Наталья Павлищева

Нефертити и фараон: красавица и чудовище

Приглашаем читателей в Древний Египет XIV века до н. э., Новое царство, конец правления XVIII династии, весьма примечательной своими фараонами. Это один из периодов расцвета государства, когда египтяне смогли наконец изгнать поработителей-гиксосов, а затем и сами захватить огромные территории. Египет купался в богатстве и довлел над соседними странами.

Задачей последних фараонов XVIII династии Аменхотепа III и Аменхотепа IV (Эхнатона) было удержать это превосходство, чего они сделать не сумели, каждый в силу своего характера. Лишь при Рамсесах – фараонах следующей, XIX династии – Египет снова занял подобающее место на карте мира.

Остается только напомнить, что египтяне называли свою страну Та-Кем, или Кемет (Черная Земля), а себя «рома». Стовратные Фивы звались Уасет, или Опет, Нил – Хапи, фараоны имели по пять имен, из которых мы помним только по одному, например Эхнатон, Тутанхамон, Нефертити, но их самих такими именами не называли, произносили «пер-аа» (Большой Дом), откуда и произошло слово «фараон».

Дети до достижения школьного возраста ходили голышом, позже мальчикам надевали схенти – набедренную повязку, а девочкам юбочки. Головки брили, лишь над ухом висел локон – признак детства. Становясь девушкой, юная особа сбривала локон, получала женский наряд – калазирис (сарафан на широких лямках, оставлявший грудь открытой) и начинала отращивать волосы на голове. Нагота не только не считалась неприличной, но вообще была обыденной.

Много еще странного, с точки зрения современного европейца, было в Древнем Египте, об этом тоже постараюсь рассказать в романе.

Чтобы не запутать читателей, города и известных людей буду называть нынешними, привычными нам именами и названиями, кроме разве самого Египта, это все же Кемет.

Тех, кого не устроит данный вариант развития событий, приглашаю прочесть «Послесловие», в котором приведены разные версии семейных и прочих отношений фараонов XVIII династии и событий их жизни. Там же правила наследования власти в Древнем Египте и другие полезные сведения.

* * *

И без того странно изогнутые губы царевича вовсе потеряли привычную для людей форму. У Аменхотепа-младшего уголки губ всегда презрительно опущены вниз, словно он с трудом сдерживается от передергивания плечами.

– Ты глупа! Ничего твой скарабей не может! Смотри!

Сандалия царевича опустилась на жука, упорно преодолевавшего расстояние до пробившейся между плитами травинки. Девочка в ужасе зажмурилась и даже закрыла лицо ладошками.

Что сейчас будет?! Каждый житель Кемет знает, что обижать священного скарабея нельзя, а уж убивать!.. Даже царевичу нельзя! Даже самому фараону, хотя он и Бог на земле!

Но небеса не разверзлись, тьма не наступила. По-прежнему светило солнце, щебетали птицы в ветвях деревьев сада, журчала вода в канале… а еще смеялся царевич. Смеялся довольным, жестоким смехом.

Неф сквозь разведенные пальчики осторожно посмотрела на Аменхотепа-младшего. Тот стоял как ни в чем не бывало, поигрывая концом своего пояса. Рядом на земле валялся убитый скарабей.

Девочка вдруг набросилась на царевича с криком: «Ты злой! Злой!» Сначала она колотила опешившего мальчика кулачками, потом разрыдалась и бросилась прочь, продолжая кричать: «Ты злой!»

Оба не заметили, что по дорожке сада к ним спешит Главная царица. Тревожно озираясь, Тийе торопилась к Аменхотепу, недоуменно глядевшему вслед подружке. Во дворце Малькатты слишком много ушей, пер-аа обязательно доложат о происшествии. Фараон и так не очень-то любит ее сына, а такие крики Неф могли повредить мальчику в глазах отца. Она жестом отослала слуг, чтобы не мешали разговору с Аменхотепом-младшим.

Мать несла сыну далеко не приятное известие: царский оракул Аменхотеп, сын Хапу, в предсказания которого безоговорочно верил пер-аа, увидел нечто такое, о чем даже побоялся сказать вслух при всех, попросил беседу с глазу на глаз с самим фараоном. Результатом этой встречи было странное решение Аменхотепа III – отправить младшего из сыновей, тоже Аменхотепа, сына Тийе, далеко на север, в Дельту. Как надолго – неизвестно, зато очень и очень скоро, уже завтра.

Тийе умолчала, что сама она при этом получала все права соправителя. Конечно, Аменхотеп-младший не наследный принц, но все же отправлять мальчика так далеко матери совсем не хотелось. Но пришлось, царевич Аменхотеп покинул столицу уже на рассвете следующего дня.

Фараон, услышав от жены, что его повеление исполнено, довольно усмехнулся и похлопал ее по руке:

– Я не сомневался, что ты примешь именно такое решение.

Тийе стоило большого труда не выдать свои истинные мысли, хотя она не сомневалась, что муж и без слов прекрасно знал, о чем она подумала.

* * *

– Я больше не пойду учиться! – От возмущения детский локон над ухом взлетел, ленточка в нем, как обычно, растрепалась.

Брат Главной царицы Эйе изумленно приподнял левую бровь. И это говорит Неф, которая не могла дождаться, когда наступит утро, чтобы идти на занятия?!

– Что случилось?

– Ничего! – чуть дернула плечом девочка, откидывая непослушный локон.

Эйе и без ее объяснений помнил, что, после того как Аменхотепа отправили вон из Фив, Неф осталась одинокой, но никак не думал, что настолько.

– Послушай меня, я знаю, что ты жалеешь об отъезде царевича, но ведь не он один сидит на уроках? Кроме Аменхотепа есть другие ученики, царевны в том числе…

Мог бы и не говорить. Подбородок Неф дрогнул, ноздри точеного носика раздулись, она обиженно засопела. Эйе прекрасно знал, что нужно чуть подождать, долго молчать возмущенная приемная дочь не сможет.

– Они… они…

– Что они?

– Они все глупые зазнайки! Особенно принцессы! – не выдержав, выпалила Неф.

– И мальчики?

Вот теперь девочка хлюпнула носом:

– Мальчики не хотят со мной разговаривать…

Это было бедой маленькой Неф: слишком сообразительная и рассудительная для девочки своих лет, она не находила общего языка с принцессами, считая тех глупышками, а из мальчиков с ней общался только Аменхотеп. Остальные до объяснений девчонке, да еще и младше, не снисходили.

И исправить положение невозможно. Ни приказать ученикам возиться с его приемной дочерью, ни заставить принцесс не смотреть на Неф свысока, ни даже пожаловаться пер-аа или царице Тийе Эйе не мог. Оставалось только надеяться, что все как-то наладится само собой.

И все же Эйе решил поговорить с учителем, может, тот сумеет помочь? В том, что Неф будет ходить на уроки по-прежнему, он не сомневался, слишком любознательной была эта малышка. Эх, ей бы родиться мальчиком!..

Об этом часто думал не один Эйе…

Так и вышло, с учителем он поговорил, тот обещал больше внимания уделять сообразительной девочке и брать ее, если идет куда-то с мальчиками. Сама Неф на следующий день на уроки не пошла, но, прослонявшись весь день без дела, вечером объявила кормилице, чтобы та подняла ее завтра пораньше.

Тиу, уже знавшая от мужа об обиде своей воспитанницы, едва сдержала улыбку:

– Зачем, ты же больше не хочешь учиться?

Неф чуть топнула ножкой:

– Я не хотела видеть этих глупых гусынь! А учиться я хочу! Хочу стать такой, как Хатшепсут!

Расчесывая густые волосы Неф и выбривая ей головку, кормилица тихонько поинтересовалась:

– А к чему тебе быть такой, как Хатшепсут? Она не была счастлива…

– Зато она была царицей! Счастье не в том, чтобы рожать много детей!

– А в чем?

– В том, чтобы править!

– Кто тебе это сказал?

Девочка чуть растерялась:

– Не знаю…

– Счастье без хорошей семьи невозможно, Неф. И Великая правительница Хатшепсут хотя и была фараоном, вряд ли была счастлива.

– Знаешь, эти царевны такие глупые… Если бы я была царевной, то я бы всему-всему научилась и правила вместо пер-аа, как царица Тийе!

Тиу очень хотелось возразить, что и Главная царица Тийе не во всем счастлива, хотя правит за пер-аа и любима им.

Последние слова услышал Эйе, он замер на пороге комнаты, потом смущенно крякнул и поспешил ретироваться.

Кормилица глубоко вздохнула, что она могла ответить маленькой девочке, размышляющей о власти и счастье? Ей нельзя говорить правду, а жаль. Если кто и достоин этой правды, так это Неф.

Учитель всегда хвалил малышку, ставя ее в пример остальным, даже мальчикам. Лучше приемной дочери Эйе соображал только царевич Аменхотеп, но он старше и его отправили подальше от Фив. Получается, что самой сообразительной среди высокородных учеников оказывалась малышка Неф?

– Ты где это была вчера? – толкнул Неф в бок толстый Джедхор. – Учитель обещал, что после обеда мы пойдем смотреть, как делают папирусы.

– Ух ты!

– Да! Вчера Хенеб поставил большущее пятно на папирус и принялся разрисовывать все вокруг него, испортил целый лист. Учитель рассердился, сказал, что на каждый лист требуется много времени и труда, и обещал нам сегодня показать, как их делают.

– Я тоже пойду!

– Не знаю, возьмут ли тебя с нами. Царевны не идут… Они отправятся смотреть новых рыбок в пруду. Золотых.

Неф тоже очень хотелось посмотреть рыбок, но она живо рассудила, что тех можно увидеть и завтра, а вот в мастерскую их могут больше не повести.

– Я пойду смотреть на папирусы! – Голос малышки зазвенел на всю комнату, где ученики уже приготовились к занятию.

Так повелось со времен Хатшепсут, будущая правительница Кемет училась вместе с мальчиками, с тех пор девочек и мальчиков из семей, приближенных к фараону, обучали вместе с царевичами и царевнами, если подходили по возрасту.

Честно говоря, Неф подходила мало, она была среди учеников самой младшей, даже маленькой, но сама Главная царица Тийе почему-то распорядилась, чтобы малышку учили с остальными. Хорошо, что девочка схватывала все на лету и даже писала лучше большинства. Опережал ее только царевич Аменхотеп.

– Конечно, ты ведь как мальчишка! – рассмеялась царевна Ситамон.

Неожиданно к Неф присоединилась еще одна царевна, Бакетамон:

– И я пойду в мастерскую! Надоели рыбки, их и в пруду полно!

Спор прервало появление учителя. Он обратился к Неф:

– Почему ты вчера пропустила урок?

Вместо ответа девочка вдруг объявила:

– Я тоже пойду в мастерскую смотреть на папирусы!

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Я… я больше не буду… – опустила голову малышка.

– Отработаешь вчерашний урок сегодня вечером.

Большущие глаза приемной дочери Эйе впились в лицо учителя:

– А… в мастерскую можно?

– Хорошо, пойдешь с мальчиками.

– И я тоже! – Бакетамон поспешно собрала свои писчие принадлежности и пересела ближе к Неф, на место, которое раньше занимал Аменхотеп, мальчики почему-то не рисковали садиться на место уехавшего царевича, и оно пустовало.

– Но это после обеда, а сейчас мы должны заняться письмом.

Так у Неф неожиданно появилась подруга. Царевна Бакетамон была старше малышки, она даже старше своего брата Аменхотепа, но сейчас об этом не думалось.

У Неф в руках уже папирус, несмотря на свой возраст, она писала уверенно. А вот Бакетамон делала слишком много ошибок, поэтому все еще училась на черепках.

– Не то! – Локон Неф скользнул по плечу царевны. – Смотри, здесь надо поставить один иероглиф над другим, чтобы было красиво! И сзади изобрази мужской значок, ты же пишешь о военачальнике!

– Как ты все запоминаешь? – вздохнула Бакетамон.

– Это очень просто, я тебя научу!

Учитель едва сдержал улыбку, похоже, у царевны Бакетамон нашлась хорошая помощница, а у самой Неф защитница. Это хорошо, малышке не помешает такая дружба, да и царевне тоже.

Дневной зной еще не спал, до вечера далеко, потому горячий воздух не приносил никакого облегчения. Весь город застыл в душном мареве, на улицах не было прохожих, большинство ставен закрыто, лишь в тишине слышен заливистый храп привратника у ворот дворца хранителя печати. Даже от реки не несло свежестью, воды Хапи, казалось, тоже заснули на обеденное время, его течение замедлилось, на водной глади не видно ни одной лодки, в доках тихо, только беспризорные мальчишки переругивались между собой за утерянные или выброшенные из-за порчи остатки грузов.

Рабыня, спешившая за маленькой хозяйкой, искренне недоумевала, почему они куда-то идут в то время, когда все нормальные люди сладко спят, дожидаясь, пока спадет жара? И старшая хозяйка Тиу тоже пыталась отговорить Неф отправляться в школу в такое время, даже вышла за ней во двор, восклицая:

– Неф! Никто не появится в школе до окончания дневной жары! Если не хочешь спать, то хотя бы полежи в тени!

Но спорить с малышкой Неф бесполезно, упрямая девочка только мотала головой, поспешно собираясь. Пришлось рабыне брать опахало и отправляться за ней. Тиу наказывала, чтобы та старалась держать голову маленькой хозяйки в тени, но как это сделать, если Неф несется, словно за ней кто-то гонится? Рабыня почти бежала следом, забыв о тени над головой малышки.

Когда они быстрым шагом добрались до места, где должны встретиться с мальчиками и учителем, конечно, там никого не было. Но вовсе не потому, что Неф опоздала, а потому, что пришла раньше времени. Растерянно оглядываясь, девочка пыталась сообразить, где остальные.

Рабыня робко предложила хотя бы уйти в тень. Посмотрев на солнечные часы, Неф поняла, что явилась слишком рано, и все равно уходить с солнцепека никуда не собиралась. Ее служанка попыталась пристроить опахало так, чтобы головка малышки оказывалась в тени.

Даже в царском саду деревья, казалось, дрожали в душном мареве, большие листья пальм покрыл серый слой пыли, трава выгорела и пожухла, хотя этим деревьям и этой траве влаги доставалось вдоволь, рабы бесперебойно носили воду для полива. Но великий Ра, ослепительный, раскаленный добела, обжигающий все и всех, сводил их труды на нет.

Убедившись, что пришла слишком рано, Неф послушала рабыню и все же ушла в тень, чтобы не пекло голову и плечи. Можно было отправиться в одну из аллей к воде пруда и подождать там, но Неф слишком боялась пропустить нужное время, а потому уселась под деревом на постеленную циновку и принялась разглядывать все вокруг. Она часто бывала в этом саду, но всякий раз находила для себя что-то занятное.

У пер-аа Аменхотепа III все роскошное: дворцы, сады, храмы… Он умеет красиво жить, любит пиры, музыку, красивых женщин. Правда, стал часто болеть. Неф удивлялась, как это: бог – и болен? Тиу сердилась на такие вопросы, а Эйе отвечал, что пер-аа хотя и божественного происхождения, но в облике человека, а потому подвержен всем болезням.

Но малышку меньше интересовали болезни пер-аа и гораздо больше то, почему он отправил своего сына Аменхотепа далеко от дома. Чем царевич провинился? Учился он лучше остальных мальчиков, наверное, плохо бросал копье или не хотел учиться править колесницей? Хорошенько поразмыслив, Неф решила, что так и есть!

Аменхотепа-младшего отослали в Мемфис после гибели его старшего брата Тутмоса. Неф помнила дни траура по старшему царевичу, тогда Эйе подробно рассказывал, как тот погиб.

Тутмос, напротив, очень любил езду на колеснице, всегда сам вставал на место возничего, гнал лошадей так, что дух захватывало, поворачивал резко и скорости при этом не сбавлял. Почему вдруг запнулась одна из лошадей – не понял никто, только царевич вылетел из колесницы на полном скаку и угодил под ее колеса! Эйе говорил, хорошо, что умер сразу, а не мучился много дней и ночей.

Пер-аа очень любил старшего сына, мало похожего характером на него самого, тот обещал стать настоящим правителем, который водил бы армию в новые походы, чего совсем не хотелось делать Аменхотепу III. После гибели старшего сына пер-аа надолго замкнулся в себе, а потом вызвал своего главного прорицателя Аменхотепа, сына Хапу, чтобы тот еще раз посмотрел, что же будет с царством.

И вот тогда случилось что-то непонятное.

Старшей из царевен была Ситамон, которую Неф откровенно не любила. Старшим царевичем стал теперь Аменхотеп-младший. Казалось бы, пер-аа должен стараться оберегать Аменхотепа и женить его со временем на Ситамон, но фараон услышал от прорицателя что-то такое, что заставило его вдруг отправить царевича далеко от Уасета, несмотря на все возражения его матери, Главной царицы Тийе.

Про прорицателя Неф невольно подслушала, когда об этом говорили Эйе со своей женой Тиу, но девочка ничего не поняла и решила, что спросит у самого Аменхотепа, когда тот вернется обратно в Фивы. Только когда это будет…

Размышления маленькой Неф прервало появление учителя. Тот спешил по дорожке сада навстречу ученице, сокрушенно покачивая головой. Ходить по такой жаре!.. И куда смотрела ее кормилица Тиу?

Учитель сомневался, что Неф смогла сомкнуть глаза в обеденный перерыв, наверняка боялась опоздать. Так и получилось, девочка вернулась во двор раньше всех и сидела, тревожно оглядываясь.

– Неф, ты умеешь определять время по солнечным часам?

– Да, учитель.

– Почему же ты боишься, что опоздала?

– Я испугалась, что вы ушли раньше.

– Эх, все бы так учились, – вздохнул Несеб. – А то ведь царевичей не заставишь корпеть над папирусами, тем более царевен.

Боялась опоздать не только Неф, мальчики тоже пришли чуть раньше положенного. Не было только толстого Джедхора и царевны Бакетамон. Учитель решил подождать, но не из-за Джедхора, тот мог и проспать, ему очень хотелось, чтобы вдруг возникшая дружба между царевной и маленькой Неф стала крепче.

И все же им пришлось уходить, похоже, опоздавшие не торопились.

Неф старалась не подавать вида, что расстроена, мальчишки не обращали на нее внимания, и девочка снова была одна.

Но когда ученики уже направились к выходу из сада, к ним, запыхавшись от быстрой ходьбы, присоединилась Бакетамон.

– Ситамон велела кормилице не будить меня, чтобы я проспала! – зашипела она в ухо новой подружке.

– Вот змея!

Неф гордо вышагивала рядом с Бакетамон, радуясь, что теперь не одна.

Дворец Малькатты на западном берегу Нила, пер-аа построил его словно вызов всем, обычно правители жили на восточной стороне. А мастерская папирусов, конечно, на восточном, там, где остальные ремесленники. Чтобы попасть туда, пришлось переправляться через реку, и учитель боялся, чтобы кто-то из детей ненароком не свалился в воду. Но все обошлось.

Мастерская располагалась за большим забором, хотя усиленной охраны не видно. Пока добирались до нее от причала, облились потом, все же было еще жарко, но никто не жаловался. Учитель следил, чтобы дети держались в редкой тени, а рабы исправно обмахивали их опахалами, мысленно ругая себя за то, что не назначил встречу попозже.

Но добрались без происшествий, никому не стало плохо на жаре, все же дети, даже из царской семьи, в чем-то выносливей взрослых.

Во дворе мастерской все сразу закрутили головами в разные стороны. Учитель принялся объяснять, что происходит. В одном углу рабы обрезали у принесенного с реки папируса корни и верхушки-метелки, они не понадобятся.

– Выбросят? – тут же уточнила Неф.

– Нет, корни пойдут в дело вместо дерева, из каких-то будут изготовлены поделки, самые кривые сожгут в печи.

Другие рабы очищали стебли от коры и складывали в тени.

Но самое интересное творилось в здании. Оттуда доносился равномерный стук.

– Что это? – Глаза у Неф округлились. Бакетамон пожала плечами:

– Не знаю, сейчас увидим.

В длинном помещении стояли несколько тоже длинных столов. Учитель снова принялся объяснять, что происходит. На ближайшем столе, обильно смоченном водой, мастер раскладывал полосы мягкой внутренности папируса, которые подносили рабы. Причем раскладывал сначала вдоль стола, а потом принялся делать это поперек. Теперь полосы ложились крест-накрест.

Дети постояли, наблюдая за действием, но это было мало похоже на тот папирус, который они видели в свитках.

– Мастер делает основу. Сейчас он начнет отбивать эту массу, чтобы все склеилось.

Действительно, мастер хорошенько побрызгал все клеем из какого-то сосуда, накрыл уложенные стебли тонкой тканью и взялся за большой молоток. Вот откуда стук!

И действительно, руки мастера сноровисто заходили, равномерно опуская молоток на стебли. Во все стороны полетели брызги. Мальчики отступили назад, чтобы не попасть под эти брызги, царевна Бакетамон сначала тоже, но, увидев, что Неф осталась стоять, завороженно глядя на опускающийся молоток, вернулась на место.

А любопытная девочка действительно не могла оторвать глаз от рук мастера, она даже головой принялась кивать в такт его работе. На нее летели капли клея, но малышка не замечала ничего.

Когда мастер решил убрать ткань, чтобы не приклеилась к папирусу, Неф осторожно потрогала отложенный в сторону молоток:

– А… вот это вот этим… да?

Мастер усмехнулся:

– Да.

– А… а можно мне… попробовать?

Тот покачал головой:

– Это очень грязная работа.

Мастер не мог понять, кто перед ним. Рядом с Неф стояла царевна, принадлежность которой к царскому роду выдавал бело-голубой цвет ленточки в локоне, но, видно, и эта малышка тоже не из простых. Что дети делают в мастерской?

– Пусть! Можно?

Таким глазенкам невозможно отказать! Мастер кивнул:

– Попробуй.

– И я! – тут же потребовала себе Бакетамон.

Пришлось давать второй молоток.

Для детских рук они оказались тяжелы, но взрослые улыбались, наблюдая, как Неф и царевна, высунув языки, старательно колотят по разложенному папирусу. Сначала молотки норовили угодить куда угодно, только не туда, куда было нужно. Во все стороны летели брызги, в клею уже были юбочки девочек, их тела и даже волосы, но ни одну, ни вторую оттащить от стола, казалось, невозможно.

Несколько раз девочки смахивали попавшие на лицо капли, размазывая их еще больше, пот застилал глаза, его капельки смешались с клеем, попавшим на лицо, и начали стягивать кожу. Неф смешно морщилась, стараясь освободиться от клеевой пленки, но молоток не бросала.

Немного погодя у обеих стало получаться довольно равномерно. Они так увлеклись, что не заметили, как учитель о чем-то разговаривал с мастером. Тот кивал, улыбаясь.

Незаметно подружки отбили целый кусок папируса, конечно, до ровного слоя было еще далеко, но учитель позвал:

– Нужно идти дальше, мы не можем стоять здесь, пока будет закончена вся работа.

Неф подняла довольную, перепачканную клеем мордашку на мастера:

– У меня получилось?

Тот серьезно кивнул:

– Да, царевна.

– А у меня?

– И у тебя тоже.

Бакетамон была счастлива не меньше своей новой подруги.

Неф принялась вытирать грязные руки о юбочку и о свои ноги. Теперь она липла вся, но это девочку волновало мало, главное – не пропустить чего интересного…

У следующих столов уже отбитый и подсохший папирус снова смачивали клеем и снова отбивали, только теперь масса на столе была совсем ровной. Неф покачала головой:

– У меня бы не было так ровно…

– У них тоже не сразу получилось!

– Ты права, Бакетамон. Наверное, они, как и мы, не сразу научились. Может, мне стать мастером по изготовлению папирусов?

– Неф, я никогда не слышала, чтобы этим занимались женщины…

– Ну и что?

Подружки еще долго глазели бы на ловкие движения мастеров, но их позвали дальше.

Теперь уже подсохшие ровные куски папируса мастер соединял между собой в большую ленту, склеивая их. И снова места склейки отбивались молотком.

– Ой-ой… сколько же нужно труда, чтобы получился один-единственный свиток… – помотал головой Хенеб.

Ребята засмеялись, а учитель согласился:

– Вот потому я привел вас сюда, чтобы вы поняли цену папирусным свиткам и не портили их просто так.

Когда выбрались во двор, к Неф бросилась ее рабыня с возгласами ужаса:

– Что случилось, госпожа?! Кто тебя обидел?!

– Меня? Никто!

– Почему ты вся в грязи?!

Неф оглядела свои руки, на которых клей уже застыл и блестел на солнце, заляпанную юбочку, ноги в следах клея и гордо объявила:

– Мы работали!

Но уже мгновение спустя они с Бакетамон хохотали на весь двор, а за девочками стали смеяться и мальчики. Не выдержал даже учитель, уж очень уморительно выглядели заляпанные клеем Неф и Бакетамон!

Обе рабыни не могли понять, что произошло и почему все хохочут над грязными девочками. Насмеявшись вдоволь, учитель распорядился:

– Ну, мастера изготовления папируса, идите-ка к вон тому большому чану, и пусть вас хоть чуть-чуть вымоют, а то домой не пустят.

Пришлось и впрямь отмываться из большого чана с водой. Рабыни старались не думать о том, что скажут хозяйки, узрев такое безобразие. Юбочки у обеих девочек были безнадежно испорчены, но хуже всего оказалось то, что клей попал в волосы и теперь отмыть оба локона будет достаточно сложно.

Зато сами нарушительницы приличного вида были весьма довольны своими успехами.

Дома Неф до самого позднего вечера не закрывала рот, с восторгом рассказывая, как делают папирусы, а главное, как она сама колотила молотком, выравнивая слои!

Она долго не могла заснуть, в ушах все стоял равномерный стук и окрики мастеров, поторапливающих рабов. А еще болели руки, все же малышка не привыкла к такой работе. Укладываясь спать, Неф жалела только об одном – что с ними не было Аменхотепа. Царевичу было бы очень интересно посмотреть на работу мастеров по изготовлению папирусов.

Последним, о чем она подумала, было, что Бакетамон тоже молодец, не побоялась испачкаться и устать… Малышку Неф сморил сон. Снился ей стук молотков и почему-то Хапи, протягивающий папирус со словами:

– Пора вставать!

Конечно, сказал это не бог реки, а ее рабыня, пришедшая будить юную хозяйку утром, чтобы та не опоздала на очередной урок.

– Ну, куда ты пойдешь еще? – поинтересовалась утром Тиу.

– Не знаю, куда нас поведет учитель.

Эйе покачал головой:

– Боюсь, что после того, как царевна отбила себе руки и испачкалась в клее, ему вряд ли разрешат вас куда-то водить.

Но Эйе ошибся, Бакетамон тоже была в восторге от своих трудовых подвигов, а пер-аа в тот вечер оказался в настроении выслушивать ее рассказ, потому учителя не только не наказали, а, напротив, похвалили. Царевна и остальные должны знать, как живет народ Кемет. Конечно, не весь народ, это ни к чему, но хотя бы мастера… Старшая царевна Ситамон в ответ на восторженные рассказы младшей сестры презрительно дернула плечиком:

– Для этого есть советники, это они должны знать, как живут рома.

– Послушайте, что я прочитаю вам о Маат. Это написал Аменемопе, но так мог бы сказать каждый мудрец нашей любимой Та-Кем:

«Маат живет в сердце человека и в жизни, и после смерти. Маат – вездесущая. Без Маат люди теряют смысл жизни и Путь, ведущий в Бессмертие. Следовать законам Маат не просто обязательно, это потребность сердца. Это долг чести и образ жизни. Маат приходит для того, чтобы быть рядом с тобою. Маат присутствует везде, где ты находишься, и сопровождает тебя, куда бы ты ни шел, так что ты переполнен ею… Одежда, укрывающая твое тело, – Маат… Вдох и выдох твоих ноздрей – Маат… Хлеб, который ты принимаешь в пищу, – Маат… Пиво, которое ты пьешь, – Маат… Говори в согласии с Маат, действуй в согласии с Маат, ибо она Великая, Сильная и Постоянная… Маат остается с тобой до Вечности. Она сопровождает того, кто следует ее законам, до Царства умерших. Его помещают в саркофаг, и его погребают вместе с нею; Его Имя не будет стерто с этой Земли».

Неф задумалась, но не о Маат, а об учителе Несебе. Какой же он умный! Сколько нужно читать, чтобы знать обо всем на свете?! Ей никогда столько не прочесть…

– Неф, повтори мои последние слова.

Бакетамон толкнула в бок задумавшуюся подружку. Та очнулась, но сказала вовсе не то, что нужно:

– Учитель, а Вы знаете все на свете?

Несеб замер. Он должен бы сердиться на то, что Неф не слушала, но девочка столь искренне поинтересовалась, что наказывать малышку у него не поворачивался язык. Учитель повернулся к остальным:

– Послушайте меня, и ты, Неф, тоже. Наш народ живет уже многие тысячи лет, кажется, с тех пор, как Великий Хапи стал нести свои воды к Зеленому морю. Рома не просто жили, пасли скот, пахали землю, рожали детей и молились богам, но и учились. Они старались подмечать, когда вырастает зерно, брошенное в землю, когда разливает свои воды Великий Хапи, на что похожи звезды на небе… И боги, радуясь такому, стали давать людям нужные знания. Но этих знаний так много, что один человек просто не способен запомнить их все. Тогда бог Тот помог людям, дав им письменность…

– А расскажите про Тота! – Это уже Бакетамон.

Несеб, мысленно усмехнувшись: с кем поведешься… кивнул:

– Я хотел сегодня посвятить урок другому, но раз вы спросили, расскажу.

Еще через день учитель вместо того, чтобы начать урок, вдруг попросил встать Бакетамон и Неф. Подружки поднялись, тревожно оглядываясь, – вроде ничего не натворили, почему вдруг их так выделяют?

– Вы очень постарались в мастерской по изготовлению папирусов. Конечно, сделать все не могли, на это нужно слишком много времени. Но вот этот папирус ваш! – Несеб протянул девочкам по тонюсенькому свитку. – Именно его вы так старательно выравнивали молотками. Мастера закончили вашу работу и просили передать результат.

У Неф даже дыхание перехватило от гордости. Как же им завидовали в тот момент все мальчишки! С каким восхищением смотрели! И только губы царевны Ситамон презрительно искривились: фи, радоваться таким глупостям могут только эти две дурочки! Но Неф и Бакетамон не обратили на презрение старшей царевны никакого внимания, не до нее!

Немного погодя сторонников Неф прибавилось, Эйе и Тиу решили, что их собственной дочери Мутноджемет тоже пора начинать учиться, и девочка присоединилась к сестре. Сообразительная и живая Мутноджемет, конечно, сильно отставала от остальных, учившихся уже не первый год, но схватывала все быстро, а помощницы у нее были хорошие.

Теперь Неф могла бы смотреть на зазнайку Ситамон с насмешкой, но как раз в это время сама царевна прекратила ходить на занятия, она уже стала достаточно взрослой, чтобы заниматься совсем другим. Ходили слухи, что ее решил взять в гарем сам пер-аа!

Неф совершенно не понимала, зачем это Ситамон нужно в гарем, что ей, и без того в Малькатте плохо? И к чему пер-аа столько жен? Вон у Эйе есть одна Тиу, и все прекрасно. А когда много жен, пожалуй, можно и запутаться…

– Неф, не отставай!

– Ага, – отозвалась девочка, но, сделав шаг, снова замерла.

Царевне Бакетамон пришлось вернуться и потянуть подружку за руку:

– Ну, Неф, ты что, этих рыбок не видела?!

Конечно, она видела рыбок, и не раз, но девочка не могла просто пробежать по малому тронному залу, не полюбовавшись росписью на полу. Где еще увидишь такую красоту?

Дворец фараона в Малькатте действительно украшен великолепно. Эйе говорил, что такого не было при прежних фараонах. На полу пруд с лилиями, лотосами, множеством рыбок, с зарослями камыша по берегам, в которых огромное количество птиц… Все изображено настолько искусно, что у многих руки сами тянулись к луку со стрелами.

Неф не собиралась охотиться на птиц даже мысленно, ей очень нравились рыбки, плавающие прямо под ногами среди водорослей. А еще вон та уточка с выводком своих малышей – желтеньких пушистых комочков, торопящихся за матерью. А еще летящие наверху птицы… Тоже хороши, даром что нарисованы. Только в нарисованных кустах прятался противный охотник, которому так хотелось выбить глаз, чтобы не смог попасть в уточку!

Но Бакетатон никогда не давала подолгу рассматривать этакую красоту, вечно ей некогда! И Неф мечтала, что, когда вырастет, обязательно после какого-нибудь пира или приема у пер-аа спрячется и все хорошенько рассмотрит, когда остальные уйдут.

Царевне пришлось тащить подружку поскорее, потому что в зал направлялся сам фараон. Бакетамон хотя и дочь, но ей не все позволено, да и не хотелось лишний раз привлекать внимание пер-аа.

Но уйти они не успели, заметив девочек, Аменхотеп сделал знак, чтобы те остановились. Бакетамон осталась стоять, только поприветствовав отца низким поклоном, а Неф, как положено, упала ниц. Аменхотеп кивнул, чтобы поднялась. И тут же на него уставились любопытные глазенки, Неф ничего не могла с собой поделать, понимала, что так нельзя, что Эйе и Тиу будут ругать, но смотрела и смотрела. Она впервые видела пер-аа так близко и не в парадной одежде. Девочка была потрясена до глубины души – фараон оказался внешне обычным человеком, совсем не страшным и красивым, несмотря на болезненный вид. А еще почему-то непреодолимо захотелось подойти и взять его за руку. Мало того, Неф была уверена, что пер-аа не стал бы возражать!

А сам фараон тоже замер, глядя на малышку Неф. Потом обернулся к чади:

– Кто это?

Тот согнулся ниже некуда, девочке, тем более чужой, негоже находиться в тронном зале, когда туда может войти пер-аа.

– Это приемная дочь Эйе.

Что поразило Аменхотепа в девочке, не понял никто, но пер-аа еще несколько мгновений задумчиво смотрел на Неф, а та, совершенно не смущаясь, также глядела на фараона. Наконец Аменхотеп махнул рукой:

– Идите!

Опомнилась и сама Неф. Им с Бакетамон не понадобилось уползать, как другим придворным, но царевна постаралась спрятать подругу поскорее.

– Чего это он на тебя так смотрел? – зашипела она, когда фараон с сопровождающими скрылся с глаз.

– Не знаю! – Глаза у Неф готовы вылезти из орбит от изумления. – А он не такой страшный…

– Кто страшный?

– Ну, пер-аа…

– С чего ты взяла, что он страшный? Он очень даже веселый и красивый! – Бакетамон задело то, что подружка не слишком вежливо отозвалась о ее отце. Все же для царевны Аменхотеп был не только фараоном.

– Красивый. И добрый.

Такой отзыв примирил Бакетамон с Неф, она согласно кивнула и потянула подружку в свою комнату смотреть новый стульчик, который ей сделали в подарок. Уже через несколько минут девочки занялись своими делами, но Неф не могла забыть взгляд фараона, устремленный на нее. Даже ночью приснилось!

И про самого пер-аа, и про множество жен у него очень хотелось расспросить Эйе или Тиу, но первого не было в Фивах, уехал по делам, а кормилица на эту тему разговаривать категорически не желала!

– Ты задаешь слишком много вопросов, тем более таких, на которые я не могу ответить.

– Почему?

– Ну вот еще один. Потому что ты еще мала, потому что не все можно говорить девочке…

Неф сокрушенно вздохнула:

– Скорей бы стать взрослой, и мужчиной к тому же!

Тиу невольно рассмеялась:

– Ну, взрослой-то ты станешь, но почему мужчиной?

– А… а потому что они ездят на колесницах, стреляют из лука и вообще могут делать все, что захотят!

– Вот это ты зря, никто не может делать только то, что хочет!

– Даже пер-аа?

– Даже он.

– Почему?

– Потому что он послушен богам, жив он вечно, вековечно.

– Значит, надо быть богиней?

– Неф, ты утомила меня вопросами. Живи своей жизнью и не завидуй чужим!

Девочка вздохнула:

– Все равно я завидую царице Хатшепсут… она могла делать то, что хочет. Как бы я хотела быть на нее похожей!

Все знали, что у маленькой Неф есть страстная мечта – быть похожей на Хатшепсут. Пока эта мечта никому не мешала, скорее забавляла взрослых, и девочке не пеняли на нелепые мысли. Но придет время, она сама станет взрослой, как бы тогда пристрастие к памяти Великой царицы не сыграло с ней злую шутку.

У Неф новое увлечение. Эйе назначили Хранителем лошади фараона, то есть ответственным за все колесницы и лошадей пер-аа, он много времени проводил, наблюдая за тренировками и выезжая некоторые пары сам. Стоило приемной дочери однажды напроситься с отцом, как отбоя от нее не стало совсем! Ловкая и сильная девочка быстрее мальчиков поняла, как надо держать поводья, как упираться ногами, чтобы сохранять равновесие, как отдавать команды животным.

Настал момент, когда ей удалось уговорить отца разрешить проехать рядом с возницей. С этого времени вытащить Неф из колесницы можно было только под угрозой больше вообще не пускать на площадку! С одной стороны, Эйе ужасал такой интерес приемной дочери, с другой – восхищал. У Неф получалось управлять лошадьми куда лучше, чем у большинства мальчиков. Конечно, им никто не позволял ездить самостоятельно, слишком малы, но и рядом с возницей все вели себя по-разному.

Присутствие девочки, да еще и острой на язычок, сильно повлияло на мальчишек, рядом с бесстрашной Неф трусить было уж совсем стыдно. Глядя на стоявшую перед возницей девочку с развевающимся детским локоном и восторженно блестевшими глазами, Эйе думал, что Неф и правда похожа на царицу Хатшепсут. Он понимал фараона Тутмоса, назвавшего царевичем короны не слабосильного сына, а такую же дерзкую и строптивую дочь – царевну Хатшепсут.

Конечно, стремление Неф научиться самой править колесницей понимали не все. Даже Бакетамон с изумлением смотрела на подружку:

– Хатшепсут была царевичем крови, потому и вела себя как юноша. Тебе-то это зачем?

А Неф и сама не знала, только глубоко внутри зрела твердая уверенность, что это обязательно пригодится.

Поняв, что вразумительного ответа от подруги не дождется, царевна примирительно рассмеялась:

– Ну и чему ты там научилась?

Неф словно подменили, ее глаза заблестели, ноздри точеного носика возбужденно расширились, она даже принялась размахивать руками, рассказывая:

– Бакет, я уже правлю колесницей лучше Джедхора! Это не так уж трудно, нужно только потренировать руки и ничего не бояться! И дротик я метнула тоже лучше большинства мальчиков!

– Неф, ты думаешь, что когда-нибудь сможешь ездить на охоту, как мужчина? Или поражать врагов настоящим оружием?

Девочка задумалась, потом серьезно кивнула:

– Да, думаю, что смогу.

– А я думаю, что немного погодя тебя выдадут замуж и ты попросту забудешь все свои воинские умения.

Неф неожиданно вскинула кулак правой руки к левому плечу, как это делали воины:

– Клянусь, что не забуду!

Бакетамон с недоверчивым изумлением уставилась на подружку, а потом вдруг прыснула, подавившись смехом.

Неф растерянно смотрела на нее:

– Ты не веришь?

– Прости, я не хотела тебя обидеть. Просто это так смешно, когда ты клянешься, как грубый воин, загоревший на солнце до черноты.

Маленький кулачок девочки, прижатый к плечу, действительно смотрелся комично. Если бы рассмеялась не Бакетамон, а кто-то другой, Неф обиделась бы не на шутку, но долго дуться на подругу, снова залившуюся заразительным смехом, она не могла и тоже принялась хохотать.

Эту картину застала Мутноджемет, она удивленно переводила взгляд с царевны на сестру, пытаясь понять, что их так развеселило.

– Вы чего?

– А вот посмотри! – Неф повторила свой прием, к тому же гордо вскинув головку, локон при этом подпрыгнул и повис на ее носу.

Это выглядело действительно очень комично, и Мутноджемет, даже не разобравшись толком, в чем дело, тоже залилась смехом.

Три хохочущие до слез подружки не подозревали, что наступит время – и Нефертити действительно придется показать свое умение править не только колесницей, но и целой страной, крепко держа поводья своей маленькой ручкой. Но до этого было еще очень далеко…

* * *

Царевна Ситамон гордо носила свой большой уже живот. Все знали, что она должна родить сына. Это сразу поднимало царевну на недосягаемую высоту, старший сын пер-аа погиб во время гонок на колесницах, второго сына, брата самой Ситамон, Аменхотепа, фараон отправил далеко на север, в район Дельты. Родись теперь еще один сын, и кто знает, возможно, именно он станет наследником пер-аа, а его мать Ситамон не просто царицей, а царицей-матерью?

Вот этого больше всего и боялась Тийе. Она прекрасно знала нрав своей дочери и понимала, что ждет тогда ее саму. Ситамон не потерпит еще одной царицы рядом!

Тийе сидела в кресле на берегу пруда, уставившись на его гладь, и размышляла. Ей вспомнилась первая встреча с будущим мужем, тогда еще просто наследным царевичем Аменхотепом.

Глаза царевича прищурились, он и сам не смог бы объяснить, почему вдруг задержался возле юной дочери жреца. Она не была ни красивой, ни даже особо привлекательной. По-детски угловатая, с торчащими из-под коротенькой юбочки коленками, острыми локтями, длинной тонкой шеей и пухлыми губами, девочка пока была гадким птенчиком. Правда, вот из таких потом вырастают красавцы-лебеди, но к чему Аменхотепу ждать, для него есть уже выросшие и ко всему готовые красавицы…

И все же один мгновенный взгляд девочки заставил его остановиться. Будущий фараон скептически осмотрел ее фигурку. Грудь едва наметилась, шея длинна и тонка, ножки стройные…

Ей полагалось пасть ниц и лежать в пыли, пока он не соизволит разрешить встать, а уж смотреть на наследника правителя Кемет было даже не дерзостью, а самоубийством. А она смотрела! Вскинула свои огромные, чуть косящие глаза и смотрела не отрываясь! И глаз не отвела, даже когда он в ответ впился взглядом в ее темные зрачки. У Аменхотепа в тот день было хорошее настроение, и почему-то не разозлила дерзость девчонки, за которую несчастную следовало отправить на съедение крокодилам немедленно!

Отец девчонки зашипел сзади на непослушную, но Аменхотеп сделал знак, чтобы тот замолчал. Губы будущего фараона изогнулись в насмешливой улыбке:

– Ты кто?

– Тийе, – спокойно, все так же не отводя глаз, ответила девочка.

– Хочешь стать царицей Кемет?

– Да.

Слышавшие такие речи ахнули, не понимая голов от пыли под его ногами, Аменхотеп вспомнил, что до сих пор не позволил окружению встать с колен, все так и лежали ниц. Кроме этой зеленоглазой…

– Ты хочешь править Кемет или мной?

Если бы она ответила «тобой», он с усмешкой пошел бы дальше. Никому Аменхотеп не позволял собой управлять! Но девочка произнесла:

– Кемет.

Следующие мгновения показались бесконечными всем: и лежавшим ниц приближенным, и царевичу, и тем более Тийе.

– Ты будешь править!

Она не успела опомниться, как Аменхотеп отправился дальше, сделав знак советникам следовать за собой. Опомнившийся отец резко дернул дочь за руку, шипя что-то страшное. Жрец хорошо понимал, что может последовать за такой выходкой Тийи.

Видно, услышав его шипение, Аменхотеп обернулся и повелел:

– Ее во дворец!

Тийе никогда не вспоминала тот день, почему-то старалась гнать от себя любые мысли о нем. А сейчас вдруг отчетливо вспомнила…

Тогда решилось все, да не все. Аменхотеп стал фараоном, а она попала к нему в гарем, став одной из многочисленных жен. А ведь там были только царские дочери со всех концов известных ей земель! Только Тийе не отличалась родовитостью. Дочь пусть и не последнего жреца, но без капли царской крови, она была к тому же совсем юной (только сбрила детский локон и надела девичье платье) и некрасивой!

Что толку от прозябания в царском гареме среди тех, кто не считает тебя равной? Двенадцатилетняя девочка смогла стать нужной Аменхотепу. Он не слишком интересовался ее еще не оформившимися статями, для этого хватало других, более пышнотелых и опытных. А вот поговорить с умной и рассудительной юной женой любил.

Аменхотепу был нужен наследник, но Тийе родила дочь. Потом еще одну дочь, потом еще дочь и только потом Аменхотепа. У пер-аа был любимец – старший сын и наследник Тутмос. Царевич и впрямь подходил на роль правителя Та-Кем. Он был крепок, ловок, силен, прекрасно владел воинскими навыками, а что до образованности, то для этого есть множество жрецов и писцов, пер-аа не должен сам писать папирусы, да и прочитать их тоже может другой. Конечно, Тутмос хорошо владел грамотой, но упорства в учении с писчим прибором в руках не проявлял.

И вдруг беда: именно пристрастие к гонкам на колесницах погубило царевича. Он не удержался и выпал из собственной колесницы прямо под ее колеса. Никто даже не успел понять, как, собственно, все произошло. Похоронив любимого сына, Аменхотеп сначала надолго впал в мрачное настроение, а потом, напротив, стал предаваться радостям жизни с немыслимым азартом.

Тийе не знала, скорбеть ей вместе со всеми или тайно радоваться, ведь единственным сыном пер-аа теперь был ее Аменхотеп. Старалась не радоваться, она уже поняла, насколько непредсказуема жизнь, совсем недавно Тутмос, живой и веселый, надменно поглядывал на всех, чувствуя себя хозяином в этом мире, и вот его нет…

Царица оказалась права. Что увидел в своих гаданиях оракул Аменхотеп, сын Хапу, пер-аа не сказал никому, но, видно, что-то страшное, потому что отец едва не приказал убить сына! Тийе целовала ноги мужа, напоминая, что маленький Аменхотеп – его собственная плоть и никакой угрозы отцу кроха нести не может!

Отвести беду от малыша матери удалось, но пер-аа относился к маленькому царевичу очень настороженно. Царевич учился вместе с детьми Эйе и других царедворцев, ничем не выделяясь.

Нет, конечно, Тийе лгала сама себе, ее сын всегда выделялся среди всех, и много чем, но скидок на его царскую кровь мальчику действительно не делали.

Тийе нужен был еще один сын, во что бы то ни стало нужен! И тогда она совершила то, о чем старалась не думать всю оставшуюся жизнь…

Следующий сын пер-аа был слишком слабеньким, чтобы прожить долго. Единственным наследником оставался Аменхотеп-младший.

А потом вдруг страшный выбор: если она хочет быть Главной царицей и действительно править Та-Кем, то должна удалить Аменхотепа-младшего довольно далеко!

– Почему?! Он твой сын!

Взгляд фараона остановился. Тийе выдержала этот напор его черных зрачков, не отвела своих глаз. Она прекрасно знала, что если единожды уступит в этом поединке взоров, то потеряет все, не только возможность стать Главной царицей! Это по ночам на ложе она могла казаться слабой женщиной, а в такой «игре в гляделки» проиграть нельзя.

– Я хорошо знаю, что бывает с отцами, которые долго засиживаются на троне, имея сыновей.

– Но… – все же растерялась Тийе, – Аменхотеп еще совсем мал! Он не угроза тебе! И никогда не будет, клянусь Амоном!

Почему-то фараон отвернулся, возможно, чтобы скрыть легкое смущение. Но решения не изменил: сын должен жить далеко, воспитываясь в храме. Когда придет время, фараон сам вызовет его в Фивы!

– Или когда ты родишь мне еще одного наследника! – Глаза Аменхотепа насмешливо блеснули.

Несколько лет душа матери рвалась к жившему вдали от нее сыну. Она стала не просто Главной царицей, Тийе действительно правила страной. Аменхотеп все больше перекладывал дела на плечи внешне хрупкой и все такой же некрасивой жены. Она умела угодить ему во всем: прекрасно справлялась с государственными делами, была отличным собеседником, законодательницей моды и вкуса для всех женщин Та-Кем, а еще была отменной любовницей фараона. Никто из его красавиц-жен или наложниц не умел так угодить капризному Аменхотепу, как она!

И никто не знал, чем подпитывались эти умения и чего стоило Тийе быть всегда лучшей и самой желанной. Особенно когда подросли дочери, взяв у матери большие темные глаза и не взяв те резкие черты лица, от которых ей так хотелось бы избавиться.

Конкурировать с собственными дочерьми очень тяжело, но она смогла и это! Даже красавице Ситамон фараон иногда предпочитал свою «старушку» Тийю, как он говорил. Все годы Тийе потакала слабостям Аменхотепа, которых было в избытке. Фараон жил, не задумываясь о том, что разрушает себя сам. Он неумеренно ел, пил, любил женщин и мальчиков, постепенно раздавался вширь, теряя стройность. У Аменхотепа шатались зубы, повисли мешки под глазами, кололо в боку, стало зловонным дыхание… И никакие лекари не были способны восстановить здоровье фараона.

Аменхотеп не вечен, что будет с его бывшей любимицей при новом правителе? Обычно удел бывших жен не бывал завидным, самых молодых и красивых из гарема брал себе новый фараон, а остальные тихо доживали свои дни вдали от шумного двора. Большинство жен вполне устраивало такое положение. Других, но не Тийе, ей было мало богатства и почестей, она желала править!

Сделать это возможно, только если остаться на положении царицы-матери, только если ее сын, а не сын Ситамон станет фараоном Кемет.

Царица чуть устало вздохнула. Уже много лет положение Главной царицы Кемет позволяло ей держать в руках всех женщин царства. Фараон Аменхотеп давно и с удовольствием отдал жене бразды правления, это было удобно, давало возможность заниматься любимыми делами – ничегонеделаньем, чревоугодием, питьем вина и любовью.

Аменхотеп III очень умен, он видел все потуги Тийе занять его место и не раз посмеивался: пусть занимает, пока он жив, пусть Тийе возится с этими надоедливыми советниками, принимает скучных послов, решает, кого и куда отправить по делам, слушает отчеты о сборе налогов… Пусть следит за работой слуг, за жизнью всего города и даже царства… Конечно, Тийе это делала не сама, для всего есть советники, но она ежедневно встречалась с этими советниками, подолгу обсуждала текущие дела, распоряжалась. Фараону оставалось только подписывать подготовленные указания.

Аменхотеп не сомневался, что разумная Тийе сделает все как нельзя лучше. Не потому, что так любит своего ленивого супруга, а потому, что надеется, что он назовет наследником ее сына. Пусть надеется, фараон прекрасно знал, что Тийе родила очередную дочку, а ему тут же показали сына. Чей это мальчик? Какая разница… А куда девалась девочка? И это мало волновало фараона.

Но потом было предсказание оракула, и предсказание не из лучших. Наследник фараона погубит все! Аменхотеп принял предсказание на свой счет. Наследник погубит самого Аменхотепа? Этому не бывать!

Главная царица Тийе привычно спешила вечером к своему мужу пер-аа. Фараон выслушивал доклад о делах в Та-Кем не от чади или жрецов, а от собственной супруги. Выслушивал, если было настроение, а если его не было, то либо звал жену на ложе, либо отсылал спать, беря себе кого-то другого.

Глашатай, объявляя о приближении супруги пер-аа, старался кричать не слишком громко. В гареме десятки ненужных ушей, и если царице придется быстро возвращаться обратно, то среди завистниц сразу поползут слухи, что либо Тийе уже нехороша для пер-аа, либо сам Единственный мало интересуется женщинами на ложе. И то и другое плохо.

У фараона душно, он большой любитель благовоний, несколько жаровен, дымок от которых поднимался вверх, стояли даже во внешней комнате. Тийе чуть кашлянула, в горле першило от сильного запаха. Хорошо, что посланец царицы вышел из покоев пер-аа быстро, Единственный призывал жену к себе.

В комнате тоже душно и полутемно, Аменхотеп уже не выносил яркого света, кроме того, он был без краски на лице, а в таком виде его не должна лицезреть даже Тийе, хотя она видела мужа всяким…

– Тийе, – с коротким смешком поманил жену сидевший в большом кресле пер-аа, – я знаешь о чем вдруг подумал?

Царица молча приблизилась и, повинуясь жесту, села на его колени, но переспрашивать не стала. Пер-аа не стоит торопить, все, что захочет, он скажет сам, а вот разозлиться может запросто.

– Помнишь предсказание оракула, что меня погубит мой наследник?

Тийе вздрогнула, пер-аа уже отослал Аменхотепа-младшего далеко от Опета, что еще может придумать мнительный фараон? А тот с усмешкой похлопал ее по руке своей ручищей:

– Не бойся, то, что я скажу, никак не повредит твоему сыну, скорее наоборот. Я ценю твою преданность и все, что ты для меня сделала за эти годы. Ты будешь царицей-матерью, ведь это главное? Я завтра же распоряжусь вернуть Аменхотепа обратно. И еще его пора женить. Ведь пора же?

Тийе пыталась изобразить что-то на лице, но оно не подчинялось. Столько лет она боялась за сына, за себя, столько бессонных ночей подбирала слова, чтобы убедить пер-аа, что Аменхотеп ему не опасен… А вот теперь и говорить ничего не надо, а она растерялась!

– Очнись! Я хотел поделиться с тобой мыслями о самом себе! – похоже, пер-аа обиделся, даже чуть оттолкнул ее с колен.

Усилием воли Тийе взяла себя в руки и постаралась выкинуть из головы мысли о сыне и своем будущем. Если сейчас разозлить пер-аа, то никакого будущего попросту не будет.

Царица шумно перевела дух и покачала головой:

– Пер-аа, я уж боялась, что тебя снова придется убеждать пощадить самого себя!

Фараон не отрываясь смотрел ей в лицо. Тийе выдержала этот взгляд, она сама могла смотреть, как старый ящер, но никогда не испытывала терпение мужа, хорошо понимая, что за этим последует. Сейчас для нее существовал только вот этот измученный болезнью человек, по-другому нельзя. Если пер-аа не поверит, будет беда…

Все так же внимательно вглядываясь в лицо супруги, Аменхотеп продолжил:

– Оракул сказал, что меня погубит мой наследник. – Тийе подумала, что оракул сказал немного не так, но возражать не стала. – А наследник – это тот, кто женат на моей дочери? Но на своей дочери женат я сам! Понимаешь, Тийе, взяв в жены Ситамон, я погубил себя! Я сам гублю себя, понимаешь?

Аменхотеп хрипло смеялся, откинувшись полным дряблым телом на спинку кресла. Его подбородок ходил ходуном, как и полные плечи, женственная грудь, толстый живот…

Тийе вдруг почувствовала, что с души свалился огромный камень, она еле сдержалась, чтобы не расхохотаться истерически. Но постепенно веселье мужа заразило и ее, царица принялась смеяться тоже.

Потом они долго перечисляли, как губит себя неумеренной жизнью Аменхотеп. Выходило, что более злостного вредителя пер-аа, чем он сам, на свете не существовало! Впрочем, так и было.

Тийе совсем расслабилась, поэтому вопрос, внезапно заданный мужем, оказался для нее не просто неожиданным, а громовым. Продолжая смеяться, Аменхотеп вдруг поинтересовался:

– А скажи-ка мне, куда ты девала ту девочку, что родила, когда подсунула мне чужого мальчишку, который быстро умер?

Царица даже не сразу смогла не то что проглотить ком, вставший в горле, но и вообще вдохнуть. Ее глаза остановились, губы дергались, не в силах выдавить малейший звук.

– Ну, ладно, ладно, Тийе, – снова похлопал ее по руке Аменхотеп, – одной дочерью больше, одной меньше… Она жива?

Царица смогла только чуть кивнуть.

– Хорошо, иди к себе, мы еще поговорим о ее судьбе, а то ты слишком перепугалась и не способна соображать. Иди! – Голос пер-аа уже не был ни веселым, ни хриплым, в нем появились очень опасные нотки злости.

Глядя вслед уходившей на деревянных ногах жене, фараон усмехнулся: как она испугалась! Неужели Тийе думала, что он настолько глуп, чтобы ничего не понять? И о судьбе своей девочки он знал и без объяснений царицы, а временами даже очень жалел, что теперь не может открыто объявить ее своей дочерью и сделать наследницей, как когда-то Тутмос сделал Хатшепсут.

Но Аменхотеп прекрасно понимал, что объявлять надо было раньше, пока был в силе, теперь уже поздно. Если трон оставить девушке, это будет означать ее смерть сразу за его смертью. А заставить Кемет свыкнуться с такой мыслью времени у него уже не осталось. Надо придумать что-то другое…

На следующий день Аменхотеп сам явился в зал приемов и распорядился позвать царицу, чади и Эйе. У Тийе похолодело внутри, но она старалась не подавать вида, до какой степени ужас сковал все ее тело. Только голова почему-то оставалась ясной и пустой, внутри даже что-то звенело.

Фараон заглянул ей в лицо:

– Ты плохо спала? Это из-за жары.

Он распорядился, чтобы никого больше не допускали, но позвали писца, хорошо владеющего скорописью:

– Я не буду дважды повторять того, что скажу.

Царице вдруг стало все равно, если он сейчас прикажет бросить ее крокодилам, значит, так тому и быть! Жаль только Аменхотепа-младшего, который живет себе вдали и ни о чем не ведает. Он-то не виноват в прегрешениях своей матери…

– Через месяц праздник хеб-сед. Мой наследник царевич Аменхотеп, сын Тийе, возвращается в Фивы. Я назначаю его соправителем. Кроме того, он женится на дочери царя Митанни. Царь решил прислать свою дочь мне в гарем, но мне не нужна еще одна жена, хватит тех, что есть. – Аменхотеп насмешливо скосил глаза на обмершую Тийе. – Поэтому царевна выйдет замуж за моего сына.

Хеб-сед – один из важнейших праздников, он проводился в честь тридцатилетия правления фараона, знаменуя как бы начало нового срока его правления. Обычно в этот день правящий фараон провозглашал имя своего соправителя, если такового не было раньше.

Царица ломала голову над тем, зачем фараон позвал ее брата Эйе. Аменхотеп ничего не делал просто так, значит, приберегает самое страшное на потом? Она плохо слышала, что еще говорил супруг, в голове вертелся один-единственный вопрос: что будет с ней, братом и дочкой?

Знаком отпустив чади и писца, Аменхотеп вдруг понизил голос:

– А теперь о наших делах… Все, что ты хотела скрыть, я давно знал. И хочу только одного – чтобы моя дочь правила Кемет!

– Но пер-аа назвал наследником царевича…

– Это ваша забота, как сделать потом, чтобы правительницей стала моя дочь! Твоя забота и твоя! – Он ткнул пальцем в брата и сестру. Тяжело поднявшись с трона, жестом отвел помощь жены и тихонько проворчал: – Не думай, что я не понимаю, почему Неф так похожа на меня… Будь жив Тутмос, она стала бы его женой, а раз старшего нет, придется выдать девочку за этого царевича.

– Но пер-аа объявил о своем желании женить Аменхотепа на царевне из Митанни?..

У фараона чуть приподнялась бровь:

– А разве у пер-аа может быть лишь одна жена? Жените после моей смерти. Недолго осталось…

– А… Ситамон?

– Ситамон моя! Не вздумай отдавать ее царевичу даже после моей смерти!

– Какова будет воля пер-аа…

– Волю фараона я озвучил, и не смей перечить!

Аменхотеп сделал знак рабу, чтобы помог уйти.

Брат и сестра остались стоять столбами, не в силах даже пасть ниц, как полагалось. Столько лет они ходили по краешку пропасти, не подозревая об этом!

Больше всех злилась Ситамон. Все ее надежды, родив наследника, стать царицей-матерью, рассыпались прахом. Мальчика она все же родила, пер-аа был ему очень рад, взял на руки и долго вглядывался в сморщенное красное личико, потом покачал головой, словно увидев что-то печальное:

– Твой век будет недолог, и править ты тоже будешь совсем немного.

Царевича назвали Семнехкаре. Немного странное имя, но такова воля пер-аа, кто посмеет спорить?

Фараон поднял голову на старшую жену:

– Обещай, что ты будешь относиться к этому мальчику, как к своему сыну.

Глядя в лицо Аменхотепу, слишком явно стоящему на краю вечности, Тийе взволнованно произнесла:

– Обещаю.

И фараон знал, что она не лжет. Тийе слишком сильна, чтобы с ней могла тягаться Ситамон, глупышка этого не понимала, надеясь встать выше матери, но сам Аменхотеп прекрасно знал характер своей супруги, потому и решил отдать трон именно ее сыну, а маленького Семнехкаре поручить заботам Главной царицы. Ситамон обойдется.

Он заметил, как перекосилось от злости лицо Ситамон, поманил ее к себе, потянул на колени, знаком отправив Тийе с малышом на руках прочь. Когда за старшей женой закрылась дверь, фараон вдруг заглянул молодой в глаза:

– Скажи, тебе важна власть или моя любовь?

И молодая царица не сумела спрятать истинные мысли, слишком была взволнована произошедшим:

– Ты мог бы назвать наследником нашего сына, а не этого длиннолицего урода!

Аменхотеп незаметно вздохнул: далеко тебе, Ситамон, до матери, та даже в таком возрасте сумела бы сдержаться и все обратить в свою пользу. Теперь он был абсолютно уверен в правильности своего поступка, Тийе не позволила бы дочери отобрать у себя власть, и фараон был с этим согласен. Главная царица правит, а Ситамон сумела бы только царствовать. Кемет не нужны царицы, их и так с избытком, вон скоро привезут еще одну из Митанни, стране нужны правители. Он сомневался, что таким станет Аменхотеп, сын Тийе, но он прекрасно понимал, что у власти останется его разумная мать.

Но вслух фараон сказал другое:

– Как ты нелестно о наследнике! А ведь после моей смерти тебе предстоит стать его женой!

И снова Ситамон показала, что не умеет мыслить чуть дальше завтрашнего дня. Она фыркнула:

– Только не это! Терпеть не могу противного братца!

– Дурочка, – вздохнул фараон, – это единственный для тебя способ стать Главной царицей. – Иди, – он оттолкнул Сиатмон с колен, – иди. А Семнехкаре отдай матери, она лучше справится.

Глядя вслед молодой царице, Аменхотеп вспомнил другую девочку, ту, которую воспитывал Эйе. Он редко видел ее, но прекрасно понимал, что характер именно этой малышки пришелся бы ему по нраву.

* * *

Бакетамон смеялась:

– Можешь радоваться, пер-аа решил вернуть в Фивы твоего любимого Аменхотепа!

– Правда?!

– Да, говорят, он стал совсем взрослым, вот небось зазнайка!

– Ты думаешь, он больше не будет ходить в школу?

– Неф, он уже взрослый царевич, какая школа?

Плечи девочки приподнялись, а потом опустились, протяжный вздох вырвался из ее груди:

– Жаль… А я хотела рассказать ему о том, что нам рассказывал учитель. А еще показать, чему научилась за это время… и рассказать, как мы ездили в храмы и Город Мертвых…

Бакетамон подумала, что брат может и не вспомнить саму Неф, а уж ее рассказы о проведенных годах вообще вряд ли заинтересуют молодого царевича.

– Неф, думаю, он зазнался. Теперь он принц-наследник, важный небось. Ему и жениться скоро пора…

– Жениться? – Ресницы Неф растерянно заморгали. Мысль о том, что Аменхотеп вообще может когда-нибудь жениться, не приходила ей в голову, она воспринимала царевича только как товарища по давнишним урокам и играм.

– Конечно. Наверное, на Ситамон.

– Она же старая?! – ахнула Неф.

– Как старая?

– Ну-у… старше его намного! Зачем она ему?

Бакетамон поморщилась:

– Чтобы стать пер-аа. Аменхотеп должен жениться на царевне крови, чтобы стать следующим пер-аа.

Несколько мгновений Неф соображала, потом решительно тряхнула головкой, от чего детский локон смешно подпрыгнул.

– Тогда лучше на тебе! Ты же тоже царевна крови.

– Вот еще! Нужен мне этот урод!

Огромные глаза Неф остановились, упершись в лицо подруги, потом она медленно, чуть набычившись, замотала головой:

– Он не урод… он не урод!

– Ты его давно видела? Говорят, лицо стало еще уже, а подбородок совсем повис! И глаза косые!

– Все равно не урод!

Бакетамон поняла, что переспорить подружку ей не удастся, потому примирительно проворчала:

– Много ты понимаешь в мужчинах…

Неф хотелось возразить, еще и еще раз заступиться за своего давнего друга, но она не знала как. Изнутри рвалось возмущение и желание поспорить, а еще горечь от того, что все не так хорошо, как было раньше.

Царевич действительно приехал через два дня. Его почти торжественно встречала Главная царица Тийе. Радуясь, что сын возмужал и окреп, она все же горевала, заметив нездоровый блеск в глазах и бледность кожи. Неужели жрец Касса прав и царевич серьезно болен?!

Коснувшись руки Аменхотепа и почувствовав ее холод, Тийе едва не застонала. С нее довольно и болезни пер-аа! Но другого наследника у Великого Гора все равно не было. Разве только женить Ситамон на ком-то нарочно?.. Но эту красотку Аменхотеп-старший ни за что не отдаст никому, да и сама царевна спит и видит себя новой женой пер-аа. Выходить замуж за младшего брата, которого она презирает, для Ситамон смерти подобно, она мечтает выйти замуж за отца, встав рядом с матерью и даже отодвинув ту назад.

А в стороне на царевича глазели две неразлучные подруги. Бакетамон торжествующе толкнула Неф в бок:

– Ну, что я тебе говорила?! Стал еще хуже, чем был!

У той на глаза навернулись слезы, царевич действительно не стал красавцем за прошедшее время, но она упрямо топнула ногой:

– И все равно не урод!

Царевна с изумлением вгляделась в лицо подруги: возражает из простого упорства или действительно считает Аменхотепа-младшего приятным? Похоже на второе. «Бедняжка, – решила для себя Бакетамон. – А если этот зазнайка даже не вспомнит свою подружку, то будет и вовсе плохо».

Аменхотеп свысока смотрел на бывшую подружку. Какие у него могут быть разговоры с малышкой, у которой еще не сбрит детский локон? Объявленный наследником и соправителем пер-аа, царевич чувствовал себя настолько взрослым и значительным, что друзей по школе не воспринимал. Разве только Ситамон, она все-таки стала младшей женой пер-аа, как мечтала все время. А чего от него хочет эта девчонка?

– Ты… – внезапно покраснев, тихо спросила Нефертити, – тебя женят?

– Да, – самодовольно приосанился царевич, – скоро привезут Тадухеппу из Митанни. Будет свадьба!

– Говорят, она красивая…

– Наверное, красивая.

Нефертити хотелось крикнуть: «К чему тебе она?!» – но девочка сдержалась, только в больших сине-зеленых глазах заблестела предательская влага, а зубки прикусили пухлую губу. Аменхотеп-младший – царевич, ему положено жениться…

В ответ на прощальный взмах руки юного царевича она только мотнула детским локоном и поспешила прочь, чтобы никто не заметил слез. Тем более Аменхотеп-младший. Станет ведь смеяться!

Но царевичу было не до детских обид Нефертити, ему не к лицу возиться со всякими там девчонками, у которых на бритой головке еще болтается детский локон! Он уже взрослый, скоро женится, а потому царевич даже не глянул вслед взметнувшейся над стройными загорелыми ножками детской накрахмаленной юбочке своей двоюродной сестры Нефертити. Не до нее!

В Малькатте встречали царевну Митанни Тадухеппу, она должна привезти пер-аа золотую чудодейственную статуэтку богини Иштар, которая обычно помогает больным. Правитель Митанни уже в третий раз присылал статуэтку своему нездоровому собрату, это хоть немного, но помогало. На сей раз главным подарком было не изображение богини Иштар, а дочь Тушратты.

Царевну встречали торжественно, на пристани Малькатты собралась вся царская семья и множество придворных. Неф зачем-то уговорила Эйе взять ее с собой. На сей раз приемный отец не противился. Девочка стояла, почти спрятавшись за спиной Эйе, и с тоской разглядывала царевича. Бакетамон права, он стал совсем взрослый, важно поглядывает на придворных, а те низко кланяются будущему пер-аа. Где уж тут какой-то школьной подружке с детским локоном на бритой головке!..

Тийе скосила глаза и вдруг… увидела слезы в глазах у Неф!

Царица знаком подозвала ее к себе:

– Что случилось, девочка? Тебя кто-то обидел?

– Нет, нет!.. Я… я радуюсь за царевича!

То, как быстро ответила Неф, ее голос, но, главное, стоявшие в больших глазах слезы и чуть обиженно дрогнувшие, по-детски припухлые губы объяснили Тийе все – девочка влюблена в царевича Аменхотепа!

Она живо вспомнила себя в ее возрасте, свое обожание Хапу. Тогда казалось, что если любимый возьмет в жены другую, то жить незачем. Но его женили, а саму Тийе взяли в гарем Аменхотепа III. И в двенадцать лет она поняла, что если хочет хорошо жить, то должна влюбить в себя фараона, а еще лучше влюбиться при этом самой. Удалось и то и другое.

Но это она, Тийе, которой с детства властности не занимать. А Неф? Царица вспомнила о том, какой была девочка все эти годы. Эйе едва успевал рассказывать сестре о ее проделках и требованиях. Сердце сжала горечь: знай она, какой станет девочка, разве тогда распорядилась вот так ее судьбой!..

Приглядевшись, царица вдруг осознала и другое – племянница вот-вот станет девушкой, причем очень красивой девушкой! У Неф четко очерченные пухлые губы – свидетельство принадлежности к их роду, такие же получил от матери Аменхотеп-младший, точеные скулы и носик, красивая шея… И фигурка, пока еще не совсем точеная, но весьма стройная… Интересно, как она будет выглядеть, когда сбреет эту детскую прядь на голой головке и отрастит волосы? А еще сменит детскую коротенькую юбочку на платье девушки? Кажется, у малышки начинает проявляться грудь?

Долго размышлять над красотой юной Неф царице не пришлось, не до того. К пристани причаливало судно принцессы Тадухеппы. «Совсем как тогда, когда привезли ее тетку», – подумала Тийе. Тогда казалось, что новая жена Аменхотепа, молоденькая принцесса Митанни, сможет завладеть вниманием фараона полностью. Но именно ее молодость и неопытность и сыграли с новой женой злую шутку. То есть фараон с удовольствием проводил с ней ночи… иногда, а власть оставалась в руках у любимой умницы Тийе! И если бы Главная царица сказала против соперницы хоть слово, та окончила бы жизнь безвестной содержанкой гарема.

Но фараон любил Тийе не только за ее умение услаждать его больное тело и за знание всех его слабостей, а скорее за ум и выдержку. Она никогда не позволила бы себе сделать что-то явно против любой из жен фараона, а уж что делала тайно… это ее дело!

Несмотря на эту женитьбу Аменхотепа III и еще последующую, когда Тийе женила его на собственной дочери, Главной царицей и правительницей страны оставалась она и никому уступать свое место не собиралась. Фараону это нравилось, он никогда не любил подолгу заниматься государственными делами, а со временем эта нелюбовь крепла. При таком подходе к делу жена, прекрасно справлявшаяся с обязанностями фараона, подходила Аменхотепу как нельзя лучше.

Чувствуя, что ему осталось уже недолго, Аменхотеп отозвал в Фивы отправленного давным-давно подальше единственного сына Амехотепа-младшего. Пора мальчику становиться соправителем.

Свадебный пир был веселым и шумным, но Неф этого не видела, ее приемный отец почему-то держал девочку подальше от царской четы, разве что позволял разговаривать с царицей, но никогда не попадаться на глаза самому пер-аа. Неф даже пришлось скрыть, что пер-аа видел их с Бакетамон в малом тронном зале. Из-за таких ограничений она и на свадьбе царевича не побывала. Правда, ей не очень и хотелось. Не слишком приятно видеть, как друг детства целует какую-то чужестранку!

А если бы это была Ситамон? Нет, Неф могла согласиться только на Бакетамон, никому другому отдавать Аменхотепа не хотелось!

Возможно, Неф страдала бы и сильнее, и дольше, но девочку отвлекло то, что как раз в это время она стала девушкой. Через два дня после свадьбы царевича и митаннийской принцессы Тадухеппы самой Неф пришлось сменить детскую юбочку на девичье платье калазирис, сбрить локон, свисавший над левым ухом, и начать отращивать волосы.

Это ощущение своего тела и своей головы было настолько новым, а отраставшие волосы так кололись и смешно торчали во все стороны, что никакого желания показываться кому-либо или кого-то видеть у Неф не было. Она сидела дома, не выходя даже на обеды с домашними, и мучилась. Зато мучения этого переходного времени затмили собой мучения из-за свадьбы царевича.

Нет, Неф прекрасно понимала, что с ней будет то же, что и с остальными: сбреют детский локон, оденут в калазирис, запретят, как раньше, вприпрыжку носиться по саду, заставят вести себя сдержанно и не делать и шагу без сопровождения… Но все это казалось таким далеким и вдруг случилось в одночасье! Переход от детства к юности, хотя и вполне ожидаемый, случился вдруг, как происходит вдруг все, что ждешь и чего слегка побаиваешься.

А еще ей сменили имя с детского на женское, теперь она стала Нефертити, означавшее «Прекрасная пришла». Именно под этим именем действительно Прекрасная будет образцом женской красоты на многие века и для своих далеких потомков.

Это был целый обряд. Жрец Небанум прочитал положенные слова, потом Неф отрезали ее локон и сожгли в серебряной чаше. Волосы тлели долго, словно не желая расставаться с хозяйкой. Резкий, не слишком приятный запах устойчиво держался по всему дому. Кормилица подала Неф праздничный калазирис, богато расшитый золотом. В нем было очень неудобно, не побежишь, широко не шагнешь, а уж о колеснице или охоте и думать не стоит!

Девушка вспомнила слова Бакетамон, что калазирис заставит ее поневоле смирить шаг и стать женственней. Словно она стремилась быть таковой! Одергивая одежду, Неф проворчала себе под нос: «Так, глядишь, и замуж выдадут…» Перспектива стать замужней дамой, быть во всем послушной чужому человеку и рожать детей ей совсем не нравилась.

Но детство кончилось, с этим приходилось считаться. Почему-то мелькнула грустная мысль, что и Аменхотепа женили, может, даже против его воли…

При воспоминании о царевиче внутри стало одновременно горячо и тоскливо. Если они когда и увидятся, то только на праздниках. Аменхотеп может и не узнать бывшую подружку по детским урокам и играм в новом ее наряде… Но воспоминания о женатом теперь уже друге она старательно от себя гнала. Пусть Бакетамон твердит, что братец урод, Неф так не считала! Некрасив, конечно, но зато умен!

Тиу, видно, решила, что задумчивость Неф связана с ее новым статусом, а потому приставать с расспросами не стала, вспомнив, как переживала сама, впервые надев калазирис. А что говорить о строптивой Неф?

Хотя теперь она не Неф, а Нефертити. Небанум, посоветовавшись с богами, почти не изменил детское имя приемной дочери Эйе, напротив, добавил к нему окончание, и получилось «Прекрасная пришла». Эйе очень понравилось это имя, самой Неф тоже.

Глядя на свое отражение в большом отполированном медном зеркале, Нефертити дивилась. На нее смотрела действительно красивая девушка с точеной фигуркой и такими же точеными чертами лица. Никакого большого рта, детской угловатости, курносого носа… Все недостатки лица и фигуры словно покинули Нефертити с принятием ею нового имени.

Несколько месяцев юная девушка пряталась от людей, проводя все время дома на женской половине. Зато все это время она слушала много рассказов своей няньки о том, какой должна быть достойная девушка, мачехи о женских хитростях и отца о богах, истории Египта и его фараонах. Все это потом весьма пригодилось.

За всеми переживаниями юная девушка в конце концов даже подзабыла о царевиче и его женитьбе. Зато зрело ощущение, что ее саму ждет необычная судьба…

В гости к Нефертити зашла Бакетамон. Увидев ее головку в густой шапке отраставших волос, царевна посмеялась:

– Ой, Неф, какая ты хорошенькая! Настоящая красавица! Сколь счастлив будет тот, кому достанется эта красота!

Нефертити с досадой притопнула ногой:

– И ты об этом же! Все в один голос завидуют моему будущему супругу!

Бакетамон постаралась отвлечь раздосадованную подругу от неприятной ей темы, но сделала только хуже, потому что принялась сплетничать о… Тадухеппе!

– Она такая развалина! Не переносит жару… Будто приехала оттуда, где и вовсе не бывает жарко! А ведь в их Митанни тоже редко бывает прохладно.

– Она умная?

– Умная? Не знаю. Тадухеппа почти все время лежит в своих покоях и стонет. Даже Аменхотепу уже надоело, вчера царевич ездил охотиться, вместо того чтобы сидеть рядом со своей больной женушкой.

– А как он? – Нефертити почувствовала, что краска заливает щеки.

Бакетамон пригляделась к ее лицу, чем вогнала в краску еще сильнее.

– Эй, да ты не влюблена ли в царевича?

– Нет! Ты что?! Нет!

– Значит, влюбилась, дурочка, – сокрушенно кивнула Бакетамон. – Нашла в кого! Он же зазнайка и слюнтяй!

Неф очень хотелось возразить подруге, только как? Сама она видела царевича только на свадьбе и издали, девочке не полагалось сидеть вместе с гостями. Но Неф не верила, что Аменхотеп так сильно изменился за прошедшее время.

Видно, эти мысли были написаны на ее лице, Бакетамон все поняла сама и принялась доказывать:

– Что ты можешь вспомнить об Аменхотепе, кроме того, что он умный? Тебе же нравятся мужчины, способные ловко править колесницей, стрелять на скаку, охотиться? А братец всего этого не умеет. Он умеет только читать папирусы и вести умные споры со жрецами, которым тоже надоели его речи.

Еще раз приглядевшись к Неф, царевна махнула рукой:

– Тебе объяснять – что лить воду в дырявый сосуд, мои слова не задерживаются. Вбила себе в голову, что Аменхотеп прекрасен, и ничего не хочешь ни видеть, ни слышать!

Бакетамон ушла недовольной. Не меньше была раздосадована и сама Неф. Кто бы что ни говорил об Аменхотепе, она знала, что царевич все равно лучше всех! И переубедить влюбленную юную красавицу невозможно. Не умеет красиво править колесницей? Ну и что! Его отец пер-аа уже столько лет не воюет и на колеснице не ездит! Не любит охоту? А… а может, ему жалко убивать животных и птиц?! Неф готова оправдать царевича во всем, хотя тот в ее оправданиях абсолютно не нуждался.

Было очень душно, солнце уже село, но неподвижный воздух не освежал даже в вечерней тьме. Не справлялись и несколько рабов с огромными опахалами. Воздух, казалось, прилипал к телу, обволакивал, не давая свободно вдохнуть. Жарко даже для привыкших к такому с рождения египтян, что же говорить о чужестранцах, которые уже не первый день мучаются в Фивах?

Не успела Тийе подумать об этом, как к ней приблизилась рабыня, сообщившая, что о встрече просит главный лекарь Медхеб. Царица поморщилась, снова будет долго и нудно убеждать ее, что фараону нельзя пить вино, любить женщин, нельзя много есть, спать… А нужно побольше двигаться и быть осторожным, особенно в такую жару…

Послушать Медхеба, так Аменхотепу давно нельзя все. Как же тогда жить, тем более пер-аа, так любящему чувственные наслаждения? Отбери у него вино, женщин, мягкое ложе и вкусную еду, и фараон умрет безо всяких болезней. Хотя все дни свадьбы Аменхотеп-старший действительно слишком много пил и ел, а также смеялся. Но Тийе решила, что не станет ничего выговаривать мужу, как бы ни просил лекарь! Пусть остаток лет доживет в радости, ему уже немного осталось, никого не может обмануть показная беззаботность фараона, все понимают, что он доживает если не последние дни, то уж месяцы наверняка.

Но от Медхеба не отвяжешься. Тийе кивнула: пусть войдет.

Лекарь высок, сух и строг. Наверное, такими и должны быть берегущие драгоценное здоровье пер-аа. Но Медхеб слишком мягок, вернее, слаб, чтобы навязать свою волю Аменхотепу, а потому все его разговоры уходили, словно вода в песок в жаркий полдень, не оставляя даже следа. Фараон продолжал всласть есть, неумеренно пить, любить своих жен и наложниц и болеть.

Лекарь привычно распростерся ниц перед ногами царицы, произнося слова приветствия. Та знаком велела подняться и говорить.

Медхеб попросил отослать слуг. Тийе стало чуть тревожно, обычно он этого не делал, ни для кого во дворце не было секретом то, что пер-аа убивает себя сам своими повадками, и то, что главный лекарь ворчит из-за этого ежедневно. Что, так все плохо?

Рабам не полагается выдавать свои мысли, даже если они есть, слуги исчезли бесшумно. Медхеб чуть помялся, прежде чем начать говорить. Тийе даже собралась его поторопить, сидеть совсем без опахала в такую жару было тяжело.

– Царица, да будут дни твои вечны, меня беспокоит здоровье… – Он не успел договорить, Тийе поморщилась:

– Всегда одно и то же! Я не буду ограничивать пер-аа ни в чем! Он сам знает, что ему делать!

– Я не о Единственном веду речь, хотя и ему не мешало бы послушать советы…

– А о ком?

– Больна царевна Тадухеппа…

– Что?! Отравили?!

– Нет, нет! – испугался Медхеб. – У нее слабое сердце… Далекая дорога, жара и хлопоты совсем подкосили юную царевну. Она тяжело дышит, и у нее синие ногти. Может, мне будет дозволено посмотреть ее глаза? Я бы понял, насколько это серьезно.

Тийе задумалась. Конечно, девушка сильно устала из-за всего произошедшего, кроме того, царица уже знала, что у них с юным Аменхотепом почти ничего не получилось в первую ночь. Мать никому не сказала о своем знании, даже сыну, чтобы не обидеть. Но ведь это тяжело и для него, и для юной жены.

Царица встала:

– Хорошо, я распоряжусь об этом завтра.

– Могу я еще попросить…

– Что?

– Юной царице сегодня ночью нужен покой и кое-какие средства, чтобы она смогла восстановить силы. Я принес настойку, облегчающую страдания тела в жару и помогающую легче ее переносить.

«Ты бы мне предложил эту настойку!» – едва не сказала царица, но лекарь опередил свою повелительницу:

– Это нельзя пить часто, только иногда… Если привыкнуть, то будет плохо, очень плохо.

– Ты давал такую настойку Единственному?!

– Да, – потупился Медхеб.

– Часто?

– Я не могу отказать пер-аа в его повелении.

– Ясно… Настойка может повредить будущему ребенку царевны?

– Если он уже есть, то да. Но не думаю, что это так.

– Лучше не давай ничего. Если случится плохое, то мы с тобой будем виновны в гибели ребенка.

– Если не дать, то может погибнуть сама царевна.

– Хорошо, дай немного.

Настойка, видно, помогла, на следующий день девушка чувствовала себя гораздо лучше. Бедняга старалась делать вид, что все в порядке, пыталась улыбаться, но улыбка получалась вымученной, а потому неприятной.

Первым не выдержал фараон:

– Скажи Тадухеппе, чтобы не растягивала так губы, противно смотреть! И пусть лучше отдохнет, у нее очень утомленный, если не сказать вымученный вид. Это царевич так постарался или она просто больна?

Тийе не стала скрывать от мужа ничего, тем более что скрыть от Аменхотепа было просто невозможно, иногда ей казалось, что фараон умеет читать мысли.

– Медхеб сказал, что у нее слабое сердце, ей тяжело переносить жару…

– Медхеб? Пусть даст ей настойку, у него есть.

Тийе потупилась.

– Уже давал, больше нельзя.

Аменхотеп вдруг взял жену за подбородок и повернул голову к себе, внимательно вглядываясь в лицо:

– А ты пробовала эту настойку?!

– Нет! – Тийе спокойно выдержала пронизывающий взгляд мужа. – Нет, не пробовала и тебе не советую.

Короткий смешок был ей ответом.

– Мне поздно что-то советовать! Скажи только Аменхотепу, чтоб не вздумал пробовать. К ней привыкаешь быстро и уже не сможешь обойтись, а пить приходится с каждым разом все больше… Зато блаженство… – с улыбкой вздохнул фараон.

Тадухеппа умерла через несколько месяцев, не успев не только родить наследника, но и вообще освоиться в Опете. Все это время митаннийская принцесса болела и глотала какое-то средство, которое ей готовил лекарь фараона Медхеб. Поговаривали, что если средства не давали, то следовала истерика, которую не мог вынести никто, потому пер-аа распорядился поить сколько влезет.

Юный супруг быстро стал вдовцом.

С началом половодья работы прибавлялось не только у тех, кто следил за уровнем подъема воды и оберегал важные постройки от затопления. Жрецы всех храмов тоже были заняты, они совершали жертвоприношения, каждый своему божеству, и советовались с пророками по поводу начинающегося года. Одни часами стояли, до боли в шее задирая головы вверх и до рези в глазах наблюдая за полетом диких птиц, другие резали жертвенных овец и подолгу разглядывали их внутренности, роясь в утробах по локоть в крови, третьи не сводили глаз с поверхности воды из Нила, налитой в священные сосуды. И все, каждый на свой лад, предсказывали будущее.

Богов много, и они редко соглашались друг с другом, а потому люди предпочитали верить именно тем предсказаниям, которые были выгодны именно им. Если одно божество советовало не отправляться в этот год в путешествие, а таковое было совершенно необходимо, то житель Фив просто шел к следующему предсказателю и выслушивал совет непременно отправиться, ввиду того что год для путешествий весьма благоприятен!

Но в тот разлив боги оказались на редкость единодушны: они предрекли сначала горе, а потом счастье. Основная масса поверила во второе. И только царица Тийе покачала головой: первое явно о пер-аа, уж слишком он плох. А второе… повод радоваться найти всегда можно, было бы желание.

Так и вышло, правда, повод к радости нарочно искать не пришлось, нашелся сам, да еще какой! Но сначала все же было горе.

Царевич за прошедшие годы сильно изменился, но вовсе не потому, что женился и стал вдовцом, он, всегда ценивший спокойное времяпровождение, негу в тени возле пруда и бывший мечтательным, все же полюбил и более мужественные развлечения. Аменхотеп стал заядлым наездником и оценил удовольствие, получаемое от бешеной гонки на колеснице. Вдали от Малькатты его научили править, и делал это царевич весьма уверенно.

В тот день он решил посетить хозяйство Эйе, уже был наслышан о прекрасных лошадях, выезженных для фараона сановником и его подручными. Хотелось попробовать на себе. Было жарко, очень жарко, в такой день лежать бы в тени у воды, но бьющий в лицо ветер во время скачки охлаждал не хуже.

И лошади, и колесницы и впрямь были хороши!

Аменхотеп со знанием дела потрогал уздечку, вожжи, осмотрел колесницу, довольно хмыкнул: у Эйе и впрямь отличные колесницы! Царевич даже на мгновение замер, выбирая, на какой из них поехать. Но на второй у лошадей плюмажи со знаками самого Эйе, поэтому Аменхотеп выбрал первую, к которой, собственно, и лежала душа.

Легко вскочил в колесницу, забрал вожжи у возницы, знаком показал тому, чтобы сошел. Эйе колебался, не решаясь сказать царевичу, что опасно править самому, у всех в памяти страшная гибель старшего сына пер-аа Тутмоса под колесами своей перевернувшейся колесницы. Но весь вид Аменхотепа говорил о том, что возражать не только бесполезно, но и опасно.

С вызовом глянув на Эйе, царевич дернул вожжи, сначала пробуя подчинение лошадей. Убедившись, что те хорошо выучены, с удовольствием рассмеялся и пустил их галопом.

В этот момент Эйе кто-то тронул за руку. Оглянувшись, он увидел Нефертити.

– Можно и мне?

– Нет.

– Почему?

– Неф, там царевич.

– Позволь! – Глаза девушки молили.

– Неф, ты понимаешь, что будет, если…

Договорить не успел, с криком «Да!» дочь дикой кошкой вскочила в колесницу, просто вытолкнув из нее возницу. Послушные, привыкшие к удали хозяйки лошади с места взяли в галоп, рабы едва успели отскочить от колес в разные стороны. Не будь Нефертити натренирована многими днями бешеной скачки, она неминуемо вылетела бы вон из колесницы, но ноги девушки уперлись в дно достаточно прочно, а гибкое тело сумело удержать равновесие. Это ее колесница, ее лошади, много раз чищенные до блеска и кормленные с руки, но не раз и битые кнутом.

До Эйе только донеслось:

– Ничего не будет…

При прыжке Нефертити разорвала низ своего калазириса, хотя у него и без того был довольно глубокий разрез внизу, девушка любила решительный шаг и не любила скованности в движениях. Теперь подол ее одежды хлопал, точно крылья птицы на ветру, волосы едва сдерживал поспешно надетый обруч.

Сановник только покачал головой: с Неф и раньше-то сладу не было, а стала взрослей – совсем от рук отбилась. Вот кому бы родиться мальчишкой!

За второй колесницей уже клубилась пыль. От площадки, на которой остался стоять Эйе, было хорошо видно, как вторая колесница уверенно догоняет первую. Почему-то у сановника неприятно сжало сердце, было предчувствие беды, но в то же время он понимал, что не с этими двумя молодыми людьми. Эйе привык доверять своим ощущениям, а потому беспокойно огляделся.

Вовремя, потому что к нему бежал гонец от Главной царицы Тийе. Сестра ни за что не стала бы присылать гонца просто так, значит, все же что-то случилось… Гонец только выдохнул:

– Пер-аа…

– Покинул нас?!

– Нет, пока жив…

Эйе с тоской посмотрел на уже слившиеся в одно облачка пыли вдали. Аменхотеп не готов править… Хотя у него есть Тийе, а у Главной царицы он, брат Эйе… Тоже неплохо. Почему-то обожгла мысль: только бы не свернули себе шеи в бешеной скачке! И зачем отпустил следом Нефертити?

Аменхотеп наслаждался быстрой ездой, он уже хорошо правил, а лошади у Эйе действительно прекрасно выучены, слушались вожжей, не пришлось даже особо стараться кнутом.

Царевич скорее почувствовал, чем услышал, что кто-то догоняет. Ого, кто-то смог мчаться быстрее его самого? Аменхотеп пустил в ход кнут, но преследователь не отставал.

У царевича не было возможности обернуться и посмотреть, кто это, болезнь сковала его шею окончательно, а оборачиваться всем туловищем значило потерять равновесие. Хотя какая разница, кто это, важно, что вторая колесница не хуже первой, а возница – его самого! Кроме того, они уже довольно далеко от площадки, но достаточно близко к скалам, чтобы задуматься над поворотом, если, конечно, нет желания попросту врезаться в гранит.

У Аменхотепа не было, потому он перестал подгонять лошадей, поворачивать на полном скаку значило отправиться вслед за старшим братом Тутмосом.

Но и преследователь тоже сбавил ход. Он догонял справа, оставляя царевичу место для разворота влево. «Разумно!» – мысленно похвалил возницу Аменхотеп. Краем глаза он все же заметил плюмажи Эйе на головах коней и усмехнулся. Сановник решил преподнести урок царевичу? Ничего, после разворота еще посмотрим, чья возьмет!

По звуку он понял, что и колесница Эйе тоже повернула нормально. Снова началась погоня.

Нефертити мчалась чуть в стороне не только потому, что хотела позволить Аменхотепу нормально повернуть, но и чтобы не глотать пыль за его колесницей. Заметив, что царевич притормаживает для поворота, она придержала и своих лошадей, нельзя сбивать ход его колесницы, успеет еще нагнать на обратном пути. Нефертити прекрасно знала возможности своих лошадей и самой себя, еще никому не удавалось обойти ее на прямой, а что до поворота царевич успел раньше, так он и уехал тоже раньше.

Еще девушку задело то, что бывший приятель по школьным занятиям даже головы не повернул в ее сторону, держался прямо и надменно, словно ее колесницы и не было рядом. Ну, погоди!

Тут ей пришло в голову, что если она приедет первой, то царевич будет просто обижен. Но и проиграть Нефертити не могла! Значит, нужно приехать одновременно с первой колесницей, что девушка и постаралась сделать.

Аменхотеп, погоняя своих лошадей, мысленно дивился выдержке Эйе, все же не молод, а правит не хуже его, молодого и сильного. Хорош у него дядя!

На площадку обе колесницы влетели одновременно, голова к голове у лошадей. И тут Аменхотепа ждала неожиданность – Эйе оставался там, где и стоял! Значит, его соперником (и еще каким!) был кто-то из наездников дяди? Хорош!

Бросив вожжи рабам, чтобы поводили лошадей по кругу, позволяя прийти в себя, царевич спрыгнул с колесницы и обернулся всем телом к своему сопернику со словами:

– Клянусь, ты правишь не хуже ме…

Договорить он оказался не в состоянии. Со второй колесницы спрыгнула… девушка! Аменхотеп растерянно смотрел в такое знакомое и незнакомое одновременно лицо.

– Неф?!

Та рассмеялась:

– Что же ты недоговариваешь, что я правлю не хуже тебя, Аменхотеп?

Но поговорить им не дал Эйе, он склонился перед царевичем:

– Беда. Пер-аа…

– Умер?!

– Нет, пер-аа пока не покинул нас, но очень плох…

Аменхотеп не стал дожидаться объяснений, он снова вскочил в свою колесницу, и уже через мгновение пыль за ним клубилась в направлении дворца. Слуги бросились бегом догонять хозяина.

Эйе вслед покачал головой:

– А ведь завтра он будет пер-аа…

– Что, так плохо?

– У фараона пошла горлом кровь.

* * *

Прошли семьдесят дней траура, мумию фараона Аменхотепа III торжественно отнесли в его гробницу, были отслужены все положенные обряды, вознесены положенные молитвы, принесены дары… Страна и Фивы возвращались к своей обычной жизни.

Для многих людей в ней мало что изменилось, а у большинства и вовсе ничего. Молодой фараон правил под присмотром царицы-матери Тийе и ее брата Эйе, ставшего у нового пер-аа чади. Постепенно в домах и даже во дворце снова началось веселье по вечерам, хотя всеобщие пиры пер-аа пока еще не устраивал.

За всеми делами, заботами и волнениями Аменхотеп забыл о скачке, устроенной в день смерти отца, и о бывшей подружке детства Неф, вдруг оказавшейся лихой наездницей. Не до того…

Новое положение сковывало молодого фараона сильнее болезни, перед ним падали ниц, ему льстили, его слушали, соглашались там, где и соглашаться было нельзя. А поговорить не с кем, юная жена умерла, бывшие друзья преклоняют колени, все смотрят как на живого бога. А сам Аменхотеп чувствовал, что вовсе не желает быть вот таким божеством. В нем ничего не изменилось, он живой, он человек!

И молодой фараон вдруг понял, о чем когда-то говорил оракул Аменхотеп, сын Хапу: удел фараона – одиночество, потому что все остальные ниже! И нужно быть очень сильным, чтобы это одиночество выдержать.

Аменхотеп и раньше не всегда любил веселые компании, сказывалась болезнь и невозможность веселиться наравне с остальными, а теперь сторонился еще сильнее. Мать готова выслушать сына, но это мать, ей не скажешь о том, как тоскует молодое сердце.

Шли дни, и фараон почувствовал, что привыкает к положению выше остальных, к одиночеству над толпой, к ритуальной неподвижности божества. Эйе однажды в разговоре с царицей-матерью Тийе даже вздохнул:

– Пер-аа скоро совсем станет колоссом, хоть сажай перед храмом.

Сестра с тревогой покосилась на брата.

– Что, так заметно? Это из-за болезни, ему тяжело наклоняться, потому и держится прямо.

– Нет, он уже почти привык к царственной посадке и без болезни.

– Хоть бы влюбился, что ли! – тоже вздохнула мать, понимая, что пер-аа должен быть божеством только на людях, а дома он человек. Аменхотеп III умел карать и миловать, ставить себе памятники и воевать, но при этом страстно любил жизнь во всех ее проявлениях, иногда и нарушал установленные правила, понимая, что жизнь только по правилам станет не в радость. А что будет с Аменхотепом IV? Эйе прав: фараон молод, но уже словно гранит.

После этого разговора прошло несколько дней. Душный вечер опустился на Фивы, слабый ветерок был не в состоянии окончательно разогнать нагретый дневным солнцем воздух. В небе уже зажглись первые крупные звезды.

Аменхотеп вышел из своих покоев в сад, чтобы хоть чуть подышать прохладой у пруда. Следом послушно семенили его глашатай и несколько слуг. От пруда доносились голоса и даже пение, видно, там собралась молодежь. Пир не был разгульным или излишне громким, скорее наоборот, оттуда лилась приятная песня.

Сделав знак глашатаю, чтобы не смел объявлять о его приближении, и слугам, чтобы отстали, молодой фараон направился к пирующим. Уже издали он услышал голос сестры Бакетамон, видно, вечеринка собралась по ее инициативе. Девушка призывала послушать новую песню, компания затихла.

Тут и Аменхотеп услышал сначала звуки лютни, а потом чарующий, чуть низковатый женский голос. Он обволакивал, хотелось без конца впитывать эти звуки, идущие, казалось, не от уст, а из души поющей девушки.

– Своей любви отвергнуть я не в силах.

И буду верной упоенью своему!

Не отступлюсь от милого, хоть бейте!

Хоть продержите день с пиявками в болоте!

Хоть в Сирию меня плетьми гоните,

Хоть в Нубию – дубьем,

Хоть пальмовыми розгами – в пустыню

Иль тумаками – к устью Хапи.

На увещанья ваши не поддамся.

Я не хочу противиться любви!

Девушка закончила песню, но продолжила игру, потому остальные сидели все так же тихо.

Девичий стан точно выточен рукой умелого скульптора, в волосы кокетливо вплетены цветы, на тонких запястьях изящных рук чуть позвякивающие при каждом движении браслеты, от узкой щиколотки стройной ножки, которую певица поставила на стул, чтобы опереть лютню, не отвести глаз… И голос… он незнаком и волнующе знаком одновременно, словно из забытого хорошего детства…

Вдруг его пронзило понимание: неужели это Неф?! Его давняя подружка по учебе стала такой красавицей?!

– Неф… – Голос Аменхотепа внезапно чуть осип.

Девушка обернулась, быстро сняла ногу со стула и опустилась на колени:

– Приветствую тебя, пер-аа, жизнь, здоровье, сила!

Многочисленные косички упали вперед, закрывая лицо.

– Встань.

На него глянули большущие глаза. Аменхотеп обегал взглядом ее всю от макушки до ступней и снова переводил глаза на лицо. Совершенный овал, высокие скулы, пухлые, красиво очерченные губы, точеная шейка… И все это озарено каким-то внутренним светом, дышало удивительным спокойствием и радостью любви к жизни, точно она знала о жизни что-то такое, чего пока не смог осознать он сам.

Сколько так стояли пер-аа и его бывшая подружка, неизвестно. Аменхотеп видел только Нефертити, а она утонула наконец в его глазах, о чем мечтала столько бессонных ночей.

К действительности их вернул насмешливый голос Бакетамон:

– Что, братец, изменилась наша Неф?

Только Бакетамон позволяла себе столь бесцеремонно обращаться к молодому фараону, даже царица-мать звала его пер-аа.

Аменхотеп вздрогнул, перевел взгляд на сестру, потом немного неловко чуть поклонился (просто кивнуть не позволяла болезнь) и, резко развернувшись, отправился прочь.

Дождавшись, когда фараон отойдет чуть подальше, Бакетамон довольно захлопала в ладоши:

– Влюбился! Влюбился!

– Что ты! – вспыхнула Нефертити.

– А ты чего покраснела, словно охрой натерли?

– И вовсе нет! – с досадой топнула ногой девушка.

– Покраснела, покраснела. А как он смотрел на тебя!.. Словно хотел съесть в то же мгновение! – Бакетамон даже руками показала, как хищник впивается в жертву когтями, а потом вдруг сокрушенно вздохнула: – Только к чему тебе такой урод?

– И вовсе он не урод!

– Опять то же самое! Сейчас станешь твердить, что он умный и у него глаза…

– Да, умный.

– Неф, поверь, для мужа это не самое главное.

– Но он пер-аа.

– Тебе пер-аа нужен или муж?

– Какой муж?! – наконец сообразила Нефертити. – Кто тебе сказал, что он на мне женится?

– Женится, женится. После ТАКОГО взгляда женится обязательно.

Вечеринка как-то сама собой сошла на нет, все стали расходиться.

Бакетамон оказалась права, Аменхотеп потерял голову, он не мог уснуть до самого рассвета. Перед глазами стояла Неф, спрыгнувшая с колесницы, Неф, играющая на лютне, ее большущие глаза, чувственные губы, нежный овал лица… звучал грудной голос…

Утром он с трудом заставил себя подняться, но сбросить задумчивость не смог, плохо понимал, о чем спрашивают, кажется, не вслушивался в речи советников. Заметив излишнюю рассеянность всегда собранного молодого фараона, Эйе забеспокоился:

– Ваше величество, не болен ли пер-аа?

Царица-мать Тийе, которой новый чади задал этот вопрос, уже знала ответ, Бакетамон рассказала ей, как фараон таращился на Нефертити, а потому усмехнулась:

– Оставь его в покое, это пройдет.

– Когда? – чуть растерявшись, зачем-то поинтересовался Эйе.

– Когда женится на твоей дочери! – Тийе от души смеялась, наблюдая, как вытягивается лицо брата. – Он влюблен. В Неф влюблен, Эйе! Что ж, достойный выбор. Скажи, чтобы вечером пришла ко мне.

Эйе, подумав: «Еще бы не достойный!» – тряхнул головой, приходя в себя:

– Она не сможет, госпожа.

– Почему?

– У Неф запретные дни.

– Вот досада! Как долго они будут?

– Три, четыре… не знаю.

– Хорошо, пусть придет ко мне на пятый день.

Нефертити пыталась взять себя в руки и читать папирус осознанно, но ничего не получалось. Перед глазами вставали то глаза Аменхотепа, в которых она просто утонула, то его фигура, но не в домашнем схенти, а в парадном одеянии на троне.

«Могучий бык с длинной шерстью, возлюбленный двумя богинями, великий царь Карнака, золотой Ястреб, венценосный владыка в Южном Гелиополе, царь Верхнего и Нижнего Египта, Прекраснейший из созданий Ра, единственное воплощение Ра; Сын солнца, Мирный Амон (Аменхотеп), Божественный правитель Фив, Вечноживущий; возлюбленный Амона-Ра, Владыки небес».

Неужели это все о нем, таком близком и простом Аменхотепе, с которым вместе учились писать и читать? Хотя какой он теперь близкий и простой? Вон как держится, словно сам стал колоссом. Девушка чувствовала, что ей очень хочется разбудить этого каменного Аменхотепа, и боялась, что это невозможно. От отчаяния у нее на глазах выступили слезы.

В комнату заглянула служанка, передавшая требование Эйе срочно явиться. Нефертити вздохнула: до отца дошли слухи о ее неподобающем поведении, и он будет выговаривать…

Слезы спрятать не удалось, Эйе заметил, поднял голову приемной дочери за подбородок:

– Э, ты никак плакала?

Нефертити очень хотелось скрыть, но почему-то от этого вопроса слезы полились еще сильнее. Звучно шмыгнув носом, она отвернулась, чтобы вытереть их тыльной стороной ладони.

– Почему слезы?

Одно обрадовало: похоже, Эйе не так уж сердится, может, и ругать не будет?

– Так почему слезы? Кого тебе жаль, себя или Аменхотепа?

Девушка вскинула на отца изумленные глаза, встретилась с его все понимающим и каким-то радостным взглядом и… разревелась окончательно!

Эту картину застала вошедшая Тиу. Не зная, в чем дело, она набросилась на мужа:

– Ты снова ругал бедную Неф?! Перестань ее все время корить, она не делает ничего дурного!

Эйе рассмеялся, подняв руки словно в целях защиты:

– Налетела, как коршун на гусенка! Да не ругал я Неф, а чего ревет, спроси сама.

– Неф, почему ты плачешь?

Девушка не смогла скрыть, продолжая заливаться слезами, она выдавила из себя:

– Пер-аа жалко…

– Кого?! – изумилась Тиу, а Эйе с улыбкой ждал следующих слов.

– Он… он такой… ка-а-менны-ый…

– Какой?! – Кормилица Нефертити уже ничего не понимала.

Эйе блеснул на жену глазами и вдруг чуть лукаво усмехнулся.

– Неф, хочешь помочь?

– Как? – вскинулась девушка.

– А тебе царица Тийе подскажет. Она просила тебя прийти, как только сможешь.

– Зачем? – шепотом поинтересовалась Тиу.

– Это Неф у нее и спросит.

Нефертити смогла появиться в покоях царицы только через три дня. Она провела их в лихорадке, переходя от надежды к отчаянию. Неужели царица Тийе что-то узнала об их с пер-аа встрече?

Масла в огонь подлила Бакетамон, навестившая подружку.

– Братец ходит сам не свой, точно спит или витает высоко в небе! Ты вскружила ему голову!

– Ничего я не кружила!

– Слушай, Неф, а ты и сейчас считаешь, что он хорош?

Нефертити опустила голову:

– Да.

– Потому что пер-аа?

– Глупости! Какая разница?!

– Ага, у него глаза…

Нефертити только кивнула опущенной головой, пытаясь сдержать снова нахлынувшие слезы. Даже Бакетамон не решилась насмехаться.

– Перестань реветь, он, конечно, урод, но если ты его любишь, то будешь счастлива.

– С кем?

– Не делай вид, что ничего не понимаешь! Аменхотеп влюбился в тебя и женится хоть завтра, если позволит Тийе. А она позволит!

Царица-мать Тийе действительно позволила, а потому уже через два дня Нефертити была супругой пер-аа и царицей!

Все произошло настолько быстро, что девушка не успела даже испугаться.

Она двигалась, что-то говорила, что-то делала словно во сне, пока, наконец, не оказалась с Аменхотепом в спальне наедине. И тут Нефертити обуял настоящий ужас! Она жена пер-аа, но совершенно не знает, как себя с ним вести! Девушка попыталась пасть ниц перед фараоном, изумленный Аменхотеп подхватил ее за плечи:

– Ты что, Неф?

И оба просто задохнулись, потому что оказались так близко друг к дружке, что было слышно биение двух сердец. Он медленно снял с нее тяжелую корону, бросил куда-то в сторону, так же снял свою… Нефертити стояла, почти уткнувшись носом в его грудь, и кусала губы. Тиу не сообразила научить приемную дочь приемам обольщения мужчины, и теперь Неф пыталась вспомнить то, что слышала урывками. Она должна станцевать перед мужем обнаженной… потом как-то сделать ему массаж… но как?! Нефертити пронзила страшная мысль: она ничего не сумеет, и Аменхотеп завтра же прогонит неумеху-жену прочь!

А он уже взял за подбородок, поднимая лицо вверх. И тут Нефертити внутренне решилась: пусть ее прогонят завтра, но сегодня она во власти этих чуть косящих и таких любимых глаз! Будь что будет!

Его пухлые губы коснулись ее губ, Нефертити поддалась на зов, ответила, приникла к его телу своим. Потом Аменхотеп ласкал ее маленькую грудь, длинную шею, стройные ноги… Все было так хорошо, что Нефертити даже заплакала.

– Что? – испугался муж.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, Неф. Ты самая красивая женщина в мире. И самая лучшая.

– Да-а… лучшая… – окончательно разрыдалась Нефертити. – Я ничего не умею…

– Чего не умеешь?

– Я не умею тебя ублажать…

В ответ он… расхохотался!

– Меня не надо ублажать, ты же не наложница! Я сам тебя буду ублажать, потому что люблю. – Его пальцы пробежали по груди, опустились на бедра, лаская запретные зоны, заставляя ее выгибаться от возбуждения… – Так хорошо? А так? Ты любишь меня, Неф?

– Да! Да! Да! – исступленно отвечала юная женщина.

Утром царица-мать Тие с удовлетворением заметила, что молодые крепко держатся за руки и оба сияют, точно начищенные золотые украшения. Значит, с Неф у Аменхотепа все получилось, и это не принесло мучений его юной супруге. Кроме того, пара настолько явно была увлечена друг дружкой, что это невольно вызывало улыбку окружающих. Женитьба удалась, молодой пер-аа счастлив!

Наступила пора настоящего, полного счастья. Молодые супруги были готовы постоянно находиться рядом, без конца с восторгом оглядывались друг на дружку. И не обижались на высмеивающую их Бакетамон. В первый же день та ехидно поинтересовалась у подруги:

– Ну, заполучила себе «эти глаза…»?

– Какие глаза? – переспросил Аменхотеп.

– Да она мне с детства с твоими глазами покоя не давала: «Ах, он умный! Ах, у него глаза!» Теперь любуйся сколько влезет!

Аменхотеп обернулся к жене:

– Это правда? – Голос фараона дрогнул.

Нефертити вместо ответа уткнулась лбом в плечо мужа.

– Я люблю тебя, – прошептали его губы, а рука скользнула по щеке и шее, лаская.

Но очень быстро Нефертити поняла и то, какое место ей отводится рядом с мужем. Когда Тийе что-то спросила о разделении в правлении, как было у нее самой с прежним фараоном, молодой пер-аа, с любовью глядя на свою красавицу-супругу, помотал головой:

– Моя жена будет только женой, а не правительницей. Любимой женой, всегда рядом, но править буду я!

Это было сказано столь уверенно, что ни у кого не возникло сомнения в будущем. Нефертити будет обожаемой венценосной супругой, с которой советуются, которую выслушивают, любят, холят, но к власти не допускают. Правда, самой Нефертити тогда было все равно, рядом находился ненаглядный Аменхотеп, у которого она готова стать простой рабыней. Пройдут многие годы, прежде чем Нефертити снова почувствует вкус к правлению и вспомнит, что мечтала быть похожей на фараона-женщину Хатшепсут.

Довольно быстро Нефертити поняла, что не все так просто в Малькатте. Огромный дворец точно улей или осиное гнездо, в нем постоянно роились и сталкивались меж собой интересы многих и многих, прежде всего царицы-матери, самого юного пер-аа и фиванских жрецов.

И если Нефертити было не до того – она вынашивала первое дитя, то царица Тийе впервые задумалась, как быть с ее ставшим супругом мальчиком. Тийе тоже мешали фиванские жрецы, с ними во всем приходилось считаться, но куда больше ее начинала раздражать активность Аменхотепа. Юный пер-аа возомнил себя совсем взрослым и принялся все чаще совать нос в то, чем даже при его отце занималась мать. Отвыкшая за последние годы от какого-либо контроля со стороны мужа, правившая без оглядки на фараона Тийе испытывала неудобство и пыталась придумать, на что обратить энергию сына, чтобы тот не мешал.

Если честно, то соседство с царицей-матерью было довольно обременительным и для самого Аменхотепа. Именно к ней присылали свои послания правители других государств, с ней советовались, ей докладывали прежде его самого. Иногда мать принимала решения, лишь потом ставя его в известность. Хотелось самостоятельности, хотелось показать юной жене, что он сам фараон.

Тийе попыталась занять сына, предложив ему достроить новый храм Атона неподалеку от храмов Амона. На некоторое время это действительно отвлекло, но нетерпеливый Аменхотеп слишком быстро завершил строительство храма, начатое еще отцом. В это время выявилось не только его пристрастие к Ра-Хорахти-Атону, но и явное нежелание следовать канонам.

Сказалось оно, прежде всего, в критике изображений.

Художник Бек, отвечавший за роспись храма и гробниц видных придворных, тайком жаловался царице Тийе:

– Пер-аа, будет имя его вечно, повелел сбить изображение самого себя, выполненное на стене.

– Что его не устроило?

– Он не желает, чтобы пер-аа и его семью изображали по канонам, требует, чтобы изображение было реальным.

– Это как?

Бек замялся, Тийе нетерпеливо фыркнула:

– Ну?

– Единственный требует, чтобы его тело изображалось очень похожим на настоящее, голова, руки, ноги – все было таким, как есть в жизни. А еще не желает видеть сцены битв и казни пленных.

– А что желает?

Бек чуть пожал плечами:

– Птицы… цветы… растения…

Тийе рассмеялась:

– Узнаю своего сына! Любимое место во дворце – тронный зал, где на полу пруд с рыбками, а по стенам камыши с утками! – Махнула рукой. – Рисуйте, как просит. Мне тоже нравится.

У Аменхотепа частенько бывали приступы болезни, когда он начинал биться в судорогах, выкрикивая или бормоча непонятные слова, в уголках пухлых губ выступала пена, а глаза закатывались. Это убеждало всех, что пер-аа связан с богом более тесно, чем его предшественники, и добавляло уважения. Скульпторы и художники прислушались к требованиям своего молодого фараона, живопись стала меняться на глазах.

Но это оказалось только началом.

Правда, увидев новый храм, царица Тийе едва не закричала от ужаса. Аменхотеп украсил его сотней собственных статуй. Именно о них говорил Бек, но Тийе отмахнулась. Фараон действительно приказал изобразить себя неприкрашенным. Это означало довольно неприятное удлиненное лицо, суженные в щели глаза, опущенные вниз уголки губ и не лучшая фигура с тонкой талией и начавшими обвисать женоподобными бедрами.

Ой-ой… Если он примется ставить нечто подобное по всей стране, то не миновать беды. Увлечение Аменхотепа правдивостью грозило перерасти в нечто непредсказуемое. Царица-мать серьезно задумалась. Она могла править Кемет еще долго, но куда при этом девать энергию сына?

Строительство храма быстро завершилось, и Аменхотепу снова нечем заняться. Его душа требовала не просто продолжения дел, начатых отцом, а своего собственного, невиданного, такого, от которого захватило бы дух, где проявились бы все его способности и наклонности. Хотелось создать что-то светлое и радостное не только для своей семьи, но и для всего Кемет. Но в Фивах молодой фараон чувствовал себя связанным и матерью, и жрецами.

Решение пришло неожиданно, оно понравилось и сыну, и царице Тийе. Он построит новый город, где не будет фиванских жрецов и в котором все будет по его собственной воле!

Тийе сразу оценила выгоду такого решения. Один город – это не Кемет, страна по-прежнему останется в ее руках, а к тому времени, когда она уже устанет, мальчик повзрослеет по-настоящему и выбросит из головы ненужное. Царица поддержала намерение сына выстроить новую столицу. Радости Аменхотепа не было предела, он с увлечением принялся подыскивать место для своего города.

– Неф, это не должен быть никакой из сейчас известных, он будет совсем новый, понимаешь, совсем!

– Где ты возьмешь денег, чтобы его построить?

– Казна Кемет достаточно богата. Кроме того, живущие там будут трудиться и содержать сами себя!

Нефертити смотрела на мужа блестящими глазами и восхищалась им.

– В этом городе будут еще более прекрасные дворцы, чем Малькатта, храмы лучше, чем Храм Миллионов лет, сады роскошней садов Аменхотепа III. И над всем будет сиять Атон! Этот город не будет знать войн и убийств. Только поклонение всемогущему доброму богу, богу света, а не тьмы!

Слушать Аменхотепа так хорошо… В каждом его слове, взгляде, в каждом вздохе была любовь! Он ласков и нежен, прекрасный муж и будет таким же отцом. Нефертити как-то спросила: будет ли он любить ребенка, если родится дочь? Пер-аа удивился:

– Конечно! Хоть десять дочерей, я их всех буду очень любить, как и тебя, мою дорогую Нефертити!

После таких слов Неф больше не боялась ничего, зачем узнавать, кто родится, если муж рад и дочке тоже. Счастьем освещен каждый день, каждая ночь, каждый миг их жизни.

В середине месяца мезор, когда Нил уже начал отступать, пер-аа возвращался из Мемфиса. Аменхотепу не давала покоя мысль найти место, где можно было бы построить свой собственный, ни на какой другой не похожий город. Но где, если по берегу сплошной нитью тянулись деревни и небольшие города? Был еще оазис Фаюм, но забираться вдаль от реки совсем не хотелось, пер-аа нравилась водная гладь, и без Нила как-то неуютно…

Впереди показался небольшой островок посреди реки, а тянувшиеся по восточному берегу скалы вдруг отступили, открыв небольшую долину. Чем ближе подплывала барка к островку, тем сильнее билось сердце Аменхотепа, точно в предчувствии чего-то очень важного. Сам не зная почему, он вдруг приказал замедлить ход, впившись взглядом в картину на берегу.

Скалы словно гигантским луком охватывали полоску плодородной земли и небольшую пустыню за ней. Тетивой у этого лука была сама река. Ни одного дыма, ни одного жилья на берегу! Аменхотеп стоял, взволнованно глядя вдаль, и внутренним взором уже видел будущие храмы, дворцы, сады, широкие улицы, на островке павильоны для отдыха, а там, в скалах, будущие гробницы для упокоения навечно.

Повинуясь поднятой руке фараона, корабль остановился совсем. Причалили к островку, от него на берег тут же отправились несколько человек посмотреть окрестности, прежде чем туда сойдет Владыка Обеих Земель. Фараон немного успокоился, лихорадочное возбуждение от первого впечатления сменилось твердой уверенностью, что он нашел место, о котором мечтал.

Все оказалось именно так, как увиделось сначала, – здесь никто не жил, значит, не было ничьих храмов.

– Это место принадлежит моему небесному отцу – Атону! – объявил фараон, и никто не возражал.

Долго осматривать окрестности Аменхотеп не стал, было ясно, что лучшего не найти. Фараон торопился в Фивы, рассказать двум самым дорогим женщинам о своей удаче.

Большие вытянутые глаза Аменхотепа лихорадочно блестели от возбуждения. Он сжал руку любимой супруги:

– Нефертити, я нашел то, что искал! Тебе должно понравиться.

– Что?

– Между Фивами и Мемфисом есть место, словно нарочно предназначенное для нашего нового города! Там скалы отступают полукругом, освобождая целую долину.

– А кто там живет?

– Никого!

– Совсем-совсем? – Нефертити чуть испугалась.

– Совсем.

– Как же мы будем жить среди пустыни?

– Мы создадим новый прекрасный город, в котором будут большие просторные дворцы и дома, широкие улицы, много садов, цветов, пруды, храмы, открытые солнцу…

Он вдруг замер, словно осененный какой-то необыкновенной мыслью, помолчал, потом с восторгом воскликнул:

– Нефертити, когда я рядом с тобой, мне приходят в голову замечательные идеи. Ты мое вдохновение!

– Что ты придумал? – с удовольствием рассмеялась молодая царица, ей было приятно сознавать, что является вдохновением для такого умного и замечательного человека, как Аменхотеп.

– Храмы Атона не должны иметь крыши!

– Как это?

– Совсем! Чтобы в любой миг Атон мог присутствовать в храме своими лучами.

Нефертити задала вопрос, давно ее мучивший:

– А какими же будут скульптуры бога? Как изобразить Атона?

– Никакими! Атона невозможно изобразить скульптурой, это солнечный диск, на него нельзя смотреть, чтобы не ослепнуть. К чему тогда ставить скульптуры?

Это было непривычно и немного страшно. Сначала Нефертити боялась даже думать о храмах без крыш и без скульптур богов. Но постепенно освоилась с такой мыслью и даже предложила свое:

– У Атона лучики-руки, когда он добрый, он все обнимает своими ладошками…

Аменхотеп даже замер, а потом восхитился снова:

– Верно! Вот таким и будет изображение Атона – диск с солнечными руками, и никаких богов с птичьими или звериными головами. Бог добрый и милостивый.

Нефертити хотелось возразить, что не всегда. Если солнце палит нещадно день за днем, то не выдерживают даже самые крепкие люди, но, подумав, она решила, что это потому, что Атону пока мало поклонялись. Получив положенное количество даров и молитв, Атон станет более милостив к Кемет, и тогда наступит настоящее благоденствие для всей страны.

Желание Владыки Верхнего и Нижнего Египта не просто закон, а закон неукоснительно выполняемый.

Уже на следующий день архитектор фараона Бек размышлял, склонившись над развернутым папирусом. Ему предстояло построить невиданное – посреди пустыни очень быстро должен вырасти не похожий ни на какой другой город.

– Здесь будет стоять самый большой храм, здесь дворец, здесь еще храм…

Но прежде чем начинать строить, следовало вознести молитвы и принести богатые дары Атону, которому Аменхотеп решить посвятить новый город. Для этого фараон снова отправился на так понравившийся ему островок.

Шел шестой год его правления, Аменхотепу уже исполнилось девятнадцать, он был молод, полон сил и надежд на будущее. Рядом не было любимой Нефертити, но это только потому, что царица уже совсем кругленькая.

Вспомнив о супруге, Аменхотеп невольно заулыбался. Ее живот смешно торчит из-под одежды, а походка, как у уточки на берегу. Может, на этот раз будет наследник? Первой была дочь, малышку назвали Меритатон, в честь любимого бога пер-аа. Но если и второй родится тоже дочь, Аменхотеп не очень расстроится, Нефертити сможет родить еще не раз, она маленькая, но очень крепкая и сильная. Такой красивой и ласковой жены нет ни у кого, Неф совсем не рвется к власти, она домашняя, нежная и со всей душой поддерживает все замыслы мужа. Лучшей супруги и желать трудно.

Хотя царица-мать Тийе явно так не думает. То есть она любит Неф не меньше, чем сам пер-аа, но считает, что жена должна думать не только о муже и детях, но еще и о многом другом. Это она сравнивает с собой, властной и желающей править. Аменхотеп рад, что Неф иная, хотя все твердят, что совсем недавно она мечтала быть, как Хатшепсут…

От размышлений о жене и о том, как ему повезло, Аменхотепа оторвало сообщение, что все готово.

В тринадцатый день четвертого месяца сезона перет шестого года правления фараон заложил новый город – Ахетатон. К жертвеннику на месте будущего храма были принесены огромные дары – хлеб, рогатые и безрогие быки, звери и птицы, много цветов, ладан и фимиам, вылито несметное количество пива и вина, положено много благоуханных трав…

К Аменхотепу подошел жрец Атона Мерира:

– Ваше величество, Атон принял дары. Ваша задумка угодна ему.

А у Аменхотепа вдруг появилась мысль, угодно ли богу его имя, прославляющее другого бога – Амона?

– Нужно провести еще один обряд.

– Какой, Ваше величество?

– Я сменю имя! – Он усмехнулся, глядя в изумленное лицо жреца. – Я стану… – Фараон на мгновение задумался, потом гордо провозгласил, так, чтобы слышали все вокруг: – Отныне я Эхнатон! И тронное имя тоже сменю. В городе Атона не место восхвалению других богов! Здесь, в месте, ему принадлежащем, все будет посвящено только Атону!

Привлеченные его словами сановники торопились оказаться поближе. А голос молодого фараона уже звенел от возбуждения:

– В этом месте я построю храм Атона, моего отца. В этом месте я построю «Сень Ра» Главной жены царя Нефертити для Атона, отца моего. В этом месте построю Дом Радости для Атона, моего отца, на острове «блистательного Атона праздничного». В этом месте я сделаю все, что потребно Атону, моему отцу. Для себя я построю дворец фараона, и я построю дворец царицы. В этом месте я повелю построить свою гробницу в восточных горах, и гробницу для Главной жены царя Нефертити, и гробницу для дочери фараона Меритатон. Если я умру в другом городе, на севере, юге, западе или востоке, то да перенесут меня сюда, чтобы похоронить в городе Атона. Если царица цариц Нефертити, доброго ей здравия, умрет в другом городе, на севере, юге, западе или востоке, то перенесут ее сюда, чтобы похоронить в городе Атона. Если дочь фараона Меритатон умрет в другом городе, на севере, юге, западе или востоке, то да перенесут ее сюда, чтобы похоронить в городе Атона. Пусть возведут в восточных горах гробницы для верховного жреца и Божественных Отцов и жрецов бога нашего Атона и похоронят их там. Пусть гробницы сановников и прочих возведут в восточных горах и похоронят их там.

Сказать, чтоб заявление кого-то успокоило, нельзя, напротив, большинство задумалось. Если Аменхотеп (или теперь Эхнатон?) сделает то, о чем говорит, столица из Фив переедет в эту пустыню. Но дело не в пустынной местности, было ясно, что тут быстро вырастут и дворцы, и пристани, и храмы, и все, что нужно для жизни. Только вот как это надолго? Не у одного царедворца екнуло сердце. Не прогадать бы…

У многих, как у архитектора Мая, почти готовы гробницы возле Малькатты, как быть с ними? Переедешь из Фив, а с фараоном, будет его имя вечно, что-то случится, как тогда? Гробницу с собой не заберешь.

Но Эхнатон (он и сам еще не привык к новому имени) долго размышлять и сомневаться не стал, распорядился срочно поставить стелы в качестве пограничных камней, на которых выбить его клятву и изображения его, царицы Нефертити и маленькой царевны Меритатон.

Пока он плавал и распоряжался, Нефертити родила еще одну царевну, которую назвали Макетатон. Пришлось срочно выбивать и ее имя на стелах. Но это заботы радостные.

Там, где еще вчера ветер гонял песок, забурлила жизнь. Тысячи лодок привезли десятки тысяч рабов, множество строительного материала, по долине между скалами забегали архитекторы, прикидывая и рассчитывая, как будут воплощать в жизнь идею молодого Владыки Обеих Земель Аменхотепа (его пока упорно называли прежним именем) и создавать новый город. С одной стороны, конечно, прекрасно строить для самого пер-аа, да будет его имя вечно! Для такого заказчика не жалеют лучшие деревья, привезенные с верховьев Хапи, из Сирии, отовсюду, лучший камень, лучшие рабочие руки. С другой – страшновато – не окажется ли огромный дворцовый комплекс, задуманный Аменхотепом, одиноким в этой пустыне?

Не оказался, все придворные, желавшие быть полезными фараону, а главное, получать за эту полезность хорошие подарки, поспешили за ним.

Двор поделился надвое – часть царедворцев поспешили построить в новом городе дома и себе, другая, большая, предпочла остаться при царице Тийе. Этими другими оказались многие прежние придворные. Но Аменхотепа ничуть не смущало, что в новый город не поедут старые люди, он сам набирал свой двор!

Царица Тийе настороженно отнеслась к смене сыном имени, такими вещами не шутят, но фараон и слышать ничего не хотел. Он выбрал свой путь и своего бога и должен все посвятить Атону, от мелких подношений до самой своей жизни! Нефертити поддерживала любимого супруга. Она в очередной раз была беременна, снова переваливалась уточкой и смотрела на Эхнатона влюбленными глазами.

Тийе позвала к себе брата. Сановник пришел, как и просила, незаметно, чтобы поговорить наедине.

Он обратил внимание, что Тийе словно постарела. С чего бы? Сейчас ее жизнь куда проще, чем была при Аменхотепе, тогда каждый день приходилось опасаться за свое место подле фараона. Теперь Тийе полная хозяйка в Фивах, сын ей особенно не мешает.

– Сядь, – махнула рукой Тийе. Сама, наоборот, встала и прошлась по комнате, нервно покусывая губу. – Аменхотеп изменил имя на Эхнатон.

– Знаю. Почему тебя это так беспокоит?

Наедине брат и сестра разговаривали безо всяких условностей.

– Ему не простят такой вольности.

– У пер-аа сильный начальник полиции Маху, да и вообще охрана хорошая.

– Я не говорю о крайностях. Если до такого дойдет, то никакой Маху не справится. Я не о том. Аменхотеп… тьфу, Эхнатон торопится построить свой город. Хочу просить тебя переехать с ними туда.

– А ты?

– Я с двором останусь здесь. Эйе, кто-то должен пока ублажать жрецов Амона, иначе они попросту свернут мальчишке шею! Но кто-то должен быть с детьми. Они еще дети, пусть и с двумя дочерьми.

– Скажи, насколько серьезно поклонение Атону?

– Очень серьезно. Однажды ему было видение, что его отец сам Атон, с тех пор ничего другого слышать не желает.

– Хорошо, – кивнул Эйе, – я отправлюсь с ними. Как Неф и малышки?

– Счастлива, будучи матерью. И девочки хорошо, Макетатон, правда, все побаливает, но, знаешь, она так похожа на маленькую Неф!

– Хоть бы уж на этот раз был сын!

Тийе улыбнулась:

– Даже если будет еще дочь, Аменхотеп все равно будет рад. Там царят любовь и обожание, я никогда такого не видела. Словно пара голубков, не могут наглядеться друг на дружку и намиловаться. Помоги им в этом новом городе.

* * *

Новый город рос необычайно быстро, не прошло и двух лет с начала строительства, как Большой дворец был уже почти готов, Большой Храм Атона тоже, и Эхнатон решил, что можно переезжать всей семьей. Ему не терпелось показать результаты своих забот любимой Нефертити. Тийе чуть задело, что сын забыл о матери и первой позвал в новый город жену, а не ее. Переезжать туда царица-мать не собиралась, но мог бы и пригласить.

Видно, мысль о таком упущении пришла Нефертити, она напомнила мужу, и тот все же явился с запоздалыми предложениями. Тийе поморщилась:

– Хорошо хоть вообще вспомнил…

Но плыть категорически отказалась:

– Когда-нибудь потом.

Это «потом» получилось через четыре года. Зато Эйе отправился с молодой семьей сразу, надо было все брать в свои руки с первого дня, чтобы потом не отбирать власть у кого-то другого.

Всплески весел довольно легки, плыть по течению, пусть и медленному, не составляет особого труда даже для большого корабля. Руки гребцов сильны, рабов фараона кормят хорошо, чтобы ни один из них не ослаб и не навредил Владыке Обеих Земель. Отбивающий ритм тоже не собьется, чтобы движение было плавным, впередсмотрящие внимательны, они не пропустят вдруг возникшей мели, судну не придется спешно тормозить. Для подстраховки впереди плывут несколько больших лодок, готовых принять на себя любой удар, а по берегам движутся отряды охраны. Владыка и его семья могут быть спокойны.

Но Эхнатон и не переживал, он вез свою большую семью на новое место жительства. Конечно, город еще не полностью готов, но Храм уже построен и дворец почти тоже, за остальным можно следить на месте, будет даже лучше. Эхнатон устал от разлуки с любимой женой и девочками.

По реке на большое расстояние растянулась флотилия из судов, перевозивших семью фараона и его придворных. Эхнатона нисколько не смущало, что большинство фиванских царедворцев остались с царицей-матерью Тийе, он решил набрать себе новых из простых земледельцев. Таких, чтобы знали дело, а не лесть. Правда, зодчие фараона были опытными, прежде всего престарелый Панафер, доверять возведение таких огромных храмов и дворцов молодым без присмотра старших опасно.

Пер-аа расхаживал по палубе своего большого корабля, обняв за плечи Нефертити, державшую на руках новорожденную третью царевну Анхесенпаатон. Рядом под бдительным присмотром кормилиц крутились две старшие дочери – Меритатон и Макетатон. Особенно следовало смотреть за Макетатон, все в один голос твердили, что она вылитая копия матери, а потому двухлетняя малышка умудрялась совать свой любопытный нос всюду. Стоило на миг отвернуться, как она уже кормила рабов песком (и те послушно ели!), выковыривала у изображения богини Хатхор инкрустированный глаз, пыталась таскать кошку за усы, норовила лизнуть чернильную пластинку, после чего ее два дня не могли отмыть, или совершала еще десяток мелких озорных поступков. Очаровательную малышку любили все, рабы были готовы съесть не только песок, но и скорпиона, только чтобы доставить удовольствие царевне. Зато кормилица Макетатон к вечеру валилась с ног.

Вот и теперь, убедившись, что отец с матерью отвлечены видами на берегу, царевна палочкой выковыряла из щели какого-то жука и предложила сестре его… съесть. Замученный жук не сразу пришел в себя и пока лежал на ладошке спокойно. Хорошо, что обе кормилицы вовремя заметили, одна подхватила Меритатон и потащила в сторону, вторая успела выбросить в воду самого жука. Тут же раздался рев! Макетатон очень не любила, когда ее лишали игрушки, тем более добытой с трудом.

Фараон и царица обернулись на голос дочери.

– Ваше величество, царевна поймала жука… Я его выбросила, – лепетала перепуганная кормилица.

– Ты верно сделала, Такушет. Не позволяй Макетатон брать в руки и тем более в рот что попало.

Чтобы успокоить девочку, отец взял ее на руки и показал что-то на берегу:

– Посмотри, вон плывет крокодил.

Зеленоватое бревно не плыло, а неподвижно лежало в воде, прислушиваясь к тому, что происходит. Но царевну это не смутило, немедленно последовало требование:

– Хочу крокодила!

Эхнатон не сомневался, что, позволь он, Макетатон полезла бы страшилищу в пасть, а сам крокодил небось послушно держал бы рот открытым, пока малышка разглядывала его зубы!

– Нефертити, не могу поверить, что эта егоза похожа на тебя в детстве.

Рассмеялся слышавший этот разговор Эйе:

– Ваше величество, очень похожа. Если бы вы знали, сколько раз Неф была укушена пчелой, потому что пыталась поймать насекомое, как ее царапали кошки, какое количество синяков наставлено из-за необходимости влезть на лестницу или прыгнуть вниз с крыши!.. Владычица Обеих Земель была настоящим сорванцом!

Эхнатон обнял супругу за плечи.

– Зато теперь милей и тише жены не найти…

Макетатон долго размышлять не стала, ее уже отвлекло что-то другое, в мире столько всего интересного, а эти взрослые только и знают, что болтать друг с дружкой!

На корабле Владыки Верхнего и Нижнего Египта плыли не только его жена и дочери, в Ахетатон отправился со своим семейством и Эйе. Такому повороту событий вовсе не радовалась лишь Мутноджемет, у нее роман с офицером Хоремхебом. Тот на хорошем счету у царицы-матери Тийе и подавал надежды. Недавно овдовев, Хоремхеб явно интересовался дочерью Эйе. Поговорив, Эйе и Тиу решили не препятствовать, если он решит сватать Мутноджемет. Но Хоремхеб пока не решился, что вовсе не нравилось строптивой красавице. Сестра вон уже третью дочь родила, а она сама еще даже не вышла замуж!

Мутноджемет отправилась в Ахетатон в самом мрачном расположении духа, она хорошо знала, что Хоремхеб в Фивах может жениться и на ком-нибудь другом, на красавчика с сильными плечами и руками заглядывались многие. Она сидела, стараясь не глядеть на правый берег, туда, где по суше вел свой отряд Хоремхеб. Но не смотреть никак не удавалось, голова невольно поворачивалась вправо. Злясь сама на себя, Мутноджемет едва не заплакала.

Вдруг к ней подсела Нефертити:

– Мутноджемет, хочу с тобой посекретничать…

«Неужели снова беременна?! – мысленно ахнула сестра. – Ведь только успела родить третью дочь!»

– Ты знаешь офицера Хоремхеба?

Помимо воли щеки Мутноджемет полыхнули краской, но она махнула рукой:

– Да, есть в Фивах такой…

– Он тебе совсем не нравится?

– Мне?! – округлила глаза девушка. Но, встретившись со смеющимся взглядом сестры, смущенно вспыхнула снова: – Ну…

– Мутноджемет, он спрашивал у пер-аа, позволит ли тот посвататься к сестре его супруги.

Несмотря на все волнение, Мутноджемет соображала быстро:

– Когда спрашивал?

– Перед отплытием.

– Что ответил пер-аа?

– Сказал, что посвататься может, но решать тебе. Тебе нравится Хоремхеб?

Мутноджемет опустила голову:

– Да.

– Позвать его на ужин сегодня?

– Я… я не знаю…

Нефертити улыбнулась:

– Ты хочешь стать женой Хоремхеба? Не упускай своего счастья, он влюблен в тебя.

Может, Мутноджемет и показалось, но пейзаж по берегам стал куда приятней, и вода зажурчала у борта совсем иначе, и гортанные крики моряков больше не раздражали, даже солнце не било в глаза, а просто светило. Определенно, тут природа куда лучше, чем в тех местах, где они плыли час назад!

– А где твои карлицы?

Мутноджемет махнула рукой:

– Сидят внизу.

– Им же жарко, выпусти наверх.

Теперь могли выйти и карлицы, они уже не злили сестру царицы. Эти две карлицы Пара и Ренехех были неотъемлемой частью самой Мутноджемет, как и детский локон, который она, даже надев калазирис, упорно отказывалась сбривать. Наряженные Владыками одна Верхнего, вторая Нижнего Египта, женщины привыкли кривляться и смешить окружающих. По их спинам и головам частенько ходила плеть рассерженной хозяйки. Саму Мутноджемет без этого сопровождения уже даже не представляли.

– Только придется сбрить локон, – снова насмешливо заблестела глазами царица.

Мутноджемет на насмешку не обижалась, она прекрасно понимала, что Нефертити ее очень любит. Кивнула со вздохом:

– Понимаю…

– И карлиц тоже отправить в деревню.

Ради замужества с Хоремхебом Мутноджемет, кажется, была согласна отправиться туда даже сама.

Ахетатон не просто замечателен, он великолепен! Даже недостроенный город производил впечатление. Конечно, к приезду Владыки Обеих Земель и его семьи постарались скрыть все незавершенное, но и показать было что.

Эхнатона и Нефертити встречала масса придворных, прежде всего два архитектора – Паранафер и Маи. Их гордость имела под собой основание. На восточном берегу реки было построено нечто невиданное.

Эхнатон потребовал сначала показать Большой Храм Атона. Толпа новоявленных придворных резво засеменила следом за фараоном, счастливая тем, что может не только лицезреть Владыку, но даже говорить с ним!

Еще недавно эти люди были никем, они едва сводили концы с концами, мечтая если не о куске хлеба, то о паре сандалий. Теперь они приближенные фараона! Ради удовольствия служить пер-аа многие отказались от своих родителей, назвав себя сиротами – немхе. Их отцом теперь был фараон, а он сам – сыном бога Атона!

Храмы Атона разительно отличались от всего виденного ранее. Их входы находились на восточной стороне, чтобы встречать солнечный диск утром. Сами сооружения сориентированы с востока на запад. У Большого Храма жертвенники находились снаружи с северной и южной сторон. Нефертити попыталась сосчитать, сколько их, и быстро сбилась со счета. Зодчий Маи, видно, понял, подсказал:

– По девятьсот с каждой стороны.

– Жертвы можно приносить и здесь?

– Конечно.

Но на этом неожиданности не закончились, Храм был не похож на храмы Фив так же, как солнце не похоже на прежних богов с головами в виде животных или птиц. Вместо полутемных залов – открытое небо. Вместо множества статуй богов – солнце в небе. И только одна каменная фигура Эхнатона словно охраняла храм, заодно подчеркивая связь фараона с его небесным отцом Атоном.

Нефертити и приближенные, прибывшие из Фив, потрясены, Эхнатон явно доволен произведенным впечатлением. Он наклонился к жене:

– Я тебе обещал, что все будет иначе, чем в Фивах.

У Главной царицы навернулись слезы на глаза, она лишь кивнула, не в состоянии ничего вымолвить.

Теперь можно отправиться осматривать дворец. Зодчие постарались, Большой дворец, названный Домом Атона, удался на славу.

Приближенные из тех, кто совсем недавно не только не мог лицезреть фараона, но и мечтать об этом, вовсю старались отработать оказанное им доверие. Маи, ставший по воле Владыки его зодчим, начальником строительных работ, а потом еще и хранителем государственной печати и носителем опахала справа от царя, ради служения Эхнатону бросил недостроенной гробницу в Фивах, трезво рассудив, что при таких должностях и возможностях быстро выстроит себе новую близ Ахетатона.

Он все силы бросил на возведение дворца для любимого фараона, и здание не просто удалось, оно получилось великолепным.

По усыпанной цветами улице царственная чета подошла к дворцу. Высокая стена не столько загораживала дворец от остального мира, сколько создавала внутри тень. Мачты с развевающимися малиновыми флагами обозначали входы, которых Нефертити насчитала шесть. Хотелось спросить, почему их столько, но, глянув на мужа, царица поняла, что так и задумано, он все знает и ко всему готов. И все же она осторожно поинтересовалась. Эхнатон довольно хмыкнул:

– Шесть входов в шесть разных дворов, внутри они между собой связаны.

В первом же дворе Нефертити была поражена до глубины души, но не размерами, а статуями из черного гранита, стоявшими на фоне светло-серой стены. Черные колоссы изображали самого фараона. Эхнатон – Владыка Верхнего и Нижнего Египта, сын Атона – стоял, выпрямившись и опустив вдоль худого туловища длинные тонкие руки и вглядываясь в точно такую же статую напротив. Отполированный гранит блестел на солнце.

Не только Нефертити, все, еще не видевшие этих фигур, замерли, кто в немом восторге, а кто в недоумении. Скульптор изобразил фараона вопреки всем канонам таким, каким тот был в жизни. Тяжелый подбородок словно тянул все лицо вниз, заставляя удлиняться, массивный череп, раскосые глаза с веками-прорезями, непропорциональная, даже чуть уродливая фигура… У многих поднялась волна возмущения: разве можно так изображать божественного?!

Но сам фараон, кажется, был весьма доволен, он прошел между статуями, оглядывая их и кивая головой. Глядя ему вслед, многие придворные подумали, что скульптор резал колоссы, несомненно, с натуры.

– Вот так нужно изображать человека, даже если он – сын бога! И ни к чему сглаживать недостатки фигуры! Все скульптуры прежних фараонов похожи одна на другую, молоды и стройны. Я живу по правде, в городе Атона все будет служить правде, а потому все должно быть таким, каким его создал Всемогущий Бог! Изображать кого-то лучше, чем он есть, неправильно, это значит сомневаться в том, что творение Атона прекрасно само по себе!

Фараон стоял напротив обомлевших придворных и говорил им такое, от чего по коже пробегала дрожь. Вдруг Эхнатон увидел широко распахнутые глаза Нефертити, царица была потрясена: как же он прав! Разве можно сомневаться, что само по себе творение Великого Бога достойно, чтобы его просто повторить?! Как может человек, даже если он величайший скульптор, облагораживать то, что создано божеством?!

Эхнатон с улыбкой взял супругу за руку:

– Вот совершенный образец созданного Атоном, царица Нефертити красивейшая из женщин, ее никаким изображением не испортишь.

В ответ на шутку Владыки придворные рассмеялись, но не у всех этот смех получился веселым, многие задумались над тем, что же будет дальше, если пер-аа столь рьяно взялся за дело.

В другой двор Эхнатон ввел Нефертити за руку, здесь была его собственная гордость – ряд стел, на каждой из которых изображение солнечного диска, протягивающего лучи-ручки к царственной семье. В каждой руке изображение иероглифа Анх, означающего жизнь, такой же Анх и в руке самого фараона, Владыки всего живого по обоим берегам Нила.

– Видишь, лучики-ручки, как ты говорила.

Глаза фараона счастливо блестели, у Нефертити тоже. Она еще не вполне осознала то, что увидела, но была настолько потрясена, что не могла вымолвить ни слова.

А их уже приглашали в третий двор. Там под ногами, казалось, расстелили огромный лист папируса, настолько плотно пригнаны друг к дружке каменные плиты с вырезанными на них фигурами поверженных нубийцев, ливийцев, жителей Аравии и других врагов Кемет. Нефертити даже чуть испугалась, сделано мастерски, фигуры выглядели настолько живо, что страшно наступать, словно вот этот бородатый ливиец мог схватить за ногу.

Эхнатон не пугался, он твердо попирал своих противников, с удовольствием оглядывая двор.

Потом они осмотрели еще три двора, не менее великолепных, потом торжественные залы для самых разных церемоний… Эхнатон шепнул на ухо царице:

– Здесь мы будем праздновать рождение наших детей, которых будет еще много…

Эти залы похожи на сказочный сад еще больше, чем тронные залы в Малькатте. Поддерживающие потолок колонны походили то на стволы пальм, то на связанные пучки папируса, то на стебли лотоса с бутонами на самом верху… Потолок мог поспорить цветом с самим небом. Все одновременно величественно и красиво, словно гимн жизни.

Все прекрасно, но Нефертити что-то беспокоило. Фараон вопросительно кивнул ей:

– Что?

– А где…

– Жилые помещения чуть в другом месте, их ни к чему видеть всем придворным, туда мы пойдем позже.

Нефертити довольно улыбнулась, какое счастье быть замужем за таким умным, прекрасным и любящим супругом! Он предусмотрел все, даже то, что царице вовсе не хочется осматривать свою спальню в присутствии чужих людей. Эхнатон самый лучший из живущих на свете людей! Нефертити тут же смутилась своей мысли: конечно, самый лучший, ведь он сын Атона, создавшего все это великолепие жизни.

Дворец очень понравился, его создателя следовало немедленно наградить. Эхнатон снова чуть лукаво улыбнулся Нефертити:

– Для награждения есть специальное место.

Царица ожидала увидеть большой, прекрасно расписанный зал, но фараон повел супругу и остальных во двор, а потом и вовсе в переход. Это было еще одним потрясением. Дворец состоял из двух частей – официальной и жилой, разделенных между собой Дорогой фараона, через нее перекинут настоящий мост, в крытой части которого выступал балкон – окно явлений.

Мост поднимался над дорогой тремя пролетами: двумя для пеших и одним широким для колесниц. Но сейчас колесниц не было, зато внизу толпой стояли придворные. На мост новая служанка Нефертити То-Мери успела привести двух старших девочек. Любопытная Макетатон на руках у кормилицы крутила головой, пытаясь разглядеть и запомнить все. Глазенки девочек восторженно блестели.

При появлении в окне фараона с царицей люди внизу затихли. Паранафер стоял, окруженный певцами и арфистами, это означало, что ему будет оказана величайшая милость. Нефертити подала мужу массивное золотое ожерелье. Эхнатон кинул его царскому писцу Ипи, который передал украшение жрецу. Другой писец Эхмес принялся громко зачитывать заслуги Паранафера перед фараоном. Жрец торжественно возложил ожерелье на шею скульптора, одновременно певцы грянули ликующий гимн Атону. Все выглядело столь торжественно и красиво, что не у одной Нефертити на глаза навернулись слезы.

Придворные с пением пошли вдоль по улице, вслед за ними потянулись и горожане, ликуя и прославляя Атона и его сына – Владыку Верхнего и Нижнего Египта, стоявшего в окне явлений.

Этот поток иссяк нескоро. Девочки показывали друг дружке то на толпы разодетого народа, то на блестевшую в стороне реку, то на зелень садов в жилой части дворца. На мосту было не жарко, его затенял потолок и продувало ветерком, но царевнам так хотелось на травку или вообще в воду видневшегося пруда. Нефертити тоже очень хотелось туда, но она понимала, сколь важен для мужа этот проход, кроме того, царице очень понравилась задумка показываться именно так – в окне явлений, и оттуда же награждать отличившихся.

Первый день в Ахетатоне получился столь впечатляющим, что царица долго не могла заснуть. А когда глаза все же смежились, снились огромные здания, залитые светом, множество цветов, радостный смех… И Нефертити не знала, во сне это или наяву.

Все было настолько необычно… В спальне глаза невольно искали фигурку Бэса – бога-карлика, оберегающего дом. Искали и не находили. От этого становилось несколько неуютно, без маленького уродца спальня казалась незащищенной.

Но Эхнатон был в себе уверен.

– Неф, стелы, ограничивающие территорию Ахетатона, показывают, в том числе и злым духам, что эта земля и все, что на ней, принадлежит Атону и находится под его защитой. К чему тебе Бэс, если тебя защищает сам Атон? – Он обнял жену за плечи. – А рядом с тобой и девочками сын Атона.

Нефертити стало стыдно, получалось, что она усомнилась в силе бога и в способности самого Эхнатона защитить семью от любых напастей. Царица прижалась к мужу, с любовью заглядывая в глаза:

– Прости, я сказала глупость. Я верю тебе… и Атону…

И все-таки ей было страшновато.

* * *

Это были четыре года постоянного счастья. Хотя наследник так и не появился, Нефертити одну за другой рожала дочерей, фараон, как и обещал ей когда-то, очень любил своих девочек и их мать.

Мутноджемет вышла замуж за Хоремхеба, но жить предпочитала в Фивах. Муж постоянно был в отъезде, а Ахетатон младшей сестре царицы почему-то не нравился, как и сам пер-аа. Нефертити согласилась с таким решением, несдержанная Мутноджемет могла наговорить Эхнатону, которого откровенно недолюбливала, лишнее. Эйе поддержал обеих дочерей.

В Фивах продолжала жить и царица-мать Тийе, хотя для нее был выстроен целый дворец, не уступавший по отделке царскому дворцу. Довольно долго Тийе даже не приезжала в Ахетатон, словно боясь увидеть то, что ее душа не примет. Эйе подозревал, что сестра боится убедиться, что сын способен справиться с управлением государством сам и ей пора на покой. Но пока этого не происходило, Тийе успешно держала в руках большую часть страны, именно ей, а не Владыке Обеих Земель писали правители других государств. А в посланиях самому фараону временами советовали прислушиваться к мнению матери.

Так продолжаться вечно не могло, хотя Эйе подозревал, что фараона именно такой расклад и устраивал. Пусть делами за пределами его любимого Ахетатона занимается кто-то другой, Эхнатону хватало Встречи Атона по утрам на ступенях Храма, награждения из окна явлений отличившихся царедворцев, возни с малышками, поездок с Нефертити на колесницах, а главное, размышлений на тему величия Атона и красоты созданной им жизни.

Неужели нельзя, чтобы скучной перепиской с правителями других стран занимался кто-нибудь вместо него? Подвластные правители без конца требовали золота, помня, что оно в Кемет буквально под ногами. Приучил Аменхотеп III. От докладов Туту, тучного начальника закромов Панехси, или настырного Хоремхеба фараон отмахивался.

Царица тоже больше занималась дочерьми, сопровождала мужа в его поездках, хотя царская чета никуда за пределы Ахетатона, как изначально и поклялся Эхнатон, не выезжала. Но можно было покататься на колесницах по дороге до скал, что они частенько и делали, невольно вспоминая гонку, устроенную в день смерти фараона Аменхотепа III. Конечно, больше так не гоняли, но поездки все равно доставляли радость, особенно девочкам, если тех брали собой.

Это ли не счастье – стоять в колеснице рядом с любимым мужем, глядя в его пусть некрасивое, но такое одухотворенное лицо, чувствовать, как сильная рука сжимает ее плечо, видеть восторженные лица и слышать крики приветствия жителей Ахетатона! Эхнатон подарил Нефертити тот мир любви, красоты и счастья, который обещал. По ночам были ласки и объятия, днем любование садами и росписями дворца, забота о девочках, восхваление Атона и радость, радость, радость… Нефертити искренне не понимала вопроса Мутноджемет: «И долго ты собираешься сидеть в этой золотой клетке?»

– Я не в клетке, с чего ты взяла? Я свободна!

– И в чем твоя свобода? Глядеть в глаза мужу и рожать каждый год?

Хотелось возразить, что и сама Мутноджемет тоже родила уже второго ребенка, но у Нефертити не повернулся язык, ведь малыш умер, не прожив и дня. Напоминать об этом сестре было бы жестоко. Но та поняла все сама, усмехнулась:

– Неф, я рожаю, потому что не выживают. Как только будет наследник, на этом деторождение закончится!

Нефертити замотала головой:

– Я буду рожать столько, сколько будет можно. Как я могу не делать этого, если люблю мужа, своих девочек, а он любит нас?!

– Почему вы не желаете видеть мир за пределами Ахетатона? Неф, Ахетатон и есть ваша золотая клетка. Не только твоя, пер-аа тоже, будут дни его вечны.

Нефертити чуть задумалась, но потом покачала головой:

– Мы создали мир, в котором царят любовь и понимание, к чему нам бежать из такого мира?

Мутноджемет сокрушенно покачала головой:

– Два влюбленных дурака! Что будет, если однажды ваш придуманный мир рухнет?

– Что?! Как может рухнуть Ахетатон?! Как может рухнуть любовь?! Что же тогда останется?

Разговор оставил тяжелый осадок, каждая из сестер думала, что вторая не просто не права, а смертельно заблуждается. И обе побежали изливать душу отцу.

Что мог ответить им Эйе? Обе правы и не правы одновременно. Он видел, что Нефертити счастлива своей любовью к Эхнатону, а он счастлив своей к ней. Что в Ахетатоне действительно купаются в атмосфере обожания и радости. Но прекрасно понимал и Мутноджемет, которая большую часть времени жила за пределами этого земного рая. Все созданное в Городе Атона непрочно, оно словно сооружение из песка, исчезнет при первом же порыве сильного ветра. Эйе даже не сомневался, что так и будет.

Что это может быть за порыв? Безжалостные враги? Но Кемет силен, чтобы отразить натиск любого из них. Для отражения есть неугомонный Хоремхеб.

Возмущение жителей остального Кемет? И для этого есть Хоремхеб.

Только если сам Атон почему-либо разгневается на собственного сына и поразит Кемет невиданным мором или голодом? Но и в таком случае выручит Хоремхеб, его войска способны раздобыть нужное за пределами Кемет.

Эйе даже тихонько рассмеялся над такими мыслями, получалось, что благополучие Кемет в руках мужа его младшей дочери Мутноджемет – Начальника Дома Войны Хоремхеба? Хорошо, что пока офицер честно служит своему фараону. К этому человеку стоило приглядеться поближе…

Нефертити прислушалась. Нет, ей не показалось, кормилица напевала себе под нос старинную песенку матери, защищающей ребенка. Царица застыла в нерешительности. Если бы пение услышал пер-аа, то разгневался бы непременно! Но как могла мать остановить ту, что старалась оградить ее дочь?!

А женщина тихонько пела:

– Той, что крадучись приходит во тьме,

Я тебя не отдам,

Хоть ее лик обернулся назад

И несчастьем грозит.

Не изувечит малышку она,

Я дитя не предам!

Пусть уплывает одна.

У царевны ничто не болит!

Похожую песню Нефертити слышала еще в детстве, когда старая служанка укачивала беспокойную Мутноджемет. Это материнский защитный напев от страшной ведьмы с головой, которая может поворачиваться назад. Она вползает в дом сквозь щель из темноты и так же утекает обратно, забирая с собой здоровье, а то и жизнь младенца.

Нефертити стало жутковато, небесного отца фараона Эхнатона бога Атона нет на небе ночью, а в ночной тьме мало ли какие силы могут вползти в дом? Пусть преданная кормилица поет малышке защитную песенку, это не помешает…

Слуге пер-аа не стоит беспокоиться и остаток ночи поглядывать на водяные часы, а главному жрецу храма Атона Мерире на положение звезд. Фараон точен, он не проспит, проснется вовремя и в храм придет тоже вовремя.

Эхнатон действительно открыл глаза задолго до того, как первые лучи солнца осветили Ахетатон. И без водяных часов он чувствовал, что его небесный отец Атон уже заканчивает путь с запада на восток, но еще есть время, чтобы совершить утренний туалет и подготовиться ко встрече всемогущего бога. Немного полежав, фараон решил, что пора вставать.

Стоило пошевелиться, как рядом с ложем бесшумно возник слуга. Молчаливый, рослый, он не просто понимал хозяина с полуслова, но и предчувствовал его желания и намерения. Сначала Эхнатону понравилось имя нубийца – Несеб, как у их с Нефертити учителя, потом он оценил готовность услужить и верность. Для слуги не существовало самого себя, был только пер-аа. Когда Несеб спал, ел или вообще что-то делал – непонятно, он в любой миг дня или ночи находился рядом, при этом большущий, казавшийся рядом с хилым фараоном просто колоссом Несеб умудрялся быть настолько незаметным, что о его существовании как-то забывалось. Но если не менее преданная царице То-Мери иногда подавала голос, то слуга еще и был молчуном.

Эхнатон знал, что все готово для утреннего омовения, аккуратно сложенное схенти ждет, парик и головной платок в порядке, сандалии старательно вычищены от вчерашней пыли, украшения блестят. Оставалось только вымыться, одеться, обуться и отправиться в храм, где в кадильницу засыпан новый фимиам и ждут придворные во главе с главным жрецом Мерирой.

Каждое утро фараон появлялся в Большом Храме Атона, чтобы гимном, дарами и курением благовоний встретить появление из-за гор на востоке своего небесного отца Атона. Только он имел право гимном приветствовать поднимающийся из-за горизонта солнечный диск. Только он, божественный сын Атона, мог беседовать с отцом и был для остальных посредником между ними и богом.

Вот и в этот день первые лучи солнца из-за гор встретил голос Владыки Обеих Земель, возносивший гимн своему небесному отцу Атону, сочиненный им самим:

– Ты сияешь прекрасно на небосклоне, живой солнечный диск, положивший начало жизни!

Ты восходишь на восточном небосклоне и наполняешь всю землю своей красотой!

Ты прекрасен, велик, светозарен и высок над всей землей!

Твои лучи объемлют страны вплоть до предела всего, что ты создал!

Земля существует под твоим началом, подобно тому, как ты создал людей.

Ты восходишь – они живы, ты заходишь – они мертвы.

Это ты сам – время жизни, и живут они в тебе!

Фараон произносит этот гимн каждое утро. Он длинный, настолько длинный, что солнце успевает основательно подняться над верхушками гор, прежде чем Владыка Верхнего и Нижнего Египта наконец закончит пение. Его сердце радуется солнечным лучам, звукам собственного голоса, множеству цветов, принесенных в качестве подношения его небесному отцу. Есть ли что лучше в мире, чем возносить хвалебную песнь Великому Богу, славя его и его земные творения?! Радуясь восхождению на небосклон Атона, Эхнатон начисто отметал любые мысли о плохом, казалось, в Ахетатоне таковых просто не могло быть, здесь царили счастье, любовь и восторг!

Правда, при этом придворным приходилось подолгу стоять в весьма нелепой позе – с согнутой спиной, но поднятыми на своего правителя и восходящее солнце лицами. К той минуте, когда фараон заканчивал распевать свой гимн, тела большинства придворных так затекали, что впору разгибать при помощи рабов, их шеи немыслимо болели.

Еще хуже бывало, когда служба проходила днем на палящем солнце. Сам Эхнатон и царица стояли под паланкином, а остальные прямо на солнцепеке. И не раз то один, то другой валились наземь без сил. Их быстро утаскивали, отливали водой, отпаивали и укладывали в тень. Но никто не жаловался, все понимали, что за возможность ежедневно лицезреть фараона, разговаривать с ним, а главное, получать подарки и богатое содержание нужно чем-то платить.

Редко бывал на всех мероприятиях только хитрый Эйе, тот всегда находил себе дело вне царского дворца или Ахетатона, только чтобы не стоять часами на жаре до головокружения.

А еще в Ахетатоне почти не бывал Хоремхеб, ходили даже слухи, что он начал строительство своей гробницы не в скалах Ахетатона, а подле Мемфиса. Когда об этом военачальника спросил сам фараон, тот с поклоном ответил, что надеется и в загробном мире охранять покой пер-аа так же, как делает это при жизни, потому расположил свою гробницу ближе к границе Кемет. Эхнатону ответ понравился, и больше о нарушении общего порядка Хоремхебу не напоминали. Владыка Обеих Земель вообще не слишком любил присутствие этого военачальника, у Хоремхеба были требовательные глаза и не слишком покорный вид. Даже когда тот кланялся, создавалось впечатление, что он лишь исполняет ритуал.

Но главное – Хоремхеб любил войну, которую ненавидел Эхнатон! Долго отмахиваться от требований военачальника усилить армию фараону не удалось, тогда Эхнатон схитрил и предложил заниматься такими делами самостоятельно и подальше от Города Атона. В случае необходимости могла подсказать царица-мать Тийе, у той всевозможные связи во всех странах. Сам Эхнатон предпочитал заниматься размышлениями о величии своего небесного отца и собственной с ним связи. А в ту же Нубию лучше отправить Маи, пусть построит там не менее величественный Храм Атона, чем тот, что создан в Ахетатоне. Казалось, стоит только появиться Храму, и нубийцы, осознав собственные заблуждения, прекратят поклоняться другим богам и воспоют славу Атону.

Хоремхебу такое распределение обязанностей очень понравилось, и если бы фараон иногда для порядка не совал нос в его дела, было бы совсем хорошо.

А вот нубийцы оказались народом упорным, они не желали менять веру и славить небесного отца фараона так, как этого ожидал земной сын. Но не отправлять же на них Хоремхеба с его армией?! Вообще Эхнатон старался все дела, даже спорные пограничные, решать мирно, вернее, не решать вообще никак, надеясь, что все как-то рассосется само собой. У него были заботы поважнее, в Ахетатоне один за другим росли новые великолепные храмы: закончен Храм Проводов Атона на покой, где главной жрицей стала Нефертити, построены Сени Ра для Нефертити, Тийе и дочерей, храм Восхода Атона и другие… Это ли не радость?! Потому фараона мало интересовали дела, связанные с защитой Иерусалима, Библа, Симиры или других городов. От дальних земель Эхнатону была нужна только дань, да и то ею больше озабочен начальник закромов толстяк Панехси.

Такое нежелание пер-аа влезать в каждое дело часто радовало придворных, потому что позволяло нещадно воровать, не опасаясь быть схваченными за руку. Между ними действовал негласный уговор: никто не мешал другому. Это давало надежду обеспечить свою загробную жизнь весьма недурно. Ради такой возможности в земной жизни можно было и потерпеть, стоя согнутыми в три погибели с задранной при этом к небу головой. Но в Ахетатоне человеческая красота не в почете, ценится лишь красота природы, потому на изуродованные тела придворных мало кто обращал внимание, разве что спины побаливали…

То-Мери замерла. Из спальни царицы доносились смех и веселые голоса. Один из голосов явно принадлежал пер-аа! Фараон любил своих девочек, особенно самую маленькую Анхесенпаатон, родившуюся уже в Ахетатоне.

Так и было, родители смеялись над попытками младшей царевны делать первые шаги. Девочка старалась встать на ноги, хватаясь за брошенную на ложе накидку. Как и следовало ожидать, ткань потянулась под ее пальчиками, а толстая попка перевесила, царевна звонко шлепнулась на пол. К ней бросилась кормилица, в ужасе косясь на царственную пару. Но девочка не заплакала, а пер-аа рассмеялся, остановив кормилицу:

– Не мешай, пусть сама.

Под тревожным взглядом матери Анхесенпаатон поступила достаточно просто: она вцепилась в подол калазириса кормилицы и поднялась на ножки, удовлетворенно поглядев на родителей: вот, мол, я какова! Эхнатон и Нефертити снова рассмеялись. Возиться с толстенькой забавной Анхесенпаатон такое удовольствие! Как и с двумя старшими царевнами – рассудительной, считающей себя взрослой Меритатон и любопытной, неугомонной Макетатон. Для пер-аа жена и дочки – высшее счастье.

Анхесенпаатон стояла, вцепившись в подол кормилицы и чуть покачиваясь, словно не решалась отпустить его и сделать первый самостоятельный шаг. Эхнатон и Нефертити одновременно протянули к ребенку руки и позвали:

– Иди ко мне!

Малышка посмотрела на отца, потом на мать и, отпустив ручку, шагнула к Эхнатону. Фараон, как мальчишка, едва не завизжал от восторга, хлопая в ладоши. Анхесенпаатон сделала два неуверенных шага в сторону отца, но на третьем ее толстенькая попка все же перетянула, и девочка снова шлепнулась, на сей раз взвыв во весь голос. Метнувшиеся к ней мать и отец… столкнулись лбами, на миг замерли и расхохотались!

Эту картину и застала вошедшая в спальню То-Мери: фараон и царица хохотали, потирая лбы, между ними на полу сидела маленькая Анхесенпаатон и ревела во все горло. Ее кормилица растерянно стояла чуть в стороне, не решаясь сделать ни шагу. То-Мери долго не раздумывала, не обращая внимания на царскую чету, она подхватила плачущую царевну на руки и принялась успокаивать.

Родители смущенно замолчали.

Но, едва успокоившись, царевна потянулась на пол снова, она уже вкусила прелесть самостоятельного передвижения и не желала сидеть на чьих-либо руках. То-Мери отпустила девочку перед отцом:

– Пер-аа стоит дать царевне свой божественный палец, чтобы она смогла держаться, пока не научится.

Эхнатон протянул дочери руку:

– Держись за мой божественный палец.

Анхесенпаатон ухватилась за руку отца и не отпускала ее, пока сама не свалилась от усталости. Все попытки забрать ребенка у отца приводили к страшному реву. Отцу было жалко малышку, и он терпел. В конце концов Эхнатону пришлось даже покачать дочку на руках, чтобы та успокоилась и заснула. Конечно, это заняло очень много времени, но фараон был несказанно счастлив. Одной рукой он поддерживал спящую дочь, другой обнимал красавицу-жену.

Счастье казалось безбрежным, они с Нефертити так любили друг дружку и своих малышек. Это ничего, что пока нет сына, все еще впереди, они молоды, а в городе счастья впереди только счастье и любовь!

* * *

Двенадцатый год правления Эхнатона был хорошим годом, Начальник закромов Панехси сообщил об огромной собранной дани! Ее доставили отовсюду: из Нубии, Сирии, Эфиопии, разных уголков самого Кемет… Дань была столь велика, что решено принять не как обычно, а в торжественной обстановке. Для этого представителей подвластных народов пригласили в Ахетатон.

В самом начале второго месяца зимы в город Атона съехалось множество чужестранцев. Причалы Ахетатона были заполнены самыми различными кораблями, а в Доме гостей не сыскать свободного места. Но город велик, огромны его дворцы, все нашли приют.

Сириец Баср боялся, что у него открутится шея, столько приходилось вертеть головой. Конечно, Владыка Верхнего и Нижнего Египта построил невиданный город. Сразу понятно, что Ахетатон заполнялся домами не как попало, подобно старым городам. Здесь широкая Главная улица с огромным Храмом Атона и таким же Домом Атона – дворцом самого фараона. Конечно, в Храм сирийцев не пустили, но туда не входили и сами жители Ахетатона, у жителей Кемет в храмы входят только избранные, остальные довольствуются вывозом скульптур богов лишь по праздникам. Но на вопрос, когда ближайший вынос бога, чиновник Сетатен странно посмотрел на Басра и пожал плечами:

– Желаешь видеть нашего Бога? Смотри!

И показал в небо над головой.

Сириец не очень понял, пришлось объяснять:

– Атон над нами и видит своих поклонников с восхода до заката. Мы поклоняемся солнечному диску. Как его изобразить? А дары может принести любой, вон жертвенников сколько вокруг храма.

Все было в этом городе поразительно. Великое множество храмов, но все посвящены только Атону. В подношениях никакой крови, только плоды, цветы, благовония. Всюду разговоры о любви и красоте, от улыбок к концу дня сводило скулы, но не улыбаться в ответ на многочисленные улыбки жителей невозможно. Правда, у Басра закралось сомнение, все ли они искренние, но лучше так, чем хмуро насупливать брови.

Владыка Верхнего и Нижнего Египта Эхнатон и его супруга, Главная царица, Владыка Обеих Земель царица Нефертити, принимали подати всех подвластных им земель, сидя на троне под огромным золотым паланкином. Мало кто из прибывших смог близко лицезреть фараона, большинство не подпустили ближе десяти шагов; чтобы не кричать, приходилось передавать свои слова придворным, чтобы те, в свою очередь, передали дальше. Кто их знает, точно ли повторили цветистые фразы стоявшие в нелепой позе – спина согнута, а лицо поднято к Владыке, но фараон был явно доволен. Действительно, дань немыслимо богата.

Эйе смотрел на подходивших и подходивших послов, на бесконечные поклоны и подношения и думал, что по крайней мере половине из них пер-аа обязан все тому же Хоремхебу, не будь его войска, вряд ли сирийцы прислали бы столько благовоний, а черные, точно сгоревшие на солнце нубийцы с лоснящимися от масел спинами – столько драгоценного дерева и кости. Да и свои тоже едва ли были бы столь послушны и щедры.

Но пер-аа и не помыслил наградить Хоремхеба за службу, хотя того же Начальника закромов Панехси одарил щедро.

Но, похоже, Хоремхебу не нужны дары пер-аа, тот счастлив возможностью распоряжаться огромной армией, только бы ему не мешали и не заставляли сидеть дома. Невольно родилась мысль: что будет, если однажды Хоремхеб не подчинится? Для воинов его авторитет прежде авторитета далекого и непонятного пер-аа. Неужели сам фараон этого не понимает?

Эйе смотрел на возбужденного и одновременно каменно неподвижного Эхнатона и чувствовал, что не понимает. Для пер-аа важен его Ахетатон, и даже сейчас он радуется не столько пополнению закромов Кемет, сколько восторгу, выражаемому послами разных стран. Все слушал бы и слушал о том, сколь великолепен город, им созданный! И щедро одаривает не обеспечившего своей силой такой поток даров Хоремхеба, а тех, кто лучше похвалит его задумку.

В царском дворце снова радость: принесли известие, что в Ахетатон наконец собралась приехать царица-мать Тийе! Эхнатон весь светился от счастья, он столько всего покажет матери, Тийе должна сама понять, что Ахетатон – город любви и счастья.

Если что-то и было недоделано во дворце, построенном специально для царицы-матери, то уже через день он блестел. Саму Тийе встречали, точно фараона. Когда ее флотилия показалась на реке, крики восторга собравшихся на берегу подняли на крыло всех птиц в округе.

Тийе не слишком любила путешествовать, это всегда связано с какими-то неудобствами, но на сей раз отказаться от приглашения просто не могла. Мутноджемет все уши прожужжала о жизни в Городе Атона, пора посмотреть самой. Кроме того, у царицы был серьезный разговор к сыну.

Она устала, Эхнатону пора браться самому за всю страну, а не только за свой любимый Ахетатон. Бывали минуты, когда царица даже сомневалась, что поступила правильно, отправив молодого фараона подальше от себя. Может, стоило держать его при себе постоянно, чтобы как-то влиять на развитие? Но прожившая много лет рядом с разумным Аменхотепом и сама отличавшаяся недюжинным умом Тийе научилась не врать самой себе. Она прекрасно понимала, что позволила Эхнатону строить Ахетатон, только чтобы тот не путался под ногами в Фивах. Так и произошло, но теперь, когда пришло время фараону брать на себя основное бремя власти, вдруг оказалось, что именно это увлечение собственным городом сделало Эхнатона почти глухим к остальному Кемет. Страшнее было даже не это, Тийе понимала, что и Кемет тоже глух к своему фараону!

Где-то там, в прекрасном городе, живет некрасивый фараон, до которого никому нет дела! Такого и в страшном сне не увидишь… Тийе поняла, что пора исправлять положение. Фиванские жрецы почти уничтожены, но сама вера в Амона – нет, сильны и остальные боги, и царица не была уверена, что поклонение им стоит запрещать. Пусть себе в Ахетатоне превозносят одного Атона, остальной Кемет жил со своей верой тысячи лет, еще тысячи и проживет. Нужно внушить сыну, чтобы больше не трогал никого за пределами своего города…

Размышляя над этим, Тийе вдруг замерла. Задача получалась без решения! Эхнатон не будет воевать с собственным народом и его богами, только если его оставить в Ахетатоне. Но тогда все должно оставаться по-старому, а кто же будет править страной? Поняв, что основательно запуталась, Тийе решила плыть в Ахетатон и на месте увидеть, насколько страшно увлечение Эхнатона и что можно сделать, чтобы оно не мешало ему стать настоящим Владыкой Двух Земель, а не просто восторженным поклонником Атона в пусть и роскошном, но одном небольшом городе.

Конечно, Ахетатон ей понравился. Светлый, немыслимо украшенный, перед которым блекло все, созданное Аменхотепом III, праздничный Город действительно выглядел как обитель радости и счастья. Глядя в блестящие глаза Эхнатона и Нефертити, таких по-прежнему влюбленных друг в дружку и любящих своих девочек, видя поклонение их семье со стороны придворных и жителей города, Тийе радовалась и сама.

Опытный глаз царицы разглядел, что поклонение частенько наигранное, придворные всюду одинаковы, и в Ахетатоне не лучше, что многое уже надоело самому Эхнатону, как надоедает ребенку игра с одной игрушкой, что Нефертити устала рожать почти каждый год, и хотя по-прежнему влюблена в мужа, но у уголков красивых губ залегла пока тоненькая морщинка… Ее сомнения подтвердил Эйе: нет развития, непонятно, что дальше. Создали город, проводят службы, а что еще делать, не знают. Ну, Неф рожает раз за разом, хотя и она не всесильна, а пер-аа начинает скучать.

Тийе утвердилась в решении передать бразды правления Кемет сыну окончательно, и будь что будет.

Но передать не получалось, Эхнатон не желал не только уезжать из Ахетатона (это было бы удивительно), но и вообще заниматься делами. Еще хуже, что сын оказался по-настоящему болен. Это не так бросалось в глаза тем, кто видел его каждый день, да еще и снизу вверх, стоя в дурацкой позе, когда думать о чужих болезнях просто неудобно. Материнскому глазу Тийе сразу стало заметно, что Эхнатон плохо видит. Приглядевшись, она поняла, что права.

В чем дело, царица поняла в первый же день во время службы – Эхнатон смотрел прямо на восходящий солнечный диск! Захотелось крикнуть: «Что ты делаешь?! Ты же ослепнешь совсем!» Но что-то заставило Тийе промолчать и присмотреться.

Не все было так прекрасно в прекрасном Ахетатоне. Полусогнутые придворные, с трудом выпрямлявшие спины после службы в храме или не выпрямлявшие их вовсе, потому что приходилось присутствовать на каком-то приеме у пер-аа, полуслепой Эхнатон, без конца беременная Нефертити, у которой от стройной фигурки скоро останется одно воспоминание, натянутые улыбки и слова восхваления, произносимые сквозь стиснутые зубы…

Уже к концу первого дня самым сильным желанием царицы было забрать своих детей и внуков из этого прекрасного и страшного одновременно города с собой в Фивы. Но в ее честь царская чета устроила большой пир, пришлось подчиниться правилам этикета и изображать восторг от Ахетатона и мудрого правления сына.

И даже немыслимо устав, Тийе после пира позвала к себе брата. Тот пришел свежий после вечернего омовения, царица даже позавидовала:

– Когда ты успел вымыться?

– Я стараюсь не сидеть до самого конца развлечений, ни к чему.

– Они часто пируют?

– Нет, чаще едят в своей столовой, куда не допускают никого.

Тийе вдруг поинтересовалась:

– Эхнатон слепнет?

– Да.

– Ты видел, что он смотрит на солнечный диск прямо, не прикрывая глаз даже ладонью?

– Нефертити много раз твердила пер-аа, что так нельзя, это приведет к слепоте, но пер-аа возражает, что он сын Атона и один может смотреть на своего отца прямо.

– Сумасшедший!

Эйе чуть склонил голову, не то соглашаясь, не то осуждая за такое резкое высказывание. Но Тийе было наплевать на его мнение.

– Они с Неф по-прежнему милуются.

– Уже не так часто, все же повзрослели. Но пер-аа любит девочек и жену.

– Сколько можно рожать! – поморщилась царица.

– Пер-аа очень нужен сын…

– Сына может родить и наложница! Скажи Нефертити, что я хочу с ней поговорить. Им пора переезжать в Фивы, я устала.

– Нет, пер-аа не покинет свой Ахетатон, он дал клятву.

Тийе с изумлением уставилась на брата:

– Ты это серьезно?

Тот только вздохнул в ответ. Что он мог сказать царице об упрямстве ее сына?

Тийе немного помолчала, потом махнула рукой:

– Иди. Завтра поговорим. Я пока подумаю.

После ухода брата она сначала долго стояла под теплыми струями воды, которую лили сверху рабыни, а потом полежала в ванне с лепестками лотоса, как всегда любила делать, когда требовалось подумать. Почему-то именно лепестки голубого лотоса помогали царице собраться с мыслями.

Отдыха не получалось, она надеялась развеяться и отдохнуть, а вместо этого вынуждена заниматься проблемами Ахетатона.

На следующее утро выяснилось, что Эхнатон так не считает, он не видел в своем городе никаких проблем, как и у самого себя тоже. Он был гладко выбрит, как и полагалось жрецу, видимо, вымыт до и после церемонии в храме, но вид имел уставший.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, с чего ты взяла?

– Вид уставший.

– Тебе показалось.

Тийе надоело играть в прятки, спросила напрямик:

– Эхнатон, ты стал плохо видеть?

– Все, что нужно, я вижу внутренним взором.

– Вчера я обратила внимание, что ты смотришь прямо на солнечный диск. Это может привести к слепоте.

Фараон чуть поморщился:

– И ты, как Неф, та все боится, как бы я не стал, как все! Это вы не можете смотреть на солнце прямо, я его сын и могу!

– Но тебя слепит этот свет, после него ты плохо видишь остальное.

Глаза Эхнатона даже радостно блеснули:

– Ты права! Если бы ты знала, как права! Ты поняла даже то, чего не в состоянии понять Неф. Когда впитаешь в себя этот свет, перестаешь замечать мелочное вокруг! А когда не очень хорошо видишь, то лучше слышишь. Фальшь в голосе куда заметней фальши во внешности.

Царица в ужасе замерла, чтобы ничего не произнести и не выдать свои мысли. Сын воспринял ее молчание как поощрение и принялся рассуждать о преимуществах полуслепой жизни, о правде, искренности, необходимости подчинить свою жизнь служению этой правде…

Тийе слушала и думала о том, что теперь делать. Она приветствовала строительство нового города, только чтобы на время изолировать сына от власти, а теперь пожинала плоды этого необдуманного поступка. Каким правителем огромной страны может стать полуслепой, охваченный отвлеченными, пусть и прекрасными идеями, Эхнатон? Привыкшая отвечать самой себе честно, Тийе мысленно сказала: «Никаким!» Кемет нужна сильная рука, а ее нет со времен Тутмоса. Ее ум искал и не находил выхода.

Царица пробыла в Ахетатоне довольно долго и вдруг засобиралась обратно в Фивы. Эхнатон, раньше надеявшийся, что мать переберется к ним совсем, почему-то не возражал. Он уже понял, что ежедневно слышать ее замечания не сможет, лучше пусть царица приезжает погостить. Конечно, вслух пер-аа ничего такого говорить царице-матери не стал, напротив, убеждал ее не покидать Ахетатон. И, понимая, что лжет, нарушая собственное стремление к правде, чувствовал себя плохо.

Перед отъездом Тийе решила поговорить с Нефертити серьезно, но такого разговора, как ожидала, не получилось.

– Неф, в детстве ты мечтала править, как царица Хатшепсут…

– Это было в детстве, сейчас мне больше нравится быть матерью, – улыбнулась своей спокойной улыбкой красавица.

Хотелось крикнуть: «Очнись! Очнитесь вы все! Перестаньте жить в придуманном мире! Нельзя жить на островке счастья и искренности, когда вокруг столько лжи!» Но Тийе смотрела на спокойную Нефертити и понимала, что все слова уйдут, как вода в песок. И все же она сделала последнюю попытку:

– Ты снова беременна?

– Да.

– Хватит рожать, Неф, ты износишься как женщина.

– Нам нужен наследник.

– Пусть его родит наложница!

– Нет! – В больших глазах красавицы блеснули слезы.

– Неф, обещай мне, что, если со мной что-то случится, ты воспитаешь сына Бакетамон как своего собственного, даже если у тебя уже будут свои сыновья.

– Конечно! Нужно было взять его с собой сейчас!

– Он слишком мал, чтобы путешествовать. Да и для пер-аа это было бы неприятно.

В ответ Нефертити только вздохнула. Подруга детства Бакетамон умерла, едва родив сына. Теперь малыша воспитывала царица Тийе. Тийе вернула ее к действительности вопросом:

– У пер-аа есть гарем?

– Да.

– Он часто ходит туда?

– Когда мне уже нельзя.

– Ты правишь гаремом?

– Нет! Я не хожу туда.

– Ну и глупо. Все жены и наложницы должны понимать, что существуют, только пока ты этого желаешь. И на ложе пер-аа бывают скорее по твоей, а не его милости. Немедленно пойдем в гарем, посмотрим, кого там держат!

Царица-мать действительно провела инспекцию, разогнав половину осевших в гареме сына красавиц. В конце концов она заявила:

– Ты права, Неф, что не ходишь сюда, здесь нет соперниц! Но следить за тем, кто сюда попадает, ты должна. Хозяйка Ахетатона ты, и все должны об этом помнить.

Нефертити завидовала решительности Тийе, ей и самой уже надоело быть послушной и покорной. Но в животе снова толкался ребенок, а в детской ждали другие дети. Неужели ее судьба только рожать и растить детей? А как же Хатшепсут, неужели так и останется детской мечтой? В Ахетатоне Нефертити, окруженная множеством детей, даже забыла о своей детской мечте.

Провожая царицу-мать, Эхнатон и Нефертити думали каждый о своем, но оба о том, что подсказала Тийе. К сожалению, думалось об этом совсем недолго, фараона и царицу отвлекли каждого свои заботы.

Жизнь в Ахетатоне потекла по заведенному порядку.

Еще до света пер-аа поднимался с постели, совершал с помощью верного Несеба омовение, позволял себя гладко выбривать, снова мылся и отправлялся в храм Встречи Атона либо во дворцовый храм. Даже если не служил сам, то выстаивал всю службу, потом легко завтракал и обходил свои владения.

Он подолгу молча стоял подле каждой из собственных статуй, но не смотрел, а словно прислушивался к неуловимым для других звукам. Может, советовался? Неизвестно, что подсказывали пер-аа его изображения, но они явно не желали знать ничего дальше стел, ограничивающих территорию Ахетатона! Вместе с ними этого не желал знать и сам Эхнатон. Все доклады советников, кроме тех, что касались храмовых дел, он практически пропускал мимо ушей, отмахиваясь:

– Разберитесь сами.

Иногда уезжал кататься на колеснице, часто подолгу сидел у воды, глядя, как рыбешка норовит поймать стрекозок, присевших отдохнуть на листик, как бегают по поверхности пруда быстрые паучки, как кормятся в прозрачной воде мальки… Все в садах Ахетатона дышало таким спокойствием и красотой, что думать о каких-то хеттах, угрожавших Кемет, о войне и докладах Хоремхеба, попросту неспособного оценить эту красоту, не хотелось совсем.

Придуманный и построенный сыном Атона мир был прекрасен и не терпел вторжения в него грубой силы. И все же эта сила вторглась, разрушив красивый мир любви и обожания. И сила эта оказалась… женской!

Новая наложница, присланная откуда-то из Азии, была полной противоположностью Нефертити. Кийе, так звали красавицу, оказалась пухленькой, со вздернутым носиком и нагловатыми глазками, по-хозяйски оглядывавшими и самого фараона, и его Главную жену. Похоже, красотка прикидывала, какую выгоду можно извлечь из очередной беременности царицы. У Нефертити неприятно засосало под ложечкой, нутро чувствовало, что с этой наложницей придется хлебнуть горя. Знать бы ей еще какого!

Нефертити так и не научилась, как царица Тийе, сразу ставить на место тех, кто покушался на место рядом с ее мужем. Любившая сама и твердо верившая в любовь Эхнатона, она даже не задумывалась над тем, что фараона может соблазнить другая. Конечно, когда царица на сносях, он ходил в гарем, так делали все мужчины, но стоило Неф родить, как пер-аа забывал остальных женщин. Если царица рядом, другие для пер-аа не существовали.

Но на сей раз фараон не сразу отвел глаза от пышных статей новенькой. Та, чувствуя его внимание, постаралась эти самые стати выпятить, чтоб не пропустил чего. Нефертити кивнула на нее царедворцу Туту, стоявшему рядом:

– Откуда такая?

Тот постарался сгладить неловкость:

– Она побаивается, чувствует себя неуверенно, для нее царица – серьезная соперница.

Главная царица нервно рассмеялась:

– Да как она смеет думать о каком-то соперничестве между нами?! Пусть сидит в гареме спокойно, никто ее не тронет.

Хотелось добавить, что никакой неуверенности в новенькой не заметно, наоборот, очень даже напориста и нахальна…

Нефертити подошла к Эхнатону и, наклонившись к уху, что-то прошептала. Тот улыбнулся, кивнул и, милостивым жестом отпустив Кийе и ее спутников, отправился прочь со своей любимой женой. Даже не оглядываясь, Нефертити чувствовала горящий взгляд наложницы.

Кийе действительно с ненавистью смотрела вслед уходившему фараону и его Главной царице, нежно обнимающей своего супруга за талию. Если бы взглядом можно было испепелить, Нефертити давно бы сгорела до черных угольков! Ну что фараон нашел в этой тощей маленькой женщине, больше похожей на мальчишку-сорванца, чем на мать пятерых детей?! Разве такой должна быть женщина вообще?!

Эти египтяне глупы, у них жены тонкие и безгрудые. На родине Кийе все наоборот, там стать женщины в ее пышнотелости и мощной груди. Именно такой была сама Кийе – в бедрах раза в полтора шире Нефертити, а уж о груди и говорить нечего, на ней спокойно могла поместиться голова ребенка.

Но фараону, похоже, безразлично, он, видите ли, по-прежнему влюблен в свою подругу детства Нефертити! Это пока безразлично, решила для себя Кийе. Она заставит фараона обратить на себя внимание. У Нефертити уже снова выступает живот, значит, совсем скоро царственный супруг начнет искать общества своих наложниц. Обычное дело: когда царица на сносях, муж развлекается в гареме. Значит, к этому времени Кийе должна быть готова очаровать фараона, другого случая может не представиться или представиться очень нескоро. Но женщина не собиралась всю жизнь проводить в ожидании, она мечтала сама стать Главной царицей!

Кийе попала в гарем Эхнатона в качестве подарка в честь примирения после очередной стычки с хеттами. Сам фараон почти не обратил внимания на новую наложницу, вон их сколько, а Нефертити одна. После той встречи о Кийе попросту забыли. Так и жила бы красотка среди остальных, если бы не ее собственное честолюбие и не появление вдруг ее соотечественницы. Мужчины, кроме евнухов, в гарем не допускались, но женщинам вход не был запрещен, потому Гаилуппу пустили к Кийе спокойно.

Услышав родное наречие, наложница очень обрадовалась, а осознав, что Гаилуппа явилась, чтобы поддержать ее саму, Кийе едва не прослезилась. Жить в гареме скучно, пер-аа бывал среди жен очень редко, для него дорога Главная царица, да и кроме Кийе много красавиц, куда больше похожих на Нефертити. Девушка не надеялась вообще когда-нибудь попасть на ложе фараона.

Гаилуппа появилась вовремя, Кийе очень требовалась поддержка в попытке выбраться из гарема во дворец и стать не наложницей, а женой. Лучше, если Главной. Куда при этом денется Нефертити, Кийе не интересовало, хоть на корм крокодилам. И лучше, если заберет с собой дочерей, а сама Кийе родит сына!

Но чтобы родить сына, нужно заполучить к себе в постель пер-аа, хорошо бы не на одну ночь. Вот в этом и помогла Гаилуппа.

– Ты должна стать опытной любовницей, такой, чтобы пер-аа забыл о своей тощей метелке и знал только тебя!

– Как я могу такой стать, если я живу в гареме?!

– Я научу.

Началась спешная учеба. Гаилуппа показывала Кийе приемы обольщения мужчины на ложе, учила демонстрировать свою грудь так, чтобы ее хотелось стиснуть или вообще укусить…

– Это же будет больно?!

– Ничего, потерпишь. Пусть кусает сосок сколько влезет, это возбудит и тебя саму.

Учеба явно пошла впрок, прошла всего неделя, а Кийе уже чувствовала, что готова соблазнить пер-аа, появись он в гареме.

– Ничего, это произойдет скоро, Главная царица снова тяжела, значит, ждите фараона к себе.

Действительно, довольно скоро фараон снова стал навещать свой гарем. Наложницы привыкли к такому, пер-аа приходит (он старался не звать их к себе, словно не желая осквернять ложе, на котором любил свою Нефертити), только когда Главная царица уже совсем круглая. Благодаря ее плодовитости это происходило регулярно.

Одна из наложниц – Хену прибежала к пруду, возле которого в тени нежились остальные, с хорошим известием:

– Сегодня Единственный будет ужинать у нас!

Все засуетились. Приход пер-аа означал, что кто-то из приглянувшихся станет этой ночью его возлюбленной. Женщины бросились в свои комнаты – приводить внешность в порядок и примерять новые наряды и украшения. Кийе нутром почувствовала, что долгожданный миг настал. Сегодня или никогда!

Она тоже отправилась в свою комнату, правда, не бегом, но быстрым шагом, по пути прикидывая, что нужно срочно сделать, чтобы освежить тело и лицо. В последние дни уж очень жарко, потому мыться приходилось часто – иногда даже не два, а три раза в день, а после этого еще и умащивать тело маслами. Гаилуппы не было в гареме, она отправилась к своей тетке, бывшей замужем за каким-то посланником, но теперь Кийе была готова и сама сделать все, как надо.

Кийе страдала от сухого горячего воздуха Кемет, кроме того, ее полнота добавляла проблем с потом, никакие притирания не спасали от влажных подмышек и капелек на лице. Из-под парика постоянно текло, а брить голову она категорически не желала. Мечтая оказаться в постели фараона, Кийе от его имени мысленно ужасалась бритой голове любовницы. Нет, лучше мыть волосы каждый день, чем брить голову!

В гареме ходили сплетни, что Главная царица бреет, мол, поэтому у нее постоянно на голове большая синяя корона, полностью скрывающая волосы. Правда, было непонятно, почему тогда сама корона столь велика, что под ней можно скрывать, кроме бритой головы? Но мысль об отсутствии волос наложницам так понравилась, что они не задумывались о величине короны, сказано, что лысая, значит, лысая.

Еще и поэтому Кийе старательно ухаживала за своими черными как смоль волосами. Вернее, ухаживали, конечно, рабыни, но хозяйка внимательно следила за каждым их действием. Увидев такую роскошь, фараон обязательно должен сделать ее из наложниц женой!

Шли час за часом, женщины изнемогали под слоем косметики, задыхались от обилия благовоний и клевали носами от безделья, а пер-аа все не шел. Устали все – музыканты, танцовщицы, слуги, извелись наложницы… Кожа нестерпимо чесалась от обилия ароматических масел и косметики, головы под пышными париками вспотели, кое у кого даже потекла краска с глаз. Хотелось одного – отправиться в свои комнаты и попросту смыть все налитое и намазанное на себя.

Небо давным-давно стало черным и заблестело звездами, слышались крики ночных птиц, уже чадили факелы, освещавшие большой зал, где женщины ждали своего повелителя, а тот все не шел. Очень хотелось есть, сама еда остыла и мало привлекала, наложницы тайком таскали кусочки с блюд и отправляли в рот виноградины или инжир с подносов, глотали пиво из чаш. Тут же приходилось чистить рот и жевать траву, чтобы пер-аа не уловил запах, если вдруг пожелает поговорить поближе.

Кийе не чувствовала ни голода, ни усталости, она была невероятно возбуждена и с трудом скрывала свое беспокойство. Если бы спросили, как давно ждет, то не ответила, один миг… или всю жизнь… Наверное, второе. Сегодня, именно сегодня она должна попасть на ложе пер-аа и забеременеть от него!

Сам Эхнатон совсем забыл о намерении посетить гарем. Он занимался делами, выслушивая советников, потом долго стоял на коленях в храме Атона, прося у своего отца сына. Нефертити скоро рожать, неужели опять будет дочь? Пяти царевен вполне достаточно, нужен хотя бы один царевич. Не отдавать же трон мужьям дочерей, братцу Семнехкаре или тому же Тутанхатону, сыну Бакетамон? Нет, у него должен быть собственный наследник!

К с трудом поднявшемуся с колен фараону подошел чади:

– Ваше величество, вы собирались посетить гарем… Женщины ждут.

Эхнатон чуть поморщился, настроение именно сегодня делить с кем-либо ложе пропало, но он вдруг подумал, что, возможно, эта ночь подарит ему наследника, и кивнул:

– Хорошо, пойдем.

Ночь не подарила наследника, но дала ему новую наложницу, совсем не похожую на Нефертити и тем ценную.

Когда пер-аа наконец появился в гареме, большинство женщин уже либо клевали носами, либо откровенно спали после тайком выпитого и съеденного. Одна Кийе оказалась бодрой и собранной. Мало того, она не стала ни падать ниц перед пер-аа, ни вообще как-то кланяться ему. Кийе смело направилась к бредущему шаркающей походкой (тоже сильно устал) фараону, а приблизившись, смело глянула ему в глаза со словами: «Как я тебя ждала!» – и… обняла Эхнатона за талию, что полагалось делать только жене.

В первое мгновение тот обомлел от такой вольности, но грудь женщины, прижатая к его руке, коснувшееся ноги бедро, ее откровенный взгляд подействовали возбуждающе, фараон откликнулся на женский зов. Он тоже обнял наложницу и кивнул чади:

– Пусть остальные отправляются спать, уже поздно.

Таким неожиданным поступком Кийе заполучила фараона к себе на ночь, дальше следовало сделать, чтобы эта ночь не стала последней. Она все продумала до мелочей. Подкупленные служанки разведали, какова Нефертити, и Кийе решила быть совершенно иной. Царица тонкая и хрупкая? Значит, надо обратить внимание пер-аа на свои стати – полную грудь и широкие бедра, не может быть, чтобы за столько лет ему не надоели кости, обтянутые кожей! Царица послушна воле мужа на ложе? Значит, Кийе должна быть тигрицей, которой послушен мужчина, даже если этот мужчина фараон!

Ей все удалось, уставший за день Эхнатон даже слегка опешил от такого напора и поддался воле наложницы. В ее комнате фараон прилег на ложе, все еще не особо желая близости ни с кем, но Кийе все взяла в свои руки. Она не стала ложиться, повинуясь его жесту, наоборот, подошла и остановилась у края. Глаза женщины впились в его глаза. Привыкший, что обычно все опускают свои под его взглядом, Эхнатон был изумлен и загипнотизирован чуть раскосыми очами Кийе. А та спокойно сбросила тончайшее покрывало, которым укуталась, и осталась перед ним нагой.

Нагота ни для кого не удивительна, но прямо перед глазами фараона оказалась крупная грудь с выпирающими сосками. Проследив за направлением взгляда пер-аа, Кийе наклонилась и, слегка качая грудью, поводила соском по его губам. Одновременно наложница оседлала фараона. От неожиданности Эхнатон не воспротивился, да и чему противиться, если приятно? А наложница не теряла времени, она положила его левую руку на вторую грудь, а правую себе на не менее пышные ягодицы. У фараона взыграло ретивое, дальше помогать уже не было нужды.

За ночь Эхнатон успел совершить не один мужской подвиг, такого с ним не бывало давно, с самых первых ночей с Нефертити. Но на сей раз женщина под его руками не была ни послушной, ни робкой, она сама управляла, сама понуждала его к соитию, сама ласкала так, как никто и никогда!

С рассветом Кийе сделала вид, что спит, но из-под руки сквозь полусомкнутые ресницы наблюдала за фараоном. Она схитрила, поняв, что пер-аа собирается вставать, словно во сне забормотала и повернулась так, чтобы крупный зад выпятился в его сторону, и даже приглашающее чуть раздвинула ноги. Все было рассчитано верно, вид сонной и такой аппетитной наложницы снова возбудил фараона, и тот задержался, приникнув к ее телу сзади. Кийе стонала так, словно это было самое большое блаженство в ее жизни!

Сделав свое дело и основательно потискав женщину, Эхнатон все же поднялся с ложа, а Кийе осталась лежать, вольно раскинувшись. Пусть видит, что есть прелести и получше его тощей Нефертити! Тот некоторое время постоял, разглядывая наложницу. Видно, пышные стати красотки понравились и при свете дня тоже, довольно хмыкнул и вышел из комнаты.

Кийе с трудом сдержалась, чтобы не крикнуть от радости! Она ничуть не сомневалась, что если не этой же ночью, то в ближайшие снова увидит фараона у себя.

Так и произошло, Эхнатону понравилась пышнотелая красавица, не дававшая ему покоя ни минуты. Пер-аа зачастил в гарем. Он заставал красотку в постели, горячую и готовую к страстным объятиям на всю ночь. Никто не знал, что Кийе применяет возбуждающие запахи, чему ее научила Гаилуппа, а в пиво, которое всегда у постели для освежения, тоже добавлен порошок, способствующий возбуждению. По утрам фараон с трудом поднимался с постели, весь день он хотел спать и мечтал снова оказаться в объятиях наложницы. Кийе прочно заняла место на его ложе, вернее, заполучила на свое. Теперь нужно было сделать следующий шаг – самой попасть на ложе фараона, чтобы потом стать женой, а не наложницей.

Конечно, о походах пер-аа в гарем к наложнице по имени Кийе доложили Нефертити, но что та могла поделать, большой живот мешал не только заниматься с мужем любовью, но и вообще двигаться!

Эхнатон не просто отрицает других богов, он запрещает даже думать о молении богине Хатхор, помогающей роженицам. А у Неф все мрачнее на душе. Каждые следующие роды проходят тяжелее предыдущих, все сильнее обвисает живот… Царица перестала носить прозрачные платья, старается укутать свой живот в складки тонкой ткани. Женщину, родившую пятерых детей, почитают, но если все пять – дочери, то даже царице смотрят вслед с сочувствием.

Нефертити плачет ночами, она устала носить детей в животе, устала рожать год за годом, устала ходить после этого с перетянутой грудью, чтобы та не наполнялась молоком, от всего устала. Царица радуется каждому мигу, проведенному с девочками, но с болью замечает, что Эхнатон радуется вместе с ней все реже. Нет, пер-аа очень любит девочек, но старших куда больше, чем самых маленьких, это заметно.

Может, потому, что их мать уже не способна блистать своей точеной фигуркой, как было раньше? Пер-аа все реже берет девочек с собой на разные праздники, оставляя дома с матерью. И все чаще ходит в гарем…

Нефертити не может на это жаловаться, у нее то и дело живот. Но как же обидно! Наверное, она виновата перед Атоном, потому Всемогущий не дает ей сына. У царицы болит сердце, она плачет ночами на ложе в одиночестве, но днем старается не подавать вида, как ей плохо и тоскливо. Нефертити все еще очень красива, хотя все прекрасно видят, как она похудела, и понимают, что через несколько лет от былой красоты останется одно воспоминание. Больше всего ее беспокоят постоянные болезни царевны Макетатон, отсутствие сыновей и то, что пер-аа постепенно охладевает к своей постоянно беременной Прекрасной…

И все же когда пер-аа появляется, Неф по-прежнему встречает его улыбкой, лаской, никогда не упрекает за невнимание. Но фараон появляется в ее спальне все реже…

Может, на сей раз будет сын? Для себя Нефертити решила, что если снова дочь, то это будут последние роды, иначе можно и самой погибнуть, оставив девочек сиротами.

Она не стала узнавать, кого предрекает лекарь Пенту, но по тому, как тот старательно прятал взгляд, поняла, что снова девочка. Что ж, значит, ей не судьба быть царицей-матерью, как Тийе. И вообще правительницей не судьба. Ее место – Храм проводов Атона и детские спальни. Но девочки совсем скоро вырастут и выйдут замуж, что тогда? Тогда останется только Храм. Не способную родить сына супругу пер-аа вряд ли оставит рядом.

Но Нефертити настолько устала от всего, что ей уже было все равно. Скорее бы родить и заняться своими девочками. Не всем быть царицами вроде Тийе, тем более как Хатшепсут.

Шестую дочь Нефертити рожала тяжело, и надежды на то, что еще будут дети, лекари не давали… Кажется, на сей раз Эхнатон не слишком переживал, что не родился наследник, у него была новая забава – Кийе.

Конечно, наложница хороша только в постели, днем и трех слов не свяжет, но сейчас фараону была нужна именно такая – горячая, ненасытная, которая сможет родить сына! Однако пока Кийе не удавалось главное – она все еще жила в гареме, а не в своем дворце, и фараон приходил к ней, а не она в покои фараона. Эхнатон все же оберегал их с Нефертити ложе от вторжения чужой.

Нефертити мучилась ревностью, она прекрасно видела, каким взглядом окидывает ее муж, и понимала почему. Но что она могла поделать? Срочно растолстеть, чтобы иметь пышные бедра и мощную грудь? Или поглупеть, чтобы не вести с фараоном умных разговоров? Мало того, после родов царица не скоро стала готова к любви, это тоже сказалось.

Эхнатон словно поделился надвое – днем общался с умной Нефертити, а ночью спешил в объятия глупенькой, но очень хитрой и такой страстной Кийе. Вот когда он оценил слова начальника Дома войны Хоремхеба, который однажды, смеясь, сказал, что для ложа женщине нужен не ум, а только крепкое междуножие. Пер-аа мучило чувство вины, казалось, он предает Нефертити, ведь раньше ходил в гарем, только если она была на сносях, это чувство как гниль разъедало их с женой отношения. Пока разлад не бросался в глаза окружающим, но его чувствовали оба. И оба ничего не могли поделать…

Нефертити ждала каждый вечер, прислушиваясь к звукам и шорохам, и все чаще засыпала поздно ночью в слезах. Ее девичья фигурка больше не интересовала пер-аа, у него была другая. И не помогли ни годы счастья, ни шесть царевен, ни взаимное уважение, ни былая любовь. Именно потому что любовь теперь оказалась былой…

Нефертити надеялась, что мимолетное увлечение скоро пройдет, мужчина не может быть всю жизнь только с одной женщиной, вон царица-мать Тийе столько лет терпела у пер-аа целый гарем и других жен, а потом даже собственную дочь. И она, Нефертити, сумеет вытерпеть, дождаться, когда муж вернется в ее спальню. Ничего, тем крепче будут его объятия!

Днем она старалась не подавать вида, как тяжело, была приветлива и ласкова с фараоном. Это добавляло Эхнатону чувство вины, он начинал злиться, мысленно непонятно в чем обвиняя жену, выискивая у нее несовершенства. Находить не удавалось, Нефертити по-прежнему была очень красива, стройна (лишь слегка обвис живот, что неудивительно после шести родов), умна и все понимала. Пожалуй, именно последнее бесило фараона сильнее всего. Лучше бы кричала, попыталась сжить со света соперницу, корила его, но только не молчала и не смотрела с надеждой. Впервые за много лет ему хотелось не мирной ласки и нежности, а бурной страсти, пусть с болью и даже ненавистью! Эхнатон не узнавал сам себя.

Кийе ежедневно прислушивалась к себе, изводила лекаря в надежде забеременеть, но пока ничего не происходило. Мало того, после ее запретных дней пер-аа словно забыл о наложнице. Та бесилась, избивая служанок, казалось, все вокруг сговорились, чтобы отвадить от нее Эхнатона!

А Эхнатон действительно настолько привык к еженощным посещениям гарема, что, в очередной раз обнаружив Кийе неспособной разделить с ним ложе, быстро нашел ей замену. Среди его женщин не одна Кийе оказалась пышнотелой и ловкой, следующие несколько ночей фараон проводил совсем в другой комнате! Кийе была в ужасе, она разбудила у пер-аа желание брать женщин, нарочно подсыпала ему возбуждающие средства, научила его многим приемам, и все ради того, чтобы он применял все это даже не с женой, а с другой наложницей?!

Все же ей с трудом удалось попасть на глаза пер-аа и снова заинтересовать его своими статями. Кийе понимала, что должна поторопиться, иначе рискует навсегда остаться просто игрушкой в гареме. Правда, теперь фараон уже слегка остыл и каждую ночь к наложнице не рвался, но к жене он не рвался совсем.

Нефертити была в отчаянии. Столько лет она купалась в любви и обожании, щедро платя мужу тем же. Много лет каждую минуту слышала ласковые слова и произносила их сама – мужу, дочкам, всем вокруг. Вся атмосфера царского дворца располагала к обожанию и заботе друг о друге. Им с Эхнатоном удалось создать остров любви в безбрежном океане жизни, и так хотелось, чтобы таким же стал весь мир!

И вдруг в этот мир взаимоуважения и любви грубо вторглась Кийе со своей страстью, в одночасье все разрушив! Нефертити захлестывала обида и жалость к себе. Красивый и понятный мир рушился. При этом она даже не столько ненавидела соперницу, сколько ужасалась разрушению, казалось, из-под ног уходила опора, пропадала вера в самое лучшее…

Царица поспешила в свой храм, теперь надежда оставалась только на молитву и помощь Атона. Скользнув внутрь, Нефертити сняла сандалии, чуть задержалась у кадильницы, добавив в нее щепотку благовоний из чашки рядом, вдохнула ароматный дымок, очищая нос и рот, и подошла к жертвеннику. На камень легли дары из фруктов и сплетенный самой царицей венок из цветков лотоса. Жрец храма, притаившись, следил за Нефертити, которая долго стояла на коленях, мысленно беседуя с небесным отцом своего супруга и прося у него помощи.

О чем молила Нефертити? Она не просила покарать соперницу или уничтожить ее, царица хотела лишь вернуть прежние отношения с мужем, чтобы взгляд Эхнатона снова был устремлен на нее и дочерей, а семью освещала любовь, как землю солнечные лучи.

Услышала ли женщина ответ на свои мольбы? Об этом знала только она сама, но из храма вышла с просветленным лицом. Верилось, что счастье вернется, нужно лишь немного потерпеть, подождать…

То-Мери с удовольствием заметила, что на лице царицы разгладилась складка меж бровей и вернулось прежнее умиротворенное выражение.

Нефертити зря радовалась, ее соперница тоже ходила в храм и тоже молилась. Но не о любви и спокойствии, а о возможности заполучить себе фараона окончательно. Кийе было наплевать на душевные качества и устремления Эхнатона, он пер-аа, и этим все сказано! Человек, который способен сделать ее царицей богатейшей страны, мог быть каким угодно уродом, хоть физическим, хоть нравственным, главное, чтобы он выполнял ее прихоти. Это тощей, безгрудой египтянке важны идеалы супруга, Кийе нужна синяя корона царицы. И чтобы заполучить ее, наложница готова стонать, изображая страсть под кем угодно, хоть под старым сановником Эйе. От попытки отравить соперницу Кийе удерживало только опасение и самой лишиться жизни.

Кто знает, как было бы, но случилась беда.

– Ваше величество…

Нефертити вскинулась, с трудом просыпаясь.

– Ваше величество, царевна Макетатон…

– Что?! – Весь сон словно смахнуло с ресниц.

– Она вся горит.

Царица метнулась в комнату дочери. Макетатон действительно горела огнем, словно это не девочка, а раскаленная печь с углями. Рядом хлопотал вызванный ее кормилицей царский лекарь Пенту.

– Что с ней? – не дожидаясь ответа, Нефертити присела на край ложа царевны, взяла дочь за руку.

Та бредила, слипшиеся от пота волосы прилипли ко лбу, к подголовнику, дыхание хриплое и тяжелое.

Кормилица, обливаясь слезами, объяснила:

– Еще вечером царевна пожаловалась на небольшое недомогание, она рано легла спать, а потом вдруг стала вот так гореть и метаться.

– Давно?

– Нет, совсем недавно, но уж очень сильно. Я сразу позвала лекаря и отправила служанку за вами…

– Что с ней, Пенту?

– Пока не понимаю, Ваше величество.

Лекарь действительно был растерян, применять обычные способы лечения с призывом помощи других богов нельзя, а как лечить только с помощью Атона, он попросту не знал.

– Почему ты ничего не делаешь?

– Ваше величество, я дал средство, снимающее жар, но…

– Да говори же ты, наконец! – Нефертити поняла, что лекарь что-то скрывает.

– Любые другие средства должны сопровождаться чтением молитв другим богам, иначе на помощь рассчитывать трудно.

Нефертити поняла, но ответить не успела, в комнату вошел сам Эхнатон. Все пали ниц перед фараоном.

– Что с ней?

– Эхнатон, она больна, и лечить ее без помощи других богов невозможно. – Фараон в ответ поморщился, как делал всегда, когда слышал неугодное. Но сейчас Нефертити было наплевать на его недовольство, ее бедная девочка металась в бреду. – Пер-аа, позволь принести жертвы другим богам, просить их о помощи.

Эхнатон вскинул голову, насколько позволяли окостеневшие позвонки, фыркнул:

– Мою дочь защитит Атон!

– Но Атон выйдет на небосклон нескоро!

– Мою дочь защитит мой отец!

– Так попроси его появиться пораньше, пока не стало поздно!

Все замерли, такого богохульства ожидать трудно даже от обезумевшей от горя и страха за жизнь дитяти матери. Фараон, не ответив, вышел вон.

Нефертити обернулась к Пенту:

– Дай царевне еще что-нибудь, приложите ко лбу прохладную повязку, оботрите тело холодной водой! Она должна дожить до утра, чтобы Атон смог помочь моей девочке утром.

Царевне с каждым часом становилось все хуже, она уже не металась в бреду, а только тихо хрипела, задыхаясь. Но рассвет все не наступал, Атон не желал торопить свою колесницу ради сохранения жизни дочери фараона.

Нефертити подозвала к себе То-Мери:

– Отправь кого-нибудь в храм Изиды, чтобы прислали жреца или хотя бы священную повязку, я сама прочитаю нужные молитвы.

Служанка с опаской смотрела на госпожу: что будет, если об этом узнает пер-аа? Но для несчастной матери такого сомнения не существовало.

– Делай, что я сказала!

К несчастью, жрецов храма Изиды удалось разыскать только к рассвету, а днем проводить обряд было уже рискованно.

Когда первые лучи солнца сверкнули над горами, начиная новый день, царевна даже не хрипела, ее дыхание можно было разобрать с трудом. Вчера еще живая и красивая девочка за ночь превратилась в свое слабое подобие. Поднявшийся над горами Атон уже не смог спасти дочь Эхнатона и Нефертити, ее можно было разве возродить… Девочка умерла.

Не успели рассветные лучи оживить окрестности Ахетатона, а тело умершей царевны уже забрали в храм, чтобы подвергнуть бальзамированию. Ждать некогда, слишком жарко, и если этого не сделать срочно, то потом останки могут разрушиться.

Для семьи пер-аа и придворных наступило время плача – семьдесят дней траура по умершей царевне. Траурную процессию возглавлял сам Эхнатон, он шел безо всяких украшений, в простой домашней одежде, даже не оглядываясь на свою несчастную супругу. Но Нефертити было все равно, она не могла прийти в себя после случайно услышанной фразы, что Макетатон попросту погубили заклинаниями, открыв доступ злым силам на время тьмы. Ее могли бы защитить молитвы и дары богам, но в Ахетатоне признается только Атон и его сын пер-аа…

Получалось, что Макетатон можно было спасти?! Чем больше Нефертити думала над этим, тем хуже ей становилось. Такое может повториться с любой из ее девочек? О самой себе не думалось, но у Макетатон нет даже гробницы…

У царевны действительно была вырублена только часть малой пещерки, пока совсем не украшенная и не облагороженная. Семьдесят дней траура не столь большой срок, чтобы сделать достойную гробницу умершей царевне. Фараон не раздумывал:

– Положите дочь в моей, пусть отделают боковую комнату.

Совсем недавно назначенный главным царским скульптором Тутмес отправился осматривать место, где предстояло быстро оформить стены. Это было разумное решение, иначе лежать царевне, как простой египтянке.

Ахетатон пребывал в ужасе. Всем казалось, что это не простая смерть, а страшное знамение богов. Почему внезапная гибель поразила юную царевну? Неужели это предупреждение самому пер-аа?! За что? За какие неправедные поступки или мысли, и кто именно из богов покарал фараона? Если честно, то размышлять об этом было страшно.

Царевна умерла ночью, когда сильны духи зла, зато на небосклоне нет Атона. Невольно жители столицы приходили к мысли, что, отвергнув остальных богов, кроме солнечного Атона, ночью они оставались беззащитны. Не об этом ли предупрежден пер-аа?

К тайным жертвенникам Изиды, Осириса, Анубиса, Хатхор и многих других богов были принесены дары. Делали это ночью, чтобы не обидеть ненароком Атона и самого пер-аа. Конечно, слух об этом все же дошел до Эхнатона, тот страшно разгневался, и подношения на время прекратились, но нехороший осадок остался. Смерть дочери пер-аа всколыхнула все страхи, связанные со сменой богов. Спасало только то, что многие царедворцы, взятые Эхнатоном из самых бедных, не долго раздумывали над крепостью защиты своей собственной жизни, оберегая себя от гнева других богов, можно было попросту потерять жизнь по воле сына Атона – фараона. И такая угроза была куда более реальной, чем возможная смерть в ночи.

Для всего Ахетатона смерть царевны Макетатон означала прежде всего страх перед гневом богов и пер-аа, а для матери это была гибель ее маленькой любимой дочери.

Нефертити откровенно горевала, это вызвало сильную ревность у двух старших дочерей. Меритатон даже не удержалась и попеняла матери:

– У тебя есть еще и мы! А ты думаешь только о своей Макетатон.

– Вы рядом, я еще много лет смогу ласкать и целовать вас, а Макетатон ушла навсегда…

– Ты и при жизни ласкала ее чаще! – фыркнула Анхесенпаатон.

Если честно, то так и было, как бы ни любили родители всех своих детей, среди них всегда найдется тот, кому ласки и любви достается хоть чуть-чуть, но больше. Такой для Нефертити и впрямь была Макетатон. Просто царевна оказалась очень похожей на саму Нефертити в детстве: те же любопытные глазенки и готовность совать нос всюду, даже туда, где его могли прищемить, та же готовность самой попробовать все. Девочка помогала всем, кого только видела, хваталась за вожжи колесницы, за метелку служанки, подметавшей пол, за кисточку писца, за кувшин с водой… И вот теперь ее не стало…

В тот год был хороший паводок. Нил разлился, превратив округу в красно-коричневое озеро, над затопленными водой полями носилось множество стрекозок с прозрачными серебристо-голубыми крылышками, поджидая комаров, этих кровопийц, с ужасающей быстротой плодившихся в теплой стоячей воде. Все вокруг ликовало от плодородия и обильной жизни.

Только царица сидела в своей спальне с плотно завешенными, несмотря на жару, окнами, одним-единственным маленьким светильником, чей приглушенный свет едва выхватывал из темноты ее согбенную фигуру. Нефертити представляла, как жрецы дома мертвых вынимают внутренности из тела умершей царевны, заменяя их пропитанными содовым раствором тряпками, как складывают эти внутренности в канопы, обвивают тоненькие руки и ноги девочки повязками из тончайшего льна, пеленают ее всю… Никогда больше Макетатон не сможет пробежать по дорожке сада, сунуть свой любопытный нос во что-нибудь, вызывая смех окружающих, во дворце не будет слышен ее звонкий голосок…

Несколько раз Эхнатон подходил к спальне жены, хотелось сесть и поплакать вместе с Нефертити, но что-то останавливало фараона. Стоял молча, потом разворачивался и уходил прочь. Фараон страдал из-за отгороженности жены, которая замкнулась в страданиях, не допуская его в свое горе…

А за дверью продолжала сидеть объятая горем и очень одинокая в своей скорби царица. Ей было бы куда легче, дай муж знать, что и он скорбит по умершей дочери. Но пер-аа не было, он занят делами, для него дела важнее…

Прошли семь десятков дней траура, за время которого лицо царицы даже опухло от слез. У Нефертити, как у пер-аа, опустились уголки прекрасных губ, казалось, никогда больше радость не осветит изумительные глаза. Макетатон была всеобщей любимицей, живая и красивая девочка несла свет всем, ее видевшим. С тоской наблюдавший за дочерью Эйе понимал, что пройдет немало дней, пока Нефертити возродится, он заметил, что отношения между ней и остальными домашними дали трещинку. Пока крошечную, едва заметную, но которая в любой миг могла перерасти в огромную, разбивающую семью пропасть.

Знать бы царедворцу, что так и будет! Именно со смертью Макетатон начнется разлад в царском семействе, который приведет к непоправимым бедам.

За время траура Эхнатон всего единожды приходил в гарем, но Кийе сумела этим воспользоваться. Ее не волновала смерть царевны, зато беспокоило собственное положение. Наложница сумела выглядеть подавленной горем и сочувствующей фараону, для начала пожалеть его, по-женски прижав к груди, а уж остальное вроде получилось само собой. Уходя утром от наложницы, Эхнатон подумал, что Кийе куда более сострадательна, чем даже Нефертити. Откуда ему было знать, что это старательно разыгранная роль и в душе наложница радуется беде царицы?

Услышав, что супруг еще и посещает в гареме Кийе, Нефертити окаменела вовсе. Получилось, что, пока она оплакивает дочь, Эхнатон предается страсти с наложницей?

В Ахетатон прибыли с выражением соболезнования послы, но Эхнатон отказывался их принять, перепоручив Туту. С трудом удалось убедить фараона потратить хотя бы час своего драгоценного времени и выслушать послов. Лучше бы этого не делали! У послов Митанни осталось от этой встречи жуткое впечатление.

Послы были зачарованы видом Ахетатона, множеством великолепных храмов и дворцов, тенистыми дорожками садов, птичьим пением, тем, что птицы и животные ничуть не боятся людей, разноцветьем клумб, богатой отделкой стен и полов в любых помещениях… Да, в Ахетатоне было на что посмотреть! Митаннийцы даже пожалели, что прибыли со столь печальной миссией, не удалось хорошенько разглядеть город и побывать на его праздниках.

Зато встреча во дворце произвела на них совсем иное впечатление, заставив ужаснуться.

На троне сидел истукан, страшный в своей неподвижности и презрении к копошившимся у его ног людям. Большая, вытянутая на тонкой, худой шее голова, глаза точно две щели, из которых сверкал недобрый взгляд ящера, приглядывающегося к жертве. Кажется, он просто не видел тех, кого готов пронзить своим жалом, а потому прислушивался и принюхивался, ноздри длинного носа напряжены, раздуты. Полные губы чуть тронуты улыбкой, но эта улыбка не доставляла радости, напротив, приводила в ужас, потому что недобрая. Две глубокие складки от крыльев носа к подбородку только усиливали впечатление. Подбородок сильно вытянут, уходя в золотую царскую бороду, что только добавляло длину и без того непропорциональному лицу. От всего облика фараона веяло зловещим напряжением.

И это милостивый и добрый пер-аа?! Тот, что всегда говорит о любви и радости?! Единственным желанием послов Митанни было поскорее покинуть дворец и сам Ахетатон. Они больше не верили птичьему щебету, ласковому ветерку, прохладным дорожкам многочисленных садов, изящным росписям на стенах и полу дворца, это казалось ложью.

Пер-аа не стал задерживать послов, разрешив им удалиться довольно быстро, что бедолаги и сделали с видимым удовольствием. Пусть себе жители Ахетатона радуются такому фараону, с них хватило одного взгляда истукана! Правда, перед отъездом митаннийцы принесли дары в храм Атона, но это посещение только утвердило их в желании поспешить прочь – колосс фараона в храме был ничуть не лучше его нынешнего, сидевшего на троне.

К сидевшей под большой сикоморой царице прибежала маленькая Нефернеферуатон, следом за ней едва успевала кормилица. Царевна изо всех сил прижимала к себе… кошку, тельце которой безвольно обмякло. Сквозь рыдания дочери Нефертити с трудом удалось разобрать, что ее любимица умирает! Кормилица объяснила, что кошку укусил скорпион.

У царицы от ужаса перехватило дыхание: откуда на территории дворца мог взяться скорпион и каким чудом он не укусил саму девочку?! Маленькая царевна так рыдала, что Нефертити пришлось распорядиться позвать кого-то из жрецов.

Оказалось, что кошка, видимо, укушена где-то за пределами дворцовой территории, она пыталась высосать яд из раны и, обессиленная, приползла к своей хозяйке.

Прибежавший жрец не понял объяснений перепуганной рабыни и решил, что укушена сама девочка, во дворце поднялся нешуточный переполох. Нашлись те, кто знал заклинания от укуса скорпиона, и по требованию Нефернеферуатон их принялись читать над тельцем бедолаги. Конечно, прошло слишком много времени, кошка не выжила. Но это оказалось не единственной бедой для Нефертити в тот день.

Сначала и фараону сообщили, что скорпионом укушена его дочь, но не успел тот прибежать в сад, как ошибку исправили, зато донесли, что нашелся жрец, читавший заклинание над умиравшей кошкой. Гнев Эхнатона был страшен! В его дворце, Доме Атона, его жена, сама жрица Атона, просит читать заклинание, в котором перечисляются другие боги?!

Он предпочел не говорить с царицей перед придворными, но немедленно прекратил прием и отправился в жилой дворец, потребовав, чтобы пришла Нефертити.

– Над кошкой читали заклинание?! – начал он, даже не поприветствовав жену и не выслушав ее слова приветствия.

– Нефернеферуатон была столь неутешна, что я сочла…

Договорить не успела, губы Эхнатона передернулись, лицо исказила гримаса, он просто зашипел:

– В Ахетатоне нельзя произносить имена других богов!

– А если бы скорпион укусил саму Нефернеферуатон?! Ты бы тоже отказался от их помощи?

– Здесь есть только Атон! Понимаешь, только Атон!

И тут Нефертити не выдержала:

– Твой бог мало что может! Солнечный диск силен днем, пока сверкает на небосклоне, а ночью во тьме он бессилен! Он не смог защитить от злых духов нашу дочь! – От горя Нефертити, кажется, сама не понимала, что говорит. – Он не спас бедную мою Макетатон!

Глаза Эхнатона, и без того не бывшие приятными, стали страшными, сузившись в две щели. Фараон, казалось, был готов прожечь супругу насквозь злым, жестоким взглядом.

Приглядись Нефертити внимательней, содрогнулась бы тому, насколько Эхнатон похож на свою статую, приводившую в ужас любого, поднявшего на нее глаза. Ничего доброго и светлого не было в его змеином взоре. Так смотрел бы на свою неспособную сопротивляться жертву страшный ящер, прежде чем открыть пасть и высунуть длинный язык со стекающим с него ядом. Так смотрит перед смертельным броском крокодил.

Но царица была слишком захвачена горем, чтобы заметить, что фараон молчит… Ее прекрасные глаза застилали слезы, они размыли краску, образуя на нежных щеках черные потеки. Никогда Эхнатон не видел Нефертити такой! Куда девались ее всегдашнее душевное спокойствие, умиротворенность, величавая и простая одновременно?

Но вместо того чтобы задуматься над причиной такого изменения, фараон разозлился! Он увидел вместо горя только ее нежелание поклоняться его богу! Услышал не материнскую тоску, а только сомнения в силе Атона!

Глаза Эхнатона из злых стали презрительными, и без того неприятно изогнутые губы передернуло, он резко отвернулся и вышел вон.

За дверью его ждали низко склонившиеся чади и отец Нефертити Эйе, выражавшие соболезнования горю Единственного. Задержавшись взглядом на согнутой спине Эйе, Эхнатон неожиданно даже для себя повелел чади:

– Пусть ко мне придет Кийе!

Фараон не увидел, как блеснули глаза отца Нефертити, Эйе достаточно низко склонился перед Великим. Приказание его ужаснуло. Оно означало отставку дочери! Что это, Эхнатон решил сменить Главную царицу?!

Додумать Эйе не успел, фараон бросил ему на ходу:

– Следуй за мной!

Почему-то присутствие рядом Эйе разозлило Эхнатона окончательно. Он с трудом сдерживался, пока шел в свои покои. В комнате позволил рабу лишь снять верхнее облачение и коротко распорядился:

– Иди! Потом позову!

Привыкший к вспышкам гнева фараона, случавшимся все чаще, послушный Несеб исчез, словно растворившись в воздухе.

Эйе лежал, распластавшись перед Эхнатоном, а тот словно не замечал старого жреца, нервно мерил шагами комнату, щелкая костяшками необычайно длинных узловатых пальцев, как делал всегда, когда бывал сильно возбужден. Казалось, фараон забыл о существовании лежащего ниц Эйе. А тот терпеливо ждал, гадая, что же произошло между Эхнатоном и дочерью. Хотя он давно перестал воспринимать Нефертити как дочь, даже для отца это была Главная царица, милостивая и неприступная, гордая и человечная одновременно.

Эйе видел, какое горе принесла семье смерть любимицы, видел отчаяние Нефертити и Эхнатона и никак не думал, что именно сейчас между ними может возникнуть размолвка. Что же произошло, если без памяти любивший свою семью фараон мог так рассердиться на жену? Конечно, Эйе хорошо знал, что у Эхнатона есть новые жены в гареме, но это нормально даже для больного мужчины, неужели Нефертити приревновала его к Кийе?! Он всегда считал свою дочь рассудительной женщиной и не допускал мысли о нелепой ревности.

Додумать снова не успел, Эхнатон вдруг перестал мерить шагами комнату от окна к большому креслу, сел и мрачно произнес:

– Она… больше не верит… Атону! – Голос фараона был хриплым, слова падали из его уст, словно тяжелые камни в воду. Сердце Эйе тяжело сдавило. Гнев фараона был гораздо глубже и сильнее, чем думал жрец. Такого фараон не простит даже любимой жене! – Нефертити сказала, что в ночи Солнечный диск бессилен и не смог помочь нашей дочери!

Эйе в ужасе замер. Не так давно при Нефертити он вскользь бросил похожие слова, но никак не думал, что они западут в ум и душу царицы! Но Нефертити надо было спасать, и жрец попросил разрешения говорить.

Кажется, только тут фараон заметил, что Эйе все еще лежит ниц, поморщившись, сделал знак, чтобы тот встал. «Станет оправдывать свою дочь, боясь за собственное благополучие», – вдруг усмехнулся Эхнатон. Стало даже интересно, что такого сможет придумать старый жрец, чтобы все выглядело пристойно.

– Дозволь напомнить, Великий, что она скорбит о потере дочери и это горе смутило ее разум. В Нефертити говорит забывшаяся от горя мать, а не царица. Прости ее…

И снова не успел договорить, как раньше додумать. Фараон резко поднялся с кресла, фыркнул:

– Я тоже в горе! Макетатон и моя дочь, если ты не забыл. Но я не обращаю свои слова против Атона! Напротив, я молю его о защите и помощи!

Он снова едва не забегал по комнате, щелкая пальцами. Эта привычка страшно раздражала Эйе, никому другому он делать так не позволил бы, но что мог сказать против фараона даже главный жрец храма, который содержал сам Эхнатон? Стараясь не обращать внимания на неприятные звуки, Эйе сосредоточился на мысли о том, как помочь Нефертити. Искал и не находил слов, чтобы успокоить фараона, сгладить гнетущее впечатление разлада между любящими супругами.

Эйе так и не нашел нужных слов, Эхнатон не желал замечать бесконечной материнской скорби, считая, что если он уже взял себя в руки, то так же должна поступить и Нефертити. Честно говоря, так считал и сам Эйе, но сказать этого фараону означало усилить его гнев на жену. Осторожные попытки отвлечь Эхнатона от опасной темы тоже не помогали.

И тогда Эйе подумал, что фараону нужно просто дать выговориться. Любой гнев проходит, если ему дать выход. Напротив, гнев, спрятанный внутрь, может оказаться разрушительным. Как долго продолжалась бы эта беседа, неизвестно, Эйе готов был слушать, а Эхнатон говорить. Но чади выполнил приказание фараона, отданное ранее, к Эхнатону пришла Кийе.

Это вернуло Эхнатона к действительности, заметно смутившись, словно совершал что-то не вполне красивое, он кивнул Эйе:

– Ступай, завтра договорим.

Поцеловав сандалию Эхнатона, Эйе практически выполз из комнаты. За дверью действительно ждала соперница Нефертити Кийе. Одного взгляда на красотку было достаточно, чтобы понять, что она не годится в соперницы Главной царице. Смазливое пухлое личико, полноватая фигура, пышная грудь – полная противоположность стройной, несмотря на шестерых детей, Нефертити, красоту лица которой не были способны изменить даже годы и горе. «И грудь у дочери маленькая и крепкая», – подумал с гордостью Эйе.

Но главное – в глазах Кийе не было ничего, кроме желания угодить фараону. Эхнатон умен, очень умен, ему нельзя просто угождать, быстро надоест. Но говорить об этом глупышке, рвущейся опередить Нефертити, Эйе не стал. Если сама не поймет, что, кроме крупной груди, толстого зада и пухлых щек, Главной царице не мешало бы иметь еще и голову на плечах, то втолковать никто не сможет. Нефертити Эхнатона любила по-настоящему…

Эйе вдруг вздрогнул от этой мысли. Почему «любила»? А теперь? Что-то сломалось в царице, если она забыла природный такт и умение подобрать подход к своему ой какому непростому мужу. Что теперь будет? Эйе почувствовал, как засосало под ложечкой от предчувствия крупных неприятностей.

Кийе стала женой, царицей, пусть не Главной, всему свое время. Но это была не единственная радость, она уже знала, что беременна. Боясь спугнуть свое счастье и выдать удовольствие, женщина пока молчала. И только после недели просрочки позвала к себе лекаря.

Пенту низко склонился перед бывшей наложницей, а ныне царицей:

– Что беспокоит царицу, да будет твое имя вечно?

– Не беспокоит, я рада. Тебе нужно только посмотреть, не ошиблась ли. И кто родится.

Если честно, то внутри Пенту боролись два чувства: с одной стороны, он радовался доверию новой царицы, с другой – было жаль Нефертити. Если эта толстуха родит сына, то красавице Нефертити придется уступить свое место Главной царицы. Но это же наводило на размышления: не пора ли сменить хозяйку?

Он склонился еще ниже.

– Для этого мне будет нужно посмотреть в глаза… – он едва не сказал по привычке «Прекрасной», но вовремя сумел остановиться, пытаясь понять, как ему именовать Кийе, – Вашему величеству. – Решил, что хуже не будет.

– Смотри.

Ответственный кусочек радужной оболочки глаза действительно стал желтым, подтверждая, что царица беременна.

– А еще мне будет нужна утренняя моча Вашего величества.

– Завтра получишь. Когда будешь знать?

– Когда прорастут посевы.

– Какие посевы?

– Я полью ею посеянные семена и по тому, что прорастет раньше, буду знать, кто родится.

– Ты всегда знал с царицей Нефертити?

– Да, знал, но царица старалась не интересоваться.

– А пер-аа?

– Тоже не всегда. Он уже смирился с рождением дочерей.

– Я рожу сына!

Что мог ответить царице лекарь? Что это ни от нее, ни от него, ни даже от пер-аа не зависит? Он предпочел промолчать.

Хотя о беременности царицы доложил Эхнатону в тот же день. Фараон вскинул глаза:

– Ты уверен?

– Как в том, что вижу перед собой Единственного. Да и сама царица почувствовала это раньше, чем обратилась ко мне.

– Может родить сына?

Пенту пожал плечами:

– Пока неизвестно.

Эхнатон бросил единственное слово:

– Беречь!

Кийе перешла на особое положение. Даже сам Эхнатон стал ходить к ней реже, чтобы не повредить плоду. Оставалось только ждать ответ на вопрос: сын или дочь?

Отношения между пер-аа и Нефертити стали еще прохладней. Он уже открыто появлялся перед придворными рядом с Кийе, одевавшейся и державшей себя, как положено царице. Нефертити в таких случаях норовила держаться подальше. Эйе не мог понять: она уступила мужа без боя?

И только синяя корона Главной царицы все еще была на голове у красавицы Нефертити.

Никто не знал, сколько слез пролила царица в своей спальне, сколько передумала. Нефертити вспоминала и вспоминала их с Аменхотепом (она мысленно все чаще называла мужа прежним именем) счастливые годы, их любовь и нежность, заботу о дочках и мечты о прекрасном городе. Теперь все это ему не нужно, новой царице безразличны все устремления фараона, ей нужно стать Главной царицей. Если Кийе родит сына, то одну из царевен ждет незавидное будущее – стать женой этого мальчика, чтобы тот мог получить трон.

А что ждет саму Нефертити? Она понимала, что, как только снимет синюю корону, исчезнет совсем, соперница не позволит ей находиться рядом с мужем и девочками. Кийе не из тех, кто терпит соперниц рядом. Что тогда? Жить в гареме взаперти или уйти в новый строящийся дворец?

Но оказалось, что и дворца Нефертити тоже не видать.

Рабыня Ранита не могла прийти в себя после ночных ласк, Сенет был так горяч… Как жаль, что он раб! Девушка понимала, что совершает недопустимое, что может забеременеть и тогда вместо царских покоев окажется где-нибудь даже не на задворках, а попросту в ткацкой мастерской или в поле. А Сенета отправят еще дальше. Но остановиться не было сил, чувство опасности придавало ласкам особый привкус.

Ранита так задумалась, что не замечала ничего вокруг, двигаясь, словно во сне. Она и правда очень хотела спать.

Очнуться заставил окрик старшей служанки, которой подчинялась девушка:

– Ранита! Ты с ума сошла? Спишь?!

Рабыня вздрогнула и быстро полила из кувшина, который держала в руках, землю в горшке. И тут же в ужасе замерла. В двух горшках были посеяны просо и овес, которые царский лекарь полил мочой беременной царицы, чтобы узнать, кто родится – мальчик или девочка. Скоро что-то взойдет, если первым будет овес, значит, пер-аа дождался наконец наследника. Ранита совершила страшное – задумавшись, она плеснула на будущие ростки горячей водой! Теперь в этом горшке вряд ли что-то взойдет вообще…

У девушки от испуга остановилось дыхание, теперь ей не то что скотного двора не видеть, но и самой жизни вообще! Царица Кийе не из тех, кто жалеет рабов, тем более в таком важном случае.

Из ступора Раниту вывел второй окрик:

– Ранита, да ты что, больна, что ли?!

От ужаса содеянного девушка действительно заболела, причем настолько сильно, что ее отправили к рабыням на задний двор, рядом с беременной царицей не могла находиться больная рабыня.

Прошло время, наступил день, когда в одном из горшков пробились ростки. Конечно, они чуть припозднились, но ведь взошли же! Пророс овес, его росточки проклюнулись сквозь черную, щедро удобренную илом и обильно политую землю, в то время как в горшке с просом не было и намека на всходы. Это означало мальчика! Все предыдущие разы в случае царицы Нефертити первым послушно всходило просо.

Увидев всходы, жрец поспешил к царице Кийе. Та привычно нежилась по утрам и выходила из своих покоев поздно, а то и не выходила вовсе. Пока вокруг нее не было особой шумихи из-за беременности, за годы, прожитые фараоном с Нефертити, к беременности царицы успели привыкнуть, потому и на Кийе мало обращали внимания.

Жрец нес горшочек со всходами, как величайшую ценность. Служанке у входа в спальню царицы не пришлось ничего объяснять, все поняла и без слов, ахнула:

– Сын?!

Жрец важно кивнул, словно заслуга в зачатии именно наследника принадлежала ему, а не фараону. Пав ниц перед царицей, он изо всех сил старался не уронить драгоценную ношу, чтобы не повредить всходам.

Кийе не стала слушать приветственных слов, вскочила, подбежала к жрецу, лежавшему на полу, выхватила горшочек. Ее голос дрогнул от волнения:

– А… а во втором?

– Пока ничего, царица, живи вечно вековечно…

Глаза Кийе загорелись огнем, грудь взволнованно вздымалась, рука сжалась так, что ногти впились в ладонь:

– Теперь моя власть, Нефертити!

Оглянувшись на жреца, который сделал вид, что ничего не слышит, она усмехнулась:

– Иди! Тебя наградят. И можешь не скрывать новость.

Жрец все понял как нужно, через час весь дворец знал, что у царицы Кийе будет сын.

Конечно, новость донесли и фараону. Эхнатон долго смотрел немигающим взглядом на чади, потом мотнул головой и вдруг ринулся в покои царицы. Он шел столь быстро, что придворные едва успевали падать ниц при приближении Единственного. Глядя вслед почти бегущему фараону, царедворцы ужасались: что могло произойти?! Но за Эхнатоном, обливаясь потом, вприпрыжку несся сияющий чади, это успокаивало.

Рабыня у дверей, ойкнув, отскочила в сторону, забыв про положенное падение ниц. Похоже, фараон вообще не заметил ее оплошности.

Конечно, Кийе втайне ждала его прихода, но умело прикинулась испуганной. Она быстро опустилась на колени.

– Почему я узнаю новость от слуг?!

Царица с немой мольбой вскинула глаза на мужа, голос ее даже дрожал от испуга, что чем-то прогневила Единственного:

– Я думала, для пер-аа это не столь важно, ведь я не Главная царица…

– Для меня не важна весть о будущем сыне?!

К неудовольствию Кийе, фараон обратил внимание не на ту часть фразы, попросту не заметив слов о Главной царице. Но Кийе сумела скрыть досаду, ничего, все еще впереди, она еще заставит поставить себя впереди ненавистной Нефертити! Она, а не надменная красавица будет Главной царицей!

Но Кийе прекрасно понимала, что время что-то требовать пока не настало. Фараон уже попался на ее крючок, теперь его нужно осторожно затащить в саму сеть. Еще придет время, когда любой ее каприз будет немедленно исполняться, ведь она носит будущего наследника Эхнатона, которого тот ждал столько лет! А пока она подождет, тем весомей будет победа над соперницей. Абсолютно уверенная в своем преимуществе, Кийе на мгновение даже пожалела Нефертити, которая столько раз рожала, но лишь дочерей.

Но жалость была не свойственна красотке, готовой шагать по трупам при достижении своей цели. Да и жалеть некогда, перед ней стоял фараон. Кийе снова склонилась, изображая покорность:

– Я еще не до конца уверена… – Но, заметив тревогу, мелькнувшую в его глазах, быстро добавила: – Хотя пророс овес…

Проследив за ее рукой, Эхнатон взял со столика небольшой горшочек с крохотными, едва видными из земли ростками. Надпись на горшочке гласила, что там посажен овес. Эти крохотные нежно-зеленые ростки показались ему лучшей зеленью в мире!

Кийе ожидала, что фараон бросится обнимать ее или осыпать подарками, но тот выскочил вон, держа свидетельство успеха царицы в руках. Раздосадованная Кийе обиженно поджала губы, яркой победы никак не получалось. Но у нее хватило ума еще раз согласиться подождать…

Очередная серьезная ссора между супругами состоялась из-за… возможного замужества маленькой Нефернеферуатон! Девочку, совсем еще кроху, которой не исполнилось и пяти, сватали за сына вавилонского царя. Жених вполне достойный, но невеста уж слишком молода. И тогда Нефертити впервые проявила не просто непослушание, а строптивость, она стеной встала, защищая малышку:

– Нет!

– Что нет?

– Я не отдам Нефернеферуатон замуж!

И Эхнатон пошел на попятный, он не отказался от мысли о такой свадьбе, но потребовал, чтобы все провели заочно и кроха-невеста осталась жить с матерью до своего взросления. Так у Нефернеферуатон появился муж, а у Нефертити с Эхнатоном зять.

Правители обменялись дарами и заверениями в дружбе, и жизнь в Ахетатоне вернулась в прежнее русло. То есть Нефертити по-прежнему жила одна, а фараон все больше времени проводил с Кийе. Рядом с новой женой Эхнатону было куда вольготней, чем с Нефертити.

Нет, Неф никогда ничего не требовала, но он чувствовал себя обязанным соответствовать ее ожиданиям, а значит, быть умным, терпимым, добрым, ласковым, любящим… самым лучшим. Это оказалось очень тяжело, но обмануть любимые глаза фараон не мог. Эхнатон много лет из кожи вон лез, чтобы не разочаровать драгоценную жену, и теперь просто радовался, что может позволить себе совсем иное.

Кийе не требовались его ум или такт, она не нуждалась в его духовных исканиях или размышлениях, не ожидала особо утонченных ласк, признаний в любви или нежности. Для этой жены было вполне достаточно простого спаривания по ночам и возможности жить царицей, когда у ног ползали придворные, слышались слова восхваления и восхищения.

Нефертити с ужасом замечала, как меняется и нрав самого Эхнатона, и порядки, некогда заведенные в Ахетатоне. Уходили простота и душевность, на смену им возвращались ранее привычные при дворе лесть и ложь. Фараон словно устал, его фигура обмякла, опустились веки, взгляд не блестел восторгом и надеждой, как раньше.

Это замечала не одна опальная царица, ужасались многие искренние сторонники Эхнатона. Неужели женщина рядом способна так повлиять даже на сына самого Атона?! Получалось, что да. С Нефертити Эхнатон тянулся вверх, а рядом с Кийе просто плыл по течению, опускаясь при этом все ниже. Ахетатон притих в ожидании своего конца.

Причин было несколько: многолетнее нежелание фараона заниматься делами, его доверчивость по отношению ко многим обманщикам привели к ухудшению положения повсюду. Казна больше не пополнялась золотом из подвластных земель в прежнем количестве, а то, что в ней было, быстро тратилось. Ничего не изменил и приезд царицы-матери Тийе два года назад. Фараона интересовал только Атон и сам Ахетатон. У многих прозорливых царедворцев зачесались пятки от желания поскорее покинуть город, особенно теперь, когда фараон попал под влияние Кийе.

У Эхнатона почему-то росло раздражение, дело было не только и не столько в болезни. Что-то шло не так, а что именно, он не понимал. Он, Владыка Обеих Земель, сын Атона, тот, чьего слова достаточно, чтобы посреди пустыни вырос великолепный город, воплощение бога на земле… вовсе не был счастлив, построив этот город!

В Ахетатоне он изначально поделил свою жизнь надвое, как и сам дворец. В одной части, официальной и торжественной, он был всесильным правителем, в другой – жилой и уютной – просто любящим мужем и отцом. Что не так? В семье разлад, Нефертити из дворца ушла, и счастливой семьи больше нет. Эхнатон старательно гнал от себя мысль, что сам же и прогнал бывшую любимую жену.

Но нелады и в другой части. Всегда любивший правду и искренность, фараон вдруг обнаружил, что во дворце пышным цветом расцвели лесть и подхалимаж, что придворные, совсем недавно не имевшие понятия о дворцовых правилах, откуда-то усвоили их в полной мере, интриговали, топя друг дружку и стараясь вылезти сами. Его двор мало чем отличался от двора Малькатты, разве что меньшим блеском? Да нет, теперь и блеска хватало, он сам приучил за все получать богатые золотые побрякушки.

Победил жрецов Амона, освободившись от их власти? Но сам стал жрецом. И на парадной половине своего дворца ничем не отличался от всех своих предшественников – правителей Кемет. Казалось, стоит только уничтожить фиванских жрецов, как наступит благоденствие для всего Кемет, но жрецы уничтожены, а ничего не наступило. Мало того, все чаще доносят, что за пределами Ахетатона люди по-прежнему поклоняются тем же богам, да и в самом городе вдали от чужих глаз немало домашних молелен, посвященных не одному Атону.

Если честно, то Эхнатон устал от ежедневных служений в Храме, вернее, не столько от самой службы, во время которой испытывал искренний восторг и очищение, а от однообразия произносимых слов и совершаемых действий. Ему вдруг пришла мысль, что вместо себя нужно назначить верховным жрецом кого-то другого, а службы проводить только тогда, когда к этому есть особая тяга. Мысль понравилась Эхнатону, так он в чем-то даже уравнивал себя с окружающими.

Немного подумав, фараон нашел и кандидатуру – Мерира! Он решил торжественно объявить Мериру верховным жрецом Атона в городе Атона.

Кийе рвала и метала! Для того ли она столько времени ублажала этого урода, чтобы рядом с ним в окне явлений снова стояла Нефертити?! Стараться только ради постельных запросов фараона красотка не желала, но Эхнатон даже отвечать на ее просьбу и присутствовать при назначении не стал. Отмахнулся, как от назойливой мухи:

– Нефертити Главная царица, это ее право и обязанность.

Хотелось крикнуть: «Так отмени!» – но что она могла? Пока только закусить губу и уползти в свою комнату. Кийе даже не пошла смотреть церемонию.

А зря, потому что все было красиво. Позже Мерире постарался, чтобы его скульптор изобразил этот волнующий момент на стене в гробнице, не каждому удается быть даже просто облагодетельствованным Владыкой, а уж тем более получить из его рук высочайшее доверие – звание верховного жреца Атона!

Множество гирлянд из цветов лотоса обрамляли окно, легкий ветерок развевал разноцветные ленты на изящных колоннах в форме лотоса, с ними соперничали такие же яркие пятна – страусовые перья в веерах многочисленных придворных, многоцветье букетов спорило с многоцветьем нарядов.

Мерира, как и положено, пал ниц, приветствуя появившихся в окне фараона и Главную царицу. Правителя приветствовал не один будущий верховный жрец, восторженные крики неслись отовсюду, павшие на колени придворные умудрялись даже в согбенной позе довольно громко восторгаться своим повелителем. Эхнатону всегда нравилось такое поклонение и выражение восторга. Почему-то на этот раз крики показались фальшивыми, а пожелания миллионов лет процветания – неискренними.

Он чуть скосил глаза на жену, Нефертити стояла, как всегда, спокойная, красивая и молчаливая. Если бы жена заглянула в глаза или просто чуть прижалась к его плечу, как делала иногда раньше, Эхнатон прогнал бы Кийе и забыл о пухлой красотке, разве только забрав у нее рожденного ребенка. Но царица замкнулась в себе.

Обиделась!.. Она обижается, что муж взял вторую жену, притом что сама не может родить сына! Полные губы Эхнатона дрогнули, ноздри чуть расширились, это предвещало приступ. На его счастье, фараон отвлекся на происходившее внизу.

Знаком заставив Мерире подняться с колен, Эхнатон взволнованно произнес:

– Я посвящаю тебя в верховные жрецы Атона в моем храме Атона в поднебесном городе Атона. Я делаю это из любви к тебе и говорю: мой слуга, преуспевший в учении, сердце мое радуется от дел твоих. Передаю тебе эту должность и говорю тебе: ты будешь вкушать пищу фараона в храме Атона!

Затем фараон передал новому верховному жрецу жреческие регалии и множество ценных подарков, словно вознаграждая не только за проявленную преданность ему и делу, но и за будущие заслуги.

Толпа придворных обрадованно взревела, казалось, фараон так щедро наградил не одного Мерире, а каждого из восторженных людей. И снова Эхнатону показалась фальшивой эта радость. Чем довольны остальные? Едва ли тем, что Мерире стал верховным жрецом и будет исполнять обряды, которые раньше исполнял сам фараон. Скорее большинство завидуют, даже если никогда не мечтали о жреческом труде. Почему же они аплодируют и радуются? Ложь, ложь, ложь! Всюду ложь! И если это в городе правды, перед фараоном, живущим правдой, то что делается вдали от Ахетатона?!

Поистине, пока удалось немногое, даже заявляя о своей приверженности новой жизни, люди оставались прежними. Что их могло изменить? Как объяснить, что ложь пачкает душу, зависть разрушительна, только искренность может сделать человека счастливым?

По привычке он обернулся, чтобы сказать это Нефертити, и увидел, что та стоит, молча глядя вдаль, в сторону реки. Мысли царицы были далеко от происходившего внизу и даже рядом. Эхнатону вдруг стало обидно, он тут размышляет о несовершенстве мира, об искренности, о том, как сделать лучше своих подданных, а Нефертити думает непонятно о чем!

Махнув рукой в знак прощания с придворными, он круто развернулся и ушел к себе. Никого не хотелось видеть: ни Нефертити, ни Кийе! Каждая думает только о себе, обе недостойны его любви и внимания! Даже Неф не желает больше посвящать все свои мысли Атону и Ахетатону. Неужели он так в ней ошибся?!

Мысли Нефертити действительно были далеки от Атона. Самая маленькая царевна Бакетатон, названная так в честь умершей сестры фараона, все время болела, у нее снова крутило животик, и мать с кормилицей всю ночь не спали. Кроме того, сама царица неважно себя чувствовала, она никак не могла прийти в себя после родов. Но Нефертити видела, что мужу не до них с девочками, если бы не взяла с собой Меритатон, то и не вспомнил бы. У пер-аа теперь другие интересы, а ей все труднее делать вид, что все хорошо и все по-прежнему.

Из придворных этот разлад заметил только Эйе, он видел, что за все время церемонии пер-аа ни разу не только не обнял жену, как бывало раньше, но и не повернулся к ней толком. Это уже не просто разлад, это конец! Может, Нефертити на время уехать к царице-матери в Фивы? Пер-аа в разлуке поймет, что лучше его Нефертити нет, а та смирится с существованием у него других? Тийе умна, она смогла бы научить царицу справляться с соперницами, вон скольких пережила и выжила сама! Эйе решил написать сестре и честно рассказать о разладе в царском семействе и об угрозе, который тот несет.

Не успел.

Из Фив привезли весьма тревожное известие: серьезно больна царица-мать Тийе. Настолько серьезно, что опасаются за ее жизнь.

Но Эхнатон, который очень почитал мать, только пожал плечами:

– Я могу лишь отправить ей дары с пожеланиями здоровья.

– Нужно ехать в Фивы, ведь ты можешь не застать мать в живых. – Нефертити не сомневалась, что, услышав о болезни любимой Тийе, Эхнатон помчится поддержать ее или попрощаться.

– Куда ехать?! – изумился фараон.

– В Фивы…

– Мне?!

– Конечно. И мы с девочками поедем. Царица будет рада нашему…

Она не успела договорить, глаза мужа стали бешеными, именно этого взгляда – взгляда ящера, готового к нападению, – всегда очень боялась Нефертити. Лицо исказилось от злости.

– Я! Никогда! Никуда! Не уеду из Ахетатона! – с расстановкой и нажимом произнес Эхнатон.

– Не нужно уезжать! Но можно же съездить проведать больную мать!

Презрение снова исказило черты фараона.

– Если ты не понимаешь слов, попроси своего Эйе объяснить! Никуда и никогда означают именно никуда и никогда!

– Но она твоя мать…

– Я – бог! У меня есть отец – Атон, а остальные мне никто!

Нефертити ужаснулась:

– Для тебя все никто?!

Ответом был лишь насмешливый взгляд фараона.

Красивые губы Нефертити задрожали, в больших глазах появились слезы. Эхнатон, как большинство мужчин, не переносил женских слез, на узком лице фараона ходуном заходили желваки от стиснутых зубов, потом губы презрительно изогнулись, ноздри расширились.

– Ты… ты… как все!

В его голосе слышалось столько презрения, что в Нефертити всколыхнулись все обиды последних месяцев. С трудом сдерживаясь, чтобы не фыркнуть в ответ, как рассерженная кошка, она опустила голову и смиренно произнесла:

– Если пер-аа не желает меня видеть, я могу переехать в дальний дворец…

– Да, не желаю! Не желаю! Не желаю! – У Эхнатона началась истерика, он топал ногами, выкрикивая слова с пеной у рта.

На миг Нефертити испугалась, что снова начнется приступ. Если бы она увидела в его глазах хоть малейший намек на любовь или хотя бы сожаление, то бросилась бы обнимать его ноги, умоляя не прогонять от себя. Несмотря на все обиды, Нефертити любила своего больного супруга и готова была простить ему все, объясняя несправедливость болезнью.

Но в глазах фараона она увидела… ненависть! Нефертити понадобилось все ее самообладание, чтобы попросту не лишиться чувств от ужаса. Эхнатон ненавидит ее?! Тот, кому она отдала всю себя, ради кого готова пожертвовать самой жизнью, ненавидел?!

Чуть пошатнувшись, Нефертити на мгновение замерла, а потом склонилась ниже обычного и отступила назад. Она так и вышла из комнаты, не поворачиваясь к фараону спиной, как полагалось всем. Хорошо, что до двери всего четыре шага, иначе Нефертити упала бы без чувств. Фараон продолжал кричать уже что-то бессвязное, на его губах выступила пена, руки тряслись…

За дверью Нефертити резко повернулась и, бросив верному Несебу: «Иди скорее к пер-аа!» – поспешила прочь. Она еще не вполне осознала, что произошло, только чувствовала, что что-то страшное. Руки тряслись, ноги подкашивались, а перед глазами стояла пелена.

И вдруг сквозь эту пелену перед Нефертити возникла… Кийе! Младшая царица спешила к супругу. Глаза ее блестели довольной усмешкой, крики фараона, изгоняющего старшую жену, были слышны едва ли не на весь дворец, конечно, их услышала и Кийе. Она открыто насмехалась, предвкушая свою победу и унижение соперницы!

Эта встреча решила все. Еще мгновение назад Нефертити была самой несчастной из женщин, изгнанной любимым супругом, горе едва не согнуло ее пополам. Но тут она выпрямилась, опущенные плечи развернулись, красивая гордая головка вскинулась, взгляд из затравленного стал не просто твердым, это был взгляд правительницы – властной и чуть надменной!

Нефертити шла, словно не замечая Кийе, и младшей царице пришлось посторониться, уступая дорогу Главной. Не ожидавшая такой перемены Кийе растерялась. Если бы Нефертити хоть глазом повела в ее сторону, младшая царица, не выдержав, бросилась бы в пыль под ее ногами. Но для Нефертити Кийе уже не существовала, как и сам фараон, бессвязные вопли которого все еще доносились из комнаты. Быстрым шагом Главная царица удалялась из покоев обезумевшего мужа.

Краем глаза она заметила склонившегося Эйе, но сейчас было даже не до него!

Нефертити держалась из последних сил. Никто не должен видеть отчаяния Главной царицы! Как дошла до своей комнаты, и не помнила, только там упала ничком на ложе, даже не сняв украшений.

Спешившая следом верная То-Мери на ходу успела приказать, чтобы приготовили ванну. Рабыни бросились выполнять, собственно, вода в ванне была, требовалось только набросать туда свежих лепестков роз и добавить ароматические смеси. Это сделала уже сама То-Мери.

Она же склонилась к лежащей неподвижно Нефертити:

– Ванна готова, госпожа…

Тихо, спокойно, словно ничего не случилось, словно она и не слышала этого ужасного крика Эхнатона, Нефертити, которая попросту не знала, что теперь делать, кивнула и, с трудом поднявшись, отправилась принимать ванну.

Тонкая ткань легко соскользнула с плеч и упала полупрозрачным облаком к ее ногам, вода обняла, нежно лаская, тело, приятная прохлада, конечно, не отвлекла от душевных страданий, но чуть пригасила их… Лепестки роз источали дурманящий аромат, заставляя ноздри точеного носика царицы трепетать. Веселые птицы на потолке, казалось, начнут петь, дай им только знак. Стебли папируса на стенах тихо шелестели на легком ветерке… или это только чудилось смотревшим на роспись стен?

Видно, То-Мери добавила в воду нужную смесь, стало много легче. Кроме того, привычная забота о своей внешности привела Нефертити в нужное состояние, мысли стали спокойными и четкими.

– Вели собрать мои вещи и вещи царевен. Мы переезжаем в малый дворец.

– Госпожа, пер-аа, будет его имя вечно, погорячился, он, несомненно, изменит свое решение… – Голос То-Мери настолько тих, что служанки у двери ничего не расслышали. Им ни к чему знать, хотя все всё знали. Удивительно, но весть о том, что пер-аа изгнал свою дорогую Нефертити, мгновенно разлетелась не только по дворцу, но и за его пределами.

– Ты не поняла, что я приказала? – Голос Нефертити тоже тихий, но жесткий.

– Да, госпожа. – Выдержке То-Мери могли позавидовать многие.

Что-то сломалось у нее внутри, женщина словно отсекла, отделила себя от мужа. Пусть Эхнатон остается со своей глупой Кийе.

В покоях Нефертити и царевен всегда порядок, поэтому собрать вещи труда не составило. Царица едва успела принять ванну и обновить макияж, как То-Мери сообщила, что все готово.

Неожиданное сопротивление Нефертити встретила со стороны царевны Анхесенпаатон! Та примчалась к матери с горящими от возбуждения глазами и раздувающимися ноздрями точеного носика:

– Мы переезжаем в малый дворец?! Пер-аа прогнал тебя?!

Если бы не вторая фраза, Нефертити спокойно объяснила бы дочери, что им стоит пока пожить вдали от отца. Но тон, которым разговаривала дочь, возмутил царицу больше самих слов. Бровь Нефертити чуть приподнялась насмешливо:

– Ты хочешь остаться?

Анхесенпаатон явно растерялась, она была любимицей отца и часто этим пользовалась, в случае необходимости капризно надувая красиво очерченные пухлые губы, что так нравилось фараону. Ей прощалось многое, иногда даже непочтительный тон. И теперь мать впервые разговаривала с ней не как с капризной шаловливой девочкой, а как царица с царевной.

– Ты можешь остаться. – Нефертити и сама не смогла бы объяснить, почему вдруг приняла такое решение. Мелькнула мысль, что Анхесенпаатон никуда не денется, зато урок получит хороший. Не давая опомниться маленькой царевне, она кивнула То-Мери: – Позови кормилицу Анхесенпаатон и скажи, чтобы вернули ее сундуки, царевна остается.

Девочка дернулась, казалось, она готова броситься к матери, умоляя взять с собой. Нефертити наблюдала за борьбой, происходившей в дочери. Но та вдруг с вызовом вскинула подбородок и, фыркнув, умчалась к себе в комнату. То-Мери поймала тревожный взгляд Нефертити и ответила легким кивком головы: остальные не против. Да и кто мог возражать? Меритатон все равно, а остальные слишком малы, чтобы чего-то требовать.

Глядя вслед своенравной дочери, Нефертити грустно вздохнула: вот еще одна потеря за сегодня… Дочь, несомненно, придет к ней. Вкусив прелесть жизни с мачехой, да еще такой, как Кийе, она прибежит за защитой к матери. Это горько и больно, но останавливать дочь нельзя, ей не объяснишь, как тяжело с ненавидящей любых соперниц мачехой, не поверит, девочка все должна прочувствовать сама.

У Анхесенпаатон хорошая кормилица, которая будет следить за девочкой, поэтому Нефертити оставляла среднюю дочь пока спокойно. Но сама кормилица почему-то не спешила по зову царицы. Что, все сговорились, что ли? Неужели и эта бунтует?! И снова То-Мери поняла хозяйку без слов, тихо объяснила:

– Они спорят с царевной…

Получалось, что кормилица дочери на стороне Нефертити, но той не очень понравилось, что служанка возражает хозяйке. В правление Эхнатона распустились не только правители соседних стран, но и свои собственные слуги…

Но царице не до своенравия слуг, страдать Нефертити будет потом, сейчас предстояло красиво покинуть дворец, чтобы ни у кого не возникло сравнения с побитой хозяином собакой!

Сундуки уже успели унести в малый дворец через небольшую калитку в стене. Сама Нефертити вполне могла тоже пройти тем же путем, чтобы не привлекать внимания, но не стала этого делать. Женщина чувствовала, что должна испить чашу унижения и горя до дна. Так гной из раны можно удалить, только вскрыв ее или дождавшись, когда нарвет сама. Но и тогда лечение лучше довести до конца пусть и через боль, чтобы избавиться от раны навсегда. Если не пережить эту боль, она вернется снова.

Нефертити была готова переболеть, а потому решила покинуть дворец у всех на виду. Она приказала подать парадные носилки для себя и маленьких девочек с их няней и вторые для Меритатон и средней царевны Нефернеферуатон. То-Мери приказано сесть во вторые носилки.

Но и сев, царица не стала занавешивать вокруг себя. Пусть любопытные увидят, что Нефертити действительно покидает пер-аа!..

Главный евнух, безусловно, был осведомлен обо всем, он не задал лишних вопросов. Евнух решил сам сопроводить царицу к ее новому месту жительства. Выученные рабы, повинуясь его приказу, подняли носилки плавно, так, что ни одна сторона не перекосилась и ничто не дрогнуло, как любила Нефертити. Так же плавно двинулись вперед.

Но оказалось, что это не все испытания, выпавшие на долю Нефертити. По дорожке навстречу носилкам в сопровождении придворных шла… Кийе! Она словно нарочно попадалась на пути изгнанной царицы. Хотела насладиться видом униженной Нефертити?

К счастью, Нефертити заметила ее раньше, чем носилки приблизились настолько, чтобы был слышен приказ Главной царицы. Но То-Мери во вторых носилках хорошо расслышала, как Нефертити зашипела Главному евнуху:

– Дорогу не уступать!

Тот поднял свой жезл и громко провозгласил:

– Главная царица Нефертити, жизнь, здоровье, мудрость!

«Ай, молодец!» – мысленно похвалила евнуха То-Мери. Мог бы просто идти молча, но Нефертити еще никто не лишал титула Главной царицы, а это значило, что ей должны уступать дорогу все, кроме самого фараона. И Кийе с сопровождающими пришлось сойти с дорожки, пропуская носилки Нефертити, а следом и вторые с Меритатон, То-Мери и маленькими царевнами.

Главный евнух, как и большинство слуг, сочувствовал Нефертити, не понимая, как можно поменять такую красавицу и умницу на пустышку Кийе, а потому, стремясь подчеркнуть их неравенство, двигался нарочито медленно, громко повторяя:

– Дорогу Главной царице, жизнь, здоровье, мудрость!

Кийе, мечтавшей насладиться унижением Нефертити, пришлось не только уступить путь сопернице, но и повторить эти слова, как полагалось при дворе! «Ну подожди, придет мое время!» – думала она, в бешенстве кусая пухлые губы и невольно склонив голову перед Нефертити. Кийе решила во что бы то ни стало добиться от пер-аа положения соправителя! Вот тогда, еще и родив сына, она сумеет сполна унизить гордую Нефертити!

Но пока приходилось испытывать это унижение самой. Вспомнились слова Эйе: «Эхо только повторяет произнесенное человеком. Знаешь, почему у Нефертити не было врагов? Она сама никому не была врагом». Кийе не хотела враждовать с красавицей, но очень хотела занять ее место.

Об этом же думала и сидевшая во вторых носилках То-Мери. «Эх, глупышка, где тебе тягаться с Неф! Она не только красива, но умна и добра, а еще всегда любила пер-аа… а ты его только используешь. Придет время, и пер-аа сам поймет, кто чего стоит!»

И вдруг То-Мери стало страшно – что, если поймет нескоро и Неф успеет его разлюбить?! Царица гордая, после всех унижений, которые она испытала за последнее время, после всех обид, перенесенных от супруга, вполне может охладеть к нему душой. Мысль о безумии Эхнатона То-Мери старательно гнала от себя. У фараона нет наследника, не на кого оставлять трон, а потому ему нельзя болеть или быть слабым.

А если этим наследником станет сын, рожденный Кийе?! То-Мери почувствовала, как неприятно похолодело внутри. Осторожно покосившись на царевну Меритатон, с безучастным видом сидевшую рядом, То-Мери украдкой вздохнула: вот еще беда у Нефертити, на старшую дочь все чаще находит оцепенение, тогда ее становится трудно пробудить от ступора. Эйе сказал, это та же болезнь, что и у пер-аа; что, если и дочь больна не меньше отца? Несчастная Нефертити, за что боги так карают ее?

Пока То-Мери размышляла над несправедливостью судьбы, подарившей Нефертити такое недолгое счастье и столько беды, процессия успела преодолеть половину пути. Народ, завидев носилки Главной царицы и услышав крики евнуха, почтительно падал ниц, провозглашая вслед за ним: «Жизнь, здоровье, мудрость!» Хотелось добавить еще «красота», ведь царица по-прежнему была самой красивой женщиной Кемет!

То-Мери увидела, что Нефертити принялась бросать приветствующим ее людям золотые украшения! Сначала она ужаснулась, ведь эти безделушки подарил царице пер-аа! Но почти сразу поняла, насколько права Нефертити, если супруги помирятся, то фараон подарит ей множество новых украшений лучше прежних, а если нет, то надевать эти опальной царице будет некуда. Зато жители Ахетатон надолго запомнят, как Нефертити покидала дворец!

То-Мери довольно улыбнулась – возвращение хозяйки, несомненно, будет торжественным! Или вообще не будет. Думать о втором совсем не хотелось.

Вести из главного дворца приходили одна другой хуже: фараон подарил достроенный в северной части города дворец Кийе! Фараон объявил ее своим соправителем! Услышав такое, Нефертити пробормотала: «Осталось ей только родить сына…»

В тот же вечер она потребовала себе папирус и письменный прибор и долго сидела, что-то обдумывая и выводя на листе иероглифы. То-Мери заикнулась, что можно бы позвать писца… Ответом был насмешливый взгляд хозяйки:

– Ни к чему, лучше меня учился только Аменхотеп. – Чуть помолчав, Нефертити добавила: – Но писал он хуже!

То-Мери поразило, что царица назвала мужа его прежним именем, словно оберегая память от бед последних месяцев. Неужели пишет ему?

– Кому госпожа велит отправить письмо?

Если честно, то То-Мери совсем не хотелось услышать ответ: «пер-аа», не хотелось, чтобы красавица возвращалась к фараону, тем более унижалась перед ним. Неужели просит о милости? Непохоже, Неф выглядит хотя и озабоченной, но ожившей.

– Позови ко мне Эйе. Только пусть придет тайно.

– Да, госпожа, – склонила голову То-Мери, ни вздохом не выдав своей обиды.

– Я ничего не скрываю от тебя, То-Мери. Эйе мне нужен, чтобы отправить папирус царице-матери Тийе…

– Да, госпожа!

Нефертити с трудом сдержала улыбку, заметив мелькнувшую в глазах старой служанки радость. Для нее главным было доверие царицы!

Царица Тийе ответила Нефертити, но ее совет царица выполнить была не в состоянии. Тийе твердила то же, что и в свое пребывание в Ахетатоне: соперницам надо показать, кто хозяйка, как только они вообще появятся! А если этого не сделать, то справиться будет трудно. И все равно бояться наложницы не стоит, ее нужно упрятать далеко и навсегда, едва родит ребенка. А самого ребенка забрать себе на воспитание! Тийе делала так не раз, достаточно вспомнить Семнехкаре.

И ни слова о своем недуге, Тийе понимала, что Нефертити сейчас не до нее.

Нефертити подумала, что сама Тийе много лет терпела целый гарем Аменхотепа. Как ей это удавалось? Ведь какие бы ни были у пер-аа красотки, ни одна из них на корону царицы не претендовала.

Неф ошибалась в одном: Тийе действительно терпела других жен и наложниц в гареме мужа, но с первых же минут ставила их на место! Царице и в голову бы не пришло страдать из-за очередной самки на ложе фараона, любая из них попадала туда только с ее согласия и рисковала пропасть без вести при первой попытке покуситься на место самой Тийе. Даже попыток таких не было, соперницы прекрасно понимали, что выбор у них невелик, каждая предпочитала спокойную, сытую жизнь гарема загробной жизни. Аменхотепу было наплевать, как расправляется с соперницами жена, на его ложе попадали только красивые женщины, царица разумно управляла многочисленными советниками и сама решала вопросы гарема. Ему оставалось жить в свое удовольствие.

Но Нефертити никаким гаремом не управляла и теперь могла совсем потерять супруга. Понимала ли она это? В глубине души да, но, как ребенок, надеялась на лучшее, казалось, вот-вот все станет по-прежнему, пер-аа снова будет нежным и заботливым мужем, каким был всегда. Нефертити просто пряталась от нежданной беды, как дети прячутся от страха, закрывая глаза ладошками.

Но в ней самой что-то происходило. И это что-то день за днем разъедало, разрушало любовь к Эхнатону. Шло время, и горькое успокоение навсегда отдаляло Нефертити от мужа.

Ночь окутала тьмой и тишиной улицы Ахетатона. Во дворцах и домах горели светильники, но это не делало светлей пространство между ними. Кроме того, жители столицы, как и остальной Кемет, спешили в свои постели, стоило лишь солнцу опуститься за край гор на горизонте, сказывалось воспоминание о смерти дочери фараона, казалось, что темное время суток нужно обязательно переспать, чтобы подняться с первыми лучами солнца. Теперь неохотно проводились ночные пиры, реже встречались по вечерам друзья. Ахетатон боялся ночной темноты.

Царица тоже готовилась ко сну. Девочек Тиу и рабыни уже уложили, все четверо сладко посапывали в своих постелях. Настало время ложиться и их матери…

– Я так одинока, То-Мери, – вздохнула Нефертити.

– Я всегда рядом. Кроме того, есть девочки, Эйе, царица-мать, Мутноджемет…

То-Мери была права, вокруг нее осталось много тех, кто не предаст ради выгоды, не сбежит к Кийе, даже если это сулит золотые горы. Но вот девочки как раз не все рядом…

Видно, чуткая То-Мери и сама поняла оплошность, чуть усмехнулась:

– Анхесенпаатон скоро прибежит, вряд ли ей понравится быть на задворках у толстушки.

И Нефертити больше понравилось слово «толстушки», чем даже заверение об Анхесенпаатон. Дочь слишком строптива, пожалуй, она будет мучиться долго, пока сама Нефертити не позовет ее к себе.

То-Мери ловкими движениями освобождала кожу царицы от наслоений косметики, смывала краску с глаз, наносила ночной крем, приготовленный умелыми руками жрецов, чтобы лицо Прекрасной оставалось нежным и юным еще долгие годы. Глядя в большое зеркало, Нефертити могла честно признаться сама себе, что ее красота с годами не стала менее ослепительной, только вместо юношеского очарования пришла красота зрелости. Мелькнула горькая мысль, что как раз такая и оказалась не нужна Эхнатону, он предпочел ей глуповатую пышность молодости Кийе.

И тут Нефертити удивилась сама себе, почему-то именно такое предпочтение мужа ее сейчас не слишком задело! Ей все равно?! Ну, не совсем, конечно, но теперь скорее досадно, чем по-настоящему больно. Что это? Неужели То-Мери в своих опасениях права и Нефертити все же разлюбила супруга?!

Думать об этом не хотелось.

Царицу переодели в тончайшую ночную сорочку, и она с удовольствием скользнула на прохладные простыни ложа. То-Мери сделала знак рабыне, чтобы та пригасила часть светильников. Нефертити не любила спать в темноте, но и света тоже не выносила, достаточно полутьмы.

Пожелав ей спокойного сна, служанка в последний раз оглядела спальню, убеждаясь, что все, как нравится госпоже, и тихо скользнула из комнаты. Нефертити осталась одна. Она вслушалась в легкие шаги То-Мери, потом с удовольствием вытянулась на ложе, пристраиваясь удобней, и вдруг поняла, что… рада отсутствию рядом фараона! Даже не только его отсутствию, но и самой возможности появления! Нефертити радовалась тому, что муж не позовет к себе среди ночи и не явится сам, чтобы долго пыхтеть, пытаясь получить удовольствие. Она не беременна, не ждет никого и может насладиться простой тишиной. Да, свои преимущества есть и у одиночества.

Девочки присмотрены своими кормилицами, до утра можно отдохнуть.

При мысли о девочках сразу вспомнилась строптивая Анхесенпаатон. Как вернуть дочь себе? Но даже об этом думать сейчас не хотелось. Она подумает об этом завтра, а сейчас надо насладиться свободным от всех обязанностей вечером. И ночью…

Но заснуть долго не удавалось, и дело не в переживаниях и воспоминаниях. Стоило смежить глаза, как перед ними вдруг встали картины ближайшего будущего Кемет. Это будущее отнюдь не было радужным!

Фараон озабочен только своими духовными исканиями, совершенно забыв о том, что страной нужно еще и управлять. И дело не в его упрямом нежелании покидать Ахетатон даже на короткое время. Эхнатон просто не видит страны за пределами своего дворца! А после вести о том, что Кийе беременна сыном, вообще потерял интерес ко всему, кроме будущего наследника.

Нефертити постаралась выкинуть из головы все мысли о Кийе и ее будущем ребенке, оставить лишь о Кемет. Не сразу, но удалось.

– Какая она Главная царица?! Главная пока еще я! И Эхнатон не посмеет лишить меня этого права!

На следующее утро Нефертити заметила осторожный взгляд служанки, видимо, То-Мери пыталась понять, не плакала ли госпожа ночью. Стало смешно.

– То-Мери, ты зря переживаешь, я прекрасно спала. Мне очень понравилось спать одной и нравится не быть беременной и… разведенной.

Та ахнула:

– Пер-аа не говорил о разводе! Госпожа – Главная царица, и этого у нее никто не отнимет. Нужно быть безумцем, чтобы лишить мою госпожу этого…

– А он кто?

То-Мери с ужасом посмотрела на Нефертити. Что та говорит?! Пер-аа безумен?! Нет, этого не может быть! Хотя в глубине души служанка хорошо понимала, что так и есть, вернее, все к этому движется. Но думать об этом было страшно, что будет с Кемет, если пер-аа?.. Нет, нет и нет, только не это!

И То-Мери постаралась отвлечь хозяйку от подобных размышлений.

– Царевна Анхесенпаатон скоро попросится к нам, ей надоест царица Кийе.

– Анхесенпаатон надоест не сама царица, а необходимость ей угождать! Если толстуха родит сына, то не только пер-аа, но и все остальные будут ползать перед ней ниц.

– А если дочь?

– А если дочь… то я не завидую Кийе. Такого крушения надежд пер-аа не перенесет! Наши дочки ему уже привычны, а вот новой царице ошибиться нельзя…

И снова То-Мери с ужасом поняла, что Нефертити говорит о муже отстраненно. Неужели это конец?!

В Ахетатон приехала Мутноджемет. Она была в очередной раз беременна, ее супруг, глава Дома войны Хоремхеб, снова уехал далеко и надолго, и скучающая сестра Нефертити решила навестить опальную царицу. Ей было наплевать на самого фараона и его новую красотку и очень жаль Нефертити. Посвятить Эхнатону свою жизнь, полностью подчиниться его воле, столько раз рожать, так мучиться, похоронить дочь, чтобы в конце концов остаться в одиночестве?! Неужели все мужчины таковы?! Ее Хоремхеб тоже не подарок, жена ему нужна только для рождения потомства. Но наследника все нет и нет, рождающиеся дети не доживают и до следующего дня.

Временами Мутноджемет с завистью смотрела на сестру, ей судьба подарила хоть дочерей, но потом думала, что у тех будут свои семьи и мать станет не нужна… Значит, нужно жить в дружбе с мужем? А как это сделать, если он, как пер-аа, взял себе другую и изгнал прежнюю?

Порадовало Мутноджемет только то, что сестра уже пережила самые трудные дни тоски по мужу, немного пришла в себя. Привезенное из Фив еще одно письмо от царицы-матери Тийе, полное сочувствия и поддержки, тоже заметно повлияло на настроение опальной царицы.

– Мутноджемет, как думаешь, царица сможет еще раз приехать к нам в Ахетатон?

Мутноджемет с жалостью посмотрела на сестру. Неужели Нефертити надеется, что Тийе сумеет повернуть сердце Эхнатона к прежней жене? Но главным было не это.

– Думаю, она уже никогда никуда не поедет, Неф. Царице недолго осталось…

Глаза царицы наполнились слезами:

– Она пишет, что чувствует себя неплохо…

– А к чему жаловаться? Ты можешь помочь? Нет. Все будет, как будет.

Но приезд сестры заметно поднял настроение Нефертити, та словно ожила, снова бралась за лютню, чаще смеялась.

Праздник был в самом разгаре. Нефертити словно сбросила всю тяжесть последних месяцев, освободилась от груза бед и неурядиц, стала прежней – веселой и радостной. Не было счастья, но появилось ощущение, что прочитан один свиток из жизни и она готова развернуть следующий. Казалось, рука замерла над этим свитком. Что в нем – счастье, несчастье? Хочется шагнуть в эту новую жизнь – и страшно, но страх этот с примесью восторга. Так бывает, если стоять очень высоко и смотреть в пропасть.

Из Главного дворца принесли весть, что у царицы Кийе начались роды. Нефертити махнула рукой:

– Мне все равно!

И не было похоже, что она изображает равнодушие. То-Мери удивилась и обрадовалась одновременно: неужели ее любимая хозяйка и впрямь сумела освободиться от ненужного груза старых страданий? То-Мери вознесла благодарность Изиде, но вспомнила, что теперь за все полагалось благодарить Атона, и на всякий случай поблагодарила и его.

Весело играла музыка, танцовщицы изгибались, призывая и остальных женщин присоединиться к танцу. Кое-кто последовал их примеру. Щеки женщин уже разрумянились безо всякой косметики, отсутствие мужчин придавало им свободы. Мутноджемет довольно смеялась:

– Вот за что люблю девичники! Никто не косится на тебя недовольно, никто не ворчит за смелость!..

Вдруг То-Мери заметила, что в саду появился посланец от Эйе. Внутри у нее все похолодело, неужели Кийе родила долгожданного наследника?! Тогда праздник в этом саду для Неф действительно последний.

Служанка поспешила к Энебу, ищущему взглядом царицу:

– Что?

Тот вдруг широко улыбнулся:

– Царица Кийе, жизнь, здоровье, красота, родила дочь!

– Ты уверен? – задала нелепый вопрос То-Мери.

– Как в том, что вижу нашу царицу снова веселой!

Служанка повернулась, чтобы передать новость Нефертити, вслед ей донеслось:

– Чади велел сказать, что девочка маленькая и слабенькая. А у царицы Кийе больше не будет детей…

В один миг То-Мери снова оказалась рядом с Энебом, внимательно вглядываясь в его лицо, осторожно поинтересовалась:

– Подмена возможна?

Тот усмехнулся:

– Нет, пер-аа сам сидел в соседней комнате, боясь за младшую царицу…

– Ого! Дурак, а умный, – пробормотала себе под нос То-Мери и поспешила к Нефертити, со смехом отбивающей ритм на подносе в такт музыке, под которую танцовщицы показывали какой-то новый танец.

– Царица Кийе родила дочь! – То-Мери постаралась произнести это достаточно громко, чтобы услышала не одна Нефертити.

Та отмахнулась:

– Мне все равно! – Но почти сразу резко повернулась к То-Мери, уставившись на нее широко распахнутыми глазами: – Что?!

То-Мери еще раз повторила довольно громко, хотя необходимости в этом не было, музыка вмиг смолкла, и все вокруг затихли:

– Царица Кийе родила дочь! Маленькую и слабенькую. – И уже совсем тихо, только для хозяйки, добавила: – Подмена невозможна, пер-аа был рядом.

Нефертити, взяв себя в руки, усмехнулась:

– Ничего, у царицы Кийе еще будут сыновья, она молода.

– Не будет. У царицы Кийе больше совсем не будет детей.

Неф замерла, улыбка окончательно сползла с ее лица:

– Бедный пер-аа, он так ждал сына…

Веселье как-то само собой сошло на нет. Казалось, всех присутствующих должно радовать известие о рождении у соперницы хозяйки праздника дочери, ведь, появись на свет наследник, это было бы угрозой Неф и тем, кто рядом с ней, но Нефертити жалела своего мужа, и остальные не могли при ней радоваться.

Стали расходиться, хотя музыка все еще играла, только тише, а танцовщицы устроились в углу отдохнуть. Все нашли причину, чтобы отпроситься домой, Нефертити никого не удерживала. Но каждая, подходя, поздравляла Главную царицу, это заставляло Нефертити почему-то хмуриться.

– Ты жалеешь пер-аа? – Насмешница Мутноджемет не смогла удержаться. – Это после того, что он тебе сделал?

– Конечно, Мутноджемет. Фараону, как никому другому, нужен наследник.

– Но его могла родить Кийе!

– Если не смогла я, то пусть это сделает другая. А Кийе или кто-то еще… какая разница?

Сестра сокрушенно покачала головой:

– Ты ненормальная… Мне никогда тебя не понять!

То-Мери была с сестрой хозяйки полностью согласна. Жалеть о том, что соперница не смогла родить пер-аа сына?.. На такое способна только Нефертити! А если бы у Кийе все же был сын, то Нефертити небось еще и воспитывала бы его?! «Какое счастье, что родилась девочка!» – решила для себя То-Мери.

* * *

Кийе лежала ничком, рыдая. Страстно надеявшаяся родить Эхнатону сына, она не хотела даже видеть свою дочь! Маленькая, слабенькая девочка, у которой уже сейчас проявлялись все черты некрасивого отца, не просто не радовала мать, а была той ненавистна.

Эхнатон, вошедший к только что родившей жене, презрительно поморщился, увидев бледное, мокрое от пота лицо с ввалившимися глазами, а царевну даже не стал брать на руки, только презрительно передернул лицом и, резко повернувшись, удалился. Кийе не оправдала его надежд! Кроме того, царевны, рожденные Нефертити, были похожи на мать, а эта на него самого. Удлиненный череп, вытянутое лицо, узкие раскосые глаза… За что?! Чем он так прогневил Атона, что тот не дает ему сыновей?!

Но рождение дочери, а не сына оказалось не единственной болью Кийе. Молодая царица никогда не была худенькой, как Нефертити, напротив, ее формы отличались завидной упитанностью. Пока ходила беременной, Эхнатон не замечал ничего, все затмевало обещание родить сына. Но родилась дочь, а фигура царицы не только не улучшилась, но и продолжала расползаться! Пышные стати теперь стали бесформенными.

Тайно вызванный лекарь пожал плечами: так бывает даже у молодых и красивых женщин, беременность нарушает течение жизни в их теле, и оно становится неуправляемым. Кийе была в ужасе:

– Что ты говоришь?! Я останусь толстой коровой?!

По совету лекаря она резко ограничила себя в еде, мучила слабительными, но ничего не помогало. Под глазами повисли мешки и легли тени, но зад от этого уже не стал. Наоборот, продолжал расползаться вширь. И грудь, готовая, кажется, лопнуть от молока, горела огнем. Все опасались, что может начаться воспаление. Выбора не было, молоко пришлось отцеживать. Служанка царицы сокрушалась, что это способно привести к изменению формы самой груди. Но когда боль у Кийе становилась невыносимой, сама принималась отсасывать молоко.

Воспаления удалось избежать, зато красивая раньше грудь безнадежно повисла! Теперь ее не стоило открывать не только перед приближенными, но и перед супругом.

– Как Нефертити удалось этого избежать, родив шестерых?!

Лекарь только пожимал плечами:

– Все дело в ее теле, оно сухое и стройное.

Ни сухость, ни стройность Кийе не грозили, царица продолжала толстеть.

Измученная борьбой с самой собой, вечно голодная и недовольная, Кийе теперь едва ли представляла собой предмет вожделения для Эхнатона. Но главное – она обманула его ожидания! И сразу перестала для фараона существовать.

Спешно были сшиты новые наряды, в старые царица попросту не влезала, придуманы способы как-то скрыть нижнюю часть фигуры молодой женщины. Это оказалось непросто, ведь Кийе не могла выставить напоказ обвисшую грудь. Красивыми оставались только лицо, шея и полные плечи.

Но, впервые выйдя к мужу, Кийе получила такой удар по самолюбию, что еще три дня пролежала, рыдая, у себя в спальне. Фараон насмешливо оглядел фигуру своей супруги и фыркнул:

– Тебе трона будет мало, зад не поместится! С таким задом надо дома сидеть!

Что он имел в виду, сказав «дома», непонятно, но, сделав знак приближенным, поспешно удалился, не зовя царицу с собой. Кийе в ужасе замерла. Он больше не желает видеть ее рядом на троне?!

Царица сидела перед столиком, заваленным всякой снедью, и отламывала аппетитнейшую ножку жареного гуся с хрустящей корочкой, истекающую жиром… А слуга предлагал еще большое медовое печенье… И царица просто не знала, с чего начать трапезу.

Но в тот миг, когда она уже протянула руку к печенью, слуга почему-то женским голосом произнес:

– Госпожа… госпожа, пора вставать…

Открыв глаза, Кийе обнаружила себя в собственной спальне на ложе, а не перед столиком с едой. Еще не рассвело, и роскошное помещение освещалось только огнями. Росписи на стенах из-за колеблющегося пламени светильников, казалось, были живыми, вокруг позолота, множество дорогих вещей и тканей, множество готовых услужить людей… Но это почему-то не радовало.

А ведь совсем недавно каждая дорогая безделушка приятно ласкала глаз, каждое лестное слово – слух. Все вращалось вокруг нее, было подчинено ее желаниям, ее прихотям, все ублажало любимую жену фараона, жило в ожидании рождения долгожданного наследника. Но родилась очередная девочка, и Кийе оказалась никому не нужна, прежде всего самому Эхнатону.

Изменилось его отношение к супруге, мгновенно изменилось и все остальное вокруг. По утрам больше не приходили толпы придворных засвидетельствовать свое почтение и восхититься прекрасной царицей. Даже чади иногда попросту забывал о нуждах царицы. Нет, у нее было вдоволь всего, но не было главного – внимания царственного супруга!

Но Кийе не собиралась так быстро сдаваться, она молода и еще родит пер-аа сына! Плевать царица хотела на заявление лекаря, что детей больше не будет! Вон Нефертити сколько раз рожала, значит, и она сможет.

Кийе вздохнула: чтобы родить, надо сначала заполучить фараона на свое ложе… А потому пришлось вставать на рассвете и отдавать тело в руки опытных массажистов. Лекарь обещал, что они смогут согнать лишний жир с боков царицы. Хорошо бы, а то ноги в верхней части стали такими толстыми, что самой противно. Кийе вспомнила своих мать и бабушку, у тех было так же. Приятная упитанность со временем превратилась в излишнюю полноту, а у бабушки даже омерзительное ожирение. Неужели и ей грозит то же?! Как ни пытался лекарь очищать ее организм слабительными, как ни требовал, чтобы царица не ела сладкого и печенья вечером, ничего не помогало. Голодная Кийе все равно продолжала толстеть!

С трудом поднявшись (она любила полежать в постели подольше), Кийе с недовольным видом потопала к ванне. Но стоило коснуться воды ногой, как вся сонливость куда-то подевалась!

– Вода холодная!

– Да, царица, – согнулась до пола служанка, – лекарь велел не греть, такая лучше… подходит.

Девушка не повторила слова самого лекаря: «сгоняет жир», но Кийе разозлилась и без того:

– Ах ты мерзавка!

Удары посыпались на голову бедняги градом. Девушка пыталась прикрываться рукой, это рассердило царицу еще больше:

– Не смей заслоняться!

Честно говоря, особенно злила Кийе стройность рабыни, тонкая талия, гибкий стан, точеная фигурка. Нарочно подбирают таких тонких, чтобы была заметна ее собственная полнота?! Царица не успокоилась, пока не избила бедняжку основательно, только когда из ее носа хлынула кровь, пачкая мозаичный пол и простыню, которую держала, чтобы обернуть госпожу после выхода из ванны, Кийе, поморщившись, махнула:

– Уберите ее!

Девушке помогли подняться, быстро вытерли кровь на полу, принесли новую простыню. Но царица ванну принимать не стала, лезть в холодную воду не хотелось, а избиение рабыни почему-то не принесло облегчения, напротив, страшно захотелось плакать. А еще кушать…

Кийе возбужденно прошлась по комнате, остановилась перед стеной, расписанной сценой их с фараоном прогулки по саду. Художник попытался польстить фараону, изобразив того едва ли не Гором – рослым, стройным, в ответ Эхнатон не просто накричал на бедолагу, а выгнал того совсем, следующий мастер нарисовал пер-аа таким, каким тот сам себя видел. Вернее, таким, каким Эхнатон был в действительности, – с короткими ногами, широким бабьим задом, обвислым животом, словно это не Нефертити, а он рожал одну дочь за другой, длинным черепом и глазами, взгляда которых так боялись все. Кийе рядом выглядела стройной пышечкой.

А что теперь?

– Госпожа, теплая ванна готова, – перед ней согнулась, ожидая своей порции ударов, другая служанка.

Теплая вода, конечно, не подтягивала, зато хорошо расслабляла, и Кийе едва не заснула прямо в воде. Только остывающая вода вернула к действительности.

Руки массажиста-евнуха были сильными и ласковыми, иные не прикасались к благословенному телу царицы. Масла приятно пахли, к ним добавлялся запах из курильниц и жаровен. И снова Кийе потянуло в сон. Она почти заснула под пальцами раба, потому, когда тот все закончил, поднялась не сразу.

Конечно, она не слышала, как этот же раб ответил лекарю, ожидавшему за дверью:

– Никакой надежды… Все такое дряблое, точно это не молодая женщина, а много рожавшая. И жир проваливается ямками…

Лекарь вздохнул:

– Вряд ли это понравится пер-аа…

Казалось, он поймал нужный момент, переметнулся от прежней царицы к этой, старался быть полезным, холил и лелеял беременную супругу пер-аа. Правда, уже тогда он все чаще задумывался над ее все больше проявлявшейся излишней полнотой, но надеялся, что после рождения ребенка все пройдет, да и царица, родившая долгожданного наследника, могла себе позволить быть какой угодно, даже толстой.

Но все пошло не так, родилась очередная царевна, тело молодой царицы потеряло всякую привлекательность, и фараон больше ею не интересовался вовсе. Век царицы Кийе оказался слишком недолгим, если она не сможет срочно привести себя в порядок, то вообще вернется в гарем. И то в лучшем случае.

Лекарь попросил разрешения войти. Кийе, уже слегка одетая, согласилась.

Плюхнувшись на пол и подползая, лекарь успел заметить, что и ноги царицы тоже весьма прибавили в объеме.

– Я не буду принимать холодную ванну! – не давая ему произнести положенные слова приветствия и поклонения, заявила Кийе. Жестом остановила возражения и продолжила: – Я не буду больше голодать! Ты придумаешь средства, которые сгоняют лишнее тело без таких жестоких пыток! А если не придумаешь, то будешь выпорот при всех. Это для начала. А потом я прикажу истязать тебя другим в назидание. Иди!

Не дожидаясь, пока лекарь выползет из спальни, Кийе вдруг приказала:

– Принесите нормальный завтрак, и побольше, я сегодня голодна!

Слуги сочувствующе смотрели на лекаря, его ждала неминуемая гибель. Кушающая вволю царица растолстеет окончательно, какие тут могут помочь средства? Но во дворце каждый за себя, потому долго не жалели бедолагу-лекаря, бросились выполнять распоряжение царицы Кийе.

* * *

Пока Кийе рожала и немного приходила в себя, в Фивах умерла царица-мать Тийе.

Нефертити отправилась в Большой дворец. То-Мери, как всегда, при ней, напряженная, готовая к любым неприятностям. Сама царица, напротив, спокойна и величава.

Она ни взглядом, ни словом не попеняла фараону на свое положение, была приветлива и холодна.

– Надеюсь, пер-аа позволит мне с детьми съездить на погребение царицы?

У Эхнатона с утра отвратительное настроение, сильно болел правый бок, во время приступа в предыдущий день он прикусил язык, до сих пор кровило, во рту мерзкий привкус крови и еще чего-то… Фараон понимал, что хотя бы Нефертити стоит съездить на погребение царицы-матери, если уж он сам не может, но почему-то уперся:

– Только с младшими.

Нефертити спорить не стала, все равно Анхесенпаатон не поедет, а Меритатон неважно себя чувствует.

Поблагодарив, Нефертити поспешила удалиться. Общаться с мужем оказалось не слишком приятно. Под его глазами повисли огромные мешки, уродовавшие и без того не слишком красивые черты, кожа землистого цвета, видно, редко бывает в саду, уголки губ опустились вниз окончательно… И без того большой живот стал очень заметным, словно это не Кийе, а он выносил дочь, зад раздался, а кисти рук похудели, и пальцы окончательно стали похожи на паучьи лапки.

Но Нефертити больше ужаснуло другое: глаза пер-аа, которые она так любила, были совсем безжизненными, не поймешь, чего в них больше – привычного презрения или боли. Неужели ему так плохо из-за рождения очередной дочери?! Или болезнь все сильнее дает себя знать? Было еще что-то, чего она не могла уловить и что сильно беспокоило.

Нефертити шла по Большому дворцу привычными переходами и пыталась понять это неуловимое. Эхнатон ни словом не обмолвился о ней самой, не поинтересовался, как живет жена с дочерьми, словно выбросил из своей жизни окончательно. И вдруг ее словно обожгло понимание: Эхнатон почти не переводил взгляд! Он и обычно-то не слишком вращал глазами, а теперь они словно застыли. Почему?

Резко остановившись, Нефертити обернулась к Эйе, спешившему сзади. Царедворец приблизился к царице по ее знаку.

– Пер-аа стал плохо видеть?

– Да.

– Давно?

– В последние месяцы…

– Его… травят?

– Нет, царица, это болезнь.

– Он… он ослепнет совсем?!

Эйе только наклонил голову, кивая. Нефертити обуял ужас. Слепой фараон станет игрушкой в руках кого угодно, а наследника или соправителя у него нет! Вдруг пришло понимание, что именно об этом писала царица-мать в последнем к ней письме. Тийе сообщала, что нашла и соправителя, и наследника для своего сына. Тогда Нефертити удивилась: к чему кого-то искать, если Эхнатон еще молод и у него должен родиться сын?

Царица поняла, что все вопросы решатся только в Фивах, а потому решила отправиться туда раньше похорон и немного пожить на воле. Этому были очень рады То-Мери и малышки, возможность уехать куда-то пришлась им по душе.

А тогда, выйдя из тронного зала, Нефертити вдруг внимательно посмотрела на рослого раба-нубийца, стоявшего на страже покоя своего господина. Почему она никогда не обращала внимания на этих огромных воинов личной охраны фараона? Белое схенти, подвязанное поясом с позолотой, позолоченное же ожерелье, бронзовые щитки на суставах, бело-красный щит и черная, обильно умащенная кожа, блестящая в свете факелов, смотрелись вполне эффектно.

Охранник замер, не понимая, чего это царица уставилась на него. Этот воин служил недавно, уже после переезда Нефертити в малый дворец, потому относился к ней с некоторым пренебрежением, но все же перед ним стояла правительница, притом очень и очень красивая. А Нефертити неожиданно для себя… подмигнула воину и поспешила дальше, оставив того переваривать увиденное. Разноцветные ленты, прикрепленные к высокой синей короне, развевались от быстрого шага царицы.

* * *

Корабль осторожно повернул в канал, ведущий к пристани Малькатты. Нефертити не была в Фивах восемь лет и теперь с волнением смотрела на появившиеся вдали высокие стены храмов и дворцов. Вот она, Малькатта, где Неф родилась и выросла. Закрыв глаза, царица живо представила себе Храм Миллионов лет, их собственный дом, где так часто изводила своими расспросами Тиу, выбеленные стены здания, где они учились писать… Интересно, жив ли Несеб и чем занимается? А старая сикомора в саду, под которой играли в детстве?

Царицу встречала Мутноджемет. Она уже в очередной раз родила и в очередной раз похоронила своего малыша. Конечно, на лице тени от пережитого, но женщина старалась не подавать вида, как ей тяжело.

– Неф, ты поселишься во дворце или у нас в старом доме?

Нефертити глазами показала на свиту, сопровождавшую ее в Фивы. Трое девочек, с каждой из которых кормилица и еще рабыня, кроме того, То-Мери, ее собственные рабыни, три придворные дамы со своими служанками, два писца, все же Нефертити пока Главная царица, и еще масса вроде чем-то занятых людей… Мутноджемет кивнула:

– Я так и подумала. Твои покои в Малькатте готовы, для детей все тоже готово, а о дамах позаботятся их слуги. В свой дом мы сходим одни.

В Фивах Нефертити сразу почувствовала напряженность в отношениях с придворными умершей царицы и сначала не могла понять, в чем дело. Потом осознала: ее воспринимали как супругу фараона, лишившего Фивы былого могущества, что не могло не сказаться. Правда, придворные быстро вспомнили, что супруга-то опальная, это смягчило напряжение. Но Нефертити совсем не хотела, чтобы ее жалели как брошенную и забытую, сама себя она такой не считала! И сочувствие ей не нужно!

Вообще-то Нефертити отдыхала душой, постаравшись выбросить из головы все неприятности, постигшие ее в Ахетатоне. Убедившись, что дети устроены, царица приняла ванну, оделась и кивнула То-Мери:

– Со мной только ты и небольшая охрана.

То-Мери никогда не бывала в Фивах, она стала служить Нефертити, когда та переехала в Ахетатон, а потому не могла помочь царице в поисках того или иного места. Но Нефертити помощь и не понадобилась, все же десять лет не пятьдесят, а Фивы изменились мало, разве что во многих местах, даже во дворце, было видно запустение.

Но Нефертити вернулась в детство, в то счастливое время, из которого каждый норовит поскорее вырасти, а потом об этом страшно жалеет. Любой взрослый завидует детским заботам, но в то время любая мелочь кажется столь весомой, что ложится невыносимым гнетом. Вырастая, человек вспоминает эти мелочи с улыбкой, кажется, что лучшего времени у него и не было.

А уж если, как у Нефертити, детство и юность окрашены радостью первой и сильной любви…

Нефертити уверенно отправилась во дворец. Широкий вход вел в самый большой зал. С внутренним трепетом царица шагнула под его своды. Вот ее любимые рыбки на полу, а вон уточка, что до сих пор учит плавать свой выводок. И охотники в камышах… и птицы на потолке… Нефертити вспомнила, как их с Бакетамон застал в этом зале фараон. Тогда она почему-то не испугалась, стояла и смотрела, борясь с желанием подойти и просто взять пер-аа за руку! И он даже не хмурился, тоже смотрел задумчиво. Неужели догадывался, что она когда-нибудь станет женой его сына?

Нефертити пригляделась, изменения все же нашлись. Охотника, приготовившегося стрелять в уточку или ее малышей, кто-то явно пытался соскоблить со стены, фигура с луком и стрелами в руках была основательно поцарапана. Нефертити даже восхитилась: нашелся смельчак, который сделал то, о чем мечтала сама маленькая Неф! Это сильно подняло царице настроение, словно вдруг обнаружила, что за нее отомстили.

А вон там была комната самой Бакетамон… В комнате царевны Нефертити долго стояла, размышляя. Подружка умерла, оставив сына Тутанхатона. Тийе дала слово воспитать мальчика и честно это обещание выполняла. Слабенький малыш подрос и стал вполне крепким мальчиком. Куда он денется теперь? Наверное, заберет Мутноджемет, все же она была царице-матери ближе всех в последнее время. Но, глядя на малыша, Нефертити почувствовала, как защемило сердце – ну почему он не ее сын?! Появилась мысль: а не взять ли Тутанхатона с собой? Может, этот мальчик сгладит их с пер-аа разлад? А если у Кийе тоже родится сын, ведь она еще молода? Ну и что, Тутанхатон будет жить с самой Нефертити!

Вздохнув, царица отправилась дальше.

А на этот трон она впервые села как Владычица Обеих Земель рядом с Эхнатоном… Нет, он тогда еще был Аменхотепом. Нефертити помнила, как сердце зашлось от страха что-то сделать не так, но муж легко коснулся ее руки, прошептав: «Ничего не бойся, я рядом». И это было счастьем, она была женой любимого человека, тоже любившего ее.

Как все изменилось! Тогда казалось, что дворец в Малькатте действительно будет стоять миллион лет и сами Фивы будут столицей столько же. Незыблемыми казались устои, нетленным – прах фараонов, вечной – вера и красота жизни. Но Аменхотеп стал Эхнатоном, столица переместилась в Ахетатон, а теперь вот Нефертити больше не нужна мужу, и любит ли она его, тоже непонятно… Ничто не вечно в этом мире. Разве только само солнце – Атон, в этом Эхнатон прав. Солнечный диск сиял над Кемет и тысячу, и две тысячи лет назад точно так же, как сияет сейчас.

Блуждающей по опустевшим дворцовым покоям ее нашла Мутноджемет.

– Пойдем лучше в наш старый дом. Там многое сохранилось.

До конца дня они ходили по комнатам их небольшого дворца, сидели под старой сикоморой, вспоминали, спорили, смеялись…

– Мутноджемет, а ведь мы были счастливы, когда жили здесь! Это просто потому, что детство, или что-то изменилось?

– Изменились мы сами. Были беззаботными девочками, для которых главное – не проспать на занятия, а стали взрослыми женщинами. Я иногда думаю, что у Тиу хватало таких же, как у нас нынешних, забот, в чем-то их было даже больше. Но она никогда не жаловалась.

– Я тоже не жалуюсь.

– Да уж, забот у тебя куда больше, чем у Тиу, а жалоб не услышишь. – Осторожно оглянувшись, Мутноджемет вдруг поинтересовалась: – Неф, как ты думаешь, Ахетатон – это надолго?

Нефертити даже изумилась:

– А как же? Построен огромный город, как он может быть ненадолго?

Мутноджемет вздохнула:

– У пер-аа нет наследника. Что будет, если… И блеск Фив уже померк. Ты не хочешь остаться жить здесь?

Нефертити совсем растерялась от такого вопроса. Она никогда не думала, что может жить отдельно от мужа.

Вечером Нефертити долго не могла заснуть, то вспоминая счастливые детство и юность, то размышляя над предложением Мутноджемет остаться в Фивах. А что, если и правда? Эхнатон явно не будет против. Пусть себе правит в Ахетатоне вместе с этой Кийе.

Чем больше размышляла, тем больше ей нравилась эта мысль. Если еще и Мутноджемет останется в Фивах, то они быстро наладят здесь жизнь, привлекут новых скульпторов, архитекторов, приведут в порядок все, что постепенно запустело. Она многое сделает, как в Ахетатоне… В Фивах будет второй двор, сюда стечется много народа… Нефертити уже мысленно видела расчищенные пруды, восстановленные пристани, насаженные сады.

Где возьмет деньги, вопрос не задавала, у нее свои земли и деревни, виноградники и даже рудники, кроме того, помогут жрецы, в их интересах снова привлечь в Фивы богатых жителей.

Засыпая, она думала о том, что жизнь налаживается.

Возможно, Нефертити и осталась бы в Фивах, но случилось несколько событий, заставивших вернуться обратно.

Не нужно было даже оглядываться, чтобы понять, кто это спешит в ее покои. Конечно, Мутноджемет, только у сестрицы такой шаг – одновременно быстрый и твердый. Раньше с Мутноджемет повсюду были две карлицы, те бедняги едва поспевали за своей госпожой.

– Ты послушай, что за распоряжение пришло от твоего драгоценного муженька! Он совсем свихнулся?!

– Ой-ой, – ужаснулась Нефертити, если кто-то передаст Эхнатону о словах Мутно, то даже я не спасу сестричку. – Ты не могла бы говорить чуть тише. Не стоит ругать пер-аа в полный голос.

– Почитай! – Мутноджемет бросила на колени Нефертити распечатанный свиток.

Краем глаза царица заметила, что вскрыта царская печать. Подняла глаза:

– Кому это прислано?

– От твоего супруга, которого нельзя ругать вслух! – ехидно сообщила сестра.

– Это я вижу. Я спросила, кому письмо.

– Чади! Почитай!

Хотелось спросить, почему чади царицы Тийе дает читать письма фараона Мутноджемет, но, не в силах больше пререкаться, Нефертити все же пробежала глазами текст. И обомлела. Появилось желание вслед за сестрой закричать, что Эхнатон совсем свихнулся!

Фараон повелевал… уничтожить все упоминания о прежних богах, прежде всего Амоне, стерев все надписи, где они названы! В том числе в гробницах!

Почему-то сразу пришла на ум только что запечатанная гробница Тийе, как же с ней? Там много такого, ведь начали строить гробницу еще при жизни Аменхотепа III.

Перечитала еще раз и еще раз ужаснулась. Изменить следовало даже имена! А как же имя его собственного отца? Мутноджемет кивнула в ответ на невысказанный вопрос:

– Чади сказал, что и имя пер-аа Аменхотепа нужно изменить на Небмаатра.

Нефертити схватилась за голову. Возвращаться в Ахетатон расхотелось совсем. Как она посмотрит в глаза мужа, зная, что тот кощунственно отнесся к памяти собственного отца?! Хотя Эхнатон теперь считал своим отцом Атона, а остальные для него никто. Так, кажется, сказал пер-аа?

Куда делся тот влюбленный юноша, в глазах которого она так мечтала утонуть? Где ласковый и любящий отец семейства, готовый всех прощать и одаривать? Где его вера в прекрасное, в то, что миром правит любовь? Почему добрый и справедливый правитель, утверждающий, что живет по правде, так быстро превращался в жестокого, ненавидящего всех вокруг? Сердце сжал ужас, как она вернется в Ахетатон и будет жить рядом, хорошо понимая, что завтра может лишиться покоя окончательно?

Несколько дней Нефертити ходила сама не своя и возвращаться явно не торопилась. Но в ее жизнь снова вмешалась любовь…

* * *

Одним из последних желаний умершей царицы Тийе было женить сына Ситамон Семнехкаре на Меритатон. Достойный выбор, мысль очень понравилась Нефертити, она желала дочери счастья. Если честно, то царица обрадовалась не только потому, что нашелся достойный жених для ее дочери, но и потому, что, выйдя замуж за Семнехкаре, Меритатон выбросит из головы идею стать супругой отца. Царица не ревновала мужа к дочери, она его теперь вообще ни к кому не ревновала, зато хорошо понимала, каково это – быть женой постаревшего Эхнатона! И Меритатон такого не желала.

Поэтому с удовольствием согласилась на брак старшей дочери с сыном Ситамон. Странно распоряжается людьми судьба – когда-то Ситамон смеялась над Нефертити, даже презирала девочку, но теперь их дети, возможно, будут мужем и женой. Согласилась бы на это сама Ситамон? Нефертити честно ответила себе: нет! Женить сына на дочери ненавистного брата и презираемой Неф? Ни за что! – сказала бы Ситамон. Но ее давно нет на свете, а Семнехкаре куда больше похож на своего отца фараона Аменхотепа, чем на мать. Нефертити вдруг задумалась, Семнехкаре получается ей братом? Вот уж не подумала бы…

За все время проживания с мужем в Ахетатоне Нефертити ни разу не видела царевича, но этого и не требовалось, достаточно слов царицы Тийе и уверений Мутноджемет, что он весьма похож на Аменхотепа III. Но главным была не внешняя привлекательность будущего мужа царевны, а то, что у него приятный, мягкий нрав. И Хоремхеб тоже отзывался о молодом царевиче весьма лестно. Лучшего мужа и придумать трудно. Решено, она настоит, чтобы пер-аа согласился на такой брак!

Была еще одна подспудная мысль, в которой Нефертити не признавалась сама себе: став мужем Меритатон, Семнехкаре должен стать и соправителем Эхнатона. Это отодвигало прочь ненавистную Кийе. Но царица всячески пыталась убедить сама себя, что заботится только о благополучии и счастье старшей дочери.

Царевич Семнехкаре приехал в Фивы уже после похорон Тийе. Его извиняло то, что был в Нубии, кроме того, он присутствовал при последних минутах земной жизни Тийе и успел с той попрощаться.

Нефертити понимала, что ей стоит встретиться с будущим мужем дочери. Желая сразу установить с царевичем доверительные отношения, она назначила встречу в саду, ни к чему будущим родственникам общаться под внимательными взглядами множества завистливых глаз.

Как же Нефертити похвалила себя за такую предусмотрительность уже несколько минут спустя! Ей навстречу шел не просто красивый, а изумительно красивый молодой человек. Царевич младше самой Нефертити лет на десять, почти годился в сыновья, но думать об этом почему-то не хотелось. С первого взгляда на Семнехкаре царица почувствовала… зависть к собственной дочери! Нежный овал лица, большие глаза, четко очерченные чувственные губы, прекрасная стать здорового молодого тела… Даже если он глуп, как самый тупой баран в стаде, царевич все равно хорош!

Нефертити с трудом взяла себя в руки, порадовавшись, что их никто не видит. Она не позволила ему произнести положенные слова восхваления, хотя так хотелось слушать этот приятный мягкий голос! Указала на место напротив себя, приглашая сесть.

Разговор шел обо всем и ни о чем: о погребении царицы Тийе, о жаре, мешающей чувствовать себя легко, об Ахетатоне, в котором царевичу нужно побывать как можно скорее, потому что там много прекрасных построек, наконец, о Меритатон. Нефертити стоило большого труда произнести главное: предложение руки своей дочери. Семнехкаре кивнул:

– Я согласен. Надеюсь стать хорошим мужем твоей дочери, царица.

У Нефертити возмущенно забилось в висках, еще бы, став мужем старшей дочери Эхнатона, он получал надежду стать и следующим фараоном! Но если честно, то куда больше возмущало его поспешное согласие, внутри росла нелепая ревность: он рад стать мужем другой, и не важно, что это ее собственная дочь!

– Если царевна столь прекрасна, как ее мать, то лучшей жены и желать трудно.

Наверняка это была простая лесть, но как же хотелось принять ее за настоящее восхищение! И румянец, покрывший нежные щеки Семнехкаре, ему шел. О причине, вызвавшей румянец, Нефертити старалась не думать, ее собственные глаза блестели ярче звезд.

Неизвестно, куда завел бы разговор, вернее, те чувства, которые испытывала сама царица, но на дорожке, ведущей к пруду, появилась неугомонная Мутноджемет. Красавицу не смущало, что ее не ждали, сестре позволительно то, что не дозволено другим придворным.

– Тебе понравился царевич Семнехкаре? Правда, красивый и умный мальчик?

Нефертити заставила себя улыбнуться:

– Красоту царевича и его вежливость я оценить успела, а вот его ум – нет, ты не позволила.

– Еще будет время! – махнула рукой Мутноджемет. – Пойдем, нас ждут. Царевич теперь будет все время рядом с тобой, – Мутноджемет подмигнула Семнехкаре, – мать будущей жены нужно обхаживать не меньше, чем саму невесту.

Нефертити была и раздосадована, и рада одновременно, когда сестра прервала их разговор, еще немного, и она сама начала бы краснеть, как Семнехкаре. Кивая царевичу в знак своего расположения и разводя руками, мол, вынуждена подчиниться напору Мутноджемет, она с ужасом думала, как бы это нелепо выглядело – красная как вареный рак царица рядом с юным царевичем, женихом ее собственной дочери! Нет, она сократит встречи со Семнехкаре до минимума, только в присутствии огромного числа придворных, и никаких разговоров наедине!

Пока они были одни, Мутноджемет разглагольствовала:

– Хорош, правда, хорош? Даже жалко, что такой красавчик достанется твоей Меритатон! Она у вас сонная. Сама бы так и проглотила! Неф, ну почему в наши времена рядом не было таких красавчиков? И почему у нас мужья…

Нефертити стало смешно, она хлопнула сестру по руке:

– Прекрати! Он нам в сыновья годится!

Та пожала плечами:

– Ну и что? Я вон тоже гожусь Хоремхебу в дочери, это кого-то волнует? Но как он на тебя смотрел…

– Как? – испугалась царица.

– Неф, ты красивая женщина, не забывай об этом.

– Ты с ума сошла, это будущий муж моей дочери!

– Вот это и жаль…

Семидесятидневный траур по умершей царице Тийе уже закончился, можно бы и возвращаться в Ахетатон, но Нефертити не спешила. Причин нашлось несколько.

В Ахетатоне по-прежнему соправительницей была ненавистная Кийе. Там жил Эхнатон. Осознав, что совершенно не желает видеть мужа, царица ужаснулась. Конечно, она много натерпелась от него за последние годы, но перед тем было столько счастливых лет…

А еще… но об этой причине Нефертити старалась не думать вообще.

Она взяла с собой в Фивы детей – трех младших девочек. В Ахетатоне остались только две старшие. Почему-то сейчас Нефертити радовалась, что Меритатон не приехала. Малышам путешествие доставило огромное удовольствие. Кроме того, теперь при ней постоянно был Тутанхатон. То, что мальчик будет жить у Нефертити, решилось как-то само собой, Мутноджемет возражать не стала, видно, понимая, что сестре уж очень тошно.

Когда приехал Семнехкаре, Тутанхатон прилип к нему, не отходя ни на шаг. Они сразу подружились, невзирая на возраст, царевич учил племянника стрелять из лука, катал на колеснице, даже взял с собой на охоту.

Поэтому не встречаться с будущим мужем своей дочери у Нефертити никак не получалось, Семнехкаре ежедневно бывал у них во дворце, и его голос то и дело слышался вперемежку с восторженными воплями сына Бакетамон.

У Нефертити внутри росла паника: слышать царевича, видеть его красивое лицо, знать, что он рядом, и быть спокойной никак не получалось, тем более сам Семнехкаре всячески старался то попасть на глаза царице, то вообще остаться с ней наедине. Это могло сойти за простое желание понравиться матери своей будущей супруги, если бы не взгляды, которые кидал царевич на Нефертити!

Заметно, что Семнехкаре воспитывался у Хоремхеба. Бравый вояка мало внимания уделял дворцовому этикету и всяким приятным вещам. Это сказывалось, мальчик не слишком приучен к лести и правилам поведения в обществе женщин.

Нефертити не могла понять, хорошо это или плохо. Неиспорченный красивый молодой человек был интересен, но он станет легкой добычей придворных дам и наделает много ошибок. Услышав такое рассуждение, Мутноджемет расхохоталась:

– Нефертити, так возьми его под свою опеку! Кому, как не тебе, позаботиться, чтобы муж твоей дочери не наделал глупостей?

Нефертити изумленно уставилась на сестру:

– Сама Меритатон и позаботится.

– Глупости! Меритатон не той породы!

– Какой еще породы?

Мутноджемет взяла сестру под руку, чуть провела в сторону по дорожке сада, внушая:

– Ты взрослая и опытная, научи Семнехкаре вести себя с придворными так, чтобы никто не посмел над ним смеяться. Кроме того, ты должна научить его править.

– Кто тебе сказал, что пер-аа сделает его своим соправителем?

– А ты на что?! Посмотри, лучшего соправителя не найти: послушен, хорош собой, ласков… А?

Мутноджемет долго соблазняла царицу выгодой такого варианта развития событий. Через некоторое время Нефертити поверила, что действительно лучше и быть не может. Она убедит пер-аа, что Семнехкаре должен жениться на Меритатон, такова была воля его матери царицы Тийе, а также что царевича необходимо сделать соправителем, чтобы он смог взять часть забот на себя, во всяком случае, тех, что связаны с выездом за пределы Ахетатона. Все получалось так логично и красиво, что царица обрадовалась. В глубине души Нефертити понимала, что есть еще одна причина – ей самой очень хотелось почаще видеть красивого царевича. Но уж об этом она старалась даже не думать.

А Мутноджемет, убедившись, что ее задумка сработала, довольно хмыкнула: ну, Эхнатон, теперь берегись! Главное – найти противному уроду хорошую замену. Нефертити явно понравился молодой царевич, теперь дело за малым. Она так и сказала самому Семнехкаре:

– Я все сделала, что смогла. Теперь твоя очередь.

Царевич густо покраснел.

– Да не красней ты! Влюблен, так действуй! У царицы муки одиночества, пользуйся минутой.

Осторожно выскользнув из комнаты, Нефертити снова отправилась в Большой дворец, почему-то очень захотелось еще раз ощутить себя маленькой девочкой. Здесь за ней никто особо не следил, разве что верная То-Мери, но та делала все незаметно, не мешая хозяйке наслаждаться свободой.

На Фивы уже опустился вечер, огни во дворце почти не горели, только кое-где зажжены разноцветные светильники из алебастра, придавая помещениям самый причудливый вид. Но Нефертити не было нужды ярко освещать дворец, она и так помнила каждый коридор и смогла бы пройти с закрытыми глазами…

В малом тронном зале кто-то был. Ей стало страшно, а через мгновение царица в панике едва не бросилась прочь, но вовсе не из-за испуга – у второй колонны, разглядывая изображение на стене, стоял… Семнехкаре! Услышав легкие шаги, царевич оглянулся и тоже замер. Теперь бежать глупо. Они стояли, разделенные несколькими шагами, и молчали…

Первой нарушила тишину Нефертити, она попыталась изобразить удивление:

– Что ты тут делаешь один?

Царевич словно проснулся, радостно рассмеявшись:

– Я здесь часто бываю с детства. Здесь есть забавная уточка с утятами, пойдем, покажу!

Нефертити послушно вложила пальцы в его руку, отметив силу и ласку мужской ладони одновременно. Стало ясно, что эта рука никогда ее не отпустит. Сердце билось так, что стук, казалось, слышен на весь тронный зал. Она знала, о какой уточке идет речь.

Действительно, Семнехкаре показал ей те самые желтые комочки, спешащие за матерью. Царица тихо рассмеялась, кивнув на поцарапанного охотника:

– Твоя работа?

Семнехкаре чуть смутился, словно она застала его за порчей рисунка, опустил голову.

– Знаешь, я в детстве тоже мечтала выколоть ему глаза, чтобы не смог попасть!

Теперь рассмеялись уже оба, и стало так хорошо и покойно, как было когда-то рядом с Эхнатоном.

Ближайший светильник довольно далеко и почти не освещал уточку и охотника, но оба знали, что они там. Нефертити даже не поняла, как получилось, что Семнехкаре притянул ее к себе, она запрокинула голову, и большая синяя корона упала, освободив волосы. Роскошная грива почти укутала всю спину женщины. Царевич обомлел:

– У тебя такие волосы…

– А ты думал, я лысая? – улыбнулась Нефертити.

Дальше происходило то, что было категорически невозможно, он зарылся лицом в эти вкусно пахнущие волосы, потом нашел ее пухлые, истосковавшиеся по поцелуям губы, потом его губы скользнули ниже на красивую шею, потом еще ниже… От губ не отставали и руки…

Снова видеть чьи-то влюбленные глаза, слышать взволнованный голос, понимать, что это из-за тебя, понимать, что тебе не просто поклоняются как царице и красивой женщине, а любят и желают… После больше чем года откровенного пренебрежения мужа Нефертити снова накрыла волна любви и обожания. Это всколыхнуло такие чувства, которых она сначала попросту испугалась.

Даже если бы Семнехкаре был некрасив или глуп, он разбудил Нефертити. Но царевич красив и умен. Умен не умом государственного мужа или философа, а скорее просто умом хорошо воспитанного мальчика. У него не было придворного лоска, который мог оттолкнуть Нефертити, не было откровенного желания власти, зато было восхищение жизнью и ею самой – именно то, чего царицу лишил супруг.

Сказалась ли тоска по прошлому или тоска одиночества, но Нефертити влюбилась! Она понимала все: что в Ахетатоне ее ждет муж (или не ждет?), что Семнехкаре предназначен для дочери, что он моложе… Понимала и ничего не могла с собой поделать. Даже если суждено всего день быть счастливой, этот день принадлежал ей! Как и прекрасный молодой человек. А она ему. И наплевать на все: на царское достоинство, на предательство мужа, на будущую обиду дочери, в которой Неф не сомневалась, она хотела хоть на миг снова быть счастливой и была такой!

Женщина в Нефертити победила все остальные ее ипостаси – царицу, супругу, мать, образец для подражания. В объятиях Семнехкаре она стала богиней, причем богиней любви. И где-то там, у подножия вершины, на которую богиню вознесла любовь, копошились Кийе с ее потугами стать Главной царицей, муж, который предпочел ей другую, все человеческие пороки – зависть, злоба, ненависть… Нефертити снова была свободной, и снова благодаря любви.

Эхнатон всегда твердил, что миром правит любовь. Нефертити всегда с ним соглашалась. И теперь ей было жаль супруга, променявшего такое прекрасное чувство на обыкновенную страсть, а самой себе женщина даже… слегка позавидовала!

То-Мери если и не видела, то все слышала, а потому зорко охраняла влюбленную парочку, пока те не насладились друг дружкой.

Немного придя в себя, Нефертити ужаснулась: как теперь появиться перед той же служанкой?! Где-то в стороне валялась знаменитая синяя корона, калазирис внизу порван, волосы растрепаны… Смущенный Семнехкаре пытался ей помочь, но потом притянул ее к себе снова:

– Я знаю другой выход, пойдем, проведу, никто не заметит.

Она усмехнулась:

– Ты забыл, что я родилась и выросла в этом дворце? Я не хуже тебя знаю все выходы.

– Нет, не знаешь!

– Знаю!

– Его сделали после твоего отъезда в Ахетатон. – Семнехкаре властно притянул ее к себе, заглянул в глаза, казавшиеся при тусклом свете алебастрового светильника совсем темными. – И не смей со мной спорить!

И Нефертити с восторгом подчинилась. Она чувствовала, что эти руки не дадут увильнуть, сбежать, но в то же время не обидят, не оскорбят. Сердце царевича билось гулко, прижатая к его груди царица невольно слышала эти толчки, и от этого все сильнее кружилась голова. Видно, и у него тоже…

Семнехкаре действительно провел ее новым переходом почти до самых дверей комнаты, но выходить в коридор не стал, остался в темноте, чтобы не скомпрометировать царицу. И все же на прощание снова приник к ее губам.

– Завтра, как стемнеет, там же…

– Ну уж нет! – возмутилась Нефертити. – Не хватает заниматься любовью на полу тронного зала!

– Ты… – его голос дрогнул, – не хочешь?

Она с трудом сдержала смех, зашептала на ухо:

– Хочу! Ты знаешь, где была комната Бакетамон? Третья, если считать от левого входа. Там все осталось по-прежнему и есть ложе. Там…

– Да!

– Иди, – махнула она рукой. – Иди, иначе мы не расстанемся до утра.

– Я согласен до утра.

– Иди!

То-Мери уже была на месте и сделала вид, что попросту не заметила отсутствия хозяйки и того, что у нее не в порядке одежда.

– Ну и что ты прикидываешься, что ничего не знаешь?!

– Ваше величество, ванна готова.

– То-Мери, ты видела?

– Я ничего не видела, Ваше величество, но рада, что вы рады.

– Ты можешь все рассказать пер-аа… он наградит тебя…

То-Мери обиженно поджала губы:

– Я не заслужила недоверия царицы!

И Нефертити вдруг обняла служанку за плечи:

– Прости, не заслужила! Это я заслужила порицания, но ничего не могу с собой поделать!

– Ваше величество заслужило счастье, а каким оно будет, не важно.

– Важно, То-Мери, очень важно. Это счастье украдкой и на короткое время. Он будущий муж дочери, не стоит об этом забывать. Пойдем, мне пора принять ванну…

Все последующие дни почти до самого отъезда То-Мери покрывала хозяйку, зорко следя, чтобы никто не догадался о ее связи с царевичем. Пусть это счастье ненадолго, но пока оно было, отказываться глупо – так считала служанка. Так, видно, считала и хозяйка.

В Фивах у Нефертити состоялась еще одна встреча, собственно, и определившая ее возвращение в Ахетатон. На встрече настояла… Мутноджемет.

– С тобой хочет поговорить Хоремхеб.

– Зачем я нужна твоему мужу, тем более сейчас, когда почти не имею власти?

– Ты Главная царица.

– Хороша Главная царица, которую и во дворец-то почти не пускают!

Глаза Мутноджемет неожиданно сузились.

– Хотела бы я знать, как поступила бы на твоем месте Хатшепсут?

– Хатшепсут, как ты помнишь, когда ее лишили власти, удалилась и доживала свои дни в одиночестве.

– Ты хочешь так же? Но до своего изгнания Хатшепсут успела многое и трон уступила законному наследнику, а не бегемотихе из гарема! А ты? Только покрасовалась на балконе рядом с мужем?

– С чего ты взяла, что я хочу править? – проворчала Нефертити.

– Нет? Ты мечтаешь, сидя в своем саду, наблюдать, как разваливается огромная страна? О дочерях подумала? Каково им при такой мачехе?

– Мутноджемет, Анхесенпаатон рвется отомстить Кийе за мое унижение.

– Называй все своими именами, сестрица. Твоя дочь мечтает уничтожить эту царицу. И правильно делает! Ты можешь передать мои слова пер-аа, и тогда он велит скормить меня крокодилам, но я все равно скажу то, что думаю. Эхнатон и без того был хорош со своими потугами стать божеством, а уж когда связался с этой бегемотихой, то окончательно забыл, что Кемет не кончается за пограничными камнями Ахетатона! Поговори с Хоремхебом, он многое тебе скажет, чего ты не видишь в своем саду… Да еще и проливая слезы по неудачной любви!

В другое время Нефертити обязательно огрызнулась бы, услышав про любовь, но сейчас почему-то больше задумалась о словах сестры, что Кемет – это не только Ахетатон… Если уж сестрица озаботилась положением дел, значит, они и правда неважные.

– Очнись наконец, Нефертити, иначе эти двое погубят Кемет окончательно!

Царица встречала Хоремхеба всего несколько раз, тот всегда в войсках. Нефертити подозревала, что и сама Мутноджемет видит мужа не чаще, но не слишком этим опечалена.

Разговор получился длинный и весьма тяжелый.

Даже Мутноджемет не знала, о чем говорил ее муж с царицей, но и она поняла, что все слишком серьезно, если Нефертити даже забыла свое увлечение царевичем Семнехкаре и озаботилась делами Кемет.

– Царица, пер-аа, да будет его имя вечно, знает о положении дел вне Ахетатона?

– Знает, ему докладывают советники.

– Кто, Туту?

Нефертити удивилась: чем Туту хуже других? Но Хоремхеб задал еще один непонятный вопрос:

– Откуда в гареме пер-аа Кийе?

– Она не в гареме, ты отстал от жизни, Хоремхеб, Кийе теперь не просто царица, она соправитель пер-аа!

– Я знаю, – совсем нахмурился военачальник. – Потому и спрашиваю: как она появилась в гареме? Пер-аа знает, откуда она?

– Откуда?

– Кийе хеттка, об этом в Ахетатоне известно?

Нефертити задумалась, потом покачала головой:

– Хоремхеб, я была рядом с пер-аа много лет и хорошо знаю, что повлиять на его решения почти невозможно, даже Главной царице. Кийе, даже если она хеттка, ничего не сможет сделать против его воли.

– Ты в этом уверена? Она соправитель, какие дела идут через нее?

– Почему тебя так заботит Кийе?

– Прочитай. – Хоремхеб протянул царице два папируса.

Пока она читала, все больше мрачнея, военачальник молча наблюдал. Наконец царица подняла на него глаза:

– Что сейчас творится в Тунипе и Симиру?

– Их больше нет, царица.

Нефертити долго молчала, глядя вдаль, Хоремхеб ждал. Вдруг она потребовала:

– Позови ко мне Рибадди!

– Он ждет, госпожа.

Рослый военачальник пал ниц перед царицей, Нефертити махнула рукой:

– Встань и расскажи все честно. Только не лги и никого не обвиняй зря!

Бывший правитель Библа рассказал, как погибли города, не дождавшись помощи от Кемет, как всех обманул предатель Азиру, которому покровительствует пер-аа, что постепенно одна за другой области отходят хеттам, и если не принять мер, то… Но ни одно послание ни из Тунипа, ни из Симиру, ни из Библа до пер-аа, похоже, не доходит, зато Азиру переписывается с фараоном постоянно и постоянно лжет ему. Никто не верит, что пер-аа может собственными руками отдавать подвластные города хеттам, даже если он ненавидит воевать. Неужели пер-аа обманывают его визири?

В Ахетатоне враги, они вокруг пер-аа, и неизвестно, что будет с Кемет, если их не остановить! Отпустив Рибадди и Хоремхеба, Нефертити долго сидела в раздумье.

Три дня Нефертити никого, кроме Хоремхеба, не желала видеть. Даже своих детей и сестру, даже Семнехкаре. Мутноджемет не удалось добиться от мужа, что же такое он наговорил царице. Военачальник только пожал плечами:

– Правду.

– О чем?

– Обо всем.

Наконец царица отдала два распоряжения: срочно готовиться к возвращению в Ахетатон и позвать к ней царевича Семнехкаре.

То-Мери очень не нравилось то, что происходило с хозяйкой, но кто ее спрашивал? Вещи спешно принялись укладывать, а за царевичем отправили слугу.

Семнехкаре, как и остальные, был наслышан о странном поведении царицы, она не приходила на свидания, не желала никого видеть… Что произошло?

Но спросить не удалось. К вошедшему в комнату Семнехкаре повернулась совсем не та Нефертити, которую он жарко обнимал ночами. Это была Царица.

У бедняги сжалось сердце. Совсем не хотелось, чтобы Нефертити превращалась в прекрасную, но властную и надменную правительницу. Сможет ли он любить такую и будет ли она сама любить его?

– Семнехкаре, я хочу, чтобы ты понял сразу: ты станешь мужем Меритатон и соправителем пер-аа, только если будешь во всем слушать меня! Абсолютно во всем!

Тон не терпел ни малейших возражений. Царевич едва сдержался, чтобы не усмехнуться: и в постели с женой тоже? Но царица не позволила как-то отреагировать, махнула рукой:

– Пока останешься здесь, потом вызову в Ахетатон! Иди!

У Семнехкаре заходили желваки на скулах, едва не нагрубил в ответ, но сумел промолчать, молча поклонился и шагнул к двери. И вдруг услышал вслед:

– Семнехкаре…

Нефертити подошла, взяла его руку и поцеловала в ладонь:

– Ты мой друг и, надеюсь, останешься им навсегда.

Поцелуй в ладонь издавна означал именно это – признание другом фараона. Семнехкаре едва не притянул ее к себе, ему мало дружбы, он хотел любви.

Но царица, видимо опасаясь именно этого, быстро сделала шаг назад и тихо добавила:

– Перемены во мне никак не связаны с тобой. Я люблю тебя иначе, чем любила мужа, но не менее сильно. Но я царица, и сейчас меня ждут очень тяжелые дела. В том числе и для того, чтобы ты смог стать соправителем пер-аа. – Она жестом остановила царевича, не дав возразить. – Я должна сама!

Его мучил вопрос, как будет в Ахетатоне, но задавать не пришлось, ответили ее глаза. Мало того, Нефертити все же подошла ближе и, придерживая одной рукой корону, второй обвила его шею и вдруг горячо поцеловала. Но обнять в ответ Семнехкаре толком не успел, снова отстранилась и, отвернувшись, приказала глухим голосом:

– Иди!

Немного погодя к Нефертити все же зашла Мутноджемет и прямо от двери потребовала:

– Неф, ты можешь наконец сказать, что произошло?!

Та чуть улыбнулась:

– Мутноджемет, мы с Эхнатоном любили друг друга. Но он полюбил Кийе, а я… Семнехкаре. Его любовь разрушила нашу семью, что разрушит моя?

– Ты этого испугалась?

– Сядь, – вздохнула царица. – Нет, не испугалась, все гораздо хуже. Пер-аа разрушает не только нашу семью, он разрушает Кемет. Знаешь, – Нефертити стояла, задумчиво глядя в окно, где вечерний ветерок слабо шевелил листьями деревьев, – когда в Ахетатон приезжала Тийе, она многое говорила, но я просто не слышала. И ничего не желала знать за пределами прекрасных садов Ахетатона. Пер-аа тем более. Но Кемет не заканчивается за пограничными камнями столицы.

– Значит, все-таки Хоремхеб… – пробормотала Мутноджемет.

– Да, благодаря твоему мужу я увидела мир не в свете разноцветных фонариков в саду, а при свете дня. И он оказался совсем другим.

– Надеешься объяснить это пер-аа?

– Там будет видно. Если захочет понять – помогу, а если нет…

Мутноджемет тревожно вскинулась:

– Что тогда?!

– Царица Тийе жила в Фивах… – спокойно пожала плечами Нефертити. – Ты сама предлагала мне остаться. Но сначала надо уничтожить его соправителя!

– Знаешь как?

– Да!

– Неф, в Ахетатоне и без Кийе немало тех, кто совсем не захочет перемен.

Глаза царицы вдруг лукаво блеснули:

– Знаю. Но ты забыла, что я женщина. Кроме уничтожения соперницы, я не стану действовать напрямую. Власть царицы не только в царственных указах, но и в умении отдавать их так, чтобы хотелось выполнять. Эхнатон когда-то пожелал, чтобы придворные переехали в Ахетатон, если пожелаю я, они оттуда уедут! Причем будут уверены, что сами этого захотели. – Она с удовольствием рассмеялась. – Власть женщины всегда сильнее власти мужчины, только не все женщины об этом знают и не все умеют пользоваться. Тийе была права – женщине может противостоять только женщина! А у Кийе на это не хватит ума.

Мутноджемет радостно забила в ладоши:

– Наконец-то я вижу перед собой прежнюю сестрицу! Неф, ты ведь мечтала править, как Хатшепсут, помнишь?

– Как Хатшепсут, по-мужски, не хочу. Лучше как Тийе.

– Боюсь, не получится, – вздохнула сестра, – пер-аа у тебя не тот…

Теперь она провожала Нефертити в Ахетатон со спокойным сердцем. Недавно Мутноджемет радовалась, что сестра просто очнулась и перестала оплакивать свою несчастную любовь. Теперь Нефертити уже готова дать бой. Нынешняя царица не только не позволит выгнать себя из дворца, но и сама прогонит кого угодно, если понадобится, даже фараона!

Мутноджемет не подозревала, сколько предстоит вынести Нефертити! А еще она не знала, что это их последняя встреча, следующие роды закончились для Мутноджемет гибелью…

Но рассказанное двумя военачальниками оказалось не последним потрясением для Нефертити в Фивах. Перед самым отплытием к ней подошел жрец Храма Миллионов лет и попросил поговорить. Нефертити не слишком хотелось разговаривать, но она подчинилась. Тот протянул запечатанный царской печатью свиток со словами:

– Это последняя воля царицы Тийе. Я должен отдать его тебе, только если ты приедешь в Фивы и потом решишь вернуться обратно в Ахетатон. И притом сильно изменишься.

– Я изменилась? – пытливо глядя в глаза жреца, спросила царица.

– Да.

– Осуждаешь? – Во взоре уже был вызов.

– Нет, рад.

Ее рука потянулась к печати, чтобы взломать и прочитать.

Сухая жилистая рука остановила:

– Царица просила, чтобы никто не знал о содержании письма.

– Ты знаешь?

Жрец спокойно выдержал взгляд:

– Нет, не знаю.

Царская печать действительно была цела, но что там?..

Нефертити вскрыла письмо уже на борту своего корабля в одиночестве. Странное оно производило впечатление: написано словно детской, не слишком умелой рукой. Вдруг Неф поняла, что царица писала сама, не доверяя даже писцу, а ее пальцы не приучены к кисточке и папирусу.

Но то, что Нефертити прочитала, повергло ее даже не в шок, а в панику! Сначала перехватило дыхание, потом кровь бросилась в голову, а сердце панически затрепетало. Тийе признавалась Нефертити, что та… ее дочь! Ее и фараона Аменхотепа!

Нефертити раз за разом пробегала неровные строчки значков глазами и пыталась вникнуть в их смысл. Она дочь Аменхотепа и Тийе?! Значит, сестра Эхнатона?! Почему-то не сразу пришла мысль о своем праве на трон.

Тийе писала, что доказательства можно увидеть у Эйе, тот знает все.

Оглушенная этим известием Нефертити долго сидела, бездумно глядя перед собой. Стало вдруг понятно многое – и то, что похожа на самого Аменхотепа, и что ни Эйе, ни Тиу никогда не говорили о ее родителях, и внимание пер-аа к маленькой девочке тогда в тронном зале… Но как случилось, что она, дочь фараона и царицы, воспитывалась в семье Эйе?! Тийе писала, что сам Эйе все объяснит.

И вдруг Нефертити поняла, что ничего не станет спрашивать у приемного отца! Эйе и Тиу воспитали ее, как родную дочь, уделяли даже больше внимания, чем собственной Мутноджемет. Они и есть ее родители, и ей не нужно других! Интересно, а Мутноджемет знает? Наверное, нет, сестрица не смогла бы удержаться и проболталась.

И все равно сознание, что теперь она знает тайну своего происхождения, и оно не ниже, чем у Эхнатона, придавало сил и уверенности. Прежде всего в победе над Кийе! Этой ли хеттке тягаться с дочерью фараона Аменхотепа и царицы Тийе?! Вот теперь Нефертити наверняка знала, что будет делать! И делать с женской хитростью и осторожностью.

Из Фив возвращалась совсем другая царица…

* * *

На Ахетатон опустился душный вечер. Смолкли птицы, стихли людские голоса. Дорожки дворцового сада освещало множество разноцветных полупрозрачных алебастровых светильников, образуя круги на траве, на кустах, на кронах деревьев. От этого и сам сад казался разноцветным. Человек, который никогда не бывал здесь днем, вряд ли догадался бы, что вот это голубое пятно в действительности сикомора, а то нежно-розовое – акация…

Откуда-то со стороны доносились звуки вечеринки – это царица Кийе что-то праздновала. Она не сочла нужным соблюдать семьдесят дней времени плача по царице-матери Тийе, и никто не возразил…

Эхнатон сидел, бессильно опустив руки на подлокотники кресла и уставившись невидящим взглядом в темноту ночи, раскрашенную фонариками, мрачный, опустошенный… Таким одиноким он не чувствовал себя никогда. Даже находясь в детстве вдали от Фив, знал, что в Малькатте его ждет мать, получал от нее послания.

Теперь матери больше не было. Может, Нефертити права и ему следовало съездить на погребение Тийе? Но как фараон мог нарушить собственную клятву не покидать пределы Ахетатона?!

Почему после визита в Ахетатон мать больше не писала ему лично, только официально и по делу? А Неф писала? Кажется, да. Он усмехнулся: женщина с женщиной всегда найдут общий язык, тем более Тийе всегда любила молодую царицу.

Мысли перекинулись на опальную супругу. Смогла бы Нефертити править так, как правила Тийе? Где ей! Неф ласковая, нежная, заботливая мать и жена, купавшаяся в любви и обожании и щедро дарившая их сама, но не больше. В детстве она мечтала стать похожей на царицу-фараона Хатшепсут, а кем стала? Матерью шести дочерей, даже не сумев родить ему сына!

Всколыхнулась обида на Нефертити. Стало казаться, что она его бросила, предала. Прекрасно понимал, что не прав, предал именно он, выгнал, кричал, чтобы убиралась прочь, назвал Кийе соправителем. От этого понимания становилось еще тошней, оправдываясь, человек всегда пытается найти вину у другого. Эхнатон искал ее у Нефертити и не находил.

Зато постепенно приходило сознание, что разрушил что-то очень важное, может, самое важное в своей жизни. Фараон прогнал Нефертити, но вместе с женой из его жизни ушла любовь. Страсть к Кийе не в счет, это другое, да и та прошла, оставив грязный осадок. Эхнатон уже не звал красотку на свое ложе, с трудом терпел рядом на троне, но ей и не нужен больной, полуслепой муж. Кийе получила царскую корону, пусть пока не синюю, была названа соправителем и теперь упивалась поклонением и лестью, слышавшейся со всех сторон.

Эхнатон от лести страдал. Все, что он так ненавидел в Малькатте и чему, казалось, никогда не бывать в Ахетатоне, вдруг расцвело пышным цветом! Придворные на все лады превозносили красоту новой царицы, рассыпались в заверениях в своей преданности. Разве о таком он мечтал, создавая этот город, приближая к себе людей вовсе не богатых, щедро одаривая и возвышая за действительные заслуги? Ожидал только одного – признания его небесного отца Атона.

Временами брала досада: при чем здесь Кийе? Какое она имеет отношение к Атону, строительству самого Ахетатона, к его мечтам и чаяниям? Они все придумали с Нефертити! Но Неф не было рядом, и от этого становилось совсем тоскливо и одиноко…

Фараон все чаще задумывался, почему не получалось так, как хотелось. Сначала было так красиво: они с Нефертити и дочерьми переехали в Ахетатон, мечтая, что в городе и во всей жизни будет царить только любовь. Но что-то шло не так, и вот через шесть лет он оказался в одиночестве, без своей любимой Неф, да и дочери тоже сторонятся…

Уезжая из Фив, Эхнатон мечтал освободиться от множества условностей, бремени бесконечных церемоний, хотел превратиться просто в отца и мужа для своей семьи, хотел свободы для себя… Но ничего подобного не получилось.

Свободы нет, каждый его шаг по-прежнему сопровождает такое множество условностей, что временами это напоминает все те же Фивы. Первые годы фараон выезжал на прогулку, сам держа в руках поводья, а в колеснице рядом с ним стояла ненаглядная Нефертити и маленькая Меритатон. Он часто награждал отличившихся на службе придворных, лично кидая им золотые украшения из окна явлений, это могли видеть и некоторые горожане тоже. Он лично проводил утренние церемонии Встречи Атона в Храме, а Нефертити вечерние Проводы в своем.

Но шло время, и постепенно это надоело, как детям надоедает однообразная игра. Надоело каждый день одинаково размахивать кадилом, произнося один и тот же гимн небесному отцу Атону. Тогда он назначил главным жрецом Мериру, перепоручив ему большую часть обязанностей.

Потом добавилось раздражение от рождения дочерей. Нет, он очень любил всех своих малышек, был рад каждой, но так хотелось сына…

Эхнатон вдруг задумался, что изменилось бы, роди Нефертити сына. Нахлынула волна мечтательности… Он сам воспитывал бы малыша, обучал его всему: сначала ходить, как когда-то учил Анхесенпаатон, потом писать и читать, потом держать лук и охотиться, править колесницей… Сын – не дочь, девочкам надоедало распевать гимн Атону каждый день, они крутились, отвлекались, фальшивили. Куда интересней петь простые песенки и танцевать или играть на лютне. Даже в храме им больше нравилось звенеть систром, чем петь гимн.

Нет, сын наверняка бы воспринял веру всей душой, был верным помощником и продолжателем его дела.

Но сына не было, как, в общем-то, не было и никого другого. Он хотел свободы для себя и получил ее. Он свободен и… никому не нужен! Даже Кийе, которая, получив положение царицы и соправителя, больше не сгорает от страсти на ложе, вернее, всячески избегает на нем оказываться. И Нефертити не нужен, уехала вон в Фивы и пропала.

Фараон принялся вспоминать обиды, растравляя сам себя, как делают дети, когда им одиноко и плохо. Немного погодя ему казалось, что более несчастного и брошенного человека в мире не существует. Полуслепой, уставший от жизни, безо всякой надежды на будущее, Эхнатон тоскливо следил за тем, как гаснут светильники в саду, словно сокращая его собственную жизнь.

И вдруг Эхнатона охватила настоящая паника! Семьдесят дней времени плача по умершей Тийе прошли, а Неф все не возвращалась! Или она вернулась и не приходит во дворец? Нет, кто-нибудь из детей уже появился бы. Хотя кто? Две старшие, Меритатон и Анхесенпаатон, дома, маленькие сами никуда не пойдут, даже Тутанхатон его сторонится.

Фараон чуть поднял руку, прекрасно зная, что верный раб всегда наготове. Так и есть, неслышно возник рядом.

– Царица Нефертити еще не вернулась из Фив?

– Нет, Ваше величество.

– Передай в малый дворец, чтобы сразу пришла, как приедет. Хочу расспросить о погребении царицы-матери и делах в Фивах.

Оправдывался не перед рабом – что на него обращать внимание, говорил скорее для себя. Да, конечно, Нефертити обязана прийти и рассказать о делах в Фивах! От этой мысли стало спокойней. В глубине души Эхнатон понимал, что, как только Нефертити появится, он постарается помириться с женой. Что при этом будет с Кийе, не думалось, фараон старался избегать мыслей с острыми углами, надеясь, что все как-то само собой разрешится…

Но опальная царица не торопилась возвращаться, и Эхнатон переходил от уныния к раздражению или снова впадал в панику.

Нефертити возвращалась в Ахетатон вовсе не ради выгнавшего ее мужа. Об Эхнатоне как о муже думалось меньше всего. Она многое увидела со стороны, что-то додумала и поняла сама и теперь решила действовать так, как считала нужным, даже если это вопреки широким и пустым замыслам супруга. Но чтобы действовать, нужно было заполучить власть, а пока на пути стояла Кийе. Потому мысли Нефертити были не об Эхнатоне, а об удачливой сопернице, вернее, о том, как ее убрать!

Тийе права: противостоять женщине могла только женщина. Раньше было соперничество жен, где Нефертити старалась не давить на мужа и быть порядочной, теперь в борьбу вступала царица, умом несравнимая с соперницей, которая не собиралась жалеть Кийе! В Фивах Нефертити словно постарела и помолодела на несколько лет одновременно. Она переняла мудрость и хитрость Тийе, но почувствовала себя снова молодой из-за любви Семнехкаре. Такую Нефертити не знал никто.

Носилки Главной царицы Нефертити легко поднялись на плечи рослых, мускулистых рабов. Их движения были плавными, а шаг ритмичным. Как же иначе, если рабы несли Божественную!

Нефертити не стала задергивать занавеси, пусть жители Ахетатона видят, что Главная царица по-прежнему стройна и красива, время над ней не властно. Действительно, Нефертити сопровождали толпы любопытных, царицу давно не видели и теперь приветствовали с радостью. Падая ниц, люди выкрикивали пожелания долголетия ее красоте.

Вопреки ожиданиям, царица направилась не в свой дворец или к супругу, а к визирю Туту, ведавшему отношениями с соседними странами.

Туту едва успел опуститься перед Нефертити на колени, столь стремительно та вошла. Бедолага бормотал слова приветствия, гадая, чем вызван неожиданный визит. За содержание малого дворца отвечал не он, к ее виноградникам или управлению земель царедворец никакого отношения тоже не имел, дел за пределами Кемет у царицы не было…

Нефертити не стала слушать его льстивые уверения в преданности, остановила словоизлияния царедворца:

– Встань! Вели принести сюда всю переписку, которую ты вел за последний год!

Брови чиновника чуть приподнялись, выражая удивление, а глаза забегали, он размышлял. Конечно, Нефертити царица, Главная царица, но и только. Она даже не соправитель пер-аа, и Туту не мог для себя решить, стоит ли выполнять столь странное требование. Заметив его сомнения, Нефертити повысила голос:

– Всю переписку, Туту! – И вдруг тихо добавила: – Жить хочешь?

Туту глянул в ее бирюзовые глаза и вдруг понял, что если и правда хочет жить, то будет не просто выполнять любые повеления царицы, но и предугадывать их. Быстро кивнул.

Всего на мгновение в глазах Нефертити мелькнула насмешка, но они тут же стали жесткими, хотя голос при этом был ласков:

– Ты ведь не по своей воле, а по повелению царицы Кийе скрывал от пер-аа письма правителей Тунипа и Симиру? Ты не желал зла Кемет? А потому показывал эти послания царице Кийе, как соправителю… И не твоя вина, что сама царица скрыла их от пер-аа?

Туту, глядя в пронзительные бирюзовые глаза, кивал, обливаясь холодным потом. Ей все известно, откуда-то ей все известно!.. И такая осведомленность Нефертити грозила сановнику смертью. Но думать об этом времени не было, вернее, Нефертити его просто не дала. Откинувшись на спинку кресла, в котором сидела, она усмехнулась:

– Ты сам принесешь письма, или мне позвать Рибадди? Или ты все это скрывал и получал взятки от Азиру?! И заслужил быть погребенным заживо или скормленным крокодилам?

– Нет! Нет! Нет! – Царедворец целовал пол у ног Нефертити, не рискуя хотя бы коснуться ее сандалий, и исступленно выкрикивал отрицание своей вины.

– Тогда расскажи все честно пер-аа. Единственный милостив, он все поймет. Тем более ты выполнял злую волю его соправителя, не подозревая об измене…

– Злую, злую! – с готовностью согласился Туту. Чтобы спасти свою шкуру, он готов был собственноручно скормить крокодилам Кийе!

– Хорошо, пока я не буду звать Риббади. Распорядись принести письма, я хочу их видеть. Все письма, Туту.

Сунувшись за дверь, чтобы отдать приказание, Туту увидел рослых воинов личной охраны царицы, все же Нефертити родилась и выросла в Малькатте и прекрасно понимала, что покои дворца Ахетатона ничуть не безопасней. Но Туту не собирался ничего предпринимать против царицы. Его никогда не подводило внутреннее чутье, а сейчас оно подсказывало, что закончилось время не только Кийе, но и, страшно подумать, самого пер-аа! И отныне страной будет править вот эта красивая, чуть надменная женщина с пронзительным взглядом сине-зеленых глаз. Нефертити могла не волноваться, чиновник ничего не собирался скрывать, письма принесли все.

Нефертити развернула одно из них.

Правитель Тунипа с горечью взывал к Эхнатону:

«Мой повелитель, Тунип, твой слуга, говорит и изрекает: кто мог прежде опустошить Тунип, не боясь опустошения от Великого Тутмоса? Боги и владыки моего господина пребывают в Тунипе. Пусть мой повелитель спросит своих старейшин, если это не так.

И вот теперь мы не принадлежим более нашему повелителю, царю Египта. Если его воины и колесницы придут слишком поздно, царь Египта будет оплакивать то, что содеял Азиру… А ныне Тунип рыдает, и слезы его текут потоком, и у нас больше нет надежды. Ибо мы пишем нашему повелителю фараону, владыке Египта, но в ответ не получаем ничего, ни единого слова…»

Пробегая глазами мольбы о помощи, присланные правителем Тунипа, Нефертити против своей воли с досадой кусала губы. Но сейчас она винила не только Эхнатона, но и себя. Фараон занимался самовозвеличиванием, в то время как к границам все ближе подбирались враги, а где была она сама? Рожала дочерей, а потом устраивала вечеринки в своем дворце? Почему-то Нефертити вообще не думалось о Кийе, словно та перестала существовать. Если нужно, ее уже сегодня могут отравить.

Но как быть дальше?

Царица сидела в раздумье, устремив взгляд поверх папируса, а чиновник в ужасе пытался понять, чем вызвана эта задумчивость и что еще нужно сделать, чтобы убедить царицу в своей лояльности.

Туту чуть кашлянул, Нефертити вздрогнула. Рано думать о будущем, сначала нужно убрать с дороги толстуху.

– Я жду тебя у пер-аа, следуй за мной!

Словно в забывчивости она прихватила тот самый свиток с собой. Чиновник не посмел напомнить, чтоб оставила. Царица хитра, теперь уже одно это письмо способно обеспечить его смерть, значит, он никуда не денется и, чтобы спасти себя, принесет все остальные.

– Да, да, царица, конечно, я поспешу.

Она могла бы просто перейти по мосту, чтобы оказаться в личных покоях фараона, но отправилась по улицам, пусть все видят, что царица следует к своему супругу. Была еще одна причина идти в обход – проходить по балкону, с которого когда-то вместе с Эхнатоном одаривала угодных царедворцев, совсем не хотелось. Зато появление Нефертити в личном дворце заметили тоже все. Помешать ей никто не решился, все же звание Главной царицы за ней сохранялось.

Нефертити прекрасно знала распорядок дня своего супруга и понимала, где его можно найти в такой час. Эхнатон теперь редко проводил большие приемы, но посидеть на троне по-прежнему любил, а потому царица направилась в тронный зал. К чему заводить такой в личном дворце?

Фараон действительно был там, где надеялась найти его Нефертити. Он удивился и заметно обрадовался приходу любимой жены, которую не видел несколько месяцев со дня ее отъезда в Фивы. Эхнатона окружали ближайшие советники, в том числе и Кийе, сидевшая чуть в стороне на своем троне. Такой порядок Эхнатон завел после того, как красотка сильно располнела. Конечно, ее задевала необходимость сидеть в сторонке, но она решила пока потерпеть, кроме того, грела мысль, что для Нефертити в этом зале трона вообще не предусмотрено!

И вдруг та появилась невесть откуда!

Нефертити вошла в зал своей легкой походкой, величественная и прекрасная, гордо неся красивую, увенчанную синей короной головку. Корона очень шла царице, подчеркивая изумительную линию шеи. Массивные серьги, покачивавшиеся в ушах при движении и разбрасывавшие вокруг солнечные зайчики от своих драгоценных камней, отвлекали внимание от несколько великоватых ушей красавицы. А насыщенный синий цвет короны придавал такой же оттенок ее изумительным глазам.

Как всегда красивая, как всегда лучше всех, но перед фараоном и царедворцами стояла совсем другая Нефертити. И это было понятно с первого взгляда. Ее красота словно стала жестче.

Никому невдомек, что теперь Нефертити знала тайну своего рождения и многое из того, о чем не подозревала и на что предпочитала закрывать глаза, живя с мужем в чудо-городе. Постоянные беременности тоже не слишком располагали к серьезным занятиям делами, и необходимости в этом не было. Мутноджемет права: в лучшем случае Нефертити показывалась рядом с мужем на торжественных мероприятиях, а последние два года и вовсе почти не покидала свои покои. Царева жена, хотя ее упоминали или изображали едва ли не чаще самого фараона. Неудивительно, создавать изображения красивой царицы куда приятней, чем ее уродливого мужа.

Но сейчас Нефертити мало интересовали собственные изображения и удивление присутствовавших в зале. Ей нужно успеть выполнить задуманное, пока соперница не пришла в себя.

Эхнатон уже начал приподниматься, чтобы самому подойти к жене и обнять ее – прошло время, и он осознал, насколько соскучился по стройному телу Нефертити, ее маленькой, упругой, несмотря на годы и шестерых дочерей, груди, ее рукам, волосам, глазам, ее чарующему голосу… Какая Кийе может сравниться с этим чудом?! Как жаль, что он обидел Неф, столько времени потеряно!.. Быть может, она простит его и родит еще одного ребенка, даже если это будет седьмая дочь!

Но Нефертити не дала фараону ни подняться, ни что-то сказать. Приветствовав его, царица вдруг спросила:

– Будет ли мне позволено говорить о деле государственной важности?

Тон не допускал возражений, попробовал бы не позволить! Эхнатон, настроенный на примирение с любимой супругой, чуть растерялся:

– Государственной?..

– Да! – Нефертити понимала, что не должна дать фараону увильнуть в сторону, иначе эффект неожиданности пропадет. Краем глаза она заметила, что Кийе приподнимается со своего кресла, видно, собираясь уйти, и сделала останавливающий жест, не поворачивая в ее сторону головы: – Это касается прежде всего царицы Кийе, твоего соправителя, поэтому пусть останется.

Эхнатон послушно повторил жест Нефертити, он уже попал под власть этих глаз и этого голоса. Если царица желает сначала что-то сказать в присутствии Кийе, пусть говорит. Чем скорее скажет, тем скорее они останутся наедине. Фараон так истосковался по Неф!..

Кийе с досадой опустилась на сиденье. Сейчас царицы разительно отличались друг от дружки. Нефертити стояла тонкая, стройная, с гордо вскинутой изумительной красоты головкой на длинной лебединой шее. А Кийе сидела расплывшаяся, бесформенная, с толстыми щеками, потная от жары…

Нефертити сделала знак, и к ней приблизился Туту, услужливо вложив в руку какие-то свитки.

– Ваше величество, у меня в руках письма ваших подданных правителей Тунипа и Симиру, в которых они много месяцев просили у вас помощи, предрекая, что, если ее не будет, города окажутся в руках ваших врагов.

Эхнатон нахмурился: какое дело Нефертити до Тунипа и Симиру? Он хотел слышать из уст жены совсем другое. Но Нефертити говорила слишком напористо, чтобы ее можно было остановить простым жестом, и начинать новую ссору тоже не хотелось. Пришлось слушать.

– Так и произошло. Это все потому, что письма не попали к тебе, пер-аа. – Нефертити перешла на «ты» и сделала небольшой шаг, приближаясь к фараону. – Туту вынужден был отдавать их ей! – Указующий перст красивой руки ткнул в сторону Кийе. Та замерла, пытаясь сообразить, в чем дело, а Нефертити продолжила, повышая голос: – Царица Кийе не просто скрывала от тебя истинное положение дел, она связана с твоими врагами! Воспользовавшись тем, что ты сделал ее соправителем, царица поступала в угоду хеттам! В результате, – Нефертити вынуждена была почти кричать, потому что опомнившаяся Кийе завизжала, как поросенок, над которым занесли нож, – в результате пограничные города захвачены хеттами!

Нефертити преувеличивала, города были захвачены не хеттами, а проклятым Азиру, который ловко лавировал между правителем хеттов Суппилулиуме и Эхнатоном, готовый в любой момент предать любого из них. Но сил и намерения прижать Азиру у Эхнатона не было, потому тот уже склонялся к хеттам. Фараону сейчас это было не важно.

Бледное лицо Эхнатона пошло красными пятнами, больших врагов для Кемет, чем хетты, просто не было, они сродни ненавистным гиксосам, под гнетом которых страна страдала столько лет! Фараон приподнялся со своего места, и тут ему на глаза попался Туту.

– Ты… Это правда?!

Перепуганный сановник уткнулся лицом в пол, мысленно прощаясь с жизнью, но его заслонила собой Нефертити. Подавая свитки фараону, она чуть попеняла:

– Стоит ли обвинять Туту, ведь он не прятал писем, а передавал их царице Кийе. Не его вина, что царица действовала в интересах твоих врагов, Единственный.

– Убью! – взревел Эхнатон.

Кийе захлебнулась визгом. Какие письма?! Какие хетты?! Она понятия не имеет, кто такой Симиру! Но ее уже никто не слушал.

Нефертити снова попеняла мужу:

– Пожалей мать своей дочери, пер-аа. Достаточно просто лишить ее власти, чтобы больше не смогла навредить тебе и Кемет.

– Уведите, – устало махнул рукой Эхнатон. У него участилось дыхание, по прежним годам Нефертити поняла, что сейчас последует приступ. Разобраться со свергнутой соперницей она успеет, а пока фараон не повалился в судорогах, нужно сказать еще кое-что.

– Пер-аа, кроме расследования измены я принесла и хорошие новости. Твой брат царевич Семнехкаре желает взять в жены нашу дочь Меритатон. Она вполне достигла возраста невесты. Этот брак одобрила в конце жизни царица Тийе. Я думаю, ты согласен?

Последнее, что успел прохрипеть Эхнатон сквозь стиснутые спазмом зубы: «Да…» Глаза его закатились, а тело начало содрогаться. Приступы падучей уже были привычны для слуг, и те быстро принялись за дело, разжимая Эхнатону зубы, укладывая, чтобы не разбил голову или не покалечился. Помощь Нефертити здесь не была нужна, она сама приучила слуг делать все быстро и правильно, помочь ничем не могла, а потому повернулась к Кийе, которая тоже едва не билась в истерике на полу, пытаясь вымолить снисхождение у беспамятного мужа.

Поняв, что Эхнатон придет в себя не скоро, та со злостью прошипела Нефертити:

– Это все подстроено!

Нефертити носком сандалии подняла голову поверженной соперницы и усмехнулась, глядя в лицо:

– А ты думала, чтобы получить власть, достаточно залезть в постель к пер-аа и забеременеть от него? Я позабочусь о твоей дочери. Может быть…

Когда Эхнатон чуть успокоился и его отнесли в спальню, саму Кийе увели прочь. Нефертити распорядилась посадить ее в маленькой комнате под замок и не допускать никого до особого распоряжения фараона. Или ее собственного… Слуги выполнили повеление хозяйки дворца, они прекрасно поняли, что хозяйка снова красавица Нефертити.

Глядя вслед несчастной сопернице, Нефертити усмехнулась: глупая, пер-аа можно завладеть, но чтобы его удержать, нужны не такие убогие мозги и еще знание придворных хитростей. Но теперь ее мало заботила Кийе, следовало заняться тем, о чем не додумала, когда читала письма у Туту.

Если честно, главной заботой теперь был… Эхнатон. За те месяцы, что Нефертити не видела мужа, он слишком явно изменился к худшему. И без того не красавец, фараон стал просто неприятен. Этот брызжущий слюной, дергающийся в конвульсиях человек с обвислым животом, женоподобной грудью и неприятным запахом изо рта может повалить ее на ложе и овладеть… Даже думать о таком не хотелось, особенно после близости с юным Семнехкаре. На ее счастье, после приступа фараон долго приходил в себя, отсыпаясь, а потом был настолько слаб, что и мыслить о близости с женой не мог.

Кийе надеялась, что, выйдя из зала, сможет не просто уйти к себе, но и приказать охране схватить Нефертити. Она забыла, что царица сама воспитана в дворцовых покоях, за дверью опальную красавицу ждали дюжие евнухи, готовые скрутить руки за спиной и заткнуть рот, если будет сопротивляться или кричать.

Нефертити коротко приказала:

– В гарем! И поселить в дальних покоях так, чтобы даже мышь не могла проскочить или птица пролететь! Если будет пытаться сбежать или разговаривать с кем-то, убить! Это приказ пер-аа.

Кийе завизжала в ответ:

– Ничего такого пер-аа не говорил! Это ты все придумала!

Она плевалась, пыталась вырваться из крепких рук евнухов, кусалась и царапалась. Нефертити поморщилась с досадой: у Кийе даже не хватило ума прикинуться сломленной и только потом попытаться бежать или пробиться к пер-аа. Вопли толстухи долго разносились по дворцу, все же просто затыкать ей рот не стали, такого приказа не было. Нефертити и тут схитрила, пусть остальные наложницы и придворные слышат и запомнят, что если даже с царицей может случиться вот такое, то уж с ними тем более!

Но времени заниматься глупой Кийе у Нефертити не было. Для начала она отправилась проведать мужа. Тот спал после приступа, и Нефертити надеялась, что спать будет долго.

Царица жестом подозвала к себе лекаря, следившего за здоровьем Эхнатона. Она прекрасно знала честность добродушного старика и то, что фараон мало его слушает, и решила на этом сыграть:

– Пенту, пер-аа, как всегда, мало прислушивался к твоим советам? Поэтому ему так плохо?

Царица сама же подбросила лекарю возможность оправдаться, хотя оправдываться было не в чем. Действительно, как может диктовать свою волю Единственному лекарь, даже самый добросовестный и заслуженный? Но спрос-то всегда с него.

– Да, госпожа, пусть будут долгими твои счастливые дни…

Пенту еще не понял, как теперь прославлять Нефертити, ведь совсем недавно царица Кийе запрещала даже упоминать ее имя во дворце. Похоже, времена переменились, теперь в силе Нефертити, а Кийе исходит криком в гареме. Только ее никто не слушает.

Нефертити совсем не хотелось, чтобы старый Пенту мешал ей, а потому предложила:

– Думаю, ты уже устал, пора и на покой. К большому участку земли, который ты получил от пер-аа, я добавлю еще три виноградника, две деревни с рабами, дом и хорошее содержание ежемесячно. Этого будет достаточно, чтобы встретить старость спокойно?

Конечно, опытный царедворец прекрасно понял, что такое щедрое предложение царицы означает простую отставку, но это было то, о чем он давно мечтал. Жить в собственном доме куда лучше, чем слышать ежедневные угрозы от Кийе за то, что неспособен выдумать средство, позволяющее сохранять стройность, обжираясь вволю.

Отдав нужные распоряжения, Нефертити усмехнулась: как пока все легко разрешается!

За здоровьем Эхнатона отныне будут следить лекари, назначенные ею, следовательно, фараон будет спать столько, сколько понадобится царице, чтобы привести в порядок запущенные им дела.

Нефертити не захотела оставаться в Северном дворце, предпочла вернуться в свой малый за стеной. Там же состоялся ее разговор с Меритатон.

– Меритатон, у тебя достойный будущий муж. Царевич Семнехкаре умен, красив и мягок в общении. Через несколько дней он закончит свои дела и прибудет в Ахетатон. Желаю тебе счастья, тем более пер-аа дал согласие на то, чтобы Семнехкаре стал его соправителем.

Меритатон слушала мать и не могла понять, почему ей не вполне верится таким простым словам. Царевна умна и проницательна, когда ее не мучили приступы отцовской болезни, она соображала быстро и хорошо. Что же не так в материнских словах? Она вроде рада и… не рада замужеству дочери?

И вдруг Меритатон пронзило понимание: мать завидует! Завидует дочери, потому что та молода и скоро станет супругой, в то время как у самой Нефертити в будущем уже ничего хорошего, пер-аа болен и беспомощен, женское счастье царицы оказалось очень коротким! Но дочери некогда жалеть мать, она радовалась за себя.

Еще один разговор, более подробный и серьезный, у нее состоялся с Эйе.

– Почему ты оставила ее в живых? Ведь она разрушила любовь твоего мужа!

Нефертити усмехнулась:

– Когда стоишь близко, то почти ничего не видишь, кроме собственного носа. Я побывала далеко и многое разглядела. Эйе, не любовь прошла, потому что у пер-аа появилась Кийе, а пер-аа пошел к ней, потому что прошла любовь. Когда я носила Макетатон и Анхесенпаатон, у пер-аа даже гарема не было. А потом появился… А Кийе… Она добивалась своего и делала это так, как умела. Но это не важно, теперь я знаю главное, я знаю все!

– Что все? – Эйе – царедворец с многолетним опытом, потому вопрос осторожен и взгляд пытлив. Неф усмехнулась, глаза твердо глянули в его глаза.

– Все, Эйе!

– Царица сказала?

– Не успела, но написала.

– Хочешь спросить?

– Нет! – ответила быстро, резко. – Пусть все останется как есть!

– Что все, Неф?

– У нас с тобой все. В остальном грядут изменения. Соправитель теперь Семнехкаре. Ты должен помочь мальчику не наделать глупостей.

– А ты?

Нефертити чуть вздохнула:

– А меня к мальчику лучше не подпускать. Немного погодя я уеду в Фивы, Эйе. Как только смогу убедиться, что Семнехкаре твердо взял власть.

– А пер-аа?

– Он почти слеп и очень болен. Придется забрать его с собой. Но мешать Семнехкаре и Меритатон я не стану.

– Если пер-аа не пожелает покидать Ахетатон?

Нефертити чуть пожала плечами.

– Будет доживать жизнь здесь один.

Что-то в услышанном насторожило Эйе, но что именно, понять не смог. Царедворец нутром чувствовал, что это не касалось новых знаний Нефертити о ее прошлом, даже не касалось ее как царицы… До конца дня Эйе размышлял и вдруг понял: Нефертити почему-то боится оказаться рядом с царевичем Семнехкаре! Но почему?!

Раб, ездивший в Фивы вместе с царицей по заданию Эйе, низко склонился, готовый рассказать все, что узнал за это время.

– Говори.

Услышанное заставило Эйе задуматься. Образ влюбленной Нефертити как-то не вязался с тем, что он видел только что, но сердце женщины – загадка, а такой, как Нефертити, тем более. Он поморщился: как бы это чувство и правда не помешало новой Нефертити. Царица все понимает сама, потому так осторожна. Одно Эйе знал точно: что бы ни произошло, он всегда будет рядом с дочерью, всегда будет ей помогать. И не важно, что она теперь знает, кто ее отец!

* * *

В мастерскую скульптора Тутмеса примчался гонец с повелением царицы Нефертити прибыть во дворец через два часа.

Весь Ахетатон знал, что царица вернулась из Фив, что пер-аа болен, что предательница Кийе изгнана обратно в гарем под замок и во дворце всем заправляет Нефертити. Самого Тутмеса тоже не удивил такой вызов. Если царица Кийе больше не царица, значит, и Северный дворец ей больше не принадлежит. Из этого следовало, что всюду нужно сбить картуши с именем опальной красавицы и выбить новые. С чьим именем? Конечно, самой Нефертити, все же дворец строился изначально для нее, а не для Кийе!

Тутмес был готов приступить к выполнению такого заказа немедленно и с удовольствием. Он спешил во дворец с волнением. Скульптор прекрасно помнил удивительную красоту царицы и как человек, всю жизнь создающий прекрасное, внутренне трепетал, предвкушая новый восторг. Для него разница между Нефертити и Кийе была особенно заметна. Глаза скульптора, привыкшие к нежным овалам лиц и стройным фигурам египтянок, просто отталкивались от пухлых щек, объемистой груди и широкого зада последней любимой царицы пер-аа. Даже походка Кийе – чуть вразвалочку – была оскорбительна для взгляда скульптора. Тутмес дивился: неужели пер-аа не видел разницы между озаренной внутренним светом красотой Нефертити и хищной, грубоватой, точно у простолюдинки, яркостью Кийе? Наверное, не видел…

Царица принимала в совсем небольшой комнате, где стоял даже не трон, скорее большое кресло. Все демонстрировало скромность и послушание воле Единственного, Нефертити словно подчеркивала, что лишь выполняет его желание и не претендует на власть в Ахетатоне. Конечно, никого не могла обмануть такая покорность, но и противников пока не было, царица сумела никого не обидеть, кроме собственной соперницы.

Вопреки ожиданию Тутмес обнаружил, что приглашен на прием не один, маленький зал едва вмещал прибывших сановников. Их было так много, что, пав ниц перед вошедшей царицей, скульптор едва не стукнулся лбом о пятки стоявшего впереди Туту. Царица быстро прошла к своему месту, окинула взглядом спины склоненных царедворцев и села. Видеть перед собой толстую задницу визиря было не слишком приятно, потому Тутмес обрадовался, когда Нефертити повелела всем встать.

Подняв глаза, скульптор (да и не он один) обомлел. Перед сановниками сидела ДРУГАЯ Нефертити. Это была она и не она одновременно: та же необыкновенно красивая шея, тот же разрез глаз, те же пухлые, изумительной формы губы, даже великоватые уши, оттянутые массивными сережками, те самые… И все равно Нефертити была другой!

Так трогательный котенок превращается во взрослую кошку, а маленький забавный львенок в грозную львицу. Перед собравшимися сидела именно львица, и ни у кого не мелькнула мысль, что ей можно в чем-то не подчиниться! Встречаясь с жестким повелительным взглядом бирюзовых глаз, сановники становились послушными щенками, готовыми лизать не только ноги своей повелительнице, но и в самом деле ее следы на земле!

Дав придворным несколько мгновений, чтобы освоиться со своим новым видом, Нефертити спокойно произнесла:

– Пер-аа назначил соправителя!

Никто не удивился, и одновременно все поразились этой фразе. Вроде понятно: пер-аа болен, ему нужен соправитель, но ожидали-то немного другого. Сановники думали, что Нефертити начнет с унижения своей поверженной соперницы, по крайней мере, вспомнит, что прежняя соправительница пер-аа перед ним страшно провинилась.

Никто не сомневался, чье имя назовет Нефертити. Кому же, как не ей, раскрывшей заговор ненавистной Кийе, стать новым соправителем фараона? Тем неожиданней были следующие слова:

– Им стал… – Нефертити сделала мгновенную паузу, словно призывая к вниманию, хотя и без того никто не рисковал произнести слово даже шепотом, – муж нашей старшей дочери Меритатон царевич Семнехкаре.

В полной тишине царица с усмешкой обвела взглядом обомлевших царедворцев.

– Царевич Семнехкаре сын фараона Аменхотепа и царевны Ситамон. Это достойный выбор пер-аа, продлятся дни его вечно, его и нашей дочери царевны Меритатон.

Словно очнувшись от спячки, придворные разом загалдели, на все лады превознося достоинства царевича Семнехкаре, выкрикивая слова приязни к нему, хотя самого царевича мало кто вообще видел в глаза. Семнехкаре даже в Фивах-то не знали, не то что в Ахетатоне, он вечно с Хоремхебом либо где-то по его поручению. И все же сановники радовались, потому что радоваться было положено. Никто даже не задал вопроса, где это и когда царевич Семнехкаре стал мужем Меритатон. Ненужные вопросы часто бывают очень вредны, иногда они даже укорачивают жизнь.

Нефертити смотрела на эти давно и хорошо знакомые лица в раздумье. Далеко не все они родились в богатых семьях и не все с юности познали ложь придворного этикета, многих Эхнатон буквально вытащил если не из нищеты, то из бедности. Как же быстро люди постигают науку лести! Мелькнула озорная мысль заявить, что сама она не согласна с таким выбором, и посмотреть на вытянувшиеся лица сановников.

Пожалуй, она бы так и сделала, но тут на глаза попался скульптор Тутмес. Он не обсуждал со стоявшим рядом Туту великолепный выбор мужа для царевны и соправителя для пер-аа, Тутмес разглядывал саму Нефертити! Это граничило с неприличием, если не сказать больше. Конечно, она сама разрешила подняться с колен и смотреть на себя, но не разглядывать же!

Вот так же он смотрел тогда, когда пер-аа разозлился. Но после этого скульптор создал ее портрет, который царице очень понравился и который Эхнатон не любил. Нефертити поняла, что скульптор смотрит не на царицу, а на модель своего будущего произведения. Ее губы чуть тронула улыбка, такой взгляд позволителен даже без особого разрешения.

Царица еще раз обвела взглядом собравшихся и вдруг поманила к себе Тутмеса. В зале мгновенно стало тихо. Отдать распоряжения главному скульптору фараона можно и без свидетелей, если Нефертити делает это так демонстративно, значит, желает, чтобы все слышали. Царедворцы обратились в слух, боясь пропустить малейшую интонацию правительницы.

– Тутмес, теперь, когда царица Кийе вернулась в гарем (лучше бы в реку к крокодилам! – добавили глаза), Северный дворец больше ей не принадлежит. Следует сбить все картуши с ее именем и высечь новые. – Нефертити сделала паузу, явно призывая к вниманию, хотя уши царедворцев и без того вытянулись, а в зале стих даже шепот. – Новым именем будет имя Меритатон! Дворец теперь принадлежит царевне!

По залу пронесся вздох:

– Ох!

Никто не ждал, что царица отдаст такое чудо дочери, ведь сам дворец строился для нее и по ее пожеланиям. А Тутмес вдруг понял: она просто не сможет жить в покоях, оскверненных соперницей!

Скульптор склонился перед правительницей:

– Твое повеление будет исполнено немедленно…

Она даже договорить положенные слова поклонения не дала, повысила голос:

– Это не мое повеление, Тутмес, это воля Единственного, будут дни его вечны.

– Конечно, конечно… – зашелестело по залу. Единственный мудр, как всегда… его воля – это воля самого Атона…

Нефертити стало противно, несколько дней назад эти же люди возвеличивали ее соперницу, а теперь готовы выполнять любое ее пожелание. Царица поднялась.

– Я вас больше не задерживаю. Когда пер-аа изъявит желание кого-либо видеть, вас позовут.

Маленькая фигурка, прямая спина, синяя корона… Тутмес почему-то подумал, что эту корону тяжело носить, должна сильно уставать шея. Ему стало жаль лебединую шею царицы, а еще очень сильно захотелось запечатлеть нынешнюю Нефертити и поставить рядом с той, первой, еще юной и трогательной.

Вернувшись домой и коротко пересказав новости обомлевшим помощникам и домочадцам, скульптор отправился в мастерскую, руки сами потянулись к глине – передать впечатление от новой царицы. Тутмес забыл о времени, он закрывал глаза, вспоминая облик Нефертити, и снова брался за материал.

Когда вечером супруга зашла поинтересоваться, собирается ли Тутмес отправляться спать, она даже замерла от изумления:

– Кто это?

Скульптор усмехнулся:

– Царица.

– Нефертити?

– Конечно, сейчас у нас другой нет.

– Неужели она так изменилась? – почему-то шепотом спросила женщина.

– Да, Ийи… И я не знаю, хорошо это или плохо.

Жена долго разглядывала творение рук скульптора, потом чуть сокрушенно покачала головой:

– Сейчас другой быть нельзя.

Тутмес подумал, что она совершенно права. Останься Нефертити мягкой и терпимой, какой была раньше, на троне сейчас сидела бы Кийе, а сама Главная царица уже, пожалуй, и не была бы Главной.

Похожие разговоры и обсуждения велись во всех домах Ахетатона. Вернувшиеся с приема сановники шепотом пересказывали тем, кому доверяли, свои впечатления от новой Нефертити и пытались решить, как теперь себя вести. Хотя что решать? Царица не внесла особых изменений, а уж жизнь Ахетатона и вовсе осталась прежней.

Тутмес был не совсем прав, Нефертити еще не стала такой, какой изобразил ее скульптор. Такой – властной и даже надменной – она будет позже, когда совсем возьмет власть в свои руки. Но гениальный скульптор предвосхитил начавшиеся в царице изменения и создал бюст будущей Нефертити так, как когда-то создал очаровательную скульптурку юной царицы, ни разу не видев таковую. Прозрение художника, не иначе.

Тутанхатон охотился. Затаившись за кустом, он выслеживал львов. В руках мальчика игрушечный лук со стрелами, наконечники которых затуплены во избежание неприятностей. Но такая мелочь не смущала царевича, он увидел львов, целый прайд! Впереди шествовала львица, а за ней, заискивая, спешили самцы.

Мальчик натянул тетиву, не обращая внимания на свистящий шепот своего наставника, покрывшегося потом не столько из-за жары, сколько от ужаса:

– Ваше высочество, что вы делаете?! Ваше высо…

Договорить не успел, тенькнула тетива, и завопил придворный, держась рукой за зад, в который попала стрела.

Все обернулись в сторону бедолаги Джедхора, оказавшегося объектом охоты Тутанхатона, а сам царевич выскочил из кустов с воплем восторга:

– Я попал! Я пронзил этого свирепого льва первой стрелой!

Толстый Джедхор, с вымученной гримасой державшийся за пострадавший зад, не был похож на свирепого льва ни в малейшей степени. Нефертити с трудом удалось сдержать улыбку, но поощрять такое поведение племянника она тоже не собиралась.

– Тутанхатон, отправляйся в свои покои и не смей выходить, пока я не позволю!

Сняв с пальца массивный перстень, Нефертити протянула его бедолаге Джедхору, мысленно отметив, что тот так и не стал тоньше с самых детских лет.

– Надеюсь, Джедхор извинит царевича за его недостойный поступок?

Царедворец пал ниц, принимая подарок. Покосившись на остальных, Нефертити поняла, что ради такого знака ее внимания большинство окружающих были готовы подставить и свои зады.

Тутанхатон, с досадой оглянувшись на взрослую процессию, продолжившую свое движение, со вздохом поплелся в свои покои. С нынешней тетушкой не поспоришь…

А Нефертити вдруг серьезно задумалась о будущем самого Тутанхатона. Пока Кийе ходила беременной, ничего загадывать не стоило, было ясно, что одной из дочерей Нефертити предстоит стать женой будущего сына толстухи. Это тоже немало расстраивало царицу, вдруг сын будет похож на мать или отца? А на кого же ему быть похожим? Тогда будущий супруг одной из ее дочерей грозил быть толстозадым и больным! Но Кийе родила дочь, и это многое решило.

Теперь у Меритатон есть муж, а у Эхнатона – наследник. Семнехкаре прекрасный вариант: молодой царевич красив, умен, мягок в общении и хорошо относился к Меритатон, у которой уже начали проявляться признаки отцовской болезни. Теперь главное, чтобы она успела родить сына. Нефертити очень надеялась, что дочь минет ее собственная беда – отсутствие сыновей.

А сам Семнехкаре, когда станет пер-аа, сможет завести себе гарем. Только одно твердо знала Нефертити – пока она жива, не позволит мужу своей дочери никого, кроме Меритатон, назвать ни Главной царицей, ни соправителем!

Тутанхатон тоже имеет право на трон, но только после Семнехкаре. Мальчик любитель охоты и гонок на колесницах? Нефертити не знала лучшего воспитателя для юного воинственного царевича, чем Хоремхеб. Решено, через несколько лет она отправит Тутанхатона к военачальнику, чтобы воспитал из него такого же достойного человека, каким вырос Семнехкаре. У Хоремхеба с Мутноджемет нет сыновей, да и дочки долго не живут, военачальник будет рад взяться за Тутанхатона.

Сам царевич тоже с удовольствием отправился бы в войска к Хоремхебу, но жизнь распорядилась иначе.

Откуда Нефертити было знать, что настоящие испытания для нее только начинаются? И что маленький тогда Тутанхатон станет не просто фараоном, а одним из самых известных фараонов Египта. Но не потому, что совершит нечто великое, судьба отмеряет ему слишком мало лет для этого, а потому, что через много столетий потомки найдут неразграбленной именно его гробницу и правитель под своим последующим именем – Тутанхамон – будет олицетворением всех фараонов древней таинственной страны на берегах Нила.

– Неф, я так рад, что ты вернулась… Теперь все будет по-прежнему!

– По-прежнему? – Красивая бровь чуть приподнялась, голос тот же – и совсем другой.

Нет, она не рада обещанию вернуть прежнюю жизнь. Эхнатон почти ничего не видел, но попытался определить на слух, что творится с женой. Впервые в жизни он не слышал в ее голосе радости от общения с ним!

– Что может быть по-прежнему?

– Ты вернулась…

– В Ахетатон, и не больше. Ты даже не поинтересовался, как погребли твою мать. Зачем ты приказал уничтожить все упоминания Амона?

– Я не могу слышать имя этого бога! – почти взвизгнул Эхнатон.

– Оно было в имени твоего умершего отца и не единожды упоминалось в гробнице твоей матери. Ты хоть понимаешь, что гробницу пришлось вскрывать, нарушая покой ее тела?

Эхнатон замер, почему-то об этом он не подумал совсем!

– Нужно было остановить!

– Что я могла? Я просто царица, причем изгнанная. У тебя соправитель Кийе.

– Уже нет.

– Ты отменил свое решение? Это где-то записано и объявлено в Ахетатоне и по всей земле?

– Она сидит под замком, – упрямо возразил фараон.

Нефертити начали раздражать его ребячливость и дурацкое упрямство. Она постаралась представить Кийе предательницей, связавшейся с хеттами, не ради того, чтобы соперница доживала жизнь в гареме, имея возможность в любую минуту снова появиться на виду! Мало ли что завтра придет в голову пер-аа? Нет, Кийе должна быть уничтожена раз и навсегда, лучше, если физически. Нефертити готова организовать красотке пышные похороны.

Но добиться твердого решения от мужа так и не удалось, он привычно мямлил и норовил обойти углы. Определенно, пер-аа не из тех, кто берет на себя ответственность хотя бы за что-то, кроме собственных иллюзий! Нефертити вдруг ужаснулась – она думала об Эхнатоне не просто отстраненно, она видела все его недостатки и даже презирала их!

Чтобы не наговорить чего-то неподобающего, о чем позже будет жалеть, царица постаралась уйти. Фараон не противился, ему не нравился настрой супруги, Неф никогда не была такой резкой и требовательной. Мало того, он решил поговорить с Кийе, вызнав про предательство все сам! И даже распорядился привести к себе опальную царицу.

Неизвестно, как повернуло бы, но сделать это не успели, у фараона начался очередной приступ.

На свое счастье, Нефертити недалеко ушла от спальни пер-аа. Услышав распоряжение мужа, Главная царица обомлела. Он что, с ума сошел?! Ему доказывают, что соправитель поддерживает злостных врагов, по вине Кийе (не важно, так это или нет) Кемет теряет города, а фараон собирается давать ей оправдываться?!

Велев лекарю дать пер-аа успокоительного немного больше обычного, Нефертити отправилась в гарем.

Первые дни Кийе рвала и метала, не желая подчиняться и требуя встречи с фараоном. Она прекрасно понимала, что если не добьется этого, то до конца жизни будет сидеть в гареме. Но пер-аа был болен, а всем заправляла теперь Нефертити. Соправителем фараона был назван его зять царевич Семнехкаре. Никто не знал такого, но все прекрасно понимали, что это не без помощи Главной царицы.

Постепенно Кийе успокоилась. Конечно, теперь у нее не было придворных вокруг и прежних возможностей, но жизнь оказалась сытной и ленивой. Зато не было и необходимости изображать страсть, когда вывертывало наизнанку от одной мысли о муже. Правда, после рождения дочери, о которой она и не вспоминала, фараон не настаивал на близости, но даже упоминание о нем было Кийе противно! И как Нефертити могла столько лет спать с этим уродом, да еще и глядеть на него влюбленными глазами? В отсутствии Эхнатона на ложе тоже было свое преимущество.

И вдруг примчался слуга с… требованием привести царицу Кийе к пер-аа! Она вскинулась: а вдруг удастся оправдаться? Робкая надежда тут же переросла в злорадное размышление о том, что сделать с проклятой Нефертити. Уж она не станет сажать соперницу в гарем под замок, нет! Нефертити будет уничтожена самым жестоким способом! Предстояло только придумать каким. Фараон зовет ее к себе? Этим нужно воспользоваться!

Кийе позвала рабыню и начала спешно прихорашиваться. Но сделать ничего не успела, даже глаза толком не накрасила.

В комнатке опальной царицы появилась… бывшая опальная Нефертити! Она не стала приветствовать Кийе, только махнула рукой ее рабыне, чтобы убиралась прочь. Оглядела комнату, усмехнулась и вдруг безо всяких предисловий поставила на столик с косметическими средствами маленький флакончик:

– Все, что я могу для тебя сделать, – похоронить как подобает.

– Что?! – обомлела Кийе.

– Или ты предпочитаешь быть скормленной крокодилами? Обещаю, что в твоей гробнице будут все знаки царицы и достаточное количество всяких побрякушек. В Мире Мертвых тебе будет на что жить.

– Я… не хочу!

– Чего не хочешь? – Бирюзовые глаза царицы смотрели безжалостно. – Не заставляй себя душить или казнить, прими яд, я принесла сильнодействующий.

– Но меня позвал пер-аа… – схватилась за последнюю надежду Кийе.

Нефертити кивнула:

– У него приступ, пока не пришел в себя и не приказал бросить тебя в реку, пей! Это все, что я могу для тебя сделать.

– Нет! – Кийе схватилась за горло, точно яд уже начал свое действие.

Нефертити разозлилась, она уже знала, как поступит, если Кийе откажется: дождавшись, когда Эхнатон придет в себя, обвинит Кийе в попытке отравления фараона при помощи того же яда! Решение Эхнатона поговорить с женой доказывало, что оставлять ее в живых опасно.

Царица пожала плечами и протянула руку к флакону:

– Как хочешь. Я не желала быть жестокой, ты вынуждаешь.

Кийе осознала все мгновенно, выхватила флакон из-под руки Нефертити и спрятала за спину:

– Я… выпью!

Конечно, лучше прикинуться покорной, но как только уйдет эта гадина, она бросится к фараону и все расскажет! Нет, не о том, что Нефертити пришла предлагать ей легкую смерть, скажет, что царица пыталась ее отравить… Лучше даже не ее, а его! Правильно, скажет, что именно этим ядом Нефертити хотела отравить самого пер-аа за то, что прогнал тогда!

Нефертити видела размышления Кийе и прекрасно все поняла. Она спокойно покачала головой:

– Пей.

– Потом.

– Сейчас, или я отдаю тебя в руки палачам. Не хочу, чтобы ты показала флакон пер-аа с утверждением, что я собиралась травить его. Пей.

А что Нефертити может с ней сделать, если отказаться выпить? Ну что? Кийе спрятала флакон за спину и снова покачала головой. Царица только пожала плечами и вышла вон. Но стоило расслабившейся Кийе чуть вздохнуть, как на смену Нефертити вошел огромный раб-нубиец, кажется, его звали Несеб и он прислуживал самому пер-аа. Кийе даже обрадовалась:

– Отведи меня к пер-аа.

Тот кивнул, спокойно взял флакон из рук женщины, так же спокойно открыл его и… Кийе не смогла сопротивляться огромным рукам. Через несколько минут бездыханное тело опустилось на ложе, оставшись лежать в несколько неудобной позе. Несеб усмехнулся, перекатил царицу подальше от края и вышел вон. За дверью он кивнул Нефертити, а та, в свою очередь, служанкам Кийе:

– Не тревожьте царицу до утра. Пусть спит.

В своем дворце она попросила позвать Эйе. Сановник застал царицу сидящей со стиснутой руками головой.

– Что, Неф?

Та подняла на приемного отца глаза и глухо произнесла:

– Чтобы получить власть, нужно убивать! Чтобы удержать власть, нужно убивать! Чтобы укрепить власть, нужно убивать! Где здесь любовь, про которую твердил Эхнатон?

– Бедная моя девочка… Но ее можешь не жалеть, от нее пострадала бы не только ты, но и дочери.

Нефертити лишь махнула рукой:

– Разве в ней дело? Не Кийе, так нашлась бы другая. Знаешь, она могла бы спокойно жить в гареме, но, только заслышав, что ее снова зовут, принялась придумывать, как уничтожить меня! Эйе, семьи больше нет, любви больше нет, осталась только власть! Ради этой власти я не пожалею никого!

Эйе стало страшно, но что он мог возразить? Даже Анхесенпаатон, повзрослев через несколько лет, постарается занять место матери на троне. Неужели Неф права и власть достигается только убийством?

Придя в себя после приступа, Эхнатон даже не вспомнил, что хотел поговорить с опальной женой. Когда через несколько дней ему доложили, что царица умерла во сне, фараон только недовольно передернул плечами:

– Похороните.

И все, будто не было в его жизни женщины по имени Кийе, разрушившей его семью и родившей ему очередную дочь. Нефертити действительно постаралась, чтобы царицу похоронили со всеми почестями, а ее дочь со временем выдали замуж за чиновника. Но постаралась она и чтобы само имя Кийе не вспоминали совсем.

Век царицы Кийе оказался очень коротким, а счастье призрачным. Ради своего возвышения она пыталась уничтожить Нефертити, но пострадала сама.

В этом юноше было все, чего так не хватало Нефертити в муже в последние годы, и то, чего у Эхнатона не было вообще. Красивый, нежный, мягкий, он словно олицетворял собой того Аменхотепа, которого когда-то придумала Неф и которого старательно искала в супруге столько лет. У Семнехкаре не было взгляда ящера, так неприятно поражавшего всех в Эхнатоне, не было резкости и раздражительности. А было? Было все остальное, что так любила Нефертити.

Временами даже брала досада: за что Меритатон такое счастье?! Ну почему сын Ситамон так молод?!

Перед самым отъездом из Фив она долго смотрела в глаза возлюбленного, потом чуть улыбнулась:

– Ты будешь счастлив с Меритатон…

Тот покачал головой:

– Только потому, что ты рядом!

Нефертити вдруг перепугалась:

– Семнехкаре, там я царица, понимаешь? Это совсем другое…

Легкая усмешка тронула красивые губы:

– И там ты останешься моей!

В глубине души она понимала, что так и будет, стоит ему пожелать, и гордая царица Нефертити бросится в его объятия! Этот пожар куда сильнее того, что когда-то зажег в ней Аменхотеп. Теперь в пламя брошено сердце много пережившей женщины, с таким огнем играть нельзя. Понимал ли это Семнехкаре или ему просто льстила любовь красавицы-царицы? Пока он не мог решить и сам, видеть ее, слышать голос, касаться руки – и то уже счастье, а уж обладать такой женщиной на ложе…

Семнехкаре старался не думать о том, что в Ахетатоне на его ложе будет совсем другая женщина, он вообще старался не думать о предстоящей женитьбе. Женитьба на Меритатон была единственной возможностью каждый день видеть Нефертити, а он готов на любые жертвы. Судьба завязывала в тугой узел мать, дочь и ее молодого мужа…

Нефертити не спалось. Она крутилась с боку на бок, то и дело вздыхая. Только сейчас царица поняла, что переоценила свои силы, позвав Семнехкаре в Ахетатон. Одно дело представлять, как царевич, став мужем Меритатон, будет править под ее собственным мудрым руководством, и совсем другое – воочию увидеть, как он берет жену за руку, а Меритатон касается его талии!..

Нет, это невыносимо, что за неловкие руки у этих рабынь! Простыни сбиты, все комками, все мешает… Раньше было гораздо лучше.

Встала, прошлась, остановилась у окна. Но даже прохлада пола и легкий ветерок из сада не принесли облегчения. Снова легла и долго пыталась заставить себя думать о делах, но мысли упорно возвращались к Семнехкаре.

Нефертити даже решилась на то, о чем не допускала и мысли, – стала жить в одном дворце с Эхнатоном, отправив Меритатон с Семнехкаре в Большой дворец. Казалось, чем дальше будут друг от друга, тем легче она привыкнет к тому, что царевич принадлежит не ей. Но ничего не выходило, каждая вторая мысль была об их близости с Меритатон! Нефертити слишком хорошо помнила, какой трепет вызывают прикосновения царевича, как ласковы его руки, как горяч его шепот в ночи…

При одном воспоминании об этом захотелось бежать в их дворец и силой вырвать любимого из объятий дочери.

Не в силах больше лежать, царица снова встала и долго стояла у окна, глядя в темноту. Если так будет продолжаться, жизнь станет невыносимой. Ревновать мужа дочери нелепо, в конце концов, это даже унизительно! Она должна взять себя в руки. Ведь сама устроила этот брак.

Даже если бы и не сама? Разве может царица позволить себе увлечься мужем собственной дочери?!

К утру у Нефертити под глазами лежали темные круги от бессонницы, зато вызрело решение прекратить даже думать о Семнехкаре как о любовнике! Она правительница и должна заниматься делами, потому как муж болен и к этому неспособен!

От этого решения на душе было одновременно легко и тяжело. Легко, потому что связь со Семнехкаре ее все же тяготила, а тяжело, потому что рвать эту связь надо было по живому, через сердце.

То-Мери с грустью смотрела на хозяйку. Ну почему Нефертити так не везет?! Муж сменил ее на другую, снова полюбила, но Семнехкаре вынужден жениться на Меритатон… Она была и рада, что Нефертити словно встрепенулась, снова став деловитой и собранной правительницей, и раздосадована, что царица так легко отказалась от любимого. То-Мери прекрасно понимала, что Нефертити просто не могла иначе, но как же жаль было служанке и свою хозяйку, и этого молодого мальчика, так восторженно пожиравшего глазами мать собственной жены!

«Да… фараоны и их жены тоже не всегда счастливы… Видно, счастье не зависит ни от власти, ни от богатства», – глубокомысленно вздохнула То-Мери и занялась делами.

– Ваше величество, царевич Семнехкаре просит принять его…

Нефертити вздрогнула, всего минуту назад она была полна решимости выстроить невидимую стену между собой и этим мальчиком, но вот произнесли его имя, и решимость куда-то исчезла. Зато появилась паника. Нефертити не спала всю ночь, не давали мысли о Меритатон и ее муже, темные круги под глазами не удалось полностью скрыть даже под слоем белил и румян, а ей совершенно не хотелось, чтобы Семнехкаре это заметил.

Но царица взяла себя в руки и кивнула:

– Пусть войдет.

Произнеся положенные слова приветствия царице, Семнехкаре глянул ей в лицо, и Нефертити забыла обо всем: о том, что это муж дочери, о том, что рядом стоит Эйе, что кто-то может увидеть, услышать, понять… Эйе действительно все увидел и все понял.

– Царица обещала мне помочь освоиться с делами и научить помогать пер-аа в правлении. Я готов приступить к учебе, если Вашему величеству будет угодно меня обучать, – произнесли губы, а глаза говорили другое:

«Я хочу тебя! Мои руки ищут твое тело, мои губы – твои губы, я тоскую!»

И она отвечала устами одно, а взором совсем другое:

«Я тоже!»

«Ой-ой, – сокрушился Эйе, – только этого не хватало! Влюбленная царица с кучей проблем…»

– Хорошо, царевич, я рада твоему рвению. Через час у меня прием, советую быть там.

Он чуть склонился и тихо уточнил:

– Но царица обещала еще и дать пояснения…

– Дам. – Нефертити уже не скрывала своих чувств, она рада возможности общаться с царевичем, и пусть остальные думают что хотят!

Семнехкаре, получив свою порцию надежды, удалился, а Эйе вдруг тихо попенял Нефертити:

– Ты слишком явно благоволишь ему…

– Это муж моей дочери.

– Вот именно: муж твоей дочери, а не твой собственный.

Нефертити словно окатили холодной водой. Она невольно ужаснулась:

– Неужели так заметно?!

– А ты как думаешь, если ты блестишь глазами в ответ на его слова?

– Сделай что-нибудь, – вдруг взмолилась царица.

– Я поговорю с царевичем, он не глуп, все поймет.

Нефертити кивнула, хотя ей очень хотелось крикнуть, чтобы не смел! Умом понимала, что Эйе прав, негоже давать придворным такой повод для слухов и насмешек, но с сердцем поделать ничего не могла.

Меритатон наблюдала за матерью и не верила своим глазам. Царица словно помолодела на несколько лет, она улыбалась, была оживлена и приветлива. Куда-то исчезла напряженная складка между бровями, расслабились напряженные из-за стиснутых зубов мышцы лица.

Царевна перевела взгляд на мужа и замерла. Вот где причина прекрасного настроения Нефертити! Так же сиял и царевич Семнехкаре.

Меритатон снова перевела взгляд на мать, пытаясь внушить себе, что это случайность, но как раз в тот момент Семнехкаре наклонился к царице, чтобы что-то сказать на ухо, и сердце царевны зашлось от ревности. Щека Нефертити, рядом с которой были губы царевича, заметно покраснела. Меритатон быстро опустила глаза, чтобы не выдать своих собственных чувств и мыслей. В голове бился ужас: мать и ее супруг… Нет, это не могло быть! Нефертити всегда любила пер-аа, она и теперь заботится о нем, словно о маленьком ребенке, хотя Эхнатон заставил ее сильно страдать.

Нет, показалось, решила Меритатон. Но, подняв глаза, она увидела ту же картину: ее муж не отрывал взгляда от сильно помолодевшей и похорошевшей (куда уж больше!) матери! Понимая, что не выдержит и что-нибудь натворит, царевна, не спрашивая разрешения, быстрым шагом удалилась.

Глядя ей вслед, Нефертити почувствовала укол совести, стало понятно, что Меритатон заметила их со Семнехкаре взаимную симпатию, если не сказать больше. Она глазами показала царевичу на Меритатон и посоветовала:

– Догони…

Тот все понял, кивнул и быстро последовал за супругой.

Меритатон действительно готова была бежать, не зная куда, лишь бы подальше от этих восторженных глаз, полных любви и обожания, предназначенного не ей!

– Меритатон, постой, куда ты?

Голос мужа прозвучал как удар, от неожиданности она запнулась и встала, не оборачиваясь. Семнехкаре подбежал, подхватил под локоть:

– Что с тобой, тебе плохо?

Она подняла глаза, полные неожиданно нахлынувших слез:

– Мне плохо. Ты любишь царицу?

Он не сказал ни «да», ни «нет», просто промолчал, и это молчание было куда красноречивей слов. Меритатон схватила мужа за руку, горячо зашептала:

– Она старуха, Семнехкаре, она тебе в матери годится! К чему тебе царица, у тебя есть я!

Глаза бедняжки были просто безумными. Семнехкаре уже знал об участившихся приступах болезни своей жены, Нефертити не стала скрывать это от будущего мужа Меритатон, но он не думал, что будет так тяжело. И все же он не стал отрывать от себя вцепившиеся мертвой хваткой руки Меритатон, напротив, ласково погладил по голове:

– Успокойся, успокойся… Я люблю тебя.

Та с надеждой впилась взглядом в его лицо:

– Правда? Ты мой?

– Твой. Пойдем в свой дворец, пойдем отсюда.

Пер-аа был болен, он не выходил из своих покоев, не посещал любимые службы даже в дворцовом храме.

А в Ахетатоне ничего не изменилось. Все так же шумел рынок, торговцы на все лады расхваливали свой товар, призывая покупать кто огурцы, кто салат, редис, лук, дыни или арбузы… Кто торговал гончарными изделиями, кто скобяными, кто приглашал попробовать лучшие в мире медовые лепешки, кто щедро наливал покупателю пиво, утверждая, что оно приготовлено по особому рецепту, а торговец вином давал попробовать свой товар то из одной, то из другой кружки, призывая оценить тонкую разницу в аромате. И только он знал, что в обе кружки налито из одного сосуда.

Спешили по делам чиновники, глазели на постройки приезжие, зазывали в свои кабаки их владельцы… Слышались голоса из храмов во время служб, на пристани переругивались из-за места получше моряки, спешили с огромными тюками на плечах рабы, суетился народ. Город жил своей жизнью, и ему было мало дела до недуга фараона. Конечно, о здоровье пер-аа без конца спрашивали друг дружку, особенно придворные. Они с деланым беспокойством осведомлялись, нет ли хороших новостей из дворца, но вовсе не потому, что дорожили Эхнатоном, а потому, что боялись за свое положение и прикидывали, как бы не прогадать и вовремя смыться из становившегося опасным Ахетатона.

Эйе видел всю эту суету и радовался, что ее не видит сам Эхнатон. В городе любви и правды люди оказались точно такими же, как и в других городах Кемет. Похоже, они одинаковы на всей земле, и ни к чему пытаться их исправить. Пер-аа всегда твердил, что все созданное Атоном прекрасно и его нельзя исправлять, пусть будет таким, какое есть. Но сам же попытался переделать лучшее (или худшее?) создание Атона – людей и, похоже, потерпел сокрушительное поражение.

Нефертити над такими вопросами не раздумывала, ей вполне хватало проблем с мужем, детьми и теперь уже зятем. Меритатон сходила с ума от ревности, временами она была готова своими руками задушить мать, потому что видела, как Семнехкаре смотрит на нее. Царица с зятем уже не встречались наедине совсем, Нефертити старательно избегала таких встреч, прекрасно понимая, к чему это может привести.

За то небольшое время, пока фараон был в состоянии показываться на людях, он прекрасно принял соправителя, общался с ним, как с родным сыном, забывая, что Семнехкаре брат, иногда даже ласкал, так же, как когда-то ласкал Нефертити. Это вызывало недоумение у придворных, но осуждать вслух никто не решился. А мысль была пикантной: неужели пер-аа и Семнехкаре… Да, бедняжка Нефертити! Одно дело знать, что тебя обскакала наложница из гарема, и совсем другое – собственный зять…

Нельзя сказать, чтобы это добавляло спокойствия царице, а уж о Меритатон и говорить нечего. Ревновать мужа не только к матери, но и к отцу?! Не каждая такое вынесет. Нефертити попыталась поговорить с дочерью, успокоить, заверив, что все это глупые домыслы, Семнехкаре любит только ее и ей же верен. Но измученная подозрениями Меритатон ничего и слышать не желала. Мало того, у царевны явно усиливалась болезнь, она становилась мрачной, нервной и временами впадала в беспамятство. Нефертити искренне жалела Семнехкаре, с такой женой ему будет очень тяжело.

Во всем был один плюс: царевич оказался очень покладистым, пока пер-аа болел, формально правил именно он, а в действительности Эйе и Нефертити. Зато стали заметны улучшения во многих делах. Хоремхеб, получивший возможность выступить в Сирию, быстро привел в чувство хеттов. Если у них и были планы по захвату территорий Кемет, то аппетиты пришлось заметно умерить, сильная армия под руководством Хоремхеба поубавила воинственный пыл соседей.

Похоже, Семнехкаре не слишком заботили дела, но он хотя бы не отмахивался, позволяя убедить себя в чем угодно. И так же быстро соглашался с Эйе, требовавшим изменить кое-что в политике пер-аа. В Фивах почувствовали послабление… Жизнь явно возвращалась к прежним порядкам, и это не могло не радовать многих. Все же Ахетатон – это одно, а остальной Кемет – несколько другое.

Не радовались только две женщины, связанные с царевичем, и прежде всего Меритатон.

Однажды вечером, не вынеся придирок и мелочной ревности, Семнехкаре накричал на жену, требовавшую все новых доказательств верности:

– Ну как я тебе могу еще доказать?! Я весь день у тебя на виду, ты не отходишь ни на шаг, разве что не моешься вместе со мной! Где я могу тебе изменить и с кем?! С рабом, который поливает воду или массирует меня?

Молодая царица промолчала, на свою беду Семнехкаре не заметил ее полного ненависти взгляда. Да если бы и заметил, что он мог сделать? Меритатон, конечно, жалко, но жизнь становилась невыносимой, Семнехкаре все чаще задумывался о том, не сбежать ли ему к Хоремхебу. В походной жизни и то легче, чем на мягком ложе рядом с ревнивой женой. Не выдержав, он так и сказал.

Меритатон на миг замерла, потом вдруг бросилась вон из комнаты. Семнехкаре только пожал плечами, ему надоело успокаивать свою больную супругу, пусть побесится. Никуда не денется, успокоится и вернется.

С этой мыслью Семнехкаре лег спать. Проснуться ему было не суждено…

То-Мери разбудила хозяйку до рассвета, но не потому что пора одеваться к службе в храме. Из Северного дворца, где жили Меритатон и Семнехкаре, принесли страшную весть. Услышав, что царевна странно хохочет, Нефертити бросилась к дочери.

Меритатон уже не смеялась, она встретила мать в их со Семнехкаре спальне спокойно, но, несмотря на очень ранний час, явно давно не спала.

Царица огляделась. В спальне не было следов какого-либо происшествия, Семнехкаре лежал на ложе за легкой занавесью… Именно то, что он не встал и не поприветствовал, заставило сердце Нефертити упасть.

– Что случилось?!

Меритатон вдруг широко улыбнулась, показывая рукой на мужа.

– Вот. Теперь он ничей! Ни твой, ни мой, ни пер-аа – ничей!

– Что?! Что ты наделала?!

О, боги, неужели она отравила мужа?! Нефертити схватила хохочущую дочь за плечи, затрясла:

– Ты отравила его?! Отравила?!

– Нет! Нет! Это змея… Она его укусила.

– Откуда в ваших покоях змея?!

Меритатон довольно кивнула на небольшой мешок, валявшийся у ложа:

– Принесла.

– Где змея?

– Убили. – Это уже голос Эйе. Похоже, он оказался в покоях царевича и царевны раньше самой Нефертити.

Эйе шагнул в комнату, чуть коснулся руки Нефертити:

– Ей нужно дать успокоительное. Ты ничем не сможешь помочь.

Меритатон действительно дали что-то вдохнуть, она обмякла на руках у служанок и перестала дико хохотать. Царевну унесли в другую комнату, а Нефертити наконец смогла подойти к лежавшему без движения Семнехкаре. Царевич, казалось, просто спит. На его лице не было муки или страха, даже умерший, он был прекрасен.

Нефертити долго смотрела на свою такую короткую любовь. Семнехкаре никогда не заменить Эхнатона, и все равно они могли бы быть счастливы, но богам не угодно это счастье. Полюбил ли Семнехкаре свою супругу? Вряд ли, мало привлекательного можно найти в жизни с женщиной, которая изводит тебя с утра до вечера.

Хотелось крикнуть: «За что?! Его-то за что?!» Действительно, в чем был виновен мягкий, нежный юноша, полюбивший, на свое несчастье, царицу и ставший ее зятем. А чем виновата Меритатон, что ей выпало такое замужество?

Рассвело, но царице было не до богослужения, она вернулась к себе вымыться и привести себя в порядок. Меритатон после снадобий спала, а бездыханное прекрасное тело Семнехкаре унесли бальзамировщики, на жаре оно могло быстро начать разлагаться.

Но ни вода, ни заботливые руки То-Мери не принесли облегчения. Теперь Нефертити предстояло еще сообщить страшную весть Эхнатону. Как бы ни был пер-аа болен, он должен знать о смерти зятя и брата.

Тяжело вздохнув, царица отправилась к мужу.

Но начавшийся так страшно день оказался щедрым на потрясения.

Эхнатона не было в его комнате! Неужели пер-аа стало настолько лучше, что он сам вышел погулять? Слуга показал на фигуру фараона у выхода в сад.

Нефертити на мгновение замерла. Как сказать пришедшему в себя мужу о трагедии, случившейся по вине дочери?! Он полюбил Семнехкаре, невозможно снова подвергать пер-аа такому удару, этого он не вынесет. Но и не говорить нельзя, все равно узнает, ведь будет ждать прихода Семнехкаре.

Она глубоко вздохнула и шагнула к Эхнатону, точно бросилась в холодную воду. Нефертити уже подняла руку, чтобы обратиться к мужу, как тот вдруг обернулся и обрадованно махнул ей рукой сам.

– Тийе, смотри, наша Неф вернулась!

Нефертити обомлела. Несомненно, пер-аа уже очень плохо видел, но не настолько же, чтобы принять ее за умершую мать?! Она невольно посмотрела туда, куда указывал Эхнатон, и поразилась: у пруда спиной к ним стояла Анхесенпаатон. Солнечные лучи охватывали точеную фигурку, казалось, девушка купается в этих лучах. Несомненно, Анхесенпаатон была очень похожа на саму Нефертити в молодости.

Эхнатон еще раз показал:

– Смотри, Тийе, какая она красивая! Я всегда говорил, что моя Неф самая красивая на свете!

Сердце Нефертити обливалось кровью. Что она могла ответить полуслепому мужу? Сказать, что это их дочь, или прежде возразить, что она не Тийе? Пока раздумывала, Эхнатон направился к Анхесенпаатон.

Рядом с точеной фигуркой царевны его собственная выглядела еще страшней. Длинная голова, окостенелая спина, короткие ноги под массивным широким тазом, вытянутые руки с пальцами, похожими на паучьи лапки… Словно подгребая этими руками, он приблизился к дочери и стал ей что-то говорить. Та отмахивалась, но фараон был настойчив. Он вцепился в руку Анхесенпаатон и потащил за собой в комнату.

Нефертити метнулась наперерез:

– Эхнатон, это не Неф! Неф – я!

Тот только отмахнулся:

– Ты всегда завидовала Нефертити, Кийе! Не мешай, ко мне вернулась жена!

Замерев от ужаса, Нефертити прижалась спиной к стене, мечтая только об одном… чтобы у фараона начался приступ! Но приступ не начинался, а Анхесенпаатон почему-то перестала сопротивляться. Видно, поняла, что отец безумен.

Эхнатон протащил мнимую Неф мимо настоящей, и они скрылись в его комнате. Сама Нефертити еще какое-то время стояла, в ужасе затаив дыхание, а потом опрометью бросилась к себе. Разве можно этому безумцу сказать о гибели Семнехкаре?!

Нефертити послала за Эйе и лекарем. И тот и другой пришли не сразу. Безвестность мучила хуже плохих новостей. Нефертити не могла найти себе места. То-Мери не понимала, что произошло, но как ей объяснить, что отец спутал жену с дочерью и, видимо, утащил на ложе Анхесенпаатон? Если честно, то Нефертити с содроганием думала о том, что могла оказаться на месте дочери сама.

Наконец пришел лекарь. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что тот все знает. Нефертити нервно передернула плечами:

– Пер-аа совсем болен, ему нужна помощь.

– Да, Ваше величество, я уже дал пер-аа, будет его имя вечно, успокоительное. И царевне Анхесенпаатон тоже.

– Он… ее…

Лекарь только молча кивнул.

– Как она?

– Царевна спит. Она не пострадала.

Жестом отпустив лекаря, Нефертити закрыла руками лицо, ее плечи сотрясали беззвучные рыдания. То-Мери засуетилась вокруг хозяйки, в отчаянии пытаясь хоть как-то успокоить.

Вошедший через несколько мгновений Эйе махнул ей рукой:

– Приготовь ванну, царице нужно прийти в себя.

Сама Нефертити чувствовала, что не в состоянии разжать зубы, так от потрясения свело челюсть. Больше разрушить семью невозможно! Эхнатон потерял рассудок, даже если завтра он придет в себя, никто не может обещать, что этот ужас не повторится. Макетатон умерла. Меритатон тоже не совсем в себе, особенно после убийства мужа. Анхесенпаатон изнасилована собственным отцом…

Но оказалось, что это не все беды. Эйе принес следующую: заболела Сетепенатон. Она мечется в бреду, очень похожем на тот, что был у Макетатон!

– Не-ет! – Крик царицы разнесся по всему дворцу. Потерять малышку она просто не могла.

Нефертити метнулась в детскую. Эйе сказал правду, девочка вся горела.

Две бессонные ночи провела царица возле дочери. Ей была безразлична судьба Эхнатона и вообще всех, казалось, что если не выживет эта малышка, то и ей жить незачем.

К исходу второй ночи в детскую на цыпочках вошел Эйе. Нефертити сидела рядом с дочерью, видимо задремав, но услышала шаги и встрепенулась.

– За что?! Почему так жестоко?

Он понимал, о чем спрашивает царица. Судьба действительно жестоко обошлась с Неф: дав ей красоту и разум, то одаривала счастьем, то следом бросала в несчастье. Что он мог ответить? Только присел рядом, кивнув на маленькую Сетепенатон:

– Как?

– Дышит ровнее, да и жар немного спал. Макетатон умерла в первую же ночь, а Сетепенатон живет. Может, выдержит?

В глазах и голосе такая надежда, что Эйе не задумываясь кивнул:

– Выдержит. Если сразу не умерла, то выдержит.

Он не стал говорить, что уже принес дары во всех храмах Ахетатона, молясь за выздоровление маленькой царевны.

Немного посидели молча, потом Нефертити все же спросила:

– Как там?

Было понятно, что она обо всех сразу: о муже, о дочерях и об убитом Семнехкаре. Эйе ответил сначала о фараоне:

– Пер-аа спит, ему дают настойку, которой поили Аменхотепа и Тадухеппу. Другого выхода нет, Неф.

– А…

– Анхесенпаатон тоже пришла в себя. Ходит мрачная, но ничего. Меритатон у себя, сидит, никуда не выходя.

– Никуда не выпускай и никому ничего не говори. Эйе, я долго думала… Нельзя, чтобы кто-то знал о Семнехкаре. Пер-аа почти слеп, если смог спутать меня с Анхесенпаатон, его соправитель умер, что делать?

– Кемет нужен новый соправитель.

– Меритатон больше ни за кого не выдашь замуж, Анхесенпаатон тоже. Рядом нет никого, кто мог бы стать соправителем.

– Ты, – спокойно ответил Эйе.

– Нет, – так же спокойно возразила Нефертити.

– Да, больше некому.

– Нужен мужчина. Женщина может править только рядом с пер-аа, а он… болен.

Она не стала говорить, что безумен, и так ясно.

Эйе долго смотрел в лицо Нефертити, по-прежнему красивое и теперь такое жесткое. Потом тихо произнес:

– Правь, как мужчина.

Она тоже долго молчала, прежде чем ответить:

– Не смогу.

– Сможешь.

Эйе не стал дольше разговаривать, ушел, оставив дочь размышлять. Он хорошо знал Нефертити, ей нужно время, чтобы решиться, но если она это сделает, то жизнь изменится совершенно. Имел ли он право толкать дочь на такое?.. Успокаивало одно: что бы ни случилось, как бы ни повернула жизнь, чего бы это ни стоило, он всегда будет с ней рядом.

Прошло несколько дней, маленькая царевна пересилила непонятную болезнь, выздоравливала. Фараон, напротив, полностью погрузился в свою, он уже практически не видел и смирился со своей слепотой и недугом, был тих и кроток. Самым большим потрясением для Нефертити оказалось известие, что Анхесенпаатон ходит к отцу добровольно и остается у него на ночь! «Пожалела?!» – ужаснулась царица. От сознания, что дочь приняла на себя то, чего так хотела избежать она сама, стало совсем тошно.

Но она не забыла, что кроме их семьи есть Кемет, за который она, как царица, ответственна. Не забыла и разговор с Эйе. Сколько ни размышляла Нефертити, придумать выход из создавшегося положения не могла. Неужели и правда придется править, как мужчина?! За много лет жизни с Эхнатоном Нефертити привыкла быть царицей, подсказывать, даже побуждать мужа к чему-то, но всегда быть второй, за его спиной. А теперь?

– То-Мери, отправь кого-то к Эйе, когда сможет, пусть придет.

Сановник пришел довольно быстро. Он смотрел на Нефертити, пытаясь понять, что та решила. Хуже, если пока ничего, такое положение долго тянуться не могло. О безвластии в Ахетатоне станет быстро известно не только их врагам в других частях страны, но и внешним врагам тоже. Вряд ли Суппилулиум станет ждать, пока в Кемет появится новый фараон. Эйе и так сделал все, чтобы скрыть происходящее во дворце от чужих глаз и ушей.

– Ты подумала?

В ответ Нефертити вдруг невесело усмехнулась:

– Семнехкаре… Это будет моим тронным именем. Личное я оставлю свое, чтобы мой Ка не запутался!

Эйе вдруг стало страшно за нее.

– Неф, ты можешь не делать этого.

– Нет, если, решив идти, ты сделал первый шаг, то делай и следующие! Не твои ли это слова, Эйе?

– Мои.

– Я делаю. Пер-аа натворил слишком много ошибок, это дорого обойдется Кемет. Пора исправлять, чтобы не зашло дальше.

– Но ты можешь быть соправителем, только пока жив сам пер-аа, потом трон должен перейти наследнику.

– А я кто?

– Ты только соправитель. Неф, чтобы стать наследником, нужно быть настоящим мужем Меритатон. Да и пер-аа еще жив… Правда, звать фараоном человека, потерявшего зрение и разум, трудно, но… После его ухода на Запад наследником может стать только Тутанхатон. Как бы я ни ценил тебя, но пойти против закона не могу. Одно дело изображать соправителя, и совсем другое – стать фараоном!

Нефертити поднялась, сделала знак Эйе, чтобы тот сидел, прошлась по комнате, постояла у окна, потом вернулась на свое место, но садиться не стала. Она стояла перед отцом стройная и красивая, как прежде, с гордо посаженной головкой, спокойными большущими глазами, в которых был уже не просто ум, а мудрость много испытавшей женщины. Мысленно Эйе в который раз преклонился перед своей приемной дочерью.

– Но пока пер-аа жив, я многое могу успеть. Только ты найдешь кого-то, кто вместо меня исполнял бы мужские обязанности по отношению к Меритатон. Найди посимпатичней, не хочется лишать дочь женского счастья. – Сев на свое место, она усмехнулась: – Пока я буду иметь право на трон?

– Будешь.

– Кто бы мог подумать, что моя детская мечта править, как Хатшепсут, станет воплощаться такими… зигзагами!

– Никому не дано обмануть судьбу, Неф. И Тийе не удалось, и Аменхотепу. И тебе тоже.

– Что ж, так и быть… А потом повзрослеет Тутанхатон.

Она немного помолчала, молчал и Эйе, попросту не зная, что говорить. Нефертити задумала невиданное – на время скрыться под маской Семнехкаре.

– Эйе, я уеду с Меритатон в Мемфис. Прошу тебя об одном: когда придет время, похорони Эхнатона достойно. Но не просто достойно, а так, чтобы никто не знал, где он.

– Почему?

– Я вернусь не просто в Мемфис, я вернусь к Амону и его жрецам. Эхнатон слишком много доставил им неприятностей, чтобы его оставили в покое даже в Стране мертвых. Пусть гробница будет достойной, но незаметной, чтобы никто не нашел и не осквернил ее.

– Неф, ты стала такой мудрой…

– Иногда мне кажется, что я прожила несколько очень долгих жизней, что девочка, мечтавшая быть, как Хатшепсут, жила много жизней назад. И та, что сияла от счастья рядом с любимым мужем и дочерьми, – тоже. Как ты думаешь, я долго буду нужна Тутанхатону?

Чтобы избежать ответа на прямой вопрос, Эйе усмехнулся:

– Если переезжаешь в Фивы, то привыкай к имени Тутанхамон. Как и к своему – Семнехкаре.

Нефертити со вздохом сняла синюю корону, бросила ее на постель. Кто знает, когда еще пригодится и пригодится ли вообще… Тряхнула головой, расправляя волосы.

Она столько лет прятала их под короной, что кто-то пустил слух, мол, у царицы волос нет вовсе, потому и скрывает. А она просто знала, что если распустит свою гриву, то на остальное не будут смотреть. Волосы скрывали лебединую шею, красивые скулы, отвлекали внимание от глаз и даже от пухлых губ.

Потом прятать волосы вошло в привычку, стало казаться, что показывать их неприлично… И только Эхнатон и домашние видели Нефертити во всей красе. Даже Семнехкаре смутился, впервые узрев царицу в ореоле распущенных волос.

Немного полюбовавшись на себя в полированной до блеска большой пластине, она сделала знак То-Мери. Но впервые служанка не поспешила выполнять повеление хозяйки.

– В чем дело?

– Нет, Ваше величество, может, не стоит?

– Что не стоит? Бери бритву, или ты хочешь, чтобы я делала это сама?

Видя, что То-Мери никак не может сделать решающий шаг, Нефертити с досадой взялась за бритву сама. На мгновение замерла и… первая прядь волос упала на пол. То-Мери схватила царицу за руку:

– Я сделаю, госпожа…

На пол падали не только волосы царицы, но и слезы служанки. Брея голову красавицы Нефертити, То-Мери заливалась слезами. Постепенно лицо в зеркале изменялось.

«Ну и что? – успокаивала себя царица. – Ведь брила же голову, когда была маленькой? И вполне прилично выглядела! Когда отросли волосы, сначала даже казалось противно. Привыкну и сейчас».

Наконец она закрыла глаза и отдалась ловким рукам служанки. Та уже немного успокоилась, движения стали ровными и ласковыми. Конечно, вид царицы был далек от привычного, но не разочаровал. Форма черепа прекрасна, совсем не похожа на головы пер-аа или дочерей.

Наконец на пол упали последние прядки, То-Мери еще раз прошлась бритвой по всей голове, убирая пропущенные волоски, критически оглядела череп Нефертити, оценивая свою работу, и вздохнула:

– Все, Ваше величество…

Нефертити открыла глаза. Из глубины зеркала на нее смотрело совершенно незнакомое существо, даже не сразу поймешь, то ли женщина, то ли юнец. Царица подняла руку, юнец в зеркале повторил ее движение. Она провела ладонью по голове, пытаясь на ощупь определить, насколько это неудобно – быть бритой, изображение проделало то же самое.

Но Нефертити уже привлекал не свой вид в зеркале, а новое ощущение, вернее, оно было хорошо забытым старым. Закрыв глаза, царица вдруг почувствовала себя девочкой Неф, которую только что выбрила кормилица Тиу. Рука невольно попыталась найти детский локон над левым ухом. Искала и не находила.

То-Мери чуть испуганно уточнила:

– Там все выбрито, госпожа…

Нефертити рассмеялась:

– Ты все хорошо сделала, То-Мери, это я вспомнила детство. Знаешь, я очень хотела быть, как царица Хатшепсут, править Кемет, как мужчина. Прошло много лет, и вот теперь я это делаю, но вовсе не так, как когда-то мечталось… – Она вздохнула: – Пусть уберут волосы. И сожгут их!

– Жечь зачем?!

– Обратного пути нет, То-Мери.

Служанка не поняла, замотала головой:

– У госпожи волосы отрастут быстро…

– Я не о волосах плачу. Даже если не отрастут, кому они нужны? У меня нет обратного пути. Пер-аа с Анхесенпаатон остаются здесь, а мы с Меритатон уезжаем в Мемфис. Там я уже буду Семнехкаре, и никто не должен знать, что есть на свете Нефертити.

То-Мери очень хотелось спросить, что будет, если Анхесенпаатон родит от пер-аа сына. Чуть помучавшись, она все же задала этот вопрос. Нефертити чуть помолчала, потом вздохнула:

– Вряд ли это возможно, но если произойдет, то я уступлю трон своей дочери.

Едва Нефертити успела произнести последнее слово, как от двери раздался голос самой Анхесенпаатон:

– Что я слышу? Ты обещаешь уступить мне трон, если я рожу сына?

Нефертити смутилась:

– Как ты здесь оказалась?

– Я твоя дочь! Ты не забыла об этом?

– Об этом забудешь… – Царица была явно смущена и не желала ссоры.

Но Анхесенпаатон не собиралась сдерживаться.

– Чтобы не спать с пер-аа, ты подсунула ему меня! Ты, прекрасно знавшая, что такое этот урод на ложе, пальцем не пошевелила, когда он волок меня в свою постель!

Нефертити в ужасе раскрыла глаза и только молча разевала рот, не зная, что ответить. Дочь была права и не права одновременно.

– Я рожу от пер-аа сына и стану царицей, чего бы мне это ни стоило! Но тогда ты уедешь не просто в Мемфис или малый дворец, ты исчезнешь вообще! Ты переступила через меня, я переступлю через тебя!

Мать так и не успела ответить. Едва договорив свою угрозу, дочь выбежала вон!

Нефертити в ужасе замерла. Молчала и То-Мери, не в силах что-то проронить. Царица закрыла глаза, по щекам поползли две полоски от смытого беззвучными слезами грима.

Разрушено все, что было в жизни! Она полюбила Аменхотепа, став ему верной женой. Казалось, счастью не будет конца, они построили чудо-город, их любил народ…

Но за столько лет так и не родился сын, Макетатон умерла, а пер-аа взял себе другую. И не важно, достойна или нет Кийе заменить Нефертити, главное, что муж предпочел ей соперницу!

Столько потерь… Умерли Макетатон, Тиу, Бакетамон, Тийе, Мутноджемет… постепенно слеп и стал невыносимым пер-аа… Потом всплеск счастья со Семнехкаре, но это счастье за счет несчастья Меритатон, а потому не могло остаться безнаказанным… Страшный поступок дочери и ее беда… Теперь она не просто не нужна второй дочери, Анхесенпаатон ненавидит мать!

Она одна, совсем одна… Остался только верный Эйе.

Нефертити долго сидела с закрытыми глазами, даже слезы успели высохнуть, оставив черные полоски на щеках. И вдруг царица осадила сама себя: есть еще Тутанхатон! И пока жив этот мальчик, у него все права на трон после Эхнатона! Но главное – есть Кемет, страна, которая просто погибнет, если остаться доживать свои дни в Ахетатоне. Анхесенпаатон родит Эхнатону сына? Пусть рожает, это еще не скоро, она еще многое может успеть.

Кроме того, пройдет время, и Анхесенпаатон сама поймет, что у матери не было другого выбора. Оставаться рядом с полубезумным и почти слепым мужем в Ахетатоне значит погубить остальную страну. Анхесенпаатон все поймет, она очень умная девочка. И очень расчетливая, а тот, кто умеет рассчитывать сам, осознает и расчет другого человека. Дочь сказала, что мать исчезнет? Почему-то Нефертити вдруг отчетливо поняла, что так и будет. Но еще она почувствовала другое – самой Анхесенпаатон тоже не править Кемет!

Думать об этом не хотелось совсем. Сколько у нее времени? Год? Два? Или пока не повзрослеет Тутанхатон? Сколько бы ни осталось, его немного, а потому сидеть с бритой головой перед зеркалом, обливаясь слезами, не стоит!

Когда Нефертити открыла глаза, то не узнала в зеркале даже сама себя не только из-за бритой головы, но и из-за изменившегося взгляда. Трогательная, мягкая Неф исчезла окончательно. Ей на смену пришла грозная правительница, которую не волновала необходимость сменить внешность и даже имя. Нужно сбрить волосы? Она их сбрила! Нужно стать Семнехкаре? Она станет! Нужно взять Кемет твердой рукой? Она возьмет! И пусть пеняют на себя те несчастные, кто не поверит, что перед ними соправитель пер-аа Семнехкаре, усомнится, что перед ними мужчина, посмеет в чем-то возразить!

– То-Мери, достань бороду.

Вот это для служанки было уже совершеннейшим ужасом! Прилаживать к красивым скулам хозяйки пусть даже золотую бороду… Совсем недавно такое и в страшном сне не приснилось бы!

А сама Нефертити, приложив длинный золотой конус к подбородку, вдруг весело рассмеялась:

– А знаешь, мне даже нравится!

За дверью все еще стояла никуда не убежавшая Анхесенпаатон. Девушка порывалась вернуться и не могла сделать ни шагу. Прижавшись спиной к стене, царевна молча глотала горькие злые слезы. Мать смеется… ей весело… Вот так всегда: думает только о себе! Или о своем пер-аа! А сама Анхесенпаатон никому не нужна, нет никого, кто бы подумал о ней.

И вдруг девушка услышала голос царевича:

– Ты… чего?

Тутанхатон стоял, вытаращив глаза на всегда спокойную и молчаливую царевну. Неужели что-то случилось с царицей?!

Анхесенпаатон вдруг внимательно посмотрела на мальчика и неожиданно даже для себя спросила:

– А ты кому нужен?

– Я? Никому…

– Вот именно! Никому мы с тобой не нужны. Только ты мне, а я тебе!

И уж совсем неожиданно добавила:

– Женись на мне, Тутанхатон.

Тот смутился, Анхесенпаатон, конечно, красивая, но…

– Я еще маленький.

– Ничего, – обнадежила его царевна, – это со временем пройдет. Все взрослеют. Женишься?

– Женюсь! – горячо согласился тот.

– Смотри, ты обещал!

Анхесенпаатон с удовольствием рассмеялась, ей тоже стало весело. Обещание мальчика почему-то сильно подняло настроение. Тутанхатон станет ее мужем? А почему бы и нет? Он моложе на три года, кроме того, мать наверняка будет против… И вдруг Анхесенпаатон осознала, что у нее появилась цель в жизни, вернее, даже две: родить сына от пер-аа и выйти замуж за Тутанхатона! Обе вполне достойные, и обе сулили ей трон!

Жизнь обрела смысл и явно налаживалась. Анхесенпаатон наклонилась и с чувством поцеловала царевича. Тот обомлел о неожиданности, а царевна тряхнула головой и, не обращая внимания на изумленного наследника, отправилась к себе. Это ничего, что новоявленный будущий муж остался один, пока Нефертити его женить не сможет, слишком мал, а пока подрастет, Анхесенпаатон постарается очаровать глупенького мальчика! И пусть мать попробует ей помешать!

* * *

Прошло время…

На семнадцатом году своего правления скончался фараон Эхнатон. Как и обещал Нефертити, Эйе похоронил пер-аа так, что люди не сумели обнаружить его мумию, притом что гробницу фараона, как и сотни других, быстро разграбили охотники за чужими богатствами. Была ли на погребении Нефертити, не знал никто, а она сама не рассказывала, все прошло тайно.

Тогда же было объявлено о смерти соправителя фараона царевича Семнехкаре. Никого не удивило такое совпадение, Ахетатон давно никому не был нужен, а в Фивах прекрасно знали, что под видом Семнехкаре скрывается сама Нефертити. Все ждали только того, что она объявит наследницей саму себя и будет править уже от собственного имени.

Стала, но не как наследница, а как регент малолетнего Тутанхамона в ожидании его совершеннолетия.

Нет, у Прекрасной Неф не получилось быть, как Хатшепсут, она правила как мужчина, теперь правила как женщина, но никогда за саму себя!

Большинство придворных поспешили покинуть Ахетатон сразу вслед за Нефертити в образе Семнехкаре, теперь оттуда бежали остальные. Город счастья оказался не нужен. Там еще жили ремесленники и беднота, тащившая из богатых дворцов все, что можно, но и те постепенно переезжали кто в Фивы, кто на север…

Приехала в Фивы и Анхесенпаатон. Она настороженно смотрела на мать в ожидании неприятностей, но царица с улыбкой обняла дочь:

– Так рада, что ты будешь жить с нами. Если бы вы с Тутанхамоном смогли пожениться…

За прошедшие месяцы сильно вытянулся и царевич, но он все еще был мал для женитьбы и самостоятельного правления. Но Анхесенпаатон вспомнила свою необычную просьбу, высказанную еще в Ахетатоне, и его обещание. Теперь это казалось такой глупостью… Анхесенпаатон тоже сильно изменилась, ей пришлось очень нелегко рядом с больным, слепым и таким упрямым отцом. Царевна не смогла родить ему сына, а дочь прожила недолго. Теперь царевне предстояло начать новую жизнь…

Легкая лодчонка скользила по поверхности широко разлившейся реки. Сидевшие в ней люди опасливо оглядывались. Тот, что постарше, предложил:

– Может, вернемся? Ну его, этот город!

Младший фыркнул:

– Чего бояться-то?! Мы же не гробницы грабить идем!

Из камышей с шумом вылетел большой гусь, его крылья хлопали, кажется, на всю округу. Грабители сначала испугались, но потом им вдруг стало смешно. Ведь возвращались в дом, принадлежавший старшему, получалось, что шли к себе, чего же бояться? Хотя находиться в заброшенном городе все равно неприятно.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как из Ахетатона уехало большинство жителей, но вид был такой, словно здесь побывал враг! Часть досок у пристани выломаны, всюду виднелись разбросанные обломки вещей, порванные ткани, черепки…

Старший проворчал:

– Не хватает только трупов.

– Чтоб тебя! – ругнулся на него младший. – Чего болтаешь-то?!

В их обращении друг с другом не заметно особого уважения, похоже, что младший несколько выше по положению, хотя угадать, кто из них есть кто, было трудно.

Выйдя на берег, они старательно спрятали свою лодку и направились в южную часть города, где раньше жили ремесленники и люди победнее. Город выглядел жутковато, если не сказать ужасно. Большинство дверей и ворот были попросту выломаны либо висели на одной петле. Местами стоял трупный запах, это хозяева забыли своих собак на привязи, и бедные животные погибли без воды. Зажав носы, прибывшие поспешили к стоявшему за довольно крепким забором дому.

Легкие постройки из необожженного саманного кирпича требовалось постоянно подновлять. Это нетрудно, глина всегда под рукой, но подновлять Ахетатон было некому, поэтому многие некрепкие сооружения начали осыпаться. Ветер гонял по улицам столбы пыли от упавших или готовых упасть заборов и стен. Пока незыблемо высились только Храмы Атона и дворцы, прежде всего царские, но было понятно, что и их ждет невеселое будущее.

Но двух мужчин интересовали вовсе не покои фараона. Они прибыли ради зарытых ценностей старшего. Спешно покидая Ахетатон со своим хозяином, он не рискнул тащить неизвестно куда драгоценности и закопал их в углу двора. Раскидав упавшие на место зарытого клада кирпичи из забора, владелец клада ахнул: яма была пуста! Его кулаки невольно сжались, знать о зарытом кладе мог только один человек – его собственный брат! Неужели он выкопал заработанное таким трудом и сбежал с драгоценностями?! Но ведь это все, что удалось скопить на погребение! Теперь умерший отец останется лежать просто в песке, им нечем будет оплатить даже работу бальзамировщиков.

Горю обманутого, казалось, не будет конца. Он сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Многие годы труда оставили его нищим. А ведь брат знал, что отец болен и готовится уйти в Мир Мертвых, знал, что будет нужно оплачивать погребение!.. От понимания, что собственный брат так подло обманул, становилось еще тяжелее.

Его спутник некоторое время молча смотрел на бедолагу, потом махнул рукой:

– Посиди!

Когда он через некоторое время вернулся, тот все еще раскачивался, подвывая.

– Хватит ныть, пойдем, я кое-что нашел! Ты сможешь построить отцу целую гробницу!

– Я не стану брать ничего чужого! Это не лучше, чем поступок моего брата.

– Мы не будем брать чужого, мы возьмем только то, что забыли, убегая. Пойдем, там столько золота и драгоценных камней в отделке зданий, которые все равно завтра рухнут…

Они действительно до самой темноты выковыривали украшения со стен в царском дворце, набрав немало. Как всегда происходит в жизни, сгубила людей жадность, им бы ограничиться набранным и уплыть, пока не стемнело, а завтра вернуться за новой порцией богатств, но уходить от невиданной роскоши было жалко, и два старателя остались ночевать во дворце.

Откуда им было знать, что в этих покоях когда-то Кийе соблазняла фараона? Но для людей, видевших только позолоту и полудрагоценные камни, это не имело никакого значения. Они старательно ковыряли и ковыряли мебель, а потом и саму стену. Спать улеглись почти в обнимку с недограбленным. Проснуться было не суждено, поврежденная стена попросту рухнула и погребла под собой обоих старателей…

Таких в Ахетатоне было немало. Сначала сами жители, уезжая, тщательно закрывали свои дома, надеясь немного погодя, когда все успокоится, вернуться. Потом поняли, что это вряд ли будет, и принялись тащить все, что только попадалось на глаза, часто не только свое, но и соседское или просто ценное. Обнаружив, что их собственный дом разграблен, большинство поступало так же, как погибшие старатели, – отправлялось, в свою очередь, грабить. Через небольшое время после отъезда жителей Ахетатон стал похож на побывавший в осаде и разграбленный жестоким врагом.

Гусь, которого спугнули двое старателей, некоторое время не мог понять, откуда в камышах вдруг появилось новое сооружение. Но опасности не было видно, и птица опустилась рядом с лодкой. Постепенно гусь привык к ее присутствию и даже нашел в этом свою пользу – гнездо оказалось очень удобным. Природа быстро затягивала раны, нанесенные людьми, город заносило песком, превращая вчерашние сады снова в пустыню… Красота Атона закатилась, едва успев расцвести. Город, созданный по велению фараона, умер вслед за своим хозяином!

В своей спальне Нефертити осторожно примеряла синюю корону, она настолько отвыкла носить женскую одежду и свою корону, что теперь боялась уронить. Обнаружив, что все впору, царица довольно рассмеялась:

– Ничего, привыкну снова!

Она не стала отращивать волосы, прежние не вернуть, а ходить с ершиком под короной не хотелось, у бритой головы были свои удобства.

И все же жизнь налаживалась, они все словно выздоравливали после долгой тяжелой болезни. Иногда Нефертити задумывалась: что это в действительности было? Прекрасный город, выросший по задумке ее любимого мужа, оказался никому не нужен, как и сам фараон, попытавшийся отменить прежних богов. Вспомнят ли его потомки? Вряд ли. Пока удавалось хотя бы не стирать отовсюду имя ставшего неугодным Эхнатона, но Нефертити не была уверена, что так будет всегда. Тутанхамон сильно подвержен влиянию Хоремхеба, она сама постаралась. А муж Мутноджемет, будет ее имя вечно, не может даже слышать упоминания фараона. Допусти его до власти, завтра же уничтожил бы все, что касалось Эхнатона!

Нефертити не подозревала, что так и будет, только власть Хоремхеб получит просто потому, что не останется никого другого, имеющего на нее право. И править будет весьма уверенно и толково. А всякое упоминание о фараоне-еретике постарается уничтожить. Но Хоремхеб будет основателем следующей, XIX династии Египта, в которой, правда, не будет ни капли его собственной крови, ведь Мутноджемет умерла, так и не родив мужу наследника!

Но пока в Фивах взрослел юный фараон, а правила за него красавица Нефертити.

– Вот и все, Эйе, я больше не нужна. Тутанхамон женится, и я стану даже не царицей-матерью, а непонятно кем. Завтра свадьба, и я должна исчезнуть.

– Зря ты так думаешь, Неф. Тутанхамон слишком молод, ты еще долго будешь ему нужна…

– Ему, но не Анхесенпаамон! Она моя дочь, и я сама рассказывала ей о Хатшепсут! Анхесенпаамон знает, что женщины тоже могут править Кемет, и ей не нужны ни соправители, ни советчицы!

Нефертити встала, и Эйе в который раз поразился ее стройности и красоте. Что он мог ответить? Неф, как всегда, права! Она права даже тогда, когда не права.

Уже у двери Нефертити обернулась, в глазах ее была грусть.

– Эйе, если со мной что-то случится, похорони и меня, как Эхнатона.

– Неф, что ты?!

Но царица остановила жреца движением руки:

– Присмотри за мальчиком и моей дочерью, отец. И еще: не дай им погубить Кемет…

Эйе замер, глядя ей вслед. Неф впервые назвала его отцом, ведь даже в детстве обращалась по имени. Понадобилось столько времени и бед, чтобы она признала в нем отца! И случилось это так поздно!..

Эйе понимал, что должен броситься следом, спросить, что она собирается делать… Понимал и стоял молча. Ум кричал, что надо догнать, а сердце велело не мешать Нефертити доживать свою жизнь без вмешательства кого бы то ни было, даже отца.

Сад расцвечен множеством светильников, раскрашенных в нежные цвета. От этого все вокруг казалось голубым, розовым, зеленоватым, сиреневым… Еще ярче освещен тронный зал. Был повод – молодой пер-аа Тутанхамон женился на царевне Анхесенпаатон!

Ни для кого из придворных не секрет, что молодая пара давно влюблена друг в дружку, хотя невеста старше будущего мужа на три с лишним года. Она красива, умна и очень властна, вокруг поговаривали, что внешностью царевна удалась в свою мать Нефертити, а нравом в бабку Тийе. Но те, кто знал Нефертити в юности, категорически отвергали первое, юная Неф была куда красивей своей дочери!

И все же Анхесенпаатон красива, у нее большие глаза, нежный овал лица, стройная фигура, которую не испортило рождение дочери. Несомненно, пер-аа будет счастлив, и новая царица родит ему множество детей, среди которых обязательно будут сыновья! Так, по крайней мере, очень хотелось всем, даже недоброжелателям молодых. Кемет устал от отсутствия сильных наследников. Никто не ожидал, что Тутанхамон сумеет управлять страной самостоятельно, этого и не требовалось, пока пер-аа молод, за него будет править Нефертити, как это делала царица Тийе за своего сына Эхнатона. Бывшая Главная царица прекрасно справлялась в последние годы, почему бы ей не править пока и дальше?

Но ближние родственники царевны Анхесенпаамон прекрасно понимали, что дочь не позволит делать это матери, царевна, став царицей, все возьмет в свои руки. Приведет ли это к чему хорошему? Вряд ли, потому и волновались Эйе с Хоремхебом. Зато почему-то не волновалась сама Нефертити, она словно что-то решила для себя. Но на самом празднике ее почему-то не было!

Перед днем свадьбы Анхесенпаамон пришла к матери, весь ее вид говорил о готовности к борьбе. Нефертити чуть улыбнулась: может, это и хорошо? Пока она сама все сдавала без боя, страдали все. И только когда разозлилась, сумела убрать с дороги ту же Кийе, взять власть и поправить дела, нарушенные Эхнатоном.

– Завтра я выхожу замуж за Тутанхамона! – зачем-то заявила Анхесенпаамон.

Нефертити чуть приподняла бровь:

– Ты полагаешь, я не знаю об этом?

И снова, как тогда, когда муж прогнал ее из дворца, а дочь отказалась уходить вместе с матерью, Нефертити наблюдала борьбу, происходившую в царевне. Еще миг, и Анхесенпаамон бросится Нефертити на шею со слезами. Матери так хотелось раскрыть объятия для дочери, но тут же она подумала, что, уведи она тогда с собой Анхесенпаатон, из девочки, пожалуй, ничего не вышло бы. Только пройдя через страдания, пусть даже ссоры с матерью, царевна стала закаленной. А трону нужна только такая!

И снова строптивость победила, Анхесенпаамон фыркнула и объявила:

– Став женой Тутанхамона, я стану царицей Кемет! И я не желаю…

Договорить не успела, Нефертити все же не выдержала такой муки, опередила дочь:

– Ты не желаешь видеть меня рядом ни с пер-аа, ни с собой! Я в этом не сомневалась, а потому готова уйти не только завтра, но и сегодня, даже не побывав на пиру. Ты этого хочешь?

У Анхесенпаамон раздувались ноздри точеного носика, она просто не знала, что ответить. Потом вдруг выпалила:

– Да!

Нефертити едва не сказала, чтоб не пожалела позже, но сдержалась. Ее взгляд стал насмешливым:

– А ты Тутанхамона спросила?

Не дождавшись ответа, Нефертити вдруг устало вздохнула:

– Хорошо, меня завтра не будет рядом с вами. Постарайся помогать мужу, не опережая его. Ты не Тийе, а он не Аменхотеп, учти это.

Но для Анхесенпаамон главным было то, что она наконец получала заветную синюю корону!

– Ты за этим пришла? – Нефертити видела, что дочь чего-то недоговаривает. Оставалось еще что-то.

– Где синяя корона?

Вот теперь бровь царицы не просто приподнялась, взлетели обе брови:

– Это моя корона! Если хочешь иметь свою – закажи! А эту похоронят вместе со мной. Моя синяя корона тебе не подвластна, дорогая, даже если ты завтра же казнишь меня!

Анхесенпаамон открыла рот, но ничего не произнесла. Ее глаза столкнулись с гранитом материнского взгляда, не обещавшего ничего хорошего, если дочь скажет еще что-то против.

Резко развернувшись, девушка выскочила вон.

Несколько минут Нефертити стояла, закусив стиснутые в кулак пальцы, чтобы не разреветься, пока не почувствовала во рту привкус крови. Она лизнула ранку, потом облизала губы и вдруг распорядилась позвать к себе Тутанхамона. Срочно! Но ждать не стала, сама отправилась к воспитаннику.

Нефертити шла по переходам дворца прямая, как стрела, не замечая никого, ленты на знаменитой синей короне царицы развевались, словно от сильного ветра. Полы платья тоже трепетали от движения.

Как и ожидалось, Анхесенпаамон уже была у будущего мужа. Успела ли она что-то сказать Тутанхамону – неизвестно. Войдя в комнату безо всякого предупреждения, Нефертити только покосилась на дочь и вдруг резко бросила:

– Выйди!

Та заартачилась:

– Почему…

– Выйди! – Тон царицы не терпел никаких возражений. Анхесенпаамон подчинилась.

«Дурочка, я же могу просто не позволить состояться завтрашней свадьбе!» – подумала мать. Но сейчас ее целью был юный фараон.

– Тутанхамон, меня завтра не будет в Фивах, я уезжаю очень рано утром.

Пер-аа растерянно смотрел на свою приемную мать: как же можно, ведь завтра он женится! Но тут же сообразил, что это как-то связано с Анхесенпаамон, недаром сначала та влетела, словно за ней гнался рой пчел, теперь вот царица.

– Не стоит спрашивать почему, ты сам все понимаешь. Я не стану мешать вам с Анхесенпаамон. Прошу только об одном: прислушивайся к разумным советам Эйе. Если бы не он, я не смогла бы справиться, когда все вокруг разваливалось на глазах. И не очень обращай внимание на советы жены в делах, Анхесенпаамон способна подсказать что-то, только чтобы сделать иначе, чем я. Это может навредить и тебе, и Кемет.

Она жестом остановила Тутанхамона:

– Я имею право говорить все это, я воспитывала тебя с малых лет и вложила в тебя душу. Чтобы ты мог сегодня править страной, я даже на время стала Семнехкаре, за это мне еще предстоит отвечать на последнем суде. Но я не жалею, Тутанхамон. Ты для меня прежде всего не пер-аа, а просто сын, которому нужно было помогать. Теперь ты сам, все сам. И не только потому, что так желает моя дочь, а потому, что нельзя вечно править за спиной матери, это лишает сил. Ты будешь сильным фараоном, я верю. Вспомни все, чему тебя столько лет учили, постарайся отличать правду от лжи, постарайся помнить о законе Маат, постарайся сначала думать, а потом действовать и даже говорить. Да не будет твой язык подобен флагу, развевающемуся на ветру всякой сплетни. Бойся тех, кто сладко говорит, Тутанхамон, чаще всего они лгут. Правда часто горька, а лесть сладка.

В волнении она чуть прошлась по комнате, Тутанхамон стоял, не в силах вымолвить ни слова, казалось, Нефертити прощается перед своим уходом в Мир Мертвых! Хотелось крикнуть: «Нет!» Но царица словно торопилась высказать все, пока не закончились ее последние минуты жизни.

– Больше милуй, чем карай, а если уж караешь, то так, чтобы содрогнулись остальные, чтобы почувствовали ужас, он тоже помогает править. Жизнь жестока, но, где только возможно, старайся сгладить ее жестокость. И запомни: власть мало получить, ее даже мало удержать, ее надо укреплять! Если тебе это не нравится или не по силам, то лучше уйди, не нанося вреда Кемет. Хотя я не знаю, кто мог бы еще править страной. Надеюсь, вы с Анхесенпаамон будете счастливы и у вас родится наследник. Прощай, сын мой!

Она поцеловала залившегося слезами Тутанхамона и вышла вон, не дожидаясь от него ответа. Хотя что тут можно было ответить? Нефертити права, как всегда, как много лет права.

За дверью, прижавшись к косяку, стояла плачущая Анхесенпаамон. Увидев дочь, Нефертити усмехнулась:

– Как всегда, подслушивала? Я ничего не говорила о тебе будущему мужу. – Царица подняла залитое слезами лицо дочери и вдруг улыбнулась: – Будьте счастливы. Едва ли ты умеешь любить, но постарайся поскорей родить мужу наследника. Я сделала для вас все, что смогла.

Глядя вслед развевающимся лентам вожделенной короны, Анхесенпаамон рыдала, размазывая черную краску по лицу. Только сейчас она поняла, что осталась совсем одна, кроме Тутанхамона, у нее больше никого нет. Очень хотелось броситься следом, вернуть эту стройную, невысокую женщину, уходившую от нее навсегда, но будущая царица лишь плакала…

Еще только рассвело, когда корабль с царскими вымпелами на мачте отчалил от пристани Малькатты. Из Фив навсегда уплывала царица Нефертити. Пока она даже сама не знала, куда плывет, просто покидала дворец и город, в котором родилась, полюбила, впервые стала матерью и где разбились последние ее мечты. Возможно, построит себе дворец в Мемфисе или вообще заберется в Фаюм. Только об одном месте – всеми забытом городе Атона – не думалось совсем.

Сидя в кресле, царица спокойно смотрела на исчезающие за поворотом стены Малькатты, а потом и фиванских храмов. Прошлое оставалось там, а где будущее? Она еще не стара, могла бы долго править или хотя бы царствовать, но она мешает дочери, у которой из-за нее и так не сложилась судьба. Нефертити много лет чувствовала себя виноватой перед Анхесенпаамон за то, что толкнула ее в объятия отца.

Корабль просто плыл по течению, но когда из-за поворота показались пристани Ахетатона, у Нефертити дрогнуло сердце. Она не могла проплыть мимо, не простившись со столь любимым и ненавистным ей городом! Распоряжение пристать, конечно, не понравилось никому, но кто мог возразить, если его отдала царица?!

Начальник ее охраны тревожно переглянулся с командиром судна, тот что-то спросил у невысокого, не слишком опрятного человека, сопровождавшего корабль, получил, видимо, обнадеживающий ответ и кивнул. В городе нет не только жителей, но и вообще никого. Последние грабители были тут с год назад, теперь можно ходить безопасно.

Нефертити с болью смотрела на безжизненные улицы покинутого жителями, недавно такого богатого и красивого города… Сердце немилосердно сдавила боль. Никому не нужный, совсем недавно такой красивый город… Как он похож на нее саму! Она так же недавно была самой красивой женщиной Кемет и так же никому не нужна…

Роскошные сады, когда-то посаженные по их с Эхнатоном велению (хотя тогда он еще звался Аменхотепом), теперь никто не поливал, они больше не сдерживали наступления песков, большинство деревьев либо вырублены, либо засохли сами. Ветер гонял по мертвым улицам песчаные вихри…

Знаком остановив слуг, почтительно следующих по пятам, Нефертити двинулась дальше одна. Рядом уже не было неугомонной То-Мери, которая ни за что не позволила бы царице остаться в одиночестве, тем более в пустом городе. А те, что были, не посмели возразить, только беспокойно переглянулись и остались смотреть вслед.

Нефертити прошлась по территории сначала своего дворца, а потом и того, в котором они были так счастливы с Аменхотепом. Люди странные существа, им мало просто бросить город и уйти, мало даже разграбить все ценное, обязательно нужно еще и разрушить то, что невозможно унести. К чему срывать ворота, двери, крушить колонны, сбивать фрески на стенах? Мозаичные полы выковыряны, но не сплошь, а как попало, у скульптурных изображений отбиты носы и сбиты царские уреи с венцов.

Так мстили умершему Эхнатону недовольные его правлением.

С болью вспоминала царица минуты счастья. Вот балкон, с которого они с мужем щедро разбрасывали золотые украшения в знак благодарности за отлично и быстро выстроенный город. Вот покои, в которых она родила двух последних девочек. Вот тронный зал, где стоял двойной трон для пер-аа и его любимой царицы. Когда для Нефертити наступил черный час, на второй уселась толстушка Кийе. Недолго ей пришлось там просидеть…

Нефертити постаралась прогнать злые мысли, ни к чему плохо вспоминать мертвых, даже если те причинили тебе много горя. Да и не за тем пришла она в Ахетатон, ей хотелось мысленно вернуться в счастливые годы жизни.

Но не получалось. Каждый камень, каждая развалина, каждая засыпанная песком дорожка бывшего сада напоминала о другом! Вот по этой дорожке она уходила из дворца, когда Эхнатон предпочел ей другую. Вот в этой спальне провела столько бессонных ночей, стараясь не плакать, чтобы наутро глаза не были красны и не опухли (вдруг пер-аа все же захочет ее видеть?). А потом, когда поняла, что сама уже этого не хочет, обдумывала, как этого избежать.

Здесь была комната маленького Тутанхамона, тогда Тутанхатона. Мальчик рос слабеньким, и она очень боялась, чтобы царевича не отравили сторонники Кийе, поэтому всю еду малыша сначала пробовала То-Мери, потом сама Нефертити и только потом давали Тутанхатону.

Так много Нефертити не ходила, наверно, за всю жизнь! Забыв о времени, она осматривала одну развалину за другой. В некоторые постройки было просто опасно входить, но царица не замечала этой опасности.

И вдруг у нее родилась отчаянная мысль: она возродит Ахетатон! Переименует в Ахетамон и возродит! Это станет делом ее оставшейся жизни. Конечно, ни Тутанхамон, ни тем более Анхесенпаамон не станут переезжать во дворец, даже если тот будет во сто крат лучше прежнего, и молодой пер-аа, и ее дочь-царица не покинут Фивы, кроме того, у них с этим городом связаны не самые лучшие воспоминания.

А у нее? Разные. Настолько разные, что если бы Нефертити заглянула в свою душу поглубже, то поняла бы, что и она не слишком хочет возврата к прежнему. Немного постояв у высохшего пруда, царица чуть топнула ногой, как делала это в детстве:

– Я возрожу Ахетамон, но только совсем иначе, чем это было у тебя, Аменхотеп! Я смогу сделать то, чего не смог ты, упрямый глупец!

Да, это будет открытый всем богам и всем людям город, в котором никто не станет чувствовать себя обделенным или одиноким! Всем нуждающимся новый город даст приют и помощь, всех страждущих утешит. Это будет ее город, город любви и красоты, но никогда в нем не будет предательства или ненависти! И дворец не будет прятаться за высокими стенами, и в дивных садах сможет гулять всякий желающий, любуясь цветами…

Нефертити, как когда-то Аменхотеп, уже видела мысленным взором обновленные дворцы, храмы, улицы, множество цветов, дивные сады… То, что не сумел сделать Эхнатон, потому что ограничил себя поклонением Атону, вместо того чтобы заботиться обо всем сразу, она сделает! Много пережившая и понявшая, Нефертити, казалось, знала секрет счастья для целого города, да что там, для целого мира!

И вдруг увидела кошку, сидевшую чуть в стороне. Животное спокойно смотрело на царицу. Почему-то стало немного не по себе. Откуда здесь совсем не дикая кошка? Значит, в Ахетатоне все же живут люди? Та подошла ближе и неожиданно мяукнула.

– Хочешь есть? Подожди меня здесь, немного погодя я пойду обратно, заберу тебя с собой и велю накормить.

То ли кошка поняла слова царицы, то ли просто не собиралась идти за ней дальше, но она действительно снова села, спокойно глядя на Нефертити. А царица отправилась осматривать развалины. Она уже заметила среди засохших деревьев дом, который навеял ей необычные воспоминания.

Это была мастерская Тутмеса. Ворота, как и у остальных домов, сорваны со своего места, деревья засохли, везде пыль и песок… Дверь в саму постройку нараспашку, и если бы не повисла на верхнем крюке, застряв в песке, то болталась бы от ветра. Внутри тоже разгром, множество черепков, инструменты разбросаны.

Неужели и Тутмес бежал вместе со всеми, забросив свои работы? Растерянно оглядываясь, Нефертити подумала, что если ей удастся разыскать мастера и вернуть его в этот переставший существовать город, то остальные тоже вернутся. Хотя кто остальные, те, кто сбежал при первой возможности? Они ей не нужны.

Ветер надул в открытые двери много песка. Пробираясь по нему и оглядывая стеллажи, Нефертити думала, что сама отберет тех, кто вернется в Ахетамон! Эти люди не будут знать, что такое зависть и злость, не будут сплетничать и злословить, им будет незнакома ненависть… И править в новом городе будет любовь!

Вдруг ей под ноги попали осколки какого-то бюста. Наклонившись, Нефертити достала из песка обломки скульптурки такого знакомого лица. Она могла бы повторить его, и не прикасаясь. Это было изображение Эхнатона. Узкие щеки, длинный подбородок, пухлые, искривленные в привычном презрении губы, не хватало только взгляда ящера. Собрав осколки, царица долго смотрела на то, что получилось. Она не нашла именно глаз, пугавших больше всего. Хотя, когда Тутмес создал это изображение, Эхнатон еще не был столь безумен и его взгляд так не пугал.

Стало не по себе, видно, из-за жары закружилась голова. И еще почему-то очень захотелось расшвырять эти осколки снова. Нефертити схватилась рукой на край полки и тут чуть повыше увидела свою собственную головку. Тутмес сделал ее еще тогда, когда только начинал работать в мастерской для фараона. Царица была изображена совсем молоденькой, такою скульптор знать ее просто не мог, но когда творение предстало перед родными Нефертити, все поразились, насколько точно Тутмес угадал спокойную красоту юной царицы.

Сама Нефертити тоже очень любила это изображение и с удовольствием держала бы его в спальне, но воспротивился Эхнатон. Пер-аа кричал, что не желает постоянного напоминания о различии в их внешности! Царица не знала, что мастер не уничтожил головку, просто унес с собой. Теперь, переводя взгляд со своего изображения на скульптурку мужа, лежавшую в песке, она вдруг отчетливо поняла, насколько непохожими они были. Но тогда любовь настолько застилала ей глаза, что даже советы подруги Бакетамон пролетали мимо ушей. Нефертити любила Аменхотепа, а поэтому не видела никаких его недостатков ни во внешности, ни в характере, за что потом горько поплатилась.

И все равно вспоминать плохое не хотелось. Неприятно сдавило в груди, не хватало воздуха. Подумав, что это из-за непривычного долгого гуляния по жаре, Нефертити решила поскорее возвращаться к слугам. Но скульптурку нужно обязательно взять с собой, это воспоминание о действительно счастливых днях прежней жизни. Она протянула руку, чтобы достать головку. Тутмес верно выбрал материал, песчаник казался теплым, это добавляло сходства с живой Нефертити.

Царица с улыбкой прижала головку к себе – это то, с чего начнется восстановление нового Ахетамона…

Но голова закружилась уже так сильно, что пришлось схватиться за опору обеими руками, при этом скульптурка упала и чуть покатилась по песку в сторону. Ослабшие пальцы не удержали край полки. Последней мыслью Нефертити было: только бы творение Тутмеса не разбилось!

Кошка заглянула в дом, куда зашла женщина, но ничего интересного не увидела, та лежала на полу навзничь и никуда идти явно не собиралась. А ведь обещала покормить…

Слуги ждали долго, но близился вечер, а царица все не возвращалась. Начальник ее охраны на свой страх и риск решил идти и разыскивать Нефертити. Пусть лучше она отругает его за своеволие, чем с царицей что-то случится. Разрушенный город был пуст, в этом он не сомневался, иначе ни за что бы не опустил царицу гулять по нему одну. Но мало ли что может произойти?

Кое-где на песке остались следы, но в большинстве мест их тут же стер ветер, понадобилось немало времени, чтобы понять, где ходила царица. Наконец, не выдержав, начальник охраны принялся кричать, зовя Нефертити. Та не откликалась. Стало не по себе. Куда она могла деться?

На бывший Ахетатон уже начали опускаться сумерки, еще немного, и солнце спрячется окончательно, а ведь ночь наступает так быстро! Где тогда искать? Тем более у них с собой не было факелов, ведь никто не собирался ночевать в городе. Начальник охраны отправил двух слуг на корабль за факелами, а с остальными стал забегать уже в каждый дом, хотя понятно, что царица не пойдет в простые хижины.

– Здесь!

Крик раба заставил всех метнуться на его голос. По тому, что было внутри, начальник охраны понял, что это мастерская скульптора, всюду черепки, полки с набросками… Раб стоял, наклонившись над простертой на песке Нефертити. Слабый вечерний свет не позволял разглядеть все, но было понятно, что царица мертва. И все же ее быстро вынесли наружу, уложили на расстеленном плаще, попытались разыскать воду…

Потрогав руку Нефертити, начальник охраны покачал головой:

– Поздно, она мертва уже не первый час.

Унося царицу, люди не заметили, что наступили на собранные ею осколки скульптурки Эхнатона, но те только вдавились в песок под ногами, не превратившись в пыль окончательно. А головка из песчаника, которую уронила Нефертити, падая без чувств, так и осталась лежать в покинутой мастерской… Ее занесло песком на многие столетия.

Ахетатон никогда не был восстановлен, даже сама память о фараоне-еретике Эхнатоне, а заодно и его семье, была на долгие годы стерта. Построенный из кирпича-сырца Ахетатон со временем попросту превратился в пыль. Только обнаруженная неразграбленной гробница Тутанхамона воскресила сведения об этих фараонах.

Небольшую скульптурку Нефертити нашли больше чем через три тысячи лет. Когда миру явилось творение Тутмеса, археолог двадцатого века записал: «Описывать бесполезно. Смотреть!» Совершенное изображение совершенного лица стало символом красоты для потомков, живущих через много столетий после царицы. Прекрасная снова пришла в мир, только в виде небольшой головки, выполненной из песчаника.

А по поводу Анхесенпаамон Нефертити оказалась не права, любить молодая царица умела не хуже матери. Через несколько тысячелетий людей, все же нашедших гробницу фараона Тутанхамона, гораздо больше его золотого гроба и множества ценностей поразил скромный букетик полевых цветов, положенный юной вдовой. Дар души всегда ценнее и дороже золотых даров.

Но Анхесенпаамон все же совершила роковую ошибку, стоившую ей, и не только ей, жизни. После смерти мужа она не стала править, как это сделали бы ее мать или бабушка, но и найти себе супруга по статусу в Кемет тоже не могла. У Анхесенпаамон не было братьев. ни родных, ни двоюродных, мужчины Кемет оказались ниже ее по положению. И своенравная царица не смогла переступить через обычаи, как поступил ее дед Аменхотеп III или прапра…бабка Хатшепсут, вернее, обычай-то нарушила, но себе и остальным во вред!

Вдова предложила свою руку… сыну заклятого врага Кемет правителя хеттов Суппилулиума! Хеттский царь даже не сразу поверил, что это не западня, царица Кемет предлагала хетту стать фараоном?! Заполучить богатейшую страну без боя только потому, что вдове не за кого выходить замуж?! Такого никто не ожидал!

Но не все были согласны с опасным решением Анхесенпаамон. Прежде всего военачальник Хоремхеб, он не собирался отдавать Кемет заклятым врагам, а потому попросту уничтожил торопившегося на свадьбу царевича-хетта. Война была неизбежна, но этого Хоремхеб не боялся.

А чтобы лихая вдовушка не пригласила на престол рядом с собой еще кого-нибудь, уж совсем неприемлемого для Кемет, ее спешно выдали замуж за единственного человека, равного ей в стране. Анхесенпаамон стала супругой… Эйе!

Вряд ли старому жрецу была нужна жена, скорее это был брак по жестокому расчету. Нежная душа царицы не выдержала такой насмешки, Анхесенпаамон ненадолго пережила своего юного мужа Тутанхамона. Эйе тоже правил недолго, все же был стар.

На этом XVIII династия фараонов прервалась, и началось правление следующей, XIX. Ее основателем стал Хоремхеб, правивший, кстати, весьма толково. Хотя судьба не дала военачальнику наследника, он стойко перенес такой удар и, почувствовав, что дни сочтены, назначил соправителем и наследником достойного молодого человека не фараоновых кровей – Рамоса, ставшего Рамсесом I. Так в Кемете началась эпоха Рамсесов.

А что же гробницы Эхнатона и его прекрасной супруги Нефертити?

По желанию самой Неф ее, как и фараона, похоронили так, что до сих пор найти места захоронения и мумии невозможно. Время от времени возникают сенсационные объявления, что найдены останки прекраснейшей женщины! Но стоит сравнить смоделированное на компьютере изображение с головкой из Берлинского музея, и понимаешь, что если это и Нефертити, то вовсе не та, которую когда-то увековечил Тутмес!

Может, не стоит искать Прекрасную? Пусть останется недостижимым идеалом красоты! К чему развенчивать и раскладывать по полочкам чудо, объяснять улыбку Джоконды, раскапывать мумию Нефертити?

Оставьте нам Прекрасную таинственной и от этого еще более красивой…

Послесловие

В романе есть сознательные отклонения от известных данных. Но они вряд ли основательно что-то меняют. Например, брата царицы Тийе называют то Ааненом, то все же Эйе. Я выбрала второй вариант. Мутноджемет пережила Нефертити, она умерла действительно при родах, но примерно в сорок лет. Никто не знает, от чего и как умер царевич Семнехкаре, принадлежность определенной мумии именно ему весьма сомнительна… И Людвиг Борхард нашел в засыпанном песком Ахетатоне скульптурку взрослой, а не юной Нефертити.

Но так ли это важно?

В сведениях о Нефертити, ее супруге фараоне Эхнатоне, их дочерях и родственниках очень много нестыковок. Что известно наверняка и что из этого кажется странным?

Нигде прямо не называются родители Нефертити, хотя мать ее сестры Мутноджемет Тиу зовется кормилицей будущей царицы, а брат могущественной Тийе Эйе – ее приемным отцом. С чего бы брату царицы воспитывать у себя чужую девочку, подозрительно похожую на фараона Аменхотепа III и на царицу Тийе?

Ныне специалисты уверенно заявляют, что согласно данным анализов останков, обмерам черепов и изучению различных изображений Эхнатон, Семнехкаре (Сменхкара) и Тутанхамон были если не родными братьями, то очень близкими родственниками. Такой же родственницей им была и… Нефертити.

Не удивительно, ведь у фараонов существовал дикий для нас обычай… жениться на своих сестрах и дочерях. Некоторое время полагали, что совпадение обозначения для жены и сестры просто «братский» привет мужской половины населения. Но у фараонов все оказывалось гораздо проще и жестче.

У каждого фараона был гарем и Главная царица, и только дети Главной царицы имели право стать наследниками трона. Но частенько бывало, что именно у Главной царицы рождались одни дочери. И тогда, чтобы стать следующим фараоном, старшему из рожденных сыновей приходилось жениться на одной из дочерей Главной царицы.

Конечно, бывали и исключения, отец Хатшепсут объявил именно ее наследным царевичем и соправителем вопреки всем мыслимым и немыслимым правилам. Но для этого нужно было обладать мощью фараона Тутмоса, который, кстати, сам не царских кровей вообще, просто удачно женился на наследнице престола.

Все египтологи единодушно признают факт разлада в царственной семье Эхнатона и Нефертити, после которого правители разъехались по своим дворцам. Была ли виной новая пассия Эхнатона Кийе? Вероятно, но Нефертити на год словно исчезает из поля зрения. А потом следует нечто странное.

Кийе, не оправдав надежд царственного супруга на рождение сына, тоже исчезает, но уже не на год, а насовсем. Попытки «отдать» ей Тутанхамона не состоятельны, ведь о ее дочери упоминания есть, а о сыне (рождение которого для фараона было очень важно) ни иероглифа. И почему-то у любвеобильного по отношению к отпрыскам Эхнатона множество изображений рядом с ним дочерей, но ни одного (!) якобы сына Тутанхамона. Даже тогда, когда его воспитывает опальная Нефертити. Не логично, ведь, судя по всему, царица мальчика любила, и тот был ровесником Нефернеферуатон, которая изображена и упомянута не единожды. Скорее Тутанхамон действительно был племянником.

Умирает царица-мать Тийе, царевич Семнехкаре (Сменхкара) женится на Меритатон и становится соправителем Эхнатона, но как правитель себя не проявляет совсем, такое ощущение, что кто-то правит его именем. А потом и вовсе непонятно: словно исчезает даже сам Эхнатон, то есть он вроде жив, но живет в Ахетатоне, забыв о том, что он фараон. Семнехкаре с Меритатон уезжают в Мемфис и живут там.

По поводу многочисленных болезней Эхнатона версий тоже достаточно, но все сходятся в одном – был не в себе, страдал эпилептическими припадками, имел женоподобную фигуру и к концу жизни, скорее всего, ослеп. В странностях можно убедиться, лишь взглянув на любое его изображение, на ум невольно приходит определение «красавица и чудовище». А ослепнуть фараон мог и без очень сложных заболеваний, вряд ли можно сохранить зрение, день за днем таращась на сияющий солнечный диск.

Как и когда умер Эхнатон, фараон-еретик, неизвестно, даже толком не могут определить его мумию. Но после смерти Эхнатона исчезают и Семнехкаре, и его жена Меритатон! Зато снова появляется Нефертити, объявляющая о правах наследника Тутанхатона, ставшего Тутанхамоном, и о том, что будет регентшей до его совершеннолетия, которое тогда наступало в шестнадцать.

Когда повзрослевший Тутанхамон женится на царевне Анхесенпаамон, бесследно исчезает сама Нефертити. Она сыграла свою роль, она больше не нужна…

Помимо непонятных исчезновений и появлений царственных особ вызывают удивление изменения в их облике. То, что повзрослевшая Нефертити сильно отличается от юной особы с пухлыми чувственными губами, неудивительно, между этими скульптурками целая жизнь со множеством событий, часто не самых легких. Но так же разнятся изображения Семнехкаре. Сначала это красивый молодой царевич, с нежным овалом лица, восточным разрезом глаз и без особой властности во взгляде. Такой он до переезда с супругой в Фивы. Зато через год перед нами совсем другой Семнехкаре, и невозможно отделаться от ощущения, что на изображении… женское лицо с накладной бородой!

При этом у Нефертити и Семнехкаре поразительно совпадают личные имена – Анхеперура, и тронные имена – Нефернеферуатон. Египтяне такими вещами не шутили, они могли придумывать своим детям и себе самим самые немыслимые имена, но личное имя было неприкосновенным, иначе как же Ка – духовный двойник умершего – найдет потом его тело, если понадобится? Потому при множестве Тутмосов, Аменхотепов, Рамсесов каждый из них имел личное имя, а не нумерацию, к которой мы так привыкли. «Отдать» личное имя можно было только в случае смерти прежнего владельца, хотя и такое делалось крайне редко. А чтобы навеки уничтожить человека, достаточно просто стереть картуши с его личным именем, запутав таким образом его Ка.

Но Нефертити пережила Семнехкаре! Не значит ли, что женское лицо с накладной бородой принадлежит именно ей?

При помощи исследований ДНК доказано, что вся эта веселая компания – Эхнатон, Семнехкаре (Сменхкара), Тутанхамон и сама Нефертити были близкими, даже очень близкими родственниками.

Семнехкаре быть сыном Эхнатона не мог просто в силу своего и его возраста, разница между ними лет в пять-семь. Это не смутило сторонников такого отцовства, выход быстро нашли – «состарили» Эхнатона на десяток лет, хотя в таком случае он получался старшим, а не младшим из сыновей Аменхотепа и Тийе, и где был столько лет, пока о нем никаких упоминаний в записях о царской семье, неясно.

Чтобы понять, что ни Семнехкаре, ни Тутанхамон не были сыновьями Эхнатона, достаточно просто посмотреть на изображения этой семейки. У самого Эхнатона настолько заметные признаки вырождения династии в виде изуродованного черепа, что их не прикрыть никакими головными уборами. У его дочерей тоже, даже красота Нефертити не спасла царевен от совершенно уродливой формы головы. Головки всех девочек, в том числе красавицы Анхесенпаамон, производят просто страшное впечатление.

Но этого нет ни у Семнехкаре, ни у Тутанхамона! У них нормальные черепа.

Если с Тутанхамоном все же хоть немного ясно, чьим бы ни был сыном, воспитывала его Нефертити, потом женила на своей дочери Анхесенпаамон, умер самый известный ныне фараон молодым, как теперь считают, от малярии, то Семнехкаре вообще серая лошадка. Халиф на час, царевич, появившийся невесть откуда и так же исчезнувший, он не оставил потомства, ничем себя, кроме переезда из Ахетатона в Мемфис, не проявил. Красивый женственный мальчик… Появилась даже версия, что именно из-за опасной привязанности к новому фавориту и поссорились Эхнатон с Нефертити, мол, царица не простила нового увлечения мужа. Версия вполне в духе нынешних веяний, кто же сейчас не пишет о голубых! Нынешние «старатели» обнаружили гомосексуальные склонности у всех великих, легче перечислить тех, у кого таковых не оказалось (откуда только дети брались?). Получается, что фараон, родив для начала целых восемь (по другим данным – девять) дочерей, вдруг в женщинах разочаровался и стал голубым (неужели надеялся, что царевич Семнехкаре сумеет осчастливить его наследником?).

Были те, кто из истории Египта попросту выкинул всех невнятных царевичей и соправителей, поставив сразу за Аменхотепом III Рамсесов! Но от Ахетатона, искусства амарнского периода и красоты Нефертити никуда не денешься, и колоссы очень некрасивого фараона Эхнатона стоят, и гробницу Тутанхамона раскопали… Было все, было…

Content

Наталья Павлищева
Нефертити и фараон: красавица и чудовище

Послесловие