-то строчки: «На беду иль на удачу — истина проста: никогда не возвращайся в прежние места…»

«Зачем я здесь?» — в который раз непроизвольно спросил себя Сергей, и Голос, давно уже ставший частью его «я», мягко ответил: «Ты же знаешь, сынок, — так надо. Надо в первую очередь тебе. Тут, в Средневолжске, и ключ, и замок, и дверь. Пришло время вершить большие дела…»

Этот Голос, женский, негромкий и какой-то до боли родной, жил в Рыкове все эти годы. Он привык к нему и безо всяких яких называл Матерью. Не мамой, мама у Сергея, как и у всех других людей, была одна, а именно Матерью, умной, справедливой, честной, суровой и заботливой. Если бы не она, возможно, Сергей Павлович Рыков давно уже переместился бы из мира живых людей туда, откуда нет возврата…

И уж точно без Матери он не стал бы одним из богатейших людей России, «владельцем заводов, газет, пароходов», депутатом Государственной думы, а также, в глубочайшей тайне — заговорщиком, хозяином двух десятков «технобункеров», автором и руководителем дерзкой операции «Черный снег», правителем невидимой до поры империи, которая, подобно всходам пшеницы в один прекрасный день буйно прорастет сквозь гнилое тело нынешнего государства и заколосится на страх и на зависть всем врагам России.

Сотни ученых и конструкторов день и ночь корпели в «технобункерах», изобретая, проектируя, рассчитывая и планируя, а тысячи рабочих самой высокой квалификации трудились, создавая удивительные приборы и машины, сплавы и материалы, продукты и лекарства. Все это в самом скором времени будет явлено миру. И мир содрогнется, изумившись силе и мощи русского гения, увидит и поймет — победить, поставить на колени русских невозможно…

— Нам бы только день простоять да ночь… — пробормотал Сергей и выплюнул недокуренную сигарету в снег.

Все начиналось здесь. В Средневолжске. После полугодового ступора, в который Сережа Рыков впал, побывав в так и не найденных им потом подземельях, возвращаться к нормальной жизни было очень тяжело.

Он не стал забитым, мрачным и злым на всех и вся идиотом только благодаря поддержке двух женщин — мамы и Матери. Это они день и ночь были с ним, заботились и помогали, ободряли и подсказывали, одна — наяву, другая — в мире мыслей и грез.

Постепенно восстановились речь и память. Успокоилась нервная система, исчезли судороги и заикание. Зарядка, гантели и турник привели в порядок тело, а хорошие, умные книги успокоили душу.

Оставшись в шестом классе на второй год по причине болезни, Сергей умудрился сдать экстерном все предметы, которые пропустил, и догнать своих одноклассников. Но он уже не мог быть прежним середнячком. Выработавшаяся за время борьбы с болезнью привычка побеждать толкала его идти дальше, вперед. К концу учебного года он стал не просто отличником, но еще и победил на двух городских олимпиадах — по физике и математике. В школьной учительской заговорили о феноменальных способностях, зазвенело сладкое для любого родительского уха словосочетание «ваш сын идет на медаль». И тут Мать сказала: «Остановись, сынок! Школа — это не главное в жизни…»

Медаль Сергей все-таки получил, правда серебряную. Но случилось это само собой, по инерции. К концу десятого класса он уже не был записным отличником, отнюдь. Его ладную, крепкую фигуру, его каштановые, чуть вьющиеся волосы к тому времени знали уже все хоть сколько-нибудь симпатичные девчонки Средневолжска. Кто лучше всех танцует на дискотеке в городском парке? Кто играет на гитаре, как Блэкмор, поет, как Шевчук, и дерется, как настоящий десантник? Конечно, Сережка Рыков, Рык, самый завидный ухажер в городе.

Эх, восьмидесятые, молодость беспечная… Где вы? Может, и вовсе не было тех лет? Говорят, что в воспоминаниях о юности всем всегда кажется, что в ту пору и небо было голубее, и трава зеленее… Сергей про небо и траву ничего такого сказать не мог, но вот дышалось тогда определенно легче. И жилось веселее.

Даже в армии, куда он пошел совершенно добровольно, и не попробовав поступить в какой-нибудь институт, где можно было отсидеться на военной кафедре. Просто Мать сказала: «Надо, сынок!», а мама благословила и тихонько поплакала, обняв вдруг ставшего таким взрослым и самостоятельным сына.

В армию Сергей уходил из страны Советов. Маячило где-то впереди светлое будущее, в котором (это твердо обещали партия и правительство) у каждой советской семьи будет своя отдельная квартира и все мыслимые блага.

Вернулся гвардии старшина пограничных войск Сергей Рыков на Марс. Или на Венеру. Словом, в какую-то такую страну, которая может существовать лишь там, на другой планете.

Все, что составляло собой основы основ и казалось незыблемым, словно колонны городского театра, рушилось и осыпалось, точно старая штукатурка с этих же самых колонн.

Ветер перемен сдул кумач и золото, словно мусор, а взамен надул странной разноцветной мишуры, и никто не знал, что с нею делать. Однако же все ходили, словно пьяные, с лихорадочным, нездоровым блеском в глазах, и все чаще можно было совершенно открыто услышать: «Главное, мужики — это когда капусты много. Тогда все похер — и война, и мать родна!»

Собственно, и бандитом, а потом и бизнесменом Сергей Рыков стал совершенно случайно. Буквально на третий день после возвращения из армии к ним пришел сосед, дядя Ильгиз. Пожилой уже мужик, отец троих детей, всю жизнь проработал он на механическом заводе и вот совсем недавно открыл кооператив по ремонту автомобилей, приспособив для этого дела собственный гараж.

Мама разбудила спавшего богатырским дембельским сном Сергея и молча вышла, оставив донельзя расстроенного дядю Ильгиза, у которого под глазом красовался невесть откуда взявшийся фиолетовый фингал, наедине с сыном.

Оказалось, что накануне в гараж к новоиспеченному кооператору завалились трое парней и сообщили, что они от Кусая и что он, Ильгиз Латыпович Курдюмов, с сегодняшнего дня будет платить им по сто рублей в неделю, а они за это станут охранять его и способствовать процветанию бизнеса.

Дядя Ильгиз, понятное дело, послал визитеров куда подальше. Парни сжали кулаки и объяснили ему суть вопроса в более простых, непарламентских выражениях. Тогда пожилой, но еще весьма крепкий мужик взялся за гаечный ключ. Вышла драка, в ходе которой мастерская пострадала не меньше мастера, а к ста еженедельным рублям добавились еще пятьдесят — «за борзоту».

— Сережа, ты же солдат, пограничник! Помоги! Откуда у меня сто пятьдесят рублей каждую неделю? Где я возьму? — дядя Ильгиз грустно смотрел на заспанного Рыкова, а Сергей смотрел на его руки — коричневые, натруженные, с обломанными ногтями, все в белых черточках шрамов.

— Хорошо, дядя Ильгиз! От кого, вы говорите, они приходили?

«Молодец, сынок! Давай, своих надо защищать!» — одобрила Мать решение Сергея…

…Найти обидчиков работящего соседа особых трудов не составило. Кусай, он же Пашка Кусаев, и его невеликая компания вечных пэтэушников обычно отирались возле городского кинотеатра «Звезда», обирая малолеток, задирая одиноких незнакомых парней и приставая к девушкам. То, что именно эти гопники решили первыми в городе попробовать заняться рэкетом, ничем иным, кроме как досадным совпадением, не объяснялось.

Разговор у Сергея с Кусаем и кусаевцами вышел короткий. Навешав плюх троим бойцам, приходившим к дядя Ильгизу, Рыков долго гонял Пашку по заросшему грязному скверику на задах кинотеатра. На этом история вроде бы и кончилась, но у сверзившегося в ходе разборки с высокого парапета и сломавшего руку Альбертика Насырова, одного из кусаевцев, оказался в двоюродных братьях боксер Наиль по прозвищу Филин, проживающий на недоброй славы Пьяном дворе.

Сергея подловили вечером через два дня и отметелили довольно жестоко, выбив зуб и изрядно попортив табло. Само собой, попранная честь требовала акции возмездия — за зуб и вообще. Рыков собрал своих — Дрозда, Киргиза, Буратино, Фарида, Клепку, дзюдоиста Игоря Тороватого. Махач договорились устроить в субботу, на танцах. Старшики с Пьяного двора это мероприятие обычно не пропускали, чувствуя себя в окрестностях танцевальной клетки королями.

На том махаче Сергей и познакомился с Вовкой Добровым, служившим с Киргизом в одной роте и приехавшим из Куйбышева проведать армейского дружка. Тогда еще не оплывший, кмс по регби Владимир Добров поражал своими габаритами, зверским выражением лица и постоянной готовностью дать кому-нибудь в морду, что с удовольствием и сделал, едва ли не в одиночку раскидав весь Пьяный двор по темным обоссанным кустам за танцплощадкой.

«А вот этот парень может пригодиться!» — сказала Мать Сергею, когда они веселой и шумной компанией отмечали победу за доминошным столиком в своем дворе. Сергей здорово удивился, но сказанное Матерью запомнил.

Вскоре к нему снова пришли кооператоры — рэкет входил в моду, а весть о том, что Рык заступился за Курдюмова и отказался от вознаграждения, и даже водкой не взял, разлетелась по всему городу. Сергей отнекивался, отмахивался, но ушлые ласточки капитализма были так настойчивы, так убедительны… Да еще Вовка, которому попросту было лень возвращаться в свой Куйбышев и с которым у Сергея вдруг сама собой сложилась дружба, подлил масла в огонь, выдав убойную фразу: «Серега, нуты че, мне ж жрать-то чего-то надо, а?»

Так и пошло… Заступились за одних, потом за других. От денег уже не отказались, водку тоже брали, и мясо, и консервы. К третьим пошли уже сами — ребята, а вот за вас не надо ли заступиться? Не надо? Ну глядите… Атеперь? Надо?! Ну ништяк, братаны…

И начались серые будни российской братвы — стрелки, разборки, терки, сауны, девочки… Куйбышев стал Самарой, Советский Союз — Эрэфией, кооперативы — фирмами, а Сергей Рыков и Владимир Добров — бандитами с жуткими кличками Паяльник и Утюг…

И всегда везде была с Сергеем верная Мать — помогала, советовала, спасала. Так начинались большие дела…

Средневолжск можно было еще доить и доить, но Сергею становилось тесно в родном городе, и в начале 93-го они с Вовкой, отягощенные первоначальным капиталом, отправились в столицу, твердо решив стать биржевыми воротилами.

…И вот Сергей вернулся. Один. Друг и брат Вовка, превратившийся из верного компаньона с бульдожьей хваткой в тупого толстяка с заплывшими жиром мозгами, отказался разделить с ним будущее — и навечно остался в прошлом.

Этому городу Сергей был обязан многим — здесь он обрел себя, обрел Мать, здесь он впервые познал женщину и впервые убил человека.

Теперь, томимый неясными предчувствиями и странными снами, он твердо знал, что стоит на пороге самых важных, самых главных событий в своей жизни. С ним была Мать, за его спиной тихо, но мощно набирала обороты его тайная империя, а впереди, в сумерках грядущего, виделись новые сражения и новые победы…

* * *

Собственно, в Средневолжске у Рыкова теперь не было родственников — мама уже давно жила то в Москве, то в Майями. Как-то умудрившись сохранить прекрасные отношения с бывшей женой Сергея, она с удовольствием воспитывала внуков, уживаясь под одной, купленной на рыковские деньги крышей с бывшей невесткой и ее новым мужем — американцем.

Оставаться в городе надолго Сергей не планировал, поэтому погнал свою чудо-«Волгу» не к главной городской гостинице, а по объездной дороге к 9-му кварталу — именно там, по данным его службы безопасности, жил теперь друг детства и тезка Сергея, бывший прапорщик, а ныне глава строительно-ремонтной фирмочки из трех человек, Сергей Андреевич Дрозд.

Встреча прошла, как и ожидалось, — бурно и весело. Дрозд сперва не узнал Сергея, а когда все же допер, что бритый солидный мужик в дорогой гагачьей пуховке — это тот самый Сережка Рык, то чуть не задохнулся от изумления.

— Ну, бля, ну, братан, ха! Ну ты дал… Не ожида-а-ал я… А где ж охрана там, секретари-референты всякие? — Дрозд кривил изуродованную шрамом щеку, улыбаясь во все оставшиеся после лихой десантной службы пятнадцать зубов.

— Да один я, брат. Вот, скучно стало — взял, да и приехал! — улыбался в ответ Сергей, располагаясь на тесноватой кухоньке двухкомнатной хрущобы, доставшейся Дрозду в наследство от родителей.

Семьи бывший прапорщик так и не завел, хотя исправно посылал деньги и гостинцы в подмосковный Подольск, где заканчивал третий класс ушастый белобрысый здоровячок Максим Сергеевич, похожий на отца, как две капли воды. С матерью Максима, контрактницей Леной, Дрозд сошелся лет десять назад, когда служил в Богом забытом Кяхтинском гарнизоне. Любовь у них получилась, а вот семья — нет.

Друзья, пока жарилась яичница с тушенкой, приняли по первой — «За встречу!» — и быстро, галопом по Европам обсудили житье-бытье. Дрозд рассказал про свои успехи на поприще строительно-ремонтного бизнеса, Рыков уклончиво пожаловался на заграничных конкурентов и поругал вороватое правительство.

Под это дело пропустили по второй и запустили вилки в яичницу. Тут-то Дрозд и поинтересовался:

— Ты вообще надолго?

И не дожидаясь ответа, пояснил:

— А то мы тут с мужиками ежегодную рыбалочку завтра организуем. Шаши и лыки, водовка, то-се… Гости приедут из столицы. Не хочешь поучаствовать, тряхнуть стариной?

— А где рыбалить-то будете? — лениво спросил Рыков, подцепляя кусок расползающейся тушенки.

— Да километров семь от города. Там у Киргиза дача, а у меня — банька, ха! Попаримся, в прорубь поныряем. Это тут, рядом, за Буграми…

«Вот! — понял вдруг Рыков. — Вот зачем я сюда приехал. Бугры…»

— А чего, — произнес он вслух, — мне вот только штаны ватные да шапку теплую — и хоть сейчас!

— Ну и ладненько! — обрадовался Дрозд, — Экипирую я тебя по полной программе, я ж все-таки прапором служил, ха! Ну что, еще по одной?

…Спустя два часа уже прилично поднабравшиеся друзья выбрались из дома — промяться и за добавкой. Не спеша прогулялись до бывшего «тридцать седьмого» магазина, ныне носящего красивое, как казалось, видимо, владельцу, название «Айгуль». Встретили пару знакомых — побазарили обстоятельно и со вкусом. Рыков заверил обоих, что обязательно зайдет, посидит. С этими людьми его ничего не связывало, и поэтому обещания он давал охотно и вполне искренне.

Потом Дрозд скрылся в стеклянной утробе «Айгули», получив от друга три тысячи рублей и наказ относительно качества покупаемой водки и закуски. Рыков же отошел на несколько шагов в сторонку, вынул из кармана черный пенальчик коммуникатора, набрал короткий номер и, дождавшись соединения, сказал:

— Егорыч, приветствую покорителей пространства. Послезавтра, часикам к двум по Москве, подгони нашего орла с полным комплектом по моим нынешним координатам и пройди еще семь километров на юго-юго-запад, к Волге. Там, у приречных холмов, несколько дачек стоит, баня, ну, и на льду рыбаки будут. Встанешь за тучкой — и жди свистка. Все понял?

— Так точно, Сергей Павлович! — забился в коммуникаторе басок Егорыча. — Одно «но» есть… Времени-то в обрез, так что можем задержаться, если метеоусловия подкачают.

— А ты с запасом стартуй. Поднимись на тридцатку — и вали до самого Урала по разреженке. Егорыч, мать твою, тебя что, учить надо?! — неожиданно рассвирепел Рыков.

— Виноват, Сергей Павлович, страхуюсь по привычке…

— Страхуется он… Я тебя так застрахую — весь страх отвалится!

— Не волнуйтесь, Сергей Павлович, все сделаем в лучшем виде.

— Вот так бы сразу, — голос Рыкова помягчел, — ну все, привет семье. Конец связи…

* * *

— Рафкат! Рафкат! — монотонно звучал в наушниках голос диспетчера. Наконец он не выдержал и рявкнул: — Борт 1247! Ответьте башне!!

— А… — пилот транспортного Ми-8 Рафкат Сумгатуллин очнулся, глянул на приборную доску и принялся выравнивать вертолет, зачастив в ларингофон: — Коляныч! Коляныч! Я тут! Все норма, только… Коляныч, я НЛО видел!

— Ты бухой там, что ли? — с тревогой в голосе поинтересовался диспетчер.

— Да какой там… Правда, честно, бля буду — НЛО! Огромное такое, черное, на… на подводную лодку похоже! И с крылышками небольшими по бокам. Прет наперерез, я еле ушел!

— Рафкат, ты спокойно, спокойно давай… — диспетчер уфимского аэропорта Николай Зосимов бросил взгляд на монитор компьютера, посчитал метки бортов, находящихся в воздухе: — У нас тут никаких…

— Я тебе Богом, матерью, детьми клянусь — видел! — Рафкат облизнул пересохшие губы: — И знаешь… на носу у него… у НЛО то есть… Там орел! Двуглавый, как на гербе нынешнем, белый такой… Честно! Ну ты что, меня не знаешь, что ли?!

— Рафкат, я тебе повторяю: наши радары видят только штатные борта. Давай-ка, братан, как сядешь в Салавате, зайди в санчасть, о-кэ?

— Зайду… — буркнул Сумгатуллин и со страхом вгляделся в серую мешанину из рваных осенних туч, расстилавшуюся перед тупоносой мордой Ми-8…

* * *

Рафкат все же соврал. Орел был не белый, а серебряный. И диспетчер ошибся — монитор показал ему не все объекты, находящиеся в зоне слежения уфимского аэропорта.

Дирижабль «Серебряный орел», флагман и единственная пока единица воздушного флота, созданного на секретной верфи проекта «Черный снег», на крейсерской скорости рвал пространство над Южным Уралом.

Увидев его, Константин Эдуардович Циолковский прослезился бы, как плачут старики, потерявшие своих детей в молодости и встретившись со взрослыми, состоявшимися, уверенными в себе чадами уже в конце жизни…

Когда Рыков поставил перед Олегом Скачковым и Виталием Нарышкиным, двумя безработными конструкторами, уволенными из новосибирского ОКБ «Эфир» еще в начале проклятых девяностых, задачу: создать мощный военно-транспортный дирижабль, надежный, скоростной и неуязвимый, оба наотрез отказались.

«Это авантюра!» — нахмурил седые кустистые брови Скачков. «Пожалейте свои деньги, Сергей Павлович!» — поддержал коллегу лысоватый худой Нарышкин.

«Если бы это было просто, я бы заказал дирижабль швейцарцам», — усмехнулся в ответ Рыков. Конструктора переглянулись и…

В «Серебряном орле» уникальным было все. Трехсотметровая цельнометаллическая туша на жестком каркасе поражала воображение всех, кто видел удивительное воздушное судно.

Снизу к корпусу крепилась грузовая гондола, вмещающая шесть товарных вагонов. Над корпусом высилась, поблескивая иллюминаторами, пассажирская надстройка, включающая в себя ходовую рубку, каюты на сорок пассажиров и так называемое техническое отделение.

«Серебряный орел» и впрямь походил на атомную подводную лодку класса «Тайфун», только плавал он не в воде, а в пятом, воздушном, океане.

По ходу развития конструкторской мысли дирижабль существенно преобразился: из простого баллона, наполненного газом, превратившись в аспидно-черное чудовище, способное не просто перевозить грузы и пассажиров, но и постоять за себя, если потребуется. В сущности, от обычного дирижабля в «Серебряном орле» остался лишь сходный принцип полета.

Черным корпус «Серебряного орла» стал отнюдь не из эстетических соображений. Поверх титановых листов дирижабль покрывали тонкие пластинки композитного состава, излучающие по воле оператора пучки электронов. Они создавали вокруг воздушного судна плазменные образования, поглощающие радиолучи от радаров. Плазменный генератор невидимости, ПГН, разработал для «Серебряного орла» всего за год один из учеников академика Коротеева, разысканный Рыковым в Черемушкинском наркодиспансере.

И если хваленые «стелсы» российские радары хотя и не очень четко, но все же видели, особенно в дождь или при сильном ветре, то детище Скачкова и Нарышкина оставалось для них абсолютно незаметным — дирижабль попросту «съедал» полученную от радара волну, да плюс к тому потоки электромагнитного излучения стремились обогнуть плазменный щит дирижабля.

Два реактивных двигателя, вынесенных на обтекаемых пилонах в стороны от кормовых рулей «Серебряного орла», сообщали ему крейсерскую скорость двести километров в час, но в форс-мажорных обстоятельствах могли разогнать гигантское воздушное судно почти до тысячи, то есть до околозвуковой скорости. Правда, топлива в этом случае хватало всего на час полета, но это были издержки, которые новосибирские гении обещали устранить в следующих моделях.

Зато наполненный сложной смесью инертных газов дирижабль мог благодаря биметаллической термосистеме, пронизывающей все его внутренности, подниматься до тридцати километров, в стратосферу и опускаться вниз, буквально ложась «на брюхо», но при этом не рискуя раздавить положенное на землю яйцо.

Грузовую гондолу и рубку наверху связывали два лифта — пассажирский и грузовой, колодцы для которых были проложены прямо сквозь заполненное газом нутро «Серебряного орла».

Но главная изюминка находилась в том самом техническом отделении, занимавшем добрую половину верхней надстройки. По сути это был автономный комбинированный ракетный комплекс с мощной радарной установкой типа «Окоем», «бьющей» на триста километров, и вооруженный ракетами класса «воздух — воздух» и «воздух — земля» нескольких типов.

Вдобавок к ракетам для ведения воздушных боев и нанесения ударов по наземным целям, ближе к корме «Серебряного орла» располагался совершеннейший монстр, сооруженный умельцами одного из «технобункеров» Рыкова.

Бывшие конструкторы из ОКБ «Алмаз» умудрились соединить в единое целое ПВО-шные наземный комплекс С-400 с ракетами 9М96Е и морской «Кортик», присоединив к ним модернизированный «Бук-М1-2» и завязав управление этим чудом противовоздушной обороны на единый командный пункт, способный одновременно вести до пятидесяти разнообразных целей — от высотных истребителей до низколетящих крылатых ракет и вертолетов.

Конечно, даже снабженный такими грозными клыками дирижабль все равно оставался маломаневренным и весьма неуклюжим левиафаном пятого океана, особенно в сравнении с современными истребителями, но только в случае, если на него набросилось бы никак не меньше целого авиакрыла. С двумя-тремя врагами «Серебряный орел» расправлялся безо всяких проблем, что и показали несколько учебно-боевых вылетов в различные точки земного шара.

В ходе этих корсарских рейдов боевые системы дирижабля сбили семь натовских истребителей, причем два из них — в небе над Ираком. Все операции, двумя из которых руководил лично сам Рыков, прошли, что называется, без сучка, без задоринки. Ни наземные службы, ни пилоты сбитых самолетов так и не поняли, что произошло с надежными боевыми машинами, а широкая мировая общественность вообще вынуждена была довольствоваться сообщениями СМИ о катастрофах в результате плохих погодных условий или из-за неполадок в системах истребителей.

И вот теперь это, без преувеличения, летающее чудо, достойный отпрыск славного семейства цельнометаллических воздухоплавающих аппаратов, рожденных гениями Циолковского и графа Цеппелина, пожирал пространство над погруженной во мрак планетой, приближаясь к цели.

Накануне командир, точнее — капитан «Серебряного орла», бывший полковник ВВС, а ныне военный пенсионер Михаил Егорович Бивень, получил от Рыкова приказ: во что бы то ни стало прибыть на Среднюю Волгу. Бивень несколько минут глухо матерился, а затем объявил по секретной аэробазе «Рассвет», затерянной в восточно-сибирской тайге, боевую тревогу.

«Серебряного орла» создавали в гигантском ангаре, скрывая от всех посторонних глаз, некоторые из которых способны смотреть на нашу землю и из-за границ атмосферы. Ангар этот, выстроенный на секретном объекте военно-космических войск СССР еще в начале семидесятых годов, предполагался для наземного размещения орбитальных модулей по проекту «Скорпион». Проект тогда же, в брежневскую эпоху, признали слишком затратным и не отвечающим реальной военной угрозе, по причине чего и свернули. А титанические ангары, разбросанные по стране, так и остались. Многие, выстроенные в более обжитых местах, вскоре пошли на слом или обрели новых хозяев, и только «объект 17-б» в глухой заенисейской тайге так и простоял пустым все это время. Узкоколейка, ведущая к ангару, заросла, обесточенные кабели сгнили, но спустя двадцать пять лет все это хозяйство пригодилось Рыкову и его команде, которых не останавливали ни мелкие неприятности, ни крупные препятствия.

Когда красавец дирижабль был готов, выяснилось, что скрытно базироваться ему негде, а значит, аэробазой «Серебряного орла» должна стать его колыбель. Вокруг ангара вырос небольшой поселок — вагончики, склады, — официально, для отвода глаз, принадлежавший компании «Полюс», занимающейся заготовкой кедровых орехов, смолы-живицы, ягод, грибов и прочих даров земли сибирской.

Отсюда капитан Бивень и поднял свой дирижабль, направляя его на запад. «Серебряный орел» быстро набрал высоту в тридцать тысяч метров, уйдя выше самых высоких облаков. Разреженный воздух уже не оказывал здесь сильного лобового сопротивления черной туше дирижабля, и удивительное воздушное судно рванулось вслед за заходящим солнцем.

В ходовой рубке несущегося над миром «Серебряного орла» таинственно мерцали экраны мониторов, перемигивались глазки индикаторов, светились шкалы приборов.

Егорыч, развалившись в капитанском кресле, проверил введенные штурманом координаты, полученные от Рыкова, и, зевнув, включил радио.

За его спиной командир боевой части дирижабля, майор Собинов, прогонял через тестер системы ПВО. Попискивали радары, сухо трещали сканеры. Егорыч поймал маяковский концерт по заявкам радиослушателей, и вскоре в наушниках захрипела любимая песенка капитана «Серебряного орла»: «Мы летим, ковыляя, во мгле. Мы идем на последнем крыле. Бак пробит, хвост горит, но машина летит на честном слове и на одном крыле…»

* * *

Вспыхнули огни. Завертелись колеса. Задергались весы. Залаяли псы. Пробудились сторожа.

Но поздно! Поздно!

Больше не летит над миром шепот. Не поют ковыли в степях, не клекочут орлы в горах, не играет рыба в реках. Самая длинная ночь пришла. Самая — без конца и края. Теперь шептать незачем. Теперь можно и крикнуть. И пусть воют псы, пусть плачут сторожа.

Точите мечи, крепите щиты. Мы — пришли!

Хозяйка! Идет человек! Чую поступь его, слышу голос его, вижу лицо его. Будет новый Губивец! Иглой клянусь — будет!

Одноглазый, дело твое верное! Мохнатый привел Сосуд. Скользкая ждет в Колодце. Веди Губивца, помни про Наперсток, помни и про Ножницы. Сосуд не бросай, с собой неси. Я силу в него наливать стану. Медленно. По капельке.

Очи выжги, руки обруби, сердце выгрызи — враги наши опоздали. Смети их с пути!

Хозяйка, наша воля — их смерть. Погуляем, Хозяйка! Эх, погуляем!..

Хмурятся брови, каменеют лица. Готовятся воины, и колдуны готовятся. Но знают мудрые, видят прозорливые — тяжелая будет битва…

От монотонности и однообразия дороги Илью стало клонить в сон. Зная, что нет ничего опаснее, чем уснуть за рулем, он принялся бодрить себя, размышлять, стараясь думать гладко и логично, — как будто бы писал статью или рассказ. Этот способ сконцентрироваться и сосредоточиться Илья придумал еще в армии, и он никогда не подводил.

«…Зимняя рыбалка на Волге — это не для слабаков. Любителям комфортабельно расслабиться над лункой, попивая кофеек из термоса и слушая любимую музычку, гремящую в наушниках, здесь делать нечего, — витийствовал Илья. — Надо родиться здесь, в сердце России, с детства впитать в себя настоящую, не показную любовь к этим бескрайним просторам, к этому прозрачному, словно хрусталь, воздуху, к бесшабашной удали, щедро разлитой в водах великой реки, чтобы с благодарностью принимать жизнь во всех ее проявлениях.

И среди этих проявлений зимняя рыбалка значится едва ли не в первой десятке…»

Илья крякнул от удовольствия — до чего же складно получается! — и продолжил: «Свистит холодный декабрьский ветер. Ему есть где разгуляться на просторе закованной в непробиваемый ледяной панцирь Волги. Пять-шесть километров шириной, она наводит настоящий ужас не только на тех, кто боится открытых пространств в силу физиологических причин.

Эпический размах, иррациональная ширь, ощущение реальной мощи природы — нужно уметь быть частью всего этого, чтобы не убежать уже в первые минуты со льда, чтобы не забиться в пахнущее бензином чрево оставленного на берегу автомобиля, глуша водкой эмоции и чувства.

Волгарь — это не просто географическое понятие. Не просто обозначение, придуманное, чтобы отличать человека, живущего на Волге, от, скажем, уроженцев гнилой Прибалтики, малярийного Закавказья или пропахшей гашишем Средней Азии.

Волгарь — это образ жизни и образ мыслей. Именно здешние места стали настоящим «плавильным котлом» для России. Здесь она родилась, когда ветры истории смели с лица Восточной Европы дряхлые останки Киевской Руси. И отсюда не раз накатывались на столицу волны кровавых, но справедливых мятежей и живительные струи, очищавшие страну от скверны смут и интервенций».

Усмехнувшись про себя: «Ну я и нагородил!» — Илья переключил передачу и бросил «Троллер» в затяжной подъем, за которым, он знал, уже можно было разглядеть в вечернем сумраке далекие огоньки Средневолжска.

Яна спала, уютно свернувшись на сиденье и накинув на ноги благоразумно прихваченный из дома бежевый плед. Закурив, Илья хотел продолжить увлекательное «писание в уме», но мысли сами собой перекинулись на реальные события и случаи, происходившие с ним во время предыдущих поездок в Средневолжск.

Илья вспомнил, как он первый раз приехал к Дрозду. С вечера они, как положено старым боевым товарищам, по-черному забухали, постепенно вовлекая в орбиту пьянки еще каких-то людей, друзей и приятелей хозяина. К трем часам ночи Илья практически отрубился, а в шесть уже был поднят безжалостным Дроздом со словами: «Ты че дрыхнешь, братан! Опаздываем!»

Куда они опаздывают, похмельный Илья так и не понял. С трудом запихнув свое полуживое тело в уазик-«буханку», он рухнул на жесткую скамейку в надежде поспать хотя бы в дороге, но не тут-то было! Уазик принялся мотыляться на колдобистым улочкам Средневолжска, изредка останавливаясь, и после каждой остановки в его утробу прибавлялось народу. Это были добродушные, веселые мужики, запакованные в армейские бушлаты, тулупы, телогрейки, ватные штаны и «рыбинспекторские» прорезиненные плащи с капюшонами. Каждый имел при себе объемистый рюкзак, рыбацкий ящик и зачехленный ледобур. Вскоре в уазике не то что лежать — сидеть стало тесновато.

Подхватив на выезде из города последнего рыбака, машина наконец покинула Средневолжск и рванула по заледеневшей петлястой дороге в сторону Волги.

Мужики дорогой разогревались немудрящими шутками, громко хохотали, курили и обсуждали загадочные для непосвященных вещи:

— Тюлька тощая совсем. По две придется сажать.

— Так что ж ты… Обещал: «у меня тюлька, как селедка…» Бля, просрали всю рыбалку, считай…

— Да ладно тебе, успокойся! Все путем будет…

— На Дровяной, говорят, пустой номер.

— Так там всегда пустой номер! Открыл, тоже мне, Америку. Как обычно, за остров пойдем…

— А макаронины кто пробовал?

— Я. Нормально, берет. Не так хорошо, как на тюльку, но нормально, в общем…

— Сабир рыжий в воскресенье прямо на фарватер ездил на «Буране». Грит, сел, час — пустой, два — пустой. Потом за десять минут на дрочке трех поднял. Один хороший, килограмма на два. И все…

— Да это странно, что он вообще что-то взял. Зимой кто ж на фарватере сидит!

— Только бы ветер не сменился, мужики. А то получится, как две недели назад…

— Бля, не каркай, пожалуйста, а? Меня, если без рыбы приеду, моя убьет. И так кричит: «Вы там пьете только, а толку никакого».

— Все, приехали, вылезай, мужики…

Уазик останавливается на заснеженном берегу реки. Вокруг — ни огонька, ни искорки. Только холодные звезды посверкивают в разрывах облаков. Впереди — неохватная заснеженная равнина. Это Волга.

Рыбаки с шутками и прибаутками выгружаются из машины, навьючивают на себя снаряжение, и вот уже по сугробам движется цепочка сгорбленных темных фигур, напоминающих диверсионную группу, нагруженную взрывчаткой и оружием, причем зачехленные ледобуры выглядят с небольшого расстояния точь-в-точь как снайперские «плетки».

Идти предстоит немало — километра четыре. В прежние годы, говорят, машины загоняли прямо на лед и доезжали до места с комфортом, но после того, как в прошлом году «Жигули» с тремя рыбаками угодила в промоину и ушла на дно вместе с людьми, технику стали оставлять на берегу.

В начале марш-броска есть только два чувства — холод и желание ткнуться носом в сугроб и уснуть. Постепенно ходьба согревает, становится жарко. Ноги вязнут в снегу, нос со свистом втягивает ледяной воздух. Начинаешь ощущать себя вьючным животным.

Молодые и сильные, в начале пути бодро топавшие в авангарде, уступают место зрелым и выносливым. Цепочка рыбаков растягивается, рвется на группки, и эти группки молча пыхтят, с упорством первопроходцев двигаясь к цели.

Как известно, всему на свете приходит конец. И этот мазохистический поход по заснеженному льду великой реки тоже завершается. Бывалые и авторитетные начинают оглядываться, силясь различить в темноте одним им ведомые ориентиры. Наконец один из аксакалов рыбацкого дела решительно втыкает ледобур в снег:

— Здесь!

Народ разбредается окрест, скидывает рюкзаки, расчехляет буры. Кто-то извлекает фляжку, кто-то — термос, и после перехода рыбаки взбадриваются кофе, чаем, коньяком и водкой — кому что послал Бог в лице заботливой супруги или собственных представлений о настоящем мужском досуге.

Лунки бурятся под аккомпанемент предположений о клеве. Обладатели драгоценной тюльки делятся с коллегами наживкой, по-куркульски рекомендуя каждому экономить, потому как: «А вдруг клев бешеный будет?»

Рыбаки разбирают снасти, «настраивают» удочки, вылавливают из пробуренных лунок ледяное крошево. Кто-то уже «опустил», кто-то еще ходит от лунки к лунке, кто-то никак не может обнаружить в темноте, куда он засунул поводки, и ищет фонарь. В общем, все зависит от темперамента и хозяйственности.

Наступает момент истины: мужики черными мешками нависли над лунками, напряженно вглядываясь в замершие кивки. Проходит десять минут, двадцать, полчаса…

И вот тогда самый юный и неопытный вскидывается и тоскливо вопрошает у холодного декабрьского ветра:

— А нахера мы так рано приехали?! Все равно не клюет ведь! Могли бы и поспать…

Илья снова усмехнулся — в тот самый первый раз этим неопытным был он. Ох, и наслушался он тогда от мужиков! Впрочем, все эти матерки и подковырки бывалых рыбаков оказались своеобразной традицией. Рыбацкая дедовщина, не в пример армейской, оказалась весьма дружелюбной. А уж когда Илья вытянул своего первого судака, а следом — двух бершей и налима, подковырки сменились шутливо-завистливыми возгласами:

— О, глянь, как Москва таскает!

— Ага, они, москвичи, такие… Всю рыбу щась у нас выловят. Все беды — это от них!

— Ну, хана нам, мужики! Илюха всех сделает. Илья, если че, дашь пару бершиков, жену успокоить, а?

Воспоминания воспоминаниями, а до сих пор жило в Илье это чувство превосходства над коренными волгарями, которых он тогда обловил. Приятно было…

Впрочем, он отвлекся. К обеду мужики обычно прерывали рыбалку и собирались в кучу. Из чьего-нибудь рюкзака появлялась газовая переносная плитка, работающая от баллончика. На нее ставилась здоровенная, артельная сковородка, и вот уже жарится сало, а когда аппетитный запашок начинает щекотать ноздри, туда же, к салу, забрасывается тушенка в количестве пяти-шести банок, несколько зубчиков чесночка и вареная картошка — от души.

Выловленную рыбу на льду не готовили — тут ее ни разморозить, ни помыть, ни почистить. Рыба для дома, для хозяйских, умелых женских рук. На рыбалке мужики заправлялись истинно русской, простой и необыкновенно вкусной походной едой. И конечно же, не обходилось тут без водки. Пили не как утром «для сугреву», а по-настоящему, стаканами. Но странное дело — никого эта ледяная водка не пьянила так, как в городе, не туманила глаз, не заплетала ног и языков. Просто живее начинала бежать по жилам кровь, веселее шевелились мысли, и мир вокруг становился родным и настолько своим, что Илья даже и не понимал уже, как он вообще жил без вот всего этого…

После обеда начиналась «самая рыбалка». Отдельные специалисты поднимали на лед до сорока килограммов рыбы и обязательно рассказывали при этом, что вот два года назад тут мужик центнер поймал!

Сидя над лункой и до рези в глазах вглядываясь в чуть подрагивающие на ветру кивки, Илья представлял себе, как под ним, на 10 — 12-метровой глубине, во мраке, плавают сейчас полусонные рыбины — судаки, берши, налимы. Как скользят в придонном илу вялые лещи, как вяло шевелят плавниками сомы, а в ямах с песчаным дном чуть колышутся неподвижные остромордые стерлядки.

И обратит ли хоть одно из подводных созданий внимание на его снасти, на повисшую безжизненно на крючках серебристую тюльку — ведает лишь бог вод, морей, рек и океанов Посейдон-Нептун, ну, или его местный заместитель Водяной…

Но какой же азарт, какой всплеск адреналина вызывает поклевка! Кивок резко дергается, раздругой, и тут уж зевать нельзя. Схватив удочку, надо сильно дернуть ее вверх на полный вымах руки, чтобы подсечь рыбу, а потом спокойно, но быстро выбирать из темной воды мокрую леску, стараясь не дать слабину, не упустить добычу.

Миг — и на льду уже пляшет красавец судак, сгибаясь в кольца. Танец его короток, но весьма экспрессивен.

— Ишь ты, шустрого какого поднял! — завистливо цокают языками свидетели твоего триумфа.

А ты, поменяв наживку, уже опускаешь снасть в лунку и готовишься к новым минутам ожидания…

Сворачивалось это действо часам к четырем-пяти. Самые азартные и жадные вымаливали у компании: «Ну, еще полчасика, мужики!», колдуя над лунками. Над бедолагами подшучивают, но терпят до тех пор, пока кто-нибудь из авторитетов не рявкнет:

— Все, уходим!

После возвращения в город, закинув по домам шмотье и улов, всей кодлой они завалились в баню. И какой же это кайф — после проведенного на ветру и морозе дня сидеть в парной, блаженно расслабляясь и вбирая ароматное банное тепло каждой клеточкой натруженного тела…

Так случилось в первый раз, а во второй — рыбалка растянулась на три дня. Народу было поменьше, зато у одного из друзей Дрозда, абсолютно белобрысого и голубоглазого мужичка с совершенно азиатской кличкой Киргиз, неподалеку обнаружилась дача с баней, которую, как выяснилось, пристроил к даче приятеля минувшим летом Дрозд.

Таким образом рыбалка превратилась в совершеннейший рай: днем на льду, вечером на Киргизской даче, где расторопные жена и теща хозяина и ушицы сварганят, и баньку истопят, и стол накроют, и бутылку поставят.

Это остервенелое гостеприимство, совершенно не связанное ни с праздниками, ни с какими-то выгодами для себя, Илью поразило едва ли не сильнее, чем сама зимняя Волга и рыбалка на ней.

Под свежепойманную рыбку и водочку да после баньки — сидели бы да сидели. Но ровно в полночь бдительные хозяйки безжалостно разгоняли гостей по койкам:

— Вы офонарели, мужики?! Завтра ж на лед!

И на следующий день все повторялось вновь…

В третий раз кое-кто из рыбаков уже пригласил с собой либо «половину», либо «мою девушку» — ну не все ж одним Киргизихам пластаться! Так и повелось: бабы в доме, мужики на льду. А вечером — гулянка с релаксацией…

Нынешняя рыбалка получалась пятой по счету. Своеобразный юбилей. Дрозд с Киргизом, узнав, что московский гость едет не один, пообещали удивить столичных жителей, и Илье оставалось лишь гадать, чего же такое придумали волгари…

* * *

До Средневолжска оставались считанные километры, когда на дороге возник, сияя светоотражательными ремнями, гаишник с жезлом.

— Вот ведь, трах тебе в дох! — процедил сквозь зубы Илья. Как и все российские водители, он, даже ничего не нарушив, заранее чувствовал, что добра от стражей порядка ждать не приходится.

— Ч-то-т-кое? — Яна проснулась и завертела головой, протирая глаза. — Пр-ехали? Нет?

— Да вот коллеги твои… Романтики с большой дороги… — сердито фыркнул в ответ Илья, прижимая джип к обочине и останавливаясь.

— Капитан Дорохов! — отработанным жестом небрежно козырнул подошедший гаишник. — Ваши документы.

Пока он рассматривал выданные ему в окно права, Илья, нервно барабаня пальцами по рулю, негромко напевал переиначенную неизвестным остроумцем розенбаумовскую песенку:

Гаишник, отпусти меня, родной!

Я, как ветерок, сегодня вольный.

Пусть шуршат машины мимо

По мостовой…

Совесть береги, ведь ей же больно!

— Аптечку продемонстрируйте, пожалуйста! — прервал увлекшегося Илью капитан, возвращая права.

— Да в порядке аптечка, командир… — завел другую, народно-автолюбительскую, песню Илья, нехотя выбираясь из джипа.

— Все так говорят. А потом — то валидола нет, то бинта, а то и зеленка просрочена…

— Вы серьезно? — Илья открыл багажник и в упор посмотрел на гаишника.

— Совершенно серьезно, — подтвердил капитан, окинул взглядом рюкзаки и сумки, потом углубился в изучение аптечки.

— Огнетушитель у меня есть, страховку вы видели… Машина мытая… За что штрафовать-то будете? — не выдержав, Илья все же нахамил въедливому стражу дорог.

— А вот борзеть не надо! — мило улыбнулся Дорохов, откладывая аптечку. — За что вас оштрафовать — это мы всегда найдем. Вы ж из Москвы? А у вас там, я слышал, все пьяными все время ездят. Да и вы, как я вижу, не трезвы. Поэтому сейчас мы оставим ваш автомобиль тут и проедем в управление на медицинское освидетельствование и экспертизу. Вы меня понимаете?

— А Яна? — тупо спросил Илья.

— А ваша Яна… — охотно объяснил гаишник, — останется здесь сторожить вашу заметную даже в темноте машину. Кстати, тут у нас в последнее время бандюганы из Ульяновской области объявились. Три тачки уже сожгли…

«Что б ты провалился, мать твою!» — Илья с ненавистью сплюнул в снег и послушно зарулил разговор в уже подготовленную капитаном колею:

— Товарищ капитан, может, мы договоримся? А то нас люди ждут. Мы ж к вам каждый год… На рыбалку…

— Люди подождут! Закон есть закон! — окаменев лицом, грозно проговорил Дорохов, отвернувшись. Помолчав несколько секунд, он выдал навсегда заученную фразу:

— Мы, конечно, учитывая ваше раскаяние, можем пойти навстречу и наказать вас в меньшем объеме, нежели предусмотрено законодательством…

— Илья, ч-то-т-ак-д-лго? — Яна высунулась из «Троллера». — Мы-ч-то, н-руш-ли ч-то-то?

— Девушка, оставайтесь в машине! — раздраженно бросил Дорохов, недовольный тем, что его сбили с мысли.

Через мгновение Яна уже стояла рядом с капитаном, демонстрируя ему профессиональный фокус-бабочку с муровским удостоверением.

— Фамилия! Звание! Должность! Завтра же о факте вымогательства денег у нашего внештатного сотрудника будет доложено и вашему начальству, и в региональное управление! — В голосе Коваленковой звенел не просто металл — сталь! И гаишник стушевался…

— Извините, коллеги… У нас месячник… Начальство… Показатели требуют… Я больше никогда… Я вас прошу…

— Ладно, свободен! — бросила через плечо Яна, возвращаясь к машине. — Илья, поехали!

— Ловко ты его! — заведя мотор, Илья быстро разогнал «Троллер» и восторженно хохотнул. — Ну ты и монстр, Янка!

— Да просто не переношу этих тварей, что в ГАИ, что в розыске, что в патрульке… — Коваленкова по-прежнему злилась, ероша непослушную челку.

— Слушай, а ты же ушла из МВД? — Илья левой рукой неумело воспроизвел в воздухе жест, которым Яна открывала-закрывала свое удостоверение.

— Ну да… — девушка усмехнулась, — оно просроченное… Но для таких вот мудаков — в самый раз будет!..

…Вернувшись в патрульную «семерку», Дорохов шумно выдохнул и со злобой ударил кулаком по панели.

— Ты чего, Олег?! — уставился на напарника проснувшийся сержант Гигамов.

— Сучка! Тварь московская! Принесло на нашу голову уродов разных! — продолжал бушевать Дорохов. — И что за день сегодня такой, а? Ёперный карась…

— Что, депутатская охрана пожаловала? — поинтересовался Гигамов.

— Хуже… Муровцы. Опера. Мужик и девка. Девка — старшая. Следят, не иначе. В бегах, выходит, депутат? Хотя-я… Уж больно тачка у них приметная. Не, ничего не понимаю…

— Докладывать будем?

Дорохов с минуту сосредоточенно размышлял, потом почесал переносицу и решительно помотал головой:

— Нет, пусть сами вертятся, как хотят, москвичи муевы! Но чую — хреновая какая-то каша заваривается… Где там у нас пузырь-то? Айда-ка погреемся!

Чутье никогда не подводило капитана Дорохова, но средневолжский гаишник даже не догадывался, насколько хреновой оказалась каша, что заварилась в его родном городе…

* * *

В темноте желтый «Троллер» въехал в Средневолжск, и Илья закрутил головой, читая названия улиц.

Поплутав по городу почти час, он уже ближе у полуночи нашел-таки пятиэтажку, в которой жил Дрозд.

— Ты-ж-з-десь-б-ыл, С-усанин! — подколола Илью Яна.

— Так я ж все прошлые разы на поезде приезжал! А со станции меня на машине везли. А потом…

— А п-том б-ыло не-до т-оп-графии… — рассмеялась Коваленкова.

— Ну, типа того… — уклончиво улыбнулся Илья и полез из машины — надо было разгружаться.

Встреча прошла, как всегда, бурно. В тесной прихожей они долго обнимались с Дроздом, пожимали руки и хлопали друг друга по плечам.

Потом Илья удивил бывшего прапорщика:

— Знакомься, Серега. Это вот — Яна!

— Сергей! — смущенно пробасил рослый Дрозд, глядя на улыбающуюся девушку сверху вниз. А затем пришел его черед удивлять:

— Кстати, я тоже не один… Не надо так лыбиться, Ильюха, это не то, что ты подумал…

Дрозд чуть подтолкнул Илью вперед:

— Прошу любить и жаловать! Мой корефан с детства, Серега Рык, ну, теперь, наверное, Сергей Павлович Рыков, да?

— Да можно просто — Сергей! — улыбнулся плотный бритый мужик, выходя в коридор.

Илья протянул руку, представился, как водится:

— Илья Привалов.

Рыков стиснул его ладонь в крепком, стальном рукопожатии:

— Да, очень приятно. Серега мне тут рассказывал про ваши боевые будни.

— Это Яна. — Илья чуть приобнял девушку за плечи, давая понять бритому, что Яна она не просто, а его Яна.

Дроздовский друг детства кивнул по-офицерски, снова повторил приятным баритоном:

— Очень приятно. Присутствие дамы облагораживает любую мужскую компанию.

Пока они раздевались, примеряли врученные хозяином тапочки и переносили в комнату вещи, Илья все никак не мог вспомнить, где же он видел Рыкова. Лицо, манера двигаться и говорить, даже тембр голоса — все это было чертовски знакомо.

Улучив момент, он притормозил Дрозда в коридоре и шепнул:

— А твой друг — он кто? Лицо больно знакомое…

— О, брат! — тоже шепотом ответил бывший прапорщик. — Вообще-то он депутат, в Госдуме сидит, понял! Ну, и крутой в плане бизнеса. Миллионами ворочает тока в путь!

— Что ж он тут один, без охраны? — удивился Илья.

— Сам не пойму… — пожал плечами Дрозд. — Говорит, что ностальгия замучила, вот приехал развеяться. Темнила он… В начале 90-х весь город держал! А потом, как Граба грохнули, свалил вместе с Вовяном-Утюгом в Москву и вот объявился…

«Утюг! Утюг и Паяльник!» — Илья вздрогнул, вспомнив запись на диске из тайника бабы Качи. Так вот откуда ему знаком этот Сергей Павлович!

Богатый, как Крез, сумасброд, решивший сравниться с великими правителями прошлого и для этого устроивший климатическую катастрофу мирового масштаба. И плюс к тому во имя своих грандиозных, но совершенно диких целей хладнокровно застреливший лучшего друга и компаньона!

Илья испугался. Он понял — такие люди, как Рыков, ничего и никогда не делают просто так. Стало быть, он появился здесь, в Средневолжске, не случайно. Значит, нужно быть начеку…

А нынешний миллионер и будущий диктатор в это время беззаботно болтал о чем-то с Яной в соседней комнате.

«Если он поймет, что я знаю о его делах, кирдык всем — и мне, и Янке, и бабе Каче с ее загадочными „племянниками“, — эта мысль Илье очень не понравилась, но показалась весьма здравой. — Ох, валить надо отсюда. И чем скорее, тем лучше…»

— Ты чего задергался? — удивленно спросил тем временем Дрозд.

— Да вспомнил тут кое-что. Бляха, Серега, у меня в Москве… забыл я… Прямо из головы вылетело! В общем, срочно вернуться мне надо!

— Утюг, что ли, забыл выключить, ха? — недоверчиво заглянул Илье в глаза Дрозд. — Э-э-э, братан, ты чего-то темнишь… Или ты из-за Рыка так напрягся? А-а-а, понял-понял… ревнуешь? Думаешь, он куколку твою охмурит, ха? Не ссы, братан! Если он к ней начнет подъезжать, я сам ему в торец дам, первым, понял!

— Да я не то, чтобы ревную… — промямлил Илья. Догадливый Дрозд попал в точку, предположив, что приваловские напряги связаны с Рыковым, но не хватало еще, чтоб он узнал, почему на самом деле Илья испугался. Пусть уж лучше думает, что его боевой товарищ — записной Отелло…

«Ладно, — решил в конце концов Илья. — Бегство отменяется. Вряд ли этот депутат-убийца приехал сюда, чтобы зависнуть на три дня в Киргизовских невеликих хоромах. Авось, все обойдется…»

И почудилось тут Илье, что последнюю фразу произнес он с очень знакомыми баюновскими интонациями…

* * *

Но, вопреки ожиданиям, залетный миллионер прирос к компании рыбаков плотно. Переночевав у Дрозда — Илья с Яной на диване, Рыков на хозяйской кровати, а сам хозяин на раскладушке, — ранним утром они на двух машинах пустились в путь.

Сперва, как водится, замысловато пропетляли по городу, подхватывая друзей-приятелей по рыбалке, а потом невеликая колонна из дроздовского уазика и приваловского «Троллера» двинулась на дачу, где Киргиз, извещенный заранее, уже грел самовар и снаряжался для выхода на лед.

Народу собралось не так чтобы много — человек десять. Почти всех Илья знал по прошлым рыбалкам — учителя Вениамина Ивановича, магазинных дел мастера Альберта Анатольевича, средневолжского эколога с чудной фамилией Куянагаев и не менее чудным именем Ян. Это были, так сказать, сливки местного общества. Довеском к ним шли друзья Дрозда, особого места в жизни не занявшие, но все же обзаведшиеся к сорока годам семьями, детьми и каким-никаким достатком. Толстый механик Витька Семенов, вечно поддатый дядька по прозвищу Мышь, фанатичный рыбак Олег Потапов — простые русские мужики, неказистые, но основательные, каких по просторам нашей Родины миллионы.

Загнав машины во двор Киргизской дачи, вся компания дружно отправилась «хлебнуть чайку».

— Приветствую сей терем дивный в его минуты роковые! — дурачился Рыков, обозревая дом и окрестности. Терем, по правде сказать, выглядел так себе — обшитый крашеной вагонкой сруб, холодная мансарда наверху и, наоборот, утепленная большая веранда, пристроенная сбоку.

Дородная, статная Киргизиха, в накинутом на плечи полушубке, стояла на крыльце и здоровалась с гостями. Когда она с высоты своего роста разглядела среди мужиков маленькую Яну, то искренне возмутилась:

— Ну вы чего, дебилы? А ребенка-то в такую рань зачем подняли? Небось, на лед еще потащите, а? Пацан, ты чей?

Яна мелко захихикала. Илья, покраснев, полез вперед — объясняться. Но его уже опередил Рыков, незаметно возникший откуда-то сбоку:

— Здравствуй, Лиля! Это не пацан, это весьма симпатичная девушка Яна, она приехала вместе с нашим афганским героем Ильей.

— Ба! — тут же забыла про Яну Киргизиха. — Никак сам Сережа Рык к нам пожаловал! Вот уж думала, никогда больше не увижу…

Они по-старинному, троекратно поцеловались. Вышедший на голос жены Киргиз только сердито сопел, и, когда улыбающийся Рыков протянул ему руку: «Ну, здорово, Киргизня! Как жизня?…», пожал ее с явной неохотой.

И снова тревожно затрепетала в голове у Ильи мысль: «Его тут не очень-то любят, особенно мужики. Зачем он приехал? Для чего? К кому? Ну не к этой же гренадерше Лиле Киргизовой… Хотя явно было что-то у них, вон и муж злится, и она сама вся зарделась».

Однако никакого развития эта «сцена на крыльце» не получила. Возникшую неловкость сгладил Дрозд, нагруженный несколькими рюкзаками и ледобурами:

— А ну, ра-аступись, народ. Че стоим-то, как неродные? Аида чай глотнем — и на лед пора, седьмой час уже!

Рыбаки зашевелились, забегали, разгружая машины. Многие даже не стали заходить на просторную веранду, где пыхтел старинный, с медалями, артельный самовар, торопясь скорее двинуться по заснеженной тропинке вниз, к реке.

Вскоре на сером волжском льду уже темнела цепочка людей, для которых охота, а точнее рыбалка, была пуще неволи…

Яна, вопреки уговорам Дрозда и Ильи, не осталась на даче вместе с Киргизихой и еще тремя женщинами, женами любителей подледного лова.

— Ты-что, Пр-вал-ов! К-гда-еще я т-кое-у-в-жу! — протараторила девушка, и сломить ее упорство не удалось никому.

Так и шагали они сейчас вместе, рядом — Илья с рюкзаком и рыбацким ящиком на плечах и Яна, вызвавшаяся нести зачехленный бур.

Впереди них плотной группой месили снег Дрозд, Рыков, Киргиз и еще несколько мужиков. Ветер время от времени доносил обрывки разговора, из которого Илья понял, что Рыков пользовался среди рыбаков непререкаемым авторитетом. Все его знали и явно побаивались, видимо, оставил по себе он в Средневолжске память лихую и долгую…

…Солнце клонилось к закату. На снег ложились длинные фиолетовые тени. Ледяной ветер гнал поземку, высекал из сигареты искры, слепил глаза. Илья со вздохом встал и, помахав руками, чтобы согреться, принялся выбирать удочки. Нынешняя рыбалка оказалась для него не очень-то и удачной. И дело было вовсе не в небольшом — три судака и один блудный лещ — количестве добычи. И конечно же, не в том, что Яна, подтверждая старую истину: «Новичкам всегда везет», натаскала почти два десятка рыбин, живописно валяющихся сейчас вокруг трех ее лунок.

«И принесла ж его нелегкая, козла драного!» — в сотый, наверное, раз думал Илья, глядя, как Рыков опять подходит к Яне. Бритый депутат с самого начала рыбалки начал увиваться вокруг девушки, оказывая ей знаки внимания.

Во время обеда Дрозд, заметивший, что Илья хмур и напряжен, переговорил со своим другом детства, отведя Рыкова в сторонку. Илья направился было к ним, но разговор оказался коротким — депутат хлопнул Дрозда по плечу и громко сказал:

— Все, понял, понял…

Однако спустя пару часов вновь зачастил к Яниным лункам.

«А вот я ему вечером морду набью!» — вдруг решил Илья, и на душе сразу стало светло и легко…

…День уже клонился к вечеру, когда из серой сумрачной волжской дали возник, словно странствующий рыцарь в иерусалимской пустыне, шустрый дедок с рыбацким дюралевым ящиком и мешком на старых санках. Одетый в выцветший тулупчик и разношенные валенки, с кривым, древним, как музейный экспонат, ледобуром, он еще издали крикнул широким полумесяцем расположившимся на льду рыбакам:

— Здоровьичка вам, люди добрые!

— И тебе не хворать! — откликнулся Дрозд.

Дед, определив для себя, кто тут главный, двинулся к сидящему над лункой бывшему прапорщику. Илья, несколько утомившийся от рыбалки — клевало плохо, а без клева интереса торчать на холодном ветру мало, — прислушался к разговору.

— Мы-то с вечера еще выехали, — рассказывал старик Дрозду, присев на свой самодельный, склепанный из обшивки от старой моторки ящик, — до утра посидели — не берет, собака! Иттить твою мать, зря ломались, выходит. Свояк мой кричит: «Все, поехали обратно!» А у меня тут как пошло! И понимаешь, паря, одна за одной, одна за одной! Я им кричу в ответку: «Стойте, мужики, вона у меня как берет!» А они пождали-пождали да и уехали.

— Чего ж, выходит, бросили тебя, а, дед? — нахмурился Дрозд.

— Выходит… — виновато развел руками старик, сморщив и без того изрезанное морщинами лицо в щетинистой улыбке, — обзавидовались, наверное… У нас ведь как: нехай у меня сарай сгорит, лишь бы и у соседа дом тоже спалился. Такой, паря, народ.

— Ну чего, валяй, присоединяйся к нам, отец. Мы, правда, в город только послезавтра поедем, но зато переночуешь в тепле, в баньке попаришься. Мы ж не звери — людей на льду бросать!

— От спасибо тебе, добрый человек! — с чувством произнес дед, вставая.

— И вам спасибо, люди добрые! — обратился он к остальным рыбакам, кланяясь на все четыре стороны.

Прислушивающиеся, подобно Илье, к разговору мужики одобрительно зашумели.

— Отец, тебя звать-то как? — крикнул Киргиз.

— Да Кошкины мы, а в поселке — я из Тыряновки — Кошаком кличут. Дед Кошак, да… Мужики, вы не сумневайтеся, я не нахлебником, я отплачу… — дед Кошак полез в горбящийся на санках мешок, поворочал там что-то, уронил с деревянным стуком и наконец вытащил наружу пару здоровенных, килограмма по три, мерзлых судаков.

— Ого! — крякнул Дрозд. — Ну ты спец… Давай-ка, спрячь пока свои трофеи. Мы ж не за рыбу тебя приютили.

— А то смотри, и нам завидно станет, блин! Как твоему свояку! — захохотал Киргиз, и его смех дружно подхватили остальные рыбаки.

Яне дед Кошак понравился.

— К-акой-к-л-орит-ный д-душ-ка! И ж-лко е-го! — сказал она, подходя к Илье с термосом.

— Да уж… — кивнул тот, а на душе вдруг заскребли кошки. Совершенно непонятно, почему…

Глава девятая

…Традиционное вечернее застолье было в самом разгаре. Попарившиеся в баньке рыбаки сидели за деревянным необъятным столом, который ломился от даров щедрой поволжской земли.

Квашенная с клюквой капуста, соленые огурчики и маринованные помидоры, носящие фирменное название «со своего огорода», соседствовали с черными груздями, опятами и беляками, щедро разложенными хозяйской гостеприимной рукой по объемистым мискам. На тарелках, стоящих тут же, манил взоры любителей копченый жерех, янтарно светилась стерлядка, могучими пластами громоздилась сомятина. Соленое домашнее сало, колбасы и тонко нарезанный сыр дополняли это гастрономическое великолепие. Однако все, что выставили на стол хозяева, было только затравкой, «закусью» под первые три стопки, которые, как известно, — «колом, соколом и мелкой пташечкой».

Когда «мелкая пташечка» канула в рыбацких организмах, подали горячее — пельмени, жаренную по-волжски курицу и тот самый сюрприз, которым аборигены грозились поразить столичных гостей, — запеченного с кашей поросенка, появление которого вызвало за столом бурю ликования и восторженные крики:

— Ну ни хрена себе!

— Киргизам — ура, ура, ура!

— Это ж просто разврат какой-то!

А также несколько непечатных воплей, немало, впрочем, никого не покоробивших.

На некоторое время воцарилось шумное молчание — проголодавшиеся за день, проведенный на льду, под пронизывающим ветром, рыбаки сосредоточенно насыщались. Хруст, позвякивание вилок и ножей, довольное покрякивание — нарушить эту симфонию обжорства никто не решался до тех пор, пока тазик с пельменями не показал дна, а от поросенка не остались лишь кучки обглоданных костей, равномерно распределенных по тарелкам.

— Мужики и… и дамы, конечно же! — Серега Дрозд поднялся над столом, держа в руках полную рюмку. — Не могу молчать и предлагаю выпить за этот гостеприимный дом, за хозяйку Лилю и за Киргиза, само собой! Спасибо вам, и пусть никогда не оскудеет этот стол, а под этой крышей всегда царит мир и согласие!

Все повскакали с мест, дружно рванувшись к хозяйке чокаться, и на несколько секунд воцарилась жуткая неразбериха. Илья наклонился к раскрасневшейся Яне и тихонько шепнул:

— Как тебе? Не жалеешь, что поехала?

— Ну-у-у… В-се-с-упер! — девушка сверкнула глазами, улыбнулась. — И др-зья-у-ть-бя от-л-чные! Т-ль-ко эт-тот… Д-путат… Д-стал-не-м-ного!

У Ильи отлегло от сердца, и он на полном серьезе пообещал Яне:

— Я с ним поговорю. А то борзеет народный избранник…

Но тут загремел следующий тост — алаверды от Киргиза, и застолье, набирая обороты, двинулось по привычному и традиционному пути, навстречу завтрашнему похмелью…

Любая организованная пьянка имеет несколько этапов. Они неизбежны, как неизбежна тяга наших людей к обстоятельным посиделкам с горячительными напитками.

Первый этап — официальный, с тостами, серьезной едой и сдержанными разговорами между ними — уже закончился. Наступал этап номер два, говорильный. Тут задавали тон и солировали бывалые, матерые мужики с хорошо подвешенными языками, а так же просто болтуны, умеющие складно звонить обо всем на свете. Причем успехом эти свистоболы пользовались ничуть не меньшим, чем авторитетные рассказчики. Оно и понятно — народ не грузиться, а оттянуться собрался, расслабиться. А на оттяг любая побасенка сойдет, лишь бы интересной оказалась.

Спасенный от холодной смерти на волжском льду, дед Кошак отрабатывал по полной. Его истории из жизни жителей Тыряновки, небольшого поселка, прилепившегося к Средневолжску с севера, одна другой замысловатее, слушались внимательно и неизменно заканчивались взрывами хохота. А дедок лишь морщил обветренное коричневое личико в ухмылке и поддавал, вворачивая такие комментарии к рассказанному, что кое-кто из рыбаков уже и руками замахал — хватит, мол, дед, уморил…

Выпив по очередной, всей компанией вышли покурить. На покрытом утоптанным снегом дачном дворе было тихо, лишь тоненько посвистывал в щелях забора ветер. Небо затянуло низкими серыми облаками, сорившими мелким, невразумительным снежком.

На плоском капоте «Троллера» снежок этот образовал белый квадрат, на котором Яна, поглядывая на задумчиво курящего Илью, написала пальчиком: «Илья… Яна =…»

— Предлагаешь мне поставить нужный знак и закончить твое уравнение? — Илья выкинул сигарету в ведерко, стоявшее у порога, подошел к девушке.

— Пр-длагаю… — кивнула Яна, но прежде чем Привалов протянул руку к надписи, быстрым движением смахнула с капота джипа снег. — Все! П-шли-в-д-ом, х-л-дно!

Илья вздохнул и двинулся следом за Коваленковой…

…Веселье шло своим чередом. Приближался следующий этап, этап приличного подпития, когда развязывались языки даже у самых молчаливых. Споры, в которых не рождалось ничего, кроме побитых морд, дискуссии, возникшие ниоткуда и заводящие участвующие в них стороны в никуда, теории и гипотезы, в которых здравого смысла было не больше, чем в территориальных претензиях Латвии к России…

Илья любил этот этап застолья — за веселую серьезность и смешную глубокомысленность. Яна отправилась помогать средневолжским уроженкам справиться с горой грязной посуды, и он, воспользовавшись тем, что никто не обращает на него внимания, сидел себе тихонько в уголке и с наслаждением вслушивался в разноголосый хор, гремевший на Киргизской веранде:

— …Вика эта латышская… Фраерман?

— Фрайберге, дурило необразованное!

— Во-во, я и говорю. Что она вообще в русских понимает? Выписали ее из Канады, где и войны-то сроду не было — и айда, правь, рули… Вот помяните мое слово — наши еще дадут там просраться всем этим чухонцам! Мы запрягаем медленно, это да, но зато как поедем… Ой, мля, так там, в Прибалтике, и развернуться-то негде!

— Ну, значит, и Польшу зацепим. И Финляндию. А что? Было время разбрасывать камни, теперь пора назад собирать. Айда-ка выпьем, мужики! За сбор камней!

И едва утух «прибалтийский вопрос», как тут же разговор перекинулся на военную историю. Невысокий мужичок с седоватой бородкой и в очках, учитель физики, которого ученики называли, как положено — Вениамин Иванович, а здесь, в рыбацкой компании без всяких яких кликали Венькой, а то и Веником, с жаром развивал свою доморощенную теорию:

— …По статистике, последние триста лет мы раз в век берем Берлин! Absit omen, да не послужит это дурной приметой, но все же… Сперва Румянцев брал, в Семилетнюю войну. Потом Александр I, когда Наполеона обратно погнали, это уже девятнадцатый век. Ну, и в сорок пятом Жуков штурмовал… Так что и в этом веке придется. Никуда не денешься — традиция!

Исторические споры по пьяной лавочке — дело вообще пропащее, Илья это знал хорошо еще по институтским временам. Поэтому, чтобы свернуть со сложной темы отсталости Российской империи перед Первой мировой войной, он вклинился в разговор и прервал Веника, увлеченно цитировавшего по газетной вырезке Сталина: «…мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было выгодно, доходно и сходило безнаказанно… Таков уж волчий закон эксплуататоров — бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма…»

— Да, вот кстати, о волках и волчих законах, по которым мы сейчас живем… Как-то утром еду в метро на работу и возле эскалатора на «Парке Культуры» вижу: лежит мужик. Все идут, а он лежит.

Не алкаш, не бомж — брюки отутюжены, ботинки начищены, портфель рядом стоит. Лицо накрыто, как положено, белой материей, рядом менты, дежурный из эскалаторной будки пишет чего-то, видимо, как все было.

А мимо нескончаемой вереницей идет народ — все на работу торопятся.

И он, наверное, торопился. А дома семья осталась, дети. Хорошо, если у него документы с собой были, а иначе найдут они своего отца и мужа дня через три-четыре, в лучшем случае, на холодной полке в вонючем морге.

У моего друга дядя вот так вот умер. Ехал на работу, стало плохо с сердцем. Упал — и все…

— Это ты к чему? — непонимающе хмыкнул Дрозд.

— А к тому… В давние времена жил-был французский ученый Паскаль Блез. Тот самый, в честь которого давление в паскалях измеряют. Лет в тридцать попал он, говоря современным языком, в ДТП — кучер не справился с управлением, карета вышла на встречную полосу, пробила ограждение на мосту и зависла над пропастью. И Паскаль завис, с ужасом глядя в разверзшуюся под ним бездну.

После этого случая выдвинул он теорию одну любопытную: человек — мыслящий тростник. В том смысле, что разумен человек и все его разуму подвластно, силен он и могуч, но… подует ветер судьбы и легко может переломить человеческую жизнь — как тростинку. Чик! — и нету.

Раньше я эту теорию и то, что Паскаль пережил и передумал, умом головным понимал — не более того.

Но вот поглядел я на этого несчастного, что так и не доехал до работы, отдав Богу душу на грязном каменном полу, — и отчасти понял старинного француза. Не головным умом — спинным мозгом понял. Печенкой.

Чик! — и нету…

Веник тем временем уже втолковывал Киргизу и Олегу Потапову:

— Во многих западно-европейских языках слово «победа» имеет корень «вик» — «виктори», «виктория», «викторис» и т. д. И слышится в этом «вике» звон мечей викингов, яростью своей и силой наводящих ужас на трусливых врагов. Европейская победа — она в неожиданном и вероломном нападении, во внезапной атаке, в превосходстве сильного над слабым.

В славянских языках победа звучит иначе — перемога, переможга. И это тоже соответствует менталитету всех этих чехов, словаков и прочих хорватов. Переждать, пересидеть, перетерпеть — и дождаться победы.

И только в русском языке слово «победа» содержит в себе страшное слово «беда», которую нужно побороть, — и только так одержать верх. То есть сперва на нашу землю должна прийти беда, и лишь тогда возьмемся мы за оружие, за ум, за совесть, засучим рукава, счистим ржавчину с дедовских мечей — и победим!

— Как же, победишь тут, с такими-то вояками! — влез в разговор изрядно захмелевший Рыков. Его бритый череп лаково поблескивал, и казалось, что на голове у депутата древний бронзовый шлем-кассида, начищенный до ослепительного сияния.

— Что ты… имеешь в виду? — немедленно «возник» Дрозд, в подпитии болезненно относящийся к любым разговорам про армию.

— А то и имею, — нехорошо усмехнулся московский гость, — что гнилая у нас нынче армия. Неспособная ни на что. Об нее ноги вытирают, ее обворовывают, над ней издеваются, ее впроголодь держат, как старого цепного пса, а она только подметки лижет нынешним хозяевам. И гибнет за их личные, карманные, так сказать, интересы…

— Э-э-э… погоди, погоди… — Дрозд состроил глубокомысленное, как ему, видимо, казалось, лицо и взялся за лямку тельняшки, — повтори-ка, друг мой, что ты там… про пса…

И вдруг вскочив, в лучших традициях десантуры рванул тельняшку, выдрав клок полосатой материи:

— Это кому мы лижем?! А?! Да ты… Да мы… Мы присягу… Родине!! Илюха! Скажи!

— Точно… — Илья тоже встал, качнулся, привалившись плечом к боевому товарищу: — Ты, может, и депутат, а нашу армию не трогай! Мы…

— Да ты вообще молчи, сопляк! — досадливо махнул Рыков на Илью. — Тоже, вояка, ибие-мать!

— Ты кого сопляком… сопляком назвал?! — уже всерьез вскинулся Дрозд. — Да ты, гнида кабинетная… Пока мы вот с ним… да он брат мне! И друг! А ты — нет, понял?! Ты чего вообще… приперся, а? Кру-утой… Крутой, да?

— Успокойся, Дрозд, — прозвучал в наступившей тишине негромкий и неожиданно трезвый голос Рыкова, — ты зарываешься.

По идее, после этих его слов все и должно было закончиться, но бывшему прапорщику явно шлея попала под хвост.

— А! Ты угрожать мне… мне угрожать?! Да я тебя… тебя на колу вертел тридцать три раза! Да я тебя… — и взбеленившийся Дрозд полез через стол с явным намерением попортить депутатский фасад и все остальное, до чего сможет дотянуться.

— Тихо, тихо, мужики, — опасливо оглядываясь на дверь, из-за которой в любой момент могла появиться женская часть компании и Яна в том числе, проговорил напускно серьезный Илья, придерживая Дрозда, — пошли-ка, выйдем…

На самом деле в душе у Ильи все цвело и пело. Явно воплощалось в жизнь обещание, данное Яне, — разобраться с Рыковым. Плюс реализовывалось собственное желание — набить заносчивому депутату морду. А уж в одиночку он это сделает или в паре со старым боевым другом — дело десятое…

— Ну пошли, выйдем, — легко сдался Рыков и неожиданно подмигнул встревоженным рыбакам, сгрудившимся за столом.

— Пойду, выйду ль я, да… — напевая, он подхватил с лавки тулуп и, оттеснив мужиков, наперебой кинувшихся мирить спорщиков, первым вышел с веранды. Илья, накинув на шатающегося Дрозда чей-то бушлат, двинулся следом.

— Что, дядя, оборзел? — в соответствии с дворовым кодексом чести, Илья как-то не решился бить человека по лицу сразу, молча. Зато после церемониальной фразы он со спокойной душой врезал депутату в челюсть, и что удивительно — тот даже не попытался уклониться или поставить блок.

Шмяк! — и Рыков послушно улетел в сугроб возле крыльца, так что выбравшемуся из дома Дрозду осталось только восторженно обматерить Илью, его незадачливого противника, Киргизскую дачу и всю Волгу, в рот ее ети…

— Ну что, мозги прояснились? — надменно возвышаясь над ворочающимся в снегу Рыковым, поинтересовался Илья. — Добавка не требуется?

— А то мы… мы со всей душой! — ухватившись за крылечные перила, воинственно пообещал Дрозд, бессмысленно улыбаясь.

— Не, мужики, достаточно… — Рыков вылез наконец из сугроба, стер снег с головы. На подбородке у него ясно обозначилось красное овальное пятно, к утру грозившее превратиться в гематому, или, попросту говоря, бланш.

— Десантура… Тра-ра-ра… всех врагов… Прямо с неба… Тра-ра-ра… — заголосил от избытка чувств Дрозд неформальный гимн сводной десантной бригады, в которой служил вместе с Ильей.

Рыков скептически глянул на своего друга детства, потом на Привалова, по-прежнему сжимающего кулаки:

— Все, браток, все… Погорячился я. Пойду, промнусь, башку просвежу за забором. А ты Серегу уложи, он часок поспит — и как новый будет.

— Вот так вот! — в спину удаляющемуся Рыкову каким-то козлиным фальцетом крикнул Илья, отодрал пытающегося танцевать Дрозда от перил и потащил внутрь — спать…

* * *

Рыков, оставив за спиной дачу Киргиза, где с ним обошлись так негостеприимно, не спеша поднимался по еле заметной в ночной тьме тропинке, прихотливо извивавшейся между сугробами.

Челюсть после удара московского гостя Дрозда побаливала. Но Мать сказала: «Сынок, оставь их. Сейчас самый удобный момент, чтобы уйти. Эти люди — всего лишь прах и пыль у ног твоих. Тебя ждут. Поторопись!»

И Сергей, в другое время наказавший бы полупьяного туповатого парня за этот удар сполна, сделал вид, что искренне раскаивается.

Мать указала, куда идти — вверх по склону холма, потом налево, в неприметный распадочек, где и обнаружит он под снегом дверь, ведущую к цели. Сердце Рыкова забилось часто и тревожно, едва только она упомянула про подземелье под Буграми.

«…Ты уже бывал там. Отринь страх. Путь к вершине всегда лежит через темные глубины. Будь твердым, ничему не удивляйся и ничего не бойся — и тогда все враги наши рассеются…»

И Сергей пошел, накинув капюшон и натянув перчатки, — морозец все же давал о себе знать, пощипывая уши и холодя пальцы.

Железная тяжелая дверь, явно сработанная в трудные советские времена, долго не поддавалась. Рыков, отгребя снег, минут десять безрезультатно дергал за ржавую скобу, приваренную к двери, и уже решил, что открыть ее не удастся, но тут чуть дрогнула под ногами земля и в железный толстенный лист ударило изнутри — бам-дм!

Дверь приоткрылась, и Сергей вошел под низкие бетонные своды подземелья. Перед ним открылся длинный темный коридор, уводящий во мрак. Рыков достал из кармана «вечный» японский фонарик-ручку и двинулся вперед…

…Здесь все осталось по-прежнему, разве что пыли прибавилось. Ящики и сундуки вдоль стен, истлевшие мешки, глыба дизель-генератора. И черный зев шахты, той самой, в которой много лет назад нашел свою смерть Серый человек.

«Спускайся вниз, сынок», — прозвучал в его голове голос Матери.

«Но там же лежит этот… Он…» — Рыков на мгновение замешкался у края шахты.

«Забудь о нем. Он — ошибка. Он был недостоин ни дарованной силы, ни нашего внимания. Его воля оказалась слаба, и грязные страсти, что жили в нем, подчинили себе разум и душу его».

«Ты тоже говорила с ним?» — удивился Сергей. Все те годы, что Мать опекала Рыкова, они ни разу не обсуждали Серого человека. Теперь, видимо, пришло время нарушить это табу.

«Я выбрала его и вела по жизни, вот как тебя. Но ты — сильный, а он был — слабый…» — Мать произнесла эти слова с еле уловимой грустью и тоской.

«Он убивал детей! Почему ты не остановила его?» — Рыков все медлил, присев над темным провалом.

«Я пыталась. Но было слишком поздно. Слишком… Впрочем, в конце концов его остановили… мы! Мы с тобой, сынок…»

Сергей промолчал в ответ, зажал фонарик зубами и принялся спускаться, цепляясь за изъеденные кислотой и ржавчиной скобы. Внизу его ожидала встреча с останками существа, ставшего детским кошмаром, и Рыков совершенно забыл испугаться, что ненадежная лесенка может не выдержать.

Она выдержала. На дне шахты пыли оказалось куда меньше, чем наверху. Из черных проемов несло сыростью и теплом. Сергей, стараясь не смотреть под ноги, по краю обошел то место, куда два с лишним десятка лет назад рухнул заживо съедаемый кислотой человек.

«Иди в тоннель, отмеченный знаком сома, быка и орла», — глухо посоветовала Мать.

Пошарив лучом фонарика, Рыков вскоре обнаружил над одним из проходов грубо вырезанные в сером известняке стилизованные изображения рыбы, рогатой бычьей головы и крылатого создания, больше похожего на самолет.

«Поторопись, сынок!» — В голосе Матери слышалось затаенное нетерпение.

«Да, да…» — Сергей машинально кивнул и уже сделал шаг к нужному тоннелю, но тут что-то заставило его обернуться и направить синеватое пятно света на каменный пол возле последней скобы лестницы.

От серого плаща осталась лишь темная труха. Кислота съела одежду, волосы и большую часть плоти, убила все живое вокруг тела, разложила известняк под трупом, превратив его в желтоватый порошок. Но почему-то она пощадила то, что должна была уничтожить в первую очередь.

И из месива черных, как будто покрашенных или обугленных ноздреватых костей, из кучи праха, из этой открытой могилы смотрел на Сергея, скаля в зловещей улыбке желтые зубы, темно-коричневый голый череп…

* * *

Он долго шел по широкому, квадратному в сечении тоннелю, а перед глазами все стоял череп Серого человека, все жила его торжествующая, застывшая навечно усмешка.

И впервые задумался Рыков — а так ли хорошо то, что Мать помогает ему? Благим ли, нужным ли людям делом он занимается последние годы? Вообразив себя творцом истории — не сотворит ли он апокалипсис? Или все это вообще — всего лишь помешательство, и нет никакой Матери, нет верной помощницы и советчицы, а есть диагноз — шизофрения?

«Ты устал, сынок. Потерпи, скоро отдохнем. Взбодрись, осталось немного! Ты уже почти у цели! Будь стойким, не поддавайся сомнениям, ибо они способны привести к проигрышу любую, даже заведомо победную, партию!»

«Да, ты права…» — Рыков глубоко вдохнул сырой подземный воздух и сцепил зубы. Как бы то ни было, а прыгнув в омут, сапог не жалеют…

…В небольшой круглой пещерке царил полумрак. Сергей не сразу заметил источник тусклого зеленоватого света и, только приглядевшись, понял, что свечение исходит от большой, грубой иглы, воткнутой в кусок желтоватой кожи, лежащей на сером плоском камне.

Рядом сидел, по-детски обняв острые колени костлявыми руками, совершенно голый, безволосый человек с грубым, лошадиным лицом. Тонкие синеватые губы плотно сжаты, глаза, лишенные даже намека на ресницы, закрыты.

«Бр-р-р… Вот она, значит, какая, нежить…» — подумал Рыков и сделал несколько осторожных шагов вперед.

— Э-э-э… Уважаемый! Слышите, господин… Тьфу ты… — сколько Сергей ни взывал к неподвижному, словно статуя, человеку, тот никак не реагировал на его слова.

— Эй, слышь, мужик! — не выдержал Рыков. — Па-а-адьем, мать твою!! Время дорого!

С отчетливым костяным хрустом сидящий, не открывая глаз, повернул голову и сморщил рот в жутковатой ухмылке.

— Ага, ожил! — обрадовался Сергей. — Ну давай, чего я тут сделать дол…

Он осекся и непроизвольно отступил на шаг назад, прижавшись спиной к холодной стене пещеры. Рыков видел в своей жизни много страшного, но такое… Костлявый разлепил тонкие губы, и между ними появился человеческий глаз. Окинув пещерку быстрым взглядом, он уставился на Сергея и внимательно оглядел его с ног до головы.

Но дальше случилось и вовсе ужасное: правый глаз хозяина пещеры открылся, и Рыков увидел мелкие, острые зубы. Мелькнул красный острый язык, облизнувший веки, а потом пещеру наполнил свистящий шепот:

— Приш-ш-шел… Как з-ш-звать-велич-ч-чать?

— Рыков, Сергей Павлович, — еле сдерживая спазмы в горле, просипел Сергей и нашел в себе силы выдавить: — А вас?…

Правый глаз резиново прищурился, что, видимо, означало улыбку. В разговор вступил левый, обладавший злым звонким тенорком:

— А нас Одноглазым прозывают! — и добавил, мелко захехекав: — Про Лиха Одноглазого слыхал? Так вот это мы и есть, хе-хе!..

— Ну, будем знакомы, что ли… — Рыков неуверенно протянул костлявому руку. Одноглазый встал, оказавшись неожиданно высоким, с противным хрустом потянулся и пожал ладонь Сергея сильными, холодными пальцами.

Пупырчатая желтая кожа, непропорционально длинные руки с кривыми черными то ли ногтями, то ли когтями, морщинистый живот… Чем-то Одноглазый неуловимо напоминал древнего ящера, реликта давно ушедшей эпохи динозавров.

Сергей несколько раз сглотнул, пытаясь избавиться от вставшего в горле тугого комка, откашлялся:

— Ну это… Давай, вводи в курс дела…

— Бери Иглу… — прошипел правый глаз Лиха, а левый пролаял злобным мопсом: — Выдерни ее и уколи палец! До крови!

Нагнувшись, Рыков поднял лоскут кожи с воткнутой в него Иглой. О том, чья это кожа, думать не хотелось категорически.

Зеленоватое свечение усилилось. Трехгранная, с треугольной проушиной Игла неприятно жгла пальцы. Сергей на мгновение замешкался, вертя в руках непонятный атрибут неизвестно чьей власти.

— Шам же говорил — время дорого! — вполне человеческим голосом напомнил Рыкову правый глаз Лиха. Рот хозяина круглой пещеры внимательно наблюдал за человеком, прищурив узкие губы.

— Да-да, сейчас… — прошептал Сергей, с усилием выдернул Иглу, набрал полные легкие сухого затхлого воздуха и уколол указательный палец светящимся острием…

…Все вокруг тотчас же погрузилось во мрак. Затем где-то вдали замелькали огненные сполохи. Они близились, разгоняя тьму и заливая все окрест мятущимся багровым светом пожарища.

Вот пламя охватило все вокруг, окончательно пожрав тьму, и обрушилось на Рыкова испепеляющим смерчем. Он закричал от боли, забился, но могучий огненный ураган уже подхватил его и понес сквозь пространство и время яркой мятущийся искрой.

В яростном огненном вихре проносились перед Сергеем жуткие и непонятные видения.

Его опьянял восторг битвы, когда толпы бородатых людей в мохнатых шапках, оглушительно воя, мчали хрипящих коней и под высверки кривых сабель валились наземь порубленные стрельцы в алых кафтанах…

Его томили сомнения, когда пьяные станичники за косы выволакивали из боярских теремов одуревших от ужаса жен и дочерей царских воевод и окольничих и тут же, на расстеленных шкурах заваливали молодок, а старух сразу топили в Волге…

Его охватывал ужас, когда, вздувая жилы на бычьей потной шее, страшно орал проклятия вслед бегущим казакам, выпучив глаза, чернобородый атаман. Но казаки все равно бежали, сигали с крутого городского рва во тьму, а с северной стороны, из дыма симбирских пожарищ, мчалась по их души под вой ядер и свист мушкетных пуль конница князя Боротянского…

Его скручивало отвращение, когда он видел громоздящиеся груды изувеченных людских тел — запрокинутые невидящие глаза, черные провалы распяленных в немом крике ртов, обметанных пузырящейся застывшей кровью, скрюченные пальцы, растерзанные, вывернутые животы. А вокруг — колья, виселицы, плахи, костры…

Его душила мутная злоба, когда под малиновый перезвон, плывущий над Москвой, кат воздевал в синее небо блестящий топор и дикий, нечеловеческий крик заживо четвертуемого Разина тонул в ликующем реве толпы…

— Ты видел… — голос Одноглазого вернул Сергея в реальность, — это был первый поход. Он взял Иглу, но штав Губивцем, не шумел шовладать с шобой… Если бы шразу пошел за Наперстком, все шлучилошь бы иначе.

Рыков облизнул губы, заставил себя посмотреть Лиху прямо в его единственный глаз и спросил:

— А был и второй поход?

— Да. Шейчаш ты поймешь… — Одноглазый не успел договорить, а Сергея вновь скрутило, и новые видения нахлынули на него удушливой обморочной волной…

Он по колено тонул в сыпучем сером снегу, с трудом поспевая за шагающим впереди по бескрайней заволжской степи космачом в длинном тулупе, и холодные звезды насмешливо смотрели на двух беглых, пробиравшихся к Яицкому городку.

Он по пояс высовывался из бойницы, выцеливая из старой фузеи в наступающей баталии офицера, и только взрыв бомбы, ударившей в трех саженях от него, помешал задуманному.

Он по локти в крови, яростно рубился с драгунами генерала Голицына, а вокруг, закусив черными зубами кожаные нагайки, насмерть бились со «слугами шайтана» башкирцы Салавата Юлаева.

Он по шею в холодной волжской воде брел вдоль низкого речного берега, оглядываясь на царя-атамана и верных казаков, тех, кому удалось вырваться из Царицынской резни. Оглядывался — и не знал, что среди них уже созрел заговор…

Он с головой погрузился в вечную тьму после того, как палач вырвал ему глаза, и только слышал, как шумел народ на Болотной площади, когда черные кони подтащили к эшафоту железную клетку, в которой гремел цепями плененный Пугачев.

— Это был второй поход, — пролаял левый глаз Лиха.

— Он… Пугачев… Тоже не пошел за Наперстком?

— Хех! Он-то как раз пошел. Взять не сумел. Я, де, Петр Третий, волю вам принес, волю… А что есть воля, коли она без покоя? А? Казань взял, да в Кремль не пробился. — Одноглазый еще раз потянулся и замер, выжидательно зыркнув на Рыкова.

— А еще? Еще походы были? — поинтересовался Сергей, пристально глядя на Лиха.

— Был… Был еще один, третий поход. Но там шразу все наперекошак вышло. Шилу нашу взял человек, а потом шказал: «Другим путем я пойду!» И пошел. Все штрану кровью шалил.

— Это кто ж такой? — Рыков недоуменно покрутил головой. — Другим путем… Погоди, погоди! Это что… Ленин, что ли?!

— Он. О швободе много говорил, да только уж больно кровавой его швобода вышла. А вше почему? Влашти он хотел! Влашть его и шгубила… Так и закончилша третий поход — великой замятней и многими бедами.

— И что же… Теперь вроде как я… Должен? — Сергею вдруг очень захотелось присесть, ноги задрожали так, словно он выжал штангу в две сотни килограммов.

— Долшен… Вольный никому нищего не долшен, — туманно прошипел правый глаз, а левый резанул правду-матку: — А тебе что же, самому не охота, а? Попробовать, а?

— Чтоб и я — как они?…

— Но ты ж — не они. Ты пришел сюда. Ты взял Иглу. Теперь ты — Губивец. Добудешь Наперсток — пойдешь за Ножницами. А потом…

— Что — «а потом»? — Рыков нахмурился.

— А потом шумеешь швершить вше, о чем мечталось. Вше, человече! Понимаешь?

Сергей промолчал в ответ, сунул Иглу во внутренний карман пуховки. Неожиданно вспомнилось детство, полумрак спальни, желтоватый свет ночника — и Голос, нашептывающий ласково: «Твоя судьба готовит тебе чудо. Ты — не такой, как все. Ты — особенный. Верь мне, я знаю…»

«Я верю!» — подумал Рыков. «Я знаю, — мягко отозвалось в его сознании. — Иди же, сынок. Возьми верных людей — и нелюдей, возьми тех, кто тебе нужен, — и кто глянулся. И иди. В добрый путь. Теперь ты все знаешь сам, так что я тебе больше не нужна. Но с тобой обязательно встретимся, сынок. Встретимся — и будем вместе. Верь мне…»

«Я верю!» — вновь повторил Сергей и улыбнулся в ответ на гримасу Одноглазого:

— Ну, дух пещерный, поднимай своих! Я сейчас за девкой тут одной вниз, к реке сгоняю и на дерижбомбере подскочу.

— Повинуюсь, Губивец! — очень серьезно проговорил левый глаз Лиха, а правый, как обычно, добавил шепеляво: — Вштретимша за городом, на пуштыре, вошле кладбища!

Сергей кивнул и твердым шагом двинулся прочь из пещеры, включив фонарь. Гулкое эхо гуляло под сводами древних подземелий, когда он с грохотом распахивал ржавые двери. Серая пыль клубилась вокруг него, летучие мыши с писком шарахались от слепящего электрического света.

— Если с другом вышел в путь — веселей дорога! Без друзей меня — чуть-чуть, а с друзьями — много! — проорал Рыков, ногой распахнул последнюю дверь, выводящую в шахту, и радостно захохотал, представив, какие лица будут у строптивых рыбачков, когда над ними повиснет трехсотметровая туша «Серебряного орла».

* * *

Водка кончилась. Киргизиха, вместе с остальными бабами засев на кухне, где они дегустировали домашние наливочки и калякали за свою скорбную жизнь, скептически оглядела делегацию, прибывшую с веранды, но выдала-таки литровую бутыль самогона.

— Но имейте в виду, мужики — это последняя! — грозно напутствовала она взбодрившихся рыбаков, аллюром унесшихся по коридору с вожделенной добычей.

К этому времени несколько человек уже мирно дрыхли, отвалившись от стола или, наоборот, положив на него свои буйные головушки. В числе непобедимых бойцов с зеленым змием, которые оставались «в седле», оказались Киргиз, Олег Потапов, Илья, который нет-нет да и пропускал рюмку-другую, магазинных дел мастер Толяныч и, что удивительно, дед Кошак.

Как хлипкий дедок оказался таким здоровым на выпивку, Илья понять не мог. Пил старик наравне с самыми крепкими мужиками, однако даже не шатался. И речь его оставалась разумной и быстрой.

«Не чисто тут что-то!» — решил Илья, но мысль эта, конечно же, не застряла в затуманенной алкоголем голове, быстро утонув в потоке других, приятных и веселых.

Дело в том, что он твердо решил этой ночью расставить все точки над «i», а также над «е» в отношениях с Яной. Причем, понятное дело, расставить их так, чтобы все закончилось в постели к обоюдному, как казалось Илье, удовольствию. Выпитая водка создавала иллюзию, что Яна, едва она выйдет из кухонного бабского заточения и узреет Илью, так тут же и бросится ему на шею. Ну, а чтобы не оплошать, он и пропускал, стараясь держаться «в рамках».

Пока суд да дело, решили спеть. Олег Потапов выволок откуда-то из-под лавки раздолбанную гитару, потенькал, настраивая, и лихо врезал по дряблым струнам:

— Ехали на тройке — хрен догонишь! А вдали мелькало — хрен поймаешь!

Поорали от души. Потом эта самая душа потребовала лирики, и мужики, подперев головы кулаками, затянули сперва про «Владимирский централ, ветер северный…» покойного Миши Круга, потом — любэшную балладу про коня, с которым вместе хорошо выходить в поле.

На звуки гитары с кухни пришла лучшая половина человечества. Застольный хор обогатился, расцвел новыми красками, и пьяненькому Илье казалось, что поют они ну никак не хуже ансамбля песни и пляски имени Александрова. А может, даже и лучше…

Яна сидела рядом, прижавшись к нему, и ее звонкий голос красиво вплетался в общее многоголосие.

«Я ее сейчас поцелую!» — подумал Илья. Наклонившись к девушке, он осторожно и весьма целомудренно коснулся губами ее щеки. Яна скосила глаза, но не отстранилась, продолжая выводить вместе со всеми:

— На Муромской дорожке стояли три сосны, со мной прощался милый до будущей весны…

Илья буквально задохнулся от нахлынувших на него чувств. В этот миг он любил весь мир, даже побитого депутата, бродящего где-то в приволжских холмах…

Песня про неверного купца закончилась. Потапов, получив от Киргизихи заказ на «Ой, то не вечер, то не вечер…», уже наладился исполнить этот хит всех времен и народов и даже взял первый аккорд…

— Мужики! — неожиданно, прижав струны на гитаре рукой, громко спросил проспавшийся Дрозд, пристально оглядывая всех сидящих за столом. — А где Серега? Рык где? Илья! Он что, так и не вернулся еще?

Грубо выдернутый из счастливого полузабытья, Илья с досадой глянул на друга:

— Да нет… Как ушел, так и не возвращался…

— Так что ж ты молчишь-то, а? Бляха-муха, два с половиной часа прошло! — заорал Дрозд, тыкая в лица сидящих за столом вывернутое запястье с «Командирскими» часами.

— А ведь верно, — поддержала его Киргизиха, — а на улице — минус двадцать семь! Замерзнет…

— Да ничего с ним не сделается! — пробурчал Толяныч, которому явно не хотелось покидать уютный угол, в котором он сидел в обнимку с пышной крашеной блондинкой, то ли женой, то ли сожительницей. Блондинка туповато улыбалась морковными губами и явно плохо понимала, о чем идет речь, предвкушая, видимо, уединение с магазинных дел мастером.

— Он без шапки. Замерзнет запросто! — оказывается, Дрозд, несмотря на полуотрубное состояние, помнил, в каком виде был Рыков, когда ушел.

— Ну че, мужики, — Потапов отложил гитару, встал, — пошли искать, что ли?

— Депутат Государственной думы — это вам не ишак чихнул! — тоненько поддержал дед Кошак.

Все загомонили, зашевелились, выбираясь из-за стола.

— Ты посиди, мы быстро, — Илья погладил Яну по плечу.

— Д-а-я с-в-ми-п-йду! — Коваленкова сдернула с вешалки пуховку. — А-то-н-ги з-текли!

Вывалившись шумной гурьбой на двор, первым делом все заорали, перекрикивая друг друга:

— Серега! Рыков!! Рык!! Серега!

Мороз и впрямь прижал не на шутку. Илья поднял капюшон «климатички», открыл ворота. Заснеженные приречные холмы, поросшие чахловатым лесом, снег, темень, ветер в лицо. Где тут кого найдешь?

Однако он честно сложил руки рупором и заголосил, напрягая связки:

— О-го-го-го-го! Депутат! Рыков!!

Вспыхнул фонарь на столбе, осветив кусок дороги перед воротами. Кутаясь кто во что, рыбаки и их спутницы с тревогой оглядывались. Погода стояла и впрямь серьезная, недолго и до беды…

— Так! Давайте разобьемся по парам и прочешем вот эти три холма… — Дрозд ткнул пальцем в заснеженные горушки, возвышающиеся над Киргизовой дачей, — и если не найдем, в город придется звонить, ментов поднимать…

— Не придется!

Все обернулись. Рыков, живой и невредимый, усмехаясь спускался по заснеженной тропинке, придерживаясь за стволы деревьев.

— Епическая сила! Серега! — Дрозд от возмущения стукнул кулаком в ладонь. — Где тебя черти носят?! Мы уж решили…

— Да плевал я на то, что вы тут решили, — по-прежнему усмехаясь, Рыков ловко перепрыгнул сугроб и вышел на утоптанный снег у ворот. — Ну что, господа рыбаки… Пришла нам пора прощаться. Если кого обидел — извиняйте, не со зла, а по расчету…

— Что за бред… — начал было Илья, которому очень не понравились ни тон, ни слова депутата.

— Ну, погостил, повидал родные Палестины, — продолжал между тем Рыков. — Пора и честь знать. Дрозд, покеда, братан! Киргиз, Потап, Толяныч, физкульт-привет! Лиля, будь здорова! Илья… береги свою куколку. Яночка, позвольте на прощанье вашу ручку…

Он шагнул к Коваленковой. Она как-то растерялась, на секунду замешкалась, обернулась к Илье, словно ожидая от него ответ на вопрос — как поступить, что делать?

Рыков взял ее за руку, а потом вдруг развернул вполоборота и приставил к щеке, как раз к тому месту, куда накануне поцеловал девушку Илья, ствол небольшого черного пистолета.

Женщины ахнули. Дрозд глухо выматерился. Илья бросился вперед, но Рыков ощерил зубы в косой ухмылке:

— Стоять! Стоять всем, иначе башку ей продырявлю!

— По-моему, вы делаете ошибку, Сергей, — подчеркнуто ровным голосом произнесла побледневшая Яна. — Только что вы совершили нападение на лейтенанта милиции, сотрудника оперативной службы Московского уголовного розыска…

Кто-то из баб снова ахнул. Илья растерянно смотрел, как его (Его! Его!!) девушку взял в заложники какой-то больной на всю голову придурок, пусть и с депутатским иммунитетом.

— Что тебе нужно? — крикнул он Рыкову, от бессилия сжимая и разжимая кулаки.

— От тебя — ничего, — пожал тот плечами, — а вот Яночку я хочу пригласить в гости. Покататься…

— Давайте успокоимся, Сергей, — Яна попробовала отодвинуть голову от упертого ей в скулу пистолета. — Я с удовольствием приму ваше предложение, если оно будет сделано в спокойной обстановке. Давайте пройдем в дом, сядем за стол, выпьем…

Лиля Киргизова возникла на крыльце с ружьем в руках и тут же кинула двустволку мужу:

— Держи!

Киргиз подхватил оружие, вскинул его, нашаривая зрачками стволов бритую голову Рыкова. Никто не заметил, как Дрозд, пригнувшись, нырнул за уазик и двинулся мелким шагом в обход.

— Ну-у, Киргиз, от тебя я такого косяка не ожидал! — рассмеялся Рыков.

Яна, воспользовавшись тем, что он отвлекся, дернулась, пытаясь перехватить руку с пистолетом, но депутат оказался проворнее. Быстро и четко, как на тренировке, он ударил девушку рукоятью по голове. Коваленкова вскрикнула и осела на снег.

— Янка! — Илья бросился на Рыкова, одновременно сухо треснул пистолетный выстрел и оглушающе бухнула двустволка.

— А-а-а-а! — отчаянный крик Киргизихи резанул по ушам. Сизый пороховой дым на мгновение заволок Илье глаза, и в ту же секунду на него сбоку навалился кто-то жилистый и свалил в снег.

— Лежи, дурак! Убьет ведь! — прошипел в ухо дед Кошак.

Рыков еще несколько раз выстрелил, и наступила тишина, только тоненько плакала Лиля на одной ноте:

— И-и-и-и… И-и-и-и…

Илья приподнял голову и огляделся. Положение было — хуже не придумаешь… Рыков стоял над лежащей на боку Яной, поигрывая пистолетом, одновременно доставая из внутреннего кармана маленький телефон. Киргиз, раскинув руки, лежал на снегу шагах в десяти от сошедшего с ума, Илья в этом не сомневался, депутата. На белой рубахе ярко краснели два кровавых пятна. Бесполезное ружье валялось поодаль. Киргизиха, закрыв лицо руками, выла над телом мужа, раскачиваясь, словно метроном.

Поодаль, неживо вывернув руку, застыл на снегу Олег Потапов, из-под него вытекла и уже застыла темная струйка. Толяныч лежал на крыльце, и по бессмысленно застывшим глазам было ясно, что он тоже убит. Остальные куда-то пропали, скорее всего, попрятались.

— Егорыч, давай падай! — непонятно сказал тем временем в телефон Рыков. Улыбка не сходила с его лица. Он улыбался, когда убирал в карман телефон, он улыбался, когда трогал Янину шею, проверяя пульс, он улыбался, оглядывая двор Киргизской дачи, оставленной им без хозяина.

И когда Серега Дрозд прыгнул на Рыкова, прокравшись за машинами и сугробами, депутат тоже улыбался. Он просто не успел испугаться или среагировать как-то еще.

Зато среагировал кто-то другой. Ночное небо вспороли яркие вспышки, и свист крупнокалиберных пуль заглушил вой ветра и плач Лили Киргизовой.

Дрозд не успел самую малость, каких-то тридцать-сорок сантиметров не дотянувшись до Рыкова. Преодолей он это расстояние — неизвестный пулеметчик не рискнул бы стрелять, опасаясь задеть своего…

Пули вонзились в тело бывшего десантника, выдирая из него клочья плоти. Сергей Дрозд умер в прыжке, умер, как и положено настоящему мужчине, в бою.

А сверху, продавив серые слоистые облака, опускалась гигантская черная туша. Илья в тупом, шоковом оцепенении смотрел на чудовищное, подавляющее своими размерами и скрытой мощью воздушное судно, не в силах оторвать от него глаз.

— Ах ты… Дирижабль… Вот оно как… — прошептал над его ухом дед Кошак. Старичок по-прежнему лежал рядом с Ильей, внимательно следя за происходящим.

Небесный монстр опустился метров на двадцать, закрыв своим необъятным брюхом с выпуклой гондолой все небо. Натужно выли двигатели, удерживая этот необычный летательный аппарат на месте.

Дед Кошак завозился, пытаясь что-то достать из-за пазухи, но тут прямо из сугроба на склоне холма вырос вдруг совершенно голый костлявый человек с плотно закрытыми глазами. Он вскинул руки в запрещающем жесте — и исчез, провалившись в голубоватый искрящийся снег.

Из гондолы дирижабля на матово поблескивающих штангах опустилась огороженная подъемная платформа. Рыков, легко подхватив Яну, шагнул на нее и медленно поплыл вверх, словно бог-небожитель из древнего мифа, спустившийся на землю и вновь возносящийся на небеса с законной своей добычей.

— Яна! Стой! Стой!! — Илья оттолкнул старика, вскочил и побежал к поднимающейся платформе. Тут же сверху полоснула пулеметная очередь, взрывшая снег у его ног. Несколько пуль попали в дроздовский уазик, пробив бензобак. Взрыв вышел не сильным, но машина сразу загорелась, и черный чадящий дым поплыл над Буграми, сигнализируя, как в старину: беда пришла! Беда…

Платформа с Рыковым и Яной вошла в тело дирижабля, и темная туша тут же, быстро уменьшаясь в размерах, исчезла в серых ночных облаках…

— Яна! Яночка! — Илья, стоя на коленях неподалеку от горящего уазика, молотил кулаками землю, в кровь разбивая костяшки пальцев о наледь, и не замечал этого.

Кто-то схватил его за шиворот, поднял, встряхнул:

— В машину! Быстро! Да скорее же, ты!

Илья обернулся — и замер. Из-под кроличьей вытертой шапки деда Кошака на него смотрели холодные, горящие зеленым огнем, жутковато знакомые глаза.

Глаза бывшего Стоящего-у-Оси Великого Круга Пастырей, создателя Нового пути, эрри Удбурда…

Интердум секундус

«Стоящему-у-Оси эрри Арксу Стипесу.

Почитаемый эрри!

На основании исследований, произведенных нами, сообщаем, что с высокой долей вероятности всплески энергии, зафиксированные в районе города Средневолжска (Россия, Поволжский регион), отличаются от энергетики артефактов, созданных древними Властителями.

Так, в спектре излучения по шкале Тарис отсутствуют характерные для Атиса голубые тона, а удельный поток марвельных частиц нестабилен.

На основании этого смею предположить, что мы имеем дело с проявлением хтонических энергетических потоков. На наш запрос в либрорум Великого Круга был получен ответ, что подобные характеристики более всего отвечают артефактам, сработанным в период торжества Кратоса так называемой Великой Матерью, известной также под именем Темной Девы.

Также довожу до вашего сведения, что над территорией Западной России наблюдаются климатические аномалии неизвестного генезиса, выражающиеся в нестабильности атмосферного давления, резких скачках температур и спонтанном изменении плотности воздушных масс.

Резюме: с вероятностью в 87 % на упоминаемой выше территории ожидается глобальный прорыв Хтоноса, переходящий затем в массированное наступление хтонических тварей на созданные Великим Кругом очаги стабильности как в России, так и за ее пределами. По своим масштабам прогнозируемый прорыв будет близок к Прорывам 1670-го, 1773-го и 1917-го годов.

Последнюю информацию косвенно подтверждает и тот факт, что активность Слепцов возросла чрезвычайно.

Выражаю уверенность, что Великий Круг примет своевременные меры по искоренению опасности на ранней стадии.

Слава Атису! Следящий Великого Круга эрри Когус».

Резолюция эрри Аркса Стипеса:

«Назначить внеплановое чрезвычайное заседание Великого Круга на 22 часа сего дня».

Глава десятая

— Скользкая, встречай гостя.

— Раненько ты что-то, Одноглазый. Иль началось? Пора?

— Пора, сестра, пора. Поднимай рати, довольно они отлеживались в тишине да покое. Пришел человек, взял Иглу — и встал Губивец. С ним говорит Хозяйка. В нем живет вера. Он подобрал Сосуд, а ныне идет он за Наперстком. Торопись, сестра, ибо новые ныне времена и ходит нынешний Губивец по воздуху!

— Иди, брат, догоняй надежу нашу. А мы уж не подведем…

…Они полезли из черной дыры, что притаилась в корнях старой ивы, как лезут крысы из норы, как муравьи выбегают из своего подземного жилища, как змеи покидают свое логово.

Пустой колодец ожил, щедро изливая из себя древних, как сама земля, созданий. Они жили, когда еще не было жизни. Они не несли света, но и не несли тьмы. Они просто существовали — свободные и не подчиняющиеся никому.

Косматые темные тучи заволокли ночное небо. Снег обрушился на Средневолжск сплошной белой лавиной, а разыгравшийся ветер скручивал его в тугие безжалостные плети, которые стегали по беззащитным деревьям, по домам, по машинам, по припозднившимся прохожим.

И в буйстве стихии клыкастой, когтистой, крылатой волной неслось по земле воинство предначальных эпох. А вслед им из тьмы Пустого колодца смотрела высокая чернобровая нагая женщина, задумчиво перебирающая заплетенные в сто кос иссиня-черные волосы.

Впрочем, задумчивость ее была недолгой. Тряхнув головой так, что бесчисленные косы рассыпались по голым смуглым плечам, она сняла с левой руки тусклое медное колечко, надела на безымянный палец правой руки — и вот уже огромная, покрытая слизью и коричневыми бородавками жаба поползла по темному туннелю во мрак…

…Первой жертвой проснувшихся сил Хтоноса стал Шамиль Сальманович Мухаметзянов, возвращавшийся далеко за полночь из деревни Самбыкино домой в Средневолжск на собственных «Жигулях» пятой модели.

В Самбыкино у Мухаметзянова жила любовница, с которой он и провел несколько замечательных и приятных часов в деревенской баньке. По этому поводу был Шамиль Сальманович немного навеселе, потому как еще великий русский полководец Суворов завещал: «После бани штаны продай — а выпей!»

Проехав городское кладбище, Мухаметзянов еще раз принялся проговаривать про себя текст «отмазки», заготовленный для жены, — про совещание с инвесторами, про банкет и важные для их энергоуправления договора, о которых велись разговоры в кулуарах банкета.

Притормозив перед пологим обледенелым спуском, Шамиль Сальманович переключил скорость, и тут случилось: на капот его «пятерки» вдруг вспрыгнула жуткая мохнатая зверюга с рогатой башкой и горящими зловещим красным огнем выпученными глазами.

От неожиданности Мухаметзянов заорал, лихорадочно пытаясь одной рукой удержать машину на дороге, а второй отчаянно колотя по стеклу. Зверюга неожиданно хрипло захохотала и пронзительно крикнула натурально человечьим голосом:

— С Галькой сладко было в бане — опрокинулись вдруг сани!

И в тот же миг словно невидимый исполин поддел гигантской ногой машину Шамиля Сальмановича. Взлетев в воздух, бордовая «пятерка» закувыркалась, словно нелепая жирная бабочка, упала на заснеженный склон придорожного холма, несколько раз перевернулась и замерла, истерзанная, мятая, с выбитыми стеклами, вывернутыми дверцами и вхолостую вертящимися колесами. Мухаметзянов, весь в крови, еще какое-то время возился в салоне, пытаясь выбраться, но сломанная нога отозвалась после неудачной попытки освободиться такой дикой болью, что Шамиль Сальманович не выдержал и потерял сознание…

А орда существ, удивительно похожих на созданий, запечатленных на гравюрах Дюрера и рисунках Гойи, картинах Васнецова и Билибина, в вое разыгравшегося бурана надвигалась на спящий Средневолжск. Собственно, хтонических тварей ни город, ни его жители не интересовали совершенно, но такова была природа древних сил — будить в людских душах все самое сокровенное, причем и плохое, и хорошее. Будить то, что сами люди старались упрятать как можно дальше…

Промчавшись по пустым улицам, освещенным оранжевыми вспышками отключенных светофоров, взметнув снежную пыль, повалив несколько столбов и оборвав провода, обитатели Пустого колодца оставили город за спиной, догоняя летящего над миром сквозь холод и ночь нового Губивца.

А в Средневолжске, помеченном печатью сил Хтоноса, разворачивались события, впоследствии на совещании местной администрации города и района названные «Ночью кухонных ножей».

Собственно, ее можно было точно также назвать и «Ночью топоров, монтировок и молотков», потому что все эти предметы домашнего обихода, в руках средневолжцев обернувшиеся грозным оружием, в ту ночь тоже потрудились немало.

Горожане, в одно мгновение пробудившиеся не только ото сна, но и избавившиеся от комплексов, страхов, милосердия и жалости, энергично бросились платить по счетам своим обидчикам, восстанавливать справедливость и просто мстить.

Улицы города огласили истошные, дикие крики. Полуголые люди, мужчины и женщины, в ужасе носились по скользким тротуарам, вязли в сугробах, выбегали на перекрестки, где их — стражей порядка, коммерсантов, начальников всех мастей и просто рядовых граждан — настигали обманутые мужья и жены, униженные трудяги, обиженные подчиненные, нищие пенсионеры, разочаровавшиеся служащие и обворованные партнеры.

Кровь щедро лилась на снег. Хрустели кости. Стонали насилуемые чиновницы и торговки. По дворам ремнями, прутьями, а то и просто хлопалками для ковров пороли бабок-сплетниц.

Владельцу бензоколонки и местному нуворишу Арнольду Завлетшину в задний проход вогнали насолидоленный черенок от лопаты.

Два года назад пьяненький Арнольд закадрил на новогоднем вечере в ресторане «Юность» молоденькую смазливую официантку Юлю. Связь их продолжалась несколько месяцев, а когда Юля сообщила, что беременна, Завлетшин послал ее подальше и написал в милицию заявление, что девушка сама его соблазнила, что она занимается проституцией и болеет венерическими болезнями.

Юля чуть не лишилась рассудка и была отправлена родней в соседнюю Самарскую область к тетке — подальше от сплетен и Завлетшина.

Отец девушки и ее пятнадцатилетний брат буквально кипели от злости на бензинового короля Средневолжска, но сделать ничего не могли — хитрый Арнольд написал заявление и на них, обвиняя в попытке убийства.

И вот настал день, а точнее, ночь справедливости и для Завлетшина. Посаженного на кол, но еще живого сластолюбца сочувствующие праведной мести средневолжцы протащили через центр города, а потом бросили умирать посреди горящей заправки, обладание которой еще вчера гарантировало Завлетшину сытую и совершенно безбедную жизнь…

А город все бушевал, превратившись из сонной дряхлой шавки в озверевшего матерого пса.

Благим матом орал умудрившийся взобраться на гладкий фонарный столб сержант ГАИ Гигамов. Взбешенные автовладельцы, которых он не раз и не два обирал на дороге, сперва хотели сбить гаишника со столба, для чего неоднократно бросали в него различные тяжелые предметы, но потом из собравшейся толпы вышел кто-то бородатый в куртке-аляске и, пробасив: «Кончай балаган!», в два выстрела из явно трофейного ментовского «Макарова» «снял» сержанта. Толпа для порядка потоптала уже безжизненное тело и отправилась дальше — восстанавливать справедливость…

Капитана Дорохова, сменившегося с дежурства вместе с Гигамовым и мирно спавшего в своей холостяцкой постели, волна народного гнева обошла стороной. Но возмездие за неправедную жизнь все же настигло гаишника. Проснувшись от жутких воплей и шума, он несколько минут понаблюдал за творящимся за окном, потом в страхе забился в угол, но такой способ спасения Дорохову не понравился.

Тогда капитан вытащил из тумбочки бутылку водки, свернул крышку и прямо из горлышка высосал почти все. Закурив, Дорохов лег на кровать, ощущая, как постепенно отлетает страх, исчезает неуверенность, а им на смену приходят спокойствие и созерцательность…

Спустя несколько минут капитан заснул и больше никогда уже не просыпался — окурок, выпав из расслабленных пальцев, запалил одеяло, от него начал тлеть матрас, и Дорохов банально задохнулся продуктами горения.

Но это было уже утром, а пока еще над Средневолжском бушевала невиданная кровавая ночь!

Ярость клокотала в сердцах одних, иррациональный ужас — в душах других. Наваждение длилось несколько часов и полностью прошло только к утру, когда улегся ветер и кончился снегопад.

Итог подвели на следующий день, и был он страшен.

Сорок семь убитых, две с лишним сотни покалеченных… По городу ездили машины скорой помощи, милицейские уазики и просто мобилизованные по разным предприятиям грузовики, собирая трупы и воющих от боли, окровавленных, изувеченных людей.

Одновременно пострадала и техника. Ночью сами собой перегорели все пробки и предохранители, электричество отключилось по всему городу. Вышли из строя компьютеры и кассовые аппараты в магазинах. Впрочем, большинству из них утром не понадобились кассы — жаждущая справедливости толпа ночью разгромила большинство торговых точек Средневолжска.

Потрясенные жители, когда рассвело, в шоковом состоянии взирали на дело рук своих. Фраза «Что ж я сделал-то?!» стала культовой. Смертельно напуганные милицейские чины и отцы города, забаррикадировавшись в здании ОВД, никак не могли принять решение — начать ли массовые репрессии или постараться замести следы «Ночи кухонных ножей»? В итоге временное помешательство средневолжцев было объявлено «происками деструктивных сил, связанных с международным терроризмом и совершивших попытку захвата власти в городе». Именно такая формулировка ушла наверх и попала потом в СМИ.

И долго еще, несколько месяцев Средневолжск считался среди соседних городов и поселков образцом целомудрия, воздержания и честности. Впрочем, это было уже много позже, а той ночью средневолжцы азартно вымещали друг на друге все накопившееся в их душах, используя для восстановления справедливости самый простой и проверенный способ — физическое воздействие.

Занятые этими важными делами, они не обратили никакого внимания, на то, что через темный, охваченный безумием город промчался желтый джип, несущийся с такой скоростью, словно он участвовал в гонках «Формулы-1»…

* * *

Яна очнулась от боли. Тупая, ноющая, она концентрировалась где-то в области затылка. Открыв глаза, девушка огляделась. Если учесть, что последнее, что помнила Яна, — приставленный к ее щеке ствол пистолета, сильные руки Рыкова, сжимающие ее, растерянный Илья, топчущиеся рядом с ним рыбаки, свет фонаря, снег и темнота за границей светового круга, а потом вспышка, удар, — то место, в котором она находилась, выглядело более чем странно.

Коваленкова лежала на узкой откидной кровати в небольшой комнате, здорово напоминающей корабельную каюту. Полукруглый потолок, овальный иллюминатор, закрытый пластиковой шторкой, мягкая серая обивка стен, маленький столик в углу. Из общего спартанского стиля не выбивалась и картинка на стене — черно-белый рисунок, изображавший спиралевидную татлинскую башню, сталинскую высотку и огромный дирижабль, пролетающий на заднем фоне. На узкой раме белела табличка: «А. Андреев. Тоталитарная готика».

Яна приподнялась на локте, потрогала рукой затылок — под волосами вздулась огромная шишка. На подушке обнаружилась резиновая грелка, набитая льдом. Без нее боль наверняка была бы куда сильнее.

«Да где я? — в который раз задала себе вопрос девушка. — Судя по всему, Рыкова все же нейтрализовали. Но в процессе меня чем-то зацепило. И теперь я — потенциальный клиент больнички, куда меня и везут… Но на чем? На корабле? Зимой? Волга же замерзшая! Может, это ледокол? И вообще — где Привалов? Почему он не сидит рядом?»

Тут Янины мысли пошли по традиционной женской дорожке: «Раз не сидит — значит, не может. А почему не может? Потому что… Потому что его тоже… зацепило? Сильно? А вдруг вообще…»

Стиснув зубы, Коваленкова запретила себе думать об Илье. Попусту расстраивать себя, не владея информацией, — это бессмысленно. Яна встала, на всякий случай держась рукой за шершавую, мягкую стену, и прислушалась.

Вокруг было практически тихо, но где-то далеко-далеко угадывалось ровное и мощное гудение. На шум корабельной машины это гудение походила слабо, зато…

«Зато это очень похоже на шум пролетающего вдалеке самолета», — решила Яна.

Неожиданно пол под ее ногами чуть качнулся, а потом все тело на несколько мгновений налилось тяжестью, как при подъеме в скоростном лифте.

— Мамочки! — вслух произнесла Коваленкова. — А ведь и впрямь самолет! Или…

Что «или» — она сказать не успела. Дверь бесшумно открылась, и на пороге возник одетый в парадную офицерскую форму с полковничьими погонами Рыков.

— Очнулись? Ну, слава Богу! Вы уж простите меня, Яночка, что пришлось прибегнуть к столь крайней мере… — улыбаясь как ни в чем не бывало, мягко проговорил он.

Коваленкова от растерянности буквально потеряла дар речи, таращась на экстравагантного депутата. Наконец она собралась с мыслями и спросила:

— Куда вы меня везете?

— В Москву, Яночка! Мы с вами путешествуем в столицу нашей Родины. Вот только залетим по дороге в одно место, тут недалеко — и прямиком в Первопрестольную… Чайку не желаете? — Рыков, казалось, лучился от вежливости и желания угодить.

— Где Илья? Что с ним?

— А ничего с ним, — чуть поскучнел Рыков, — остался рыбку ловить. Пусть отдыхает, так ведь?

— Не так! — взвилась Яна и металлическим голосом принялась чеканить: — Я не знаю, что это за самолет, но вы совершили нападение с применением оружия на сотрудника органов внутренних дел…

— Ну-ну-ну… — улыбка Рыкова стала еще шире, — такая симпатичная, серьезная девушка, а опускаетесь до лжи. Нехорошо! Вы ведь уволились из органов, не так ли?

— Сергей Павлович! Выходим на цель! Возможны проблемы по метеоусловиям, — прогремел по внутренней трансляции обезличенный, мертвый голос.

— Простите, Яночка, дела! — развел руками депутат. — Мы с вами продолжим эту увлекательную беседу чуть позже, договорились?

И прежде чем Коваленкова успела шагнуть вперед, Рыков захлопнул дверь, оставив ее одну.

Яна со всей накопившейся злостью пнула серую, в тон стен дверь, которая, впрочем, даже не шелохнулась, и, закусив губку, села на кровать…

Вроде положено было в такой ситуации забиться в рыданиях, истерично вскрикивая и колотя кулачками по подушке, но бывший лейтенант уголовного розыска Яна Коваленкова как-то забыла про это. В ее украшенной челкой спереди и шишкой сзади головке вызревал план освобождения.

«Троллер», ровно ревя новым мотором, стрелой летел по заснеженной дороге.

Илья плакал и ничего не мог с этим поделать. Слезы, вызванные осознанием того, что он бессилен изменить что-либо, сами собой текли из его глаз, застилая все вокруг серой, мглистой пеленой. Он не уберег девушку, которую любит, он не сумел помешать отморозку со съехавшей крышей, испоганившему климат на планете, похитить ее. Из-за него погиб Дрозд, человек, спасший Илью, погиб Киргиз, Толяныч, Олег Потапов и, наверное, еще кто-то из рыбаков… А вмешательство Удбурда только подлило масла в огонь.

— Умерь свои эмоции, живущий и смертный! — проговорил сидящий на пассажирском сиденье, там, где еще совсем недавно по дороге в Средневолжск спала Яна, Пастырь.

— Да пошел ты! — зло рявкнул Илья, смахивая рукой слезы.

— Эмоции — лишь тень несдержанных мыслей, — спокойно сказал Удбурд.

— Почему мы… Почему не идем по измерениям? — Илья с трудом сдерживался, чтобы не врезать по вязаной шапочке, которую создатель Нового Пути нацепил на голову, сбросив маскарадный костюм деда Кошака.

— Нам нужно вырваться из-под купола, живущий и смертный. Здесь, неподалеку от города находится Колодец, главные врата Хтоноса. Мои бывшие соратники искали его по всей этой необъятной стране — в Сибири, в Подмосковье, на Кавказе. Глупцы! Черная Дева вновь переиграла их…

— Черная Дева?

— Да, она. Великая Мать Хтоноса. Ныне Колодец пробудился, и слуги Черной Девы выбрались в этот мир. Это Прорыв, живущий и смертный! Великий Круг снова упустил время. Человек, что забрал твою женщину, — воплощенный Губивец, верный слуга Черной Девы. Он взял Иглу, а теперь пошел за Наперстком.

— Куда пошел? И зачем ему Яна? Что с ней будет? — Голос Ильи дрожал, губы кривились.

— Слишком много вопросов, — покачал головой Удбурд. — Res ipsa loquitur — все настолько очевидно, что не требует объяснений. Впрочем, что взять с вас, живущих и смертных. Слушай же: когда мы вырвемся из зоны действия хтонических сил, что поднял Одноглазый, когда легионы тварей, что породила Скользкая, уберутся подальше, я сумею нагнать воздушное судно Губивца. Пока лишь могу сказать, что оно летит на север…

— Вы поможете мне спасти Яну? — в нетерпении снова спросил Илья.

— Ха-ха-ха! — Удбурд запрокинул голову, и его неприятный смех разнесся по салону джипа. — Горе твое лишило тебя разума, живущий и смертный! Я никому не помогаю, я лишь свершаю то, что задумал!..

— Ка-азел ты! — взорвался Илья, которого события этой ночи лишили последнего пиетета перед кем бы то ни было. — Скотина! Я вот сейчас воткну джип в дерево — посмотрим тогда, как у тебя получится «свершишь то, что задумал»!

— И вновь эмоции, — резиново улыбнулся Удбурд. — Я так терпелив с тобой, неразумный, лишь потому, что ты мне сейчас нужен. Силы Хтоноса, энергия ожившего Колодца блокируют мощь моего марвела. Ты и твой автомобиль дает мне возможность перемещаться относительно быстро, не тратя времени на управление. Как только мы попадем туда, где Хтонос не сможет мне помешать, я покину тебя. Потом…

— Что — потом?

— Потом я лишу тебя жизни, ибо ты дерзостью своей и непочтительностью выводишь меня из равновесия, — сухо сказал Пастырь и умолк, глядя на пляшущие впереди, в свете фар снежинки.

— Ну ты меня достал! — разозлившись, Илья неожиданно успокоился. Он принял решение — и резко затормозил. «Троллер» повело, развернуло, потащило по гололеду, и лишь метров через тридцать джип наконец остановился.

Удбурд, которого изрядно помотало, сузил глаза и протянул к Илье свои костистые руки:

— Ты… Ты умрешь прямо сейчас, глупец!

В ответ Привалов вцепился в горло Пастыря:

— Ну давай, дядя! Посмотрим, чего вы стоите без своих погремушек!..

Вскоре выяснилось — и без «погремушек» Пастыри, по крайней мере Удбурд, оставались достаточно грозными противниками.

Преобразив свой облик — кожа посерела и стала жесткой, словно древесная кора, удлинились и заострились уши, — создатель Нового Пути выпустил из пальцев кривые острые когти и теперь старался попасть ими Илье в лицо или в шею.

Это походило на кошмарный сон — посреди беснующейся снежной бури на обледенелой пустынной дороге поперек стояла машина, а в салоне человек и нелюдь, вцепившись друг в друга, вели странную сидячую борьбу, стараясь не просто одолеть, но и обязательно убить противника.

Когти Удбурда уже несколько раз вспарывали обшивку сиденья в нескольких сантиметрах от головы Ильи. Сдерживать напор Пастыря становилось все сложнее, и неизвестно, чем бы закончился этот единственный в своем роде поединок, если бы из снежной мглы за стеклами джипа вдруг не вынырнула огромная крылатая змея.

Толщиной с хорошее бревно, покрытая шипастой зеленовато-золотой чешуей гадина достигала в длину как минимум пятнадцати метров, а огромные кожистые крылья по своим размерам напоминали плоскости небольшого самолета.

Змея мгновенно обвила «Троллер» несколькими кольцами — затрещал металл — и ее большая, вытянутая голова замерла перед лобовым стеклом, прямо напротив прекративших свою драку Ильей и Удбурдом.

— Кто это? — тихо спросил тяжело дышащий человек, стараясь не двигаться и не шевелить губами.

— Змей Зилант. Одна из самых опасных тварей Хтоноса… — также не двигаясь, ответил Пастырь.

— Он нас убьет?

— Тебя — не знаю. Меня — попробует…

— И что делать?

— Ждать…

Зилант сквозь мокрое стекло пристально вглядывался в замершие фигуры. Его вертикальные зрачки чуть пульсировали, а в приоткрытой пасти угадывались длинные острые зубы.

Секунды казались бесконечными. У Ильи по спине тек холодный пот, руки дрожали. Он впервые столкнулся с пробудившейся, полной сил хтонической тварью, и исходившие от жуткого создания сила и ярость буквально парализовали его.

Неожиданно змей закричал. Блеснули сахарно-белые клыки. Пронзительный голос Зиланта резанул по ушам, заставив Илью вжаться в сиденье.

И в то же мгновение, взмахнув крыльями, тварь взлетела над дорогой — и исчезла в снежной круговерти.

— Почему… он улетел? — еле ворочая деревянным языком, проговорил Илья.

— Его позвали! Орда, что вышла из Колодца, торопится — Губивец спешит за Наперстком, и ему может понадобиться помощь. Оставим разногласия, живущий и смертный. Нам тоже надо торопиться! — судорожно сглотнув, ответил Пастырь.

— Ты поможешь мне спасти Яну? — Голос Ильи обрел твердость, и он решительно посмотрел в зеленые глаза Удбурда.

— Ты хочешь заключить со мной сделку?

В словах Пастыря Илье почудилась ирония, но он и не думал уступать:

— Да! Я везу тебя, помогая тебе, а ты спасешь мою женщину, помогая мне. Все честно!

— Честно… Вы, живущие и смертные, всегда стремитесь к честности, но живете обманом… Хорошо! Силой Нового Пути клянусь — я помогу тебе. Но и ты должен поклясться, что не предашь!

Удбурд сделал паузу, внимательно глядя на Илью, и закончил:

— Поклясться жизнью твоей женщины!

— Клянусь… Клянусь жизнью…

— Поспеши, живущий и смертный! Я уже говорил тебе — время, как всегда, очень дорого!

Илья никак не мог сформулировать свою клятву. Ему чудился какой-то подвох в словах Пастыря, но с другой стороны, тот поклялся первым, поклялся тем, что было для него самым дорогим — своим проклятым Новым Путем…

И Илья решился:

— Жизнью Яны клянусь — и я помогу тебе, Удбурд!

Пастырь скривился:

— Не пачкай моего имени. Для тебя я — почитаемый эрри. Но клятва твоя принята! Поехали!

Несколько секунд спустя «Троллер» вновь мчался сквозь метель, приближаясь к Средневолжску.

— И за какие такие заслуги я должен называть тебя «почитаемый»? — Илью задели слова Удбурда.

— А ты не понимаешь? — Пастырь улыбнулся уголком рта. — Вы, живущие и смертные, удивительно ограниченные существа…

— Вот-вот! Сперва ты меня и все человечество заодно называешь дураками, а потом хочешь, чтобы я тебя называл «почитаемый»!

— Ну хорошо! — Удбурд хлопнул в ладоши и повернулся к Илье: — Я объясню тебе, если ты сам не способен к такому простейшему анализу. Ответь мне: раб почитает господина? Слабый — сильного? Бедный — богатого? Наконец, сын почитает отца?

— Насчет последнего — хороший сын, конечно же, почитает, — Илья кивнул.

— А за что он почитает своего патера?

— Ну как… За то, что подарил ему жизнь, любит, воспитывает, помогает во всем, учит уму-разуму.

— Поразительно! — саркастически воскликнул Удбурд. — Поразительно, как в вашей иррациональной стране все перевернуто с ног на голову! Запомни, живущий и смертный: во всем цивилизованном мире сын почитает отца за то, что отец для него — сильный и богатый господин.

— А если не повезло мальцу и папашка у него — кривой безногий нищий, калека? — Илья на секунду отвлекся от дороги и подмигнул Удбурду.

— Все просто — такой не должен иметь детей, а если и имеет, то они вольны не считать его отцом…

— Фашисты вы все там, на вашем Западе, — убежденно сказал Илья, — лицемеры с двойными стандартами. Отец есть отец — всегда и везде. А какой он… Родину и родителей не выбирают. Их любят. Всем сердцем. Понимаешь, Пастырь?

— Любовь — не поддающееся логике понятие, — сухо проскрипел Удбурд, — но вернемся к нашей проблеме. Я переведу объяснение в другую плоскость: юный и невежественный должен ли почитать опытного и мудрого?

— Ну… в общем, да, тут ничего не скажешь! — Илья развел руками и тут же торопливо схватился за брошенный было руль — «Троллер» вильнул, попав колесом в выбоину.

— Так изволь именовать меня «почитаемый», ибо я во много раз старше и мудрее тебя! — торжественно воздел сухой желтоватый палец вверх Пастырь.

— У нас в России, — сварливо начал Илья, — старших принято называть по имени-отчеству! И тут я не буду отказываться — говори имя своего отца, и я буду обращаться к тебе, как у нас положено.

А вот что касается мудрости… Ты меня прости, но вы все там, в вашем Пастырлянде, дураки…

— Это еще почему? — возмутился Удбурд.

— Нельзя решать за людей, что им делать. Они, ну, то есть мы, люди, от этого дичают. А дикий человек — это страшно. Однажды весь ваш чистенький разжиревший Запад вдруг встанет на дыбки и разнесет вдребезги тот кукольный домик, что вы для него построили.

— Это домыслы, живущий и смертный! — после непродолжительного молчания изрек Удбурд и добавил: — Разрешаю тебе обращаться ко мне просто: Пастырь.

— Вот спасибочки, вот уважил, век не забуду вашей милости… — пробормотал Илья себе под нос, нервно посмеиваясь.

Километров десять они молчали, а потом Илья задал давно его мучивший вопрос:

— Слышь, Пастырь… А как так случилось, что я не забыл всего того, что было в сентябре? Янка вон вроде забыла, Громыко тоже, а я — нет!

— Все просто, живущий и смертный! Я знал, что ты мне понадобишься, и посчитал неразумным лишать тебя памяти. Поэтому я перехватил Пирамиду Забвения и исключил тебя из персон, на которых она была нацелена…

— Так ты все знал с самого начала?! — вытаращился на Уд бурда Илья. — Так какого же… Или опять — хитроумный план? Да?

Пастырь в ответ неопределенно покачал головой, но ничего не сказал…

— Не может ли твоя машина ехать побыстрее? — спустя какое-то время спросил Удбурд. — Мы рискуем опоздать…

— Сейчас попробуем… — и Илья, махнув рукой на чувство самосохранения, — чему быть, того не миновать! — принялся выжимать из джипа все его лошадиные силы.

Они ворвались в Средневолжск и пронзили его насквозь, как спица пронзает клубок ниток. Краем глаза Илья заметил, что в городе происходит что-то странное — по неожиданно темным улицам бегали люди, в окнах домов отражались багровые отблески не то костров, не то пожаров. Но задумываться об этом, а уж тем более останавливаться и выяснять, что тут происходит, было недосуг. Желание поскорее освободить Яну из рук Рыкова и покончить с этим делом подстегивало Илью, и он вцепился в руль, думая лишь об одном — не вылететь бы с дороги в такой буран…

…«Троллер» стрелой летел по пустой дороге, оставляя за собой километр за километром. По мере того как машина, в которой сидели человек и Пастырь, удалялась от Средневолжска, менялась погода. Снегопад почти прекратился, ветер начал стихать.

Прошел час с того момента, как джип покинул город. За это время они обменялись лишь несколькими короткими фразами. Удбурд сосредоточенно глядел прямо перед собой, изредка доставая из-за пазухи приснопамятный Илье Череп, и вглядывался в его темные глазницы.

Темно-серая лента дороги летела под колеса джипа. До сих пор им не попалось ни одной встречной машины. Монотонность успокаивала, а следом за успокоением пришла усталость. Илья потер ладонью лицо, стараясь взбодриться…

— В твоей машине есть музыка? — неожиданно спросил Удбурд.

— Ну… радио вон. И магнитола, — неохотно ответил Илья, переключая скорость, — там кассеты разные, в бардачке…

— А саунд-трек к мультфильму «Чиполлино» есть? — серьезно поинтересовался Удбурд. Этот вроде бы невинный вопрос, заданный совершенно спокойным, ровным голосом, без тени улыбки, заставив Илью против его воли сделать на дороге лихой вираж.

Произнесенное зеленоглазым Пастырем стало, видимо, той последней каплей, которая переполнила чашу, — с Ильей случилась форменная истерика.

— Ха-ха… Ты… вы… ха-ха, серьезно, что ли, ха-ха-ха?! — задыхаясь от нервного, нездорового хохота, выкрикнул Илья.

— Если бы ты знал, живущий и смертный, как меня утомляют ваши эмоции! — покачал головой Удбурд, невозмутимо дождавшись, когда Илья отсмеется.

— Да как тут без эмоций-то, ха-ха! — Привалов тыльной стороной ладони вытер выступившие от смеха слезы. — Это ж надо такое залудить: саундтрек от «Чиполлино», ха-ха!

— Вы, живущие и смертные, не только не умны, но и слепы, глухи и бесчувственны. Порой вам удается создавать удивительные вещи, но вы сами не понимаете их цены, значимости и того, как их использовать, — совершенно серьезно сказал Пастырь.

— И что уж такого удивительного в музыке от детского мультика? — поинтересовался Илья.

— Она побуждает к победе! Да, да, не улыбайся, живущий и смертный! В ней живет ярость, бесстрашие, уверенность и сила! Хочешь победить — перед битвой слушай эту музыку.

— Ну дел а-а-а… — только и смог выговорить ошарашенный Илья, и в салоне джипа вновь воцарилось молчание.

Впереди замаячил дорожный указатель. На синем щите значилось: «Казань — 110 км».

— Еще минут сорок, как минимум, — ни к кому специально не обращаясь, произнес Илья.

Пастырь вновь вытащил свой марвел и улыбнулся — на этот раз глаза Черепа неярко тлели багровым.

— Приготовься! — Удбурд тронул Илью за плечо. — Сбавь скорость. Сейчас я открою проход в соседние измерения…

Сняв ногу с педали газа, Илья начал осторожно притормаживать. На скользкой дороге резкая остановка могла закончиться аварией.

Желтые конусы света от фар джипа начали неестественно искривляться, темные деревья, торчащие на обочине дороги, поплыли, задвигались, точно живые. Серый асфальт исчез, уступив место белесому туману, а вокруг машины закружились тусклые опаловые пятна, создававшие впечатление, что весь мир затянуло толстой полиэтиленовой пленкой.

— Прибавь! — властно скомандовал Удбурд. — И следи за дорогой.

Илья, скривившись, тем не менее послушно надавил на газ. Джип бросило вперед, и он влетел в опаловое пятно, разрывая его…

Кратковременное чувство падения сменилось тяжестью во всем теле. Машина вырвалась из пелены и буквально влетела на освещенную трассу. Илья едва успел вывернуть руль, разъехавшись со встречной «десяткой».

— Где это мы?

— Эта дорога ведет в объезд города Казани, — ровным, бесцветным голосом ответил Удбурд, по-прежнему вглядываясь в светящиеся глаза Черепа, — нам надо в центр, к старинной крепости… Ее называют кремлем… Торопись, живущий и смертный! Губивец уже близко… Очень близко…

* * *

Снежный шквал налетел на Казань внезапно. Вроде и близилась к концу самая длинная в году ночь, вроде и ветра особого не было, и атмосферное давление устойчиво держалась в пределах 750 миллиметров ртутного столба…

Подрабатывающий ночным дежурным на метеорологической станции Казанского университета второкурсник Ильяс Насыров, сняв показания с приборов, вернулся в помещение метеостанции, торопливо записал данные в журнал, погасил свет и бухнулся на продавленный несколькими поколениями его предшественников диван.

Он уснул мгновенно и не видел, как быстро побежали зеленые цифры, отображающие скорость ветра в окошечке электронного анемометра, как стремительно понизилось давление, а за окном, в стылой декабрьской тьме закружили невесть откуда взявшиеся крупные снежинки.

Ильяс был не единственным человеком, кого в ту ночь в центре старинного волжского города сковал необоримый сон. Уснули вахтеры и ночные сторожа в учреждениях, уснули охранники и милиционеры, и даже сотрудников Федеральной службы охраны, обязанных в любых условиях бдительно охранять правительственные здания Казанского кремля, унесло в страну Морфея прямо с боевых постов.

Свистел над белыми стенами и башнями, видевшими и набеги степной конницы во времена Ивана Грозного, и штурмующие сотни Пугачева, набирающий силу ветер. В броуновском беспорядочном хороводе плясали снежные вихри, и летел сквозь ночь и время бронзовый гигант Муса Джалиль, силящийся разорвать путы колючей проволоки…

— …Его даже не заставляли воевать против своих. Он должен был просто помочь немцам в работе по формированию «мусульманского легиона» в качестве переводчика… — Сергей Рыков задумчиво посмотрел на экран монитора, на котором отчетливо выделялся памятник, высящийся на заснеженной площади неподалеку от украшенной часами главной башни кремля.

— Я знаю. Он был казнен. По приказу фюрера ему отрубили голову, — спокойно сказал левый глаз Лиха.

Одноглазый стоял неподалеку от Рыкова, скрестив костлявые руки на впалой груди. Больше никого в ходовой рубке не было — экипаж и капитан «Серебряного орла» заняли места согласно боевому расписанию.

Аппаратура повисшего над центром Казани дирижабля изучала место предстоящей высадки. Окутанный голубоватой дымкой плазмы, невидимый для радаров ПВО воздушный корабль, напротив, видел и слышал все.

На экранах его РЛС четко светились отметки гражданских бортов, взлетающих и садящихся в казанском аэропорту, расположенном в сорока километрах от города. Сканеры выдавали на мониторы 3D-картинку пустынных улиц, прилегающих к кремлю, а тепловизоры четко отмечали все живые объекты в радиусе семи километров.

— Все шпят. — Одноглазый прошелся по рубке, щелкнул пальцами. — Пора, Губивец! Напершток ухоронен в Шпашшкой башне, в тайнике под механишмом чашов. Иди. Я прошлежу, чтобы вше было тихо…

— Может, ребят послать? — Сергей поежился, глядя на разгулявшуюся метель.

— Нет… — Лихо открыл рот, вперив в человека сверлящий взгляд своего единственного глаза: — Это должен шделать ты. Ты — и никто другой!

Рыков кивнул и, щелкнув ногтем по шишечке микрофона, отдал несколько коротких и четких команд:

— Егорыч! К высадке. Олег! Задействуй «Окоем» и посади Витю… Нет, лучше Арсения — пусть прикроет меня, если что. Все, конец связи!..

…«Серебряный орел» снизился и застыл над площадью, едва не касаясь черной раздутой бочиной звезды, венчающей снежно-белую Спасскую башню Казанского кремля. Часы на башне показывали четыре часа сорок семь минут.

Завыла гидравлика, и Сергей, стоявший в центре круглой площадки, невольно покрепче ухватился за низенькие перила. Надежность надежностью, а когда под тобой тридцать метров пустоты — у записного храбреца сердце ухнет в пятки.

Едва платформа со стоящим на ней человеком вышла из тела дирижабля, как злой волжский ветер тут же принялся атаковать непрошеного гостя. Он рвал одежду, кидал в лицо снег, норовил столкнуть, сбросить Рыкова с чуть покачивающейся площадки.

Натужно ревели двигатели, стараясь удерживать дирижабль на одном месте. Мощенная булыжником площадь приближалась медленно, но неотвратимо. Когда до земли осталось метра три, Сергей перемахнул через ограждение платформы и спрыгнул вниз.

— Сергей Павлович! — возник в наушнике голос Арсения Ковалева, оператора боевых систем, или, говоря по-простому, бортстрелка. — Вы так не прыгайте, ноги ж переломаете!

— Отставить засорять эфир! — морщась от боли в отбитых пятках, рявкнул Рыков и, чуть прихрамывая, устремился к башне.

Сводчатая арка проездных ворот, ведущих через башню на территорию кремля, когда-то давно, во время пищалей и бердышей, надежно перекрывалась могучими дубовыми воротами, но в век авиаударов и десантных вертолетов надобность в них давно отпала, и проезд перекрывал прозаический полосатый шлагбаум. Рядом, в серебристой будочке, возле которой намело изрядный сугробчик, спал сном праведника, Рыков это знал наверняка, дежурный офицер ФСО.

Внутрь башни можно было попасть через прорубленную в стене низкую дверь. Находилась она прямо за будкой охраны и запиралась на довольно увесистый замок.

Сергей вынул из кармана лепешку пластида, прилепил на дверь возле скобы пробоя, воткнул в серовато-желтую массу цилиндрик детонатора и быстро выбежал за ворота.

За воем ветра и гулом двигателей «Серебряного орла» взрыва практически не было слышно, лишь выметнуло из арки снежную пыль да отлетел в сторону покривившийся шлагбаум.

Как ни странно, в будке даже не вылетели тонированные стекла, и Рыков, переживавший в душе за жизнь и здоровье дежурного, успокоенно вздохнул — обошлось.

Ногой распахнув покореженную взрывом дверь, он нырнул в низкий коридор, быстро пробежал по нему, подсвечивая себе фонариком, и очутился на каменной винтовой лестнице с крутыми тесаными ступенями.

Снаружи башня не казалась такой уж внушительной, но ведущая наверх лестница оказалась неожиданно длинной. Сергей запыхался и откровенно устал, ковыляя по неудобным, узким и высоким ступеням.

Наконец подъем кончился, и он оказался в небольшом помещении, из которого вели две двери. На одной было написано «верх-ярус», на второй — «часы».

Тут Рыков обошелся без взрывчатки. Современные деревянные, а точнее, коробчатые двери проще и быстрее всего выбивать ногой. Так он и сделал, в три удара разнеся хлипкую преграду.

В лицо пахнуло машинным маслом, кисловатый аромат железа и пыли напомнил запах дедовского гаража. Сергей вошел в комнату, пригляделся…

Медленно поворачивались в полумраке огромные зубчатые колеса. Монументальные рычаги и противовесы пугали своими размерами и весом. Колокола производили впечатление каких-то потусторонних живых организмов, до поры спящих.

С металлическим ритмичным цоканьем считало людское время механическое чудо. Рыкову явственно почудилось, что он видит, как летят сквозь темноту полупрозрачные сгустки прожитых мгновений и бесследно тают где-то у дальней стены комнаты.

Стало немного жутко. Там, где царствует время, человек может быть лишь гостем, причем незваным и нежеланным.

— Тик-так, тик-так! Падает минута. Тик-так, тик-так — завтра в путь кому-то… — фальшиво пропел Рыков, чтобы подбодрить себя, и принялся искать тайник по приметам, названным Одноглазым.

Мощенный каменными плитами пол оказался изрядно затоптанным, и найти, на какой плите вырезаны уже знакомые символы сома, быка и орла, стало задачей, достойной Шерлока Холмса.

Искомое обнаружилось под самым большим колоколом. Сергей вытащил нож, быстро очистил пазы вокруг плиты, всунул лезвие в неприметную выемку, нажал на рукоять…

Плита легко приподнялась, оказавшись всего пять сантиметров толщиной. Рыков подхватил ее свободной рукой и поставил на торец вертикально. В открывшемся его глазам углублении, на полуистлевшем обрывке льняной ткани лежал большой, темный, чуть приплюснутый бронзовый наперсток.

— Есть! — выдохнул Сергей, завернул свой трофей в пыльную тряпицу и сунул в карман.

Он успел выпрямиться и отойти от колокола буквально на пару шагов, как вдруг в механизме что-то сухо зашелестело, защелкали рычажки, задвигались штанги и…

Б-а-а-м-м-м-м!! Б-а-а-м-м-м-м!! Б-а-а-м-м-м-м!! — загудели под ударами молотов старинные колокола. Как будто возмущенные стражи поднимали тревогу, недовольные, что злоумышленник похитил их сокровище.

Рыков, зажимая руками уши, бросился к двери. Нырнув в проем, он бросился вниз по лестнице, а вокруг дрожали камни, и, казалось, сама башня превратилась в огромный колокол, вызванивающий на весь свет:

— Б-а-а-м-м-м-м!! Б-а-а-м-м-м-м!! Б-а-а-м-м-м-м!!

Сергей выбрался на улицу, тяжело дыша. Хотя часы, отзвонив положенное, уже давно умолкли, этот басовитый звон все стоял в ушах у Рыкова. Матерясь сквозь зубы, он широким шагом двинулся к раскуроченному шлагбауму, на ходу убирая за пазуху фонарик. Тот никак не хотел попадать в положенный ему узкий внутренний карман куртки, пришлось, уже выйдя из ворот, останавливаться, расстегиваться…

Наверное поэтому Сергей и пропустил момент, когда они появились на площади, хотя Арсений потом клялся, что семь высоких фигур возникли у подножия памятника Мусе Джалилю просто из ничего. Из дрожания воздуха. Из снежной круговерти. Из ночного мрака, в конце концов.

— Остановись, живущий и смертный! — звучно раскатился над площадью незнакомый голос, перекрывший, казалось, все — и вой ветра, и шум турбин дирижабля.

— Ага, щас! — оскалился в недоброй усмешке Рыков и побежал к платформе, краем глаза следя за неожиданными визитерами.

Те представляли собой довольно странное зрелище. Одетые в черные стеганые комбинезоны, на головах они имели глухие вороненые шлемы с узкими прорезями для глаз. И шлемы эти напоминали не столько рыцарские доспехи, сколько головы невиданных жутких насекомых.

Все семеро жукоголовых, довольно быстро сообразив, что никто тут слушать их дурацкие приказы не собирается, разом бросились вперед и непостижимым образом мгновенно окружили Сергея, так и не дав ему добежать до спасительной платформы.

— Вы чего, мужики… — забормотал Рыков, — давайте договоримся… Мы ж взрослые люди… Ну нельзя же так…

Правая рука депутата тем временем уже нащупывала теплую рукоять пистолета.

— Живущий и смертный! В ослеплении своем ты дерзнул встать на путь Хтоноса! — торжественно не проговорил даже — пропел один из семерых. — Отдай нам то, что тебе не принадлежит, и участь твоя будет не такой печальной…

Вместо ответа Сергей вытащил пистолет:

— А теперь как? А ну, с дороги, тараканы гребаные! Яйца поотстреливаю!

И вновь Рыков не смог уловить, каким образом черные фигуры оказались вплотную к нему, сжимая кольцо. Зато он почувствовал, как пистолет вдруг налился необъяснимой тяжестью, потянув руку вниз.

Сергей ухватился за оружие двумя руками, но это не помогло — ствол опускался все ниже и ниже.

— Вашу мать! Ковалев! — заорал он, выпуская пистолет. «Гюрза» ударилась о булыжник с таким звуком, словно весила по меньшей мере несколько центнеров.

— Сергей Павлович! Боюсь зацепить! — возник в наушнике голос стрелка.

— Отдай! — один из черных требовательно протянул руку.

— Ковалев, огонь! — взревел Рыков и бросился на ближайшего жукоголового, выставив руки.

Сферическая пулеметная башенка на торце грузовой гондолы дирижабля, до этого хамелеоньим глазом бестолково ощупывавшая пространство, ожила, изрыгнув короткую очередь.

Сергей в прыжке почти достал черную фигуру и инстинктивно зажмурился, ожидая услышать цокот пуль о камни, грохот разрывов и свист осколков.

Но вместо этого на него вдруг накатила ватная тишина. Противник его тем временем куда-то пропал, и Рыков грохнулся на мостовую, понимая, чувствуя — все пошло не так.

Вывернув голову, он глянул вверх — и обмер. В ночном воздухе над ним и семеркой возвышающихся поодаль жукоголовых возник ниоткуда зеленоватый прозрачный купол, и пули, выпущенные Арсением, все, десятка полтора, застряли в нем, словно зубочистки в голландском зонтике.

— Ну, бля, дела… — процедил сквозь зубы Рыков и начал вставать.

«Нет!! Не смей!! Лежи!!» — раздался вдруг в голове даже не крик — визг Матери.

Он послушно упал — кому-кому, а этому голосу он привык доверять везде и всегда.

Черные обменялись несколькими короткими фразами, один из них двинулся было к лежащему Сергею, но тут прямо из мостовой вырос похожий на языческого идола Одноглазый и воздел костлявые руки над головой.

С мелодичным хрустальным звоном лопнул зеленоватый призрачный купол, и на Рыкова обрушился грохот пулеметной очереди.

Разрывные 20-миллиметровые пули разметали жукоголовых, искромсав их тела. С головы одного слетел шлем и, противно дребезжа, покатился по булыжнику.

Сергей встал, зачем-то отряхнул колени. В ушах звенело, во рту пересохло. Одноглазый, по привычке скрестив руки на груди, улыбался обеими глазами, отчего казалось, что он щурится.

— Кто это… были? — Рыков махнул рукой в сторону истерзанных тел, застывших на холодных камнях.

— Наши враги, Губивец! Мы одержали сейчас победу, но теперь нужно удержать ее!

— Да, ты прав… куда дальше?

— В Мошкву, Губивец. Нам нушны Ношницы…

Запрыгнув на чуть покачивающуюся в полуметре от мостовой платформу, Сергей покинул оказавшуюся не очень-то гостеприимной казанскую землю. Впереди ждала Москва…

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова:

Запись от 22.12.

Самая длинная ночь в году. Не спится. Погода словно взбесилась сегодня — снег, ветер, опять снег.

Звонил Т. Почему-то расспрашивал про нашу неожиданную встречу с П., когда мы столкнулись в моем дворе. Т. опять говорит, что «мы на пороге больших событий!».

Ох, скорее бы Новый год! Подарю Самойке нашего нового монстрика — витофлоруса по кличке Глазастик. Это симбионт слизня и анютиных глазок. Очень смешное, неповоротливое и прожорливое создание получилось. Т. шутит, что если наладить коммерческий выпуск этих существ, то мы завоюем мировой рынок домашних любимцев.

Глава одиннадцатая

«Серебряный орел» медленно поднимался вверх, одновременно разворачиваясь над Казанским кремлем, когда на площадь перед Спасской башней вылетел желтый угловатый джип.

— Мы не успели! — в отчаянии закричал Илья, тыча пальцем в улетающий дирижабль.

— Еще не все потеряно, живущий и смертный, — философски заметил Удбурд, выбираясь из машины.

— Куда ты?! Надо же дальше! Надо догнать! Там Яна!! — Илья, высунувшись, орал вслед Пастырю, но ветер уносил слова.

Тогда он выскочил из-за руля, и в сердцах хлопнув дверцей, бросился догонять своего попутчика, целеустремленно спешащего к воротам ближайшей башни, увенчанной красной звездой.

А тот уже присел возле непонятных черных пятен, темнеющих на заснеженной мостовой. Илья подбежал поближе и вдруг понял — это никакие не пятна, это трупы!

«Здесь погибли люди! Этот лысый урод убил еще кого-то!» — Илья сжал кулаки. От мысли, что Яна в руках человека, вот так, спокойно, ни за что, ни про что убивающего людей направо и налево, хотелось выть.

Удбурд тем временем спокойно и обстоятельно занимался одним из самых отвратительных и мерзких дел — обшаривал тела убитых, а попросту говоря, мародерничал.

— Прекрати! Ты, Пастырь! — срывающимся голосом крикнул ему Илья. — Поехали быстрее!

— Когда судьба дарует тебе флягу воды в пустыне или теплую шубу в зимний мороз, разве разумно отказываться? — не оборачиваясь, проговорил Удбурд, деловито складывая в невесть откуда взявшийся мешок какие-то предметы.

— Какая фляга?! При чем тут шуба?! — Илья готов был взорваться.

— Эти мертвецы, живущий и смертный, — повернул к нему лицо Пастырь, — члены Высокой Комиссии, Элатус Онис Великого Круга. Они погибли нелепой и недостойной своего высокого положения смертью. Adversa fortuna, злой рок довлел над ними. Думаю, тут не обошлось без вмешательства Темной Девы и иерархов Хтоноса. Я лишь забрал их марвелы, они нам пригодятся. Согласись, глупо было бы в нашем положении бросить их здесь.

А теперь и впрямь поспешим, ибо я чувствую, что очень скоро тут появятся другие Пастыри, те, кто послал Высокую Комиссию в вашу удивительную страну…

Спустя минуту «Троллер» уже катил по Кировской дамбе, направляясь к выезду из города.

— Как только мы очутимся на прямой ровной дороге вдали от строений, я открою соседнее измерение, и мы нагоним Губивца, — пообещал Удбурд, и у Ильи в этот раз не было оснований не верить Пастырю…

Интердум терциум

— Почитаемый эрри… Катастрофа! — как ни старался Пятая спица Великого Круга, эрри Дэбес, сохранить хоть какое-то подобие спокойствия, но эмоции все равно прорывались наружу.

— Что случилось? — эрри Орбис Верус повернулся к вошедшему. Стояший-у-Оси эрри Арке Стипес встал у него за спиной.

— Почитаемый эррис… Из страны Изгнанных пришли трагические вести. Высокая Комиссия… Все члены Элатус Онис… Погибли! Их марвелы пропали! На месте убийства обнаружен четкий след иерархов Хтоноса!

Пастыри быстро переглянулись. Эрри Арке Стипес нахмурил брови и ухватил себя за бороду, эрри Орбис Верус сжал губы.

Молчание длилось недолго.

— Кровавая стрела? — негромко спросил Стоящий-у-Оси.

— Без сомнений! Пора поставить точку! — решительно рубанул ладонью воздух Поворачивающий Круг и, запрокинув голову, взревел так, что в самых далеких покоях замка закачались и зазвенели люстры: — Сангуинеус Сагитта!!!

И в то же мгновение все члены Великого Круга, где бы они ни находились — в салоне личного самолета, на пляже Бали, на заседании Лансдага, в кабинете Форин офис, на собственном ранчо в штате Индиана, на закрытом приеме для глав дипломатических миссий в Версале, на секретном совещании по поводу активизации проекта «Аль-Каида», — получили ясный и недвусмысленный сигнал: Великий Круг объявляет войну!

Кровавая Стрела… Древний символ единства Пастырей перед лицом общей и угрожающей всем опасности. Много веков назад Первый Пастырь, эрри Сатор Фабер, завещал: «Посягнувший же на Великий Круг и адептов его подлежит уничтожению безо всякой жалости и пощады. Так и только так установим мы гегемонию, продлевая столетия наши в вечности».

И завертелась хорошо отлаженная, многократно проверенная и идеально смазанная машина, несущая всем, кто осмелился противостоять Великому Кругу, только одно — смерть…

* * *

В маленькой заснеженной чувашской деревушке Шигали, что примостилась на краю огромного оврага, уходящего к речке Кубне, царило сонное спокойствие. До утра было не то чтобы далеко, но и не так уж и близко. Еще достаточно времени досмотреть последние, самые сладкие сны. Отдых для деревенского жителя — роскошь: хозяйство, скотина, дом, огород. Поэтому ценит он ночное время и попусту тратить его на всякие глупости вроде книг, газет или телевизора не станет.

Те, кто бессонницей страдает, все больше в городе живут. В деревне от этой напасти быстро лечатся. Повставай-ка хотя бы недельку в пять часов, с петухами, да поломайся-ка целый день с вилами, лопатой, топором или косой — и здоровый крепкий сон тебе обеспечен.

Иное дело — старики. Вся деревня спит, отдыхает после тяжелого крестьянского дня, а они, невидяще глядя в темноту, несут свою вечную скорбную вахту, в сотый, в тысячный раз переживают за выросших детей, за подрастающих внуков, а кое-кто — и за правнуков.

Под середину ночи забудутся старики тяжелым, беспокойным сном, но вскоре тревога и то удивительное чувство, что у многих и появляется-то лишь в старости и зовется ответственностью, заставляет их просыпаться.

Лучший способ отвлечься от тягостных дум — чем-нибудь заняться. Пустые руки и голову пустят — так в старину говорили.

Поэтому-то и зажегся в тот глухой предутренний час в крайнем доме Шигалей неяркий, экономный свет. Одна из старейших жительниц деревни Валентина Семеновна Козлова, односельчанами давно переименованная в бабу Валю, спустила с кровати полные, расцвеченные синими звездами варикозных выпирающих вен ноги, села и задумалась.

Наступающий день был для бабы Вали особым, праздничным. К вечеру обещал наведаться в Шигали любимый внук Александр, Сашенька, и старушка решила к его приезду испечь курник и горячо любимых внуком блинов.

Напевая себе под нос: «Встану раным-рано я…», баба Валя нашарила у кровати стоптанные войлочные тапочки, накинула халат и зашаркала в сени, где хранились у нее на холодке продукты — молоко, яйца, масло, мука…

Но едва только она открыла крышку бидона с молоком, как в нос ей шибанул едкий кислый запах.

— Ох… никак скисло? — старушка включила свет и с немалым удивлением обнаружила, что бывшее еще вчера свежим молоко не просто скисло, но и забродило.

Баба Валя взялась проверять остальные продукты — и пришла в ужас. Яйца протухли, масло прогоркло, в муке копошились хрущаки. В довершение всех бед неожиданно перегорела лампочка. Пришлось возвращаться в дом за свечкой, однако вместо белых стеариновых колбасок на полке обнаружилась лишь теплая, расплывшаяся, не годная ни на что масса.

Вдруг с резким, пугающим звоном лопнуло круглое зеркало, висевшее на стене возле двери. Баба Валя испуганно вскрикнула, тяжело осев на стул. У того немедленно подломилась ножка, старушка неловко упала на пол и заплакала от боли и страха.

Дом ощутимо зашатался, электричество в комнате мигнуло раз, другой — и погасло. Лежа на холодном полу, баба Валя тихонько всхлипывала, а в серовато-синих зимних сумерках за окном ее избушки проносились черными тенями фантастические чудовища.

Свет включился минут через пятнадцать. Баба Валя, по-прежнему плача, с трудом поднялась на ноги и побрела к телевизору. Там, в углу, за вышитой шторкой висела на стене старинная икона, доставшаяся неверующей Валентине еще от матери и хранимая исключительно как память о ней.

Неумело сложив пальцы в троеперстие, баба Валя перекрестилась и прошептала сквозь слезы:

— Господи, спаси и сохрани…

* * *

Орда хтонических тварей, исторгнутых Пустым Колодцем, мчалась по Поволжью. Деревеньку Шигали она задела лишь краем, спрямляя путь.

Летел сквозь ночь и пространство воздушный корабль Губивца, а за ним по пятам неслась свора его верных псов, готовая разорвать любого, вставшего на дороге у их хозяина.

Избегая людских поселений, через заснеженные поля и стылые леса, через овраги и скованные льдом реки мчалась Орда — на Запад, на Запад!

А вокруг нее незримо, как туман, неуловимо, как ветер, расплывалась, расползалась, проникая повсюду, сила древнего мира.

Она несла в себе вольную волю для одних и необъяснимый ужас для других. В деревнях и городах, мимо которых проносилась Орда, начинали плакать дети, портились продукты, в беспричинном страхе бились животные, а проснувшиеся люди долго не могли понять, что прервало их сон. С тоской и опаской вглядывались они в темноту за окнами своих жилищ, и некоторым из них казалось, что различают они вдали темные неясные тени, исчезающие в снежной мгле…

Орда на пути своем будила удивительных созданий, что веками спали в укрывищах и логовах под узловатыми корнями столетних лип и дубов по заповедным приволжским лесам.

Те, кого предки нынешних жителей этих мест именовали лешими, водяными, полевиками, древянницами, русалками, дорожниками, восставали из плена забвения, присоединяясь к детям Колодца.

Люди забыли их, перестав верить в древних хозяев лесов и рощ, рек и ручьев, полей и дорог, но вот явился в мир тот, кто сумел пробудить древние силы, — и они с радостью откликнулись на его зов.

Мела метель. Валил снег. Били в мерзлую землю сотни когтистых лап и острых копыт. Терзали ледяной воздух сотни тугих крыл. Трещали деревья. Летели в снег обломанные ветки.

Орда неслась на Запад…

* * *

Яна грызла ногти. Отчаяние и чувство удивительного бессилия буквально ломали девушку, выводили ее из себя, и чтобы хоть как-то успокоиться, она испробовала все способы, вплоть до самых детских. Как ни странно, но именно дурацкая детская привычка, за которую Яна не раз получала по рукам от мамы, сработала — Коваленкова несколько успокоилась.

За то время, которое она провела взаперти, ей дважды приносили поесть. Меню на борту странного воздушного судна, ставшего для Яны летающей тюрьмой, отличалось простотой и питательностью — в первый раз девушке предложили, видимо, стандартный обед: гороховый суп, макароны, котлету и чай с лимоном.

Разумеется, из чувства самосохранения Коваленкова не прикоснулась к еде — мало ли что в нее могли намешать, от этого трехнутого бритого депутата ожидать можно было все что угодно.

Чернявый парень в сером комбинезоне, выполнявший, видимо, обязанности стюарда, во второй раз явился с новым набором блюд, скорее всего, завтраком — омлет, две сосиски, салат из квашеной капусты и сок. Увидев, что Яна ничего не ела, он весело хмыкнул, достал из нагрудного кармана завернутую в салфетку вилку и демонстративно попробовал каждое из принесенных блюд, давая понять, что опасаться нечего. Подмигнув девушке, парень оставил завтрак на тумбочке, подхватил поднос с остывшим обедом и скрылся за дверью.

Конечно, можно было еще в первый раз вырубить этого игривого молодца и попробовать сбежать, но за спиной стюарда маячил какой-то пугающе странный худой мужик с крепко закрытыми глазами. Завернутый в кусок материи, подозрительно похожей на обыкновенное покрывало, молчаливый страж буквально излучал, Яна явственно почувствовала это, опасность.

Перекусив, Коваленкова прилегла на узкую кровать. По ее ощущениям, с того момента, как она очнулась в этой каюте, прошло никак не меньше пяти часов. Стало быть, за наглухо зашторенным иллюминатором сейчас должно было наступить утро. Впрочем, рассвет в конце декабря поздний, так что несмотря на утренний час все равно за бортом «леталки», как Яна про себя окрестила воздушное судно, стояла темень.

Один раз, она была в этом уверена, «леталка» опускалась вниз и некоторое время висела на месте. Снаружи, видимо, что-то происходило. Даже сквозь звукоизоляцию девушка слышала сперва бой часов, а потом грохот пулеметной очереди, после чего корабль стремительно взлетел и двинулся дальше, по своему, ведомому лишь его пилотам, маршруту.

«Говорят: хуже нет — ждать и догонять! Неправда! Хуже нет — сидеть и не знать, что с тобой будет…» — подумала Яна. Ей хотелось спать, и девушка прикрыла глаза, зная — при малейшем шорохе она мгновенно проснется…

…Д-ду-у-ухх!! — сильный удар потряс «леталку». Жалобно заскрипели какие-то конструкции, все судно накренилось, натужно воя двигателями. Легкая перегрузка прижала Яну к стене, но спустя несколько секунд корабль выровнялся и начал сбрасывать скорость.

И-и-и-у-у! — режущий визг, переходящий в мощный рев, разорвал ставший уже привычным глухой реактивный шум моторов. И тут же, следом вновь завизжало: и-и-и-у-у!

Где-то в отдалении послышались взрывы — один, второй…

Затем визги начали повторяться с пугающей частотой, а взрывы слились в одну сплошную канонаду.

«Это же ракеты! — догадалась Яна. — Господи, война, что ли, началась? А я, стало быть, лечу на самолете-ракетоносце?»

Девушка бросилась к двери и отчаянно заколотила по ней кулачками. Она не знала, что «Серебряный орел», вел бой и в пассажирском отсеке не было никого, кто бы мог ее услышать…

* * *

— Сергей Павлович! Восемь быстро летящих целей! Западный сектор, азимуты от двадцатого до сорок седьмого! Следуют встречным режущим курсом! Судя по характеристикам радарных меток, реактивные истребители, но классифицировать не удается! — Голос командира боевой части Андрея Собинова, бывшего майора войск ПВО, чуть дрожал, но не от волнения, а от скрытого азарта — наконец-то начиналось настоящее дело!

— Боевая тревога! — буркнул в микрофон Рыков и посмотрел на Одноглазого, привычно замершего в углу ходовой рубки.

— Это они. Враги, — бесстрастно сообщил левый глаз Лиха. — Уничтожь их сейчас, сразу. Иначе они уничтожат тебя быстрее, чем ты успеешь чихнуть…

Сергей кивнул, щелкнул тумблером связи:

— Боевая часть! Собинов! Приказываю все восемь целей уничтожить на дальней дистанции…

«А если это ошибка? — мелькнула в голове у Рыкова неприятная мыслишка. — Лучше перебдеть, чем недобдеть!» — ответил он сам себе, а мать откуда-то из далекого далека прошептала: «Не бойся, сынок! Все правильно…»

— Приказ принят, Сергей Павлович! К пуску готов! — радостно откликнулся Собинов.

«Ну, вот и все. Обратной дороги нет!» — подумал Сергей и уже открыл рот, чтобы отдать команду «огонь», как в грузовую гондолу «Серебряного орла» ударил огненный шар.

Это и был тот самый удар, который разбудил Яну Коваленкову.

— Атака с земли! Задействован ракетный комплекс неизвестной конструкции! — доложил Собинов.

— Уничтожить! — взревел Рыков.

Корпус «Серебряного орла» не пострадал по странной случайности. Бортстрелок Арсений Ковалев, слегка контуженный взрывом, сообщил, что у рванувшей рядом с его штатным местом по боевому расписанию странной ракеты не было поражающих частей, только огонь и взрывная волна.

Дирижабль, ведомый опытной рукой Егорыча, совершил противоракетный маневр, и еще два атакующих удара, два пылающих огненных шара («Плазмой они бьют, что ли?» — растерянно пробормотал забывший отключиться Собинов, пытающийся со своими ракетчиками определить тип атакующего их оружия) прошли мимо.

А из секретного технического отсека на горбу «Серебряного орла» уже вырывались в сполохах пламени и с воем уносились во тьму стремительные, как молнии, реактивные управляемые снаряды пятого поколения.

Одновременно с ними из вертикальных контейнеров в задней части надстройки вылетали серебристые сигары ракет комплекса ПВО и, включив маршевые двигатели, тоже мчались во мрак, нащупывая врага.

На земле грохотали взрывы, но электроника не могла разобраться, что там происходит и уничтожены ли атаковавшие дирижабль. Зато радары «Окоема» четко отметили, что шесть из восьми воздушных целей поражены, а две оставшиеся отвернули и исчезли.

— Как исчезли? — не понял Рыков.

— Буквально: растаяли! Мы тут и сами все в нулях. Сидим, тормозим… — Собинов спохватился и закончил по-армейски четко: — Цели самопроизвольно устранились!

— А где мы? Сориентируй по месту…

— Километров на тридцать пять южнее Сергача, это Горьковская область!

— Ну добро… — Сергей отключил боевую часть и вызвал капитана: — Егорыч, как дела?

— Как сажа бела, Сергей Павлович! Задний лифт блокирован, рампы в грузовых отсеках номер три, пять, шесть и семь отсутствуют, перебиты коммуникации, что может сказаться на ходовых качествах. Бортинженер и техник уже ушли вниз — устранять то, что можно устранить на лету…

— Хорошо, держи меня в курсе!

Отодвинув от себя усик микрофона, Сергей повернулся к Лиху:

— Ну, а теперь рассказывай…

— Ты и шам все понимаешь, Губивец! — заговорил правый глаз. — Враги наши, что пришли с могильного Шапада, штремятша помешать тебе. Шилы их велики и многократно более могучи, чем шилы человечьи…

— Чем в нас с земли стреляли?

— Живут в нашей штране добрых три дешятка ишгоев, что враги из рядов своих ишгнали. От этого нам врагами они быть не перештали. Их-то и призвали набольшие врашьи, чтобы помешать нам. И вот ишгои эти вштали на пути твоего вошдушного корабля и хотели шшадить его с небешной дороги огненными штрелами…

— Та-а-ак… А какой марки были огненные стрелы — «Игла» или, может быть, «Бук» — об этом ты, конечно, сказать не можешь?

— Губивец, так ли вашно это? Твои человеки доштойно ответили, шмешав врагов наших ш шемлей…

— Ну лады, а что за восемь воздушных целей мы атаковали?

— Это летающие машины, шошданные человеками Шапада, что шивут под рукой врагов наших, подчиняяшь им. Их переброшили шюда с помощью недоброй шилы, подвластной врагам.

— Ек-комарек! Восемь истребителей НАТО! А почему Собинов не смог классифицировать их?

— Эти вошдушные машины шозданы шовсем недавно. Они — лучшее, что ешть у человеков Шапада… — Одноглазый скрестил руки на груди и умолк.

Рыков некоторое время сидел, тупо вертя в пальцах зажигалку. Потом закурил и вызвал боевую часть:

— Собинов! Скажи мне, какой самолет НАТО или ВВС США можно назвать сейчас самым лучшим?

— F-22 «Раптор», я думаю, — ответил майор после нескольких секунд раздумий.

— А что получил бы во время войны командир ПВО-шного комплекса, сбивший за один бой шесть таких птичек?

— Героя России… Без вариантов, Сергей Павлович! А что?

— Считай, что ты — это он, — усмехнулся Рыков, щелкнул тумблером и добавил в отключенный микрофон: — Рожденный бояться побеждать не может!

Он докурил, сунул окурок в герметичную летную пепельницу, и тут связь снова ожила.

Сперва заместитель Собинова, старлей-ракетчик Василий Харламов сообщил, что в сорока километрах к северу обнаружена пара российских истребителей-перехватчиков МИГ-31, явно обследующих район состоявшегося боя.

— «Серебряный орел» они, понятное дело, не засекли, плазменный шит работал на полную мощность, но на всякий случай комплекс ПВО находится в боевой готовности, Сергей Павлович!

Сергей одобрил действия боевой части, и тут его вызвал капитан:

— Сергей Павлович, это Бивень! Тут со мной летуны наши, эрэфские, связались…

— То есть как?! — не понял Рыков. — Они же нас не видят!

— Хе-хе… Не видят, конечно, но это ж наши, русские мужики, я с одним вместе училище заканчивал, а с другим в Майкопском полку еще служил…

— Ну и что, они тебя по нюху нашли, что ли?

— Да нет. Их радары при специальной тонкой подстройке засекают турбулентный след, который любой летящий объект оставляет… Представляете, до чего додумались, черти! Все эти технологии «стелс» теперь — псу под хвост!

Рыков шумно вздохнул:

— Егорыч, ты давай, особо не веселись там. Чего они хотят-то?

— Да ничего не хотят, Сергей Павлович! Говорят, что мы — галлюцинация, хе-хе. Поздравляют с успешным поражением целей. Им начальство сообщило, что тут учения идут с использованием натовских истребителей, ну, они и контролируют… Привет вам передают! Ну все, конец связи…

— Уф… — Сергей вытер вспотевший лоб и устало сел в кресло. Воевать еще и со своими, тем более с такими ухарями, которые умеют видеть невидимое, — этого как-то не хотелось…

…«Серебряный орел», поднявшись над облаками, мчался на Запад, к Москве…

* * *

На этот раз путешествие сквозь иные измерения вышло долгим. Илья вел джип сквозь желтовато-серый туман не менее часа, а его спутник, посверкивая горящими зеленым огнем глазами, все это время копался в своем мешке, позвякивая марвелами, снятыми с трупов погибших в Казани Пастырей.

Наконец Удбурд объявил, что сейчас они вернутся в обычный, трехмерный мир. Илья сгруппировался, скинул скорость, и «Троллер», разорвав опаловую мглу, выскочил на лесную прогалину, по самый капот зарывшись в снег.

Мотор заглох, и сразу стало слышно, как воет ветер и шумят вокруг голые деревья.

Оглядевшись, Илья удивленно присвистнул:

— Оба-на! Где это мы?

Пейзаж вокруг джипа напоминал поле боя после яростной битвы: везде темнели глубокие воронки от взрывов, переломанные березки торчали из взрытого снега, словно футуристические скульптуры неоабстракционистов.

И повсюду, повсюду вокруг лежали на сером, припорошенном поднятой взрывами землей снегу мертвые человеческие тела.

Удбурд выбрался из машины, с трудом открыв дверь, и направился к ближайшему трупу. Илья поспешил за ним.

Это были очень разные люди. Хорошо одетые мужчины среднего возраста, и седые старики в дешевеньких пальтишках. Дорогие дубленки соседствовали с телогрейками, лаковые ботинки от «Сакс систерс» — с подшитыми валенками, стильные пиджаки — с домашними самовязаными свитерами. Черным пятном выделялся среди прочих мертвецов священник в рясе.

Всего погибших оказалось около тридцати человек. На первый взгляд все — мужчины, все — не моложе сорока пяти лет. Впрочем, многие тела были изувечены настолько, что определить, кого ты видишь перед собой, смогли бы, наверное, лишь эксперты-криминалисты.

Илье от этого зрелища исковерканных взрывами людских останков стало откровенно плохо. Тошнота подкатывала к горлу, ноги сделались слабыми, в ушах зазвенело. Хорошо еще, что ночные сумерки скрывали, скрадывали многие анатомические подробности.

Удбурд же, казалось, вовсе не испытывал никаких чувств. Он методично и деловито обходил погибших, изредка подсвечивая себе фонариком, и то и дело поднимал что-то и складывал в свой изрядно раздувшийся мешок.

— Кто эти люди? — крикнул ему Илья. — Что здесь произошло?

— Это не люди… — не сразу откликнулся зеленоглазый создатель Нового Пути, — это — Пастыри!

— А кто их убил? И где… этот… на дирижабле? Мы что, опять опоздали?

— Ты задаешь слишком много вопросов, живущий и смертный, — Удбурд выпрямился и недобро посмотрел на Илью. — Да, мы опоздали. Эти Пастыри — Изгнанные из Великого Круга. Они пытались остановить Губивца, но сила их марвелов оказалась не в состоянии сломить техническую мощь его воздушного судна. Был бой, и Пастыри проиграли…

«Почему мы все время опаздываем?» — хотел спросить Илья, но не стал. У него появилось вдруг объяснение странноватому поведению Удбурда. Объяснение весьма простое: Пастырь попросту использовал ситуацию, чтобы собрать побольше артефактов, нужных ему для того, чтобы…

Развить эту мысль Илья не успел — в лесу на востоке неожиданно раздался такой шум, словно сквозь него ломилась танковая колонна. Утихшая было метель возобновилась, снежные вихри налетали, казалось, со всех сторон.

— В машину… Иди в машину!.. — донеслось до Ильи с той стороны, где за белесой пеленой скрылся Удбурд.

Прикрывая глаза от колючего снега, Илья сделал несколько шагов по направлению к «Троллеру», и в этот момент буран вдруг в один момент прекратился.

Зависшие на мгновение в воздухе снежинки с тихим шорохом ложились на изломанные стволы деревьев, на кучи выброшенной взрывами земли, на мертвые тела, а из чащи на прогалину сплошным шевелящимся потоком хлынули жуткие, кошмарные существа.

Здесь, казалось, собрались герои сказок, легенд и мифов всего человечества. Кентавры соседствовали с грифонами, василиски — с мантикорами, драконы и гарпии — с циклопами и единорогами. Попадались и совершенно причудливые, фантастические создания. Илья понятия не имел о науке демонологии и не мог классифицировать всех непрошеных гостей, да и не до того ему было в тот момент.

Оскаленные пасти, когти, шипы, вздыбленная на загривках шерсть, чешуйчатые спины, извивающиеся щупальца, змеящиеся хвосты, кожистые крылья — все это лавиной неслось вперед, и он обмер, понимая, что стоит прямо на пути этой неистовой своры чудовищных монстров.

«Вот так и приходит смерть», — как-то слишком спокойно подумал Илья и закрыл глаза…

Внезапный грохот оглушил его, а сильная взрывная волна швырнула вбок, к зарывшемуся в снег джипу. Кое-как очистив лицо от снега, Илья приподнялся над сугробом, в который улетел, да так и застыл, пораженный.

А там, где еще несколько секунд назад мчалась вперед, не разбирая дороги, Орда Хтоноса, шел яростный и беспощадный бой.

Прямо из дрожащего, будто от нестерпимого жара, воздуха на хтонических тварей прыгали удивительные многорукие бойцы в черных шипастых доспехах. Их кривые клинки рубили чудовищ с такой скоростью, что человеческий глаз не в состоянии был уследить за этой мясорубкой.

«Так вот они какие, ноктопусы! — догадался Илья. — Пастыри бросили против Хтоноса свою гвардию! А я? Что мне делать? И куда девался этот хренов Удбурд?»

Битва тем временем все разгоралось. Еще пару раз прогремели мощные взрывы, раскидывая монстров Орды, а ноктопусы, выстроившись клином, с нечеловеческим, каким-то реактивным ревом врубились в клыкасто-когтистую мешанину, неистово работая своими черными клинками.

В этот момент Илье показалось, что все — восьмилапые спецназовцы Великого Круга одолели Орду и сейчас хтонические твари обратятся в бегство.

Но тут, словно по мановению волшебной палочки, из щетинящегося по краю прогалины кустарника выметнулись десятки, если не сотни небольших серых созданий, похожих на ожившие кучи тряпья, и ударили в тыл ноктопусам.

Серый шевелящийся ковер буквально покрыл собой восьмилапых, остановив их натиск. Теснимые ноктопусами к лесу чудовища Орды радостно взвыли — и накинулись на своих врагов. Некоторое время в сплошной массе сражающихся было трудно что-либо разобрать, но затем шум битвы начал стихать — как будто кто-то уменьшил громкость.

Все меньше и меньше хтонических тварей бросались в атаку, и все меньше и меньше ноктопусов вскидывали свои губительные клинки в смертельном замахе.

Илья, увлеченный невиданным зрелищем противостояния двух нечеловеческих армий, забывшись, встал — и едва не поплатился за это жизнью.

Видимо, кто-то из смертельно раненных ноктопусов, понимая, что битва проиграна, решил забрать с собой побольше врагов и привел в действие взрывное устройство такой силы, что от взрыва, прогремевшего над прогалиной, повалилось несколько деревьев, а хтонических тварей буквально разметало по окрестностям.

Впечатанный в дверцу «Троллера», оглушенный и ослепленный Илья судорожно хватал ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Сквозь алую пелену он с трудом различил, как к нему ковыляет, перебираясь через поваленные березы, огромное темное существо.

Кое-как протерев глаза, Илья пригляделся — и замер. Прямо перед ним, буквально в пяти шагах возвышался порождением ночного кошмара ноктопус.

Выпуклый вороненый панцирь его обильно покрывала кровь, слизь и грязь. Шипы на наплечниках и налокотниках были обломаны, все три левые лапы-клешни безжизненно висели, но правые грозно сжимали зазубренные искривленные клинки, занесенные над Ильей.

Кривые толстые ноги ноктопуса, закованные в броню, глубоко ушли в снег. Судя по всему, весил гигантский гвардеец Великого Круга никак не меньше двух центнеров.

Плоский низкий шлем ноктопуса с узкой щелью для глаз походил на голову какого-то пресмыкающегося. Илье показалось, что он различает в темноте зеленые безжалостные глаза, смотрящие на него.

Лязгнув сталью, ноктопус сделал шаг вперед. Он, видимо, никак не мог взять в толк — откуда тут, на смертном поле, где яростно бились бойцы Великого Круга и твари Хтоноса, взялся живущий и смертный и что с ним делать…

Наверное, восьмилапый гвардеец все же убил бы Илью — просто на всякий случай, чтобы не получить удар в спину. Но судьба распорядилась иначе: когда три черных клинка уже взлетели в холодный предрассветный воздух, готовые обрушиться на беззащитного человека, из гекатомбы мертвых тел вырвалась вдруг живая зеленовато-желтая крылатая стрела и устремилась к ноктопусу.

Илья видел, как черный громадный воин легко, словно балерина, развернулся, одновременно уходя в сторону, но крылатый змей Зилант, что сжимал в своих кольцах «Троллер» под Средневолжском, оказался проворнее.

Он ударил ноктопуса головой в корпус, и восьмилапый с грохотом полетел в снег, потеряв все свои клинки. Зилант мгновенно обвил врага и принялся давить. Илья явственно слышал, как скрипела сминаемая броня, как рычал гвардеец Великого Круга, тщетно пытаясь освободиться…

Но на войне профессионал — всегда профессионал. Даже умирая, он найдет способ забрать жизнь своего врага. Когда рычание ноктопуса перешло в предсмертный хрип, восьмилапый последним усилием вскинул одну из своих бронированных клешней и вонзил единственный уцелевший налокотный шип глубоко в желтый глаз Зиланта.

Змей завизжал, забил хвостом, раскидывая вокруг грязный снег, но жизнь уже покидала его могучее тело, и вскоре он замер, бессильно распластав крылья. Одновременно с ним затих, задохнувшись в смятом, словно консервная банка, доспехе, и ноктопус.

И воцарилась над прогалиной звенящая, неестественная тишина…

…Два черных клинка поверженного ноктопуса торчали из сугроба, словно кто-то тянул из-под снега руку с растопыренными «викторией» длинными кривыми пальцами.

— Победа… — прошептал Илья и выбрался из снежной ямы, в которую его швырнул последний взрыв. Помахал руками, пару раз присел — вроде все цело, только в ушах шумит, голова кружится да еще безумно хочется в туалет.

Однако прежде чем облегчиться, он добрался до мечей ноктопуса, вытащил их и понес к машине.

Только тут он увидел, во что превратился джип. Стекла с пассажирской стороны выбиты, крыша пробита толстым корявым суком, крыло разодрано о торчащий из снега пень, дверцы вмяты…

— Да чтоб вашу мать… тридцать три раза без передыха! — с чувством выругался Илья, швырнул клинки на заднее сиденье и тут увидел Удбурда.

Зеленоглазый Пастырь шустренько бежал по прогалине, волоча на плече изрядно округлившийся мешок. Еще издали он закричал:

— Скорее, живущий и смертный! Скорее! В машину!

— Обождешь… — процедил Илья, отвернулся от погибших и расстегнул ширинку…

Небо над его головой начинало сереть — самая длинная ночь в году наконец-то закончилась…

Глава двенадцатая

Далеко на востоке, в сырых и влажных подземельях Пустого Колодца ползла, волоча раздувшееся брюхо по черным камням, огромная коричневая жаба.

Застыв на краю большого грязевого озера, от которого валил невидимый в темноте пар, жаба по-человечески скорбно вздохнула, и одинокая слеза скатилась из ее красноватого глаза светящейся перламутром жемчужиной.

Оцепенение ее длилось недолго. Опустив плоскую, усеянную бородавками, чудовищную морду вниз, жаба погрузилась в черную теплую жижу и принялась извергать из себя длинные слизистые тяжи икры. Похожие на исполинские бусы, тяжи ложились в теплую грязь, и внутри гигантских, с бычью голову икринок начинался таинственный процесс развития новых детей хозяйки Пустого Колодца.

За миллионы лет своей бесконечной жизни она не раз по воле Большухи провожала своих отпрысков в походы и набеги. Часто бывало, что все дети Скользкой гибли в яростных битвах, но всякий раз воинство Хтоноса возрождалось вновь — для новых сражений…

Интердум квартус

Стоящий-у-Оси и Поворачивающий Круг плечом к плечу замерли возле серого каменного стола посреди темного зала, а из мрака многоголосым хором неслись негодующие голоса членов Великого Круга:

— Это неслыханно! Даже живущие и смертные проводят разведку перед ответственными операциями!

— Гибель Высокой Комиссии — на вашей совести!

— Тридцать Пастырей-Изгнанников погибли от оружия Слепцов! Такого не было никогда!

— Двенадцать рук ноктопусов — слишком большая цена за разгром Орды Хтоноса!

— Руководство некомпетентно!

— Вы поспешили с Кровавой Стрелой!

— Позор!

— Позор!!

— Позор!!!

Поворачивающий Круг спокойно выслушивал все это, лишь изредка улыбаясь уголком рта. Дождавшись, когда упреки несколько стихли, он сказал, обращаясь к собравшимся:

— Почитаемый эррис! Мы с моим коллегой и верным другом эрри Арксом Стипесом рады, что небывалый по своим масштабам Прорыв Хтоноса остановлен. Основные силы Темной Девы уничтожены…

— Да, но какой ценой! — выкрикнул кто-то.

— Почитаемый эрри… э-э-э… Антэ Диэм? Да! Вы совершенно верно подняли тему цены, заплаченной за победу…

По невидимым в темноте рядам Пастырей пробежал возмущенный гул голосов — называть имя Говорившего-из-Тьмы было не принято, кем бы он ни оказался.

Эрри Орбис Верус тем временем продолжил:

— Однако! Цена — это понятие слишком широко трактуется даже живущими и смертными. И я считаю, что нам не следует употреблять его здесь. Я бы предложил иное слово: жертва! Мы принесли на алтарь Великого Круга жертву, причем, почитаемый эррис, заметьте: жертву осознанную!

— Как это понимать? — звонкий выкрик вновь прервал явно заготовленную речь Поворачивающего Круг.

— А понимать это, почитаемый эрри Игнэ Мэль, следует так: Высокая Комиссия, Элатус Онис, посланная нами с эрри Арксом Стипесом в страну Изгнанных, выполняла роль разведывательно-диверсионного отряда. По нелепой и трагической случайности весь достойный и почитаемый эррис, входивший в Элатус Онис, погиб, умерщвленный объединенной мощью иерархов Хтоноса и Слепцов из живущих и смертных. Память о семи героях будет вечно жить в наших сердцах…

— Но что такого героического они свершили, почитаемый? — снова прокричал кто-то из темноты и торопливо добавил: — Меня вычислять не надо, я…

— …Почитаемый эрри Фугит, — кивнул Поворачивающий Круг, вызвав новую волну удивленного гомона. — Так вот! В ходе попытки Элатус Ониса отнять у воплощенного Губивца артефакт Хтоноса, известный как Наперсток Темной Девы, на воздушное судно Слепцов были наложены силовые метки, позволяющие определять его местонахождение, несмотря на все технологические ухищрения живущих и смертных, примененные в этом, без преувеличения, уникальном летательном аппарате.

Таким образом мы смогли перебросить по измерениям восемь новейших истребителей F-22 «Раптор», созданных при непосредственном участии членов Великого Круга и с применением марвельных энергий, а также сориентировать всех Изгнанников и направить их против Губивца.

Да, бой с объединенными силами Хтоноса и Слепцов мы проиграли, но наши мужественные ноктопусы свершили невозможное, уничтожив всю Орду Хтоноса на земле. Таким образом, мощь Хтоноса существенно ослабла, и по сути в распоряжении Темной Девы осталась лишь горстка Слепцов, Губивец и иерарх Хтоноса, известный как Одноглазый. А Великий Круг по-прежнему могуч и силен, и кроме того, у нас имеется в рукаве джокер, о котором до сего момента никто и не вспоминал…

— Вы имеете в виду эрри Удбурда? Насколько нам известно, его не было среди тридцати погибших Изгнанников… — в круг света, освещающий каменный стол и стоящих возле него Пастырей, вышел седой импозантный мужчина в замшевой охотничьей куртке и тирольской шляпе с пером.

— Вы абсолютно правы, эрри Капит Доус! Я рад, что Первая Спица Внутреннего Круга настолько проницателен.

— Каковы же ваши дальнейшие действия, эрри Орбис Верус?

Поворачивающий Круг глубоко вдохнул, нахмурился и решительно обратился ко всем присутствующим:

— Почитаемый эррис! Пастыри! Приближается решающий миг. Воздушное судно Губивца на подходе к столице страны Изгнанников. Там он надеется заполучить Ножницы, и тогда Одноглазый, соединив Иглу, Наперсток и Ножницы, сумеет провести обряд возвращения Темной Девы в наш мир. Сосуд для ее сущности уже подобран и находится на борту летательного аппарата Слепцов.

Мы, по счастью, знаем, где хранится третий артефакт Хтоноса, и Губивец его, конечно же, не получит. Он покинет свой набитый хитроумной машинерией и смертоносным оружием корабль и вынужден будет передвигаться по Москве, как обычный живущий и смертный. С ним будет лишь несколько Слепцов, Сосуд и иерарх Хтоноса — Одноглазый.

И чтобы поставить в этом деле жирную и победную точку, я сам и Внутренний Круг, все Восемь Спиц, отправимся ему навстречу, где и соединимся с эрри Удбурдом, после чего нейтрализуем Одноглазого, уничтожим Слепцов и остановим Темную Деву. Это наш план на ближайшие двадцать четыре часа. Как говорил Первый Пастырь: «Hoc fac et vinces!» Сделай так — и ты победишь!

В зале заседаний Великого Круга вспыхнул свет. Пастыри — и Внутренний, и Внешний Круг, и Держащие Круг, и Стоящие-у-Круга — одобрительными аплодисментами поддержали эрри Орбиса Веруса.

И никто не обратил внимания на потонувший в этих аплодисментах одинокий крик кого-то из Стоящих-у-Круга:

— А куда делись марвелы семи членов Элатус Онис и тридцати Изгнанников? Куда?…

Улыбающийся эрри Орбис Верус вместе с так и промолчавшим все время, пока длилось заседание Великого Круга, эрри Арксом Стипесом двинулись к выходу. Восемь Спиц Внутреннего Круга поспешили за ними…

* * *

Громыко проснулся неожиданно рано. За окном стояла обычная для конца декабря темень. Сопела рядом жена, тикали часы, урчал в коридоре холодильник.

Бывший майор тихо выскользнул из-под одеяла, стараясь не топать, пробрался на темную кухню, ощупью нашел на плите кастрюлю с компотом и, бесшумно сняв крышку, напился прямо через край.

Что с ним происходило последние два дня, Николай Кузьмич решительно не понимал. Вроде на работе все отлично, буквально в четверг благодаря лично им, Громыко, разработанной операции, взяли широко известного в узких кругах «клюквенника» по кличке Гапон. Взяли чисто, с поличным, на краже иконы из хранилища при Сергиево-Посадской духовной семинарии. За это получили они всем «Светлояром» благословение от митрополита отца Серафима, а Общий отдел Патриархии выписал участникам операции очень приличную премию.

И дома все было хорошо, и здоровье, тьфу-тьфу-тьфу, не подводило бывшего опера…

Громыко сел на холодную табуретку, включил вделанный в форточку вентилятор, закурил. Светилась оранжевым сигарета, серые в полумраке дымные завитушки улетали в дрожащий вентиляторный круг, по ногам тянуло холодком, а нос улавливал запашок фруктовой гнили из мусорного ведра под мойкой.

«Ну что за натура у меня такая блядская! — неожиданно разозлился на себя Громыко. — Когда все плохо — так все и плохо! А как все хорошо — все равно все плохо! Тоска заедает… А съезжу-ка я к графу сегодня!»

От этой мысли у Николая Кузьмича разгладились суровые вертикальные морщины на лбу, а пальцы левой руки сами собой отбили по столешнице какой-то бравурный мотивчик: «Пам-па-ра-ра-рам!»

…В подземном жилище Торлецкого, несмотря на утренний ранний час, жизнь била ключом.

В лаборатории, которая теперь напоминала фантастические шевелящиеся джунгли, что-то булькало и шипело. Гудел компьютер, а новенький телевизор, установленный прямо в коридоре, бодренько вещал что-то про «Юкос», дело которого, слава богу, наконец-то завершилось, к великой радости всех честных и небогатых россиян.

И повсюду, буквально повсюду — по стенам, потолку, полу, по дверям, мебели и книгам — медленно ползали чудные создания, плод Митиных знаний, графской эрудиции и марвельных энергий, живущих в крови Федора Анатольевича Торлецкого.

Выглядели они поразительно: обычный садовый слизень, из спины которого на коротком толстом стебельке торчал яркий синий или желтый цветок анютиных глазок.

Множество этих покачивающихся желто-блакитных глазок глядели на Громыко со всех сторон, и выкатившийся навстречу Старый Гном с непомерно раздувшимся пузом деловито схряпал парочку слизней и утопал куда-то в глубины бункера.

Ему на смену из спальни вышел граф, страдальчески кривящий губы:

— Здравствуйте, Николай Кузьмич! Вообразите только — у меня в жилище экологическое бедствие!

— И тебе не хворать, Федор Анатольевич! Что за бедствие? И что это за ползающая ерунда тут у вас? Похоже на разбежавшуюся от садовника клумбу…

— Это глазастики. Название, как вы понимаете, придумал Дмитрий Карлович. Когда мы создавали опытный экземпляр, никто и предположить не мог, что они за неделю расплодятся в таком количестве! Гермафродизм этих моллюсков сыграл с нами злую шутку…

— А что они едят? — поинтересовался Громыко, оторвал одного слизня от стены, внимательно рассмотрел и хмыкнул — слизень как слизень, только с цветочком на спине…

— В том-то и дело, что все — плесень, растения, всякий органический мусор. А вдобавок, поскольку это симбионт, цветок потребляет лучистую энергию, преобразуя ее, как все растения, в энергию биологическую. Бороться с этими тварями совершенно бессмысленно, да и как? Мы пробовали просто собирать их, вручную, но они же везде — под мебелью, в каких-то щелях, трещинах. Хорошо еще, что они пришлись по вкусу нашему ежу, а иначе, боюсь, они уже и меня бы съели…

— Тут напалм нужен, — сдерживая улыбку, посоветовал Громыко.

— Книги жалко. И мебель, — на полном серьезе сокрушенно вздохнул граф.

— А вы сделайте им врага. Плотоядного слизня с травоядным уклоном! И будут они не спеша жрать друг друга, — выдал Громыко новый совет. Торлецкий оживился:

— Неплохая идея! Дмитрий Карлович говорил о чем-то подобном — для борьбы с биологическими объектами требуются другие биологические объекты… Кстати, Николай Кузьмич, не угодно ли чаю? Или, может быть, желаете чего покрепче? Впрочем, час весьма ранний… Да, простите мое любопытство, а что привело вас ко мне в столь неурочное время?

Громыко крякнул, поскреб свою кудлатую бороденку:

— От тебя, Федор Анатольевич, ничего не скроешь… Тревожусь я. Неспокойно на душе. Маятно. За Янку переживаю. Уехали они с Ильей в этот Среднемухинск… Ты своим внутренним зрением посмотри, как оно там… — отставной майор неопределенно покрутил рукой у себя над головой, — в астрале?

— Николай Кузьмич, уважаемый! Вы изрядно преувеличиваете мои скромные способности, — граф развел руками.

— Да ладно, Анатольич, не прибедняйся. Ты же того… Умеешь, короче… Чуешь! Вот и покрути носом там, в ненашем мире. Очень прошу!

— Ну, хорошо. Однако никаких результатов, Николай Кузьмич, я вам не гарантирую!

Торлецкий встал, прижался спиной к серому тесаному камню стены, предварительно отодрав с нее пяток слизней. Бойко топоча, тут же прибежал Старый Гном и шустро умял разноцветных гермафродитов-симбионтов.

Закрыв глаза, граф замер, и Громыко, глядя на него, тоже затаил дыхание.

Некоторое время ничего не происходило. В лаборатории что-то побулькивало и позвякивало, изредка с характерным чмоканьем падали на пол со стен и потолка слизни, и тут же раздавался ежиный топот и радостное чавканье.

Наконец Торлецкий открыл глаза, вспыхнувшие пронзительной зеленью куда как ярче обычного:

— Ваши предчувствия, Николай Кузьмич, оказались отнюдь не беспочвенными! Хм… Что-то действительно происходит. У меня сложилось впечатление, что все мы подобны неким насекомым, ползающим по крышке парового котла. Нам тепло, комфортно, уютно, и никто даже и не подозревает, что давление в котле достигло критических показателей и в любой момент может произойти взрыв!

— А этот «любой момент», как скоро он наступит? — облизнув губы, быстро спросил Громыко.

— Видите ли… Мне почему-то показалось, что это зависит вовсе не от котла. Что-то движется к нам, в Первопрестольную, движется с востока и скоро, буквально сегодня, будет здесь.

— Оно, это «что-то» связано с Яной, Ильей?

— Оно, Николай Кузьмич, связано в первую очередь с одним нашим общим знакомым…

— С Удбурдом, мать его? — Громыко скривился.

— Э-э-э… Но позвольте! Вы же должны были забыть всю эту историю! — Торлецкий удивленно выпучил глаза.

— А я и забыл, — кивнул бывший опер, — да только вот сегодня утром почему-то вспомнил… Неожиданно так! Словно в башке свет включили!

— Вот что, голубчик, — граф вынул из кармана черной вельветовой блузы телефон, — давайте-ка вызовем сюда Дмитрия Карловича и попробуем связаться с мадемуазель Яной и Ильей Александровичем…

— С ними связываться без толку, я пробовал. У Янки мобильник отключен, а Илюха «вне зоны действия сети»…

* * *

Когда это началось, Яна и сама не поняла. Она, прислонив согнутые колени к стенке, в позе эмбриона лежала на узкой кровати в своей каюте-камере и пыталась заснуть.

Неизвестность тревожила ее, и девушка хотела быть отдохнувшей, в хорошей физической форме на случай, как говорили у них в оперотделе, «обострения ситуации».

Витая между явью и сном, неожиданно Яна ощутила, как что-то или кто-то вторгается в ее внутреннее пространство, в ее сущность. Это было не похоже на приснопамятного кота Баюна. Тот проявлял себя лишь словами, звучащими в голове. Яна долгое время вообще думала, что это ее собственные мысли или, на худой конец, какие-нибудь галлюцинации.

Теперешнее вторжение носило совсем другой характер. Передать словами ощущения, испытываемые Яной, девушка не смогла бы. Наиболее близкие ассоциации у нее вызвал секс, но там, даже с самым ласковым и опытным любовником, все происходило гораздо грубее и проще.

«Что это? Кто ты?» — закрыв глаза, мысленно спросила Коваленкова, пытаясь представить себе наползающую на нее бесформенную массу в виде чего-то понятного и не страшного.

«Я — это ты. А ты — это я!» — ответ пришел далеким эхом, еле слышный, на грани понимания.

«Ты — женщина?» — снова спросила Яна.

«Я — это ты. Конечно, мы — женщины», — прошелестело сквозь мягкие коричневые пятна, возникающие перед внутренним взором девушки.

«Зачем ты здесь?»

«Я стану тобой, а ты — мной. Так суждено. Так будет хорошо. Не бойся!» — неведомый голос несколько окреп, теперь Яна разбирала слова без труда. А еще она уловила интонацию и поняла — с ней действительно говорит какая-то женщина.

«Я не хочу становиться кем бы то ни было! Я — это я!» — продолжила девушка бессловесный, немой диалог.

«Ты все поймешь потом… Смотри…» — прошептала неведомая Янина визави.

И сразу исчезли коричневые пятна. Яна увидела себя в удивительном храме. Золотая византийность православия соседствовала здесь с космической устремленностью готики, а причудливость барочных орнаментов дополнял искусный декор античных колонн и карнизов.

Мягкий витражный свет цветными пятнами отражался от витых семисвечников, играл на полированном камне капителей, дробился в золотых окладах и самоцветных каменьях темных икон. Почему-то вспомнились стихи Блока:

И голос был сладок,

И луч был тонок.

И только высоко,

У Царских Врат,

Причастный тайнам,

Плакал ребенок

О том, что никто

Не придет назад…

И едва только Яна услышала, почувствовала, прожила эти строчки, как в тишине зазвучал голос. Но это отнюдь не был голос ребенка. В загадочном полумраке самого эклектичного в мире храма мощно и звонко разлилось:

…Недавно гостила в чудесной стране.

Там плещутся рифы в янтарной волне.

В тенистых садах там застыли века.

И цвета фламинго плывут облака.

В холмах изумрудных сверкает река,

Как сказка прекрасна, как сон глубока,

И хочется ей до блестящей луны

Достать золотистою пеной волны.

Меня ты поймешь.

Лучше страны не найдешь!

Меня ты поймешь.

Лучше страны не найдешь!

«Я все-таки схожу с ума…» — отрешенно подумала Яна и вдруг поняла, что плачет. Неповторимый, удивительный агузаровский голос высек из Яниной души искры, и они обожгли девушку, затронув самые сокровенные струны ее сущности, ее «я».

Всхлипывая, как маленькая девочка, Яна свернулась калачиком и вскоре уснула. И еще засыпая, она знала — та, что приходила к ней, сделала подарок: на этот раз ни сны, ни тревожные мысли Яне не помешают…

…«Леталка» снижалась. Яна поняла это, ощутив, как у нее закладывает уши. В какой-то момент воздушное судно настолько ускорилось, что тело девушки буквально потеряло вес, в ногах начало покалывать, а к горлу подкатило.

Впрочем, минуты через три-четыре «леталка» замерла, и все неприятные ощущения прекратились. Яна села на кровати, кое-как привела в порядок волосы, и тут бесшумно открылась дверь.

На пороге каюты возникли улыбающийся Рыков в темной кожаной куртке, знакомый Яне стюард в строгом пальто и все тот же худощавый молчун с зажмуренными глазами, задрапированный в покрывало.

— Здравствуйте, дорогая Яночка, — депутат прямо-таки искрился положительными эмоциями. Его бритая голова покрылась едва заметной темной щетиной, от чего он стал похож на солдата-первогодка.

— Зд-р-вей-в-дали! — хмыкнула Коваленкова и сложила руки на груди, демонстративно поджав губы.

— Вот и подошло к концу наше увлекательное путешествие, — не обращая внимания на подчеркнуто суровый вид девушки, Рыков вошел в каюту, тронул Яну за локоть: — Сейчас мы покинем нашего небесного орла и поедем кататься на машине…

— П-послушайте! — Коваленкова резко повернулась к Рыкову. — Во-первых — я никуда с вами не поеду! Во-вторых, вы удерживаете меня здесь незаконно, в третьих…

Не закончив своей гневной тирады, она так и застыла с открытым ртом, поперхнувшись словами, и ее большие синие глаза расширились от ужаса. Яна увидела, как узкие бледные губы молчаливого спутника Рыкова приоткрылись, и оттуда на девушку уставился настоящий, живой человеческий глаз!

— Ну, вот видите, не нужно волноваться! — усмехнулся хозяин воздушного судна. — С Константином, это мой референт и ординарец в одном флаконе, ха-ха, вы уже знакомы, а это… — Рыков кивнул на худого монстра с глазом во рту: — Наш друг. Не пугайтесь его необычной внешности — у каждого свои недостатки.

— У меня нет недоштатков, Губивец! — прошипел правый глаз Лиха, и Яна, ойкнув, зажала ладошкой рот. Ей пришлось до крови прикусить губу, чтобы не потерять сознание. Глаз во рту — это еще куда ни шло, а вот когда под веками оказываются зубы и красный острый язычок…

Стюард-ординарец Константин протянул Яне ее куртку, а когда девушка оделась, неожиданно застегнул на правом запястье наручник. Второй браслет оказался защелкнут на его руке.

— Таким образом Костя, который будет сопровождать вас, Яночка, сможет угадать любое ваше желание, даже не высказанное вслух! — вновь расплылся в улыбке Рыков. Яна в ответ стиснула зубы, отвернувшись.

Через мгновение депутат посерьезнел и скомандовал в крохотный микрофон, торчащий из-за воротника куртки:

— Дехтярь! Встречайте нас в Мамонтовке, возле моста через Учу. Нас четверо, машину подбери сам, но мы должны уместиться в ней максимально просторно. Все, через полчаса будем на месте…

Шагая рядом с рослым Константином по коридору «леталки», Яна смотрела в широкую спину впереди идущего Рыкова, и в душе ее росла твердая уверенность — недалек тот час, когда она с наслаждением врежет по его притворно-слащавой физиономии…

* * *

Раскуроченный «Троллер» с выбитыми стеклами застыл на обочине Горьковского шоссе перед мостом через железную дорогу. Впереди, в сером мареве наступающего дня, сплошной желтой полосой светились огни Московской кольцевой дороги.

Илья, привалившись к желтому капоту джипа, курил третью сигарету подряд, невидяще глядя себе под ноги на грязный асфальт.

Удбурд бросил его, едва только надсадно воющая машина выскочила из мутной каши иного измерения и заглохла. У «Троллера» банально кончилось горючее, и коварный Пастырь, подхватив мешок с марвелами, добытыми у погибших коллег, не говоря ни слова, растворился в рассветных сумерках.

Клятвопреступление с древнейших времен почиталось одним из самых тяжких грехов, но это у людей, а Пастыри, эти владыки мира, видимо, привыкли плевать на мораль живущих и смертных. Удбурд попросту обманул, наколол, надул, облапошил Илью, использовав его в своих целях, а когда человек стал ему бесполезен — Пастырь бросил его и занялся своими делами.

«У Британии нет постоянных союзников, есть лишь постоянные интересы! — пришло Илье на ум высказывание лорда Пальмерстона. — Н-да, недаром эти Пастыри выбрали своей вотчиной туманный Альбион».

Илья выплюнул окурок и устало прикрыл глаза. Мимо мчались машины, от «Троллера» пахло разогретым железом и жидкостью для обмывания стекол.

Злость, возбуждение, страх, обида, бессилие, надежда — все чувства ушли, осталась апатия. Тяжелая, душная, беспросветная…

В кармане требовательно пикнул телефон, сигнализируя, что батарея разряжена. Илья достал серебристый аппаратик, хотел выключить, чтобы не дергаться через каждые три минуты на этот резкий «пи-и-и-к!» — телефон в таком режиме «жил» как минимум полчаса, исправно напоминая владельцу о необходимости включить подзарядку.

Но перед тем, как отключить мобильник, Илья безо всяких мыслей и ожиданий выбрал из списка своих абонентов номер Яны и нажал кнопку вызова.

Он звонил ей и до этого, звонил постоянно. Но в приволжских лесах то не было сети, то равнодушный холодный голос в трубке сообщал, что «…аппарат абонента выключен…».

Прижав телефон к уху, Илья терпеливо подождал, пока его хитроумная электронная начинка наберет все нужные циферки. В трубке стояла космическая тишина, потом зашуршали где-то, чуть ли не в черных дырах, какие-то неведомые существа, рисовавшиеся в воображении то в виде крысы Шушеры, то в образе некой мифической Шишиги…

— У-у-у-у! У-у-у-у! У-у-у-у! — неожиданно Янин телефон отозвался длинными гудками. Илья мгновенно вынырнул из полусонного состояния, ладони вспотели, голова закружилась от невероятной удачи: телефон Коваленковой работал!

— Алло! — отчетливо прозвенел Янин голос. На заднем плане Илья услышал предостерегающий возглас, а девушка уже тараторила в трубку с такой скоростью, что все слова слились в одно:

— Иль-пзвн-Гр-мык-он-вк-урсе-вс-го!!

Связь прервалась, и тут же привычный безжизненный голос торжествующе оповестил обескураженного Илью, что «…выключен или находится вне зоны действия сети».

— А вот хреном тебе по всей роже! — крикнул Илья в трубку и еле удержался, чтобы не шваркнуть ее об асфальт…

* * *

Яна ожидала всего. Что «леталка» окажется самолетом, вертолетом, каким-нибудь супердорогим и сверхнавороченным частным реактивным лайнером.

Но реальность потрясла и буквально ошеломила девушку. Гигантский дирижабль, аспидно-черным левиафаном повисший над спустившимися из его чрева людьми, был настолько фантастичным, настолько нереальным, что Коваленкова изо всех сил вонзила ногти в ладони и, лишь ощутив боль, окончательно поверила, что это не сон.

Теперь ей стали понятны границы финансовой мощи и влияния, в которых действовал Рыков. Точнее, она поняла, что для этого человека никаких границ нет. Вообще.

И Яне стало по-настоящему страшно…

Неведомый девушке Дехтярь сработал оперативно, прислав шикарный черный лимузин метров десять длиной и два затюнингованных до полной неузнаваемости «Хаммера» охраны. Каждый из автомобилей стоил, по понятиям Яны, целое состояние, и она лишний раз убедилась, что Рыков никакой не придурок, а, наоборот, человек серьезный и дела у него тоже весьма серьезные.

Вот только каким боком к этим делам относится она, Яна Коваленкова?

Сойдя с платформы, опустившей их с небес на землю, вся четверка двинулась к поблескивающему полировкой и никелем лимузину. Яна по дороге обернулась — огромная черная туша «леталки» бесшумно исчезала в серых облаках…

Охранник в безукоризненном костюме, профессионально глядя куда-то в сторону, открыл перед Рыковым дверцу, и вся компания забралась в салон лимузина. Яну Константин усадил на большущий бархатный диван, сам пристроился рядом.

— Ну, поехали! — Рыков подмигнул девушке и обратился к завернутому в покрывало монстру: — Где там наши Ножницы-то?

— Не раш-шлабляйша раньше времени, Губивец! Нам нужно попашть к шеркви Федора Штудита. Там тайник, там Нош-шницы! — прошипел тот, и Коваленкова вновь содрогнулась от зрелища говорящего глаза.

Кортеж помчался по утренней Ярославке, бесцеремонно распугивая попутные и встречные машины огнем мигалок. Там, где возникали пробки, — жители Подмосковья ехали на работу в столицу, и заторов хватало — «Хаммеры» и лимузин выезжали на встречную, буквально сталкивая с дороги другие автомобили.

Прикрыв глаза — а на что тут смотреть? — Яна попыталась сконцентрироваться, собраться, как перед выступлениями на бревне, самом трудном из гимнастических снарядов. Чтобы сделать все правильно и чисто, нужно просто стать пустой и естественной, выдув из себя все проблемы, мысли, ненужные переживания. Есть цель, и есть путь. Все прочее — не имеет значения…

Для такой вот медитации Коваленкова всегда использовала один простой, но верный способ, подсказанный ей еще в детстве первым тренером, Лией Гургеновной. Нужно вообразить блюдце с водой, по поверхности которой плавают лепестки цветов. Розовые, красные, синие, желтые… А потом мысленно сдувать их, представляя, что с каждым сдутым лепестком улетают прочь твои тревоги и заботы. Когда в блюдце останется только вода — все, можно идти на помост и побеждать…

Волшебное блюдце всегда, всю жизнь помогало Яне, но сейчас она никак не могла сосредоточиться. Через некоторое время девушка поняла — все дело в той самой гостье, в чужой сущности, что проникала в Янино сознание. Подобных попыток больше не повторялось, но явственно чувствовалось — ее не оставили в покое, та, другая, находится рядом, совсем-совсем рядом. И ждет чего-то…

По ощущениям это напоминало осу, вдруг севшую на плечо. Яна хорошо знала, как это бывает: пляж, лето, жара — и острые неприятные лапки, царапающие твою кожу.

Осы никогда не жалят первыми. Нужно просто посидеть без движения, подождать несколько секунд — и желто-черный хищник, «летающий волк», загудев жесткими крыльями, взмоет в воздух и умчится прочь. Но как же трудно высидеть эти секунды, чувствуя, как оса ползает по тебе!

«Кышь! — про себя сказала Яна той, что приходила к ней накануне. — Брысь! Улетай!»

Ответом ей была тишина…

…Миновав пересечение с МКАД, передовой «Хаммер» сбросил скорость, и началось изматывающее петляние по каким-то улочкам, переулкам, проездам и тупичкам. Водители, работающие у Рыкова, Москву знали блестяще и двигались к намеченной цели, избегая запруженных машинами крупных улиц и перекрестков.

Яна вертела головой, пытаясь понять, куда они едут. Слова «церковь Федора Студита» ей ничего не говорили, а запомнить дорогу на всякий случай было не лишним — в девушке, несмотря на все потрясения, все же жила уверенность, что ей удастся выпутаться из этой передряги.

Сориентироваться Яна смогла лишь к концу их пути, когда кортеж проскочил Садовое кольцо возле метро «Баррикадная» и втянулся в узкие переулки за Большой Никитской улицей. Спустя несколько минут девушке удалось разглядеть табличку на доме: «Мерзляковский пер. д. 2», и тут худой спутник Рыкова проговорил обеими глазами сразу:

— З-шдесь!

Они вышли из лимузина, а Яна и Константин остались. Сквозь тонированное стекло девушка видела, как стоящий к ней спиной худой ротоглазый человек что-то объясняет серьезному Рыкову, указывая рукой на старинную церковь, чьи купола виднелись меж голых тополиных ветвей чуть в стороне, в теснине между домами.

Потом Рыков ушел, а худой замер возле машины. Константин тем временем включил телевизор, вмонтированный в откидную панель красного дерева, закрывающую бар.

Пощелкав каналы, Янин страж нашел новости и откинулся на спинку дивана.

Улыбчивая дикторша щебетала что-то про удвоение ВВП, инфляцию, которая в уходящем году была меньше, чем в предыдущем, цитировала премьер-министра, чьи радужные прогнозы на год грядущий вызывали откровенную зевоту свой нереальностью.

Потом показали сюжет про подготовку столицы к Новому году. Елки, елки, елки — повсюду. На площадях, в скверах, во дворах. Увешанные разноцветными гирляндами, шарами и бутафорскими конфетами величиной с бочонок, они напомнили Яне театральные декорации, когда все очень большое, очень яркое, внушительное — и ненастоящее…

В конце выпуска прошло сообщение о совместных учениях Военно-воздушных сил России и НАТО в рамках партнерства против террористической угрозы.

— Для участия в маневрах в Россию были переброшены несколько новейших истребителей-бомбардировщиков F-22 «Раптор», созданных с применением технологии «стелс». В ходе учений отрабатывалась ситуация с захватом террористами нескольких таких самолетов, способных нанести ракетно-бомбовый удар по правительственным зданиям, промышленным объектам, атомным электростанциям и жилым кварталам.

Благодаря высокопрофессиональным действиям российских военных все учебные цели были сбиты. Командование авиационных и противовоздушных частей НАТО высоко оценило работу своих российских коллег…

— Ха, учебные цели! — рассмеялся Константин и выключил телевизор. — Мы шесть штук этих «Рапторов» завалили, а они вон как все повернули…

— Вы сбили шесть натовских истребителей? — вытаращилась Яна.

— А вы, девушка, думаете, что в бирюльки играемся? — посерьезнел Константин. — Вы, наверное, не поняли… Сергей Павлович, он… В общем, скоро все сами узнаете!

Дверь лимузина распахнулась. Рыков вместе со своим жутким не то партнером, не то советником, Яна так и не разобралась, сели в салон, и по растерянному лицу депутата девушка поняла — что-то не так!

— Ну ты же должен их чувствовать! — наседал Рыков на худого. Тот шипел в ответ:

— Не вше так прош-што, Губивец! Ношницы окутаны шаваном — штобы враг не учуял… И я их тош-ше не чую.

— Я все верно сделал. Третий камень от входа в храм, за занавесом. За камнем ниша. А там… Там жвачка валяется, пахнет. Мятным вкусом без сахара, мать ее, — Рыков скрипнул зубами: — А что еще в нише было? Тайник-то большой…

— Утварь вш-шакая шерковная, иконы. В лихое время прятали от лихих шеловеков! А Ношницы так, довешком лешали, они ше шолотые…

Бывшей оперативнице хватило нескольких секунд, чтобы восстановить из услышанного разговора всю картину произошедшего, и еще несколько секунд — чтобы найти выход, который устроил бы ее.

— Я могу вам помочь, — заявила девушка, скрестив на всякий случай пальцы, — если кража была из церкви, а это ведь так?…

Рыков хмуро кивнул.

— …То я знаю людей, специализирующихся на раскрытии преступлений такого рода.

— Яночка, только не надо пытаться сыграть со мной в жмурки, — отрывисто сказал, почти что пролаял Рыков. — Если вы вздумаете меня обмануть — я вас не просто убью. Я вас раздавлю. Катком. Для асфальта.

— Мне нужен мой телефон, — стараясь, чтобы голос не дрожал, проговорила Яна, не глядя на Рыкова.

— Может быть, вам еще нужен ключ от наручников и автомат? — ехидно оскалился депутат.

— Хорошо… — равнодушно пожала плечами Яна, — поскольку позвонить спецу по клюквенникам я не могу, все отменяется…

— Дай ей вше, што она хошет, Губивец! — прошелестел Одноглазый. — Она помошет нам, я шнаю!

Получив свою зеркальную «раскладушку», Яна набрала Громыко:

— Ник-кузич, не удивляйся и не спрашивай ничего. Дело есть. Нужно найти одну штуковину и поменять ее… на меня поменять. Через час у Сашки тебя будет ждать бритый такой человек, с газетой «Гей, славяне!» в руках. Он все объяснит…

И нажала кнопку отключения.

— Ты что себе позволяешь, шалава… — начал возмущенный Рыков, пытаясь выхватить телефон из Яниных рук.

— Успокойся, де-пу-тат, — раздельно проговорила Яна и, насладившись своей маленькой победой, добавила: — Хочешь свои «ношницы» — придется делать так, как скажу я. Договорились?

Рыков глянул на внимательно наблюдавшего за девушкой Одноглазого, опустил панель, отделяющую салон от водителя, и лишенным эмоций голосом сказал:

— Дехтярь! Готовься — надо будет побриться и съездить перетереть с одним типом. На все про все — час! Так что давай ускоряться…

— С-ам-то и-сп-гался? Эх-ты… — пропела в своей обычной манере Яна.

— А Сашка — это кто? — поинтересовался молчавший все время Константин.

— Эт-то-п-мят-ник т-кой! Не-р-укот-вор-ный! — Яна улыбнулась. — А г-зетку об-щес-тво геев из-да-ет!

И тут телефон в ее руке заиграл «Танец феи драже» — это звонил Илья…

* * *

Стараясь не смотреть на хмурящегося Торлецкого, Илья рассказывал ему и Мите все, что произошло с ним за прошедшие сутки. Громыко отсутствовал — отправился на встречу с «лысым пидором», как он окрестил своего визави.

Закончив говорить, Илья уставился в пол. Граф подошел к нему и тихо сказал:

— Я не держу на вас зла, Илья Александрович. Вы преизрядно хлебнули лиха и показали себя мужественным и благородным человеком. Простите же и вы меня за излишнюю горячность.

Илья поднял на Торлецкого глаза, встал со стула. Некоторое время недавние дуэлянты молчали, потом, не сговариваясь, протянули друг другу руки.

— Вот и славно, — подытожил граф, — когда приходит беда, надобно отбросить старые обиды. Яночка в лапах каких-то ужасных людей, вдобавок связанных с древними и темными силами. Надеюсь, Николай Кузьмич сумеет отыскать похищенные вещи, и мы вернем вашу невесту…

— Да она мне еще не невеста… — покраснев, выдавил Илья.

— Поверьте моему колоссальному жизненному опыту, — улыбнулся граф, — брачные союзы ведь заключаются на небесах. Так что все уже предопределено свыше!..

…Громыко вернулся под вечер, злой, голодный и веселый. Илья все время, пока начальник «Светлояра» отсутствовал, места себе не находил, и в конце концов Торлецкий напоил его успокоительным и уложил спать.

— Ну, граждане дорогие, доложу я вам, и каша заварилась вокруг Янки! — уплетая быстренько сваренные Митей пельмени, рассказывал с набитым ртом бывший майор. — Во-первых, на встречу явился не тот… ну, не Рыков. Янка его засветить мне хотела, когда сказала, что придет бритый. А газетку гейскую придумала, чтобы заставить этого Рыкова понервничать. Нервничающий переговорщик может проколоться и не заметить. Она молодчинка, правильно все сделала… Только раскусили ее…

Пришел бритый, пришел, но! Свежевыбритый, весь в порезах, и башка незагорелая, белесая. Короче, сам этот депутат идти очканул, барбоса прислал вместо себя. Я ему: «Что за вещи ищем?» Он мне: «Ну, там какие-то иконы были, барахлишко церковное…»

Не, ну как с такими работать? «Барахлишко»… Тьфу! Пришлось объяснять ему популярно, что мне полный перечень вещей нужен, желательно — профессиональный, с оценками антикваров. Два часа на это ушло, два! Барахла там и впрямь полно — паникадило, три чаши, кресты наперсные, все золотое, с камнями. Плюс — цепочки, перстни, ножницы какие-то, тоже золотые. И икона. Из-за нее, я так понимаю, весь сыр-бор и разгорелся. Доска пятнадцатого века, «Богоматерь Умиления Пустоозерская». Редкая вещь, считалась пропавшей или даже погибшей в безбожные тридцатые годы.

Я барбосу этому говорю: «Давай, связывай меня с боссом!» Тот — ни в какую. Еле дожал. Берет трубу Рыков. Я ему первым делом кричу: «Если с Янкиной головы хоть волос — найду и грохну!» Он мне: «С босотой так базарить будешь, ментяра!» Ого! Понимаю — наш клиент. Из бандюков. Ладно, проехали. Говорю ему: «Найду икону, не бздэнь! Больно редкая и приметная доска». А он: «Мне все вещи нужны — и чаши, и кадило. И ножницы!» Во жлоб! У самого денег — удавиться, а за рыжье повелся. Ну ладно, договорились мы с ним, барбос покоцанный контактный телефон оставил — и слился. А я по барыгам сразу метнулся, удочки закинул, агентуру поднял. И так мне подфартило с ходу — сам не ожидал! Икону нашу и остальное барахлишко хапнул некто Бурогоз, он же гражданин Буро Эммануил Эдуардович. Клюквенник старый, тертый, из послевоенных сук. На тайник, в котором Богоматерь лежала, он случайно вышел. Нарыл его наводчик в архиве письмишко расстрелянного большевиками батюшки, в котором тот намеками да ребусами всякими сообщает, где заныкал ценности из церкви, в которой служил.

Бурогоз как глянул, какое ему счастье привалило, — сразу дернул к Попятке… Это оценщик известный, Попятный Александр Николаевич. Ну, и как у них водится, двуликий Анус — краденое скупает по-тихому. Перетерли они, и Бурогоз скинул свою добычу по мизеру — пятнаху всего взял. Попятка — он ушлый, бегунов своих в черном теле держит. Клюквенникам в воровской среде ни почета, ни уважения, чуть что — отпетушат, опустят.

Я Попятку за хибоз вздернул — он и лапки задрал, мол, я — не я, лошадь не моя, а икону ту знаю, оценивал, но не более того, потому как она — собственность известного предпринимателя, мецената и любителя старины Бориса Калачова… Ну, тут просто Гоголь, немая сцена.

— Подождите, Николай Кузьмич, — перебил Громыко Митя, — Борис Калачов — это что, Мишгановский брат, который бандит и авторитет?

— Именно, Митька! То есть — пропала икона, у Калача теперь не выцарапать. Они, бандюганы, нынче в верующие подались, на храмы жертвуют, всенощные выстаивают…

Ну, думаю, надо хоть остальное вернуть. Беру я этого хлыща барыжного за горло, натурально, рукой беру и спрашиваю ласково: «А скажи мне, плесень, где все остальное барахлишко, что тебе Бурогоз притаранил?»

В общем, готов он рыжье все уступить за чисто символическую сумму, по дружбе. А икона — тютю. Я звоню Рыкову, и тут выясняется странная штуковина: икона ему без надобности, ему как раз утварь эта нужна!

Короче, нужны деньги. Тысяч двадцать зеленых. Наликом…

— А евро подойдет? — в дверях стоял заспанный Илья — под глазами круги, волосы взлохмачены.

— О, Илюха! — Громыко жестом указал на свободный стул. — Машину твою мои ребята к нам на стоянку доставили. Не понимаю, как ты на ней вообще до Москвы доехал…

— Я не доехал. Меня доставил Удбурд, а потом бросил, сволочь, — тихо пробормотал Илья. — Но это все потом… Так евро подойдет?

Удивленный Громыко кивнул:

— Евро, думаю, подойдет. Как только возьмем у Попятки вещи из тайника — можно будет забивать стрелу с Рыковым. Илья, да присаживайся, чайку попей…

— Некогда чаи распивать! — твердо сказал Привалов. — За деньгами надо ехать. Я чувствую — нельзя медлить. Что-то готовится. Что-то очень нехорошее…

* * *

Весь день Яна провела взаперти. Из Мерзляковского переулка кортеж Рыкова отправился на запад Москвы и где-то в районе Щукино нырнул в подземный гараж у подножия стеклянной башни, свечой вздымающейся в небо.

Три поста охраны, десяток суровых секьюрити, лифт, открывающийся личным электромагнитным ключом — по всем этим признакам Яна поняла, что находится в цитадели Рыкова, в его логове.

Константин в сопровождении троих шкафообразных бойцов доставил Коваленкову до дверей, как он выразился, «личных вип-апартаментов», где отстегнул наручник, буквально втолкнул девушку в комнату и запер стальную блестящую дверь у нее за спиной.

Апартаменты и впрямь оказались шикарными. Как там в детском михалковском стишке?

Входишь — чисто и светло,

Всюду мрамор и стекло…

Помимо мрамора и стекла в наличии был матовый серебристый металл, тонированный бук и медные стеновые панели. В дизайне комнаты стиль хай-тек удачно сочетался с олд-техно, символизируя связь времен.

Светильники, кресла, письменный стол, свисающая с потолка на тросиках плазменная панель, DVD, кондиционер, куча глянцевых журналов на низеньком столике-призме возле кожаного дивана.

Вип-апартаменты, в которые поместили Яну, имели лишь один недостаток — в них не было окна…

…Ох, и долог день до вечера, коли делать нечего! Пролистав все журналы, Яна попыталась посмотреть телевизор, но то ли антенна оказалась отключенной, то ли девушка не разобралась с управлением этим чудом телевизионной техники.

В общем, единственным развлечением в ее новом узилище оказался обед, принесенный все тем же Константином. В отличие от спартанского меню на борту дирижабля, здесь кормили «по-богатому», что называется, от щедрот.

Суп с морепродуктами, о названиях которых Яна и не догадывалась, салат с тигровыми креветками, телячья вырезка в грибном соусе, фрукты, минеральная вода, пирожные, словом — прощай, талия!

Отобедав, девушка с ногами забралась на диван, накрылась пледом и закрыла глаза. После того как ей удалось связаться с Громыко, Яна несколько расслабилась. Ее бывший начальник хоть и был типичным грубоватым ментом, сыскарем от Бога, но своих не бросал никогда.

Успокаивало и то, что теперь Илья в курсе, что с ней и где она. Конечно, у него нет таких возможностей и связей, как у Громыко.

Илья… Яна представила его лицо, улыбку, глаза… Всю жизнь она ждала если не принца на белом «Мерседесе», то, по крайней мере, настоящего мужика — умного, сильного, решительного и верного. И когда Привалов начал ухаживать за ней, Яна сперва решила, что он будет очередным ее проходящим увлечением — не более того.

Но все вышло по-другому. Илья оказался своим. Настолько своим, что девушке иногда казалось, что она знает его всю жизнь. Он понимал Яну так, как не понимал ее еще никто в жизни. А когда есть понимание, все остальное — уже дело техники…

Лицо Ильи, стоявшее перед глазами Яны, вдруг подернулось сеточкой морщин, поплыло, зарябило… А потом из этой разноцветной ряби выплыло лицо совсем другого мужчины. Крепкий подбородок, решительный рот, сильный взгляд умных, располагающих к себе, но в то же время жестких глаз.

Вместо Ильи на Яну смотрел сейчас Сергей Рыков, и девушка ощутила, как оса на ее плече шевельнула колючими лапками…

«…Не бойся, девочка! Все будет хорошо. Посмотри — он же создан для тебя. Именно такого ты и хотела — сильного, настоящего, разве не так? Он знает, чего он хочет. Он всегда добивается своей цели. Он — победитель! Что может быть слаще для женщины, чем осознание того, что твой мужчина — самый лучший, самый первый?»

«Ты опять пришла…» — у Яны не было сил сопротивляться. В этот раз чужая сущность властно и стремительно вошла в ее сознание и теперь вовсю хозяйничала там, подчиняя девушку своей власти.

«Я — это ты! Мы — одно целое, пойми», — неведомый голос обволакивал, лишал воли. Яна стиснула зубы, пытаясь противиться, но сил не было. Наоборот, хотелось слушать и слушать льющиеся из ниоткуда слова, ощущать идущее от них приятное, ласковое тепло и растворяться в нем, подобно тому, как маленький ребенок, младенец, растворяется в нежном голосе матери, поющей ему колыбельную…

Глава последняя

Илья, сидя на заднем сиденье громыковской служебной «Ауди», разглядывал золото, выкупленное начальником «Светлояра» у хитроумного барыги.

Назначение этих официально именуемых предметами культа вещей для неверующего Ильи было загадкой. Три золотые миски, покрытые узорами, золотая коробочка на цепочке, вся в фигурных дырочках, украшенная блескучими камешками. Несколько грубых тяжелых перстней, похожих на бутафорские украшения пиратов из детских фильмов. Небольшие золотые ножницы без колец для пальцев — две половинки, напоминающие коряво сделанные неудобные ножи, соединены между собой посредине кожаным колечком. Здоровенная цепь из странного бело-желтого металла, такой хорошо от хулиганов отбиваться. Крест с полустертым распятием…

«И на это барахло Рыков готов менять живого человека? Да он и в самом деле шизик. Или наркоман. Или и то, и другое… Эх, жаль, я ему тогда мало врезал!» — Илья скрипнул зубами от злости и посмотрел на Громыко, расхаживающего по тротуару рядом с машиной и оживленно говорящего по телефону.

Оставив графа и Митю в бункере, они полтора часа назад выехали к Попятке, и теперь, заполучив вещи из тайника, Громыко уже минут двадцать как договаривался с Рыковым о встрече и обмене золота на Яну.

— Фу-у-ух, ну и запарил же он меня! Тот еще крюк… Так руки выкручивает — хрен при своих останешься! — Громыко плюхнулся на сиденье, завел «Ауди» и уверенно воткнул машину в поток автомобилей, мчавшийся по Садовому кольцу.

Встречу Рыков назначил в странном и вроде бы очень неудобном месте. Огромная, занимающая целый квартал сталинка в самом начале Тверской, неподалеку от Центрального телеграфа, мало подходила для столь деликатного действа, как выкуп заложника. Но у бритоголового депутата, видимо, имелись свои резоны.

— Стрела забита на двадцать два нуль-нуль. Заедем со двора, найдем третий подъезд, код — 34529, и там, в холле, будем ждать. Консьержку он каким-то образом нейтрализует… Их будет трое, и Яна четвертой, — Громыко скривился. — Неудобно, конечно, даже тупо, но выбирать не приходится. Он, падла, все упирал на то, что поскольку Яна у него, он и заказывает музыку.

— Они уже там будут в это время? Может, этот Рыков живет в том доме? — спросил Илья.

— Хрен поймешь. Он сказал: «Мы придем своим ходом», но вряд ли это его место обитания. Рыков хоть и шизик, но мужик тертый, это чувствуется… А если учесть все, что ты мне рассказал про операцию «Черный снег», про дирижабль этот, то и вообще — круче гималайских вершин. Никак не пойму — зачем ему Янка?

— Да просто приглянулась шизанутому олигарху симпатичная девушка. — Илья ударил себя кулаком по колену: — Тварь, бля! Поневоле большевиков зауважаешь — они таких, как Рыков, быстро к ногтю прижали…

— У большевиков своих Рыковых хватало, — усмехнулся Громыко. — А насчет симпатичной девушки… Вряд ли все так просто. Чую я, что наш корефан Удбурд не зря в этом деле поучаствовал. Эх, нам бы прикрытие какое-никакое! Я графа вызвал, он на месте раньше всех будет, но один в поле не воин, даже если он и бессмертный, как Кощей. Жалко — моих парней из «Светлояра» нельзя задействовать. Слишком скользкая операция, слишком многое придется объяснять… Ну все, Илюха! Прибыли — вот этот дом…

* * *

Без пяти минут девять Рыков, Константин и Дехтярь, скрывавший свой свежепобритый череп под вязаной шапочкой, вошли в комнату, отведенную Яне. Девушка сидела на диване, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Полуприкрытые глаза, расслабленное выражение лица.

Сергей наклонился к ней и услышал, как сухие губы шепчут:

Я зеркало, я — пламя свеч.

Я знаю все. Я — память мира.

Не сотвори себе кумира.

Не бойся гнев его навлечь…

Выпрямившись, Рыков кивнул:

— Пора!

Константин и Дехтярь, заботливо поддерживая находящуюся в трансе Яну, помогли ей подняться и, словно слепую, под руки повели следом за шагающим по коридору Сергеем.

«Мать, отзовись, ответь — все ли я делаю правильно? Я никогда не задавал тебе вопросов, но сейчас скажи — куда ушел Одноглазый? Эта девочка — зачем она? Что будет? Что?» — Рыков уже не первый раз вопрошал свою неведомую покровительницу, но молчание было ему ответом, и Сергею становилось страшно и одиноко…

Спустившись на лифте в подвал башни, принадлежащей в числе еще нескольких московских зданий империи Рыкова, они оказались в светлом просторном туннеле. Пузатый электромобиль — шесть сидений, стеклянная крыша, маленькие колеса — уже ждал их. Константин забрался за руль, Рыков и Дехтярь сели по бокам от по-прежнему шепчущей неизвестно чьи стихи девушки, и машина помчалась по скупо освещенной синими лампами подземной дороге к центру столицы.

«Сынок! Прости, что оставила тебя ненадолго, так было надо. Поверь, скоро, очень скоро мы с тобой будем вместе — и уже навсегда!» — Голос Матери раздался в голове Рыкова неожиданно, и он вздрогнул, на что мгновенно среагировал верный Дехтярь:

— Что такое, Сергей Павлович?

— Все нормально, печень чего-то кольнуло, — отмахнулся Сергей и закрыл глаза — ехать предстояло еще не менее двадцати минут.

Мать заговорила вновь. Голос ее почему-то показался Рыкову несколько изменившимся. Он прислушался — и понял, что в нем проскальзывают знакомые нотки — Мать слегка сглатывала гласные и говорила чуть быстрее обычного: «С-нок! Не-з-будь: вот-кни Иг-лу в одежду д-вушки, н-день Н-персток ей на п-лец и к-ак т-лько Н-жницы б-дут у т-бя, п-сть Одн-глазый от-стрижет пр-дь в-лос! И т-гда…»

«Что — „тогда“»?

«Т-гда я ст-ну ж-вой!»

«Яна превратится в тебя?!» — ошалело спросил Сергей.

«Мы ста-нем одной с-щностью, с-нок… И м-оя с-ла ст-нет тв-ей…» — прошелестел голос Матери, и она замолчала…

…Электромобиль остановился у красной железной двери, выделяющейся на сером бетоне тоннельной стены. Впереди, в мертвом свете ламп, угадывалась развилка. Там подземная дорога раздваивалась, ведя к Кремлю и Лубянке. Этот проложенный еще в тридцатые годы руками заключенных путь, связывающий несколько зданий в разных точках столицы, нынешние власти не использовали, и Рыкову стоило больших трудов и денег, чтобы привести его в порядок.

Выбравшись из машины, Сергей отпер дверь, пропустил вперед Дехтяря и Константина, ведущих Яну, вошел следом за ними, очутившись в подвале бывшего «номенклатурного» дома на Тверской улице. Оставалось лишь подняться по лестнице, выйти в холл, получить Ножницы — и свершить то, ради чего он, Сергей Рыков, жил все эти годы.

Часы показывали без пяти минут десять…

* * *

Федор Анатольевич Торлецкий сидел на ступеньках лестницы второго этажа и, закрыв глаза, вслушивался во тьму, царившую вокруг него. Пальцы графа сжимали пистолет-пулемет ПП-91 «Кедр», недавно приобретенный у подпольно приторговывающего оружием начальника армейских складов в Балашихе, но Торлецкий сейчас больше надеялся не на смертоносное железо, а на свою нечеловеческую способность чувствовать опасность.

До встречи с похитителями Яны оставалось минут десять, и пока вокруг стояла тишина. Тишина, разумеется, в астральном, иномировом смысле этого слова. Москва же жила в своем обычном ритме — в квартирах громадного дома ходили, разговаривали, ругались, ели, смотрели телевизор, сидели за компьютерами, занимались любовью, наконец, просто спали сотни жильцов. По широкой Тверской проносились машины, тротуары заполняли, несмотря на вечерний час, толпы прохожих. Густой снегопад не мешал представительницам древнейшей профессии, заголив ноги, фланировать у кромки проезжей части, а опекающие их милиционеры и вовсе сидели в припаркованной возле дома, в котором находился Торлецкий, машине, и непогода их совершенно не беспокоила.

Граф всего на несколько секунд отвлекся от созерцания тонкого мира, подумав о неисповедимых путях судьбы, сведших вместе таких разных людей, как Громыко, Илья, Яна, и слишком поздно уловил появление чужака.

Марвельные силы, живущие в организме Торлецкого, вдруг словно взбесились. На графа накатила волна жаркой ненависти. Он открыл глаза — и увидел, как прямо из неряшливо покрашенной темно-зеленой стены на лестничную площадку вышел худой голый человек с плотно закрытыми глазами.

В подъезде царил полумрак, но Федор Анатольевич хорошо разглядел, как из приоткрытого рта незваного гостя на него пристально и недобро смотрит красноватый глаз.

— Ты-ы… — проговорил незнакомец левым глазом, и граф непроизвольно стиснул «Кедр» — острые зубы, мелькнувшие за зашевелившимися веками, напугали даже его, повидавшего в жизни всякое.

— Ты-ы… не шеловек! В тебе шивет враг… Кровь врага! — гость прошипел это, медленно приближаясь к Торлецкому. Босые ступни отчетливо шлепали по холодной плитке пола.

— Не имею чести быть знакомым! Попросил бы обойтись без фамильярностей! — с трудом сдержав дрожь в голосе, отчеканил граф, вставая. Короткий ствол «Кедра» недвусмысленно смотрел прямо в живот незнакомцу.

Тот словно и не слышал — продолжал шепеляво бормотать:

— Ты-ы… Кровь врага… нет шилы… Шлучай! Шлучай дал тебе этот дар. Хорош-шо… Ошень хорош-шо!

— Остановитесь, кто бы вы ни были, иначе открываю огонь! — проскрежетал Торлецкий и клацнул затвором.

— Хе-хе-хе… — рассыпал мелкие смешки правый глаз незнакомца, — штреляй! Тогда вше шор-вец-ца! Тогда твои друшья не получат девушку. Они уше блишко! Они уше шдешь!

— Ну, как знаете, — пожал плечами граф и, резко выбросив вперед руку с зажатым в ней автоматом, ударил вороненым прикладом по голове подошедшего вплотную Одноглазого.

Эффект превзошел все ожидания Торлецкого. Незнакомец резко дернулся в сторону, оба его глаза распахнулись в беззвучном крике, а на голом черепе, там, куда угодил приклад «Кедра», появился быстро багровеющий дымящийся рубец.

— А-а-а-а, сударь! Такое вам не по нраву! — оскалил в жесткой усмешке желтые зубы Торлецкий и приговаривая: «Умеючи и ведьму бьют!», принялся наносить голому визитеру удар за ударом, для удобства перехватив автомат за короткий ствол.

Впрочем, долго торжествовать победу графу не пришлось. Покрытый жуткими рубцами, шатающийся и дымящийся, словно облитый кипятком, Одноглазый вдруг раскинул свои худые костистые руки — и бросился вперед!

Поднырнув под рукой Торлецкого с зажатым в ней «Кедром», он крепко обхватил графа, прижался к нему — оба его мерзких маленьких рта-глаза забормотали:

— Шила врага шамому дорога… Пришошусь выпью, вше выпью… Вышошу дошуха, как паук муху…

Федор Анатольевич почувствовал, как словно миллионы крохотных комаров вонзили в него свои хоботки. Она хотел оторвать Одноглазого от себя — но руки повисли плетьми. Он хотел крикнуть — но не нашел сил даже на то, чтобы открыть рот. Грязно-белый потолок лестничной клетки закружился у него перед глазами, «Кедр» выпал из пальцев, повиснув на зацепившемся за карман плаща прикладе, и на графа навалилась мутная, душная мгла…

* * *

Яна шла, как во сне. Теплый и ласковый материнский голос, что услышала она впервые в вип-апартаментах Рыкова, постоянно был с ней. Он пел девушке колыбельные, рассказывал сказки, читал стихи, и Яна растворилась в его нежных интонациях. Она почти ничего не видела и не слышала вокруг себя, и самое главное — ее ничего не интересовало.

Слушать этот голос, расслабленно плыть куда-то под его чарующие звуки — в этом и был главный смысл жизни. Поняв это, Яна Коваленкова больше не сопротивлялась, лишь шептала вслух наиболее понравившиеся ей стихи:

Мухоловкой-ящеркой прошуршу по стенке,

Обдеру о край стекла голые коленки.

Затаюсь одна, в тиши, в темной теплой норке.

Нарисую письмецо на арбузной корке.

Бьется рыбкой хвостик мой в чьей-то лапке цепкой.

А я новый отращу, прицеплю прищепкой!

Пошурую коготком в глубине замочка,

Дверью скрипну — и уйду. До свиданья, точка!

Яна не обращала внимания на то, что происходит вокруг, и все то время, пока она в сопровождении Рыкова, Дехтяря и Константина ехала в электромобиле, пока поднималась по лестнице, ее совершенно не занимал вопрос — куда и зачем ее везут и ведут.

Когда до холла, в котором ждали Громыко и Илья, остался всего один лестничный пролет, перегороженной дверью, Рыков жестом остановил помогавших девушке идти Дехтяря и Константина и быстро воткнул в Янину кофточку Иглу, а на большой палец правой руки надел Наперсток, прикрепив его заранее приготовленным пластырем.

— Ну, товарищи офицеры и к ним примкнувшие… — Сергей выдохнул и подтолкнул Яну в спину. — Вперед! Только вперед!

* * *

- Слышь, Илья… — Громыко поежился, вытащил сигарету, повертел-повертел в пальцах — да и засунул обратно в пачку. — Ты вот про этих, мать их в рот, ноктопусов рассказывал. С ними воевать-то вообще можно? У них, я так понял, огнестрельного оружия нет, только мечи и бомбы?

— Не знаю, — Илья пожал плечами в ответ. — Я со стороны все видел, да еще взрывом меня шарахнуло сильно… Ну где они там?! Уже две минуты одиннадцатого!

— Тс-с! — Громыко поднял указательный палец, сощурил и без того узкие глаза. — Слышишь? Идут!

Отлепившись от стены, возле которой они сидели на корточках, мужчины вышли на середину холла, всматриваясь в полумрак, царивший в углу, там, где виднелись перила уходящей в подвал лестницы. Подвальная дверь, Громыко это проверял, была заперта, но вот проскрежетал поворачиваемый в замке ключ, скрипнули петли и по бетонным ступеням зазвучали шаги…

Первым в холл поднялся здоровый мужик в вязаной шапочке, натянутой на самые глаза.

— Принесли? — коротко спросил он.

— Где девушка? — в тон ему спросил Громыко. Илья, стоя чуть сбоку от своего напарника, почувствовал, как во рту стало сухо, а сердце забилось часто и гулко.

— Сейчас… — мужик нырнул обратно, возник и тут же стих негромкий разговор, потом голова в черной шапочке снова высунулась над перилами: — Слышь, без глупостей только! Она поднимется, а вы стойте, где стоите. Заметим движение — будем стрелять!

— Договорились! — крикнул Громыко.

…Это было похоже на выныривание после долгого пребывания под водой. Когда ее новая сущность, теплая, ласковая, сильная, добрая и надежная, вдруг покинула девушку, Яна едва не закричала — таким неприятным, чужим, холодным и бессмысленным показался ей возникший вокруг нее мир.

Грязные ступени, заскорузлые прутья перил, все в наплывах старой краски. Пыль, паутина. Вокруг — люди. Неприятные, напряженные лица. Тусклые, озабоченные чем-то глаза.

Но вот Яна увидела ЕГО лицо. Спокойное, мужественное, волевое. Ясный взгляд, добрая улыбка. Она улыбнулась ЕМУ в ответ и протянула руку.

— Нет, девочка моя, — Рыков покачал головой, мягко подтолкнул Яну наверх, — не сейчас. Просто поднимись на пять ступенек, постой немного — и иди обратно. Ты все поняла?

— Да…

Раз, два, три, четыре, пять… Яна смотрела себе под ноги и считала, чтобы не ошибиться. Ослушаться ЕГО — это казалось настолько немыслимым, что даже думать об этом было больно.

Замерев на пятой ступеньке, девушка огляделась. Большая неуютная комната без мебели. Двери, на потолке — серая от пыли лепнина. Посредине замерли два человека. Оба показались Яне смутно знакомыми, и в душе, где-то глубоко, шевельнулся на мгновение теплый комочек…

— Янка! Яна! Ты как? — это закричал тот, что помоложе и повыше.

— Мы вытащим тебя, — это пробасил коренастый.

«Что за ерунду они говорят?» — подумала Яна, и тут ОН сказал:

— Назад! Иди назад!

И она, повернувшись, начала спускаться обратно…

…Илья скрипел зубами от злобы и бессилья. С Яной явно что-то оказалось не в порядке. Он ожидал всякого, но то, что девушку накачают наркотиками… А как еще объяснить ее заторможенное состояние и странное поведение?

— Она даже не улыбнулась! — задушенно просипел Илья.

— Хреново дело, — одними губами прошептал в ответ Громыко. — Я, грешным делом, думал, что Янка этому олигарху, в рот ему ноги, нужна так… позабавиться… А тут туго все. Вслепую мы долбимся, Илюха! Боюсь, мочилово под занавеску будет. Чтоб без очевидцев. Чтоб концы — нахер. Так что Митьку надо выводить. Встретить его у дверей, рыжье взять — и пусть гуляет. Понял?

— Понял, — Илья шумно задышал, стараясь успокоиться. — Но случись чего, граф-то нас прикроет?

— На графа надейся, а сам… — Громыко опять достал сигарету и крикнул: — Эй, господа хорошие! Выводите девушку — мы предъявим товар.

— Не было такого уговора! — немедленно откликнулись с лестницы. — Мы девушку вам показали? Показали! Теперь ваша очередь. Товар на кон!

Громыко и Илья переглянулись, потом бывший майор кивнул — давай, чего уж…

Вытащив из кармана мобильник, Илья набрал номер и уже поднял руку с трубкой к уху, как вдруг за входной дверью послышалась какая-то возня, раздался короткий вскрик, загудел кодовый замок, и в подъезд ввалился, весь в снегу, Митя Филиппов — лицо и грудь в крови. В руках он сжимал половинки золотых ножниц…

* * *

Самое тихое место во дворе оказалось между гаражами-ракушками. Снег валил с такой силой, как будто хотел завалить весь город — и навсегда. Митя стряхнул с шапки небольшой сугробик, образовавшийся там буквально за несколько минут, шмыгнул носом и покосился на кожаный чемоданчик, выданный графом. В чемоданчике лежало золото, то самое, которое какие-то идиоты решили обменять на Яну. Как можно менять обыкновенный металл, пусть и дорогой, на живого человека — это у Мити в голове укладывалось плохо.

План, придуманный Громыко и графом, казался простым и надежным. Илья и Николай Кузьмич встречаются в подъезде с похитителями, договариваются, и в нужный момент по звонку на мобильный Митя приносит чемоданчик. Федор Анатольевич сидит этажом выше с автоматом и прикрывает всех. Возле арки ждет машина Громыко. Все.

«Главное, — сказал Торлецкий перед началом, — чтобы не возникло непредвиденных факторов!»

«Главное, — подумал Митя Филиппов, — чтобы я не замерз тут и чтобы меня не завалило снегом…»

Прижавшись спиной к рифленой стенке ракушки, он смотрел наверх, туда, где сквозь сплошное снежное месиво просвечивали разноцветные огоньки. Там, за окнами квартир, надежно укрытые от снега и холода, пили чай и смотрели телевизор жители этого странного огромного дома.

«Им там хорошо, — Митя зябко поежился, — а ты сиди тут, как… как эскимосская лайка в снегу, и слушай, как ветки деревьев стучат друг об друга».

Ветер действительно здорово качал старые тополя, росшие над гаражами, и голые ветки издавали неприятный, костяной звук — клец-клац!

Клец-кланг! — неожиданно послышалось совсем рядом. Железная поверхность гаража вздрогнула, и Митя вздрогнул вместе с ней.

«фу-у-у… Это же просто ветка отломилась и упала на крышу ракушки!» — тут же успокоил он себя. В очередной раз стряхнув с шапки и куртки снег, Митя выпрямился, разминая затекшие ноги, — да так и замер…

Метрах в трех от него, там, где за сугробами высился еле заметный сквозь снежную мглу грибок детской площадки, стояло, покачиваясь, крупное заснеженное существо.

Покатые бока, горбатая спина, узкая вытянутая голова… На Митю накатила волна ужаса — он вспомнил, что уже встречался однажды с этим или подобным созданием.

Крысочеловек! Красноглазый зубастый монстр, сотворенный Удбурдом!

— А-ш-ш-ш! — донеслось до Мити, и он ясно разглядел, как слуга Пастыря-Изгнанника приоткрыл пасть и повернул голову, принюхиваясь.

— Ма-ма… — пролепетал Митя и, прижав к груди позвякивающий кожаный чемоданчик, бросился через сугробы в сторону от крысочеловека. Тот, заметив беглеца, торжествующе заверещал и устремился в погоню огромными стелящимися прыжками.

Обежав детскую площадку, Митя на секунду замер — прямо перед ним сияла желтыми огнями высокая арка, выводящая на Тверскую. Там люди, машины, милиция. Вряд ли красноглазый урод посмеет преследовать его на самой оживленной столичной улице.

Но слева, метрах в сорока, темнела дверь третьего подъезда, а за ней друзья, которые доверились Мите и надеются на него. Без чемоданчика, что он сжимает сейчас в руках, не освободить Яну… И кроме того, надо же предупредить всех о появлении Удбурда!

«Тут и думать нечего!» — решил Митя и, едва не поскользнувшись, побежал к подъездной двери. Про мобильный телефон, выданный ему накануне Громыко, мальчик попросту забыл…

…У подъезда его уже ждали. Еще один крысочеловек, с темной, почти черной шерстью, угрожающе ворча и скаля длинные желтые зубы, выскочил из-за выступа стены и загородил собой дверь. Митя вскрикнул, заметался, оглянулся через плечо и со страху шарахнулся в сторону — сзади на него неслись еще двое монстров, на бегу размахивая толстыми передними лапами с кривыми когтями.

Оказавшись возле самой стены дома, Митя прижался к рельефной каменной кладке цокольного этажа и затравленно огляделся. Слева от него серо-белым гробом высилась приткнутая к самому дому зачехленная машина, покрытая толстым сугробом, древняя «Победа» или «ЗиС» кого-то из жильцов. Справа, от подъезда, приближался черный крысочеловек. Двое преследователей уже маячили поблизости, за так некстати оказавшейся здесь машиной.

«Они зажали меня в угол», — эта мысль, короткая и четкая, как приговор, как-то сразу успокоила Митю. Мальчик покрепче прижал к себе чемоданчик и начал готовиться к прорыву. Прорваться сквозь монстров и убежать — в этом Митя видел единственный реальный способ остаться в живых…

Когда крысолюди, рыча и размахивая лапами, насели на Митю и их противный нафталиново-аммиачный запах защекотал ноздри, Митя, отчаянно заорав, кинулся вперед. На него обрушился град ударов, куртка на спине затрещала, перед глазами вспыхнули искры.

Митя упал в снег, чувствуя, как необоримая сила вырывает у него из рук чемоданчик с золотом. В последнем, отчаянно-упрямом движении он двумя руками вцепился в медную гладкую ручку чемоданчика, крысолюди втроем дружно дернули, и…

Крэк! С сухим треском старинный заслуженный кофр лопнул пополам. Зазвенев, его содержимое разлетелось вокруг, канув по пушистым сугробам.

Грохнувшись на спину, Митя, по-прежнему сжимавший в руке ручку с половинкой чемоданчика, почувствовал, как ему на грудь что-то упало. Пошарив свободной рукой, он нащупал продолговатый плоский предмет.

Крысолюди, рассерженно завывая, лапами расшвыривали снег, выискивая потерявшиеся драгоценности. Воспользовавшись этим, Митя рассмотрел то, что само нашло его.

Ножницы! Те самые странные ножницы, без колечек для пальцев и соединенные кожаным ремешком.

«Да это же похоже на два ножа!» — вдруг понял Митя. Отшвырнув разодранный чемодан, он вскочил на ноги и решительно рванул половинки ножниц в разные стороны.

Порвать кожаное колечко удалось с трудом, и в тот момент, когда половинки ножниц разъединились, почудился Мите какой-то далекий женский вскрик — так иногда вскрикивает мама на кухне, обжегшись о сковородку…

— Эй вы, гады! — крикнул Митя крысолюдям, шарящим в снегу у самого подъезда, и вытянул вперед обе руки с зажатыми в них лезвиями ножниц. — А ну пошли с дороги!

— А-ш-ш-ш-ш! А-р-р-р! — зашипели, зарычали монстры и кинулись на мальчика, но едва только острие одной из половинок ножниц коснулось серой жесткой шкуры крысочеловека, как плоть чудовищного создания с треском лопнула и вверх ударил настоящий фонтан ярко-алой крови, сильно забрызгавший Митю.

— О-о-о-у-у-у-у!! — истошно завыл крысочеловек. Лапы его подломились, и он рухнул в снег, обильно орошая его красным. Длинный, толстый розовый хвост змеился в образовавшейся кровавой снежной каше, напоминая гигантскую аскариду. Двое других крысолюдей испуганно шарахнулись в стороны от Мити и сгинули в снежной круговерти.

А сам Митя Филиппов, отвернувшись и далеко отведя в стороны руки с окровавленными половинками ножниц, принялся без затей блевать прямо на подъездную дверь.

Кое-как уняв спазмы в желудке, он, стараясь не оборачиваться и не прислушиваться к звукам агонии убитой им твари, набрал заученный накануне код, с трудом приотворив тяжелую дверь, ввалился в подъезд, без сил опустился на грязный пол и сипло выкрикнул:

— Там… Там Удбурд! Удбурд…

* * *

Услышав шум и крики, Рыков приказал Дехтярю и Константину, указав на Яну:

— Держите ее! Спуститесь ниже!

А сам, перепрыгивая через ступеньки, выскочил в холл.

— Это как понимать?! — загремел он, вынимая из подплечной кобуры пистолет.

— Ты что с Яной сделал, ублюдок?! — заорал в ответ Илья, отталкивая Громыко и бросаясь к ненавистному бритоголовому олигарху.

Хныкал у двери залитый кровью Митя. Громыко, подбежав к мальчику, ощупывал его, не обращая внимания на то, что у него за спиной драма с заложницей грозит обернуться трагедией с трупом.

— С-сопляк! — поднимая руку с пистолетом, со злостью тянул Рыков, выцеливая Илью. Тот молчал, сцепив зубы и пригнувшись, мелкими шажками подбирался к ненавистному пленителю Яны, пряча за спину правую руку с зажатым в ней перочинным ножиком — другого оружия у него не оказалось.

— Ша, мужики! Мать вашу! Стоять! — Громыко наконец-то обернулся и вмешался, для острастки прибавив пару крепких выражений, отрезвивших Рыкова и Илью.

Митя, по-прежнему всхлипывая, вытирал громыковским платком кровь с лица. Половинки золотых ножниц лежали перед ним на полу.

— Тут такое дело, — доверительно сообщил Рыкову Громыко, на всякий случай становясь между ним и Ильей, — там… В общем, есть у нас один неприятный знакомец… И он…

«Ножницы!! Сынок, забери у них Ножницы!!» — зазвенел в голове Рыкова крик Матери.

— Ножницы! — властно протянул он руку.

— Девушку! — упрямо набычился Громыко.

— Железки твои никуда не денутся! — добавил Илья, тяжело дыша.

Рыков недобро усмехнулся и щелкнул предохранителем.

— Да нате ваши ножницы дурацкие! Яну отдайте! — плачущим голосом закричал Митя от двери и, подхватив золотые половинки, с силой швырнул их в Рыкова…

Д-э-э-энь!

Непонятный, тугой звон повис в воздухе, и время вдруг замедлилось, почти остановилось, превратившись в странный вязкий кисель.

Д-э-э-энь!

Люди и предметы раскидали вокруг себя множественные разноцветные тени, отсветы от ламп плыли широкими прозрачными шлейфами, слепя глаза.

Д-э-э-энь!

И сквозь все это летели, медленно поворачиваясь и поблескивая, половинки Ножниц. Летели, летели да все никак не могли долететь…

«Что это!?» — хотел крикнуть Илья, но не смог пошевелить языком. Все тело его окостенело, лишь глаза свободно ворочались, и, скосив их, Илья увидел удивленно озирающегося Рыкова, рядом — застывшего Громыко, а чуть поодаль — Митю, замершего в момент броска. И даже слезы, слетевшие с окровавленного лица мальчика, так и висели в воздухе, переливаясь, словно жемчужины…

«Опять Пастыри? Или…» — Илья не успел ухватить это «или», не сумел сформулировать для себя, что за этим «или» кроется, как оно само вступило в игру.

Лунное, призрачное сияние озарило холл. Снизу, из подвала, оттуда, где подручные Рыкова держали Яну, поднималась в светящемся ореоле ОНА. И каждый, взглянув на НЕЕ, сразу понимал — не уважать, не преклоняться перед НЕЙ нельзя, ибо ОНА — начало начал, исток всего.

Самая мудрая.

Самая нежная.

Самая справедливая.

Воплощение Любви.

Воплощение Жизни.

Сестра…

Дочь…

Жена…

Мать…

Жизнь!

Лунный свет струился по ее волосам, лунные тени залегли в глазницах. Лунная пыль серебрилась за плечами, плащом вилась сзади, и там, где-то в складках этого призрачного плаща, ползли, склонив головы, Дехтярь и Константин, пораженные, раздавленные и полные невыразимого счастья от возможности припасть к следам ЕЕ ног…

А ОНА уже не шла — плыла над плитками пола. Потрясенный Рыков выронил пистолет, что-то хотел сказать, но издал только сдавленный стон.

ЕЕ точеная рука плавным жестом опустилась на голову того, кому ОНА покровительствовала долгие годы, и Сергей упал на колени, истово выдохнув:

— Великая! Ты…

— Хоз-зяйка! — прошипел появившийся со стороны подъездной лестницы Одноглазый, также опускаясь на колени.

«Яна! Это же Яна!» — хотел крикнуть Илья, но серебристое сияние поглотило его, и он испугался своих мыслей. Как мог он даже в мыслях именовать ЕЕ человеческим именем! Как дерзнул!

Раскаяние и стыд охватили Илью.

Умереть! За НЕЕ — и немедленно, сейчас! Он недостоин жить, недостоин не то что смотреть — даже думать о НЕЙ!

Сердце — остановись! Кровь — застынь, замри! Разум — окаменей!

Но тут ОНА чуть повернула голову и, посмотрев Илье прямо в глаза, чуть улыбнулась ему…

«Прощен!!!» — все в душе возликовало, и если бы не одеревеневшие ноги, Илья пустился бы в пляс, от избытка чувств бросился бы бежать куда глаза глядят, делясь со всеми своей радостью, своим восторгом…

А ОНА все плыла и плыла, и улыбка играла на ее источающих серебряный свет губах.

Исчезло все и вся: грязные стены, затоптанный пол, пыльный потолок, исчез дом и весь город.

Исчезли люди. Осталась лишь ОНА.

Единственная.

Сестра…

Дочь…

Жена…

Мать…

Жизнь!

И остались Ножницы, что кувыркались в вязкой субстанции замершего времени, стремясь к своей хозяйке.

Вот ОНА протянула руку… Вот золотые половинки уже коснулись ее светящихся пальцев…

А звон все стоял в воздухе, и к нему присоединились сотни, тысячи поющих голосов, что из мрака вневременья приветствовали новое рождение своей Госпожи.

Завороженный, опьяненный нахлынувшим на него счастьем, Илья не сразу заметил, как сквозь лунный свет, что заливал собой все вокруг, пробивается иное, мертвенно-зеленоватое сияние.

Приглядевшись, он рассмотрел, что в дальнем углу холла, у лифтов, стена выгнулась чудовищным пузырем, гнойным фурункулом, угрожающе пульсирующим и вызывающе отталкивающим.

Илья хотел крикнуть, предостеречь, но он по-прежнему был скован непонятным, колдовским параличом и не сумел предупредить ту, ради которой еще несколько мгновений назад готов был на смерть…

Хлопающий звук, подобный тому, что издает госпитальная палатка на сильном ветру, заглушил тонкий звон и тихий хор призрачных голосов. Зеленое режущее глаз зарево поглотило лунное серебро, затопив собой все вокруг.

И в пляске изумрудного пламени шагнул прямо из стены вперед бывший Стоящий-у-Оси Великого Круга, творец Нового Пути, эрри Удбурд.

Вид Пастыря внушал ужас. В лице его, обтянутом пергаментно-желтой кожей, осталось мало человеческого, и если бы не горящие глаза, Удбурда можно было бы сравнить с комодским вараном, вставшим вдруг на задние лапы.

Весь обвешанный цепями, амулетами, кольцами, подвесками и совершенно неожиданными предметами вроде металлических гребней, пряжек и ключей, он высоко вздымал в правой руке тускло отсвечивающий зеленым Череп.

«На нем марвелы павших Пастырей. Он сумел слить их мощь воедино», — сам Илья, казалось, уже не в состоянии был думать, и эта мысль показалась ему чужой, подслушанной…

— Именем Нового Пути! Vince in bono malum! Одолей зло благом! Vi et armis! Силой и оружием! — хриплый голос Удбурда раскатился, подобный грому, и половинки Ножниц с печальным звоном упали на пол…

— Враг! — звонко крикнула ОНА, и ЕЕ прекрасное лицо исказила гримаса боли.

И тотчас же рванулись вперед из-за ЕЕ спины Дехтярь и Константин. Рванулись — и были разорваны в клочья зелеными лучами, ударившими из глазниц Черепа, что сжимал в своей руке Пастырь.

Удбурд гулко захохотал, выше поднимая свой зловещий марвел, — и зеленые световые мечи принялись рубить, кромсать, резать серебристое сияние, окутывающее ЕЕ.

Рыков, зарычав, медведем ринулся на обидчика своей Матери, своей жизни…

Распахнув кожистые, просвечивающие крылья, чудовищным нетопырем слетел с лестницы Одноглазый и закружил в мешанине световых полос и бликов, хищно растопырив костлявые руки с длинными цепкими пальцами.

Хохот Пастыря смолк. Рыков, весь облитый лунным сиянием, ловил и мял зеленые лучи, испускаемые Черепом. Марвелы на Удбурде вспыхнули нестерпимым зелено-белым, слепящим светом, а сам он начал отступать назад, беспорядочно водя руками перед собой.

В этот момент из-под высокого потолка на него со змеиным шипом рухнул Одноглазый. Обхватив Пастыря, закутав его своими крыльями, Лихо торжествующе взвыл в оба глаза и тут же затянул заунывную скороговорку:

— Шила врага шамому дорога… Пришошусь выпью, вше выпью… Вышошу дошуха, как паук муху…

Торжествующая улыбка вновь заиграла на ЕЕ лице. Губивец, отталкивающим жестом отбросил от себя зеленое тускнеющее пламя, собранное им в тугой ком, и шагнул к половинкам Ножниц, чтобы подать их ЕЙ.

И все, казалось, нет уже силы, способной помешать иерархам Хтоноса свершить задуманное. ОНА обретала жизнь, и царство ЕЕ возрождалось на Земле…

Но вот грянули победно древней медью буцины, все здание содрогнулось от тяжелой поступи ноктопусов, и сквозь багровую колеблющуюся арку, соединившую сразу несколько измерений, в холл вступил в окружении всех Восьми Спиц Великого Круга и эскорта из двух десятков многоруких гвардейцев сам Поворачивающий Круг, эрри Орбис Верус.

Сверкающая полированная броня защищала его тело, высокий блестящий шлем с гребнем венчал голову. Под стать ему выглядели и остальные Пастыри — могучие боги нового времени.

Они пришли как хозяева. Мощь и силу внушая, воплощениями их они и являлись. Волна зеленоватого жаркого огня катилась впереди них, окончательно сметая серебряное сияние Хтоноса.

Чаша весов качнулась — и Сила перевесила Любовь. Атис победил Кратос. Хтонос дрогнул — и оказался повержен.

С пронзительным воплем оторвался от Удбурда и улетел куда-то в клубящиеся бездны, распахнувшие свои жадные пасти там, где еще недавно были стены здания, Одноглазый.

Губивец, раскинув руки, пытался прикрыть собой ЕЕ, но и его зеленое пламя подхватило, как ручей подхватывает хвоинку, и унесло прочь, в неведомые иномировые дали.

— О-го-го-го! — весело загоготал Удбурд, вновь вздымая свой Череп. — Слава Атису, амикус Орбис!

— Слава Атису, амикус Удбурд! — немедленно откликнулся Поворачивающий Круг.

Зеленые лучи, бьющие из глаз Черепа, и бушующий огненный вал, гуляющий по холлу, вдруг слились в бурлящий ослепительный таран — и пробив последнюю призрачную защиту, коконом окружающую Великую Мать Хтоноса, заостренный столб зеленого пламени пронзил ее, воздев вверх!

Хрупкая серебряная фигурка повисла в воздухе, бессильно свесив руки и ноги. Свет, живший в ней, начал тускнеть…

Илья, в завороженном оцепенении наблюдавший за всем этим, попытался дернуться, закричать — ведь это была Яна! Его Яна! Однако чары или чем там их обездвижили, все еще действовали, и никто из людей не мог пошевелиться, возвышаясь среди бушующих световых потоков диковинными модернистскими скульптурами…

…Ноктопусы возвышались по краям исчезнувшего среди иных измерений холла, подобные уродливым атлантам новой античности. Пастыри в сверкающих доспехах выстроились полукругом, в центре которого эрри Удбурд и эрри Орбис Верус плечом к плечу наблюдали, как энергии Атиса высасывают жизнь из Темной Девы Хтоноса.

— Почитаемый эрри! — обратился к Поворачивающему Круг один из Пастырей, Четвертая Спица, эрри Компос. — Не пора ли освободить эрри Удбурда от незаконно присвоенных им марвелов и препроводить его к подножью Великого Круга для всестороннего разбирательства?

— Нет, почитаемый эрри! — Поворачивающий Круг повернулся, отошел в сторону. — Этого не случится, ибо не кто иной, как сам эрри Удбурд, мой амикус и наставник в былые годы, разработал план нынешней удачной операции.

Пастыри возмущенно зароптали, и эрри Орбис Верус возвысил свой голос, перекрывая их голоса:

— Мало того! От этой победы мы пойдем дальше — к новым вершинам Атиса! Эрри Удбурд лучше меня изложит вам суть грядущих перемен…

Бывший Стоящий-у-Оси усмехнулся и, чуть поклонившись уставившимся на него Пастырям, заговорил:

— Почитаемые эррис! Пастыри! Эпоха кажущегося благоденствия закончилась. Великий Круг стоит перед новыми вызовами Фатума, и зловещие пророчества Книги Паука, вы все это знаете, подтверждают мои слова.

Посмотрите на себя! Вы же старики! Старики, возомнившие, что старость — лучшее состояние и для вас, и для всего мира! Недаром Хтонос поднял голову и попытался покончить с нами! Недаром живущие и смертные, побуждаемые им, атакуют бастионы цивилизации, выстроенные нами за долгие века борьбы!

Мы с амикусом Орбисом Верусом давно задумали повернуть движение Великого Круга на Новый Путь! Я выступал с этим предложением, как вы помните, на Ассамблее Великого Круга, но ретрограды не пожелали перемен.

Они считали тогда и считают сейчас, что для борьбы с Хтоносом достаточно профилактических мер и редких карательных экспедиций. Они не понимали тогда и не понимают сейчас, что однажды у них не хватит пальцев заткнуть все дыры в плотине, воздвигнутой на пути Хтоноса, и тогда он прорвет преграду и затопит весь мир.

Наконец, они уверены, были уверены раньше и уверены сейчас, что Атис можно заставить окуклиться во всей его мощи, и под ее сенью мы будем благоденствовать вечно.

Нет! Это ошибка! Атис живет и крепнет, только идя вперед! Пришло время стряхнуть оковы старческого маразма, сбросить путы бессилия и слабоволия с Великого Круга!

Вы, Восемь Спиц Внутреннего Круга, опора Атиса и надежда всех Пастырей, смотрите сейчас на меня. Так смотрите же и внимайте: Хтонос уничтожен! Скоро, совсем скоро Атис выпьет его хаотическую, дикую энергию, преобразовав ее в созидательную силу, подвластную Великому Кругу.

Таким образом, в орбиту нашего влияния наконец-то войдет и эта страна. Мало того! Я предлагаю уже сейчас сделать ее Столпом Великого Круга. Тем самым недостающим Восьмым Столпом.

Мы подарим народу, населяющему ее, спокойную сытую жизнь. Мы отбросим дикие орды живущих и смертных, что терзают ее границы, обратно туда, откуда они вырвались стараниями Хтоноса и служащих ему Слепцов, — в средневековье, в первобытное состояние, достойное их.

Вы видите тут тела трех несчастных живущих и смертных, едва не ставших animo et corpore, душой и телом, добычей Хтоноса. Они в той или иной мере участвовали в нашей операции, как и та, что волей Фатума стала Сосудом для Темной Девы. Это ее плоть терзают сейчас силы Хтоноса, и за ее жизнь борется сейчас Атис… неужели они все не заслужили лучшей доли?!

Эрри Удбурд умолк и перевел дух. Потрясенные Пастыри молчали. Тогда создатель Нового Пути продолжил, сверкая горящими бешеным зеленым огнем глазами:

— Вас интересуют марвелы, что принадлежали раньше Изгнанным и членам Элатус Онис? Да, я во имя Нового Пути, во имя торжества Атиса взял их, лишив погибших права на перерождение. Но если бы я не сделал этого, мне не удалось бы ни локализовать иерархов Хтоноса, ни отстрочить пришествие Темной Девы…

— А ведь вы лжете, сударь! — скрежещущий голос прервал Удбурда, заставив его буквально поперхнуться словами. Илья следом за Пастырями скосил глаза и увидел, как там, где раньше полагалось быть лестнице, сквозь багровые сполохи иноизмерений отчетливо проглядывает долговязая фигура графа Торлецкого.

— Вы все просчитали весьма и весьма тщательно, — продолжал Федор Анатольевич, бестрепетно шагая сквозь клочья багрового тумана, — и выполнили безукоризненно. Никто из ваших… м-м-м… коллег и не догадывается, что энергия, потребляемая в данный момент из некой древней сущности, вселившейся в мою хорошую знакомую мадемуазель Яну, не переходит в иное, подвластное вашему Великому Кругу, качество, а питает вас, сударь. Лично — вас! И чем дольше вы заговариваете зубы этим достойным господам…

— Убей его! — заорал Удбурд Поворачивающему Круг. Эрри Орбис Верус дернулся, но вместо того, чтобы отдать приказание ноктопусам, дружно воздевшим вверх свои чудовищные клинки, подхватил пальцами висевший у него поверх доспехов круглый медальон и вгляделся в него…

— Ты обманул меня, амикус Удбурд! Ты опять обманул всех… — тихо произнес Поворачивающий Круг.

— Взять! — завопил кто-то из Пастырей, бросаясь к основателю Нового Пути.

— Атис!!! — взревел тот, подбросил вверх свой вспыхнувший густой зеленью Череп, и десятки смертоносных лучей ударили во все стороны, разя ноктопусов и Пастырей…

…Отпустило как-то разом, резко. Илья рухнул на твердый пол, отбив колени, но тут же поднялся и в три длинных нетвердых прыжка оказался возле Яны.

Давно уже исчезло светящееся копье, что пило из нее силы Хтоноса. Давно уже перестало светиться серебряным потусторонним светом тело Яны. Пастыри и Уцбурд устроили в холле фантасмагорическую битву, нанося друг другу удары, и воздух гудел от сталкивающихся сил, а в дыму и разноцветном мглистом тумане сложно было что-то различить.

Подхватив девушку на руки, Илья прижался ухом к груди и с радостью ощутил, что держит в руках теплое, живое тело. Яна дышала и, судя по всему, находилась в глубоком обмороке.

Внимательно исследовав одежду девушки, Илья обнаружил здоровенную иглу, воткнутую в полу кофточки, а на пальце Яны увидел примотанный пластырем наперсток. Избавив девушку от хтоносовских артефактов, он отшвырнул их в сторону.

Из дымной пелены возник Громыко, почем зря матерящийся сквозь зубы. Он тащил за собой Митю, который одурело хватал ртом воздух, вытаращив от страха глаза.

— Что с ней, бля? Живая?

— Да! Уходить надо! — Илья завертел головой. — Где выход? Там? Или там?

— Да х-х-хрен его маму разберешь! — Громыко сплюнул. Митя, воспользовавшись тем, что его перестали удерживать за руку, опустился на пол.

Во мраке громыхнуло, острые зеленые лучи пронзили туман, словно пытаясь нашарить, найти кого-то.

— Все, валим! — Громыко подхватил Митю, без церемоний закинул на плечо. — За мной, мать-перемать!

— Стойте, господа! — откуда-то сбоку выскочил Торлецкий, замахал руками. — Не туда! Там, у дверей, крысолюди, числом до двух дюжин! На лестницу! Будем подниматься вверх…

…Мгла, дым и отблески взрывов остались позади, лишь когда они минули лестничную площадку третьего этажа.

— Как мадемуазель Яна? — поинтересовался граф, заглядывая Илье через плечо.

— Без сознания, — ответил тот, останавливаясь, чтобы поудобнее перехватить свою драгоценную ношу.

— Неправда! — вдруг отозвалась ноша вполне ясным и твердым голосом. — Я как будто по веревке поднималась. Из колодца. Глубоко-глубоко было… А я все лезла и лезла… И вылезла! Илюшка, да поставь ты меня, в конце концов!

Внизу ухнуло раз, другой. Потом завыли истошными голосами, завизжали идущие в атаку крысолюди. В ответ им заревели ноктопусы. Зазвенели клинки, снова рвануло…

Там шел бой, а тремя этажами и Бог ведает сколькими измерениями выше перепачканные, усталые, сидели на холодном полу лестничной клетки и взахлеб хохотали двое мужчин, девушка, подросток и бессмертный граф с зелеными, горящими в темноте глазами…

Эпилог

Выходить из здания пришлось через чердак — Пастыри и Удбурд разошлись не на шутку, внизу все грохотало.

— Интересно, кто там у них победит? — спросил Громыко, выбираясь из чердачного окна на заваленную снегом крышу, и сам же себе ответил: — А один хрен, нам от этого ни холодно, ни жарко…

Яна, уже вполне оправившись, легко пробежала по пологой кровле и застыла, глядя на залитую огнями Москву:

— Ой! Снег кончился!

Илья, стоя за спиной девушки, улыбнулся и, подойдя ближе, обнял Яну, прижал к себе, ощутив запах ее волос.

— Смотри, Привалов, особенно не зазнавайся! — хихикнула Яна. — Я ж, как-никак, самой Великой Матерью Хтоноса была, пусть и недолго…

— А я и не зазнаюсь, Ян. Я просто люблю тебя, — тихо прошептал Илья.

— Господа! — подал голос граф, шагавший по крыше рядом с Митей. — Меня все же интересует один вопрос: если бы Хтонос одержал верх, чем бы обернулось это для простых граждан?

— А ничем! — откликнулся Громыко. Он уже добрался до следующего чердачного окна и с одного удара выбил филенчатые дверцы. — Думаю, совести бы в людях стало больше. Честности. Но и дури, конечно, тоже!

— Вот так и задумаешься поневоле, — подытожил Торлецкий, — на той ли стороне мы выступили, тем ли помогали…

— Да вы что, Федор Анатольевич! — возмутился Митя. — Они же Яну хотели… Того, превратить! Нашу Яну!

— Конечно, конечно, Дмитрий Карлович, — граф улыбнулся, — это я так, по-стариковски рассуждаю. Гипотетически…

— Все, отставить рассуждения! — скомандовал Громыко. — Лезьте быстрее, линять надо. Скоро тут такой тарарам с музыкой начнется… Эй, влюбленные!

Яна повернулась к Илье:

— Слышишь? Это нас.

— Слышу. Уходить не хочется. Тут так… привольно…

— Да. Сейчас бы руфбордеров сюда — и по этой крыше на доске промчаться! — Яна мечтательно улыбнулась, прижалась к Илье.

Они так и пошли к нетерпеливо приплясывающему у чердачного окна Громыко — обнявшись, негромко переговариваясь. За их спинами сверкала разноцветными неоновыми огнями украшавшая Тверскую реклама, а чуть в стороне рубиново светились в ночи звезды над Кремлем…

…Уже в машине, втиснувшись на заднее сиденье рядом с Ильей и Яной, Митя вдруг ойкнул и полез в карман.

— Что там у тебя? — обернулся с водительского сиденья Громыко.

— Да я… Подобрал, когда там… Вот! — и Митя вытянул ладонь, на которой лежали половинки злосчастных золотых Ножниц.

Все замерли, уставившись на хтонический артефакт.

— Что делать будем? — хрипло спросил Илья.

— Предлагаю отдать эту вещицу мадемуазель Яне, — проскрипел Торлецкий и пояснил: — Ей сердце подскажет, как поступить.

Яна с трепетом взяла Ножницы, помедлила секунду, потом тихо сказала Илье:

— Окно открой.

Дзинь! — и, сверкнув на прощанье, Ножницы канули в снег у стены дома.

— Поехали! — выдохнула Яна, прижалась к Илье и спрятала лицо у него на груди.

* * *

«Ауди», утробно уркнув, умчалась в арку. Двор опустел. Спустя какое-то время за грязным окном третьего подъезда погасло зелено-багровое сияние, стихли взрывы, крики и лязг клинков. Перестали дрожать в мареве иных измерений стены, успокоились воздух и земля. Люди, что жили на нижних этажах дома, и вовсе отделались легким испугом — в привычном для их обитания измерении прозвучало лишь несколько громких хлопков да истошных воплей, списанных жильцами на распоясавшихся хулиганов, забавлявшихся с петардами. Милицию бдительные москвичи, конечно же, вызвали, но выходить в подъезд и проверять, что там и как, желающих не оказалось.

И тогда, вздыбив кафельную плитку пола, снизу, из тьмы и мрака, в опустевший подъезд пролез огромный мохнатый кот с янтарно-желтыми глазами.

Покрутившись по холлу, он обнаружил у стены согнутую Иглу, раздавленный Наперсток и, быстро прибрав их неведомо куда, рванул к дыре в полу, из которой и вылез.

Спустя несколько секунд кот уже рыскал возле арки, фыркая и разбрасывая снег. Ножницы он нашел в самый последний момент, когда во двор заезжала патрульная милицейская машина, расплескивая вокруг себя синий свет мигалки.

— Гляди, какой котяра! — удивленно воскликнул старший лейтенант Лыков, толкая напарника в плечо.

— Откормленный, гад! Вискас, небось, один жрет! Там, говорят, гормоны роста. Вымахает такая дура со свинью величиной и коньки отбросит через год, — кивнул сидевший за рулем прапорщик Касьянов. — Ну чего, где тут третий подъезд?

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова:

Запись от 29.12.

Ну вот и все. Коллекция Т. пополнилась клинками ноктопусов. П. убрались на свой заокраинный Запад — яду подкопить, наверное. X. уснул. Надолго ли?

Я думаю, что вся эта история — это просто попытка реванша. Старые поверженные боги хотели вернуть себе власть над миром, которую у них когда-то отняли боги молодые.

Звонил З. из Лондона. Они помирились с И. З. Сказал, что У. поймали и будут судить. Так ему и надо.

Вчера по телеку слышал, что после долгих поисков найден депутат Государственной думы Р., в тяжелом состоянии. Нашли его почему-то в Финляндии, в больнице. У него сильная черепно-мозговая травма, переломы, ушибы и прочие прелести. Т. сказал, что, скорее всего, это наказание и Р. потеряет память и вообще останется инвалидом. А И. и Я. пожалели Р., хотя им обоим от него досталось.

Послезавтра Новый год. Мне не надо «Биохимию» Турье и Флеми. Я просто хочу, чтобы все мои родные и друзья жили счастливо. Это важнее. Важнее всего!

Quo facto

Мир спит. Ночь простерла свои крыла над землей. В стылом молчании замерли леса. Столбы дыма над человеческими жилищами поднимаются в звездную бездну, предвещая мороз. Луна, украшенная желтым ореолом, равнодушно смотрит на серебряные снега, покрывшие все кругом.

И в этой зачарованной тишине тончайшей змейкой вьется, плывет меж заснеженных древесных стволов шепот…

Дети мои! Горек хлеб нашего урожая. Спите, дети мои. Придет еще наше время. Придет…

Content

Сергей Волков
Пастыри. Четвертый поход

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава последняя