Мэг Кэбот

Я не толстая

Посвящается Бенджамину

1

Я болею сахарной лихорадкой,

Виноват в этом ты, мой сладкий!

Ничего не говори о диетах,

Я совсем не нуждаюсь в советах!

Как конфетка я, мой сладкий!

Слаще сахарной лихорадки!

«Сахарная лихорадка» Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Валдес/Капуто. Из альбома «Сахарная лихорадка» «Картрайт рекордс»

– Эй, кто-нибудь! – Голос девушки из соседней примерочной почему-то напомнил мне писк бурундука. – Эй! Ну точно, бурундук!

К ней подошел продавец, мелодично позвякивая ключами.

– Да, мэм? Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Можете. – Поверх перегородки между примерочными до меня доносился бестелесный, но все равно похожий на бурундучий голос девушки. – У вас есть такие же джинсы, но размером меньше нулевого?

Я так и застыла с поднятой ногой. Вторую ногу я уже засунула в штанину джинсов, в которые пыталась втиснуться. Вот это да! Интересно, я чего-то не понимаю, или в ее вопросе на самом деле есть нечто философское? Потому что, какой размер может быть меньше нулевого? Отрицательный, что ли? Конечно, с тех пор, как я учила математику в школе, прошло много времени, но я все-таки помню, что есть числовая ось с нулем посередине…

– Дело в том, – стал объяснять продавцу бурундучий голос, он же голос Девушки Отрицательного Размера, – что обычно я ношу второй размер. Но эти брюки нулевого размера на мне просто висят. И это очень странно. Я точно знаю, что не похудела с тех пор, как в последний раз была в этом магазине.

Когда я натянула джинсы, которые примеряла, то поняла, что в рассуждениях Девушки Отрицательного Размера был свой резон. Не могу вспомнить, когда в последний раз мне удавалось втиснуться в джинсы восьмого размера. Вернее, вспомнить-то я могу, но этот период жизни мне не очень хочется вспоминать.

И что же получается? Обычно я ношу двенадцатый, но когда я примерила джинсы двенадцатого, то просто утонула в них. То же самое произошло с десятым. И это очень странно, ведь в последнее время я не соблюдала никакую диету, если не считать того, что сегодня за завтраком положила в кофе с молоком вместо сахара диетический заменитель. Но наверняка бутерброд с плавленым сыром и беконом, который я съела с кофе, с лихвой компенсирует калории, сэкономленные за счет сахарозаменителя.

Да и в тренажерном зале я не была. Конечно, я делаю кое-какие упражнения. Но если, гуляя, можно сжечь столько же калорий, сколько бегая, зачем бегать? Я давно вычислила, если пройти пешком до сырного магазина Мюррея на Бликер-стрит и купить на ленч дежурный сэндвич, то прогулка займет десять минут. А прогулка от Мюррея до «Бетси Джонсон» на Вустер-стрит, чтобы посмотреть, на что у них там распродажа (обожаю их бархатные брюки стрейч), – это еще десять минут. А прогулка от «Бетси» до «Дин и Делюка», чтобы выпить после ленча капуччино и посмотреть, есть ли в продаже мои любимые апельсиновые корочки в шоколаде, – это еще десять минут.

И так далее. В итоге, сама не заметишь, как наберется полных шестьдесят минут упражнений. И кто после этого скажет, что следовать новым правительственным рекомендациям по части фитнеса – сложно? Если это получается у меня, значит, получится у любого.

Но могла ли я с помощью всех этих пеших прогулок уменьшиться на целых два размера по сравнению с прошлым разом, когда покупала джинсы? Конечно, я примерно наполовину сократила дневное потребление жиров, положив в вазочку на моем рабочем столе вместо шоколадок «Хершиз» презервативы, которые бесплатно раздают в студенческом центре здоровья. Но все равно сомнительно.

– Дело в том, мэм, – объяснял продавец Девушке Отрицательного Размера, – что эти джинсы – стрейч. Это значит, что вам нужно примерить размер, который на два размера меньше вашего обычного.

– Что-о?

Отрицательная, кажется, растерялась. И я ее понимаю. Я бы чувствовала себя точно так же. Мне опять вспомнилась числовая ось.

– Если обычно вы носите четвертый размер, – терпеливо продолжал продавец, – то джинсы-стрейч вам нужны нулевого размера.

– В таком случае, почему бы вам просто не указать на джинсах их реальный размер? – вполне резонно, на мой взгляд, поинтересовалась Отрицательная. – Например, если нулевой размер – это на самом деле четвертый, почему бы не указать на ярлыке четвертый?

Продавец понизил голос:

– Это называется «лестная система размеров».

– Как-как?.. – переспросила Отрицательная, тоже понижая голос.

– Понимаете… – Продавец перешел на шепот, но мне все равно было слышно, что он говорит. – Крупным покупательницам приятно, когда им подходит восьмой размер. Хотя на самом деле они, конечно, носят двенадцатый. Понятно?

Минуточку. Минуточку!

Недолго думая, я распахнула дверь своей примерочной и словно со стороны услышала собственный голос:

– У меня двенадцатый размер, – сказала я продавцу.

Продавец испугался. Наверное, его можно понять. Но все равно.

– И чем вам плох двенадцатый размер?

– Ничем! – воскликнул продавец в панике. – Совсем ничем. Я только хотел сказать…

– Вы что, хотите сказать, что женщина двенадцатого размера – толстая? – наступала я.

– Нет, что вы! Вы меня неправильно поняли. Я имел в виду…

– Между прочим, двенадцатый – это размер среднестатистической американки, – заявила я. Недавно я прочитала об этом в журнале «Пипл». – И вы хотите сказать, что все мы не средние, а толстые?

– Нет, нет, я совсем не это имел в виду. Я…

Дверь соседней примерочной открылась, и я впервые увидела обладательницу бурундучьего голоса. Она была примерно того же возраста, что и ребята, с которыми я работаю. У нее не только голос похож на бурундучий. Она сама была чем-то похожа на бурундука. Ну, вы понимаете. Маленькая, худенькая, остроносенькая. Такая маленькая, что девушка нормальных размеров запросто может засунуть ее в карман.

– А почему, интересно, ее размер, – спросила я, показывая большим пальцем в сторону Отрицательной, – вы не делаете вообще? Если уж на то пошло, так лучше быть средней, чем вовсе несуществующей!

Девушка Отрицательного Размера, кажется, слегка опешила. Но потом поддержала меня и повернулась к продавцу:

– Вот именно!

Продавец нервно глотнул, так шумно, что это было даже слышно. У него сегодня неудачный день. Это ясно. Небось, после работы будет жаловаться, сидя в каком-нибудь баре:

– …а потом они как накинутся на меня из-за нашей системы размеров. Ужас!

Нам же он сказал:

– Э-э… пойду, пожалуй, посмотрю… э-э… может, в подсобке есть такие джинсы… э-э… вашего размера. – И быстренько улизнул.

Я посмотрела на Отрицательную, она – на меня. Этой блондиночке было года двадцать два. Я тоже блондинка – не без помощи осветлителя, но мне двадцать уже не с небольшим.

И все же, если абстрагироваться от разницы в возрасте и размере, было совершенно ясно, что между мной и Отрицательной установилась неразрывная связь. Мы обе были одурачены дурацкой «лестной системой размеров».

Отрицательная кивком показала на джинсы, в которые я влезла.

– Ну что, ты эти берешь?

– Пожалуй, мне срочно нужны новые джинсы, мои последние штаны облевали на работе.

– Боже! – Отрицательная наморщила бурундучий носик. – Где же ты работаешь?

– Ох… В общаге, – сказала я. – То есть в резиденции.

– Правда? – Отрицательная заметно оживилась. – В Нью-Йорк-колледже?

Я кивнула. Тогда она вскричала:

– А я-то все думаю, откуда мне знакомо твое лицо? Я в прошлом году закончила этот колледж. В каком ты общежитии?

– Э-э… – неловко промямлила я, – вообще-то, я работаю там первый год.

– Правда? – Отрицательная растерялась. – Странно, твое лицо мне очень знакомо…

Объяснить, почему ей знакомо мое лицо, я не успела – мой мобильник стал выводить первые ноты припева к песне «Отпуск». (Я выбрала этот звонок как болезненное напоминание о том, что у меня его – то есть отпуска – не будет, пока не отработаю шесть месяцев, а до этого – еще три месяца испытательного срока.) Звонит моя начальница, причем в субботу.

Это должно означать, что стряслось нечто важное, так ведь? Только это наверняка не так. Я люблю свою работу, заниматься со студентами колледжа ужасно интересно. Они с воодушевлением относятся к таким вещам, о которых большинство вообще не думают, например, об освобождении Тибета или о предоставлении работницам мелких предприятий оплачиваемых отпусков по беременности.

Но моя работа в Фишер-холле имеет один большой недостаток – я живу за углом общаги. Из-за этого меня дергают по всяким пустякам. Одно дело, когда ты врач, и тебе звонят домой, потому что ты понадобился пациентам. Но совсем другое дело, когда тебе звонят с работы только потому, что автомат с газировкой съел чью-то мелочь, и никто не может найти бланк требования о возмещении денег. И видите ли, они хотят, чтобы ты пришла и помогла найти этот самый бланк.

Я, конечно, понимаю, что кому-то это может показаться воплощением мечты – жить так близко к работе. Особенно в Нью-Йорке. Ведь дорога от дома до работы занимает у меня всего две минуты (это плюс еще четыре минуты к моей дневной норме физических упражнений).

Но если говорить о сбывшихся мечтах, это не самая великая радость, потому что мне платят всего 23500$ в год (за вычетом городских и штатных налогов получается 12000$). В Нью-Йорке на 12000$ в год можно только обедать да покупать джинсы вроде тех, на которые я почти уже раскошелилась – неважно, правильный размер на них указан или нет.

С такой зарплатой я бы не смогла жить на Манхэттене, если бы у меня не было второй работы, которая позволяет платить за квартиру. Я не получила работу с проживанием, потому что в Нью-Йорк-колледже только директора резиденции пользуются «привилегией» проживания в общаге, пардон, в резиденции, где они работают.

Но все равно, я живу достаточно близко к Фишер-холлу, и начальница считает себя в праве звонить мне в любое время, когда ей понадобится, и просить меня «забежать» в общежитие.

Как, например, в этот солнечный сентябрьский субботний день, когда я отправилась в магазин за джинсами, потому что за день до этого один первокурсник, перебрав крепкого лимонного коктейля, облевал мои джинсы, когда я сидела рядом с ним на корточках, проверяя пульс.

Думая, отвечать ли на звонок, я мысленно взвесила все «за» и «против». «За»: может быть, Рейчел звонит, чтобы предложить мне прибавку к зарплате (невероятно). «Против»: Рейчел звонит, чтобы попросить меня отвезти в больницу какого-нибудь студента двадцати одного году от роду, напившегося до полукоматозного состояния (вполне вероятно). В это время Отрицательная завизжала:

– О господи, я знаю, почему твое лицо мне так знакомо! Тебе кто-нибудь говорил, что ты выглядишь точь-в-точь как Хизер Уэллс? Ну, знаешь, певица.

Я решила, что в сложившейся ситуации моей начальнице придется пообщаться с голосовой почтой. Дела и так пошли достаточно паршиво, учитывая историю с двенадцатым размером, а теперь еще и это. Мне вообще надо было остаться в этот день дома и купить джинсы через Интернет.

– Ты, правда, так считаешь? – спросила я Отрицательную без особого восторга. Но она не заметила, что в моем голосе не было восторга.

– О господи! – снова заверещала она. – У тебя даже голос, как у нее! Это такое редкое совпадение! Хотя… – Она засмеялась. – С какой стати Хизер Уэллс стала бы работать в общежитии, правда ведь?

– В резиденции, – машинально поправила я. Нам полагается называть общежитие именно так – считается, что такое название якобы создает у проживающих ощущение домашнего уюта и единства, а общежитие может ассоциироваться с чем-то холодным и казенным. Как будто то, что холодильники привинчены к полу, не выдает правду с головой.

Отрицательная вдруг посерьезнела.

– Ой, я не хочу сказать, что в этом есть что-то плохое. В том, чтобы быть ассистентом директора общежития. Ты ведь не обиделась? У меня были все альбомы Хизер Уэллс. И на стене висел большой плакат с ее фотографией. Тогда мне было одиннадцать лет.

– Нет, – сказала я. – Я нисколько не обиделась.

Отрицательная явно испытала облегчение.

– Ладно, пойду поищу магазин, где есть вещи моего размера.

– Правильно, – сказала я.

Мне хотелось предложить ей заглянуть в детский отдел, но я сдержалась. В конце концов, она же не виновата, что такая миниатюрная. Как и я не виновата, что у меня размер среднестатистической американки.

Только остановившись у кассы, я прослушала голосовое сообщение от Рейчел. В ее голосе, которым она всегда прекрасно владеет, слышались едва сдерживаемые истеричные нотки.

– Хизер, я звоню, чтобы сообщить: в нашем здании произошел смертельный случай. Пожалуйста, свяжись со мной как можно быстрее.

Я бросила джинсы восьмого размера на прилавок и использовала еще пятнадцать минут из рекомендованной дневной нормы упражнений – выбежала – да-да, выбежала – из магазина и бросилась в направлении Фишер-холла.

2

Я видела тебя с другой,

ты целовался с ней, друг мой.

Сказал, она – твоя сестра.

Ну, все! Расстаться нам пора!

А ты и рад,

А ты и рад,

А ты и рад!

А если я тебе нужна,

Скажи мне правду, кто она?

Ответа от тебя я жду,

Не скажешь – навсегда уйду!

А ты и рад,

А ты и рад,

А ты и рад!

«А ты и рад»

Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Валдес/Капуто. Из альбома «Сахарная лихорадка» «Картрайт рекордс»

Свернув за угол и выбежав на Западную Вашингтон-сквер, я первым делом увидела пожарную машину Пожарная машина стояла на тротуаре, а не на дороге, потому что дорогу загораживал киоск, в котором продаются трусики танга с леопардовым рисунком по пять долларов за штуку – на первый взгляд, выгодная покупка, вот только если присмотреться, видно, что трусики отделаны черным синтетическим кружевом, от которого будет чесаться в одном месте, сами знаете, в каком.

На Западной Вашингтон-сквер, где находится наш Фишер-холл, улицы редко перекрывают. Но, наверное, именно в эту субботу местное самоуправление потребовало от какого-нибудь члена городского совета, который был им чем-нибудь обязан, вернуть должок, потому что они ухитрились перекрыть целиком одну сторону парка и устроили уличную ярмарку. Вы знаете, о чем я: ярмарка с продавцами благовоний, уличными художниками и клоунами.

Когда я впервые побывала на уличной ярмарке на Манхэттене, мне было примерно столько же лет, сколько сейчас студентам, с которыми я работаю. Помню, я была в восторге: «О, уличная ярмарка! Как здорово!» Я тогда еще не знала, что в универмаге можно купить носки еще дешевле, чем у уличного торговца.

Но суть в том, что если ты побывал на одной уличной ярмарке, то можешь считать, что побывал на всех.

Трудно представить что-нибудь более неуместное, чем киоск с трусиками танга перед зданием Фишер-холла – такое строение не может ассоциироваться с трусиками танга. Внушительное здание из красного кирпича, построенное в 1850 году, величественно возвышается над Вашингтон-сквер. В одной из папок, которые я нашла на своем столе в первый день на новом рабочем месте, я вычитала, что городская администрация заставляет колледж каждые пять лет нанимать специальных рабочих. Они высверливают старый строительный раствор между кирпичами и заменяют его новым, чтобы кирпичи не отваливались и не падали на головы прохожих.

Наверное, это хорошая мысль. Вот только, несмотря на все усилия городских властей, из Фишер-холла все равно вечно что-нибудь падает на головы прохожих. Я говорю не о кирпичах. Падают бутылки, консервные банки, одежда, книги, компакт-диски, овощи, а однажды упала даже целая жареная курица. Поэтому я всегда на всякий случай смотрю наверх, когда прохожу мимо Фишер-холла.

Но не сегодня. Сегодня мой взгляд был прикован к парадному входу в здание. Я мысленно прикидывала, как мне туда попасть, учитывая огромную толпу и полицейского перед входом. Похоже, помимо десятков туристов, с уличной ярмарки, перед зданием собралась половина обитателей общежития, которые ждали, когда им удастся попасть внутрь. Они понятия не имели о том, что происходит, и спрашивали друг у друга, пытаясь перекричать музыку, гремевшую из другого киоска – в этом торговали кассетами.

– Что происходит?

– У нас что, пожар? Может, у кого-то снова сбежал суп?

– Да нет, это Джефф. Он снова уронил самокрутку.

– Джефф, ну ты и лох!

– Честное слово, я ни при чем!

Они не могли знать, что в здании покойник. Если бы знали, то не шутили бы насчет самокрутки. Думаю, что не шутили бы. По крайней мере, надеюсь.

Потом я заметила девушку, которая точно знала, что случилось. Это стало ясно по выражению ее лица. Она расстроена не тем, что пожарники не пускают ее в здание. Она расстроена, потому что ЗНАЕТ.

Магда нашла меня в толпе и замахала рукой с ярко накрашенными ногтями.

– Хизер! Ой, какой ужас!

Магда была в розовом форменном халате и леггинсах леопардовой раскраски, она то и дело встряхивала налаченными кудрями и нервно курила «Вирджинию слим», сжимая сигарету в пальцах с двухдюймовыми ногтями. Каждый ее ноготь был украшен миниатюрной копией американского флага и статуей Свободы. Хотя Магда и летает при каждой возможности в свою родную Доминиканскую Республику, она – большая патриотка страны, которая ее приняла, и выражает свою привязанность через ногти.

Я с ней так и познакомилась. У маникюрши, четыре месяца назад. Именно там я узнала о работе в общежитии (я хотела сказать, в резиденции). Предыдущую помощницу директора, Джастин, только что уволили за растрату семи тысяч долларов из кассы общежития, и этот факт страшно возмутил Магду, кассиршу из кафе при общежитии, то есть, я хотела сказать, при резиденции.

– Вы представляете?

Магда изливала свое возмущение любому, кто готов был ее слушать, пока я сидела, и мне делали педикюр. Я считаю так: даже если твоя жизнь летит под откос – как было в то время со мной, – то, по крайней мере, хоть ногти на ногах пусть будут красивыми.

Магда за несколько столиков от меня сушила под феном миниатюрные статуи Свободы, которые наклеила на ногти больших пальцев в честь дня поминовения, и кляла на чем свет стоит мою предшественницу, Джастин:

– Она заказала двадцать семь керамических обогревателей и раздала своим друзьям в качестве свадебных подарков!

Я до сих пор не представляю, что это за штука такая, керамический обогреватель, и с какой стати он кому-то нужен в качестве свадебного подарка. Но когда я услышала, что с Магдиного места работы – одним из преимуществ которого, помимо отпуска двадцать дней в году и полной медицинской страховки, включая дантиста, было бесплатное обучение – кого-то уволили, я за эту информацию ухватилась.

Вообще-то, я Магде многим обязана. И не потому, что она помогла мне с работой. И не потому, что она разрешает мне питаться в кафе бесплатно (кстати, возможно, поэтому я больше не ношу восьмой размер, разве что только в «лестной» системе). А потому, что Магда стала одной из моих лучших подруг.

И вот сейчас я бочком пробралась к Магде:

– Маг, что случилось? Кто умер?

Естественно, я не могла не беспокоиться – вдруг умер кто-то, кого я знаю, например, кто-нибудь из сантехников, которые всегда так любезно протирают полы в туалете, хотя вообще-то это не входит в их профессиональные обязанности. Или кто-нибудь из работающих студентов, которыми мне полагается руководить.

Ключевое слово здесь «полагается», ведь за три месяца моей работы в Фишер-холле только несколько подчиненных мне студентов реально выполнили то, что я просила (многие из них хранили преданность нечистой на руку Джастин). Но и они делали это только потому, что мои поручения касались чего-нибудь типа проверки комнат, освобожденных прежними жильцами, и уборки оставшихся там вещей – в основном бутылок из-под пива, пустых или початых. На следующий день они, как правило, маялись с похмелья, и я не могла никого дозваться, чтобы разобрать почту.

Впрочем, было несколько ребят, к кому я по-настоящему привязалась – студенты, приехавшие на учебу, не имея в кармане кредитной карточки, которую каждый месяц радостно пополняют папа или мама. Им приходилось работать, чтобы платить за книги и все остальное, и поэтому мне без особого труда удавалось уговорить их подежурить в субботу с четырех часов дня до полуночи.

– Ой, Хизер, – прошептала Магда. Только у нее мое имя звучало как Хейзар. А шепотом она говорила, поскольку не хотела, чтобы студенты поняли, что здесь на самом деле происходит. – Это одна из моих кинозвездочек.

– Студентка?

Я заметила, что на Магду поглядывают с любопытством. Не потому, что она странно выглядит – ну, может, она и впрямь выглядит немного странно: на ней столько макияжа, что, по сравнению с ней, Кристина Агильера кажется образцом естественности. Но поскольку мы в Виллидже, Магдин вид можно даже считать вполне скромным.

Просто люди не понимают ее выражение «кинозвездочки». Каждый раз, когда в кафе Фишер-холла входит студент или студентка, Магда берет его обеденную карточку, пропускает через сканер и поет:

– Сколько славных кинозвездочек здесь едят! Нам так повезло, что в Фишер-холле столько прекрасных кинозвездочек!

Сначала я думала, что Магда просто пытается польстить студентам театрального факультета Нью-Йорк-колледжа, а их у нас толпы – намного больше, чем будущих медиков или бизнесменов.

Но однажды Магда заявила во всеуслышание, что Фишер-холл – знаменитое место. Он знаменит не тем, что стоит в историческом месте, на Вашингтон-сквер, где когда-то жил Генри Джеймс, и не тем, что расположен через дорогу от знаменитого дерева висельников, на котором в девятнадцатом веке вешали приговоренных к смерти. И даже не тем, что парк когда-то был кладбищем для бедных, – все эти киоски с хот-догами и скамейки стоят, знаете, где? Над могилами!

Нет. По версии Магды, Фишер-холл знаменит тем, что здесь снимали сцену из фильма «Мутанты черепашки-ниндзя». Донателло, Рафаэль или еще кто-то из черепашек – если честно, не помню, кто из них – перепрыгивал, вися на канате, из пентхауса Фишер-холла на соседний дом, а все студенты снимались в массовке – задрав головы, смотрели вверх и восхищались подвигом черепашки.

Честное слово, у Фишер-холла довольно занимательная история.

Вот только студенты, которые снимались в массовке, давным-давно закончили колледж и уехали. Наверное, людям и кажется странным, что Магда через столько лет все еще поднимает эту тему. Хотя я думаю, для человека вроде Магды такое событие – съемка одной из сцен известного фильма на ее рабочем месте – это то, что, по ее мнению, делает Америку великой.

Правда человеку, который не знает предысторию, упоминания о «кинозвездочках» могут показаться несколько, скажем так, странными. Наверное, поэтому так много народу стало с любопытством поглядывать в нашу сторону, после того, как услышали реплику Магды.

Мне не хотелось, чтобы студенты поняли, насколько серьезно обстоит дело, поэтому я подхватила Магду под руку и потянула ее к соснам в горшках, которые растут возле общежития (к сожалению, студенты используют эти самые горшки в качестве пепельниц), чтобы хотя бы отчасти отгородиться от толпы.

– Что случилось? – тихо спросила я ее. – Рейчел оставила на моем автоответчике сообщение, что в школе произошел смертельный случай, но никаких подробностей не сообщила. Ты знаешь, кто умер? Как это случилось?

– Не знаю, – прошептала Магда, качая головой. – Я сидела за кассой и вдруг услышала визг, потом кто-то сказал, что на дне лифтовой шахты лежит девушка, и она мертвая.

– О боже!

Я была потрясена. Я-то ожидала услышать, что кто-нибудь умер от передозировки или был убит. У входа в здание, конечно, круглые сутки дежурят охранники, но иногда в общагу все равно проскальзывают непрошеные гости – как-никак, мы живем в Нью-Йорке. Но смерть из-за лифта?

У Магды глаза были на мокром месте, но она отчаянно пыталась не заплакать, поскольку это дало бы студентам, которые и так склонны все драматизировать, повод подумать, что случилось нечто очень серьезное. (Кроме того, это бы не пошло на пользу густому слою туши на ресницах Магды.) Она добавила:

– Говорят, она… как это называется? Каталась на крыше лифта.

Это потрясло меня еще сильнее.

– Занималась лифт-серфингом?

– Да. – Магда осторожно дотронулась кончиком искусно раскрашенного ногтя до уголка глаза и смахнула слезу. – Вот почему в здание никого не пускают. Кинозвездочкам нужен лифт, чтобы подняться в гримерные, но сначала надо убрать…

Магда не договорила и всхлипнула. Я обняла ее за плечи и быстро повернула лицом к себе – не только для того, чтобы успокоить, но и для того, чтобы заглушить звуки ее всхлипываний. Студенты уже поглядывали на нас с любопытством. Они в любом случае скоро все узнают. Только им, наверное, будет не так трудно в это поверить, как мне.

Вообще-то, и мне бы не стоило так сильно удивляться. Лифт-серфинг – распространенная проблема общежитий, причем не только в Нью-Йорк-колледже, ной во многих университетах и колледжах по всей стране. Подростки не находят ничего лучше, чем накуриться и на спор прыгнуть на крышу кабины лифта, когда он поднимается или опускается по темной глубокой шахте.

Наверное, рано или поздно это должно было случиться.

Но есть одно «но».

Магда говорит, что погибла девушка.

А это очень странно, я никогда не слышала, чтобы лифт-серфингом занимались девушки. Во всяком случае, в Фишер-холле такого не бывало.

Магда подняла голову с моего плеча:

– Ого!

Я оглянулась посмотреть, о чем это она, и у меня захватило дух. По тротуару в нашу сторону шла миссис Эллингтон, жена Филиппа Эллингтона, шестнадцатого президента университета. Он принял присягу прошлой весной.

Я много чего знаю о миссис Эллингтон, потому что в папках, оставшихся от Джастин, обнаружила вырезку из газеты «Нью-Йорк таймс». Там вовсю расхваливали решение вновь назначенного президента Нью-Йорк-колледжа, решившего жить в резиденции, а не в одном их шикарных домов, принадлежащих университету.

«Филипп Эллингтон, – говорилось в статье, – академик, который не желает терять контакт со студенчеством. Возвращаясь домой с работы, он поднимается на том же лифте, что и студенты, по соседству с которыми живет…»

О чем в «Таймсе» забыли упомянуть, так это о том, что президент и его семья живут в пентхаусе Фишер-холла, который занимает весь двадцатый этаж. Они постоянно жаловались, что лифт по пути вверх останавливается на каждом этаже, чтобы подобрать студентов, поэтому Джастин, в конце концов, пришлось выдать им специальные ключи от лифта, которые позволяют проезжать без остановок.

Жене президента Эллингтона, Элеонор, кажется, кроме жалоб на студентов, заняться больше и нечем. Всякий раз, когда я ее встречаю, она либо собирается в «Сакс» на Пятой авеню, либо возвращается оттуда. Она предается шоппингу с такой одержимостью, с какой бегун-олимпиец тренируется на беговой дорожке.

Кроме шоппинга, у нее есть еще одно большое увлечение – водка. Когда она и мистер Эллингтон возвращаются с очередного позднего обеда с членами попечительского совета, миссис Эллингтон неизменно поднимает в вестибюле шум по поводу своих какаду. Во всяком случае, так мне сказал Пит, мой любимый охранник.

– Знаешь, толстяк, – сказала она ему как-то раз, – мои птички тебя просто терпеть не могут.

С ее стороны это довольно жестоко. И к тому же не совсем правдиво, потому что Пит совсем не толстый. Он просто, как бы это сказать, средний.

В вестибюле пьяные вопли миссис Эллингтон забавляют дежурных студентов, тех самых студентов, за которыми мне положено надзирать. Иногда, если доктора Эллингтона нет дома, миссис Эллингтон, случается, звонит поздно вечером на ресепшен и жалуется на всякие ужасы. Например, на то, что кто-то съел все ее фаршированные артишоки, или что у нее на террасе бродят койоты, или что по спинке ее кровати барабанят маленькие невидимые гномы.

По словам Пита, студенты в первое время терялись, услышав такие жалобы, и звонили помощникам директора резиденции и классным наставникам, считая, что они за на бесплатное жилье и кормежку должны быть им чем-то вроде мамаш. Помощники, в свою очередь, извещали директора общежития, который поднимался на лифте на двадцатый этаж, чтобы разобраться, в чем дело.

Но когда миссис Эллингтон с красными глазами, одетая в велюровый халат – я так и знала, она носит велюр: он почти так же хорош, как бархат-стрейч, – открывала дверь, она обычно говорила:

– Понятия не имею, о чем речь.

В это время у нее за спиной (по словам многочисленных ассистентов, пересказывавших мне эту историю) свистели, как сумасшедшие, попугаи.

Жуткое дело.

Но, похоже, миссис Эллингтон это не кажется таким диким, как всем нам – наверное, потому, что на следующий день она ничего не помнит и, как обычно, отправляется в «Сакс» с таким видом, будто она королева. Королева Фишер-холла.

Вот и сейчас изображает из себя королеву. Миссис Эллингтон, нагруженная пакетами с покупками, смерила уничижительным взглядом полицейского, который загораживал входную дверь в Фишер-холл, и сказала:

– Извините, но я здесь живу.

– Прошу прощения, леди, но вход разрешен только аварийным службам. Жильцов мы пока не пускаем.

– Я не жилец. Я… я…

Похоже, она затруднялась сказать, кто она такая, но полицейскому было все равно.

– Прошу прощения, леди, – повторил он, – но вам туда нельзя. Почему бы вам не погулять по ярмарке? Или посидите в парке на скамеечке, отдохните, пока нам не дадут команду впускать всех обратно.

Миссис Эллингтон скисла, я бросила Магду и поспешила к ней, мне показалось, что ей я сейчас нужнее. Она тупо стояла на месте в своих супер-обтягивающих дизайнерских джинсах, обвешанная тоннами золотых украшений и магазинными пакетами, и растерянно открывала и закрывала рот, как рыба, вытащенная из воды. Лицо у нее заметно позеленело.

– Мэм, вы меня слышали? – спросил полицейский. – В здание никого не пускают. Видите всех этих ребят? Они тоже ждут. Так что или ждите вместе с ними, или погуляйте.

Но миссис Эллингтон, похоже, потеряла способность ходить. Лично мне показалось, что она не очень твердо держится на ногах. Я подошла и взяла ее за руку, но она даже не отреагировала на мое появление. Очень сомневаюсь, что она меня вообще узнала. Хотя каждый будний день, когда она выходит из лифта и проходит мимо моего кабинета в очередном приступе… то есть я имела в виду, в очередной раз направляясь за покупками, она кивает и говорит: «Доброе утро, Джастин» (сколько бы я ее ни поправляла). Наверное, когда она увидела меня в выходной, да еще за пределами здания, это сбило ее с толку.

– Офицер, ее муж – президент колледжа, – сказала я полицейскому, кивком указывая на миссис Эллингтон, которая, как мне показалось, пристально уставилась на стоящую поблизости студентку с лиловыми волосами и серьгой в брови. – Филипп Эллингтон, знаете? Он живет в пентхаусе. Мне кажется, миссис неважно себя чувствует. Нельзя ли мне проводить ее в здание?

Коп косо посмотрел на меня и спросил:

– Мы с вами случайно не знакомы?

Я знала, что это не попытка познакомиться. В моем случае эта фраза никогда не бывает попыткой познакомиться.

– Наверное, вам знакомо мое лицо, потому что мы соседи, – сказала я с преувеличенной доброжелательностью. – Я работаю в этом здании.

Я показала ему свое служебное удостоверение – то самое, где на фотографии я выгляжу как пьяная, хотя пьяной не была. Пока не увидела фотографию.

– Ну, видите? Я – помощник директора резиденции.

Похоже, моя должность его не впечатлила, но он пожал плечами и сказал:

– Ладно, если хотите, проведите ее внутрь. Только не знаю, как вы собираетесь поднимать ее наверх, лифты отключены.

Я тоже не знала, как мне доставить миссис Эллингтон наверх: она плохо держалась на ногах. Настолько плохо, что мне приходилось буквально тащить ее на себе.

Я оглянулась и покосилась на Магду. Понимая мои трудности, она закатила глаза, но потом затушила сигарету и храбро двинулась в нашу сторону, чтобы помочь.

В это время из здания выбежали две запыхавшиеся девицы, одетые, насколько я понимаю, в типичную униформу нашего колледжа – низко сидящие джинсы, в пупках пирсинг.

– Господи, Джефф, – крикнула одна из них парню, про которого говорили, что он роняет самокрутки, – что стряслось с лифтами? Нам пришлось пешком спускаться с семнадцатого этажа!

– Кажется, я сейчас умру, – заявила вторая.

– Вообще-то, – сказала первая, тяжело дыша, – учитывая, сколько мы отваливаем за обучение и жилье, президент мог бы раскошелиться на ремонт лифтов!

Я заметила, что она бросила враждебный взгляд на миссис Эллингтон, которая в свое время допустила ошибку – разрешила напечатать ее фотографию в газете колледжа и сделалась узнаваемой мишенью для обитателей общежития, я имею в виду резиденции.

– Пойдемте, миссис Эллингтон, – быстро сказала я и слегка дернула ее за руку. – Давайте зайдем внутрь.

– Давно пора, – пробормотала миссис Эллингтон, спотыкаясь.

Тут подоспела Магда и подхватила ее под руку с другой стороны. И мы вдвоем под крики студентов: «Эй, почему их пускают, а нас нет? Мы тоже здесь живем! Это несправедливо! Фашисты!» протащили ее в дверь.

По тому, как миссис Эллингтон ступала на своих высоких каблуках, аккуратно ставя одну ногу перед другой, я догадалась, что она уже под мухой, хотя еще не было и полудня. Мои подозрения подтвердились, когда мы втроем вошли в вестибюль: миссис Эллингтон неожиданно согнулась пополам над одной из кадок с цветами в приступе рвоты.

В общем, миссис Эллингтон явно успела принять за завтраком несколько порций «Кровавой Мэри».

– Санта Мария, – в ужасе пробормотала Магда.

Не знаю, как другим, но когда меня рвет (а это, должна признаться, со мной всегда происходит в канун Нового года), мне нравится, если окружающие проявляют некоторое сочувствие, хотя в своем состоянии я целиком и полностью виновата сама. Я похлопала миссис Эллингтон по плечу и сказала:

– Ну, ну, наверное, теперь вам полегчало.

Миссис Эллингтон посмотрела на меня и прищурилась с таким видом, будто впервые заметила:

– А вы кто такая?

– Э… я – помощница директора резиденции. Хизер Уэллс, может, помните?

Миссис Эллингтон растерялась:

– А куда подевалась Джастин?

– Джастин нашла другую работу, – сказала я.

Вообще-то это было враньем, потому что на самом деле Джастин уволили, но я-то не знаю Джастинову версию событий. Вдруг ей на самом деле были страшно нужны деньги?

Может, у нее родственники в Боснии или еще где-нибудь, где очень холодно, и им нечем согреться, а эти керамические обогреватели всю зиму спасали их от смерти? Кто его знает, Миссис Эллингтон еще сильнее прищурилась.

– Хизер Уэллс? – Она несколько раз моргнула. – Но разве вы… разве вы не та самая девушка, которая раньше пела в разных торговых центрах?

Тут-то я поняла, что миссис Эллингтон наконец меня узнала. Ну да, узнала, но только не как помощницу директора резиденции, в которой она живет.

Вот это да! Мне и в голову не приходило, что миссис Эллингтон окажется фанаткой подростковой попсы. Уж скорее ей должна нравиться музыка в стиле Барри Манилоу – это тоже попса, но для публики постарше.

– Я пела раньше, – сказала я мягко, потому что мне все еще было ее жалко – ну, из-за того, что ее вырвало и все такое. – Но я больше не выступаю.

– Почему? – полюбопытствовала миссис Эллингтон.

Мы с Магдой переглянулись. К Магде, кажется, вернулось чувство юмора – уголки ее ярко обведенных контурным карандашом губ заметно приподнялись.

– Ну, – сказала я, – это долгая история. Если вкратце, то я лишилась контракта…

– Потому что растолстела? – подсказала миссис Эллингтон.

И тут, должна признаться, я сразу перестала испытывать к ней жалость.

3

Ты – боль моя сердечная,

Но не хочу ждать вечно я.

Я не могу тебя понять.

Сейчас же или никогда

Скажи, что любишь, дай обнять!

Ты – жизнь моя, моя беда!

Ты – боль моя сердечная,

Но не могу ждать вечно я.

«Я не могу». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни О' Брайен/Хенке. Из альбома «Сахарная лихорадка». «Картрайт рекордс»

К счастью, мне не пришлось придумывать ответ на высказывание миссис Эллингтон по поводу моего веса, потому что в этот самый момент к нам подошла директор резиденции Рейчел Уолкотт. Она шла торопливо, ее фирменные кожаные туфли без пяток звонко клацали по мраморному полу вестибюля.

– Хизер, – сказала Рейчел, увидев меня, – большое спасибо, что пришла.

У нее, и правда, был такой вид, будто она испытала облегчение от моего появления, мне это понравилось. Ну, знаете, приятно сознавать, что я кому-то нужна, пусть даже мою нужность оценили всего в 23500$ в год.

– Пожалуйста, – сказала я. – Это кто-то из наших… я хотела сказать, мы знали эту девушку?

Но Рейчел предостерегла меня взглядом, как будто говоря: «Ни слова о семейных делах при посторонних». Посторонними здесь были миссис Эллингтон и Магда: работники кафетерия не считаются персоналом резиденции, а жены президентов колледжа – тем более. Рейчел повернулась к миссис Эллингтон.

– Доброе утро, миссис Эллингтон. – Рейчел чуть ли не кричала, словно разговаривала с глухой старухой, хотя вряд ли миссис Эллингтон намного больше шестидесяти. – Вы в порядке?

Миссис Эллингтон была далеко не в порядке, и хотя ее реплика насчет моих габаритов меня и расстроила, как-никак, она все-таки – жена президента. Поэтому я только сказала:

– Миссис Эллингтон неважно себя чувствует.

При этом я многозначительно покосилась на кадку, в которую вырвало миссис Эллингтон, надеясь, что Рейчел поймет. Ее взяли на работу всего за одну или две недели до того, как взяли меня, – вместо прежней директрисы, которая уволилась сразу после того, как уволили Джастин. Но прежняя директриса уволилась не из солидарности, а потому что ее муж получил место лесника в Орегоне.

Муж – лесник! Будь у меня такой муж, я бы тоже уволилась, чтобы за ним уехать.

Но хотя Рейчел и новичок в должности директора Фишер-холла, она не новичок в сфере высшего образования (так говорят, когда человек не преподаватель, но занят в консультировании и активно участвует в жизни колледжа, во всяком случае, так было написано в одном из документов в папке Джастин). Предыдущим общежитием, то есть резиденцией, в которой работала выпускница Йельского университета Рейчел, был Эрлкрест-колледж в Ричмонде, штат Индиана.

Рейчел говорила, что при переселении в Нью-Йорк из такого места, как Ричмонд, она пережила своего рода культурный шок. В Ричмонде даже двери на ночь не запирают. Но насколько я могу судить, Рейчел не очень долго тосковала по временам, когда работала в «штате мужланов». У нее такой гардероб, какой была бы не прочь иметь любая нью-йоркская деловая девушка – много вещей от Армани, обувь Маноло. Учитывая размеры ее жалования (ненамного больше моего, потому что бесплатное жилье в здании засчитывается директорам как часть зарплаты), это можно считать большим достижением. Рейчел каждую неделю исправно посещает распродажи дизайнерской одежды, и поэтому всегда в курсе всех модных течений. А благодаря строгому соблюдению диеты и ежедневным двухчасовым тренировкам, она сохраняет второй размер, и поэтому способна втиснуться в вещички, которые модели надевали на показы.

Рейчел говорит, если я буду есть поменьше углеводов и каждый день по полчаса заниматься на тренажере, то запросто смогу вернуться к восьмому размеру. А мне это будет просто, потому что одним из бонусов моей работы является бесплатное посещение тренажерного зала, принадлежащего колледжу.

Но в нашем тренажерном зале я уже побывала, и, честно говоря, мне стало страшно. Там полным-полно совершенно тощих девиц, которые размахивают руками-палочками на занятиях аэробикой, йогой и всякими такими вещами.

Рейчел говорит, если я достаточно похудею, то найду себе классного парня. Она сама мечтает о том же – найти в Гринвич-Виллидже парня, не голубого, у которого на голове сохранились все волосы и который зарабатывает не меньше сотни тысяч в год.

Но как, скажите на милость, можно отказаться от холодной кунжутной лапши? Даже ради парня, который зарабатывает сто тысяч баксов в год?

Кроме того, если у меня двенадцатый размер, это не значит, что я толстая. Это размер средней американки. И, извините меня, на свете полно девушек двенадцатого размера, у которых есть парни. Ладно, у меня парня нет, но у многих других девушек моего размера – есть.

И хотя у нас с Рейчел разные приоритеты (ей нужен бойфренд, а я бы пока согласилась на диплом бакалавра), и мы, похоже, не сходимся во взглядах на еду (по ее представлениям, еда – это салат латук без заправки, а по моим – фалафель[1] с добавочным тахини,[2] плюс пита с хуммусом,[3] ну и, может быть, еще мороженое на десерт), мы с ней неплохо ладим. Во всяком случае, сейчас мне показалось, что Рейчел поняла мой красноречивый взгляд.

– Миссис Эллингтон, – сказала она, – давайте, мы проводим вас домой. Я подниму вас наверх. Вы согласны, миссис Эллингтон?

Миссис Эллингтон вяло кивнула. Похоже, она уже забыла о моих карьерных изменениях. Рейчел взяла жену президента под руку, а Пит у нее за спиной жестами показал пожарным, чтобы они пропустили ее и миссис Эллингтон к лифтам, которые только что включили. Когда двери лифта открылись, я невольно занервничала и огляделась: вдруг на стенках лифта кровь? Я слышала, что тело нашли на дне шахты лифта, но вдруг какие-то части тела погибшей остались на крыше?

Слава богу, ничего такого я не увидела. Лифт выглядел как обычно: панели под красное дерево в латунной окантовке, на которых многие поколения студентов ключами царапали свои инициалы или неприличные слова.

Двери лифта закрылись, и я услышала, как миссис Эллингтон очень мягко произнесла:

– Птицы.

– Боже правый! – прошептала Магда.

Мы с ней стояли у лифта и смотрели, как на табло загораются лампочки этажей, лифт поднимался к пентхаусу.

– Надеюсь, ее там не вырвет.

– Я тоже надеюсь, – согласилась я.

Магда содрогнулась, как будто подумала о чем-то очень неприятном (вероятнее всего, о блевотине миссис Эллингтон) и огляделась.

– Здесь так тихо. – Она обхватила себя руками. – Так тихо в общежитии никогда не бывает.

Магда права. В вестибюле сейчас было до странности тихо, трудно поверить, что здание населяют семьсот молодых людей, большей частью еще не вышедших из подросткового возраста. Никто не ворчит по поводу того, что студенты-помощники слишком долго сортируют почту (примерно семь часов, а я слышала, что Джастин удавалось заставить их управиться с этой работой за два. Я иногда подумываю, не заключила ли Джастин договор с сатаной), никто не жалуется на сломанный автомат для размена монет, никто не катается по мраморному полу на роликовых коньках, никто не спорит с Питом насчет правил регистрации гостей.

При этом нельзя сказать, что вокруг нет ни души. Вестибюль кишмя кишит людьми: по нему с мрачными лицами бродят полицейские, пожарные, охранники в голубой униформе, студенты – старшие по этажам. Но при этом все молчат.

– Пит, – сказала я, подходя к столу охраны. – Ты знаешь, кто погиб?

Охранники знают обо всем, что происходит в зданиях, где они работают. Они просто не могут не знать: все, студенты, которые курят на лестничных площадках, деканы, которые суют носы в лифты, библиотекари, которые занимаются сексом в кабинках для индивидуальных занятий, – все видно на мониторах, стоящих перед охранниками. Впечатляющее зрелище.

– Конечно.

Пит, как обычно, одним глазом наблюдал за вестибюлем, а другим смотрел на экраны мониторов, каждый из которых показывал свою часть общежития (то есть резиденции), начиная от входа в апартаменты Эллингтонов в пентхаусе и заканчивая прачечной, расположенной в подвале.

– Ну, – нетерпеливо спросила Магда. – Так кто?

Пит покосился в сторону стойки ресепшен, проверяя, не слышат ли его студенты, которые там работают.

– Келлог. Элизабет. Первокурсница.

Я испытала облегчение – никогда не слышала это имя. Потом я устыдилась своих чувств: погибшая девушка – не одна из моих подопечных работающих студентов, но все равно она – погибшая восемнадцатилетняя девушка.

– Как это случилось? – спросила я.

Пит бросил на меня саркастический взгляд.

– А ты как думаешь?

– Но… – Я не знала, в чем дело, но мне не давало покоя ощущение, что что-то не стыкуется. – Девочки такими вещами не занимаются. Я имею в виду, не катаются на крышах лифтов.

Пит пожал плечами.

– Эта каталась.

– Но с какой стати она этим занялась? – недоумевала Магда. – Как ей в голову пришла такая глупость? Может, она была наркоманкой?

– Откуда я знаю?

Казалось, наши вопросы раздражали Пита, но я знала, это только потому, что он нервничает не меньше нашего. Что вообще-то странно, ведь он уже многое повидал на своем веку – как-никак работает в колледже больше двадцати лет. Как и я, он пошел на эту работу из-за преимуществ, которые она дает. Он был вдовцом с четырьмя детьми, и им предоставлялась возможность получить очень хорошее образование, причем бесплатно. Это было главной причиной, по которой Пит пошел работать в учебное заведение – после того как из-за травмы колена был вынужден перейти в полицейском управлении Нью-Йорка на конторскую работу. Его старшая дочь, Нэнси, мечтала стать педиатром.

Долгая трудовая деятельность в должности охранника не мешала Питу краснеть, как помидор, всякий раз, когда кто-нибудь из студентов, злясь, что его, к примеру, из соображений пожарной безопасности не пропускают в здание с суперсовременным галогеновым фонарем, называл охранника «копом напрокат». Это было несправедливо, потому что Пит очень хорошо выполнял свою работу. Разносчику пиццы удается проникнуть в Фишер-холл и подсунуть под каждую дверь листовки с меню только в те дни, когда на дежурстве не Пит.

При этом Пит – добрейший человек на свете. Например, все знают, когда кто-нибудь из студентов спускается вниз, с отвращением держа на вытянутой руке ленту-липучку с прилипшей к ней мышью, Пит обычно выходит с липучкой в парк и поливает ее маслом, чтобы мышь смогла отклеиться и убежать. Ему претит мысль, что кто-то умрет у него на глазах.

– Следователь наверняка сделает анализы на алкоголь и наркотики. – Пит попытался сказать это небрежным тоном, но у него не получилось. – Если, конечно, он вообще сюда приедет.

Я пришла в ужас.

– Уж не хочешь ли ты сказать… Она что, до сих пор здесь?

То есть я имела в виду тело.

Пит кивнул.

– Внизу. На дне шахты лифта. Там ее и нашли.

– А кто нашел? – спросила я.

– Пожарные, – ответил Пит. – Когда кто-то сообщил.

– Кто-то видел, как она падала?

– Нет. Ее увидели, когда она уже лежала внизу. Кто-то заглянул в щель между полом лифта и этажа и увидел ее.

Я была потрясена.

– Разве никто не сообщил о происшествии? Ну, те ребята, которые были с ней?

– Какие ребята? – удивился Пит.

– Те, с кем она занималась лифт-серфингом, – сказала я. – С ней обязательно кто-нибудь был, никто не играет в эту идиотскую игру в одиночку. Почему они не спустились и не сообщили, что случилось?

– Мне никто ничего не сообщал, – ответил Пит. – А утром пришел один парень и сказал, что увидел в щель девушку.

Я пришла в ужас.

– Ты хочешь сказать, что она могла пролежать там несколько часов? – Мой голос слегка дрогнул.

Пит понял, к чему я клоню:

– Она сразу разбилась насмерть. Упала вниз головой.

Магда перекрестилась.

– Санта Мария!

– Так… тогда как вы узнали, кто она? – с дрожью в голосе спросила я.

– У нее в кармане нашли студенческое удостоверение, – пояснил Пит.

– Хорошо, что она позаботилась об этом заранее, – сказала Магда.

– Магда!

Она только пожала плечами:

– А что? Это жизнь. Если играешь в такие идиотские игры, так, по крайней мере, носи с собой удостоверение личности, чтобы в случае чего твой труп могли опознать. Разве я не права?

Ни я, ни Пит не успели ей ответить – из кафетерия выглянул Джеральд, директор по питанию, поискал взглядом непутевую кассиршу и в конце концов нашел:

– Магда! Какого черта ты там торчишь? Копы говорят, что вот-вот разрешат нам открыть кафе, а за кассой – никого.

– Ой, я сейчас, – крикнула в ответ Магда. Как только он отошел на такое расстояние, что не мог нас слышать, она добавила: – Козел.

Она помахала нам с Питом своими красочными ногтями и пошла на свое место за кассой в студенческом кафе, которое находилось за углом стойки охранника.

– Хизер?

Я оглянулась. Студентка за стойкой ресепшен смотрела на меня и отчаянно жестикулировала. Стойка ресепшен – место, где сортируют почту для жильцов, отсюда посетители могут позвонить в комнаты, и сюда теоретически должны сообщать обо всех чрезвычайных происшествиях – находится в самом центре вестибюля. Одним из первых моих дел после приема на работу было составление длинного списка телефонных номеров, по которым работающие за стойкой должны были звонить в случае экстренных ситуаций. (По-видимому, Джастин была так занята разбазариванием университетских средств на покупку обогревателей для всех своих друзей, что до этого вопроса у нее руки так и не дошли)

Пожар? Указан номер телефона пожарной части.

Изнасилование? Указан номер телефона университетской горячей линии.

Кража? Телефон шестого отделения полиции.

Человек упал с крыши лифта? На этот случай телефонного номера не предусмотрено.

– Хизер, – протянула Тина, студентка, дежурившая за стойкой. Сегодня она казалась такой же плаксивой, как в тот день, когда я ее впервые увидела и сделала замечание, что нельзя заставлять человека ждать на телефонной линии, пока ты доиграешь раунд в «тетрис». Она вечно сидела за стойкой с приставкой «Гейм-бой» и, похоже, Джастин не видела в этом ничего плохого. – Когда они уберут труп? Я так не могу – работать, зная, что она лежит там, внизу…

– Мы разговаривали с ее соседкой по комнате, – сказал Брэд, ассистент, дежуривший в эти выходные.

Он должен был все время находиться в здании, на случай, если понадобится вот, например, на случай смерти студента. Брэд понизил голос до заговорщицкого шепота и приблизился ко мне, наклонившись над стойкой.

– Она удивилась, что Бет – девушка, которая погибла, – вообще знала, что такое лифт-серфинг. Говорит, понятия не имела, что Бет общается с ребятами, которые этим занимаются. Она сказала, что Бет была типичной «девочкой из частной школы».

– Ну… – протянула я.

Конечно, это был не самый хороший ответ. Я понимала, от меня ждут каких-то слов утешения, но много ли я знаю о том, как помочь студентам пережить смерть их товарища? Меня это событие потрясло так же, как и их. – Наверное, это означает, что мы зачастую знаем людей гораздо хуже, чем нам кажется.

– Да, но ради развлечения кататься на крыше лифта? – Тина покачала головой. – Наверное, она с ума сошла.

– Хизер?

Я оглянулась. Сара, помощница Рейчел, шла в мою сторону с толстой папкой в руках, как всегда, одетая по последнему писку моды Нью-Йорк-колледжа. Сара цепко схватила меня за локоть.

– О боже! – Она даже не попыталась хоть чуть-чуть понизить голос, чтобы нас, по крайней мере, слышал не весь первый этаж. – Можешь себе представить? Телефоны в офисе не замолкают ни на секунду, все родители названивают, чтобы убедиться, что это случилось не с их ребенком. Но Рейчел говорит, пока не прибыл следователь, мы не можем подтвердить личность погибшей. А ведь мы знаем ее имя. Рейчел велела мне взять ее дело и передать доктору Флинну. Не хочешь взглянуть?

Сара быстро помахала плотно набитым конвертом из коричневой бумаги. В кабинете директора хранилось дело на Элизабет Келлог, что означало одно из двух – либо у нее были какие-то проблемы, либо она в течение года болела…

Между прочим, довольно странно, потому что Элизабет была первокурсницей, а осенний семестр только начался.

Саре явно не терпелось поделиться всем, что она знала. Со мной, Брэдом и Тиной. Двое последних слушали ее с широко раскрытыми глазами. Пит, сидя за своим столом, делал вид, что внимательно наблюдает за мониторами, но я знала, что он тоже прислушивается.

– Ее мать звонила Рейчел и была очень недовольна, что мы разрешаем жильцам принимать любых гостей. Она хотела, чтобы Элизабет не разрешалось принимать мальчиков. Наверное, мамочка рассчитывала, что ее дочка сохранит девственность до брака.

Работа младшего ассистента заключается в том, чтобы помогать директору резиденции в его повседневных делах. В обмен на это он получает бесплатную комнату и питание, а еще – практический опыт работы в высшем образовании. С этим происшествием – смерть студентки и все, что из этого вытекает – Сара получила в Фишер-холле намного больше практического опыта, чем рассчитывала.

– Наверняка это тяжелый случай соперничества мать-дочь, – заявила Сара. – Миссис Келлог ревнует, потому что ее красота увядает, а красота дочери…

Сара заканчивает университет по специальности «Социология». Она считает, что я страдаю от низкой самооценки, и твердит мне это со дня нашего знакомства, которое состоялось две недели назад, когда она пришла заселяться в резиденцию. Пожимая мне руку, она воскликнула:

– О боже, неужели ты – та самая Хизер Уэллс?

Когда я призналась, что это я и есть, и в ответ на ее вопрос, какого черта я работаю в студенческой резиденции (в отличие от меня Сара никогда не путается и не называет Фишер-холл общежитием), сказала, что надеюсь в один прекрасный день получить степень бакалавра искусств, она заявила:

– Тебе незачем учиться в колледже. Просто поработай над комплексом брошенной женщины и чувством неполноценности, которое у тебя наверняка возникло из-за того, что от тебя отказался продюсер, а родная мать обокрала.

Это немножко смешно. На самом деле мне нужно как следует поработать над чувством неприязни по отношению к Саре.

К счастью, в это время появился доктор Флинн – штатный психолог резиденции. Он мчался в нашу сторону с переполненным портфелем, из которого вываливались бумаги.

– Это дело погибшей? – спросил он вместо приветствия. – Хочу взглянуть на него перед тем, как встретиться с ее соседкой по комнате и позвонить родителям.

Сара передала ему дело. Доктор Флинн пролистал бумаги, потом вдруг наморщил нос и спросил:

– Что это за запах?

– Э… – начала я, – миссис Эллингтон в некотором роде…

– Она наблевала в кадку с деревом, – сказал Брэд.

Доктор Флинн вздохнул:

– Опять!

У него зазвонил мобильный, он извинился и полез за ним в карман. В то же самое время зазвонил телефон на ресепшен. Все уставились на аппарат, но никто не протянул руку за трубкой. Тогда это сделала я:

– Фишер-холл.

Голос на другом конце провода был мне незнаком.

– Это общежитие на Западной Вашингтон-сквер?

– Да, это резиденция, – ответила я, в кои-то веки вспомнив, чему меня учили.

– Скажите, я могу поговорить с кем-нибудь о трагедии, которая произошла сегодня утром?

«О трагедии?» Я сразу насторожилась:

– Вы репортер?

На нынешнем этапе моей жизни я чую их за милю.

– Да, я работаю в «Пост».

– В таком случае обращайтесь в наш отдел связей с общественностью. Мы не даем никаких комментариев. До свидания.

Я повесила трубку. Брэд и Тина уставились на меня с восхищением.

– Вот это да, – сказал Брэд. – Здорово вы его.

Сара поправила очки, сползшие к кончику носа.

– Так и должно быть, – сказала она. – Если учесть, что Хизер пришлось пережить. Папарацци не отличались чуткостью, правда, Хизер? Особенно, когда ты застала Картрайта с женщиной, которая делала ему минет… кто это была? Ах да, Таня Трейс.

– Bay! – Я посмотрела на Сару с совершенно искренним изумлением. – А у тебя, оказывается, фотографическая память, и ты ею умело пользуешься.

Сара скромно улыбнулась, а у Тины просто челюсть отвисла.

– Хизер, вы встречались с Джорданом Картрайтом? – вскричала она.

– Вы застали его за оральным сексом с Таней Трейс? – Брэд казался таким счастливым, как будто кто-то только что уронил ему на колени стодолларовую купюру.

– Ну… – Вообще-то у меня не было выбора, при желании они легко могли найти всю информацию в Интернете. – Да. Это было давно.

Я извинилась и пошла к автомату с колой, надеясь, что доза кофеина и искусственных подсластителей слегка погасит мое желание добавить к уже имеющемуся в нашем здании трупу студентки еще один.

4

Я прошу, не выдавай мой секрет,

Лишь тебе я открыла его,

Никому не говори, слышишь, нет!

Я прошу, не говори ничего.

«Не говори». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Валдес/Капуто. Из альбома «Сахарная лихорадка». «Картрайт рекордс»

Ближайший автомат с колой стоял в телевизионном холле, где собрался весь «кризис-менеджмент» нашего колледжа. Можно было попросить у Магды банку колы из кафе бесплатно, но я не рискнула – у нее и без того проблемы с боссом.

Из администраторов, которые собрались в телевизионной, я знала только нескольких, да и тех только потому, что они проводили со мной собеседование, когда принимали на работу. Один из них, доктор Джессап, глава отдела размещения, заметив меня, подошел. У него был выходной, и в рубашке он выглядел совсем по-другому, чем в привычном темно-сером костюме.

– Хизер! – Глубокий голос доктора Джессапа прозвучал хрипловато. – Как дела?

– Нормально, – ответила я.

Я уже бросила в автомат доллар, так что спасаться бегством было поздно, а то бы я с радостью сбежала, поскольку все в холле уставились на меня, и в их взглядах читалось: «Кто эта женщина? Откуда мне знакомо ее лицо?» и «Что она здесь делает?»

Вместо того чтобы сбежать, я сделала выбор – то есть выбрала, какую колу покупаю. В телевизионном холле, где телевизор, из которого обычно гремит «MTV», был выключен, и где из уважения к погибшей и скорбящим все говорили тихо, звяканье банки с колой, скатывающейся по желобу автомата, показалось оглушительным грохотом. Я забрала банку, но не стала ее открывать, боясь лишним звуком привлечь к себе еще больше ненужного внимания.

– Как студенты, на ваш взгляд? – спросил Джессап. – В общем и целом?

– Я только что пришла. Но мне показалось, что все потрясены. И это, знаете ли, вполне естественно, потому что на дне шахты лифта лежит труп девушки.

Доктор Джессап расширил глаза и стал показывать мне знаками, чтобы я говорила потише, хотя я и так практически шептала. Я огляделась и поняла, что в телевизионной присутствуют несколько важных персон. А доктор Джессап очень печется о том, чтобы его отдел считали заботливым и ориентированным на нужды студентов. Он считает, что умеет находить общий язык с молодым поколением, и очень гордится этой своей способностью. Я поняла это еще во время моего первого собеседования, когда он посмотрел на меня серыми глазами, прищурился и задал неизбежный вопрос – тот самый, после которого мне всегда хочется швыряться тяжелыми предметами, но от которого, похоже, никуда не скрыться – «Откуда мне знакомо ваше лицо?»

Все думают, что они где-то со мной встречались, только не могут вспомнить, где именно. Каких только вариантов я не слышала. «Это не с вами мой брат ходил на выпускной бал?» – много раз. А еще: «Мы с вами случайно не учились в одном колледже?»

А я, между прочим, никогда не была ни на одном выпускном балу, и уж тем более не училась в колледже.

– Я была певицей, – вот что я сказала доктору Джессапу на собеседовании. – Я… э-э… исполняла песни… когда была певицей. Подростком.

– Ах да, – сказал тогда доктор Джессап. – «Сахарная лихорадка». Я так и думал, но не был уверен на сто процентов. Можно задать вам один вопрос?

Догадываясь, что последует дальше, я почувствовала себя неловко и заерзала на стуле.

– Конечно.

– Почему вы хотите работать в резиденции?

Жалко, что телевидение не сделало обо мне передачу из цикла «За кулисами». Тогда бы мне не пришлось каждый раз объяснять все самой.

Хотя вряд ли я – подходящий материал для «За кулисами». Для этого я была недостаточно знаменита. Я никогда не была такой, как Бритни или Кристина. Я даже с Аврил еле-еле сравниваюсь. Я была всего лишь девушкой-подростком с хорошими данными, которая оказалась в нужное время в нужном месте.

Тогда мне показалось, что доктор Джессап все понял. Во всяком случае, он тактично сменил тему – после того, как я упомянула, что моя мать сбежала из страны вместе с моим менеджером, прихватив все сбережения, продюсер меня уволил, а потом меня бросил бойфренд. Именно в таком порядке. Когда мне предложили в Фишер-холле должность административного помощника с начальной месячной зарплатой, равной сумме, которую я когда-то зарабатывала за неделю гастролей, я без колебаний приняла предложение. Работу официантки я не рассматривала как постоянную – для девушки, которой даже неохота вставать пораньше, чтобы вымыть голову, это не вариант. А идея получить образование в колледже мне понравилась. Правда, для этого придется дождаться окончания полугодового испытательного срока – сейчас осталось всего три месяца, – но потом я смогу записаться на столько курсов, на сколько захочу.

Первым курсом, на который я запишусь, будет курс психологии – надеюсь, тогда я пойму, на самом ли деле я такой клубок нервов, как считают Рейчел и Сара.

Сейчас доктор Джессап стал спрашивать, в каком состоянии Рейчел:

– Как она держится?

– По-моему, неплохо.

– Вам бы стоило купить ей цветы или что-нибудь в этом роде, – сказал он. – Может быть, конфеты. Чтобы немного ее подбодрить.

– Хорошая мысль, – сказала я.

На самом деле я понятия не имела, о чем он толкует. С какой стати покупать цветы или конфеты Рейчел? Разве на нее смерть девушки подействовала сильнее, чем на Хулио, руководителя бригады обслуживающего персонала, которому вероятно придется смывать с шахты лифта кровь Элизабет? И разве для Хулио кто-нибудь собирается покупать конфеты? Может, мне надо купить цветы им обоим?

– Рейчел еще не привыкла к большому городу, – сказал доктор Джессап, наверное, в качестве пояснения. – Этот случай наверняка ее потрясет. Она еще не стала ко всему привычной жительницей Нью-Йорка, как мы с вами. Ведь так, Уэллс? – Он подмигнул.

Я кивнула, хотя по-прежнему не понимала смысла.

Интересно, «Уитмен Сэмплер» сгодится, или он хочет, чтобы я потащилась аж в «Дин и Делюка» и купила коробку конфет у них? Что, кстати, было бы неплохо, потому что тогда я смогу купить для себя апельсиновые корочки в шоколаде.

Вот только… Рейчел не ест конфеты. Она на диете. Может, купить ей орехов?

Наш разговор внезапно был прерван: в телевизионную решительным шагом вошел президент Эллингтон.

Признаюсь честно, я никогда не узнаю Филиппа Эллингтона с первого взгляда, хотя каждое буднее утро вижу, как он выходит из лифта. А не узнаю я его потому, что он одевается не как президент колледжа. Он носит белые брюки, золотую футболку с эмблемой Нью-Йорк-колледжа (в жаркие дни он заменяет ее на тонкую безрукавку), кроссовки Adidas и – в ненастную погоду – белый с золотом пиджак опять же с эмблемой Нью-Йорк-колледжа. Как я прочитала в другой статье, которая тоже хранилась у Джастин, президент считает, что, одеваясь, как студент, он улучшает контакт со студенчеством.

Но я никогда не видела, чтобы наши студенты носили одежду университетских цветов. Они все ходят в черном, чтобы не отличаться от остальных нью-йоркцев.

Сегодня президент пришел не в безрукавке, а в футболке, хотя день был жаркий. Наверное, ему предстоит собрание с попечителями, и он хочет выглядеть более респектабельно.

Вот и сейчас я поняла, что это он, только когда все администраторы бросились к нему. Каждому хотелось, чтобы президент заметил, какую роль он или она играет в разрешении того, что в понедельничном выпуске студенческой газеты несомненно назовут «трагедией». Тут-то я и спохватилась: «Ах да, это же наш президент!»

Не обращая внимания ни на кого другого, доктор Эллингтон обратился к доктору Джессапу:

– Стэн, вы должны все утрясти. Это нехорошо. Совсем нехорошо.

У доктора Джессапа был такой вид, будто он пожалел, что на дне лифтовой шахты лежит девушка, а не он сам. И я его в этом не виню.

– Фил, – сказал он, обращаясь к президенту. – Такие вещи случаются. В больших студенческих коллективах, вроде нашего, неизбежно бывают смертельные случаи. В прошлом году было три, в позапрошлом – два.

– Только не в моем здании, – отрезал президент Эллингтон.

Невольно закрадывалась мысль, что он пытается походить на Гаррисона Форда в фильме «Борт номер один» («Убирайся с моего самолета»). Но реально он больше походил на Поли Шор из фильма «Био-купол».

Я рассудила, что настал подходящий момент улизнуть в кабинет. Когда я вошла, Сара сидела за моим столом и разговаривала по телефону. Рядом с ней никого не было, но в комнате чувствовалось напряжение. Сара повесила трубку и бросила на меня недовольный взгляд.

– Рейчел сказала, что нам придется отменить дискотеку, назначенную на сегодняшний вечер, – пробурчала она прямо-таки с негодованием.

– И что? – По-моему, я задала резонный вопрос. – Отмени.

– Ты не понимаешь! Мы пригласили настоящую группу, а теперь потеряем на этом полторы тысячи долларов.

Я уставилась на Сару.

– Сара! Девушка погибла. По-гиб-ла.

– Если мы из-за ее эгоистичного поступка перекроим весь наш нормальный распорядок, – сказала Сара, – то добьемся только того, что ее смерть в глазах студентов будет окружена романтическим ореолом. – Потом она на несколько секунд отбросила важность и добавила: – Наверное, мы можем компенсировать потерю, устроив распродажу футболок. Но все равно, не понимаю, почему мы должны отменять дискотеку только из-за того, что какая-то сумасшедшая нырнула с крыши лифта.

А еще говорят, что шоу-бизнес жесток. Те, кто так говорит, никогда не работали в общежитии. Прошу прощения, в Резиденции.

5

Не понимаю, как же мы могли

Так отдалиться?

Что же ты молчишь?

Еще вчера ты звал меня «малыш»,

Но мы любовь с тобой не сберегли.

Я одинока, слезы на глазах.

Покончим с этим! Лучше обними.

Покончим с этим! Жизнь мою возьми,

Любовь прочти в непрошеных слезах.

«Покончим с этим». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Сахарная лихорадка». «Картрайт рекордс»

Поскольку в Нью-Йорке каждый день много людей умирает не своей смертью, следователь добрался до трупа Элизабет только через четыре часа. Следователь прибыл в три тридцать, и в три тридцать пять Элизабет была официально объявлена мертвой.

На основании расследования и вскрытия причиной смерти были названы травмы шейных позвонков, позвоночника и тазовой кости, а также множественные переломы черепа и конечностей.

Можете назвать меня дурой, но я не думаю, что кто-нибудь из студентов будет романтизировать смерть Элизабет, узнав такое.

Но это еще не все. Следователь сказал, что Элизабет умерла примерно двенадцать часов назад. Это означает, что она пролежала на дне шахты лифта с прошлой ночи. Правда, коп уточнил, что она умерла от удара о бетонный пол, то есть мгновенно. Значит, целую ночь не мучилась.

Но все равно страшно.

Скрыть от студентов полицейский фургон и перенос трупа из здания в машину было невозможно, так что к четырем часам о смертельном случае знало все студенческое население Фишер-холла. А когда включили лифты и студентам наконец разрешили вернуться на этажи, они узнали и о том, как она умерла. Я хочу сказать, они же студенты, они не дураки и вполне способны логически мыслить и сопоставлять факты.

Но особенно волноваться о том, как семьсот обитателей Фишер-холла переживут новость о смерти Элизабет, мне было некогда. В первую очередь меня волновал вопрос, как переживут новость о смерти Элизбет ее родители.

А все потому, что доктор Джессап решил – и его решение было поддержано доктором Флинном, – что поскольку Рейчел уже общалась с миссис Келлог по поводу гостей, которых разрешается принимать Элизабет, то именно Рейчел и следует сообщить родителям о смерти их дочери.

– Келлогам будет легче услышать трагическую весть, если ее сообщит знакомый голос, – заверил доктор Флинн.

Как только было принято такое решение, Сару бесцеремонно выдворили из кабинета, а меня доктор Джессап попросил остаться.

– Так Рейчел будет спокойнее, – сказал он.

Сразу ясно, он никогда не видел Рейчел в действии и не слышал, как она в студенческом кафе костерит посетителей салатного бара за то, что кто-то случайно поставил жирную салатную заправку на место, где должна стоять обезжиренная, – как однажды нечаянно сделала я. Рейчел не из тех, кто нуждается в утешении. Но кто я такая, чтобы выступать?

Все это было очень печально, и к тому времени, когда Рейчел повесила трубку, я почувствовала, что у меня начинается мигрень и болит желудок.

Конечно, причина желудочных колик могла быть в одиннадцати конфетах и пачке чипсов, которые я съела, но кто его знает.

А тут еще доктор Джессап обострил симптомы. Расстроенный замечаниями доктора Эллингтона, он послал к черту городские правила относительно курения и принялся усиленно дымить, примостившись пятой точкой на край стола Рейчел. Открыть окно никто не предложил. Наш офис находится на первом этаже, и, если открыть окно, то какой-нибудь остряк непременно подойдет и крикнет:

– Можно мне жареной картошки?

Тут до меня дошло, что Рейчел давно закончила говорить по телефону, и я больше не нужна в качестве ее утешителя. Мне здесь больше делать нечего. Поэтому я встала и сказала:

– Я пойду домой.

К счастью, доктор Эллингтон давным-давно ушел, у них с женой есть дом в Хэмптоне, куда они отправляются при каждой возможности. Миссис Эллингтон не захотела выходить через парадный вход, перед которым у самого тротуара, сразу за пожарной машиной стоял полицейский фургон. Мне пришлось отключить сигнализацию, чтобы она смогла выйти через запасной выход сбоку, за кафетерием, через ту дверь, в которую охрана впускает некоторых почетных гостей Эллингтонов, пожаловавших на званые обеды (Шварценеггеров, к примеру), чтобы им не досаждали студенты.

Эллингтонов ждал зеленый «мерседес», за рулем которого сидел их единственный сын – Кристофер, очень симпатичный парень. Ему около тридцати, он носит очень дорогие костюмы и живет в студенческом общежитии, потому что учится на юридическом факультете. Доктор Эллингтон заботливо усадил жену на заднее сиденье, сложил в багажник чемоданы и сел на переднее сиденье рядом с сыном.

Кристофер рванул с места так резко, что люди, гулявшие по уличной ярмарке – ах да, уличная ярмарка продолжалась, несмотря на пожарную машину и полицейский фургон, – отскочили на тротуар, решив, что кто-то пытается их задавить. Я его понимаю: будь Эллингтоны моими родителями, я бы тоже попыталась кого-нибудь задавить.

Когда я заявила, что собираюсь уходить, первым очнулся доктор Флинн. Он сказал:

– Да, конечно, Хизер, идите домой. Стэн, ведь Хизер нам больше не нужна?

Доктор Джессап выпустил струю сизого дыма.

– Идите, – сказал он, обращаясь ко мне. – И выпейте чего-нибудь. Да покрепче.

– О, Хизер! – воскликнула вдруг Рейчел.

Она вскочила с вращающегося стула и, к моему немалому удивлению, бросилась меня обнимать. Раньше она никогда не демонстрировала на публике какие-то теплые чувства ко мне.

– Спасибо тебе огромное, что пришла! Не представляю, что бы я без тебя делала! В трудный момент на тебя всегда можно положиться.

Я понятия не имела, что она имеет в виду. Я же ничего не сделала. Даже не купила цветы, как предлагал доктор Джессап. Правда, успокоила студентов, которые работали в холле, ну и еще, пожалуй, уговорила Сару отменить дискотеку. Но это все, честное слово. Ничего героического я не совершила.

Пока Рейчел меня обнимала, я старалась не смотреть на лица присутствующих. Обниматься с Рейчел – это, знаете ли, нечто! Будто палку обнимаешь! Мне ее даже немножко жалко. Кому охота обнимать палку? Конечно, это нравится мужчинам, которые гоняются за моделями. Но какому нормальному мужику захочется обнимать мешок острых костей? И ладно, если бы она была костлявой от природы, но я-то знаю, что Рейчел нарочно морит себя голодом, чтобы быть такой тощей.

По-моему, это как-то неправильно.

К счастью, Рейчел почти сразу же выпустила меня из объятий, и как только она это сделала, я, ни слова не говоря, бросилась прочь – в основном, потому, что боялась разреветься, если произнесу хоть слово. Не из-за того, что Рейчел такая костлявая, а из-за того, что все это так нелепо. Девушка погибла, ее родители убиты горем, а ради чего все это? Ради того, чтобы прокатиться на крыше лифта?

Бессмыслица какая-то.

Поскольку сигнализация на пожарном выходе была все еще отключена, через этот выход я и сбежала – по крайней мере, мне не пришлось проходить мимо стойки ресепшен. Честное слово, я боялась, что сорвусь, если кто-нибудь со мной заговорит. Чтобы не столкнуться ни с кем из знакомых, мне пришлось пройти по Шестой авеню и обогнуть квартал. Я прошла мимо магазина «Banana Republic», где продается одежда двенадцатого размера (ее редко можно найти на вешалках из-за того, что это самый распространенный размер, его вечно не хватает на всех желающих).

Однако когда я подошла к двери дома, то обнаружила, что разговаривать кое с кем все-таки придется. На ступеньках под дверью околачивался мой бывший жених, Джордан Картрайт.

А я-то думала, что мой день испорчен окончательно, и хуже уже не будет! Увидев меня, Джордан выпрямился и закончил разговор по мобильному. В лучах послеполуденного солнца в его светлых волосах поблескивали золотистые прядки. Я не могла не отметить, его белоснежная рубашка – жаль, что мне приходится это говорить, но ничего не поделаешь – и подходящие к ней белые брюки были превосходно отглажены и, несмотря на жару, необычную для бабьего лета, выглядели безупречно свежими. Весь в белом, с золотой цепью на шее, он выглядел так, будто на время сбежал из группы плохих парней. А он и есть плохой парень, если разобраться.

– Хизер!

Я не видела выражения его светло-голубых глаз, потому что они были скрыты за стеклами темных очков. Но, думаю, они, как всегда, излучали трогательную заботу о моем благополучии. Джордан умеет создать у собеседника впечатление, будто он очень о нем печется. И это одна из причин, по которой его первый сольный диск «Будь моей, бэби» стал дважды платиновым. Видеоклип продержался на верхушке хит-парада несколько недель.

– Вот ты где, – сказал Джордан. – А я пытался к тебе достучаться. Похоже, Купа нет дома. Ты в порядке? Я примчался сразу, как только услышал новость.

Я недоуменно моргала, глядя на него. Что он вообще здесь делает? Забыл, что мы расстались?

Может, и забыл. Он явно проводит много времени в тренажерном зале. У него очень рельефные бицепсы. Может, пока он тренировался, ему на голову упала гантеля или еще что-нибудь?

– Она ведь жила в вашем здании? – продолжал Джордан. – Девушка, про которую говорили по радио. Та, которая погибла.

Ужасно несправедливо, что человек с такой сексуальной внешностью может быть таким… в общем, напрочь лишенным чего-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающего человеческие эмоции.

Я достала из кармана джинсов ключи:

– Джордан, зря ты сюда пришел. – На нас уже таращились торговцы наркотиками. В нашем районе их полно, потому что администрация колледжа, стремясь очистить от них Вашингтон-сквер – ради студентов и, что еще важнее, их родителей, – нажала на руководство местного полицейского участка, и те выставили из парка всех бомжей и торговцев наркотиками. Куда выставили? На окрестные улицы. В частности, и на ту, на которой живу я.

Конечно, когда я принимала предложение брата Джордана поселиться в его доме, я не знала, насколько плох этот район. Я рассуждала так: это же Гринвич-Виллидж, который давно перестал быть местом обитания нищих художников – после того, как здесь поселились яппи,[4] чем придали району респектабельность и взвинтили до небес цены на жилье. Я рассудила, что район должен быть примерно таким же, как Парк-авеню, где я до этого жила с Джорданом, и где «люди такого сорта», как выражается Джордан, попросту не болтаются.

Зато сейчас «люди такого сорта» не могли оторвать от Джордана глаз, и вовсе не потому, что у него на шее висела золотая цепь.

– Эй! – крикнул один. – Ты – тот самый парень? Эй, ты правда тот самый парень?

Джордан и глазом не моргнул, он привык, что его повсюду преследуют папарацци.

– Хизер, – сказал он самым успокаивающим тоном из своего арсенала. Таким голосом он пел дуэтом с Джессикой Симпсон прошлым летом во время гастролей. – Ну, давай же, будь умницей. Если у нас не сложились романтические отношения, это не значит, что мы не можем оставаться друзьями. Мы столько пережили вместе. Мы даже вместе выросли.

Вот это правда. Я познакомилась с Джорданом еще в те времена, когда подписала свой первый контракт со звукозаписывающей компанией его отца, «Картрайт рекордс». Я была впечатлительной пятнадцатилетней девчонкой, а Джордану стукнуло аж восемнадцать. Тогда я принимала образ страдающего артиста, который создавал Джордан, за чистую монету. Я ему искренне поверила, когда он заявил, что, как и я, терпеть не может песни, которые ему предлагает петь продюсер. И когда он говорил, что начнет исполнять песни, которые напишет сам, я ему тоже верила. Я верила ему вплоть до того момента, когда предъявила продюсеру ультиматум: или я пою свои собственные песни, или не пою вообще, и продюсер выбрал последнее, а Джордан вместо того, чтобы заявить продюсеру (то есть собственному отцу) то же самое, сказал: «Хизер, думаю, ты не права».

Я огляделась, чтобы убедиться, что он не разыгрывает спектакль для скрытой камеры – с него станется связаться со съемками какого-нибудь реалити-шоу. Он из тех, кто не будет возражать, если его частную жизнь начнут транслировать по национальному телевидению.

Я заметила серебристый BMW с откидным верхом, стоящий возле пожарного гидранта.

– У тебя новая машина. Подарок отца? Награда за то, что ты подцепил Таню Трейс?

– Ох, Хизер, – сказал Джордан, – я же тебе говорил, у меня с Таней совсем не то, что ты думаешь.

– Ну да. – Я засмеялась. – Наверное, она просто упала и при этом ее голова совершенно случайно оказалась возле твоей ширинки.

Тут Джордан неожиданно сорвал с себя темные очки и пристально посмотрел мне в глаза. Это мне напомнило самую первую нашу встречу – в торговом центре. Продюсер, отец Джордана, устроил нам совместные выступления в торговых центрах. Это было сделано, чтобы привлечь как можно больше подростков, а в идеале – кошельков их родителей.

Тогда Джордан посмотрел на меня также пристально, как сейчас. Его слова «Детка, у тебя самые голубые глаза на свете», тогда вовсе не походили на отработанную фразу. Но много ли я понимала в пятнадцать лет? Я училась в предпоследнем классе, когда меня выдернули из школы и отправили на гастроли. За мной хорошо присматривали, и с парнями моего возраста я общалась, только когда они подходили взять у меня автограф. Откуда мне было знать, что слова «Детка, у тебя самые голубые глаза на свете» – это просто способ познакомиться.

Я поняла это только через несколько лет, когда слова «Детка, у тебя самые голубые глаза на свете» всплыли строчкой одной из песен первого сольного альбома Джордана. Оказалось, что у него большая практика произнесения этой фразы. А тогда она прозвучала, казалось, очень искренне.

На меня она определенно подействовала.

– Хизер, – сказал Джордан. Лучи солнца, проходящие между многоквартирными домами с западной стороны и просеянные сквозь листву деревьев, озаряли правильные черты его красивого лица, в котором до сих пор оставалось что-то неуловимо мальчишеское. – Неужели ты, правда, хочешь просто взять и уйти? Я понимаю, я не совсем безгрешен, тот случай с Таней… в общем, я представляю, как это должно было выглядеть в твоих глазах.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

– Ты хочешь сказать, что она делала тебе минет? Потому что в моих глазах это именно так и выглядело.

Джордан поморщился как от удара.

– Вот видишь? – Он скрестил руки на груди. – Хизер, когда мы с тобой познакомились, ты так грубо не выражалась. Ты изменилась, и в этом отчасти причина возникшего между нами непонимания. Ты уже не та девушка, которую я полюбил много лет назад.

Я решила, если он посмотрит на мою талию – именно в этом месте я больше всего изменилась за последние десять лет – то я ему врежу. Но он не посмотрел.

– Ты стала… ну, не знаю, жесткой, что ли, это подходящее слово, – продолжал Джордан. – И трудно тебя в этом упрекнуть, ведь тебе пришлось столько пережить из-за побега твоей матери. Но, Хизер, не все люди такие, как она, не все готовы обокрасть тебя и сбежать в Аргентину. Я никогда не хотел причинить тебе боль, поверь мне. Просто наши с тобой пути разошлись, мы хотим от жизни разного. Ты хочешь петь собственные песни, тем самым ты разрушаешь свою карьеру, вернее то, что от нее осталось. Но это тебе, по-видимому, безразлично. А я… я хочу…

– Эй! – закричал торговец наркотиками. – Ты – Джордан Картрайт!

Мне просто не верилось, что все это происходит на самом деле. Сначала смерть Элизабет, а теперь еще это…

Что Джордану от меня нужно? Этого я никак не могла понять. Мужчине тридцать один год, он ростом в шесть футов два дюйма, у него куча денег – гораздо больше, чем сто тысяч долларов в год, которые Рейчел хочет видеть у своего идеального спутника. Я знаю, его родители были не в восторге, когда мы стали жить вместе.

Но, может, Джордан придумал все это нарочно, и наши отношения от начала до конца были его попыткой отомстить мистеру и миссис Картрайт за то, что те когда-то разрешили своему младшему сыну участвовать в прослушивании в Клубе Микки Мауса? Джордан до сих пор стыдится, что в девятилетнем возрасте уговорил родителей согласиться на эту затею. Стыдится, потому что серьезный рок-музыкант не может допустить, чтобы в журналах для подростков чуть не каждую неделю появлялись его фотографии в костюме Микки Мауса с огромными ушами.

– Джордан…

Я его перебила, когда он перечислял, чего хочет от жизни – в основном речь шла о том, что он желает принести в жизнь окружающих немного солнечного света, и в этом нет ничего плохого. Между прочим, я никогда и не говорила, что это плохо.

– Джордан, пожалуйста, уходи.

Я проскользнула мимо него, держа в руке ключ от двери. Теоретически я собиралась отпереть дверь и юркнуть внутрь до того, как он успеет меня остановить. Но поскольку в двери было три замка, удрать по-быстрому было проблематично.

– Хизер, я знаю, ты не воспринимаешь меня всерьез как артиста, – продолжал Джордан. – Но уверяю тебя, если я исполняю песни не собственного сочинения, это не делает меня менее творческой личностью, чем ты. Я теперь сам ставлю практически все свои танцы. Помнишь то движение, которое я делаю в клипе «Только я и ты»? – Стоя у входной двери особняка, Джордан быстро перекатился с пятки на носок, сопроводив это движение толчком бедрами. – Я придумал его сам. Ты, наверное, скажешь, что это не большое достижение, но не пора ли тебе внимательнее присмотреться к собственной жизни? Что такого творческого ты сама сделала за последнее время? Эта глупая затея пойти работать в общежитие…

Два замка открыты, остался еще один.

– И поселиться в районе, где полно наркоманов, да еще и с Купером! Не с кем-нибудь, а с КУПЕРОМ! Хизер, ты же знаешь, как моя семья к нему относится.

Да, я действительно знаю, как семья относится к Куперу. Примерно так же, как к его деду, который в возрасте шестидесяти пяти лет перестал скрывать свои гомосексуальные наклонности, купил в Виллидже ярко-розовый особняк, а потом завещал его своему непутевому внуку Куперу. Тот въехал в квартиру с садиком на первом этаже, на втором этаже открыл офис детективного агентства, а верхний сдал мне, причем совершенно бесплатно (в обмен на то, что я буду вести его счета), когда узнал, что я застукала Джордана с Таней.

– Я знаю, что между вами ничего нет, – сказал Джордан. – Меня не это беспокоит. Женщины такого типа, как ты, не нравятся Куперу.

Он был совершенно прав. К сожалению.

– Но известно ли тебе, что у Купера криминальное прошлое. Его арестовывали за вандализм. Ну да, он тогда был подростком, но тем не менее. Господи, Хизер, он совершенно не уважает общественную собственность! Он испортил растяжку моей группы «Гладкая дорожка». Я знаю, он всегда завидовал моему таланту, но я же не виноват, что родился одаренным…

Третий замок открылся. Я свободна!

– До свидания, Джордан!

Я скользнула внутрь и аккуратно закрыла за собой дверь. Мне совсем не хотелось хлопать дверью перед его носом. Не потому, что я все еще к нему не безразлична, а просто потому, что это было бы грубо.

Кроме того, он мог бы подать на меня в суд. Кто его знает, с него станется.

6

Я – тайная поклонница твоя,

Я мучаюсь, любовь свою тая.

От всех других и от самой себя,

Но если б знал ты, как люблю тебя!

Я знаю, ты другою увлечен,

Я знаю, что в другую ты влюблен,

Но если б знал ты, как люблю тебя,

Как тайной страстью я гублю себя!

«Тайная поклонница». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни О' Брайен/Хенке. Из альбома «Сахарная лихорадка». «Картрайт рекордс»

Джордан забарабанил в дверь, но я решила не обращать на него внимания.

В доме было прохладно и слегка попахивало тонером из ксерокса, который стоит в кабинете Купа. Я стала подниматься по лестнице, думая, что нужно выпустить погулять Люси. Я о ней упоминала? Это моя собака. Но тут я посмотрела вниз и увидела, что стеклянные балконные двери на заднюю террасу открыты.

Вместо того чтобы подняться, я прошла по коридору, оклеенному обоями в черную и белую полоску – по-видимому, в семидесятые геи были помешаны на таких обоях, – и нашла на задней террасе хозяина дома. Он расположился в шезлонге с бутылкой пива в руке, у его ног сидела моя собака, а рядом с шезлонгом стоял миниатюрный кулер.[5]

Он слушал по радио джаз – он всегда слушает эту станцию, когда бывает дома. Купер – единственный член семейства Картрайтов, которому не нравятся визги «Гладкой дорожки» и Тани Трейс. Он отдает предпочтение более нежной музыке Куолмана-Хокинса и Сары Вон.

– Он уже ушел? – поинтересовался Купер, увидев, что я остановилась в дверях.

– Еще нет, но скоро уйдет. – И тут меня осенило: – А ты что же, прячешься здесь?

– Угадала. – Купер открыл кулер, достал бутылку пива и протянул мне. – Возьми, думаю, тебе не мешает выпить.

Я с благодарностью взяла холодную бутылку и села на мягкую подушку кресла из гнутых металлических прутьев. Люси тут же вскочила и подбежала ко мне. Я погладила ее.

Вот за это я и люблю собак – они всегда очень рады тебя видеть. Ну, и к тому же они полезны для здоровья. Когда человек гладит собаку или кошку, у него снижается давление. Это доказанный факт, я читала об этом статью в журнале «Пипл».

Конечно, домашние животные не единственное, что помогает снизить давление. Еще очень помогает, когда сидишь в каком-нибудь спокойном месте. Например, терраса дедушки Купера и садик внизу как раз подходит. Между прочим, это две самые сокровенные тайны Манхэттена. Зелень листвы в окружении высоких каменных стен – это крошечный оазис, вырезанный из бывшего заднего двора восемнадцатого века, где находились стойла для лошадей. В саду есть даже маленький фонтан, и Купер его включил. Гладя Люси, я чувствовала, как мое сердце возвращается к нормальному ритму.

Я думала о том, что после испытательного срока я, наконец, смогу записаться в колледж и выберу медицину. Конечно, будет нелегко совместить учебу с работой на полную ставку, не говоря уже о бухгалтерии, которую я веду для Купера, но я как-нибудь выкручусь.

А потом, позже, может быть, получу стипендию для учебы на медицинском факультете. А когда закону учебу, стану брать с собой на обходы Люси, и она будет успокаивать моих пациентов. Я смогу полностью излечивать болезни сердца, просто давая пациентам погладить мою собаку! Я стану знаменитой! Как Мария Кюри. Только я не буду носить на шее уран и не умру от лучевой болезни.

Я не стала рассказывать о моем плане Куперу. Мне почему-то казалось, что он не оценит его многочисленные положительные стороны. Хотя у Купера довольно широкие взгляды. Артур Картрайт, дед Купера, разозленный тем, как все остальные члены семьи отреагировали на его признание в гомосексуальных наклонностях, завещал большую часть своего немалого состояния на исследования по борьбе со СПИДом. Всю свою коллекцию живописи он распорядился продать с аукциона Сотбис и передать вырученные средства благотворительной организации, которая заботится о бездомных и больных СПИДом, а почти всю недвижимость завещал своей альма матер – Нью-Йорк-колледжу.

Всю, кроме любимого розового особняка, который достался Куперу вместе с миллионом баксов, потому что Купер оказался единственным членом семьи, который, услышав про Джорджа, нового бойфренда своего деда, сказал: «Лишь бы ты был счастлив, дед».

Не скажу, что Джордан и другие Картрайты уж очень расстраивались из-за завещания Артура. В семейной копилке Картрайтов все равно осталось много денег, на всех хватит.

Но в любом случае, это не добавило популярности среди членов клана Картрайтов Куперу, который и так уже успел стать «паршивой овцой», потому что его выгнали из множества школ, и он выбрал не местечко в «Гладкой дорожке», а колледж.

По правде говоря, это его не особенно волновало. Я еще не встречала человека, который бы до такой степени, как Купер Картрайт, довольствовался своим собственным обществом. Он даже внешне не походит на остальных членов семьи. Купер темноволосый, а все остальные – блондины. Однако что у него есть от Картрайтов, так это их фирменная привлекательность и голубые, как лед, глаза.

Но его сходство с Джорданом глазами и ограничивается. Они оба высокие, атлетически сложенные, но если мускулатура Джордана – результат многочасовых занятий в личном тренажерном зале с персональным тренером, то Купер развивал свои мускулы, играя раунд за раундом один против одного на общественной баскетбольной площадке, а еще (хотя сам Купер ни за что в этом не признается) бегая на своих двоих по делам очередного клиента. Я-то знаю правду, потому что сама занимаюсь счетами его клиентов и вижу чеки. Невозможно добраться от стоянки такси (поездка стоимостью 6 долларов, закончена в 5.01 утра) до северной билетной кассы (билет до Стэмфорда, время отправления 5.07), если не бежать.

Как вы понимаете, из-за всего этого я без памяти влюбилась в Купера.

Но я знаю, что это безнадежно. Купер обращается со мной по-дружески непринужденно, как и положено вести себя с подружкой младшего брата, кем мне, похоже, и суждено в его глазах оставаться. Ведь если сравнить меня с женщинами, с которыми Купер обычно встречается (а это роскошные женщины и все сплошь профессора чего-нибудь – или микрохирургии, или литературы эпохи Ренессанса), то я все равно что ванильный пудинг. А кому нужен ванильный пудинг, если он может получить крем-брюле?

Я собираюсь влюбиться в кого-нибудь другого, как только получится. Клянусь. А пока почему бы не получить удовольствие от его общества, что в этом плохого?

Отпивая из бутылки, Купер смотрел на верхушки домов, которые нас окружали… и одним из которых был, между прочим, Фишер-холл. С заднего двора Артура Картрайта были видны этажи Фишер-холла с двенадцатого по двадцатый, включая президентский пентхаус и вентиляционные отверстия лифтовых шахт.

– Ну, – сказал Купер, – это было ужасно?

Он имел в виду вовсе не мою встречу с Джорданом – я поняла это, потому что Купер кивнул в сторону нашего кампуса. Я не удивилась, что он знает про смерть девушки. Ему был слышен вой сирен. Я не удивлюсь, если у него даже где-нибудь припрятан полицейский сканер.

– Да, хорошего мало, – сказала я, отпивая из бутылки и свободной рукой почесывая за остроконечными ушами Люси. Люси – дворняжка, я взяла ее из приюта для бездомных животных вскоре после того, как сбежала моя мать. Уверена, Сара бы сказала, что я взяла Люси в качестве суррогатного члена семьи, поскольку все члены моей настоящей семьи меня бросили. Но это не так. Просто раньше я все время была в разъездах и не могла завести домашнее животное. Люси выглядит как помесь колли с лисой, у нее смеющаяся мордочка, перед которой я не смогла устоять, хотя Джордан хотел завести породистую собаку, возможно, коккер-спаниеля. Когда я привела домой бродяжку вместо леди, он был не в восторге. Но это не страшно, потому что Люси он все равно не нравился, и она очень скоро проявила свое недовольство, сжевав его замшевые брюки.

Как ни странно, с Купером у нее никаких проблем нет. Наверное, дело отчасти в том, что Купер никогда не швырял в нее «Ю Эс Уикли» за то, что она изгрызла диск Мэтьюс Бэнд. У Купера и дисков-то таких нет, он поклонник Уинтона Марсалиса.

– Кто-нибудь знает, как это произошло? – полюбопытствовал Купер.

– Нет. А если кто и знает, то не спешит поделиться информацией.

– Ну, это естественно, – Купер еще раз глотнул из бутылки, – они же почти дети. Наверняка боятся навлечь на себя неприятности.

– Да, конечно, – кивнула я. – Я только не понимаю, как они… как они могли оставить ее там? Она пролежала несколько часов, выходит, они ее просто бросили.

– Кто ее бросил?

– Не знаю. Те, с кем она была.

– Откуда ты знаешь, что она была не одна?

– Никто не занимается лифт-серфингом в одиночку. Весь смысл этого занятия в том, чтобы похвалиться перед другими своей ловкостью. Компания ребят через технический люк в потолке забирается на крышу лифта, и они на спор прыгают с одного лифта на другой, соседний, который поднимается или опускается рядом. А если никто ни с кем не соревнуется, в этом вообще нет смысла.

Куперу легко объяснять, потому что он хороший слушатель. Он никогда не перебивает и всегда кажется искренне заинтересованным тем, что ему рассказывают. Это еще одна черта, которая отличает его от других членов семейства Картрайтов. А еще, думаю, это качество очень помогает ему в работе. Можно узнать очень многое, если позволить другим разговаривать между собой и просто внимательно слушать. Во всяком случае, так было написано в одной журнальной статье, которую я когда-то читала.

– Этим делом в одиночку не занимаются, – повторила я. – Разве что…

– Что «разве что»?

– Разве что она вовсе не занималась лифт-серфингом. – Я наконец произнесла вслух мысль, которая не давала мне покоя весь день. – Понимаешь, девушки обычно этим не занимаются. Не прыгают по крышам лифтов. Во всяком случае, я никогда о таком не слышала. Это развлечение пьяных парней.

– Итак… – Купер подался вперед. – Если девушка не развлекалась прыжками с лифта на лифт, то как она упала на дно шахты? Может, двери открылись, но кабина не пришла на этаж, и девушка шагнула, не глядя?

– Так не бывает. Если кабина не придет, двери не откроются. А если даже и откроются, какой дурак шагнет, не посмотрев, куда шагает?

Тут Купер сказал:

– Возможно, ее кто-то столкнул.

В особняке было тихо, сюда не доносился гул транспорта с Шестой авеню, не было слышно, как бездомные звенят бутылками, роясь в мусорных контейнерах на Уэверли-плейс. Но я все равно засомневалась, правильно ли расслышала слова Купера.

– Столкнул? – переспросила я.

– Об этом ты и сама думала, разве нет? – Голубые глаза Купера не выдавали его чувств. Вот почему он такой хороший частный детектив. И вот почему я продолжаю надеяться, что между нами еще сложатся романтические отношения – по крайней мере, в его взгляде я никогда не улавливала ничего, что давало бы мне повод убедиться в обратном. – Возможно, она вовсе не поскользнулась, ее столкнули.

Суть в том, что ИМЕННО ОБ ЭТОМ я и думала.

Но это звучит слишком дико, чтобы произносить вслух.

– И не пытайся возражать, – сказал Купер. – Я знаю, что ты думала именно об этом, у тебя все на лице написано.

Какое облегчение выплеснуть все наружу!

– Куп, девушки не прыгают с лифтов, они просто не занимаются лифт-серфингом. Во всяком случае, не здесь и не в нашем колледже. Тем более эта девушка, Элизабет, была ботаником!

Теперь пришел черед Купера недоуменно заморгать.

– Не понял.

– Ну, она была из тех, кто всегда поступает так, как положено. Такие не прыгают с лифтов. И даже если предположить, что она все-таки занималась лифт-серфингом, то получается, что друзья ее там ОСТАВИЛИ. Как ты думаешь, кто так поступит с подругой?

Купер пожал плечами.

– Дети, что с них взять.

– Они не дети, – возразила я. – Им уже по восемнадцать.

Купер снова пожал плечами:

– По моим понятиям восемнадцать лет – это все равно дети. Но допустим, ты права, и она была, гм, ботаником. У кого были причины столкнуть ее в шахту лифта?

– В личном деле Элизабет только одна запись: ее мать звонила в колледж и просила, чтобы дочери разрешали принимать в своей комнате только девочек.

– Почему? У нее был склонный к насилию дружок, и мать хотела, чтобы он числился персоной нон-грата?

Мы передавали охране общежития предупреждение о ПНГ – персоне нон-грата, – когда кто-то из жильцов, родителей или сотрудников резиденции просил, чтобы конкретного человека не пропускали в здание. Поскольку для прохода в здание нужно предъявить студенческий билет, водительское удостоверение или паспорт, охрана легко могла не пускать в здание человека, включенного в список ПНГ. Как-то раз, в первую неделю моей работы, студенты, работающие на ресепшен, включили в список ПНГ меня. В шутку, как они сказали.

Уверена, с Джастин они никогда так не шутили.

И сомневаюсь, что Купер так внимательно слушал мое ворчание по поводу сумасшедшей работенки в Фишер-холле, чтобы запомнить, что такое ПНГ.

– Нет, – сказала я, немного покраснев. – Дружок не упоминался.

– Это еще не значит, что его нет. Студенты ведь должны регистрировать гостей? Кто-нибудь проверял, не приходил ли в последнюю ночь в гости к Элизабет парень, может быть, тот, о существовании которого ее мать и не знала?

Я замотала головой, не сводя взгляда с задней стены Фишер-холла, которая в лучах заходящего солнца, казалось, светилась алым светом.

– Она жила в комнате еще с одной девушкой, – пояснила я. – Не оставит же она у себя в комнате парня на ночь, когда на соседней кровати спит другая девушка.

– Потому что «ботаники» так не делают?

Мне стало немного неловко.

– Ну да.

Купер пожал плечами.

– Ее соседка по комнате могла провести ночь в другом месте, с кем-то еще.

Об этом я как-то не подумала.

– Ладно, я проверю список посетителей. Это, в любом случае, не помешает.

– Ты хочешь сказать, – уточнил Купер, – что посоветуешь полицейским посмотреть список?

– Полицейским? – удивилась я. – Ты думаешь, этим делом всерьез займется полиция?

– Вероятно. Если у них возникнут такие же сомнения, какие возникли у тебя: насчет того, что «ботаники» не прыгают с крыш лифтов.

Я состроила гримасу. В это время в дверь позвонили, и мы услышали голос Джордана:

– Хизер! Хизер, открой дверь!

Купер даже головы не повернул.

– Его преданность тебе очень трогательна, – заметил он.

– Я тут вообще ни при чем, – возразила я. – Он пытается подпортить настроение тебе. Думаю, добивается, чтобы ты разозлился и выкинул меня. Джордан не успокоится, пока я не буду жить в каком-нибудь картонном ящике посреди Хьюстон-стрит.

– Ну да, очень похоже, что между вами все кончено, – с оттенком иронии заметил Купер.

– Дело не в этом. Я ему даже не нравлюсь, просто он хочет меня наказать за то, что я от него ушла.

– Ага, за то, что тебе хватило духу сделать по-своему! Это как раз то, на что он сам не способен.

– Верно подмечено.

Купер обычно немногословен, но когда говорит, он всегда выражается очень точно. Едва он узнал, что я наткнулась на Джордана с Таней, он позвонил мне на мобильный и сказал: если я ищу место, где поселиться, то верхний этаж его дома – в моем распоряжении. Я объяснила, что по милости матери осталась без денег, тогда Купер сказал, что в качестве платы за жилье я буду выставлять счета его клиентам и вести учет расходов, чеки на которые пока что валяются где попало. И ему хорошо – не придется платить бухгалтеру по 175 долларов в час за эту самую работу.

Вот так. Я убралась из пентхауса на Пятой авеню, где мы жили с Джорданом, и переехала в дом Купера. Проведя здесь всего одну ночь, я уже чувствовала себя так, будто мы с Люси обитали в этом доме всегда.

Конечно, работу легкой не назовешь. Купер говорил, что, по его прикидкам, она должна занимать часов десять в неделю, но у меня получались все двадцать. На то, чтобы разгрести гору мелких клочков бумаги и разобраться в разных записях, нацарапанных на помятых квитанциях, а то и на спичечных коробках, у меня обычно уходило все воскресенье и еще несколько вечеров в будни.

Но все равно, когда речь идет о плате за квартиру, то двадцать часов в неделю – это пустяки. Как-никак, я занимаю целый этаж в доме в Гринвич-Виллидж, а такое жилье по рыночной цене запросто может стоить тысячи три в месяц.

И я знаю, почему Купер так поступил. Вовсе не потому, что в глубине души питает страсть к бывшим поп-звездам двенадцатого размера. Его поступок не имеет ко мне лично никакого отношения. Купером двигало другое. Поселив меня у себя, он страшно разозлил этим свое семейство и особенно младшего брата. Купер обожает дразнить Джордана, а Джордан, в свою очередь, ненавидит Купера. По его словам, за то, что Купер – незрелый и безответственный.

Но я думаю, дело в другом. Джордан завидует Куперу: когда родители, пытаясь заставить Купера подчиниться и жить по правилам семьи (то есть присоединиться к «Гладкой дорожке»), перестали помогать ему деньгами, Купер не испугался бедности, более того, нашел собственный путь в жизни без помощи «Картрайт рекордс». Я всегда подозревала, что Джордан тоже хотел бы иметь в себе силы послать родителей подальше, как это сделал Купер.

– Ну, – сказал Купер (как звуковой фон слышался крик Джордана: «Ну хватит, открывайте, я знаю, что вы там!»), – приятно, конечно, сидеть тут и слушать, как Джордан беснуется под дверью, но мне нужно работать.

Он поставил бутылку и встал. Я понимала, что не стоит так на него таращиться, но ничего не могла с собой поделать. В наступающих сумерках Купер казался особенно загорелым. Причем я точно знала, что это не искусственный загар, как у его брата. Купер приобрел свой загар, часами просиживая за каким-нибудь кустами с телефотообъективом, направленным на дверь мотеля. Впрочем, Купер никогда не рассказывает мне подробности своего рабочего дня.

– Ты работаешь? – удивилась я. – В субботу вечером? Что же ты собираешься делать?

Купер хмыкнул. Это у нас с ним такая игра: я пытаюсь заставить его проболтаться о деле, над которым он сейчас работает, а он не поддается на мои уловки. Купер очень серьезно подходит к вопросам конфиденциальности.

А еще он считает, что его дела слишком щекотливые, чтобы посвящать в них бывшую подружку младшего брата. Мне кажется, Купер всегда будет видеть во мне пятнадцатилетнюю девчонку с конским хвостиком, объявляющую со сцены в торговом центре, что у нее сахарная лихорадка.

– Ловкий ход, – сказал Купер. – А ты чем собираешься заняться?

Я задумалась. Магда сегодня работает за кассой кафетерия в две смены и после работы пойдет прямиком домой, чтобы смыть с волос запах кухни. Можно было бы позвонить Пэтти – это моя подруга, она работала у нас на подтанцовках, одна из немногих подруг, которая у меня осталась с тех времен, когда я работала в музыкальном бизнесе. Но она теперь замужем, у нее маленький ребенок и нет времени встречаться с незамужними подругами.

Скорее всего, я проведу этот вечер так же, как большинство других – или займусь бухгалтерией Купера, или буду болтаться по комнате с гитарой, карандашом и листком нотной бумаги, пытаясь сочинить песню, от которой меня бы не тошнило, как тошнило от песен из альбома «Сахарная лихорадка».

– Ничего, – небрежно сказала я.

– Ладно, только не засиживайся допоздна за своим ничегонеделанием, – усмехнулся Купер. – Если Джордан будет все еще под дверью, когда я буду уходить, я позвоню в полицию и попрошу, чтобы его «бумер» отбуксировали.

Я улыбнулась, тронутая его сочувствием. Когда у меня наконец будет диплом врача, то первым делом я приглашу Купера на свидание. Как знать, может, он даже не откажется, ведь он любит высокообразованных женщин.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что.

Купер зашел в дом. Мы с Люси остались одни в тишине наступающего вечера. После ухода Купера я еще некоторое время посидела, допивая пиво и глядя на Фишер-холл. Со стороны здание казалось таким домашним, таким мирным, трудно поверить, что сегодня в нем произошла трагедия.

Когда на город опустился вечер, я поднялась к себе, и меня вдруг осенило, что в предупреждении Купера «не засиживайся допоздна за своим ничегонеделанием», прозвучала доля иронии. Может, он знает, чем я занимаюсь каждый вечер? Неужели ему внизу слышно мою гитару?

Не может быть.

Но тогда почему он так странно произнес «ничегонеделанием»?

Этого я не могла понять.

Хотя, с другой стороны, если уж начистоту, мужчины всегда были для меня загадкой.

Я взяла гитару и постаралась играть потише. Не хотелось, чтобы мои последние сочинения кто-нибудь услышал, даже Куп. Я помню, как его отец высмеял меня, когда я сыграла ему одну вещь. Это было незадолго до того, как мы с Джорданом расстались.

«Рокерский бред рассерженной девчонки», – вот как назвал мои песни Грант Картрайт.

– Пусть лучше песни пишут профессионалы, – добавил он, – а тебе стоит заниматься тем, что у тебя лучше всего получается – петь баллады. Между прочим, ты не прибавила в весе?

Когда-нибудь я еще покажу Гранту Картрайту, как на самом деле выглядит «рассерженная девчонка».

Умываясь перед сном, я выглянула в окно и снова посмотрела на Фишер-холл. Он сиял огнями на фоне ночного неба. Мне были видны крошечные движущиеся фигурки студентов, из нескольких окон приглушенно долетали звуки музыки.

В этом здании сегодня умер человек, но для всех остальных жизнь продолжается. Девушки прихорашиваются перед зеркалами, готовясь пойти на свидания, а ребята в ожидании девушек дымят сигаретами.

Через вентиляционные отверстия в боковой стене время от времени можно было видеть свет – это лифты поднимались и опускались в шахтах. Я снова невольно задумалась о том, что произошло. Что заставило девушку это сделать?

Или кто?

7

Рокет-поп как мед из улья,

рокет-поп!

Только он меня спасает,

рокет-поп!

Ну, попробуй, не стесняйся,

рокет-поп!

Ты знаешь, что он прелесть,

рокет-поп!

Не могу остановиться,

рокет-поп!

Ты всегда моя услада,

рокет-поп!

«Рокет-поп». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Рокет-поп». «Картрайт рекордс»

В понедельник мы с Сарой пришли в комнату Элизабет за ее вещами. Родители девушки были так убиты горем, что не могли сделать это сами и попросили администрацию резиденции упаковать вещи дочери. И я могу их понять. Когда родители посылают своего ребенка на учебу в колледж, им и в голову не приходит, что через три недели позвонят и сообщат, что их дочь умерла и нужно приехать за ее вещами. Особенно, если их дочь – такая скромница, какой, похоже, была Элизабет. Во всяком случае, если судить по ее вещам, которые Сара переписала, пока я их упаковывала. Если Келлоги потом обнаружат, что чего-то не хватает, мы предъявим эту опись, и они не смогут обвинить нас в воровстве, а такое, как сказал доктор Джессап, к сожалению, уже случалось. У девушки было семь спортивных свитеров! Семь! И ни одного черного бюстгальтера. А трусики только простые, хлопковые. Извините меня, но девушки, которые носят такие трусики, не занимаются лифт-серфингом.

Вот только я со своими выводами оказалась в меньшинстве. Сара, составляя опись вещей Элизабет, разглагольствовала о малозаметных симптомах шизофрении. Они как раз сейчас проходят эту болезнь на занятиях. «Симптомы шизофрении обычно не проявляются до тех пор, пока больной не достигает возраста, в котором погибла Элизабет», – просветила меня Сара. Она заключила, что, вероятно, именно шизофрения стала причиной нехарактерного поведения девушки в ночь гибели. Голоса в голове, и все такое.

Возможно, в словах Сары был смысл. Во всяком случае, дело было явно не в гипотетическом бойфренде Элизабет, как предположил Купер. Я это точно знаю, потому что в понедельник утром первым делом, даже до того, как сбегать в кафетерий за кофе и булочкой, проверила списки посетителей, приходивших в пятницу вечером. У Элизабет никаких посетителей не было.

Мы с Сарой потратили целый день, упаковывая вещи Элизабет. С ее соседкой по комнате мы так и не встретились, по-видимому, та пропадала на занятиях. Рейчел тем временем занималась организацией заупокойной службы по погибшей и решала с бухгалтерией вопрос о возвращении родителям Элизабет платы за учебу и проживание дочери.

Впрочем, не похоже, чтобы Келлоги оценили наши старания. Во время заупокойной службы в университетской церкви (я на ней не присутствовала, так как Рейчел потребовала, чтобы на время ее отсутствия в офисе я оставалась на месте, на случай, если студентам понадобится совет или помощь. Администрация резиденции очень озабочена тем, как смерть Элизабет может повлиять на остальных студентов. Впрочем, до сих пор не было никаких признаков, что они травмированы происшествием), так вот, во время заупокойной службы миссис Келлог сурово заверила присутствующих, что она это дело так не оставит. Смерть ее дочери не сойдет колледжу с рук, и она не успокоится до тех пор, пока виновные не будут найдены и наказаны. Во всяком случае, так рассказал Пит, который во время службы дежурил у входа в церковь.

Миссис Келлог не желала соглашаться, что причиной смерти Элизабет стало ее собственное безрассудство. Она заявила, что через две недели, когда будут готовы результаты анализов крови, мы все убедимся: Элизабет никогда не пила и, уж конечно, не принимала наркотики, поэтому не могла в ночь своей смерти болтаться с компанией обкуренных любителей попрыгать с крыши одного лифта на крышу другого. По словам миссис Келлог, ее дочь столкнули в шахту лифта, и никто не убедит ее в обратном.

Однако мистер и миссис Келлог были не единственными, для кого смерть Элизабет стала тяжелым испытанием. Увидев, что пришлось вытерпеть в эту неделю Рейчел, я поняла, что имел в виду доктор Джессап. Ну, насчет цветов. Рейчел действительно заслужила, чтобы ей преподнесли цветы.

А уж чего она на самом деле заслужила, так это прибавки к зарплате. Но, зная прижимистость администрации колледжа (штатное расписание заморожено с девяностых годов, и исключения делались только в экстренных случаях, как, например, в случае замены Джастин мною), я очень сомневалась, что Рейчел повысят зарплату.

Поэтому в четверг, на следующий день после заупокойной службы, я сбегала в магазин за углом и вместо того, чтобы купить кофе с молоком, пакетик «Старберст» и лотерейный билет (это мой ежедневный ритуал), купила самый лучший букет, какой у них только был. Потом я поставила этот букет в вазу на столе Рейчел.

Когда она вернулась в кабинет с какой-то встречи и увидела цветы, то так разволновалась, что на нее было просто страшно смотреть.

– Это мне?

Она прослезилась, честное слово, я не преувеличиваю, из ее глаз брызнули слезы!

– В общем… – сказала я, – да. Тебе столько пришлось вынести, что я…

Ее слезы высохли так же мгновенно, как появились.

– А, так цветы от тебя, – сказала она совсем другим тоном.

– Ну да.

Наверное, Рейчел подумала, что цветы от мужчины. Может, она недавно с кем-нибудь познакомилась в тренажерном зале? Хотя если так, мы с Сарой наверняка бы об этом услышали. Рейчел относится к этому вопросу очень серьезно, ну, к тому, чтобы найти парня, за которого можно выйти замуж. Каждую неделю она обязательно делает маникюр и педикюр, а два раза в месяц подкрашивает корни волос (она брюнетка) и говорит, что если не подкрашивать корни, то становится заметной седина. Ну и конечно, она тренируется, как одержимая, – либо занимается в тренажерном зале колледжа, либо бегает вокруг парка Вашингтон-сквер. Если не ошибаюсь, четыре круга вокруг парка составляют милю или около того. Рейчел может сделать двенадцать кругов за полчаса.

Я как-то заметила, что ходить вокруг парка так же полезно, как бегать, но меньше риск заполучить с возрастом проблемы с коленями и щиколотками. Но когда я об этом заикаюсь, Рейчел только молча смотрит на меня и делает по-своему.

– Хизер, нам всем было трудно, – сказала она наконец, обнимая меня за плечи. – Тебе ведь тоже тяжело, и не спорь.

Она права, мне было трудно, но не по тем причинам, о которых думает она. Она думает, что мне было тяжело, потому что навалилось много физической работы – выпросить коробки у хозяйственной службы, упаковать в них вещи Элизабет, оттащить их на почту для отправки. И это лишь часть моей работы. А еще – перекроить расписание судебных слушаний Рейчел, разобраться с работающими студентами, которые ныли, что в дни скорби их нужно освободить от разборки почты (хотя никто из них даже не был знаком с покойной) и что Джастин обязательно бы их освободила.

Если честно, самым трудным было другое. Труднее всего было признать, что Фишер-холл, который я с первого дня работы считала самым безопасным местом на свете, на самом деле не безопасен.

Нет, у меня не было доказательств того, что Элизабет столкнули, как думает миссис Келлог, но меня совершенно выбил из колеи сам факт, что девушка погибла. Большинство студентов, которые поступают в наш колледж довольно избалованные. Они не представляют, как им повезло в жизни: у них любящие родители, постоянный источник дохода, им не о чем беспокоиться, кроме как о том, чтобы сдать очередные экзамены и вырваться домой на День благодарения.

Я не была такой беззаботной с тех пор… да, пожалуй, с девятого класса. И вот один из них дошел до такой глупости, как забраться на крышу лифта. Хуже того, прыгать с крыши одного лифта на крышу другого, и этот «кто-то» живет в нашем здании, присутствовал при падении Элизабет, но никому об этом не сообщил…

Вот что меня больше всего потрясло.

Вероятнее всего, Купер прав: тот, кто был с Элизабет, когда она погибла, не стал об этом сообщать, потому что побоялся навлечь на свою голову неприятности. Я даже допускаю, что права Сара, и у Элизабет могла быть шизофрения в начальной стадии или клиническая депрессия, вызванная нарушением гормонального равновесия, и это подтолкнуло ее на безрассудный поступок. Но мы никогда не узнаем точно! Никогда! И это как-то неправильно.

Но похоже, это не волнует никого, кроме миссис Келлог. И меня.

В пятницу, почти через неделю после смерти Элизабет, мы с Сарой сидели в холле перед кабинетом директора и выбирали по каталогу хозяйственные принадлежности. Не керамические обогреватели, чтобы раздарить их друзьям, а действительно нужные вещи, например, ручки, карандаши, бумагу для ксерокса.

Вернее, заказ делала я. А Сара тем временем читала мне лекцию о том, что лишний вес – это проявление подсознательного стремления сделаться непривлекательной для противоположного пола, чтобы ни один мужчина больше не причинил мне боль, как это сделал Джордан.

Я не стала напоминать Саре, что я вовсе не толстая. Я ей уже несколько раз говорила, что двенадцатый размер – это размер средней американки, и Саре следовало бы это знать, поскольку у нее самой двенадцатый размер. Но потом я поняла, что Саре просто нравится слушать звук собственного голоса, и не стала ей мешать. К тому же ей больше не с кем поговорить – Рейчел в кафетерии, на приеме, устроенном для баскетбольной команды колледжа «Слюнтяи».

Команда, правда, так называется. Раньше у них было другое название, «Ягуары» или что-то в этом роде. Лет двадцать назад нескольких человек из команды поймали на жульничестве, и команду понизили из первой лиги до третьей, и заставили сменить название.

Президент Эллингтон в этом году так пекся о том, чтобы выиграть чемпионат третьей лиги, что набрал самых высоких игроков, каких только смог найти. Но поскольку лучшие игроки идут в колледжи, команды которых входят в первую или во вторую лиги, наш президент собрал только остатки, то есть худших учеников в стране. Серьезно. Бывает, какой-нибудь игрок баскетбольной команды оставляет мне записку о том, что в его комнате нужно что-нибудь починить, так эту записку еле-еле можно разобрать – в ней уйма грамматических ошибок. Вот вам пример: «Дарагая Хизер, с маим туолетом что-то не так, он всевремя шумит и из ниго лется вада, памагите пажалста».

А вот еще один:

«В админстрацию. Уменя слишком кароткая кравать, прашу подлинее. Спосибо».

Клянусь, я это не придумала.

Мы с Сарой не слышали визга, хотя позже нам рассказали, что она визжала всю дорогу. Мы услышали лишь топот бегущего человека в коридоре, а потом в дверь влетела Джессика Брандтлинджер, ассистентка.

– Хизер! – закричала Джессика. Она запыхалась, лицо, и всегда-то бледное, сейчас стало белым, как бумага. – Опять!

Шахта лифта… Мы слышали вопль. Ее ноги видно в щель между полом и кабиной лифта…

Я вскочила еще до того, как она закончила предложение.

– Звони 911, – крикнула я Саре на бегу. – И найди Рейчел!

Мы с Джессикой побежали по коридору к стойке охраны.

Пита на месте не было. Мы встретили его уже в подвале, он стоял и что-то кричал в рацию, а Карл, один из вахтеров, пытался ломом открыть двери лифта.

– Да, еще одна, – кричал Пит. – Нет, я не шучу. Срочно пришлите «скорую». – Увидев нас, он опустил рацию, указал на Джессику и крикнул: – Ты, поднимись на первый этаж и вызови этот лифт. – Он хлопнул рукой по двери левой кабины. – И держи его на первом этаже. Никого не впускай, делай что угодно, но двери должны оставаться открытыми, пока не приедет пожарная команда и не отключит лифт. Хизер, найди ключ.

Я ругала себя, что не прихватила ключ, когда бежала вниз. У нас на ресепшен хранится комплект ключей от лифта – ключ, который позволяет ехать без остановок, такой же, как у Эллингтонов, и второй, которым можно открыть двери снаружи.

– Сейчас! – крикнула я и рванула обратно. Вслед за Джессикой, которая бежала вверх по лестнице, чтобы вызвать лифт на первый этаж и держать его там.

Я распахнула дверь и бросилась прямо к шкафу с ключами, который по правилам должен быть всегда закрыт, а ключ от него должен храниться у дежурного. Но поскольку технический персонал и ассистенты то и дело просят ключи от комнат, чтобы что-нибудь отремонтировать, где-нибудь убраться или впустить в комнату очередного студента, который захлопнул дверь, оставив ключ в комнате, то на самом деле этот шкаф почти никогда не бывает заперт. Вот и сейчас, пролетая мимо Тины, дежурной, я увидела, что дверцы шкафа распахнуты настежь.

– Что происходит? – испуганно спросила Тина. – Это правда, что упала еще одна? На дно лифтовой шахты?

Я ее проигнорировала. Проигнорировала, потому что сосредоточилась. А сосредоточилась, потому что нашла ключ от машинного отделения и ключ для проезда без остановок. Но ключ от дверей лифта исчез.

Я проверила список выдачи ключей, который висел на двери шкафа. Никто не расписался в получении ключа. Мало того, вообще не было указано, что его забрали.

– Где ключ? – Я повернулась к Тине. – Кто взял ключ от лифта?

– Н-не знаю. – Тина начала заикаться. – Когда я заступила на дежурство, его уже не было, можете проверить в журнале!

Еще одно изменение, которое я внесла в порядки, существовавшие при Джастин. Помимо учета выдачи ключей, я заставила дежурных записывать в специальный журнал все, что происходило в их смену. Если кто-то взял ключи, этот факт должен быть зафиксирован в журнале, даже если человек расписался в получении. А заступающий на дежурство первым делом должен проверить ключи и записать, какие на месте, а каких нет.

– Тогда кто его взял?

Я схватила журнал и перелистала его до страниц, заполненных во время предыдущей смены. Но если по поводу всех остальных ключей соответствующие записи имелись, то по поводу ключа от лифта не было ни слова.

– Я не знаю! – В голосе Тины послышались истерические нотки. – Клянусь, я его никому не выдавала!

Я ей поверила, но легче от этого не стало. Я повернулась, чтобы бежать обратно в подвал и сказать Карлу, чтобы он ломал двери. Но мне преградил дорогу президент Эллингтон. С ним были еще какие-то люди из администрации, они все вышли из кафе, чтобы узнать, из-за чего суматоха.

– У нас здесь, знаете ли, важное мероприятие, – резко сказал Эллингтон.

Я не удержалась от ответной резкости:

– А мы, знаете ли, пытаемся спасти человеку жизнь.

Я не стала задерживаться, чтобы выслушать его ответ, а схватила со стола аптечку и побежала вниз по лестнице. По дороге я наткнулась на Пита – он был бледен.

– Я не нашла ключ, – сказала я. – Его кто-то забрал. Карлу придется взломать двери…

Но Пит покачал головой:

– Он уже взломал. – Пит взял меня за руку выше локтя. – Возвращайся наверх.

Я помахала красным пластмассовым чемоданчиком.

– Я принесла аптечку. Если…

– Она умерла, – прервал меня Пит. Теперь он ощутимо тянул меня за руку. – Пошли. И не смотри туда, не стоит.

Я его послушалась.

Когда мы вышли в холл, президент все еще был там – с теми же мужчинами в серых костюмах и с несколькими баскетболистами. Позади них я увидела Магду – она вышла из-за кассы кафетерия узнать, что стряслось. В розовой блузке и брюках цвета фуксии, она выделялась на фоне остальных ярким цветовым пятном. Стоило ей увидеть выражение моего лица, как она сморщилась:

– О нет, неужели еще одна моя кинозвездочка!

Не обращая на нее внимания, Пит прошел к телефону, стоящему на стойке охраны, в руке у него была цепочка для ключей с прикрепленными к ней студенческим билетом и крошечной резиновой фигуркой мультяшного персонажа, Зигги. Он стал зачитывать по телефону то, что было написано в студенческом билете.

Я стояла немного в стороне и чувствовала, что меня начинает бить дрожь. Имени студентки я не знала и не попросила разрешения посмотреть фотографию на студенческом билете – не хотела выяснять, знакомо ли мне ее лицо.

В это время из женского туалета вышла Рейчел. Она посмотрела на меня, потом на президента Эллингтона и спросила:

– Что здесь происходит?

Ответила ей Тина:

– Еще одна девушка упала в шахту лифта. Она погибла.

Несмотря на слой тщательно нанесенного тонального крема, было заметно, как с лица Рейчел сбежали все краски. Но через несколько секунд она заговорила довольно твердым голосом.

– Я полагаю, вы сообщили о происшествии куда следует? Хорошо. У нас есть ее удостоверение личности? Спасибо, Пит. Тина, Хизер, позвоните, пожалуйста, доктору Джессапу и сообщите ему о том, что случилось. Вызовите техническую службу, пусть они отключат лифты. Президент Эллингтон, я очень сожалею. Прошу вас, продолжайте завтрак.

Чувствуя, что вся дрожу и сердце колотится со скоростью миллион ударов в минуту, я уползла в свой кабинет, чтобы начать всех обзванивать. Но только в этот раз я первым делом позвонила не в кабинет доктора Джессапа, а Куперу.

– «Картрайт Инвестигейшнс», – ответил он.

Я позвонила ему по рабочему номеру, надеясь, что застану в офисе.

– Это я. – Я понизила голос: за перегородкой, в кабинете Рейчел, сидела Сара и обзванивала по мобильным всех старших по этажам, чтобы сообщить о происшествии и попросить как можно быстрее вернуться на свои этажи. – У нас еще один случай.

– Случай чего? И почему ты говоришь шепотом?

– Еще одна смерть в лифте, – прошептала я.

– Ты серьезно?

– Да.

– У вас труп?

Я вспомнила лицо Пита.

– Да.

– Господи Иисусе, Хизер, мне очень жаль.

– Да, – сказала я в третий и последний раз. – Послушай, ты не мог бы прийти?

– Прийти? Зачем?

В это время мимо нашего офиса прошли пожарные в касках и специальных комбинезонах. Один из них нес топор. По-видимому, никто не сказал нью-йоркским героям, по поводу какого происшествия их вызвали.

– Внизу. – Я показала им в сторону лестницы в подвал. – Еще один… инцидент с лифтом.

Капитан пожарных, кажется, удивился, но кивнул и повел свой отряд, который сразу превратился в траурную процессию, мимо стойки ресепшен к лестнице в подвал.

Я вернулась к телефону и прошептала:

– Купер, я хочу разобраться в том, что здесь происходит, и мне очень пригодится помощь профессионала.

– Ого! – сказал Купер. – Придержи коней! Полиция приехала? Разве это не профессионалы?

– Полицейские опять скажут то же, что и в прошлый раз. Что она каталась на крыше лифта и поскользнулась.

– Хизер, но, вероятнее всего, так все и было.

– Нет, только не в этот раз.

– Но почему? Эта вторая девушка – тоже «ботаник»?

– Не знаю, но это не смешно.

– Вообще-то я не пытался острить, я просто…

– Куп, понимаешь, ей нравился Зигги.

Мой голос дрогнул, но я этого не стеснялась.

– Что-что ей нравилось?

– Зигги. Мультяшный персонаж.

– Никогда о таком не слышал.

– Потому что это самый, если можно так выразиться, некрутой герой мультфильма. Те, кому нравится Зигги, не занимаются лифт-серфингом. Они не такие.

– Хизер…

– И это еще не все, – прошептала я.

Из кабинета Рейчел донесся голос Сары, исполненный сознания собственной важности:

– Необходимо, чтобы вы как можно скорее вернулись в резиденцию. Произошел еще один несчастный случай. Я пока не имею права разглашать подробности, но совершенно необходимо, чтобы вы…

– Кто-то взял ключ, – прошептала я Куперу.

– Какой еще ключ?

– Ключ, которым открываются двери лифта. – Мне становилось все труднее сдержаться, я чувствовала, что вот-вот заплачу, но старалась унять дрожь в голосе. – Куп, когда берут ключи, полагается расписываться, но за этот ключ никто не расписался. Значит, тот, кто его взял, не хотел, чтобы об этом узнали. Если есть ключ от лифта, можно открыть дверь когда угодно, даже когда на этаже нет кабины.

– Хизер!

Голос Купера действовал на меня успокаивающе. И даже в моем нынешнем смятенном состоянии я не могла не отметить, что голос у него очень сексуальный.

– Об этом ты должна обязательно сообщить полицейским. Немедленно.

– Ладно, – жалобно сказала я.

В кабинете Рейчел Сара продолжала:

– Алекс, мне все равно, что у твоей бабушки сегодня день рождения. В здании умер человек. Что для тебя важнее, день рождения бабушки или работа?

– Пойди и расскажи полицейским все, что ты только что рассказала мне, – произнес мне в ухо успокаивающий сексуальный голос Купера. – А потом закажи себе большую чашку кофе с молоком и сахаром и выпей, пока кофе не остыл.

Последняя фраза меня удивила.

– Почему?

– Потому что я по ходу своей работы выяснил, горячие напитки с молоком хорошо помогают при шоке – если нет возможности выпить виски. Договорились?

– Договорились. Пока.

Я повесила трубку и стала звонить доктору Джессапу. Сам Джессап был на встрече, и я объяснила его ассистентке, что произошло. Услышав новость, ассистентка Джил, сказала с подобающими случаю испуганными нотками в голосе:

– О боже! Я немедленно ему сообщу.

Поблагодарив Джил, я повесила трубку и уставилась на телефон. Купер прав, мне нужно сообщить про ключ в полицию.

Я сказала Саре, что скоро вернусь, и вышла из кабинета. В вестибюле царила всеобщая растерянность. Баскетболисты смешались с пожарными, по каждому из имеющихся телефонов, включая телефон Пита и тот, что стоит на стойке ресепшен, разговаривал какой-нибудь администратор – каждый пытался принять какие-то меры. Рейчел разговаривала с командиром пожарных и кивала в ответ на какие-то его слова.

Я посмотрела на парадный вход. У дверей дежурил тот же полицейский, что и в день смерти Элизабет, он не пускал в здание студентов.

– Вы сможете вернуться, когда я вам разрешу! – рявкнул он какому-то бритоголовому парню с серьгой в губе.

Тот ныл:

– Мне нужно в комнату, у меня там проект, если я его не сдам сегодня днем…

Я обратилась к полицейскому:

– Прошу прощения, не подскажете, кто здесь главный?

– Насколько я могу судить, вон тот господин, – сказал полицейский.

– Нет, я имела в виду детектива или…

– А, понял.

Полицейский кивнул в сторону высокого седого мужчины в коричневом вельветовом пиджаке и клетчатом галстуке, который стоял, прислонившись к стене. Он, видимо, не знал, что у него вся спина будет в блестках, потому что прислонился к плакату, приглашающему студентов на прослушивание, а весь этот постер был густо покрыт блестками. Мужчина стоял и ровным счетом ничего не делал, если не считать того, что пожевывал незажженную сигару.

– Это детектив Канаван, – сказал полицейский.

– Спасибо.

Полицейский снова обратился к студенту:

– Мне нет дела до твоего проекта, ты не войдешь в это здание, пока я не разрешу.

Я подошла к детективу. Сердце ушло в пятки, мне еще не приходилось общаться с детективами. Пожалуй, кроме того случая, когда я выдвигала против матери обвинение в воровстве.

– Детектив Канаван? – спросила я.

Я сразу поняла, что мое первое впечатление – то есть впечатление, что детектив Канаван ровным счетом ничего не делает, – было ошибочным. Он пристально глядел на ноги моей начальницы, которые под узкой прямой юбкой смотрелись очень неплохо.

Детектив оторвал взгляд от ног Рейчел и посмотрел на меня. Седые усики щеточкой были ему к лицу. Хотя вообще-то растительность на лице редко украшает.

– Да.

У него был хриплый голос курильщика.

– Здравствуйте. Я – Хизер Уэллс, помощник директора. Я хотела вам кое-что сказать: пропал ключ от лифта. Может, это ничего не значит, ключи часто пропадают, но я подумала, что вам следует об этом знать. На мой взгляд, все это очень странно – девушки погибают, прыгая с крыши лифта. Знаете ли, девушки такими вещами не занимаются. Я имею в виду лифт-серфинг.

Детектив Канаван выслушал меня очень внимательно, дождался, когда я замолчу, и только потом вынул изо рта сигару и нацелил ее на меня.

– «Сахарная лихорадка», верно?

От удивления я не сразу ответила:

– Э-э… да.

– Я так и думал. – Он снова взял сигару в зубы. – У моей дочки на двери комнаты висел ваш плакат. И мне приходилось смотреть на вас в чертовой мини-юбке каждый раз, когда я заходил к ней в комнату и просил, чтобы она убавила звук чертового стерео.

Поскольку ответить на это мне было нечего, я промолчала.

– Какого черта вы работаете в этом месте? – спросил детектив.

– Долго объяснять, – сказала я, очень надеясь, что он не захочет выслушать мою историю.

И он не захотел.

– Как сказала бы моя дочь во времена, когда она была вашей ярой фанаткой, «фигня по-любому». Ну, так что там с ключом?

Я снова объяснила детективу про пропавший ключ. По ходу рассказа упомянула, что Элизабет была «ботаником», а Роберта обожала Зигги, и эти обстоятельства делают очень малоправдоподобной версию о том, что погибшие увлекались лифт-серфингом.

– Давайте-ка расставим точки над i, – сказал Канаван, когда я закончила. – Вы думаете, что эти девушки, которые, как я понял, обе были первокурсницами, недавно приехали в Нью-Йорк и вовсе не катались ради развлечения на крышах лифтов. Вы думаете, кто-то открыл двери лифта, когда на этаже не было кабины, и столкнул этих девушек в шахту? Я правильно вас понял?

Моя версия, изложенная словами детектива, звучала глупо. Более чем глупо. Просто по-идиотски. Вот только… вот только Зигги!

– Предположим, вы правы, – сказал Канаван. – Как вообще кто-то мог взять ключ от лифта? Вы же говорите, что они хранятся в шкафу за… за стойкой ресепшен?

– Да, – подтвердила я.

– И кто имеет доступ за стойку? Кто угодно?

– Нет. Персонал и студенты, которые работают на ресепшен.

– То есть вы считаете, что кто-то из парней, которые с вами работают, убивает девушек? Интересно, кто? – Детектив показал на Пита, который стоял за стойкой охраны и разговаривал с пожарным. – Вот этот? Или, может, тот? – Он показал на Карла. Карл был заметно бледен, но тем не менее старательно рассказывал полицейскому в форме, что увидел в шахте лифта.

– Ладно, – сказала я.

Мне захотелось умереть. Потому что я поняла, какой оказалась дурой. Этот детектив всего за пять секунд нашел в моей теории столько дыр, что она стала похожей на огромный ломоть швейцарского сыра.

Но все равно.

– Ладно, возможно, вы и правы. Но может быть…

– Может быть, вы мне покажете, где у вас хранился этот пропавший ключ?

Детектив Канаван выпрямился. Идя за ним к стойке ресепшен, я ликовала, что оказалась права: его плечи были все в розовых блестках, как будто сказочная фея осыпала его волшебной пыльцой. Тины за стойкой не было. Я вопросительно посмотрела на Пита. Тот прервал разговор с пожарным и пояснил мне:

– Посылки.

Он имел в виду, что Тина пошла проводить носильщика с почты до комнаты в другом конце коридора, в которую мы складываем посылки для студентов и там держим под замком до тех пор, пока за ними не приходят получатели с извещениями.

Я кивнула. Дождь или солнце, снег или град, но почту нужно принять, как положено. Даже если на дне шахты лифта лежит мертвая девушка.

Телефоны на ресепшен раскалялись от звонков. Не обращая на них внимания, я прошла за стойку, к шкафу с ключами:

– Вот здесь мы храним ключи.

Шкаф для ключей – это, по сути, большой металлический ящик, закрепленный на стене. Внутри находятся ряды крючков с ключами. Всего их три сотни – по одному запасному ключу от каждой комнаты в здании, плюс ключи, которыми пользуется только персонал. Все они выглядят примерно одинаково, лишь ключ от дверей лифта больше похож на гаечный, а не на обычный ключ от двери.

– То есть, чтобы добраться до ключей, нужно пройти за стойку, – сказал детектив.

Я заметила, что он покосился на мешки с почтой, сваленные в кучу на полу, и выразительно поднял седые брови. Да уж, стойку ресепшен точно не назовешь самым безопасным местом в здании.

– А чтобы попасть за стойку ресепшен, нужно пройти мимо охраны, которая, как я понял, дежурит круглые сутки.

– Правильно, – сказала я. – Охранники знают, кому разрешается заходить за стойку ресепшен, а кому – нет. Они не пропустят за стойку того, кому не положено туда заходить. Кроме того, за стойкой обычно кто-нибудь работает, и он тоже не подпустит к шкафу никого, кроме персонала. Но даже тому, кому разрешат взять ключ, придется за это расписаться. Я имею в виду за ключ. Но за ключ от лифта никто не расписался. А ключа на месте нет, он просто исчез.

– Да, – сказал Канаван, – вы это говорили. Вообще-то мне нужно расследовать настоящие преступления, например поножовщину с тремя пострадавшими в квартире над кафе на Бродвее. Но все же покажите, где обычно висит этот неуловимый ключ, который мог бы доказать, что смерть юной леди не была случайностью.

Я порылась среди крючков с ключами, думая о том, что Купера убить мало. Это ведь он уговорил меня сообщить про ключ в полицию. Детектив мне не верит. Достаточно того, что он видел мой плакат времен «Сахарной лихорадки». Ничто так не подрывает доверие к женщине, как плакат в натуральную величину, на котором она сфотографирована в мини-юбке тигровой раскраски и с микрофоном в руках в торговом центре «Молл оф Америка».

Конечно, одно мое убеждение, что девушки не прыгают с крыш лифтов, во всяком случае, такие девочки, как погибшие, нельзя считать твердым доказательством. Но ведь есть еще исчезновение ключа, с ЭТИМ как быть?

Я перебирала крючки, подбираясь к тому, на котором обычно висел ключ от лифта, и тут увидела нечто такое, от чего у меня кровь похолодела в жилах. На крючке, на том самом месте, где ему и положено – и именно там, где его совсем недавно не было, – висел ключ от лифта.

8

Он мне нужен, он мне нужен,

он мне нужен, этот парень.

Вот увидишь, я его заполучу.

Он мне нужен, он мне нужен,

он мне нужен, этот парень.

Позавидуй, будет все, как я хочу!

«Этот парень». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Валдес/Капуто. Из альбома «Рокет-поп». «Картрайт рекордс»

Купер сказал, что подойдет через пять минут, но прошло меньше трех, а он уже показался в вестибюле.

Я никогда раньше не видела его в нашем здании, выглядит он здесь как-то неуместно – наверное, потому что у него нет ни татуировок, ни пирсинга, как у всех остальных, кто проходит мимо ресепшен. Или, может быть, потому что он гораздо красивее всех остальных. Он стоял в джинсах и кожаной куртке, волосы взлохмачены, как будто только что встал с постели, хотя я точно знаю, что встал он рано (Купер по утрам бегает).

– Привет, – сказал он, увидев меня.

– Привет. – Я попыталась улыбнуться, но не удалось, поэтому я ограничилась словами: – Спасибо, что пришел.

– Не за что.

Купер бросил взгляд через вестибюль в сторону телевизионного холла, туда, где у входа в кафетерий стояли Рейчел и доктор Джессап, лицо которого было серым, как пепел. Вокруг них толпились человек пять из персонала резиденции, все были взволнованны и напряжены.

– Куда девались полицейские? – спросил Купер.

– Ушли. – Я постаралась, чтобы он не почувствовал в моем голосе обиды. – В квартире над магазинчиком на Бродвее произошла поножовщина, трое пострадавших. Остался только один полицейский, он охраняет шахту лифта, пока не увезут труп. Думаю, они решили, что нет смысла тут оставаться, смерть девушки решено считать случайностью.

По-моему, я ответила очень дипломатично – как бы мне хотелось сказать про детектива Канавана и его подручных то, что я думаю на самом деле!

– Но ты считаешь, что они не правы, – сказал Купер.

Это был не вопрос, а утверждение.

– Куп, – сказала я, – кто-то брал этот ключ. А потом, в суматохе, незаметно вернул его на место. Честное слово, я это не придумала. Я не сумасшедшая.

Хотя, судя по тому, как мой голос повысился на слове «сумасшедшая», в этом как раз можно было усомниться. Но Купер пришел не для того, чтобы в этом сомневаться.

– Знаю, – сказал он мягко. – Я тебе верю. Я ведь пришел.

– Ну да. – Я уже жалела о своей вспышке. – Спасибо. Ну что, пойдем?

Купер, как мне показалось, заколебался.

– Подожди, куда ты собралась идти?

– В комнату Роберты. – Я показала запасной ключ, который стянула из шкафа. – Мне кажется, надо первым делом осмотреть ее комнату.

– Зачем?

– Не знаю, – сказала я. – Но нужно же с чего-то начать.

Купер посмотрел на ключ, потом снова на меня.

– Имей в виду, – сказал он, – мне эта затея не нравится.

– Я знаю. – Я действительно это знала.

Я готова была разреветься. В таком состоянии я пребывала с тех пор, как в мой кабинет влетела Джессика и сообщила новость еще об одной смерти. И унижение, которое мне пришлось вытерпеть от Канавана, отнюдь не улучшило мое настроение. Надеюсь, по голосу не понятно, как я близка к истерике.

– Это произошло в моем здании. Это случилось с моими девочками. И я хочу убедиться, что все действительно произошло так, как считают полицейские и все остальные, что это не… ну, ты понимаешь. Вот что я думаю.

– Хизер, – сказал Купер. – Помнишь, когда вышел твой первый альбом «Сахарная лихорадка», в «Картрайт рекордс» на твое имя стали приходить письма от поклонников, и ты непременно хотела читать их и лично отвечать?

Я ощетинилась.

– Ну, ты сказанул, мне тогда было пятнадцать лет!

– Это не имеет значения, – возразил Купер. – Потому что за последние пятнадцать лет ты не сильно изменилась. Ты по-прежнему считаешь, что лично отвечаешь за каждого человека, с которым тебе пришлось столкнуться, и даже за тех, с кем ты никогда не встречалась. Как будто ты прислана на землю для того, чтобы присматривать за всеми остальным ее обитателями.

– Неправда! К тому же с тех пор прошло не пятнадцать лет, а всего тринадцать.

Купер пропустил мое возражение мимо ушей.

– Хизер, иногда дети делают глупости. А потом другие дети, потому что они дети, им подражают. И погибают. Такое случается. И это не означает, что было совершено преступление.

– Вот как? – Я еще сильнее ощетинилась. – А как же ключ? Что ты на это скажешь?

Но Купер все еще сомневался.

– Хочу, чтобы ты поняла, – сказал он. – Я делаю это только для того, чтобы ты не запутала все еще больше. Между прочим, это у тебя получается превосходно.

– Знаешь, Куп, я очень благодарна тебе за доверие. Правда, благодарна, – ответила я с сарказмом.

– Я просто не хочу, чтобы ты потеряла эту работу, – пояснил Купер. – Мне не по средствам, помимо жилья и питания, оплачивать тебе еще и медицинскую страховку.

– Ну, спасибо, – сказала я язвительно. – Большое спасибо.

Но все это было неважно, потому что в итоге Купер все-таки шел со мной.

До комнаты Роберты идти было очень далеко, она жила на шестнадцатом этаже. Подняться на лифте мы, естественно, не могли, потому что все лифты были отключены, пришлось идти пешком. И вот наконец мы поднимаемся на этаж и выходим в длинный пустой коридор, и я слышу только звук нашего дыхания. Лично я дышала тяжело. В коридоре стояла тишина. Мертвая тишина. Но, если разобраться, еще нет двенадцати часов, большинство жильцов – те из них, кого не разбудил вой сирен пожарных машин и скорой помощи – все еще спят, накачавшись с вечера пивом.

Держа в руке комплект ключей, я пошла по коридору в сторону комнаты 1622. Купер последовал за мной, разглядывая развешанные на стенах плакаты, призывающие студентов обратиться к врачу, если они подозревают, что подхватили венерическую болезнь, или сообщающие о бесплатном кино в студенческом центре.

Старшая по шестнадцатому этажу явно была фанаткой Снупи:[6] изображения Снупи висели повсюду, был даже картонный Снупи, который держал настоящий картонный поднос. На поднос указывала стрелка с надписью: «Бесплатные презервативы от службы здравоохранения Нью-Йорк-колледжа. А что, за 40000$ в год студентам можно дать что-нибудь и бесплатно!»

Естественно, поднос был пустой.

На двери комнаты 1622 висела желтая бумажка для записей, но записей на ней не было. А еще на двери красовалась наклейка с изображением Зигги. Но кто-то пририсовал к носу Зигги серьгу и написал в пузыре над его головой: «Где мои штаны?»

Я громко постучала ключами в дверь.

– Дирекция! – крикнула я. – Есть кто-нибудь?

Ответа не последовало. Я повторила, потом вставила ключ в замок и открыла дверь.

В комнате громко жужжал вентилятор, стоящий на комоде, хотя здесь было центральное кондиционирование, как во всех помещениях Фишер-холла. Кроме работающего вентилятора, в комнате не было никакого движения. Представляю, как будет потрясена соседка Роберты, когда вернется и узнает, что до конца года комната будет в ее полном единоличном распоряжении.

В комнате было одно окно – шесть футов на пять, с двойными ручками, чтобы открывать створки. За окном, за крышами домов и водонапорными башнями было видно Гудзон. Река невозмутимо продолжала свое вечное движение, от ее зеркальной поверхности отражался солнечный свет.

Купер, прищурившись, посмотрел на семейные фотографии на спинке одной из кроватей.

– Эта девушка, которая погибла… Как ее звали?

– Роберта.

– Ее кровать – вот эта.

Над кроватью, которая стояла у окна, висела бумажная лента, на которой уличный художник радужными буквами написал ее имя. Обе кровати были не прибраны – девушки спали этой ночью в своих постелях, но ни одна, похоже, не была особенно озабочена вопросами порядка. Простыни сбиты, а покрывала – не подходящие одно к другому, как обычно бывает у соседок по комнате – застелены кое-как, криво. В украшении Робертиной половины комнаты отчетливо ощущался мотив Зигги. Повсюду наклеены стикеры с изображением Зигги, на стене – календарь, тоже с Зигги, а на письменном столе – письменный прибор с изображениями мультяшного героя.

Между прочим, обе девушки были фанатками Джордана Картрайта. У них имелся полный комплект дисков «Гладкой дорожки» и диск «Будь моей, детка». Но зато не было ни единого диска вашей покорной слуги. Что и не удивительно, я всегда была популярна только у подростков.

Купер стоял на коленях и заглядывал под кровать погибшей девушки. Это меня очень отвлекало. Я пыталась сосредоточиться на осмотре комнаты, но у Купера очень симпатичный зад. И когда я видела его перед собой в потертых джинсах «ливайс», мне было трудновато смотреть на что-нибудь другое.

– Вот, взгляни. – Купер вылез из-под кровати Роберты, его темные волосы спутались. Я быстренько отвела взгляд, чтобы он не заметил, что я таращилась на него.

– На что? – спросила я с умным видом.

– Посмотри.

На кончике карандаша, который Купер взял из стаканчика с письменного стола Роберты, болталось что-то бесцветное и бесформенное. При более близком рассмотрении я поняла, что это использованный презерватив.

– Гм… – сказала я. – Фи!

– Он свежий, – сказал Купер. – Я бы сказал, что у Роберты этой ночью было страстное свидание.

Свободной рукой он взял из почтового набора на письменном столе Роберты конверт и стряхнул в него презерватив.

– Что ты делаешь? – Я заволновалась. – По-моему, это похищение улики с места происшествия.

– Улики? – Купер свернул конверт несколько раз и спрятал в карман куртки. – Полиция уже сделала вывод, что никакого преступления не было.

– Тогда для чего ты его берешь?

Купер пожал плечами и бросил карандаш.

– В работе я твердо усвоил одно: никогда ничего неизвестно наверняка.

Он оглядел комнату и покачал головой.

– Это действительно странно. Какой нормальный человек сначала занимается сексом, а потом идет прыгать с крыши лифта? Ну, ладно бы еще наоборот: лифт – опасность, адреналин и все такое, это возбуждает и хочется секса. Но секс до того? Если только это не какое-нибудь сексуальное извращение.

Я удивилась:

– Ты хочешь сказать, парень занимался с девушкой сексом, а потом столкнул ее с крыши лифта?

– Что-то вроде этого. – Мне показалось, что Куперу неловко. Ему не нравилось говорить со мной о сексуальных извращениях, и он сменил тему. – А что другая девушка? Первая? Ты говорила, что она не регистрировала в журнале никаких гостей в ночь своей смерти?

– Нет, не регистрировала. Но я и сейчас, перед твоим приходом тоже проверяла журнал. Роберта прошлой ночью тоже никого не регистрировала. – Я немного подумала, и мне кое-что пришло в голову. – А если… если в комнате Элизабет тоже было что-нибудь в этом роде… ну, презерватив или еще что? Полицейские его бы нашли?

– Могли не найти – если не искали. А если они были убеждены, что смерть девушки была несчастным случаем, то даже и смотреть не стали.

Я покусала нижнюю губу.

– На месте Элизабет никто не поселился. Ее соседка по комнате теперь живет одна. Мы могли бы пойти и взглянуть.

Купер посмотрел на меня с сомнением.

– Хизер, я согласен, в гибели этой девушки есть что-то подозрительное, – сказал он. – Особенно, если учесть историю с ключами и презерватив. Но то, что ты подразумеваешь…

– Ты первый об этом заговорил, – напомнила я. – И потом, посмотреть-то мы можем, кому от этого станет хуже?

– Даже если мы туда заглянем, – с сомнением сказал Купер, – вряд ли мы что-нибудь там найдем. После ее смерти прошла целая неделя.

– Попытка не пытка. – Я повернулась к двери. – Пошли.

– Почему тебе так важно доказать, что эти девушки погибли не в результате несчастных случаев?

Естественно, я не могла сказать ему правду. Потому что не хотела выглядеть психопаткой, как меня обязательно заклеймила бы Сара. Именно так я и буду выглядеть, если признаюсь, что у меня такое чувство, будто я… будто я обязана этому зданию, самому Фишер-холлу, разобраться, что здесь на самом деле произошло. Фишер-холл в некотором роде спас мне жизнь, и я должна ему отплатить.

Ну ладно, на самом деле он спас меня только от участи окончить век официанткой в какой-нибудь забегаловке. Но разве этого мало? Конечно, в этом мало смысла, Сара бы точно обвинила меня в переносе нежных чувств к родителям или моему бывшему на груду кирпичей, сложенную в здание в 1850 году. Но я действительно чувствую себя обязанной доказать, что в гибели студенток нет вины Фишер-холла, то есть персонала (который якобы упустил, как девушки начали скатываться по наклонной плоскости), вины самих девушек (они вовсе не похожи на тех, кто может выкинуть такую глупость) или даже вины самого здания, потому что оно, как кажется некоторым, недостаточно уютное. Студенческая газета уже посвятила одну статью подробному разбору опасности лифт-серфинга. Как знать, что им вздумается напечатать завтра.

Вот видите, я же говорила, что это звучит глупо. Но я не успокоюсь, пока не разберусь во всем этом. Жаль, что Куперу этого не объяснишь. И пытаться бессмысленно, я знаю.

– Потому что девушки не занимаются лифт-серфингом, – вот и все что я могла сказать.

Сначала мне показалось, что Купер просто возьмет и уйдет, как детектив Канаван, не сказав ни слова и злясь, что я зря потратила его время.

Но он только вздохнул и сказал:

– Ладно, похоже, придется осмотреть еще одну комнату.

9

Тряси своим помпоном,

тряси своим помпоном,

тряси своим помпоном,

тряси ночь напролет.

«Тряси». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни О' Брайен/Хенке. Из альбома «Рокет-поп». «Картрайт рекордс»

Соседка Элизабет Келлог по комнате 1412 на мой стук сразу же открыла дверь. Она была в свободной белой футболке и черных леггинсах, в одной руке – портативный телефон, в другой – сигарета.

Я изобразила улыбку:

– Привет, меня зовут Хизер, а это…

– Привет, – перебила меня девушка.

Когда она увидела Купера, у нее округлились глаза.

А почему бы и нет, собственно говоря? В конце концов, она – здоровая американская девушка из плоти и крови, а Купер похож, и даже не слегка, на идеал американских девушек.

– Купер Картрайт, – сказал он.

Купер улыбнулся соседке Элизабет такой ослепительной улыбкой, что я бы, пожалуй, подумала, что он специально отрабатывал ее перед зеркалом для таких вот случаев. Но я-то точно знала, что это не так: Купер не из тех, кто отрабатывает улыбки перед зеркалом.

– Марни Вилла Дельгадо, – представилась девушка.

Марни оказалась такой же крупной, как и я, только шире в грудной клетке, чем в бедрах. У нее были длинные, сильно вьющиеся темные волосы. По оценивающему взгляду, которым она меня смерила, я поняла, что она, как и многие женщины, пытается понять: мы с Купером – парочка, или он свободен.

– Марни, – сказал Купер, – мы бы хотели поговорить с тобой о твоей бывшей соседке, Элизабет.

На этот раз Купер обнажил в улыбке столько зубов, что чуть не ослепил меня. Но не Марни. Она, судя по всему, решила, что мы с Купером – не парочка. (Интересно, как это другие девушки догадываются о таких вещах? Марни, Рейчел, Сара… Почему они могут, а я нет?) Сказав в затрещавший телефон: «Мне нужно идти», Марни повесила трубку и гипнотически уставилась на Купера:

– Заходите.

Мы вошли. Я сразу заметила, что после смерти Элизабет Марни очень быстро переделала в комнате все по-своему. Кровати были сдвинуты – получилась большая двуспальная кровать, которую Марни накрыла огромным покрывалом леопардовой расцветки. Два комода она поставила один на другой, и теперь в ее распоряжении было восемь ящиков вместо четырех. Письменный стол Элизабет превратился в развлекательный центр, на нем стояли телевизор, видеомагнитофон и CD-плеер, и все это – в пределах досягаемости от кровати, достаточно просто протянуть руку.

– Я уже все рассказала полиции. – Марни стряхнула пепел с сигареты на коврик (тоже леопардовой раскраски) и вдруг переключила все внимание с Купера на меня. – Постойте, мы с вами знакомы? Вы случайно не актриса?

Я ответила чистую правду:

– Я? Нет, не актриса.

– Но вы работаете в шоу-бизнесе, – уверенно заявила Марни. – Ой, может, вы снимаете кино о жизни Бет?

Не дав Куперу и рта раскрыть, я быстро спросила:

– А ты думаешь, жизнь Бет интересна для кино?

Марни пыталась изображать крутую девчонку, но закашлялась, затягиваясь сигаретой.

– Еще бы! Представляю, как бы вы это показали. Девушка из провинции приехала в большой город – стресс, конечно. Погибла по глупости, прыгая на спор. А можно мне сыграть в вашем фильме? У меня есть опыт…

Купер выдал нас с головой:

– Мы не из шоу-бизнеса. Хизер работает ассистентом директора резиденции, а я – ее друг.

– Но мне показалось… – Марни снова уставилась на меня, пытаясь вспомнить, где же она меня видела. – Я думала, вы актриса. Я вас точно где-то раньше видела…

– Наверное, когда вселялась в резиденцию, – быстро сказала я.

Купер стал осматривать кухонный уголок: Марни установила там микроволновку, кухонный комбайн, кофеварку и весы – на таких взвешивают куриные грудки те, кто сидят на диете. Потом перевел взгляд на девушку.

– А откуда приехала твоя соседка?

– Из Мистика – это в Коннектикуте.

Купер открывал дверцы кухонных шкафов, но Марни так растерялась, что даже не протестовала.

– Ой, я знаю! Вы играли в фильме «Спасенный звоном колокола», точно?

– Нет, – ответила я. – Так ты говоришь, Эли… то есть, Бет, в Нью-Йорке не понравилось?

– Вообще-то не очень, – ответила Марни. – Бет просто не вписалась в обстановку, понимаете? Да и вообще, она хотела стать медсестрой.

Купер посмотрел на Марни. Сразу видно, он мало знаком со студентами Нью-Йорк-колледжа, потому что спросил:

– А что плохого в профессии медсестры?

– Да кто же приезжает в Нью-Йорк, чтобы выучиться на медсестру? – В тоне Марни послышалось презрение. – Чего ради платить кучу баксов, когда на медсестру можно выучиться в другом месте, подешевле.

– А у тебя какая специализация? – спросил Купер.

– У меня? – Марни посмотрела на него с таким видом, будто он произнес какую-то глупость. Она затушила сигарету в пепельнице в форме человеческой кисти и сказала: – Актерское мастерство. – Потом села на свою импровизированную двуспальную кровать и опять уставилась на меня. – Все-таки я вас где-то видела, точно.

Чтобы отвлечь ее – как от попыток понять, где она меня видела, так и от того, чем занимался Купер, а он проводил самый настоящий обыск, – я взяла в руки пепельницу.

– Это твоя пепельница или Элизабет? – спросила я, хотя ответ знала заранее.

– Моя. Естественно. Все вещи Элизабет забрали. Она не курила. Она ничего не делала.

– Ничего? Что ты имеешь в виду?

– То, что сказала. Она ничего не делала. Никуда не ходила, не приводила друзей. Мать не разрешала ей ходить на свидания. Вы слышали, что ее матушка сказала на заупокойной службе?

Купер обследовал ванную.

– А что она сказала? – крикнул он оттуда.

Марни стала рыться в черном кожаном рюкзаке, который лежал у нее на кровати.

– Она всю церемонию только о том и говорила, что подаст на колледж в суд за то, что на лифтах нет защиты от желающих покататься на крыше. А что вы делаете в моей ванной?

– Насколько я поняла, мать Элизабет хотела, чтобы ее дочь приглашала в гости только девушек, – сказала я, игнорируя ее вопрос к Куперу.

– Бет мне об этом ничего не говорила. – Марни нашла в рюкзаке пачку сигарет. К счастью, пачка оказалась пустой. Марни раздраженно бросила ее на пол. – Но я бы не удивилась, если бы так оно и было. Эта девчонка была как будто из прошлого века, честно. Сомневаюсь, что она когда-нибудь раньше встречалась с парнем – по-моему, она впервые поцеловалась за неделю или две до смерти.

В дверях ванной возник Купер. Он казался слишком большим, чтобы вписаться в дверной проем, но как-то ухитрился не задеть косяк.

– С кем? – спросила я. – Кто этот парень?

– Не знаю.

Марни пожала плечами, без сигарет она выглядела потерянной. Конечно, сигарета – хорошая «подпорка» для артиста, легче изобразить скорбящую соседку, например.

– Был один парень, она собиралась на свидание с ним прямо перед тем… ну, вы понимаете. – Марни присвистнула и показала пальцем вниз. – Вообще-то, они только недавно познакомились. Но когда Бет про него говорила, у нее становилось такое лицо… не знаю, как объяснить.

– Ты его когда-нибудь видела? – спросила я. – Как его зовут? Он приходил на заупокойную службу? Это он уговорил Элизабет заняться лифт-серфингом?

Марни возмутилась:

– Вы задаете столько вопросов!

Купер пришел мне на выручку. Как всегда.

– Марни, это очень важно. Ты что-нибудь знаешь об этом парне? Кто он?

Когда спрашивала я, она упиралась, а когда спросил Купер, любезно ответила:

– Дайте подумать.

Марни наморщилась. Ее не назовешь хорошенькой, но лицо довольно интересное. Возможно, она подойдет для характерных ролей – будет играть пухленькую подружку героини. Интересно, почему пухленькой всегда бывает именно лучшая подруга? Почему сама героиня никогда не бывает пухленькой? Ну, пусть не толстушкой, а двенадцатого размера или даже четырнадцатого? Почему героиня всегда носит второй размер? Мои размышления о дискриминации по размерам прервала Марни:

– Вспомнила! Она говорила, что его зовут Марк или как-то в этом роде. Но я его не видела. Они ведь начали встречаться всего за неделю до того, как она умерла. Он приглашал ее в кино. Они ходили в «Ангелику» на какие-то иностранные фильмы. Вот почему мне показалось, что это очень странно…

– Что? – Я встряхнула головой. – Что тебе показалось странным?

– Ну, что парень, который любит иностранные фильмы, занимается лифт-серфингом. Это занятие для… для сопляков. Лифт-серфингом занимаются ребята, которые носят мешковатые джинсы и выглядят на двенадцать лет. А этот парень был старше. Такой весь из себя искушенный. По словам Бет. Так с какой стати он уговорил ее прыгать по крышам лифтов?

Я села рядом с Марни на ее необъятную кровать.

– Это она тебе сказала? – спросила я. – Бет говорила, что он предлагал ей заняться вместе с ним лифт-серфингом?

– Нет, но ведь… ведь она бы в жизни не пошла на это дело одна. Сомневаюсь, что она вообще знала, что это такое.

– Может, она пошла с кем-то из первокурсников, про которых ты говорила? – предположил Купер.

Марни состроила гримасу:

– Ну, нет, ни за что. Те ребята никогда бы ее не позвали. Они слишком крутые, или, по крайней мере, считают себя слишком крутыми, чтобы связываться с девчонкой вроде нее. И потом, если бы Бет была с ними, она бы не упала – они по этой части мастера, и не дали бы ей упасть.

– Тебя ведь здесь не было в тот вечер, когда она погибла? – спросила я.

– Меня? Нет, не было. У меня было прослушивание. – Марни посмотрела на меня с хитрецой. – Вообще-то, нам на первом курсе не полагается ходить на прослушивания, но я подумала, что у меня есть шанс. Ведь это Бродвей. Если меня возьмут в бродвейское шоу, я тут же брошу это заведение.

– Значит, в тот вечер комната была в распоряжении Элизабет? – спросила я.

– Да. Она пригласила его в гости. Ну, того парня. Она по этому поводу очень суетилась, ну, знаете, приготовила романтический ужин на двоих… – Марни с подозрением покосилась на меня: – Эй, вы же не выдадите, что у нас есть плита? Это запрещено, но…

– Этот парень, – перебила я, – Марк, или как его там. Он в тот вечер пришел?

– Да. Во всяком случае, я так думаю. Когда я вернулась домой, их уже не было, но в раковине остались грязные тарелки. Мне пришлось их вымыть, чтобы не разводить тараканов. Вообще-то за те деньги, которые мы платим за жилье, можно было бы регулярно проводить…

– Его видел еще кто-нибудь? – перебил Купер. – Этого Марка? Может, кто-то из ваших общих знакомых?

– У нас с Бет не было общих знакомых. Я же вам говорила, она – лузерша. Да, мы с ней были соседками, но я же не обязана была везде с ней таскаться. Я даже о ее смерти узнала примерно через сутки после того, как это случилось. Она не вернулась в комнату ночевать, ну я и подумала, что она пошла к этому парню.

– Ты рассказала это полиции? – спросил Купер. – О том, что у Элизабет в последний вечер перед смертью был в гостях парень.

– Да. – Марни пожала плечами. – Мне показалось, что им все равно. Ее ведь не парень убил, она погибла по собственной глупости. Я хочу сказать, сколько бы человек ни выпил, это еще не значит, что ему надо прыгать по крышам лифтов…

Я втянула воздух.

– Они пили? Марк и твоя соседка?

– Да. Я видела в мусорном ведре бутылки. Две. Между прочим, довольно дорогого вина. Наверное, их принес Марк. Они баксов по двадцать каждая. Для человека, который живет в этой дыре, Марк тратит довольно много денег.

Я затаила дыхание.

– Постой, так он живет в Фишер-холле?

– Ну да. Вернее, я так думаю. А как же иначе? Ей не понадобилось регистрировать его в книге посетителей.

Боже правый! Об этом я как-то не подумала! Бет принимала в своей комнате парня, но в журнале учета посетителей нет на этот счет никаких записей, потому что парню не нужно было регистрироваться! Он тоже живет в Фишер-холле!

Я посмотрела на Купера, толком не понимая, к чему нас все это ведет, но в полной уверенности, что к чему-то все-таки ведет, причем к чему-то важному. Интересно, Купер это понимает?

– Марни, – попросила я, – ты можешь рассказать нам хоть что-нибудь, что угодно, про парня, с которым встречалась твоя соседка?

– Все, что знаю, – в голосе Марни послышалось раздражение, – я уже сказала. Его вроде бы зовут Марк, ему нравятся иностранные фильмы, он пьет дорогие вина, и я почти уверена, что он живет в нашей общаге. Ах да, Бет часто повторяла, что он классный. Уж не знаю, как он может быть классным. С какой стати классному парню встречаться с Бет? Она была страшненькой.

Студенческая газета «Вашингтон-сквер репортер» после смерти Элизабет поместила ее фотографию, взятую из общей фотографии первокурсников, и я должна с сожалением признать, что Марни не преувеличивает. Элизабет никак не назовешь хорошенькой. Ни капли макияжа, очки с толстыми стеклами, старомодная прическа в стиле Фарры Фосетт и улыбка, которая открывает десны. Но школьные фотографии, сделанные наемными фотографами, обычно никого не красят, и я тогда предположила, что в действительности Элизабет выглядела лучше, чем на снимке. Но, может, я ошибалась.

Или может быть, Марни завидует, потому что у ее соседки был парень, а у нее – нет. Такое бывает. Не обязательно быть дипломированным социологом или лицензированным частным детективом, чтобы до этого додуматься.

Мы с Купером поблагодарили Марни и ушли. Правда, не удалось избежать очередного захода со стороны Марни на тему «я-точно-знаю-что-где-то-вас-видела». Когда мы наконец вышли в коридор, я кляла (как кляну почти каждый день) свое решение – или лучше сказать, решение моей мамы – отказаться от среднего образования в пользу музыкальной карьеры.

Вниз по лестнице мы плелись молча. Я раздумывала, может, Купер прав, и я на самом деле свихнулась? Неужели и правда какой-то маньяк преследует первокурсниц, живущих в Фишер-холле и, добившись от них того, что ему надо, уговаривает покататься на крыше лифта и сталкивает в шахту? Чушь?

Когда мы дошли до площадки десятого этажа, я закинула пробный камень:

– Знаешь, я читала в одном журнале статью про убийц, которые убивают ради развлечения.

– Да, такое бывает, – сухо согласился Купер. – В кино. А в жизни такое не часто случается. Большинство преступлений – это преступления из страсти. На самом деле люди не такие мерзкие, как мы порой думаем.

Я покосилась на него краем глаза. Он даже не представляет, какое у меня грязное воображение. Например, в эту конкретную минуту я представляла, как швыряю его на пол и зубами срываю с него одежду.

Ну, может, я представляла не совсем это, но вполне могла бы.

– Мне кажется, кому-то надо поговорить с соседкой второй девушки. – Я решительно прогнала фантазии на тему одежды Купера и моих зубов. – Той, которая погибла сегодня. Надо спросить у нее про презерватив. Вдруг она знает, чей он.

Купер пробуравил меня своими невероятно голубыми глазами.

– Попробую угадать. Ты думаешь, он мог принадлежать парню по имени Марк, который любит иностранные фильмы и знает толк в дорогом вине.

– Спросить-то не помешает.

– Среди вашего персонала есть парень, который подходит под это описание? – поинтересовался Купер.

Я задумалась.

– Ну… пожалуй, нет.

– Тогда как он заполучил ключ, который хранится за стойкой ресепшен?

Я нахмурилась. Прежде чем я нашлась что ответить, Купер продолжил:

– Этот момент ты еще не продумала? Послушай, Хизер, работа детектива состоит не только в том, чтобы повсюду совать свой нос и задавать вопросы. Нужно еще понимать, стоит ли дело того, чтобы его расследовать. А в данном случае, извини, я этого не вижу.

Я резко втянула воздух.

– Но… как же презерватив? И загадочный мужчина!

Купер покачал головой:

– Жаль, что девушки погибли. Но, Хизер, вспомни себя в восемнадцать лет. Ты тоже делала глупости. Может быть, ты не занималась такими безумными вещами, как лифт-серфинг на спор, но…

– Они не прыгали на спор! – с жаром возразила я. – Говорю тебе, те две девушки этим не занимались!

– Но ведь как-то они оказались на дне шахты лифта, – сказал Купер. – Ты предпочитаешь думать, что их туда столкнул какой-то злодей, сама посуди, в этом здании живет больше тысячи человек. Тебе не кажется, что кто-нибудь из них обязательно заметил бы, как какой-то парень сталкивает девушку в шахту лифта? И наверняка этот кто-то рассказал бы о том, что увидел, другим?

Я несколько раз моргнула.

– Но… но…

Но сказать мне было нечего. Купер посмотрел на часы.

– Послушай, я опаздываю на встречу, может, доиграем в «Она написала убийство» позже? Сейчас мне нужно идти.

– Ну да, пожалуй, – тихо пробормотала я.

– Ладно, тогда до скорого.

И Купер быстро стал спускаться по лестнице, нечего было и думать угнаться за ним. Правда, на нижней площадке он остановился, повернулся и посмотрел вверх, на меня. Все-таки глаза у него невероятно голубые!

– Между прочим, имей в виду, – сказал он.

– Что?

Я радостно перегнулась через перила. «Мне так не хочется, чтобы ты вела это расследование в одиночку, – ожидала я услышать. – Мне невыносима мысль, что ты можешь пострадать. Дело в том, Хизер, что я тебя люблю. И всегда любил».

Но Купер сказал совсем другое:

– У нас кончилось молоко. Купи по дороге домой, если не забудешь, ладно?

– Ладно, – буркнула я.

И он ушел.

10

Давай сегодня убежим,

День теплый, классный день.

Давай сегодня убежим

И сожаленья бросим в тень.

Все будет так, как хочешь ты,

Забросим все дела.

Предела нет, и нет черты,

Любовь нас увела.

Не будем слушать слов чужих,

Давай сожжем мосты.

Сегодня праздник для двоих,

Есть только я и ты.

«Убежим». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Рокет-поп». «Картрайт рекордс»

– Кто это? – полюбопытствовала Сара. – Парень, который только что ушел.

– Этот? – Я скользнула за свой стол. – Это Купер.

– Твой сосед по квартире?

Подозреваю, что Сара подслушала мой телефонный разговор с ним.

– По дому. Ну, вообще-то он домовладелец. Я живу на верхнем этаже его особняка.

– Так он не только красивый, но еще и богатый? – У Сары буквально слюнки потекли. – И что же ты теряешься?

– Мы с ним просто друзья. – Мне казалось, что с каждым словом я получаю пинок по голове. Мы – пинок – просто – пинок – друзья – пинок. – К тому же я не совсем в его вкусе.

Сара казалась потрясенной.

– Он гей? Но мой гей-радар на него не сработал…

– Да нет же, он не голубой! Просто… просто он любит состоявшихся женщин.

– Ты и есть состоявшаяся! – возмутилась Сара. – Твой первый альбом стал платиновым, а тебе было всего пятнадцать лет!

– Я имела в виду женщин образованных. – Мне ужасно хотелось сменить тему. – Ему нравятся женщины с кучей дипломов. Потрясающе привлекательные. И худые.

– А-а… – протянула Сара, теряя интерес. – В общем, как Рейчел.

– Ну да. – Я почему-то пала духом. – Как Рейчел.

Неужели так оно и есть? Неужели Куперу действительно нравятся женщины, вроде Рейчел, которые подбирают сумочки под цвет обуви? Женщины, которые знают, что такое пауэрпойнт и как им пользоваться? Женщины, которые съедают салат, отказываясь от заправки, и могут сделать сто приседаний, не запыхавшись? Женщины, которые учились в Йельском университете? Женщины, которые принимают душ вместо того, чтобы принимать ванну, как я, потому что мне лень долго стоять на ногах?

Но прежде чем я задумалась об этом всерьез, влетела Рейчел. Ее темные волосы растрепались, но выглядела она все равно сексапильно.

– Ой, Хизер, вот ты где. Где ты была?

– Поднималась наверх с одним из сыщиков, – сказала я. Собственно говоря, я не соврала. – Им нужно было попасть в комнату погибшей девушки…

– А-а… – Казалось, Рейчел потеряла интерес к этому вопросу. – Ну что ж, раз ты вернулась, позвони, пожалуйста, в службу психологического консультирования и попроси прислать кого-нибудь прямо сейчас. Соседка Роберты по комнате в таком состоянии…

Я сразу оживилась:

– Конечно. – Данное Куперу обещание не играть в «Она написала убийство» было мгновенно забыто. – Сейчас позвоню. Может, привести сюда эту девушку?

– Ода.

Возможно, Рейчел и пришлось пережить трагедию, но, глядя на нее, ни за что этого не скажешь. Платье облегало гибкую фигуру именно в тех местах, в каких нужно, а не наоборот (как всегда бывает, когда платье надеваю я), а на щеках играл яркий румянец.

– Буду рада помочь, – сказала я.

Естественно, говоря так, я испытала легкое чувство вины. Ведь моя готовность помочь была больше вызвана желанием задать вопросы соседке погибшей девушки, нежели истинным рвением оказать помощь. Но угрызения совести были не так сильны, чтобы мне помешать.

Я позвонила в службу консультирования. Они, конечно, слышали о «второй трагедии» и сказали, что готовы встретиться со студенткой. Одна из моих профессиональных обязанностей в том и состоит, чтобы лично сопровождать студентов, которым предписан визит к психологу, в здание, где размещается психологическая служба. Просто однажды студентка, посланная к психологам, заблудилась, и в конце концов ее нашли совсем в другом районе, у нее на голове красовался бюстгальтер, и она объявляла себя Клеопатрой. Честное слово, я не вру, такое нарочно не придумаешь.

Лакейша сидела в углу кафе под плакатом с фотографией котенка, который в свое время повесила Магда, чтобы немного оживить обстановку, потому что старинные окна с цветными стеклами и настенные панели красного дерева, как она выразилась, «уродливы на вид».

– Бери, – говорила Магда, держа перед Лакейшей пластиковый пакет с «Мишками Гамми» – Хочешь? Можешь взять бесплатно. Я знаю, ты их любишь, вчера вечером вы с друзьями купили целый пакет.

Лакейша взяла пакет – было видно, что только из вежливости – и прошептала:

– Спасибо.

Магда просияла и, заметив меня, прошептала:

– Бедная моя кинозвездочка, совсем ничего не ест. – И потом еще тише: – Хизер, кто это был сегодня с тобой и Питом? Такой красавчик!

– Это был Купер, – сказала я, потому что Магда уже знала про Купера – я ей все рассказала, знаете, как бывает, когда в обеденный перерыв, сидя в дешевой столовке, обсуждаешь сексапильных парней.

– Э-это Купер? – Магда опешила. – Ох, дорогая, неудивительно, что…

– Что неудивительно?

– Ладно, неважно. – Магда похлопала меня по руке. Этот жест можно было бы назвать успокаивающим, если бы я каждый раз не приходила в ужас от мысли, что она может проткнуть меня своими ногтями. – Все будет хорошо. Может быть.

– Гм, спасибо.

Я не очень поняла, что конкретно она имеет в виду и хочу ли я это знать. Я переключила внимание на соседку Роберты.

У Лакейши был очень, очень печальный вид. Ее волосы были заплетены во множество косичек, на конце каждой блестела яркая бусина. Когда она поворачивала голову, бусинки постукивали одна о другую.

– Лакейша, – мягко сказала я. – У тебя назначена встреча с психологом-консультантом. Я пришла, чтобы тебя проводить. Ты готова?

Лакейша кивнула, но не поднялась с места. Я посмотрела на Магду.

– Может, ей нужно отдохнуть? – забеспокоилась Магда. – Кинозвездочка, хочешь отдохнуть?

Лакейша немного поколебалась, потом сказала:

– Нет, все нормально, пойдемте.

– Может, все-таки съешь батончик «Дав»? – спросила Магда.

Как известно, батончики «Дав» – это решение почти всех проблем на свете. Но Лакейша только замотала головой, бусинки мелодично затренькали.

Вот почему она такая худенькая: она способна отказаться от шоколадного батончика, когда его предлагают! Я-то сама не припомню случая, когда бы отказалась от бесплатного мороженого. Особенно от батончика «Дав».

Из здания мы выходили медленно и скорбно. Студентов небольшими группами по несколько человек уже начали пускать в здание, предупреждая, что в свои комнаты им придется подниматься по лестнице. Как и следовало ожидать, в таком небольшом сообществе весть о новой смерти распространилась очень быстро. Когда студенты увидели, как мы с Лакейшей вместе выходим на улицу, послышался шепот: «Ее соседка по комнате», потом кто-то тоже шепотом добавил: «Бедняжка». Лакейша или не слышала, или решила не обращать внимания. Она выходила с высоко поднятой головой, но опустив глаза.

Когда мы стояли на углу, дожидаясь зеленого света, я, наконец, набралась храбрости задать вопрос, который меня интересовал.

– Лакейша, – сказала я, – ты знаешь, что у Роберты вчера вечером было свидание?

Лакейша посмотрела на меня так, словно впервые увидела. Она миниатюрная, совсем крошечная, и вся как будто состоит из скул и коленок. Маленький пакетик жевательного мармелада «Мишки Гамми», который ей сунула Магда, казалось, оттягивал ее вниз своим весом. Она тихо спросила:

– Вы о чем?

– О твоей соседке по комнате. У нее было вчера вечером свидание?

– Кажется, да. Точно не знаю, – ответила Лакейша извиняющимся шепотом, который было не так легко расслышать из-за гула машин. – Меня вчера вечером не было, в восемь часов я ушла на репетицию. А когда вернулась, Бобби уже спала. Я вернулась очень поздно, после полуночи. И утром, когда я уходила на завтрак, она тоже спала.

Бобби. Выходит, Лакейша и любительница Зигги были близкими подругами? Должно быть, так, если она называет ее Бобби. Я спохватилась, что буквально допрашиваю бедную девочку, ведь она так расстроена.

Может, Джордан прав в своих обвинениях? Может, я правда ожесточилась?

Наверное, так оно и есть, потому что я и опомниться не успела, как снова стала приставать к девушке с расспросами.

– Лакейша, я потому об этом спрашиваю…

Я чувствовала себя последней мерзавкой. Но, знаете, возможно, это и хорошо. Я где-то читала, что сумасшедшие – пардон, душевнобольные – никогда не считают себя сумасшедшими. Так что, может быть, настоящие мерзавцы тоже не считают себя мерзавцами. Выходит, раз я чувствую себя мерзавкой, значит, я не могу быть ею…

Надо не забыть спросить у Сары.

– Я потому об этом спрашиваю, что полиция… – Небольшая ложь, но неважно. – Полиция сегодня утром обнаружила под кроватью Роберты использованный презерватив. Он был… гм… свежий.

Казалось, мои слова немного прояснили туман в голове Лакейши. Она посмотрела на меня, и я поняла, что на этот раз она меня действительно видит.

– Что вы сказали? – спросила она более твердым голосом.

– Презерватив. Под кроватью Роберты. Должно быть, он остался там со вчерашнего вечера.

– Это невозможно, – твердо сказала Лакейша. – Исключено. Только не Бобби. Она никогда… – Лакейша смолкла, не договорив, и уставилась на свои кроссовки. Потом сказала: – Нет.

Она замотала головой так сильно, что бусинки на концах косичек, застучали, как кастаньеты.

– Но кто-то же оставил там этот презерватив? – не унималась я. – Если не Роберта, то кто…

Лакейша вдруг перебила меня.

– О боже! – в ее голосе слышалось настоящее возбуждение. – Наверное, это Тодд!

– Кто такой Тодд?

– Парень. Парень Бобби. Новый парень. У Бобби никогда раньше не было парня.

– Вот как? – Эта информация меня почему-то ошеломила. – Значит, она была… э-э…

– Да, она была девственницей, – рассеянно подтвердила Лакейша. Она все еще пыталась переварить информацию, которую я ей сообщила. – Наверное, они… они занимались этим после того, как я ушла. Он, наверное, приходил в комнату.

Возбуждение Лакейши прошло, и она снова покачала головой.

– А потом она, наверное, пошла и совершила такую глупость…

Отлично, хоть что-то проясняется. Я замедлила шаг, и Лакейша тоже замедлила, сама того не сознавая. До психологического центра оставалось два квартала.

– То есть прыжки с крыши лифта не были для твоей соседки обычным занятием?

– Чтобы Бобби… – у Лакейши задрожал голос, – …каталась на крыше лифта? Никогда! С какой стати она пошла и сделала такую глупость? Она же умная девушка… то есть была умной девушкой. Слишком умной для таких вещей. К тому же Бобби боялась высоты. Она даже не смотрела в окно, ей казалось, что мы живем слишком высоко.

Я чувствовала, я это чувствовала! Ее кто-то столкнул! Другого объяснения нет.

– Насчет этого парня, Тодда… – Я старалась не показать, как мне не терпится услышать подробности. И что сердце у меня в груди забилось со скоростью сто ударов в минуту. – Когда Роберта с ним познакомилась?

– На прошлой неделе, на танцах.

– На танцах?

– Ну да, в нашем кафетерии.

Мы так и не отменили танцы, которые были назначены на вечер после гибели Элизабет. Сара не единственная, кто встретил мое предложение в штыки, студенческое правительство тоже взбунтовалось, и Рейчел пришлось уступить. На танцы собралось на удивление много народу, и был только один неприятный момент – какие-то фанаты Джордана Картрайта возмутились выбором музыки и чуть не подрались с другими студентами, которым больше нравился Джастин Тимберлейк.

– Тодд был на этих танцах, – сказала Лакейша, – и с того вечера они с Бобби стали встречаться.

– Ты знаешь фамилию Тодда?

– Нет. – Несколько мгновений Лакейша казалась встревоженной, но потом ее лицо прояснилось: – Но он живет в нашем здании.

– Вот как? Откуда ты знаешь?

– Потому что Бобби не нужно было регистрировать его на ресепшен.

– Этот парень, Тодд… – Я буквально затаила дыхание. – Ты его видела?

– Нет, я никогда с ним не встречалась. Но на танцах Бобби мне его показала, правда, издалека.

– Как он выглядит?

– Высокий.

Видя, что Лакейша не собирается ничего добавлять, я подсказала:

– Высокий, а еще?

Она пожала плечами и сказала извиняющимся тоном:

– Он белый, а белые парни, они все… ну, вы понимаете.

Ну да. Всякий знает, что все белые парни на одно лицо.

– Вы думаете, этот парень, Тодд, – теперь Лакейша тоже стала называть его «этот парень Тодд», – имеет какое-то отношение к… к тому, что случилось с Бобби?

– Не знаю. – Когда я произнесла эти слова, то обнаружила, что мы находимся перед зданием, где размещаются психологи-консультанты. Как быстро мы пришли! Я была разочарована. – Лакейша, мы пришли.

Девушка посмотрела на двустворчатые двери, но мне показалось, что она их не видела. Потом Лакейша сказала:

– Вы же не думаете, что этот парень Тодд столкнул ее в шахту, правда?

Мое сердце замедлило темп, а потом, кажется, и вовсе остановилось.

– Я не знаю, – осторожно сказала я. – А ты? Роберта не говорила, что он, как бы это выразиться, склонен к насилию?

– Нет. – Лакейша замотала головой. Бусинки стукались и трещали, как погремушки. – В том-то и дело. Она казалась такой счастливой. Не представляю, с какой стати ей совершать такую глупость? – Глаза Лакейши наполнились слезами. – Зачем ей было прыгать, если она встретила парня своей мечты?

Я думала о том же.

11

«О-ля-ля, о-ля-ля,

о-ля-ля», – сказала я.

«О-ля-ля, о-ля-ля,

о-ля-ля», – сказала я.

Когда он смотрит на меня,

Я повторяю «О-ля-ля!»

Гляжу я на него, моля.

«Дай мне немного о-ля-ля».

«О-ля-ля». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Валдес/Капуто. Из альбома «Рокет-поп». «Картрайт рекордс»

В обеденный перерыв я ввела в курс дела Магду и Пита. Я рассказала им обо всем, что происходило, упомянула и о Купере. Но не про то, что я в него безумно влюблена. От этого мой рассказ стал гораздо короче и намного неинтереснее.

В ответ Пит только набрал на вилку чили, поднес к лицу и стал подозрительно разглядывать.

– Тут что, есть морковь? Ты же знаешь, я терпеть не могу морковь.

– Пит, ты меня не слышал? Я сказала, что, по-моему…

– Я тебя слышал, – перебил Пит.

– Ага. Тебе не кажется…

– Нет.

– Но ты даже не дослушал…

– Хизер, – сказал Пит, осторожно выбирая морковь и отодвигая ее на край тарелки, – по-моему, ты слишком часто смотрела по телевизору сериал «Закон и порядок».

– Дорогая, я тебя люблю. – Это был ответ Магды. – Но посмотрим правде в глаза. Всем известно, что ты немного… – Она повертела пальцем у виска. – …с приветом. Ты понимаешь, о чем я?

Я не верила своим ушам. Женщина, которая потратила пять часов на то, чтобы на ее ногтях нарисовали статую Свободы, называет «с приветом» меня!

Я сердито посмотрела на обоих.

– Послушайте, за две недели из-за дурацкого лифт-серфинга погибают две девушки, которые никогда раньше даже не интересовались этой ерундой и не были в ней замечены!

Пит пожал плечами.

– Всякое бывает. Ты будешь есть свой маринованный огурчик?

– Ребята, я не шучу! Я правда думаю, что этих девушек кто-то столкнул в шахту лифта. Здесь явно прослеживается закономерность. Обе девушки, как бы это выразиться, поздно расцвели. Ни у одной из них раньше не было парня. Потом вдруг у каждой внезапно появился парень, и у каждой – за неделю до смерти…

– А может быть, – предположила Магда, – они потому так и повели себя, что каждая все эти годы ждала подходящего мужчину, а потом вдруг обнаружила, что секс – вовсе не такая потрясающая штука.

После этого разговор совсем прекратился, потому что Пит поперхнулся.

Остаток дня прошел как в тумане. Поскольку за короткий отрезок времени случилось две смерти, на нас накинулись газетчики – в основном из «Пост» и «Ньюс», но звонил и репортер из «Таймс».

Потом еще пришлось по распоряжению Рейчел разослать всем жильцам резиденции официальное уведомление, что в эти выходные в здании будет круглосуточно дежурить психолог-консультант, и все желающие могут обратиться к нему за помощью. Мне пришлось сделать семьсот копий и уговорить студентку, которая в этот день работала на ресепшен, раскидать их по трем сотням почтовых ящиков – по два экземпляра для каждой двухместной комнаты, и по три – для более дешевой трехместной.

Поначалу Тина, которая работала за стойкой, наотрез отказалась. Похоже, Джастин всегда делала по одной копии на этаж и вывешивала их возле лифтов. Но Рейчел хотела, чтобы каждый житель резиденции получил собственный экземпляр. Пришлось сказать Тине, что мне все равно, как вела дела Джастин, я хочу, чтобы было сделано так В ответ Тина драматично воскликнула:

– Никого не волнует, что случилось с Джастин! Она была самой лучшей начальницей, а ее уволили безо всякой серьезной причины! Когда она узнала, что ее увольняют, она плакала, я видела. Я так и знала! В Нью-Йорк-колледже нет справедливости!

Мне хотелось заметить, что Джастин, вероятно, плакала от облегчения: за то, что она натворила, ее всего лишь уволили, а не посадили в тюрьму. Но, думаю, мне не полагалось упоминать при студентах, что Джастин уволили за воровство, примерно по тем же причинам, по которым не рекомендуется называть место, где мы работаем, общежитием. Вряд ли это поможет создать атмосферу безопасности и комфорта.

Поэтому я ничего такого не сказала, лишь пообещала Тине оплату в полуторном размере за то, что она разнесет уведомления по всем комнатам. Тина сразу повеселела.

Я вернулась домой – не забыв про молоко – около шести. Купера не было, вероятно, он сидел в засаде или занимался чем-нибудь еще, чем целыми днями занимаются частные детективы. И это меня вполне устраивало, потому что мне очень даже было чем заняться. Я стащила из общежития список жильцов и собиралась внимательно просмотреть его, отмечая всех студентов с именами Марк или Тодд. Потом собиралась обзвонить их всех, взяв номера в телефонном справочнике резиденции, и спросить, не знали ли они Элизабет или Роберту.

Я сама толком не знала, что скажу, если кто-то из них ответит, что знал. Наверное, не стоит с места в карьер спрашивать: «Ну, так это ты столкнул ее в шахту лифта?» Но я решила, что разберусь по ходу дела.

Только я засела за список, устроившись со стаканом вина и печеньем, которое нашлось в буфете, как кто-то позвонил в дверь.

И тут я вспомнила, что вызвалась посидеть сегодня вечером с ребенком Пэтти.

Пэтти, едва взглянув на меня, поняла, что-то не так.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего. – Я взяла у нее Инди. – Вернее, случилось, но не со мной. Сегодня погибла еще одна девушка.

– Еще одна? – Фрэнк, муж Пэтти, казалось, был в восторге. Насильственная смерть некоторых людей приводит в возбуждение, и Фрэнк явно из этой породы. – От чего она умерла? От передозировки?

– Она упала с крыши лифта и разбилась. – Пока я это говорила, Пэтти ткнула мужа локтем в бок, да так сильно, что он ойкнул. – Во всяком случае, пока мы ничего другого не выяснили. Но я в порядке, правда.

– Ты уж с ней поласковей, – сказала Пэтти мужу. – У нее был тяжелый день.

Когда Пэтти выходит в свет, она вечно суетится. Ей неуютно в нарядной одежде, наверное, потому, что она еще не сбросила вес, который набрала из-за беременности. Какое-то время мы с Пэтти пытались вместе заниматься по вечерам спортивной ходьбой по Сохо – в счет шестидесяти минут физической активности в день, предписанных министерством здравоохранения. Но Пэтти не пропускала ни одной витрины магазина. Она останавливалась, спрашивала меня: «Как ты думаешь, мне пойдут эти туфли?» – а потом заходила в магазин и покупала.

А я не могла пропустить ни одной булочной – заходила и покупала багет. Вот мы и бросили ходить, потому что у Пэтти и так гардероб ломится от одежды, а мне ни к чему столько хлеба.

К тому же Пэтти некуда носить все эти новые вещи. В душе она очень домашняя женщина, что для жены рок-звезды не очень хорошо. А Фрэнк Робийярд – настоящая рок-звезда, звезда с большой буквы. Джордан Картрайт по сравнению с ним – просто мелюзга. Пэтти познакомилась с Фрэнком, когда они оба участвовали в шоу Леттермана, Фрэнк пел, а Пэтти была одной из официанток, обслуживающих зал. У них любовь с первого взгляда – знаете, такая штука, про которую все читали, но которая со мной лично почему-то никогда не случается.

– Фрэнк, хватит, – сказала Пэтти своей единственной истинной любви. – Мы опоздаем.

Но Фрэнк все расхаживал по кабинету, разглядывая хозяйство Купера.

– Он уже кого-нибудь подстрелил? – спросил Фрэнк, имея в виду Купера.

– Не знаю, если и подстрелил, то мне об этом не рассказывает.

С тех пор как я поселилась у Купера, мой рейтинг в глазах Фрэнка сильно вырос. Джордан ему никогда не нравился, но Купер – его герой. Фрэнк даже купил кожаную куртку, точь-в-точь как у Купера, причем подержанную, чтобы она сразу выглядела потертой. Фрэнк не понимает, что в реальности жизнь частного детектива совсем не такая, какой ее показывают по телевизору. У Купера даже пистолета нет. Для работы Куперу нужны только фотоаппарат и способность слиться с окружающей средой. По части последнего Купер, как выяснилось, на удивление большой мастер.

– Так что, вы с ним уже встречаетесь? – спросил вдруг Фрэнк. – Ну, вы с Купером.

– Фрэнк! – завизжала Пэтти.

– Нет, – сказала я.

Кажется, только за последний месяц я отвечала на этот вопрос раз в трехсотый.

– Фрэнк, – сказала Пэтти, – Купер и Хизер – просто соседи. Невозможно встречаться с соседом по квартире. Знаешь ведь, как это бывает: когда люди видят друг друга в халатах, вся романтика сразу куда-то девается. Правда, Хизер?

Я заморгала. Никогда об этом не задумывалась. А вдруг Пэтти права, и Купер никогда не увидит во мне девушку, с которой стоит встречаться? Даже если я получу Нобелевскую премию по медицине? И все из-за того, что он слишком часто видел меня в домашних спортивных штанах? И без макияжа!

Пэтти и Фрэнк попрощались со мной. Пока они спускались по лестнице и садились в ждавший их лимузин, мы с Инди стояли и махали им. За ними, держась на почтительном расстоянии, наблюдали торговцы наркотиками с нашей улицы. Они все просто боготворят группу Фрэнка. Уверена, дом Купера потому никогда не грабили и не портили граффити, что все в округе знают – мы дружим с гласом народа, Фрэнком Робийярдом, и дом считается неприкосновенным.

Или, может, потому, что в доме есть охранная сигнализация, а на окнах цокольного и первого этажей установлены решетки. Как знать?

Мы с Инди провели приятный вечерок: устроились в моей спальне – где я могла одновременно приглядывать и за ребенком моей лучшей подруги, и за Фишер-холлом – и смотрели по телевизору детективные сериалы. Посматривая на высокое кирпичное здание со множеством огней, я невольно вспоминала слова Магды – ее шутку, дескать, Элизабет и Роберта в конце концов поняли, что секс вовсе не так хорош, как его расписывают. Бобби до недавнего времени была девственницей, во всяком случае, если верить ее соседке. И вполне вероятно, что Элизабет Келлог тоже.

Может, и правда, в этом все дело? Может, это и есть то звено, которое связывает двух девушек? Может быть, в Фишер-холле кто-то убивает девственниц?

Или я просто насмотрелась детективных сериалов.

Пэтти и Фрэнк приехали за своим отпрыском вскоре после полуночи. Я передала им Инди у входной двери, малыш заснул во время фильма «Переход через Иордан».

– Как он себя вел? – спросила Пэтти.

– Как всегда, безупречно, – сказала я.

Пэтти взяла на руки спящего ребенка и фыркнула. Фрэнк остался ждать в лимузине.

– Это он с тобой такой, потому что ты умеешь с ним обращаться. Когда-нибудь тебе обязательно надо самой завести ребенка.

– Не сыпь мне соль на раны.

– Извини, – смутилась Пэтти. – Я, конечно, рада, что ты можешь иногда посидеть с нашим ребенком, но ты ни разу не сказала, что не можешь посидеть, потому что занята! Хизер, тебе надо вернуться в нормальную жизнь. И я имею в виду не только музыку. Тебе надо с кем-то встречаться.

– Я встречаюсь с уймой народу.

– Я не про первокурсников Нью-Йорк-колледжа.

– Да, – вздохнула я. – Тебе легко советовать, у тебя идеальный муж. Ты не знаешь, как оно бывает в реальной жизни. Думаешь, Джордан – это аномалия? Ничего подобного, Пэтти, это норма!

– Неправда, – заявила Пэтти. – Ты обязательно кого-нибудь встретишь, только не бойся рисковать.

Боже, что она говорит! Я только и делаю, что рискую. Я пытаюсь не допустить, чтобы неизвестный психопат убил еще кого-нибудь. Разве этого мало? Мне надо еще надеть на палец кольцо?

На некоторых невозможно угодить, все им мало!

12

Я – секретный агент в засаде,

Я в засаде на твое сердце.

Мои руки на курке и прикладе,

И в прицеле у меня твое сердце

Лучше сразу убегай или бейся,

Я в засаде на твое сердце

От меня спасенья нет, не надейся,

Все равно отдашь ты мне свое сердце.

«Засада на твое сердце». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни О'Брайен/Хенке. Из альбома «Засада на твое сердце». «Картрайт рекордс»

Одна мысль не давала мне покоя все выходные, как я ни пыталась ее прогнать. Мысль о девственницах из Фишер-холла. Знаю, звучит как бред сумасшедшего. Но я все время об этом думала.

Может, Пэтти права, и ребята из общежития – прошу прошения, из резиденции – занимают в моем сердце то место, которое должна была бы занимать любовь к собственным детям, если бы, конечно, они у меня были? Потому что я непрестанно беспокоилась о студентах и ничего не могла с этим поделать.

Хотя вряд ли в здании осталось так уж много девственниц – это я по роду своей деятельности знаю. С тех пор как я заменила в конфетнице, стоящей на моем столе, «Поцелуйчики» Хершиз на презервативы в индивидуальной упаковке, я не раз видела, как студенты в пижамах шлепают в мой кабинет в девять утра (а если вы думаете, что девять утра – это не рано по студенческим меркам, значит, вы никогда не учились в колледже) и беззастенчиво тащат их из вазы.

Никакого смущения, никаких извинений. Больше того, когда презервативы кончились и ваза несколько дней оставалась пустой, детки на меня так и накинулись: «Эй, где презервативы? Они что, кончились? И что теперь делать?»

Короче говоря, я хорошо представляю, кто в нашем здании их берет. И, поверьте мне, таких много. Так что в Фишер-холле осталось мало девственниц.

Но неизвестный парень как-то исхитрился найти двоих и убить.

Я не могу допустить, чтобы погибли другие девушки. Но как этому помешать, если я понятия не имею, кто тот парень? Справочник мне не помог. Оказалось, что в нашем здании живут три Марка, но ни одного Тодда. Есть, правда, один Тад. Один из Марков – негр, он живет на этаже Джессики (я позвонила и узнала у нее), другой – кореец (про него я узнала от ассистента, отвечающего за этаж). Таким образом, эти два отпали, поскольку Лакейша сказала, что Марк – белый. Тад оказался геем, это было настолько очевидно, что когда он взял трубку, я извинилась и промямлила, что ошиблась номером.

Третий Марк, по словам его соседа по комнате, уехал на выходные домой, но к понедельнику должен вернуться. Однако, как я узнала у старшей по его этажу, ростом он всего пять футов семь дюймов – вряд ли его можно назвать высоким.

Мое расследование зашло в тупик. А попросить профессионального совета у Купера я не могла, потому что его все выходные не было дома. Уж не знаю, от меня ли он прятался, был занят работой или… чем-нибудь еще. С тех пор, как я поселилась в его доме, Купер ни разу не приводил на ночь женщину, что, если верить Джордану, для него рекордно длинный период воздержания. Но он часто уезжает из дома на несколько дней и вполне можно предположить, что он ночует у своей нынешней пассии, уж не знаю, кто она.

Это в его стиле: он не тычет мне в нос тот факт, что у него есть подружка, потому что у меня нет дружка.

В общем, время шло, а я ни на шаг не продвинулась в поисках убийцы девственниц Фишер-холла (если, конечно, убийца существовал), и мне становилось все труднее оценить тактичность Купера. Наверное, именно поэтому, когда наконец настал понедельник, я с утра пораньше уже сидела в кабинете, успев подкрепиться кофе с рогаликом, и изучала личное дело Роберты.

Содержимое папки с ее личным делом было очень похоже на личное дело Элизабет, хотя в Нью-Йорк девушки приехали с разных концов страны – Роберта была из Сиэтла. У обеих матери вмешивались в жизнь колледжа. Так, мать Роберты звонила Рейчел и требовала, чтобы ее дочь поселили с другой девушкой.

Меня это удивило: кому может не понравиться Лакейша?

Но из «отчета об инциденте» – он составляется всякий раз, когда кто-то из персонала официально беседует с жильцом, – следовало, что Рейчел, поговорив с Робертой, установила, что проблема с Лакейшей возникла не у самой девушки, а у ее матери, миссис Пейс. В отчет были занесены ее слова: «Я не желаю, чтобы моя дочь жила с одной из них».

Работая со студентами, с подобным сталкиваешься каждый день. Хорошо еще, что обычно такие проблемы возникают не с самими детьми, а с их родителями. Как только родители возвращаются домой, все налаживается. А плохо то, что люди, подобные миссис Пейс, вообще существуют.

Я сделала над собой усилие и стала читать дальше. В отчете говорилось, что Рейчел вызвала Роберту в свой кабинет и спросила, хочет ли она сменить комнату, как потребовала мать. Роберта сказала, что не хочет, потому что Лакейша ей нравится. Рейчел отпустила Роберту, перезвонила ее матери и произнесла стандартную речь как раз для таких случаев: мол, «студенты колледжа получают существенную часть образования за пределами классной комнаты, знакомясь с новыми для себя стилями жизни и культурами. Здесь, в Нью-Йорк-колледже, мы всячески поощряем осознание многообразия культур. Неужели вы не хотите, чтобы ваш сын/ваша дочь в будущем, выйдя на работу, умели находить общий язык с самыми разными людьми?»

Затем Рейчел сказала миссис Пейс, что Роберта не будет переселена в другую комнату, и повесила трубку.

Вот и все, что было в личном деле Роберты. Единственный признак того, что у нее возникали хоть какие-то проблемы с адаптацией к жизни колледжа.

Я услышала треньканье лифта, потом по мраморному полу застучали каблучки Рейчел. Через секунду в дверях появилась она сама с чашкой дымящегося кофе в одной руке и утренним выпуском «Таймс» в другой. Она удивилась, обнаружив меня в такую рань на рабочем месте. Я почти всегда опаздываю минут на пять, хотя живу в пяти минутах ходьбы от работы.

– О боже! – обрадовалась Рейчел. – Ты так рано! Хорошо провела выходные?

– Да.

Я закрыла папку с делом Роберты и украдкой подсунула ее под другие бумаги, лежавшие на моем столе. Не то, чтобы я не имела права его читать, просто мне почему-то не хотелось делиться с Рейчел своими подозрениями. Формально мне, наверное, полагалось рассказать ей о ключе, о презервативе, или, по крайней мере, о том, что обе девушки недавно познакомились с парнями. Но я не могла забыть слова Купера. Вдруг он прав? Вдруг и Элизабет, и Роберта действительно упали случайно, а я поднимаю шум только на основании собственных домыслов? Вдруг Рейчел запишет в моем личном деле, что у меня есть параноидальные наклонности? И это помешает мне успешно пройти испытательный срок? Вдруг меня даже уволят за это, ведь уволили же Джастин, хотя, конечно, я не прикарманиваю керамические обогреватели?

Я не хотела рисковать, и решила оставить свои подозрения при себе.

– А как прошли твои выходные?

– Ужасно! – Рейчел покачала головой.

Для человека, который провел «ужасные» выходные, она выглядела на редкость хорошо в новом, замечательно сшитом костюме. Черный цвет выгодно оттенял ее кожу цвета слоновой кости, и темно-каштановые волосы смотрелись более выигрышно.

– Родители Роберты приезжали за ее вещами, – продолжала Рейчел. – Это был просто кошмар. Бедные, мне их так жаль.

– Да, – сказала я, – это ужасно.

На столе зазвонил телефон. Рейчел сняла трубку.

– Алло? Здравствуйте, Стэн. О, большое спасибо, но я в порядке, правда. Да, это было просто ужасно…

«Стэн». Вот это да! Выходит, Рейчел теперь обращается к доктору Джессапу по имени. Ну да, наверное, если в твоем общежитии – то есть, пардон, в резиденции – погибнет пара жильцов, то ты очень хорошо познакомишься со своим руководством.

Я стала просматривать краткие отчеты, которые оставили сменщики, дежурившие в выходные. Обычно мне удается закончить с бюджетом, платежными ведомостями и всеми распечатками часам к одиннадцати. А потом до конца дня я могу бродить по Интернету, сплетничать с Магдой или Пэтти, или пытаться разобраться, кто мог убить девушек. Я уже решила, что этот понедельник на рабочем месте посвящу последнему пункту.

Только я пока не придумала как.

Я только-только закончила платежную ведомость, когда в поле моего зрения появились две ноги в кроссовках «Найк». Я подняла голову, ожидая увидеть студента с более или менее разборчивой запиской, которую я смогу добавить к своей коллекции. Но вместо этого увидела Купера.

– Привет, – сказал он.

Разве я виновата, что мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди? У меня есть уважительная причина: я его довольно давно не видела. Почти семьдесят два часа. Ну, и к тому же я вообще изголодалась по мужчинам. Наверное, только поэтому я никак не могла отвести взгляд от его джинсов. Под потертой кожаной курткой на Купере была голубая рубашка точь-в-точь такого же цвета, как его глаза в лучиках морщинок.

– Что…

Больше я не могла произнести ни одного связного слова, а все из-за его джинсов и из-за того, что я – неудачница, которую угораздило по уши в него влюбиться. Я смотрела, как он достает из-под мышки газету. Разворачивает ее и кладет передо мной.

– Что… – опять пролепетала я.

Во всяком случае, мне казалось, что я произнесла именно это.

– Вот, хотел убедиться, что ты об этом знаешь. Во всяком случае, узнаешь до того, как тебе начнут названивать из «Ю Эс Уикли» и застанут врасплох своими вопросами.

Я посмотрела на газету. «Нью-Йорк пост». На первой странице была помещена огромная фотография моего бывшего жениха и Тани Трейс, обедающих вместе в каком-то уличном кафе в Сохо. Под фотографией шла подпись огромными буквами:

Они обручились!

13

Она тебя заткнула!

Ты это заслужил?

Она тебя заткнула!

Да как же ты с ней жил?

О чем же она думала?

Что ты это простишь?

О чем же она думала?

Что превратишься в мышь?

Вот я бы так не сделала!

Поверь мне, никогда!

Вот я бы так не сделала!

Ты нужен мне всегда!

«Она тебя заткнула». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Валдес/Капуто. Из альбома «Засада на твое сердце». «Картрайт рекордс»

Вот это да! Немного же им понадобилось времени, если учесть, что мы с Джорданом расстались… сколько времени назад… четыре месяца? Или пять?

– Что…

Похоже, это единственный звук, который я еще способна была издавать.

– Да, – сказал Купер, – я так и думал, что ты это скажешь.

Я тупо смотрела на фотографию Таниного кольца. Оно выглядело точь-в-точь как мое – то самое, которое я сорвала с пальца и швырнула, когда застукала их в нашей спальне. Не может быть, чтобы это было то самое кольцо! Джордан, конечно, прижимистый, но не настолько.

Я открыла газету и перелистала до страницы, где была статья о них. Вы только посмотрите, они не просто помолвлены, они собираются в турне!

– Ты в порядке? – поинтересовался Купер.

– Да. – Я обрадовалась, что наконец-то смогла произнести что-то еще, кроме «что».

– Если тебе это послужит утешением, – сказал Купер, – ее новый сингл вылетел из десятки.

Мне хватило ума не спрашивать, с какой стати Купер стал смотреть результаты хит-парадов. Вместо этого я сказала:

– Клипы исключают из списка, когда они пробыли в нем слишком долго. Это значит, что ее песня до сих пор популярна.

– А-а…

Купер огляделся по сторонам, явно подыскивая способ сменить тему. Мой кабинет – это что-то вроде приемной перед кабинетом Рейчел, который отделен миленькой металлической перегородкой типа каминной решетки – я с первого дня уговариваю хозяйственную службу заменить эту решетку. Я украсила свое рабочее место репродукциями Моне. Рейчел, правда, пыталась повесить вместо них плакаты, предупреждающие об опасности изнасилования, и доску объявлений, но я настояла на своем.

Я прочитала в каком-то журнале, что Моне действует успокаивающе. Вот почему его репродукции можно так часто увидеть в приемных врачей.

– Милое местечко, – сказал Купер.

Его взгляд упал на вазу с презервативами на моем столе. Я почувствовала, что краснею. Именно в этот момент Рейчел закончила говорить по телефону, выглянула из своего кабинета и спросила:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

Когда она увидела, что наш посетитель – мужчина выше шести футов и моложе сорока лет, не говоря уже о том, что он просто классный, то ее тон совершенно изменился:

– Ой, привет.

– Доброе утро. – Купер неизменно вежлив со всеми, кроме своих ближайших родственников. – Должно быть, вы – Рейчел. Меня зовут Купер Картрайт.

– Рада с вами познакомиться, – пропела Рейчел. Она пожала ему руку и безмятежно заулыбалась. – Купер, Купер… Ах да, Купер! Друг Хизер! Я о вас много слышала.

Купер покосился в мою сторону, от уголков его глаз разбежалось еще больше лучиков-морщинок, чем обычно.

– Вот как?

Я готова была сквозь землю провалиться и попыталась вспомнить, что рассказывала Рейчел про Купера. Естественно, кроме того, что он мой домовладелец. Вдруг я ей рассказала, что Купер – мой идеал мужчины и что иногда я фантазирую, как зубами срываю с него одежду? За мной такое водится – я могу сболтнуть что-нибудь в этом духе, когда съем слишком много своего любимого печенья и выпью слишком много кофе.

Но Рейчел сказала только:

– Наверное, вы слышали о наших неприятностях.

Купер кивнул.

– Слышал.

Рейчел снова улыбнулась, на этот раз уже не так безмятежно. Ясно, она мысленно прикидывает, сколько могут стоить его наручные часы – они у него тяжелые, навороченные – и пытается понять, может ли он зарабатывать сто тысяч в год.

Если бы она только знала…

Телефон на ее столе снова зазвонил, и она пошла снять трубку.

– Алло? Фишер-холл, это Рейчел, чем могу вам помочь?

Купер посмотрел на меня и поднял брови, и тут я вдруг вспомнила, как Магда говорила, что Рейчел как раз во вкусе Купера.

Нет, так нечестно! Рейчел во вкусе ВСЕХ! Она привлекательная, спортивная, успешная, училась в Йеле и вносит свой вклад в изменение мира. А я? Как быть девушкам, вроде меня, которые всего-навсего приятные? Как насчет нас, приятных девушек? Как нам соперничать со всеми этими компетентными, спортивными, принимающими душ, а не ванну красотками с дипломами, карманными компьютерами и маленькими задницами?

Но сказать что-нибудь в защиту таких, как я, мне не удалось: явились уборщики.

– Хизер, – закричал, заламывая руки, Хулио.

Он маленький, носит коричневую униформу и каждый божий день, хотя никто его об этом не просит, полирует зубной щеткой бронзовую статую Питера Пэна, стоящую в вестибюле.

– Хизер, этот парень опять это делает.

Я посмотрела на него, не понимая, о чем речь.

– Кто? Гевин?

– Ага…

Рейчел все еще ворковала в телефон:

– Прошу вас, президент Эллингтон, не волнуйтесь за меня. О ком надо беспокоиться, так это о студентах, которым я так…

Я решительно вздохнула, отодвинула стул и встала. Мне просто нужно смириться с тем, что я всегда выгляжу как последняя идиотка, когда дело касается Купера. И абсолютно ничего не могу с этим поделать.

– Ладно, я этим займусь, – сказала я.

Хулио покосился на Купера и, все еще заламывая руки, спросил:

– Хизер, хочешь, я пойду с тобой?

Купер насторожился:

– Что происходит? В чем дело?

– Ни в чем, – сказала я. – Спасибо, что зашел. Мне надо идти.

– Куда идти? – не унимался Купер.

– Да просто надо решить один вопрос. Увидимся позже.

Я быстро вышла из кабинета и пошла к служебному лифту, в дверях которого установлены специальные металлические перегородки, чтобы студенты не могли им пользоваться. Но я – то знаю, на какой рычаг надо нажать, чтобы эти перегородки раздвинулись. Я и нажала.

– Я готова…

Я повернулась к Хулио, но обнаружила, что за мной пошел вовсе не Хулио, а Купер. Вид у него был раздраженный.

– Хизер, что все это значит?

– Где Хулио? – пропищала я.

– Понятия не имею. Наверное, остался там. Куда ты собралась?

В шахте лифта кто-то засвистел. «Господи, – думала я, – ну почему этим должна заниматься я? Ну почему?» Однако я ничего не могла изменить: это входило в мои обязанности. И если я буду их выполнять, в конечном итоге бесплатно получу медицинский диплом.

Я спросила Купера:

– Ты умеешь управлять служебным лифтом?

– Думаю, как-нибудь справлюсь, – пробурчал он с еще более недовольным видом.

Из шахты лифта снова донеслись свистки.

– Ладно, тогда поехали.

Купер вошел за мной в лифт. Он был по-прежнему раздражен, но чувствовалось, что его одолевало любопытство. Ему пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о низкий косяк. Я снова потянула за рычаг, закрывая перегородки, и нажала кнопку «ход». Лифт дернулся и со стоном пополз вверх. Я поставила ногу на боковую перекладину, вздохнула и ухватилась руками за края широкого отверстия в крыше лифта – часть потолочных панелей была снята. В это отверстие я разглядела кирпичную кладку стен лифтовой шахты, кабели и высоко наверху полоски яркого солнечного света, пробивающиеся сквозь щели пожарного выхода на крышу.

Любопытство Купера быстро сошло на нет, и осталось одно раздражение:

– Ну, и что это ты делаешь?

– Не волнуйся, со мной все в порядке. Мне уже приходилось этим заниматься.

Я подтянулась, мои плечи и голова поднялись над отверстием в потолке лифта. Еще один рывок, и я протиснула в отверстие бедра. Тут мне пришлось отдохнуть. Потому что девушке вроде меня нелегко подтягиваться таким манером.

– Так вот чем ты тут целыми днями занимаешься? – крикнул снизу Купер. – Интересно, в какой части твоей должностной инструкции написано, что ты обязана гоняться за лифт-серферами?

– Это нигде не написано. – Я немого удивленно посмотрела на Купера сверху вниз. Мы поднимались, и темные стены шахты лифта проплывали мимо, словно вода. – Но кто-то же должен это делать? – К тому же, если я не буду этим заниматься, плакал мой испытательный срок. – На каком мы этаже?

Купер посмотрел сквозь решетку на номера этажей, написанные краской на обратной стороне дверей лифта.

– На девятом. Между прочим, Хизер, одно неловкое движение, и ты можешь кончить так же, как те две девушки.

– Знаю, именно поэтому я должна их остановить. Кто-нибудь может пострадать. Кто-нибудь еще.

Купер что-то пробормотал под нос, похоже, ругательство – весьма странно, он очень редко ругается.

Этажом выше две стены шахты были разомкнуты, и я увидела другие лифты. Один стоял на десятом этаже. Вытянув шею, я разглядела и второй: он стоял этажей на пять выше.

Свистки стали громче. Второй лифт начал спускаться, на его крыше, между кабелей и пустых бутылок, примостился Гевин МакГорен, студент второго курса и бешеный фанат фильма «Матрица». Когда лифт номер два стал проходить мимо меня, я крикнула:

– Гевин, немедленно спускайся!

В отличие от меня Гевин стоял прямо, явно собираясь прыгнуть на крышу лифта номер один, когда будет подходящий момент. Он бросил взгляд в мою сторону, узнал меня и застонал. В воздухе замелькали руки и ноги – это дружки Гевина, которые были вместе с ним, поспешно попрыгали внутрь лифта, пока я не успела их рассмотреть.

– Черт! – Гевин злился из-за того, что ему не удалось улизнуть так же быстро, как его друзьям. – Влип!

– Да уж, ты так влип, что сегодня ночью тебе придется спать в парке, – подтвердила я.

На самом деле никого еще не выселяли из общежития за лифт-серфинг. По крайней мере, до сих пор не выселяли. Но кто знает, может, из-за последних событий попечительский совет решит проявить твердость? Раньше для того, чтобы тебя попросили из резиденции, нужно было совершить какой-нибудь уж совсем возмутительный поступок, например, швырнуть в старшего по этажу молотком. Я читала, что в прошлом году был как раз такой случай. Но и тогда студенту разрешили на следующую осень вернуться в резиденцию – после того, как летом с ним поработали психологи.

– Блин! – закричал Гевин, глядя в шахту.

Но я не волновалась: просто у Гевина такой характер.

– Думаешь, это смешно? – спросила я. – Ты же знаешь, за последние две недели погибли две девушки. Но тебя это не останавливает, ты все равно готов с утра пораньше прыгать по лифтам.

– Они ничего не умели, – заявил Гевин. – А я – мастер, вы же знаете, Хизер.

– Я знаю только одно – ты дурак. И хватит изображать из себя крутого. Немедленно спускайся! И если к тому времени, когда я вернусь в офис, тебя не будет в кабинете Рейчел, я сменю в твоей комнате замки и конфискую все твое имущество.

– Блин!

Гевин скрылся в щели в потолке кабины и задвинул потолочную панель.

Лифт номер два стал спускаться, я немного посидела на крыше, наслаждаясь тишиной и темнотой. Нравятся мне шахты лифтов, это самое спокойное место во всем общежитии, то есть в резиденции.

Во всяком случае, когда в них никто не падает.

Когда я спустилась (если бы это были соревнования по акробатике, ни один судья не поставил бы мне за этот спуск десятку), Купер стоял в углу лифта, скрестив руки на груди, и хмурился.

– Ну, и что это было? – спросил он.

Я взялась за рычаг и стала спускать лифт.

– Это был Гевин, он постоянно этим занимается.

– Только не надо пудрить мне мозги. – Я поняла, что Купер по-настоящему зол. – Я знаю, ты сделала это нарочно, чтобы показать, как выглядит «настоящий» лифт-серфер, и насколько погибшие девушки не вписываются в этот образ.

Я метнула на него сердитый взгляд:

– Ну, конечно! Думаешь, я заранее все это организовала, договорилась с Гевином? Разве я заранее знала, что ты собираешься прийти ко мне на работу, ткнуть мне в нос газету с объявлением о помолвке моего бывшего? Я нарочно позвала Гевина и сказала ему что-нибудь вроде: «Послушай, может, покатаешься на крыше лифта номер два, а я объявлюсь с моим другом Купером и застукаю тебя, пусть посмотрит, что настоящие лифт-серферы совсем не такие, как те погибшие девушки?»

Купер слегка опешил, но, как выяснилось, не из-за того, о чем подумала я.

– Я пришел не для того, чтобы ткнуть тебе в нос эту статью, – сказал он. – Я хотел, чтобы ты узнала новость до того, как на тебя набросится какой-нибудь репортер из «Стар».

Я поняла, что была с ним немного резковата.

– Ну да, ты так и сказал.

– Да, – сказал Купер. – И часто ты этим занимаешься? Карабкаешься по крышам лифтов?

– Я не карабкалась, а просто сидела, – уточнила я. – Мне приходится этим заниматься всякий раз, когда кто-нибудь сообщает, что услышал в шахте лифта голоса ребят. Кстати, это еще одна причина, по которой происшествие с Элизабет и Робертой кажется очень странным. Никто не сообщал, что их слышали.

– И гоняться за этими серферами должна именно ты? – уточнил Купер.

– Ну, мы же не можем поручить это старшим по этажам, они сами студенты. А у лифтеров это не прописано в трудовом договоре.

– А в твоем, значит, прописано?

– Я не член профсоюза.

С какой это стати Купер ко мне цепляется? Неужели он на самом деле за меня беспокоится? А если так, то это за беспокойство – чисто дружеское? Или нечто большее? Может, он остановит лифт, сгребет меня в объятия и хриплым шепотом признается, что любит меня и у него холодеет кровь при одной только мысли, что он может меня потерять?

– Хизер, если ты будешь заниматься такими глупостями, можешь серьезно пострадать, а то и погибнуть! – сказал Купер. Все ясно – он не собирается прижимать меня к себе. – Как ты могла… – Он замолчал и прищурился, глаза сузились в щелочки. – Постой-ка… тебе это нравится!

Я заморгала.

– Что-о?

Да, я такая, за словом в карман не лезу.

– Нравится, нравится. – Купер ошеломленно покачал головой. – Ты получаешь удовольствие от лазанья по крыше, не так ли?

Я пожала плечами, не понимая толком, о чем он говорит.

– Ну, это интереснее, чем заполнять платежные ведомости.

Купер продолжал, как будто я ничего и не говорила:

– Тебе это нравится, потому что тебе не хватает азарта, возбуждения, которые ты чувствовала, стоя на сцене перед тысячами подростков и изливая сердце в музыке.

Пару секунд я молча смотрела на него, а потом расхохоталась:

– Господи, ты серьезно?

Но по выражению лица Купера и так было ясно, что он говорил серьезно.

– Смейся, сколько хочешь. Тебе не нравилось петь барахло, которое предлагал продюсер, но ты любила кураж от самого процесса выступления. И не спорь, я знаю, что сцена тебя заводила. – Из голубых глаз Купера чуть ли не искры сыпались. – В этом-то все дело, я угадал? Ты охотишься за убийцами и гоняешься за лифт-серферами. Тебе не хватает адреналина.

Я перестала смеяться и почувствовала, что краснею. Не понимаю, о чем он говорит.

Хотя, может быть, понимаю. Это правда, я не из тех, кто нервничает, когда нужно выступить перед толпой. Попросить меня поучаствовать в светской беседе на коктейле с тридцатью гостями – это все равно, что просить доказать теорему Пифагора. Но если вы поставите меня перед микрофоном и предложите дать концерт – это без проблем. На самом деле…

Что ж, пожалуй, мне это нравилось. Очень.

Но чтобы я по этому скучала? Ну, разве совсем чуть-чуть. Но не настолько, чтобы вернуться на сцену. Нет уж, я никогда не вернусь.

Разве только на моих собственных условиях.

– Я бросилась за Гевином не поэтому, – сказала я.

Если честно, то я не вижу связи. Гоняться за лифт-серферами – это совсем не то, что стоять на сцене перед тысячами визжащих подростков. Совсем не то. Да и вообще, я каждый день получаю порцию психоанализа от Сары, неужели этого мало? Не хватало еще психоанализа от Купера!

– Ты сама могла там погибнуть!

– Нет, не могла, – возразила я самым что ни на есть рассудительным тоном. – Я очень осторожна. А что касается… как ты это назвал? Выслеживать убийц? Я тебе уже говорила, не верю, что эти девушки были…

– Хизер… – Купер покачал головой. – По-моему, тебе надо просто позвонить своему агенту и попросить организовать тебе концерт.

Я рот открыла от удивления.

– Что-о? О чем ты говоришь?

– По-моему, совершенно ясно, тебе не терпится вернуться на сцену. Я уважаю твое желание получить диплом, но знаешь, высшее образование – не для всех.

– Но…

Я просто ушам своим не верила. А как же моя больничная палата?! А как же моя Нобелевская премия?! Мои свидания с Купером?! Наше общее детективное агентство? И трое детей – Джек, Эмили и малышка Шарлотта!

– Я… я не могу! – закричала я, потом ухватилась за единственное оправдание. – У меня не хватит песен на концерт,

– В это я бы, пожалуй, поверил…

Купер посмотрел на цифры этажей, мелькающие с головокружительной скоростью: 14, 12, 11…

– Что ты хочешь этим сказать?

У меня вдруг кровь похолодела в жилах. Значит, так оно и есть: ему слышно, как я наигрываю на гитаре! Он все слышит!

Но теперь уже Купер почувствовал себя неловко. Судя по его хмурой гримасе, он уже жалел, что вообще заикнулся об этом.

– Неважно, забудь, что я сказал, – буркнул он.

– Нет! Объясни.

Ну почему он не может просто взять и признаться, что слышал, как я играю на гитаре?

Впрочем, я знала почему, и от этого знания мне хотелось умереть. Все дело в том, что они ему не понравились. Мои песни. Он их слышал, и считает, что они никуда не годятся.

– Скажи, что ты имеешь в виду.

– Неважно, – сказал Купер. – Ты права, у тебя недостаточно песен для концерта. Считай, что я ничего не говорил, ладно?

Лифт остановился на первом этаже. Купер открыл и галантно придержал для меня перегородку, но вид у него при этом был не столько любезный, сколько убийственный.

Ну вот, теперь он на меня разозлился.

Мы стояли в вестибюле, и поскольку было еще рано – по меркам восемнадцатилетних, кроме нас, никого не было, за исключением Пита и дежурной на ресепшен. Первый с головой погрузился в чтение «Дейли ньюс», а последняя слушала Мэрилина Мэнсона и ничего вокруг себя не замечала.

Мне надо было спросить Купера напрямик. Просто взять и спросить. Он не скажет, что мои песни – барахло. Он же не Джордан и не их отец. Но в том-то и дело, что я могла бы пережить критику со стороны Джордана или его отца, но со стороны Купера…

Нет. Потому что, если песни ему не нравятся…

«О господи, наберись храбрости, сделай это! ПРОСТО СПРОСИ ЕГО НАПРЯМИК».

– Хизер. – Купер взьерошил пятерней свои темные волосы. – Послушай, я тут подумал…

Но узнать, о чем подумал Купер, мне так и не удалось: из-за угла появилась Рейчел.

– А, вот вы где! – сказала она, заметив нас. – Гевин сидит у меня в приемной. Я собираюсь с ним поговорить. Большое спасибо, что заставили его спуститься. Между прочим, Хизер, не могла бы ты найти какого-нибудь студента, чтобы он расклеил эти листовки?

Рейчел протянула мне стопку бумажных листовок. Объявления о музыкальном конкурсе – студенческое правительство решило устроить его сегодня после обеда в кафетерии Фишер-холла.

Кажется, Рейчел почувствовала потребность обьясниться:

– Сначала я не хотела разрешать эти соревнования, – сказала она. – Заниматься такими глупостями, когда произошло два трагических случая со смертельным исходом… но Стэн считает, что детей полезно чем-то отвлечь от мрачных мыслей. И я не могла с ним не согласиться.

«Стэн». Вот это да! Похоже, Рейчел и босс становятся закадычными друзьями.

– По-моему, это хорошая идея, – сказала я,

– Я как раз собиралась зайти в кафетерий за добавкой. – Рейчел подняла чашку с эмблемой Американской ассоциации в поддержку консультирования и развития. – Не присоединитесь?

Она обратилась к нам обоим, но смотрела только на Купера.

О господи! Рейчел предложила Куперу выпить с ней кофе! Моему Куперу! Она, конечно, не знает, что Купер мой, да он и не мой. А судя по тому, как развиваются события, вообще может никогда не стать моим, но…

«Откажись!» Я попыталась послать свои мысли волнами в мозг Купера, как в фильме «Звездный путь». «Откажись. Откажись. Откажись…»

– Спасибо, я не могу, – ответил Купер. – Меня ждет работа.

Получилось! Рейчел улыбнулась:

– Что ж, может быть, в другой раз.

– Конечно, – кивнул Купер.

И Рейчел удалилась, клацая каблучками.

Когда она ушла, я сказала, ничем не выдав, что лишь несколько секунд назад применила к нему метод управления сознанием:

– Ладно, мне надо работать дальше.

Я надеялась, что Купер не продолжит тему, которую мы начали в лифте. Потому что боялась не выдержать. После сообщения о помолвке Джордана это было уже слишком. Есть же предел тому, что девушка может вынести на протяжении одного дня, правда?

Наверное, Купер это почувствовал. Или догадался потому, как я упорно избегала встречаться с ним взглядом. Как бы то ни было, он сказал только:

– Ладно, увидимся позже. И вот еще что, Хизер…

Мое сердце подпрыгнуло. Ну пожалуйста, не надо! Мне же почти удалось избежать…

– Кольцо, – сказал Купер.

Стоп. Что?

– Какое кольцо?

– У Тани на пальце.

Ах, вот оно что, Танино обручальное кольцо! То самое, которое выглядит точь-в-точь как кольцо, которое я швырнула в лицо его брату!

– И что?

– Это не твое кольцо, – сказал Купер. И он ушел.

14

Думаешь, она такая изысканная?

Да ей же просто надо лечиться!

Ну, где ты таких разыскиваешь?

Разве я – не синяя птица?

Почему же выбираешь другую?

Что в ней такого прекрасного?

Нет, понять тебя не могу я!

Променял ты меня, солнце ясное!

«Что в ней такого?». Исполняет Хизер Уэллс. Слова и музыка О'Брайен/Хенке. Из альбома «Что в ней такого?». «Картрайт рекордс»

Наверное, это даже нормально, что наше студенческое правительство решило устроить в Фишер-холле музыкальный конкурс. Ведь, по правде говоря, в Нью-Йорк-колледже собрались в основном любители повыступать, вроде меня.

Может, именно поэтому они попросили меня стать одной из судей – и я с радостью согласилась принять эту почетную обязанность. Но вовсе не потому, что мне, как предположил Купер, хотелось снова испытать возбуждение от выступления на сцене. Просто я рассудила, если мне и удастся каким-то образом найти таинственного Марка/Тодда (если он вообще существует), то, вероятнее всего, я найду его на одном из общественных мероприятий в Фишер-холле, поскольку парень, судя по всему, живет в этом здании.

И, возможно, здесь же и работает, как предположил (подозреваю, что в шутку) детектив Канаван.

Не поверилось, что кто-то из тех, с кем я работаю, может быть убийцей. Но почему он тогда имеет доступ к ключам? Да и подозрительно, что личные дела обеих погибших девушек хранились в кабинете директора. Хотя, конечно, это не обязательно связано с их смертями. Но как наверняка заметила бы Сара, у обеих девушек были проблемы. И записи об этих проблемах содержались в их личных делах.

Ключи от кабинета, в котором сидим мы с Рейчел, есть у всех пятнадцати старших по этажам, а еще у работников технической службы. И если какой-то парень и, правда, выискивал личные дела неопытных девушек, которых можно легко соблазнить, то я должна его знать. Теоретически.

Но вот только кто? Кто из тех, кого я знаю, способен натворить такое? Один из старших по этажам? Из пятнадцати человек семь – парни, но ни одного из них я бы не отнесла к потенциальным убийцам-психопатам. Следуя традициям Фишер-холла, их выбрали из числа «правильных» ребят, такие искренне верят студентам, когда те утверждают, что курили сигареты, а не марихуану. Просто потому, что сами не способны уловить разницу.

Кроме всего прочего, старших по этажам знают все обитатели резиденции. Если Марк или Тодд были старшими по этажам, то Лакейша знала бы их в лицо.

Технический персонал вообще можно не брать в расчет. Им всем за пятьдесят, они испанцы, и из них только Хулио говорит по-английски достаточно сносно, чтобы его мог понять американец. К тому же они все работают в Фишер-холле много лет, с какой стати именно теперь им вдруг начать убивать студенток?

Еще, правда, остаются женщины из числа персонала. Если учесть разную сексуальную ориентацию, то, наверное, кого-то из них мне надо было бы включить в список подозреваемых. Вот только ни одна из них не могла оставить в комнате Роберты презерватив.

Но, похоже, только мне кажется странным то, что эти две девушки – на каждую из которых в кабинете Рейчел заведено дело, и каждая из которых завела бойфренда в последнюю неделю своей жизни – вдруг ни с того ни с сего решили заняться лифт-серфингом и в результате сорвались и разбились. Причем в то же самое время, когда куда-то исчезал ключ от лифта.

Вот почему в семь часов вечера того же дня я ускользнула из особняка Купера. Кстати, Купер после инцидента в лифте этим утром не дал о себе знать ни единым звуком, но меня это вполне устраивало: я понятия не имела, что ему скажу при встрече.

Выйдя из дома, я тут же наткнулась на Джордана Картрайта, который как раз подходил к парадному входу.

– Хизер! – воскликнул он.

На нем была рубашка, раздувающаяся во все стороны – примерно такая, какие высмеивают в Seinfield[7] – и узкие кожаные брюки.

Да, хотя мне не хочется это говорить. Кожаные брюки.

Хуже того, в этих брюках он смотрелся просто классно.

– А я как раз пришел поинтересоваться, как ты, – сказал Джордан.

Его голос прямо-таки сочился заботой о моем психическом здоровье.

– Я в порядке, – сказала я, закрывая дверь и запирая замки.

Не спрашивайте меня, почему у нас так много замков, когда есть еще охранная сигнализация, собака и общественная программа по наблюдению за районом. Неважно.

– Желаю приятного вечера, – сказал нам какой-то торговец наркотиками.

– Спасибо, – ответила я торговцу наркотиками, а Джордану сказала: – Извини, но у меня нет времени с тобой болтать. Мне нужно сходить в одно место.

Джордан стал спускаться по лестнице вслед за мной.

– Дело в том, – сказал он, – что я не знаю, какие именно новости до тебя дошли. Насчет меня и Тани. Я хотел тебе еще в прошлый раз сказать, но ты была так против меня настроена… Хизер, я не хотел, чтобы ты узнала об этом вот так… – Я рванула к тротуару, но он не отставал. – Клянусь, я хотел, чтобы ты узнала обо всем лично от меня.

– Не стоит беспокоиться на этот счет, – сказала я твердо. – Правда.

Ну почему он не уходит?

– Эй! – Другой торговец наркотиками загородил нам дорогу к тротуару. – Ты часом не тот парень?

– Нет, – ответил ему Джордан, а мне сказал: – Хизер, притормози, нам нужно поговорить.

– Нам не о чем говорить, – сказала я самым что ни на есть жизнерадостным тоном. – У меня все в порядке, все хорошо.

– Нет, не хорошо! – закричал Джордан. – Не могу видеть, как ты страдаешь! Меня просто на куски разрывает…

– Эй, привет, – сказала я торговцу наркотиками, который пошел за нами по пятам. – Это Джордан Картрайт из «Гладкой дорожки».

– Чувак из «Гладкой дорожки»! – завопил наркодилер, показывая на Джордана. – Так я и знал. Эй, смотрите! – крикнул он своим дружкам. – Это чувак из «Гладкой дорожки»!

– Хизер! – Джордана моментально поглотила толпа жаждущих получить автограф. – Хизер!

Я шла, не останавливаясь. А что мне было еще делать? Ведь он помолвлен. ПОМОЛВЛЕН. И не со мной. О чем нам еще говорить?

Кажется, Рейчел удивилась, увидев, что я вхожу в двери Фишер-холла вечером. Когда я вошла, она стояла в вестибюле и смотрела на меня большими глазами.

– Хизер, что ты здесь делаешь?

– Меня же попросили судить соревнования.

По какой-то неведомой причине она, кажется, испытала облегчение. По какой именно, я поняла секундой позже:

– Как хорошо! На конкурсе будет еще один судья! Это просто здорово! Я так надеялась, что нам с Сарой не придется судить вдвоем. А вдруг наши мнения не совпадут?

– Хизер! – в вестибюль влетел Джордан.

Его тут же узнали, раздались ахи и вздохи, послышался шепот: «Неужели это… Нет, не может быть! Да нет же, это он! Посмотрите на него!»

– Хизер! – Джордан быстро подошел к нам с Рейчел. Он запыхался, и его золотая цепь поднималась и опускалась под просторной рубашкой в такт учащенному дыханию. – Прошу тебя, нам нужно поговорить.

Я повернулась к Рейчел. Она таращилась на Джордана.

– Вот тебе еще один судья, – сказала я.

Вот так и вышло, что мы с Джорданом оказались рядом на первом ряду из примерно трехсот стульев, поставленных рядами в кафетерии. Мы сидели лицом к салатному бару, на коленях у нас лежали судейские блокноты. Можете себе представить, как трудно было Джордану вести в этой ситуации разговор о наших отношениях.

Но меня это как раз вполне устраивало. Если честно, я пришла только за тем, чтобы отловить загадочного Марка/ Тодда, и моя роль судьи не очень подходила для этой цели. Но если, благодаря моему судейству, я могу не слушать, как Джордан отчаянно пытается оправдать свое поведение, то я согласна. Хотя не понимаю, почему для Джордана вообще имеет хоть какое-то значение, что я о нем думаю. Он же ясно дал понять, что больше не хочет быть со мной. Не представляю. Может, Сара сумеет это объяснить.

Ребята, увидев Джордана, растерялись. Они не знали, что среди судей будет знаменитость (я не в счет, всего несколько человек узнали меня, когда вселялись в общежитие, и им на это плевать. Сегодня вечером весь переполох был из-за Джордана, хотя, боюсь, некоторые над ним посмеивались – из-за его рубашки, из-за «Гладкой дорожки» и всего такого). Казалось, присутствие Джордана придало всему конкурсу атмосферу легитимности, которой недоставало.

А конкурсанты, кажется, занервничали еще больше.

Над салатным баром нет специального освещения и динамиков, вокруг бродили студенты, болтая между собой и налегая на бесплатные чипсы и газировку. Я высматривала парочки, пытаясь выделить парней и девушек, которые были поглощены разговором друг с другом. Если Марк или Тодд снова собирается напасть, то на сегодняшнем мероприятии у него будет большой выбор первокурсниц.

Но я видела только группки ребят и девушек, белых, черных, американцев, азиатов, каких угодно, почти все – в мешковатых джинсах и футболках. Они радостно визжали и кидались друг в друга чипсами.

М-м-м… чипсы…

Сара, сидя рядом с Джорданом, не могла оторвать от него глаз. Она все задавала ему мудреные вопросы о музыкальном бизнесе, примерно такие же, какие задавала мне, когда мы с ней только познакомились. Например, не появилось ли у него ощущение, что он «продался», после того, как снялся в рекламе пепси. И не считает ли он, что выступление во время соревнований на суперкубок было унизительным для него, как для истинного музыканта. И как вообще насчет призвания музыканта? Не беспокоит ли его, что он умеет петь, но не умеет играть ни на одном музыкальном инструменте. И не означает ли это, что он вообще не музыкант, а просто рот, через который «Картрайт рекордс» озвучивает послание корпоративной жадности?

К тому времени, когда свет, наконец, погас и Грег, президент общежития, встал, чтобы произнести приветственное слово, мне было даже немножко жалко Джордана.

Потом началось первое отделение. Трио девушек изображали последнюю песню Кристины, то есть открывали рот и старательно повторяли танцевальные движения. Теперь я могла спокойно разглядывать зрителей, не привлекая к себе внимания.

Студентов собралось очень много, почти все места были заняты, а кафе рассчитано на четыреста человек. Мало того, еще и вдоль стен стояли студенты, они свистели, улюлюкали, хлопали и вообще вели себя как восемнадцатилетние ребята, впервые вырвавшиеся из дома. Джордан рядом со мной очень внимательно смотрел на подражательниц Кристине, крепко сжимая в руках блокнот. Для человека, которого чуть ли не силой втянули в эту затею, он относился к своим судейским обязанностям слишком серьезно. Или только притворялся заинтересованным, чтобы Сара не доставала его вопросами.

Первый номер закончился, и на сцену выскочили четверо парней. Эта четверка подражала «N'Sync», стены кафетерия задрожали от басовых аккордов, и мне стало жалко соседей Фишер-холла, в число которых входила и епископальная церковь.

Ребята старались вовсю, и я просто давилась от смеха.

А Джордан не смеялся вообще. Он внимательно смотрел на мальчишек и пытался старательно оценить, насколько они оригинальны и хорошо ли знают слова песни.

Серьезно!

Я поставила этим мальчишкам пять баллов из десяти, потому что у них не было костюмов. Тут я заметила, что в кафе вошел какой-то высокий мужчина. Он шел, глубоко засунув руки в карманы брюк цвета хаки.

Сначала мне показалось, что это президент Эллингтон, но президент никогда не носит хаки. Как я уже говорила, он предпочитает белые «Dockers». А этот мужчина был слишком хорошо одет для президента колледжа. Когда он вошел в полосу света, падавшего от автомата с колой, я разглядела, что это Кристофер Эллингтон, сын президента. Теперь понятно, почему я сначала ошиблась.

В том, что Кристофер заглянул к нам, не было ничего странного. Его родители живут в этом же здании, вероятно, он спустился посмотреть, из-за чего весь этот шум.

Но когда Кристофер подошел к компании студентов, подпиравших дальнюю стену, и стал непринужденно болтать с ними, я задала себе вопрос: а что он вообще здесь делает? Он учится на юридическом факультете университета, а не в колледже.

Пит мне рассказал, что в Индиане, где президент работал до этого, Кристофер получил недостаточно баллов за выпускной тест. Но, по-видимому, его отец потянул за нужные ниточки и все-таки сумел устроить его в университет.

Хотя, с другой стороны, имея мать-алкоголичку и отца, который не стесняется появляться на публике в майке, бедняжка вряд ли унаследовал много талантов, так что помощь ему не помешает.

Подражание «N'Synk» закончилось, и на сцену вышел парень, который стал изображать Элвиса Пресли. Пока он исполнял «Вива Лас-Вегас», я, за неимением более интересного занятия, наблюдала за Кристофером Эллингтоном. Он пробрался через толпу и сел на стул позади большой компании девушек. Все они были первокурсницами, судя по их неловкому хихиканью. Они еще не влились по-настоящему в ряды студентов Нью-Йорк-колледжа, это доказывали их лица без пирсинга, некрашеные волосы и одежда от «Gap». Одна из девушек, которая казалась чуть более искушенной, повернулась и заговорила с Кристофером, тот подался вперед, чтобы лучше ее слышать. Девушка рядом с ней решительно отказалась участвовать в разговоре и смотрела прямо перед собой. Но я видела, что она отчаянно подслушивает.

Элвис под вежливые аплодисменты закончил свое выступление, и на сцену вышла Марни Вилла Дельгадо – да-да, соседка Элизабет Келлог. Ее приняли на ура.

Марни в длинном белом парике и низко сидящих джинсах вежливо поклонилась, а потом запела песню, которая показалась мне смутно знакомой. Сначала я не сообразила, что это за песня, я только чувствовала, что она мне не очень нравится.

А потом меня осенило. «Сахарная лихорадка»! Марни старательно исполняла песню, которая сделала мне имя. Десять лет назад.

Джордан рядом со мной заржал. Несколько студентов, знающих о моем прошлом, засмеялись вместе с ним. Сама Марни лукаво покосилась в мою сторону, выводя губами строчку: «Ничего не говори о диетах, я совсем не нуждаюсь в советах».

Я улыбнулась, стараясь не показывать, как мне неловко. Чтобы избавиться от этого чувства, я снова стала наблюдать за Кристофером. Он все еще болтал с девушками с переднего ряда. Ему в конце концов удалось привлечь внимание второй, более робкой девушки. Она не была хорошенькой, но лицо у нее было интереснее, чем у более раскованной подруги. Она повернулась на стуле и робко улыбнулась Кристоферу, прижимая к груди колени и отбрасывая от лица рыжеватые кудряшки.

На сцене Марни трясла париком и бедрами в манере, которая публику забавляла, и которая – очень на это надеюсь – не была точной копией моих движений.

Именно в этот момент меня вдруг как током ударило: я поняла, что Кристофер Эллингтон мог быть Марком. Или Тоддом.

15

Ты как торнадо по душе моей пронесся,

Ты как торнадо все разрушил на пути

Ты как торнадо жизнь сметаешь вовсе

Ты как торнадо, от тебя мне не уйти.

«Торнадо». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Засада на твое сердце». «Картрайт рекордс»

Наверное, можно сказать, что у меня похолодела кровь.

Ну ладно, не то, чтобы по-настоящему похолодела, но у меня было такое ощущение, словно кто-то вылил мне на спину ледяную диет-колу.

У меня вдруг так сильно вспотели руки, что судейский блокнот едва не выскользнул из пальцев. Сердце забилось тяжело и неровно – прямо как в тот раз, когда я спела перед отцом Джордана песни собственного сочинения и он меня высмеял.

Кристофер Эллингтон? Кристофер Эллингтон?! Не может быть!

Вот только…

Кристофер Эллингтон имеет свободный доступ в Фишер-холл, ему не нужно отмечаться, когда он приходит и уходит, и как сын президента он вполне может приказать кому-нибудь впустить его в кабинет директора в любое время. Я это знаю, потому что старшие по этажам жаловались, что по утрам в понедельник в ксероксе вечно нет бумаги, и Рейчел сказала, что Кристофер Эллингтон в воскресенье вечером вечно просит открыть ему кабинет, чтобы снять копии с конспектов его одногруппников.

Он вполне мог в свободное время порыться в делах, хранящихся в кабинете Рейчел, и подыскать себе потенциальных жертв из тех, кто вероятнее всего поддастся его уговорам, неопытных девушек, которых легко соблазнить.

Потом он мог подстроить «случайную» встречу с такой девушкой, завести невинный разговор, назваться чужим именем, – словом сделать все, что нужно, чтобы без особого труда уложить ее в постель. Выходит, в его распоряжении небольшой собственный гарем из первокурсниц.

Боже, в этом есть что-то чудовищное, дьявольское. И совершенно неправдоподобное. Купер поднимет мою идею на смех.

Но Купера здесь нет. А Кристофер Эллингтон и правда не лишен обаяния. Высокий, больше шести футов, светловолосый, волосы у него чуть длинноваты, и он зачесывает их назад. Есть в нем какая-то мальчишеская привлекательность… скажем так, он привлекателен как парень из мужской рок-группы. Любая первокурсница будет польщена его вниманием, настолько польщена, что, пожалуй, согласится заняться с ним сексом после сравнительно недолгого знакомства. А что, он хорош собой, он старше, опытнее… Да на него западет любая восемнадцатилетняя девица! Да даже двадцатипятилетняя. Он просто великолепен.

Но с какой стати ему их убивать? Одно дело спать с девушками, и совсем другое – убивать их после. Разве это не подрывает саму цель? Если девушка мертва, с ней больше не переспишь.

Но что еще важнее – как он их убивал? Я, конечно, знаю, как они погибли, но как он ухитрялся столкнуть в шахту лифта взрослую девушку, ведь она бы наверняка сопротивлялась? Может, он одурманивал их наркотиками? Но тогда следы наркотиков были бы обнаружены при вскрытии.

У меня горело лицо, я стала обмахиваться блокнотом и снова переключила внимание на Марни. Она как раз приближалась к финалу, который включал такое вращение бедрами, какого я не видела со времен последнего выступления Шакиры на вручении наград «Эм-Ти-Ви». Нет, она определенно не подражала мне. Из меня танцовщица всегда была паршивая, я приводила в отчаяние всех хореографов, которых ко мне приставляли. Проблема в том, что мой мозг не в ладу с телом – на это мне любил указывать каждый хореограф, после чего просто махал на меня рукой.

Марни исполнила руками и спиной хитрое движение в стиле Карл и Паттерсон, от которого все в зале вскочили на ноги и принялись хлопать. Я тоже встала, а потом пошла к ней. Лакейша могла уйти, но Марни-то еще здесь и вполне может сказать, встречалась ли ее соседка по комнате с Кристофером Эллингтоном. Но не успела я сделать и пары шагов, как меня схватил за руку Джордан.

– Ты куда? – встревожился он. – Хизер, надеюсь, ты не пытаешься улизнуть от разговора?

От Джордана пахло «Драккар Нуар», и это меня отвлекало. Раньше, когда он был со мной, он пользовался мужскими духами «Каролина Эррера», так что «Драккар Нуар» – это явно ради Тани.

– Я скоро вернусь. – Я дружески похлопала его по руке повыше локтя. По очень мускулистой руке. Джордан накачивает мышцы перед очередным турне, и это заметно. – Обещаю.

– Хизер… – начал было Джордан, но я не дала ему закончить.

– Обещаю, что мы с тобой обстоятельно поговорим. Мне только нужно закончить одно дело.

Джордана мой ответ, по-видимому, устроил.

– Ну, хорошо.

Марни пошла в ту часть зала, где остальные выступавшие ждали решения судей. Пока следующая группа готовилась к выступлению, я поспешила к Марни.

Она сняла парик и вытирала с лица пот. Увидев меня, улыбнулась.

– Хорошее выступление, Марни, – сказала я.

– Ой, спасибо! – Она жеманно потупилась. – Я боялась, что вы разозлитесь. Я все-таки вспомнила, где вас видела!

– Да. Послушай, Марни, мне нужно тебя кое о чем спросить. Тот парень, с которым Элизабет встречалась прямо перед смертью… его не могли звать Крисом?

Марни была явно разочарована, поняв, что я нашла ее только для того, чтобы поговорить о покойной соседке по комнате.

– Не знаю. Его звали как-то в этом роде, может, Крис, может, Марк.

– Спасибо.

Марни повернулась к друзьям и стала пренебрежительно высказываться о трио, подражавшем Кристине, но я прервала ее, потянув за рукав.

– Марни…

Она оглянулась.

– Что?

– Видишь в пятом ряду, примерно в десяти местах отсюда, девушку, которая разговаривает с блондином?

– Этот блондин клевый, как его зовут?

– Так ты его не знаешь?

– Пока нет, – ответила Марни, ясно давая понять, что намерена исправить положение.

Я старалась не показать разочарования. Может, если удастся раздобыть фотографию Кристофера Эллингтона, я как-нибудь подкараулю Лакейшу возле класса и попрошу опознать…

Потом мне пришло в голову кое-что другое:

– А эту девушку ты не знаешь?

Она надула губы.

– Вроде, знаю. Она живет на двенадцатом этаже, кажется, ее зовут Эмбер.

Эмбер. Отлично, теперь я знаю ее имя и на каком этаже она живет.

Я вернулась на свое место как раз вовремя – двое парней начинали выступать под песню «Этот парень похож на леди». Джордан наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Что все это значит?

Я только улыбнулась и пожала плечами. Пытаться перекричать звук из динамиков бессмысленно, к тому же, я видела, что за мной внимательно наблюдает Сара. Вряд ли ей понравится, что я общаюсь с участниками конкурса, ведь от этого мое судейство может стать не таким беспристрастным. Поэтому мне пришлось бездействовать, пока Кристофер Эллингтон любезничал со своей будущей жертвой. Насколько я могу судить – а я поглядывала в ее сторону только мельком, чтобы не казалось, будто я на нее таращусь, – Эмбер прямо-таки ожила в лучах внимания Кристофера. Она кокетливо теребила пряди рыжевато-каштановых волос, непрестанно улыбалась и вообще вела себя так, будто на нее никогда в жизни не обращал внимания красивый парень. Я наблюдала, от волнения покусывая нижнюю губу, и задавалась вопросом, не обнаружат ли Эмбер завтра утром на дне шахты?

Вот только мне как-то не верилось, что Кристофер мог быть убийцей, это не вязалось с его образом. Совращение девственниц – это, может, и по его части, но убийства?..

Хотя, с другой стороны, муж Евы Перон был известным развратником, и это не мешало ему быть убийцей – я где-то читала, что он погубил в Аргентине уйму народа, вот почему Мадонна в той песне пела «Не плачь по мне, Аргентина».

Наконец конкурс закончился. На сцену вышел Грег, президент общежития, и объявил, что судьям нужно подготовиться к выставлению оценок. Все остальные встали и устремились к тарелкам с «доритос». Рейчел развернула свой стул так, чтобы оказаться лицом ко мне, Джордану и Саре.

– Ну, – обратилась она ко мне с улыбкой, – что ты об этом думаешь?

Мне хотелось ответить, что у нас проблема, очень серьезная, и совсем не с конкурсом. Но я сказала:

– Мне понравилась Марни.

– Еще бы! – вмешался Джордан. – Но те ребята, которые показывали «N'Sync», гораздо лучше. У них очень интересная хореография, я поставил им десятки.

Высказалась Сара:

– Их ироничный подход действительно очень интересный.

– Гм… а мне понравилась Марни, – настаивала я.

– К тому же девочке пришлось так много пережить, – поддержала меня Рейчел. – Мне кажется, мы должны ее подбодрить.

Только чтобы закончить это дело быстрее и получить, наконец, возможность поговорить с Крисом, я сказала:

– Да, конечно. Поэтому давайте присудим первое место Марни, второе – «N'Sync», а третье – трио, которое показывало Кристину.

Кажется, Джордана немного задело, что его мнение проигнорировали, но спорить он не стал.

Рейчел пошла сообщить наше решение Грегу, я повернулась, чтобы еще немного последить за Кристофером… и как раз вовремя: он уходил, одной рукой небрежно обнимая Эмбер за плечи.

Я вскочила с места и, не сказав никому ни слова, бросилась за ними. Джордан меня окликал, но у меня совершенно не было времени что-то объяснять. Кристофер и Эмбер прошли уже половину холла. Я должна была действовать быстро, иначе Эмбер рисковала остаться мокрым местом на полу лифтовой шахты.

Но тут, к моему изумлению, Эмбер и Кристофер вместо того, чтобы направиться к лифтам, свернули к выходу и вышли на улицу. Я бросилась за ними, промчавшись мимо студентов, тусовавшихся в вестибюле. Поздний вечер – это то время, когда жизнь в холле оживает. У стойки ресепшен какие-то ребята – я их не видела прежде – болтали с дежурным студентом. Охранник – не Пит, Пит работает днем – ругался с компанией ребят, которые утверждали, что знают кого-то на пятом этаже, но не могли вспомнить имя этого студента, и недоумевали, почему охранник не может «быть другом» и пустить их в здание.

Я промчалась мимо, распахнула дверь и оказалась на улице. Был теплый осенний вечер. По вечерам парк Вашингтон-сквер кишит полицейскими. Полицейскими, туристами, торговцами наркотиками и шахматистами, которые собираются в кружки вокруг досок, где проходит игра при свете уличных фонарей. Школьники из Уэстчестера в родительских «вольво» гоняют по улицам, включая музыку на всю громкость, иногда у них даже конфискуют машины за нарушение общественного порядка. Картина дикая, и именно поэтому студенты так часто просят поселить их в комнате с видом на парк – если нет ничего интересного по телевизору, всегда можно понаблюдать за парком.

Этим и занимались Эмбер и Кристофер. Они стояли, прислонившись к дереву в кадке, курили и смотрели, как по улице курсирует патрульная машина. Кристофер стоял, скрестив руки на груди, и пускал клубы дыма, как Джонни Депп, а Эмбер была похожа на маленькую пташку, и по тому, как она держала сигарету, было видно, что она не очень-то привыкла изображать курящую.

Нельзя терять ни минуты. Я подошла к парочке, стараясь держаться непринужденно. Думаю, Купер повел бы себя в этой ситуации именно так. И дружелюбно обратилась к Кристоферу:

– Привет, не угостишь сигаретой?

– Конечно.

Он достал из кармана рубашки пачку «Кэмел лайтс» и протянул мне сигарету.

Я зажала сигарету губами и наклонилась, чтобы Кристофер мог любезно подать мне зажигалку, которую держал наготове.

Я никогда не была курильщицей. Во-первых, курение сажает голосовые связки, а во-вторых, я никак не могла взять в толк, чем сигарета лучше хорошего орехового печенья? Если давать поблажку, лучше уж позволить себе ореховое печенье.

Но сейчас я делала вид, будто затягиваюсь, и раздумывала, что же мне делать дальше. Что бы сделала на моем месте Нэнси Дрю?[8] Или Джессика Флетчер?[9] Или эта, как там ее звали… из фильма «Переходя Иордан»? Да, детектив из меня никудышный. Что будет, когда мы с Купером сойдемся? Ну, после того, как я получу диплом. Как мы с ним сможем уподобиться Нику и Норе Чарльз?[10] Нора выполняла свою часть детективной работы, но я-то не смогу. Эта мысль не давала мне покоя, хотя я гнала ее прочь.

На противоположной стороне улицы полицейские арестовывали пьяного, который развлечения ради продемонстрировал свои гениталии шахматистам, собравшимся вокруг доски. Не понимаю, почему у некоторых мужчин вообще возникает такое желание? Причем, как правило, у тех, у кого это место как раз совсем не впечатляет.

Я поделилась этой мыслью с Эмбер и Кристофером – просто чтобы поддержать разговор.

– Да, – сказал Кристофер, – надо издать закон, по которому спускать штаны можно только тем пьяным, у которых член не короче шести дюймов.

Оказывается, у Кристофера Эллингтона есть чувство юмора. Интересно, а как обстояли дела с чувством юмора у Теда Банди?[11] В фильме, где он играет с Марком Хармоном, он был юмористом.

Полицейские надевали на пьяного наручники, а он осыпал их ругательствами. Некоторые шахматисты стали на него кричать. Знаете, в жизни шахматисты совсем не такие благовоспитанные, какими их представляют средства массовой информации.

– Ну и ну, – сказала Эмбер, когда до наших ушей долетело особенно цветистое выражение. – В моем родном городе с полицейскими так не разговаривают.

– А откуда ты родом? – небрежно поинтересовалась я, стряхивая пепел на тротуар. Во всяком случае, я надеялась, что это прозвучало небрежно.

– Буаз, штат Айдахо, – сказала Эмбер, как будто на свете есть еще один Буаз.

– Буаз, – повторила я. – Никогда там не бывала.

Это вранье, я выступала в Общественном центре Буаза перед пятью тысячью визжащих подростков во время своего турне.

– А ты? – обратилась я к Кристоферу.

– Я тоже там не бывал. Послушай, мы с тобой не встречались раньше?

– Мы? – Я притворилась удивленной. – Сомневаюсь.

– А мне кажется, встречались, – сказал Кристофер. – Ты часом не учишься на юридическом?

– Нет.

Я снова стряхнула пепел. Конечно, от курения бывает рак легких. Но сигареты очень помогают, когда надо вести себя естественно. Например, при разговоре с возможным убийцей.

– Точно? – Он выпустил дым из ноздрей, и я подумала, что так нечестно: он знает разные трюки курильщиков. – Все-таки я уверен, что где-то тебя видел.

– Наверное, прямо здесь и видел. Я-то тебя видела много раз. Ты ведь Кристофер Эллингтон, сын президента, правда?

По реакции Кристофера можно было подумать, что я дала ему по физиономии полным пакетом мармелада «Мишки Гамми», так он удивился. Мне даже показалось, что он сейчас проглотит сигарету. Но он довольно быстро пришел в себя.

– Ага. – Глаза, а они у него серые, смотрели по-прежнему дружелюбно. – А ты откуда знаешь?

– Мне кто-то тебя показал, не помню. Ты живешь здесь же, с родителями?

Этот вопрос его явно задел.

– Ну, нет! У меня есть своя квартира, но поскольку я учусь на юридическом…

– Так ты не из колледжа? – спросила Эмбер. Соображала она не слишком быстро, это ясно. – Ты студент университета?

– Да.

Теперь Кристофер выглядел далеко не так уверенно. Бедняжка, он не знает, что у меня в запасе есть и другое оружие.

– Я не знала, что ты сын президента Эллингтона, – сказала Эмбер тоненьким голоском Минни Маус,[12] как будто жаловалась на что-то.

– Я стараюсь это не афишировать, – пробурчал Кристофер.

– И по-моему, ты сказал, что тебя зовут Дейв.

– Неужели? – Кристофер докурил сигарету, бросил окурок на тротуар и затоптал. – Наверное, ты просто не расслышала. Конечно, я сказал, что меня зовут Кристофер.

На другой стороне улицы полицейские затолкали бесштанного пьяного в патрульную машину. Теперь они стояли кучкой, составляли протокол и пили кофе, который кто-то принес из кафешки за углом. Пьяный барабанил в окно машины, тоже требуя кофе. На него никто не обращал внимания.

Все это никуда не годится. Я самый никудышный детектив на свете. Наверное, надо прослушать какой-нибудь курс по криминалистике. Конечно, когда закончится мой испытательный срок, и я смогу бесплатно посещать занятия.

– Грустно все это, правда? – Мне самой показалось, что мой голос звучит слишком уж бойко – примерно как голосок Девушки Отрицательного Размера, которую я встретила в магазине джинсов. – Сколько же в нашем городе разных неудачников! Вроде этого пьяного без штанов. Ну и разных дурочек из нашего общежития. Я имею в виду тех, которые погибли из-за… забыла, как это называется… лифт-серфинга, так, кажется. Даже не верится, что кто-то может заниматься такими глупостями.

Я посмотрела на Криса. Как он воспримет прямое упоминание о его жертвах? Не похоже, чтобы его это обеспокоило. Если только не считать признаком волнения то, что он достал еще одну сигарету и закурил. Наверное, в каком-то смысле это и было признаком волнения, но не тем, какого ожидала я.

– Ох, – выдохнула Амбер, отважно пытаясь участвовать в разговоре. – Я про них знаю, это так грустно. С последней девушкой я была знакома. Мы с ней однажды застряли в лифте. Это продлилось всего минуту или около того, но она ужасно паниковала, потому что боялась высоты. Странно, разве человек, который боится высоты, станет заниматься таким опасным делом?

– Ты говоришь про Роберту Пейс?

Я быстро покосилась на Криса, проверяя, как он отреагирует на это имя. Но он сосредоточенно смотрел на часы – «Ролекс». Это был настоящий «Ролекс», а не подделка, которую можно купить на улице за сорок баксов.

– Да, так ее звали. Боже, какая жалость, она была такая милая!

– Да. – Я кивнула с серьезным видом. – Но самое странное даже не то, что она боялась высоты, а то, что за день до смерти она познакомилась с парнем…

Закончить предложение мне не удалось, потому что в этот самый момент кто-то крепко, будто клещами, схватил меня за руку повыше локтя и резко дернул назад.

16

В десять проснуться, пойти на пляж,

Потом в магазин и в кино.

Такой режим вызывает кураж

Быстрей, чем любое вино.

Ночью на небе взойдет луна

И мы пойдем погулять.

Но лето не может длиться всегда,

А почему – не понять!

Ну почему, почему, почему

Лето не может быть вечным?

Ну, почему, почему, почему

Наша любовь быстротечна?

«Лето». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Лето». «Картрайт рекордс»

Я вытянула руку, чтобы удержаться на ногах, и наткнулась на твердый, как скала и явно хорошо натренированный в тренажерном зале живот.

Ох, есть ли во всем теле Джордана Картрайта хоть одна часть, которая не была бы твердой?

Включая его дубовую башку.

Джордан оттащил меня на несколько футов от Криса и Эмбер, вырвал у меня сигарету и потребовал ответа:

– Что ты делаешь? – Он затоптал сигарету. – Ты теперь куришь? Всего несколько месяцев прожила с этим дегенератом Купером, и закурила? Ты хоть представляешь, как эта дрянь действует на голосовые связки?

– Джордан!

Мне не верилось, что все это происходит на самом деле. Да еще на глазах у моего главного подозреваемого. Я понизила голос, чтобы не слышал Кристофер:

– Я не затягивалась и не живу с Купером, понятно? Мы с ним живем в одном доме, но на разных этажах. – Тут я вдруг разозлилась, и мне расхотелось говорить шепотом. Да кто он такой? – А тебе какое до этого дело? Ты не забыл, что помолвлен? И не со мной.

– Хизер, – сказал Джордан, – может, я и помолвлен с другой женщиной, но это не значит, что ты мне безразлична. В глубине души я за тебя переживаю. Папа говорил, что у тебя дела плохи, но я понятия не имел, что настолько. Хизер, ты и с таким парнем?.. Да ты посмотри на него. – Джордан покосился на Кристофера, на его брюки цвета хаки и содрогнулся. – Да у этого типа не больше понятия о моде, чем… чем у Купера!

– Джордан, все не так, как ты думаешь. – Я оглянулась, Крис и Эмбер стояли на том же месте, к счастью, довольно далеко, поэтому вряд ли слышали нас. Крис казался довольно спокойным, разговор со мной на него не очень подействовал, но я заметила, что он время от времени косится на нас с Джорданом. Боится, что все-таки попался? Или всего лишь соображает, где Джордан купил такую рубашку?

– Не смотри в ту сторону, – тихо сказала я Джордану. – Ты видел парня, с которым я разговаривала? Думаю, он может быть убийцей.

Джордан посмотрел на Криса.

– Кто? Тот парень?

– Я же сказала, не смотри на него!

Джордан отвел взгляд от Криса и уставился на меня:

– Бедная моя девочка, что Купер с тобой сделал?

Я попыталась вырваться из его медвежьих объятий или хотя бы отодвинуться, чтобы можно было говорить, не утыкаясь лицом в волосы на его груди.

– Купер тут вообще ни при чем! – Я заметила, что студентка, работающая на ресепшен, наблюдает за нами в окно с плохо скрытой ухмылкой. – В этом здании гибнут девушки, и я подумала…

– Так вот вы где!

Мы оба обернулись и увидели Рейчел.

– Вы пропустили церемонию награждения, – шутливо отчитала она нас. – Марни расплакалась от радости.

– Здорово, – сказала я без малейшего восторга. – Очень мило.

– Я пошла вас искать, – продолжала Рейчел, – потому что хотела пригласить к себе домой на бокал вина.

Мы с Джорданом переглянулись. Во взгляде Джордана промелькнуло отчаяние, а уж что он прочел в моем, не знаю. Может, растерянность. Рейчел только однажды приглашала меня к себе на бокал вина – после того, как в общежитие въехал первый первокурсник. Тогда я чувствовала себя неловко, и не только потому, что она моя начальница, а мне ужасно хотелось успешно выдержать испытательный срок, но и потому что… В общем, в квартире у Рейчел невероятно чисто. Я, конечно, не неряха, но…

Ладно, я действительно немного неряшлива. Признаюсь, в моих шкафах, под кроватью, да и вообще повсюду вещи валяются кое-как. А у Рейчел все аккуратненько разложено по местам. Рядом с туалетом не валяется брошенный номер «Ю Эс Уикли», на ручках дверей не висят бюстгальтеры, на тумбочке возле кровати не валяются бумажки от конфет. Квартира Рейчел в тот раз выглядела так, будто хозяйка ждала гостей. Или она поддерживает такой порядок постоянно?.. Не может быть, в обычной жизни такого не бывает.

Кроме того, я заметила, что компакт-диски, – несколько штук, аккуратно расставленные по алфавиту, – все были с песнями Фила Коллинза и Фэйт Хилл.

Вы представляете? ФИЛА КОЛЛИНЗА И ФЭЙТ ХИЛЛ!

Не хочу сказать, что это плохие артисты, они очень талантливые, песня «Круг жизни» мне очень нравилась первые пятьдесят раз, когда я ее слушала…

– Рейчел, – осторожно начала я, – вообще-то я немного устала.

– Я тоже, – быстро поддержал меня Джордан. – День какой-то очень длинный.

Рейчел явно была разочарована.

– О… что ж, может, в другой раз.

– Конечно, – сказала я, не глядя на Джордана.

Ясно же, что это он во всем виноват. Если бы не Джордан, Рейчел ни за что не пригласила бы меня в гости. Она притворилась, что не узнала его, но я подслушала, как ее просветил старший по этажу. Завтра она наверняка засыплет меня вопросами о том, насколько Джордан подходит для ее жизненных планов. Потому что этот парень стоит гораздо больше ста тысяч.

– Ладно, – сказала я, – до завтра.

– Спокойной ночи. – Рейчел улыбнулась и обратилась к Джордану: – Приятно было познакомиться, Джордан.

– Взаимно, – ответил Джордан почти искренне.

Я схватила Джордана под руку и потянула в сторону Уэверли-палас, пока разговор не принял еще более неловкий оборот и Джордан не поставил меня в еще более неловкое положение перед людьми, с которыми я работаю.

– О господи, – сказала я на ходу. – Как ты думаешь, что мне делать? Я имею в виду с Амбер. А вдруг она станет следующей жертвой? Никогда себе этого не прощу. Ведь я практически разоблачила Кристофера, когда Эмбер узнала, что он никакой не Дэйв. Как ты думаешь, я его разоблачила? Может, теперь она будет вести себя осторожнее? О, господи! Может, надо заявить в полицию? Хотя у меня нет против него никаких улик. Разве что… у Купера сохранился тот презерватив! Можно использовать его в качестве средства давления – сказать Крису что-нибудь типа: «Признавайся, или я отнесу это в полицию».

Джордан пришел в ужас.

– Презерватив??? Хизер, что ты…

– Я же тебе говорила! – С досады я топнула ногой. – Я пытаюсь поймать убийцу. По крайней мере, подозреваю, что он и есть убийца. Точно не знаю. Твой брат думает, что у меня разыгралось воображение, но послушай, Джордан, разве тебе это не кажется странным? За две недели погибли две девушки, ни одна из них, судя по всему, не занималась лифт-серфингом, и каждая незадолго до смерти впервые стала встречаться с парнем. По-твоему это не подозрительно?

Мы свернули за угол на Уэверли-палас, и к нам подошел какой-то торговец наркотиками. Наверное, он надеялся, что я наконец передумаю и откликнусь на его предложение купить марихуану. Джордану надо было бы его проигнорировать и ответить на мой вопрос, а он вдруг окрысился:

– Пошел прочь!

На самом деле этот торговец наркотиками не представлял никакой опасности, даже я была выше его ростом и фунтов на двадцать тяжелее. Неудивительно, что бедняга изумился реакции Джордана.

Тут-то я и осознала, кто передо мной. Не друг. Даже не приятель. Мой бывший бойфренд.

– Ладно, – сказала я, – забудь.

Я отпустила его руку и пошла к своему дому. Все бы хорошо, да только Джордан пошел за мной:

– Что я такого сделал? Хизер, ну скажи. Прости, но я просто не знаю, какой реакции ты от меня ожидаешь. Трупы девушек, презервативы, торговцы наркотиками. И вдобавок, ты теперь куришь. Хизер, что это за жизнь такая? Скажи, что это за жизнь?

Я поднималась по ступенькам парадного входа в дом Купера и искала в сумочке ключи. Мне хотелось побыстрее открыть замки, но Джордан стал подниматься вслед за мной и заслонил свет уличных фонарей.

– Послушай, – сказала я. – Это моя жизнь. Извини, что в ней такой бардак, но, знаешь, ты тоже приложил руку к его созданию.

– Да знаю! – закричал Джордан. – Но вспомни, я ведь предлагал сходить к психологу, а ты отказалась. Я тебя упрашивал…

Его тяжелые руки легли на мои плечи, на этот раз не для того, чтобы встряхнуть, – он просто развернул меня лицом к себе. Я заморгала. Свет фонаря освещал Джордана сзади, его волосы превратились в светящийся нимб, внутри которого все было в густой тени.

– Хизер, – продолжал он, – проблемы бывают у каждой пары, но если мужчина и женщина не стараются решить их общими усилиями, они недолго продержатся вместе.

– Точно, – сказала я с сарказмом. – Как мы.

– Да.

Джордан смотрел мне в лицо, я не видела выражения его глаз, но все равно чувствовала, что его взгляд меня прямо-таки прожигает. Почему он вообще смотрит на меня так… будто… будто…

– О нет! – Я поспешно попятилась… и уперлась в дверь. Дверная ручка больно давила мне в спину. – Скажи, Джордан, зачем ты вообще пришел? Скажи, зачем ты пришел на самом деле?

– Родители устраивают прием по случаю моей помолвки. – Его голос вдруг стал хриплым. – У нас дома. В пентхаусе. Прямо сейчас.

Когда мы с Джорданом обручились, мистер и миссис Картрайт не устраивали прием. Зато миссис Картрайт поинтересовалась, не беременна ли я. Наверное, ей не приходило в голову, что ее сын может по какой-нибудь другой причине обручиться с девушкой, творческая карьера которой катится под гору, а талия, наоборот, растет.

– Разве тебе не полагается быть там?

– Полагается, – сказал он. Я вдруг поняла, что голос у него не просто охрипший, а какой-то несчастный. – Сам знаю, что я должен быть там, но я весь день думаю только о тебе.

Я с трудом глотнула и попыталась мыслить разумно. Как-никак я все-таки девушка-детектив. А мы, девушки-детективы, этим и занимаемся – рассуждаем разумно. Но почему-то сама близость Джордана, тем более такого несчастного, не говоря уже о неприкрытом желании в его голосе, – мешала мне трезво мыслить.

А еще было очень приятно чувствовать тяжесть его рук на плечах. И меня даже не раздражал запах «Драккар Нуар».

И конечно, в темноте мне не было видно ни его золотого ожерелья, ни браслета с личными данными.

Браслет с личными данными! Есть!

– Я тут подумала… – Я лихорадочно пыталась справиться с подступающей истерикой. – Может, тебя просто достала вся эта суматоха, ну, знаешь, объявление о помолвке, репортеры и все такое. Может, тебе надо просто пойти домой и выпить таблетку от головы?

– Не нужны мне таблетки, – прошептал Джордан, прижимая меня сильнее. – Мне нужна ты.

– Нет! – Ткань его рубашки коснулась моей щеки. Я запаниковала. – Я тебе не нужна. Вспомни, ты же все время твердишь, что я изменилась. Ну так вот, Джордан, я действительно изменилась. Мы оба изменились. Нам нужно двигаться дальше. Каждому своей дорогой. Это как раз то, что ты делаешь с Таней, а я – с…

С кем я иду своей дорогой? У меня же никого нет! Это несправедливо, что у Джордана кто-то есть, а у меня – никого.

– С Люси, – закончила я. На мой взгляд, получилось довольно смело.

– Ты, правда, этого хочешь? – Губы Джордана вдруг оказались в опасной близости от моих. – Ты хочешь, чтобы я был с Таней?

Я ушам своим не поверила:

– И ты спрашиваешь об этом сейчас!

И тут он вдруг наклонился и прижался губами к моим губам. Обычно я без труда сохраняю ясную голову в таких ситуациях – ну, когда какой-то мужчина начинает меня целовать, впрочем, такое случается не часто. Мне хватает присутствия духа сказать ему, чтобы он прекратил, если мне не нравится, либо ответить на поцелуи, если нравится. Но в этот раз я так удивилась, что даже оцепенела. Конечно, я сознавала, что мне в спину больно упирается дверная ручка и что свет в доме не горит, а значит, Купер еще не вернулся, и слава богу! Но кроме этого и еще легкого смущения из-за того, что торговцы наркотиками подбадривают меня криками: «Давай, давай, детка!», я больше ничего не чувствовала.

Ничего, кроме удовольствия, а его, то есть удовольствия, у меня давно не было.

Наверное, у Джорджана тоже был довольно большой перерыв (или Таня не очень-то напрягается в постели), потому что стоило мне обнять его за шею – я сделала это по привычке, клянусь! – он тут же прижал меня к двери так, что я чувствовала каждую заклепку на его ширинке. Потом его язык оказался у меня во рту, а пальцы – в моих волосах.

В голове у меня была только одна мысль: «О нет!»

Потому что он помолвлен. И не со мной. А я… я не такая. НЕ ТАКАЯ.

Но какой-то голосок у меня в голове нашептывал: «Может, так и надо». И еще: «М-м-м-м, я помню эго ощущение», и «Кажется, он ничего не имеет против того, что я поправилась». Поэтому сделать то, что положено, то есть оттолкнуть Джордана, было очень, очень трудно. Если совсем честно, из-за этого голоска оттолкнуть Джордана стало просто невозможно. Наверное, хореографы ошибались. Вы помните, они говорили, что я не умею отключить мозг и давать телу свободу? Ну так вот, сейчас мое тело просто пело, причем безо всякой поддержки со стороны мозга.

Наркодилеры все подбадривали нас криками, и дело шло к тому, что нам пора укрыться в доме, поэтому я развернулась и наконец открыла дверь. Мы ввалились, почти упали в темный вестибюль.

Тут я уперлась ладонями в грудь Джордана и пустила в ход последний проблеск здравого смысла:

– Послушай, Джордан, я, правда, думаю, что нам не стоит этого делать.

Но было поздно. Он уже вытянул мою рубашку из-под пояса джинсов, а в следующее мгновение его ладони накрывали мои груди через кружевные чашечки бюстгальтера, и он уже целовал меня глубоким поцелуем.

Конечно, у меня мелькала (совсем быстро мелькнула) мысль напомнить ему, что не далее как сегодня утром я прочитала в газете объявление о его помолвке. С другой женщиной. Но знаете, иногда бывает, как только разум отказывает, тело тут же берет управление на себя. А мое тело, казалось, Действовало на автопилоте: оно вспомнило все хорошие моменты, которые когда-то делило с тем телом, которое сейчас к нему прижималось. Вспомнило и взмолилось о большем. Потом, кажется, я какое-то время вообще не могла ни о чем Думать. Разве что… одна мысль у меня все-таки была, она пришла под конец. И я бы предпочла, чтобы именно эта мысль не приходила.

Это была мысль о том, что я не с тем братом.

Вот и все. Мысль, что я валяюсь на полу не с тем братом.

И я совершенно этим не гордилась.

Хуже всего то, что мне было не так уж и хорошо. Единственный плюс – все прошло быстро. И слава богу, потому что ковровая дорожка – не самое удобное место. Все было безопасно, потому что Джордан пришел подготовленным, как порядочный член «Гладкой дорожки».

А в остальном все это не очень отличалось от секса, которым мы когда-то занимались три раза в неделю – в понедельник, среду и субботу.

Интересно, чувствовала ли Таня когда-нибудь себя такой же виноватой, как я сейчас. Сомневаюсь. По-моему, Таня не из тех, кто способен почувствовать угрызения совести из-за чего бы то ни было. Как-то раз я видела, как она бросила на землю в Центральном парке обертку от «Джуси фрут». Короче, ей не совестно даже мусорить!

Еще одно существенное отличие «послеразрывного» секса от того, который был у нас до разрыва, – как только мы закончили, Джордан почти сразу встал. Раньше он просто переворачивался на бок и засыпал.

Я села и посмотрела на него. Он сказал:

– Извини, но мне нужно идти.

Он произнес это тоном человека, который вдруг вспомнил, что записан на очень важный прием к зубному.

Теперь я скажу то, из-за чего мне ужасно неловко: мне было немного грустно. Как если бы я немножечко надеялась, что Джордан повернется и прямо сейчас позвонит Тане и порвет ней, потому что хочет остаться со мной навсегда.

Не уверена, что я бы к нему вернулась, если бы он это сделал. Возможно, и нет.

Ладно, точно нет.

Но… в общем, когда у тебя никого нет, чувствуешь себя немного одиноко. Нет, я не хочу быть похожей на Рейчел. Если бы у меня был бойфренд, пусть даже Купер, мужчина моей мечты, это не решило бы все мои проблемы. И я не собираюсь питаться одним салатом без заправки, чтобы заполучить бой-френда. Не настолько я в нем нуждаюсь. Но было бы неплохо, если бы у меня был кто-то, кому я небезразлична.

Конечно, Джордану я ничего такого не сказала. Все-таки какая-никакая гордость у меня есть. Поэтому, когда он сказал, что уходит, я ответила только:

– Давай.

– Но я тебе завтра позвоню. – Он стал застегивать брюки. – Может, мы как-нибудь пообедаем вместе.

– Ладно, – сказала я.

– Так я позвоню, – сказал Джордан уже из вестибюля.

– Конечно.

Думаю, мы оба знали, что он врет.

Он ушел, я заперла дверь и поднялась к себе. Люси мне очень обрадовалась: ей не терпелось выйти на вечернюю прогулку. Я искала ее поводок и посматривала в кухонное окно на верхние этажи Фишер-холла.

Интересно, удалось Кристоферу Эллингтону так же легко залезть в трусы к Эмбер, как Джордану Картрайту – в мои?

Потом я вспомнила, что упомянутые трусы все еще валяются на полу первого этажа. Я быстренько сбегала за ними, пока Купер не вернулся и не обнаружил на ковровой дорожке неопровержимое доказательство моей глупости.

17

Ты мне сказал: «Любовь прошла»,

Но я тебе не верила.

Стал недоступен, как скала,

Но я тебе не верила.

Промчались дни, с другою ты,

Теперь мне все равно.

Разбились вдребезги мечты,

Теперь мне все равно.

«Все равно». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Валдес/Капуто. Из альбома «Лето». «Картрайт рекордс»

В одном я оказалась права: Рейчел ужасно заинтересовалась Джорданом и моими с ним отношениями. На следующее утро, стоило мне только войти в офис – с влажными волосами, чашкой дымящегося кофе в руке и большой алой буквой на блузке (насчет последнего я пошутила), как она:

– Итак, кажется, ты и твой бывший приятель вчера не плохо поладили?

Она даже не представляла, насколько неплохо.

– Ну да, – только и сказала я.

Я села за стол и нашла номер телефона комнаты Эмбер. Но Рейчел не поняла намека.

– Я видела вас на улице, – продолжала она, – вы разговаривали с сыном президента Эллингтона. Да, с Крисом.

Я сняла трубку и набрала номер Эмбер.

– Кажется, он симпатичный, – не унималась Рейчел. – Сын президента.

– Пожалуй, – сказала я, а про себя подумала: «Для убийцы».

Телефон Эмбер не отвечал.

– И умный, – продолжала Рейчел. – И, говорят, довольно богатый, дедушка основал доверительный фонд на его имя.

Последнего я не знала. Может, Кристофер Эллингтон – вроде Брюса Уэйна?[13] Серьезно. Такой же, только злодей. Может, у него есть под Фишер-холлом пещера, в которую он утаскивает невинных девушек, делает с ними, что хочет, а потом поднимает их наверх и сбрасывает в шахту лифта? Вот только я точно знаю, что под Фишер-холлом ничего нет: я провела в этих подвалах довольно много времени и сама видела, что там полно старых матрасов и мышей.

Наконец, в комнате Эмбер сняли трубку. Сонный девичий голос произнес:

– Алло.

– Привет, – сказала я. – Это Эмбер?

– Угу. Это Эмбер, а кто это?

– Никто, – сказала я. «Я только хотела убедиться, что ты еще жива». – Спи дальше.

– Ладно, – пробормотала Эмбер и повесила трубку.

Ну что ж, во всяком случае, Эмбер еще жива. Пока.

– Так вы с Джорданом снова сходитесь? – полюбопытствовала Рейчел.

Похоже, она не нашла ничего странного в том, что я без видимых причин звоню студентам и бужу их. Вообще-то, это говорит только о том, что и место, где мы работаем, и сама наша работа весьма странные.

– Вы с ним очень хорошо смотритесь вместе.

К счастью, отвечать мне не пришлось, так как зазвонил телефон. Наверное, это Эмбер: на определителе высветился номер, и она звонит узнать, какого черта я бужу ее в девять утра в учебный день.

Но оказалось, что это не Эмбер. Это Пэтти. Она сразу начала:

– Ну, выкладывай все.

– О чем?

Вообще-то я чувствовала себя неважно. Сегодня утром мне хотелось только одного: снова накрыться одеялом с головой и никогда не вылезать из постели. Вообще никогда.

Джордан. Я переспала с Джорданом. Господи, ну почему, почему?

– Что значит «о чем»? – Пэтти была потрясена. – Ты что, не видела сегодняшнюю газету?

У меня похолодела кровь – второй раз за последние двадцать четыре часа.

– Какую газету?

– «Пост», – сказала Пэтти. – Там ваша фотография, прямо на первой странице. Вы целуетесь. Вообще-то там не видно, что женщина – ты, но это явно не Таня Трейс. Вы сфотографированы на крыльце Купера.

Тут я произнесла слово, услышав которое, Рейчел тут же примчалась из своего кабинета узнать, что случилось.

– Все в порядке. – Я зажала дрожащей рукой трубку. – Правда, ничего не случилось.

Тем временем Пэтти трещала мне в ухо:

– Знаешь, какой заголовок? «Скользкая дорожка». Наверное, намек на то, что Джордан изменяет невесте. Но ты не переживай, они называют тебя «неизвестной женщиной».

Боже, могли бы и сами догадаться. Снимок явно любительский, и твоя голова в тени. Но все равно, когда его увидит Таня…

Меня слегка затошнило, я перебила:

– Я не хочу сейчас об этом говорить.

– Не хочешь? – Кажется, Пэтти удивилась. – Или не можешь?

– Угу. Как насчет кофе?

– Идет. Ленч?

– Ладно.

– Ты такая скрытная. В тихом омуте… – Но при этом Пэтти хихикнула. – Я загляну за тобой около полудня. Сто лет не видела Магду, не терпится узнать, что она об этом скажет.

Мне тоже.

Я повесила трубку. В офис вошла Сара, полная нетерпеливых вопросов – о чем бы вы думали? – о Джордане. А мне хотелось только одного: свернуться в клубочек и заплакать. Почему? ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ Я БЫЛА ТАКОЙ СЛАБОЙ?

Но поскольку на работе невозможно сидеть и плакать, чтобы при этом к тебе не подошло человек семьдесят со словами: «Что случилось? Не плачь. Все будет хорошо», то я занялась делом: стала обрабатывать заявки на возврат денег, которые «проглотил» автомат с колой. Я склонилась над калькулятором и постаралась напустить на себя максимально деловой и занятой вид.

Не скажу, что Рейчел нечем было заняться. Несколько дней назад она узнала, что ее выдвинули на премию Пэнси. Пэнси – это такие медали в форме цветка анютиных глазок, которые администрация колледжа каждый семестр вручает сотрудникам, совершившим нечто, выходящее за рамки их служебных обязанностей. К примеру, Пит однажды получил Пэнси за то, что выломал дверь комнаты, в которой одна девушка забаррикадировалась и включила газ в духовке. Он спас ей жизнь.

У Магды тоже есть Пэнси. Хотя она и не без странностей: взять хотя бы ее манеру называть всех кинозвездочками, но ребята ее просто обожают. Она дает им почувствовать себя как дома, особенно в декабре, когда вопреки правилам колледжа, украшает кассу фигуркой Санта-Клауса, ставит миниатюрные ясли и свечи.

Лично я думаю, хорошо, что Рейчел выдвинули на премию. С тех пор, как она пришла работать в Фишер-холл, ей много чем пришлось заниматься, в том числе двумя смертями студенток на протяжении двух недель. Ей пришлось писать извещения родителям о том, что их дочери погибли, дважды паковать вещи девушек (правда, оба раза вещи паковала я), и организовывать две поминальные службы. Медаль в форме цветка анютиных глазок – это самое меньшее, чего она заслуживает.

Номинация на премию Пэнси автоматически означала, что Рейчел приглашена на Пэнси-бал – официальное мероприятие, которое каждый год устраивается на первом этаже библиотеки колледжа. Она по этому поводу вся в растрепанных чувствах, потому что бал состоится сегодня вечером, а она все твердит, что ей нечего надеть. Она собиралась в обеденный перерыв заглянуть в «Блумингдейл», чтобы поискать что-нибудь подходящее.

Я, конечно, знаю, что это значит. Из магазина она вернется с вечерним платьем – самым красивым из всех, какие кому-нибудь из нас только доводилось видеть. У того, кто носит второй размер, выбор богатый – в любом магазине можно выбрать что угодно из сотен совершенно потрясающих нарядов.

Закончив обрабатывать заявки на возмещение, я объявила, что иду в бухгалтерию получать по ним наличные. Рейчел только помахала мне рукой – слава богу, она не стала удивляться, что я иду сама, хотя терпеть не могу стоять в очереди в кассу (а у Джастин это любимое времяпровождение), и обычно поручаю это кому-нибудь из студентов.

По дороге в бухгалтерию я, естественно, заглянула в кафе повидаться с Магдой. Она только взглянула на мое лицо и сразу сказала своему начальнику, Джеральду, что берет перерыв на десять минут. Джеральд, конечно, возмутился и сказал, что она выходила на перерыв всего полчаса назад, но Магда не обратила на его возмущение никакого внимания.

Мы вышли в парк, сели на скамейку и я выложила ей всю свою дурацкую историю с Джорданом.

Отсмеявшись надо мной, Магда вытерла глаза:

– Ох, бедняжка ты моя. Но чего ты ждала? Что он станет упрашивать тебя вернуться?

– Ну… – сказала я. – Вообще-то, да.

– И ты бы вернулась?

– Вообще-то, нет, но было бы приятно, если бы он попросил.

– Послушай, девочка, мы обе знаем, ты – лучшее, что с ним когда-нибудь случалось. Но сам-то он? Ему просто нужна девушка, которая будет делать все, что он скажет. А ты не такая. Так пусть уж он остается с этой своей мисс Тощая Задница. А ты подожди, когда появится хороший парень. Кто знает, может, он совсем рядом, ближе, чем ты думаешь.

Я поняла, что она говорит о Купере.

– Я же тебе говорила, – сказала я несчастным голосом, – я не в его вкусе. Чтобы соперничать с его последней подружкой – кажется, она открыла карликовое солнце, которое назвали ее именем, – мне надо получить, наверное, диплома четыре.

Магда только плечами пожала.

– Тогда, может, Кристофер Эллингтон, про которого ты мне рассказывала?

– Кристофер Эллингтон?! Магда, я не могу с ним встречаться! Я подозреваю его в убийствах!

Когда я поделилась с ней своими подозрениями насчет Кристофера Эллингтона, Магда разволновалась.

– И его бы никто не заподозрил, потому что он сын президента! – воскликнула она. – Потрясающе! Прямо как в кино! Идеальное убийство!

– Ну, не совсем идеальное, – сказала я. – Зачем ему убивать невинных девушек? Какой у него может быть мотив?

Магда немного подумала и выдвинула несколько гипотез, основанных на фильмах, которые она смотрела. Например, что Крису нужно убивать людей, поскольку таков обряд посвящения в члены некоего тайного общества юридического факультета. Или что у него раздвоение личности. Или что у него есть психически ненормальный брат-близнец. Эти рассуждения навели Магду на мысль, что Крис Эллингтон наверняка будет присутствовать на Пэнси-балу, и если я хочу играть роль детектива всерьез, мне надо раздобыть билет на это мероприятие и понаблюдать за Крисом в его родной стихии.

– Билеты стоят долларов двести, я не могу себе это позволить, – сказала я.

– Даже ради того, чтобы поймать убийцу?

– Магда, он всего лишь потенциальный убийца.

– Наверняка Купер может достать пару билетов, – сказала Магда. – Почему бы тебе не пойти с ним?

Я и забыла, что дед Купера был крупный спонсор Нью-Йорк-колледжа. Зато Магда не забыла, она никогда ничего не забывает.

В последнее время у меня было мало поводов для улыбок, но при мысли о Купере в смокинге, я, можно сказать, даже рассмеялась. Сомневаюсь, что у него вообще есть смокинг. А потом я представила, как приглашаю его на Пэнси-бал, и мне расхотелось улыбаться. Ведь Купер ни за что на это не согласится. Он начнет спрашивать, почему мне так хочется попасть на этот бал, а потом прочтет мне лекцию о том, что я сую свой нос куда не надо.

Я поделилась своими мыслями с Магдой. Она вздохнула.

– Ну да, наверное, – нехотя согласилась она. – Но ведь это могло быть как в кино.

Я изо всех сил старалась не думать о прошедшей ночи, которая уж совершенно точно была не «как в кино». Если бы все было как в кино, то сегодня утром Джордан явился бы ко мне с огромным букетом роз и двумя билетами в Вегас.

Я бы с ним не поехала, но, как я уже сказала, было бы приятно, если бы он попросил.

Я возвращалась в Фишер-холл через парк и мысленно репетировала фразу «Извини, но я не могу выйти за тебя замуж» – короткую речь, которую я произнесу перед Джорданом, если вдруг он все-таки явится с цветами и билетами. И вдруг, подняв глаза, увидела его.

Честное слово. Я буквально налетела на него на тротуаре перед нашим зданием.

– Ой! – Я прижала к груди конверт, набитый долларами, как будто могла отгородиться им от Джордана.

– Хизер!

Джордан стоял рядом с длинным черным «лимузином», который не сказать, чтобы не бросался в глаза перед общежитием. По-видимому, он только что вернулся со встречи с прессой. Никаких цветов при нем не было, зато на шее красовалось множество платиновых цепочек, и вид у него был очень виноватый.

Но я все равно не очень-то его жалела. В конце концов, это не у него, а у меня задница горела от шершавого ковра.

– Я тебя ждал, – сказал Джордан. – Твоя начальница сказала, что ты должна вернуться через час, но…

Черт! Я ушла из офиса в десять, а сейчас половина двенадцатого. Рейчел, наверное, не рассчитывала, что я пойду поболтать с Магдой.

– Ну вот, я вернулась. – Я огляделась, но цветов не увидела. Вообще-то, это даже хорошо, потому что я начисто позабыла свою речь. – В чем дело?

Мысленно я твердо сказала себе: «Ты к нему не возвращаешься. Ты к нему НЕ возвращаешься. Даже если он будет ползать на коленях…»

Хотя, если он будет ползать на коленях, то возможно.

Нет, даже в этом случае! Это не тот брат, не тот!

Джордан огляделся, явно чувствуя себя неловко.

– Послушай, мы можем пойти куда-нибудь и поговорить?

– Мы можем поговорить прямо здесь.

Я так сказала, потому что знала, если останусь наедине с Джорданом, то могу сделать что-нибудь такое, о чем потом пожалею.

Могу? Да я уже сделала!

– Мне будет легче, если мы поговорим в «лимузине», – сказал Джордан.

Я мысленно приказала себе: «Будь сильной, будь сильной!»

– А мне будет легче, – сказала я, – если ты просто скажешь то, что хочешь сказать.

Казалось, Джордана удивила твердость, прозвучавшая в моем голосе. Признаться, она меня саму удивила. Он, наверное, посчитал, что я надеюсь на продолжение наших отношений.

Я и оглянуться не успела, как он заговорил начистоту прямо здесь, на улице.

– Понимаешь, Хизер… дело в том… я сейчас очень растерян… Я хочу сказать, ты такая… в общем, ты просто потрясающая. Но Таня… я говорил об этом с папой, и я просто… в общем, я не могу сейчас порвать с Таней. Сейчас, когда выходит новый альбом… Папа говорит…

– Что-о-о?

Я не верила своим ушам. Вернее, я верила, но сомневалась, что Джордан на самом деле это говорит.

– Правда, Хизер. Он ужасно разозлился из-за той фотографии в «Пост»…

– Джордан, надеюсь, ты не думаешь, что я…

– Нет, что ты, конечно, нет! Но все это очень плохо. Таня записала на студии альбом-бестселлер. Папа говорит, что если я сейчас от нее уйду, то это очень повредит моему альбому, который…

– Ладно, – сказала я. У меня просто сил не было терпеть дольше. Это было так непохоже на то, к чему я готовилась, когда репетировала свою речь! – Все нормально, Джордан, правда.

Самое удивительное, что в тот момент я правда думала, что все почти нормально. Когда я услышала, что он не может снова сойтись со мной, поскольку это не понравится его папочке, все мои романтические чувства – какие у меня еще были – вдруг куда-то улетучились.

Да их особо и не было. Больше не было.

У Джордана буквально челюсть отвисла. Наверное, он ожидал, что я разревусь. В каком-то смысле мне, и правда, хотелось плакать, но не из-за него. А главное, я не видела никакого смысла рассказывать об этом Джордану. У него сейчас и без меня проблем хватает. Саре, наверное, понадобился бы целый день выездного обследования, чтобы диагностировать все его скрытые неврозы и комплексы.

Джордан улыбнулся в ответ с почти детским облегчением:

– Ну ладно. Честно, Хизер, это так мило с твоей стороны…

Странно, но я в этот момент почему-то думала только о Купере. Не о том, как это грустно, что он такой классный, а меня почти не замечает.

Нет, я молила Бога, чтобы Куперу, где бы он ни был, не попался на глаза сегодняшний номер «Пост». Потому что меньше всего на свете мне хотелось, чтобы он узнал, что я целовалась (а большего фотограф и не видел) с его братом у парадной двери нашего дома.

Не знаю, может, из-за того, что я долго проработала в Фишер-холле, или еще из-за чего, но у меня развилось что-то вроде шестого чувства насчет таких вещей. Как бы то ни было, я вдруг что-то почувствовала: ощутила внезапное движение воздуха, заметила краем глаза какую-то тень. И еще не осознав, что происходит, я быстро выпустила руку Джордана и крикнула: «Осторожно!»

В следующее мгновение я услышала ужасный глухой стук и треск, а потом в воздух взлетели комья земли и осколки.

Когда я убрала руки от головы и открыла глаза, я с ужасом увидела, что Джордан лежит поперек тротуара возле «лимузина», на его голове зияет большая рана, и из нее течет кровь, смешиваясь на тротуаре с землей, осколками горшка и кусками герани. На пару секунд я просто оцепенела. Потом опустилась на колени рядом с Джорданом.

– О боже! – К нам подбежала девушка, которая стояла в нескольких футах от нас и пыталась поймать такси. – О боже! Я все видела. Это было растение в горшке! Оно вылетело из пентхауса!

– Зайди в здание, – велела я, и сама не узнала собственный спокойный голос, – и скажи охране, чтобы вызвали «скорую помощь» и полицию. И попроси на ресепшен аптечку.

Девушка скрылась в здании. Она, наверное, спешила на собеседование по приему на работу и кажется, не понимала, что теперь очень сильно опоздает.

Я пыталась вспомнить, что нам говорил инструктор на курсах по оказанию первой помощи – я проходила специальный тренинг, когда меня принимали на эту работу.

Вспомнила. Остановиться. Присмотреться. Прислушаться.

Я с облегчением увидела, что грудная клетка Джордана поднимается и опадает – значит, он дышит. Пульс на шее бьется сильно и ровно. Он без сознания, но не при смерти, во всяком случае, пока. Удар цветочным горшком пришелся сбоку, горшок задел голову за ухом и оставил большую шишку на плече. Рубашка на плече порвана.

Из открытой раны на голове все еще текла кровь, и я уже подумывала, не снять ли с себя рубашку, чтобы перевязать Джордана – наверное этим я, как тот пьяный, тоже не привела бы восторг местных шахматистов, – когда из лимузина выскочил водитель и побежал к нам. Одновременно из парадного входа в общежитие вылетел Пит.

– Вот, Хизер, держи. – Он протянул аптечку. – «Скорая» уже едет.

– Он мертв? – нервно спросил водитель лимузина, прижимая к уху мобильный. Наверняка разговаривал с папашей Джордана.

Я передала Питу конверт с деньгами, нашла в аптечке скатанный бинт и приложила к ране. Он почти сразу пропитался кровью.

– Принеси полотенце или еще что-нибудь, – сказала я Питу все тем же спокойным, уверенным голосом, совершенно непохожим на мой собственный. Может, это мой будущий голос – то есть, так я буду разговаривать на работе, когда получу диплом медика? – В кладовке осталось какое-то белье от летней конференции, принеси.

Пит пулей помчался выполнять мое распоряжение. Вокруг нас собиралась толпа – жильцы Фишер-холла и любители шахмат из парка. У всех были наготове медицинские советы, причем в изобилии.

– Подними ему голову, – посоветовал один торговец наркотиками.

– Нет, подними ему ноги, – сказал кто-то другой. – Голову поднимают, если лицо покраснело, а если лицо бледное, поднимают хвост.

– Да у него красное лицо, дурак.

– Это от крови.

– Эй, а это не Джордан Картрайт?

Вернулся Пит с чистыми белыми полотенцами. Первое полотенце пропиталось кровью примерно за минуту, второе вроде бы помогло остановить кровотечение.

– Как это случилось? – все время спрашивали вокруг.

Один из шахматистов вызвался поделиться информацией:

– Я все видел. Леди, вам повезло, что вас не убило. Эта штука летела прямо на вас, если бы вы не отпрыгнули в сторону…

Полиция приехала раньше, чем «скорая». Они взглянули на то, что я делала, и, наверное, решили, что я делаю все правильно, потому что принялись отгонять любопытных, говоря им, что представление закончилось.

Я быстро сказала:

– Возьмите показания свидетелей! Эта штука не просто так упала, ее кто-то сбросил!

Вокруг полицейского быстро собралась толпа жаждущих поделиться свидетельскими показаниями. В это самое время из здания выбежала Рейчел. Ее каблучки звонко цокали по тротуару.

– Ой, Хизер! – Она осторожно ступала между обломками горшка, комьями грязи и кусками герани. – Ох, Хизер, я только что узнала! Он… он не…

– Он дышит, – сказала я, прижимая полотенце к ране, которая наконец перестала кровоточить. – Куда подевалась эта чертова «скорая помощь»?

Но тут она подъехала. Из машины выскочили медики и, слава богу, взяли заботу о Джордане на себя. Я была только рада не путаться у них под ногами. Рейчел обняла меня за плечи, и мы вместе смотрели, как врачи проверяют состояние Джордана. Тем временем один из полицейских вошел в здание, другой поднял самый крупный осколок горшка и посмотрел на меня.

– Кто здесь главный?

– Наверное, я, – сказала Рейчел.

– Откуда эта штука могла упасть? У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

– Похоже, это один из горшков, которые стоят на террасе Эллингтонов, – сказала Рейчел. Она повернулась к фасаду Фишер-холла и задрала голову, показывая вверх. – Вон там. На двенадцатом этаже, в пентхаусе. Такие горшки стоят по краю всей террасы. – Она посмотрела на меня. – Не представляю, как это могло случиться. Может, ветром сдуло?

Мне было очень холодно, но совсем не от ветра. Осенний день был теплым.

К нам подошла Магда – кажется, чтобы поддержать меня.

– Сегодня нет ветра, – возразила она. – По каналу «Нью-Йорк один» сказали, что весь день будет тихо.

– Я тут уже двадцать лет работаю, – сказал Пит, – и эти горшки никогда не сдувало.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что горшок кто-то столкнул? – спросила Рейчел. – Студенты не могут попасть на эту террасу.

– Студенты? – Полицейский посмотрел на нас, прищурившись. – Это что же, какое-то общежитие?

– Резиденция, – одновременно автоматически поправили мы с Рейчел.

Медики положили Джордана на твердую доску, потом на носилки и погрузили в «скорую помощь». Когда они стали закрывать двери, я посмотрела на Рейчел.

– Мне нужно поехать с ним.

Она слегка подтолкнула меня к машине и мягко сказала:

– Конечно, нужно. Поезжай, а я тут обо всем позабочусь. Потом позвони мне, в каком он состоянии.

Я пообещала позвонить, подбежала к парням из бригады «скорой» и спросила, можно ли мне поехать с ними в больницу. Они любезно разрешили мне сесть в кабину.

Сидя на переднем сиденье, я могла заглядывать через маленькое окошко в перегородке и видеть, что делают с Джорданом. Кажется, Джордан пришел в сознание. Но он не знал, какой сегодня день недели и в ответ на все вопросы только бурчал, как человек, которого разбудили и которому очень хочется заснуть снова.

Я уже подумывала, не посоветовать ли медикам спросить у Джордана, с кем он помолвлен, но потом решила, что с моей стороны это будет не очень порядочно.

Когда мы отъезжали от Фишер-холла, я увидела, что Рейчел, Сара, Пит и Магда встали вместе на тротуаре и с тревогой посматривают на меня.

Тут меня как будто что-то кольнуло и вдруг я поняла: у меня нет бойфренда, это правда, но семья у меня все-таки есть. Пусть довольно странная, но она у меня есть.

18

Ты довел меня до слез своим враньем.

Почему ты поступаешь так со мной?

Ложь твоя жестока, как копье,

Не спеши соврать, прошу, постой!

Друг для друга нас создали небеса,

Неужели это не поймешь?

Неужели я нужна тебе в слезах?

Неужели так приятна ложь?

«Плач». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Лето». «Картрайт рекордс»

За четыре месяца моей работы в Нью-Йорк-колледже я успела побывать с заболевшими или пострадавшими студентами почти во всех больницах «скорой помощи» на Манхэттене. И больница Святого Винсента к числу моих любимых не относится. Здесь есть телевизор в комнате ожидания, не спорю, но он всегда настроен на какой-нибудь сериал, а в автомате со сладостями мое любимое печенье вечно распродано. А еще сюда постоянно приходят разные сомнительные типы, которые пытаются убедить медсестру, что им позарез необходим морфин от каких-нибудь загадочных болей в ступнях. Иногда за ними даже забавно понаблюдать, но когда у них начинается ломка, они становятся агрессивными, и охраннику приходится выкидывать их на улицу. Они начинают стучать в окна и всячески мешают мне сосредоточиться на чтении журнала «Джейн».

Но хотя ждать в Святом Винсенте и противно, врачи здесь отличные. Они задали мне кучу вопросов о Джордане, на которые я не смогла ответить. Но как только я назвала его полное имя, они тут же вне очереди увезли его на осмотр, потому что «Гладкую дорожку» знают даже врачи.

Посетителей в палату не пускают, поэтому мне пришлось торчать в комнате ожидания. Но я нашла чем заняться: позвонила отцу Джордана и в подробностях рассказала ему о происшествии.

Естественно, мистер Картрайт был расстроен, что на самого популярного певца его фирмы – ну и сына – упал горшок с геранью. Поэтому некоторую резкость при разговоре я не стала принимать на свой счет. Наш предыдущий разговор тоже прошел не очень гладко – он тогда заявил, что заставит Джордана бросить Таню и мчаться прямиком ко мне, если я откажусь от своего требования записывать для следующего альбома только собственные песни.

Вообще-то, мистер Картрайт – гад порядочный. Может, потому Купер с ним и не разговаривает почти год.

Наверное, можно было бы сообщить Куперу, что его брат пострадал. Но Купер обязательно поинтересуется, что Джордан вообще делал в Фишер-холле. А я не очень-то умею врать. У меня такое чувство, что Купер видит меня насквозь, и все мои попытки напустить туману провалятся.

Поэтому я больше не стала никому звонить, просто села на пластмассовый стул в углу комнаты и стала наблюдать за пациентами, которых привозили на тележках. Это почти то же самое, что смотреть передачу про «скорую помощь», только не по учебному каналу, а в реале. Я увидела пьяного с окровавленной рукой, растрепанную мамашу с малышом, на которого она пролила горячий капуччино, школьника в форме с большим порезом на подбородке, строителя со сломанной ногой и компанию испанок без видимых проблем, они очень громко разговаривали и орали на медсестру. Я просидела еще двадцать минут, а потом охранник объявил, что все посетители могут на пять минут зайти к своим близким в палаты. Мы всей толпой – монашка, нервная мамаша, испанки и я – ввалились через двойные двери, и я стала оглядываться в поисках Джордана.

Он снова был без сознания, во всяком случае глаза у него были закрыты. Белый бинт резко контрастировал со смуглой от загара кожей. (У его родителей есть очень симпатичный летний дом в Хэмптоне: бассейн с водопадом и все прочее.) Тележку, на которой лежал Джордан, поставили в относительно уединенный уголок палаты. Медсестра мне сказала, что для него готовят кровать на втором этаже. Результатов рентгена еще не было, но судя по всему, у него сотрясение мозга.

Наверное, у меня был очень встревоженный вид, потому что медсестра положила руку мне на плечо и сказала:

– Не волнуйтесь, я уверена, он скоро снова сможет танцевать.

Что бы мне ни говорили, мне не хотелось оставлять Джордана одного. Странно, но ни один из его родственников до сих пор не объявился. Поэтому когда мои пять минут истекли, я вернулась на прежнее место. Решила дождаться, пока Джордана переведут наверх или пока появится кто-нибудь из членов его семейства. Только подожду до их прихода, а потом…

Что потом – я сама не знала. Я была уверена, абсолютно уверена, на все сто процентов, как никогда еще ни в чем не была уверена – что кто-то пытался меня убить.

А что, разве я не права? Разве кто-то из шахматистов не сказал: «Леди, хорошо, что вы отскочили, а то бы попало в вас» или что-то в этом духе?

И человеком, который столкнул с террасы горшок, мог быть только Кристофер Эллингтон. А у кого еще были мотивы метить мне в голову горшком с геранью? Но это не было заранее спланированной попыткой убийства – не могло быть. Откуда кто-то мог знать, что я именно в это время буду возвращаться в здание?

Нет, наверное, Кристофер посмотрел вниз, увидел меня, решил, что судьба сделала ему подарок, и подтолкнул горшок с цветком. Если бы горшок попал в меня, я была бы уже мертва. Ведь голова у меня далеко не такая твердая, как у бывшего члена «Гладкой дорожки».

Но зачем Кристоферу меня убивать? Только потому, что я подозреваю его в убийствах? Подозревать кого-то в убийстве и иметь доказательства того, что этот человек убийца, – это совершенно разные вещи. Какие у меня улики против Кристофера? Кроме презерватива, который доказывает только то, что Кристофер развратник, а не убийца, у меня против него ничего нет. У меня нет даже неоспоримых доказательств, что смерти двух девушек – убийства, а не несчастные случаи.

Так почему он пытается меня убить? Разве тем самым он не ставит себя под подозрение еще больше? Разве не умнее просто затаиться, лечь на дно? Тем более что официально смерти девушек не считаются убийствами. Если кто и подозревает, что это были убийства, то только я.

Мои размышления прервал знакомый глубокий голос. Я отвела застывший взгляд от храпящего наркомана, подняла глаза и увидела спокойное, улыбающееся лицо Купера.

– Привет, Хизер, – бросил он по-дружески небрежно и сел рядом.

– М-м… – Больше мне ничего не пришло в голову. Не много, правда? Наконец после большой умственной работы я сообразила добавить: – Привет.

Купер с легким любопытством поглядел на храпящего наркомана. Он был в кожаной куртке и потертых джинсах, которые сидели на нем как влитые, и выглядел так, что мне захотелось его съесть. Он смотрелся даже аппетитнее, чем мое любимое печенье. Я имею в виду Купера. Не наркомана.

– Ну, – сказал он тем же тоном непринужденной беседы, – что у тебя новенького?

Меня бросило в холод, потом в жар. Это несправедливо! Почему Купер так сильно на меня действует? И ведь он даже ни разу никуда меня не пригласил! Ну, вообще-то, он один раз позвал меня в кино, но это из жалости. И я живу на совершенно отдельном этаже, с совершенно отдельными замками в двери. Я их, правда, никогда не запираю, но разве Купер хоть раз потрудился проверить? Ничего подобного!

– Ничего особенного. – Я надеялась, он не заметит, как прыгает в моей груди сердце. – Тебе позвонил… э-э… отец?

– Нет. Мне позвонила твоя подруга Пэтти. Когда она зашла за тобой, чтобы вместе идти на ленч, Магда ей рассказала, что случилось. Пэтти была с ребенком, а то бы она сама приехала.

– А-а, – сказала я. – У меня совсем вылетело из головы, что мы договаривались с Пэтти встретиться за ленчем. – Я посмотрела на часы, которые висели на стене: третий час. – Ладно.

– Только она не смогла как следует объяснить, что именно произошло, – добавил Купер.

Тут-то из меня все и выплеснулось. Я не хотела ему рассказывать и не собиралась, все произошло как-то само собой… в общем, кажется, я догадываюсь, почему из Купера получился такой хороший детектив. Есть в его глубоком голосе нечто такое, что заставляет тебя выболтать все, что ты знаешь.

Вообще-то не совсем все. Я каким-то образом ухитрилась не проболтаться о том, что мы с Джорданом делали на ковровой дорожке.

Ну и о том, что мне хотелось зубами сорвать с Купера одежду, я тоже умолчала.

Но все остальное просто выплеснулось из меня сплошным потоком, примерно, как в нашем кафе иногда выплескивается горячий шоколад из автомата.

Я начала со вчерашнего музыкального конкурса, во время которого я впервые заподозрила, что Кристофер Эллингтон и есть убийца Элизабет и Роберты, а закончила тем, как горшок с геранью разбил Джордану голову.

Я пару раз случайно слышала, как Купер разговаривает со своими клиентами. Стиральная машина с сушилкой стоит на том же этаже, где находится его кабинет, и когда я стирала свой топ для особых случаев (я надеваю его только на разные общественные мероприятия, например на семинары для сотрудников, работающих с клиентами, или мастер-классы по разнообразию культур), к Куперу как раз приходили клиенты. Так вот, Купер говорит с ними совершенно спокойным, выдержанным голосом. Как выяснилось, с теми, кто не является его платным клиентом, он разговаривает совсем по-другому.

– Хизер, ты спятила? – Вид у него был такой, будто он пришел в бешенство. Да и голос такой же. – Ты подошла к этому парню и заговорила с ним?

Приятно было бы думать, что он потому так разозлился, что я чуть не погибла, и он наконец понял свои истинные чувства ко мне. Но, подозреваю, на самом деле мой рассказ лишь подкрепил его подозрения, что я полная идиотка.

– Почему ты на меня кричишь? – возмутилась я. – Между прочим, я – жертва.

– Нет, не ты. Жертва – Джордан. И если бы ты меня послушалась…

– Если бы я тебя послушалась, то не узнала бы, что Кристофер Эллингтон – опасный маньяк, которого мы как раз и ищем.

– У тебя по-прежнему нет никаких доказательств.

Купер покачал головой. Он редко стрижется, его волосы почти всегда такие длинные, что достают до воротничка, и это придает ему этакий нонконформистский облик.

– И горшок этот мог столкнуть вниз кто угодно. Откуда ты знаешь, может, садовник Эллингтонов случайно столкнул горшок, когда поливал цветы?

– И столкнул его прямо на меня? Странное совпадение, тебе не кажется? Особенно если учесть, что я накануне допрашивала Кристофера Эллингтона.

Готова поклясться, я видела, как при этих словах уголки губ Купера чуть дрогнули.

– Извини, Хизер, но я сомневаюсь, что ты настолько мастерски вела допрос, что Крис Эллингтон рассвирепел и попытался тебя убить.

Ладно, может, я и не мисс Марпл, не спорю, но не обязательно это подчеркивать.

– Говорю же, он пытался меня убить. Почему ты мне не веришь? – Мне надо было бы промолчать, но я услышала собственный голос раньше, чем успела как следует подумать: – Неужели ты не видишь, что я больше не глупая поп-звезда, кумир подростков? Что я знаю, о чем говорю?

Я говорила, и сама мысленно ужасалась: что я говорю, что я делаю? Мне хотелось взять свои слова обратно. Я обращалась к человеку, который сам – я его даже не просила – предложил мне жилье, когда мне некуда было пойти, за исключением, может быть, гостевой комнаты в мансарде Пэтти и Фрэнка. Но все равно. Почему я такая неблагодарная?

– Извини, – сказала я. От ужаса у меня даже во рту пересохло. – Я не хотела, правда, даже не знаю, как у меня вырвалось. Наверное, я просто… просто расстроилась. Это от стресса.

Купер с непроницаемым выражением лица молча смотрел на меня. Потом удивленно сказал:

– А я и не считаю тебя глупой рок-звездой.

– Я знаю, – быстро сказала я.

Господи, ну почему у меня не получается держать язык за зубами? ПОЧЕМУ???

– Просто иногда я за тебя волнуюсь, – продолжил Купер еще до того, как я успела что-нибудь ляпнуть. – У тебя есть обыкновение попадать в разные истории. Взять хотя бы случай с моим братом…

С Джорданом? Что он имеет в виду: мои отношения с ним или прошлую ночь? О господи, только бы он не видел «Пост»!

– К тому же у тебя никого нет. – Купер снова покачал головой. – Ни семьи, ни человека, который мог бы за тобой присматривать.

– Но у тебя тоже, – напомнила я.

– Это другое дело.

– Не понимаю, почему другое, – возразила я. – Конечно, я младше тебя.

Но что такое семь лет? Разве это много? У принца Чарльза и принцессы Дианы была двадцатилетняя разница в возрасте, и они… да, у них все сложилось не очень хорошо, но какова вероятность, что мы, как пара, повторим их ошибки? Конечно, если мы с Купером вообще когда-нибудь станем парой.

Я вспомнила то, что видела из окна «скорой помощи»:

– Кроме того, семья у меня есть. В некотором роде. У меня есть Рейчел, Магда, Пит и ты…

Последнее я не собиралась добавлять, но оно вырвалось само собой и повисло в воздухе между нами. «Ты». Ты – часть моей семьи. Моей новой семьи – поскольку все члены моей старой семьи или в тюрьме, или в бегах. Мне «посчастливилось»!

Купер только посмотрел на меня, как на сумасшедшую (очень необычно). Я не придумала ничего лучшего, как жалко добавить:

– И Люси.

Купер медленно выдохнул. Некоторое время он молчал, а потом, оставив без внимания мои рассуждения на тему «Мы – семья» (не думайте, что я это не заметила!), наконец сказал:

– Если ты действительно так уверена, что это происшествие не несчастный случай, а покушение на твою жизнь, думаю, нам нужно обратиться в полицию.

– Я уже пыталась, помнишь?

– Да, но на этот раз с тобой пойду я, и уж я позабочусь, чтобы…

Он не договорил и посмотрел на миловидную миниатюрную брюнетку. Она быстро подошла к стойке, вся из себя такая запыхавшаяся, в кожаной юбке, ее левая рука свисала под тяжестью массивного кольца с бриллиантом.

Ладно, признаюсь, с моего места кольца не было видно, но я все равно знала, что кольцо там есть, потому что знала, кто она такая. Я ее видела с моим бывшим, когда она брала в рот сами знаете что. Так что ее образ отпечатался на моей сетчатке навсегда.

– Прошу прощения, – выдохнула она, глядя в каменное лицо регистраторши. – Кажется, здесь находится мой жених, Джордан Картрайт. Когда я могу его увидеть?

Это была Таня Трейс – женщина, занявшая мое место в сердце и в пентхаусе моего мужа, не говоря уже о позиции в музыкальных чартах.

– Странно, – заметил Купер, – но, судя по ее виду, она неплохо справляется с болью.

Я посмотрела на него с недоумением, но потом вспомнила разговор, который состоялся между нами, когда я только-только въехала в его дом.

– Конечно, – сказала я. – Потому что она сидит на болеутоляющих. Но я тебя уверяю, Купер, невозможно жить без боли после такого количества пластических операций. Ее почти полностью переделали. Она же была восемнадцатого размера.

– Ладно, – сказал Купер, – похоже, мой братец в надежных руках. Может, пойдем отсюда?

И мы ушли.

И, если хотите знать мое мнение, нам давно пора было это сделать.

19

Кликни моих подружек,

Кликни моих друзей,

Кликни в меня влюбленных,

Кликни их поскорей!

Кликни девчонок, которые

Дарят подарки себе,

Кликни всех тех, кто в горе

Сможет помочь тебе!

«Кликни». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Лето». «Картрайт рекордс»

Первым человеком, которому я изложила свой рассказ, придя в полицейский участок, была хорошенькая, но усталая на вид женщина за стойкой. Ее длинные черные волосы были уложены в узел, наверное, для женщин-полицейских такая прическа предусматривается правилами. Я взяла себе на заметку, что, пожалуй, не стоит специализироваться в криминальном правосудии.

Женщина направила нас к плотному мужчине за письменным столом. Я повторила ему свой рассказ. Как и у той женщины, вид у него был скучающий… но только до того момента, пока я не упомянула Джордана. При упоминании «Гладкой дорожки» все мгновенно оживляются.

Здоровяк заставил нас несколько минут подождать, а потом проводил в чей-то кабинет – явно какого-то аккуратиста. Нам пришлось пару минут посидеть за столом, на котором царил идеальный порядок. Наконец появился владелец кабинета. Оказалось, это никто иной, как детектив Канаван, любитель жевать сигары.

– Это вы! – воскликнула я.

– Это вы! – чуть ли не закричал он.

У него в руках был бумажный стаканчик с кофе и… угадайте, что еще? Пончик с кремом и глазурью. Счастливчик.

– Чему я на этот раз обязан удовольствием видеть вас, мисс Уэллс? Подождите, не отвечайте, попробую угадать. Случайно, не тем ли, что кто-то раскроил череп одному из «Backstreet Boys»?

– Он из группы «Гладкая дорожка», – поправила я. – А в остальном вы правы.

Детектив Канаван сел за стол, вынул изо рта незажженную сигару, отломил кусочек пончика и макнул в кофе. Потом отправил этот пропитанный кофе кусок в рот, медленно прожевал, проглотил и сказал:

– Ну-с, я умираю от любопытства.

Я посмотрела на Купера. За то время, пока я дважды излагала свою историю, он не проронил ни слова. Поняв, что от него и сейчас не стоит ждать помощи, я начала рассказывать в третий раз. При этом я уже не впервые мысленно спрашивала себя, что я вообще нашла в этом необщительном типе.

Слушая меня, детектив Канаван сложил руки над головой и откинулся назад вместе со стулом так далеко, как это только было возможно. Одно из двух: либо он сегодня забыл воспользоваться дезодорантом, либо он всегда сильно потеет: под мышками у него темнели очень большие мокрые пятна. Хотя его самого это, по-видимому, нисколько не смущало.

– Итак, – сказал Канаван, глядя на потолок в потеках, – теперь вы считаете убийцей сына президента Нью-Йорк-колледжа?

– Ну… – Я замялась. В изложении Канавана это звучало как-то глупо. – Да, пожалуй, так.

– Но у вас нет никаких улик. Конечно, у нас есть презерватив, и, возможно, мы могли бы доказать, что это его презерватив. Но у вас нет никаких доказательств того, что преступление вообще имело место. Единственная улика – цветочный горшок, который упал с террасы. Но это могло произойти случайно.

– Эти горшки с растениями стоят там много лет, – перебила я, – и до сегодняшнего дня ни один из них не падал.

– В отчете полиции причина смерти обеих девушек определена как несчастный случай. – Детектив Канаван перестал пялиться в потолок и посмотрел на меня. – Послушайте, мисс… вы все еще мисс?

Я почувствовала, что краснею – сама не знаю почему. Может, потому, что если бы не Таня Трейс, я бы сейчас была миссис. Впрочем, сомневаюсь, что это продолжалось бы долго.

– Мисс, – твердо сказала я.

Детектив Канаван кивнул.

– Моя жена теперь тоже мисс. Ладно, неважно. Послушайте, мисс Уэллс, сколько лет тем девушкам? Они же подростки? Самый дурной возраст. По статистике, самой распространенной причиной смерти в возрасте от семнадцати до двадцати пяти является несчастный случай. Дети ищут себя, рискуют по-глупому…

– Но только не эти две девушки, – твердо сказала я.

– Возможно. Но суть в том, мисс Уэллс, что у вас на этого парня ничего нет. У вас даже нет подтвержденного убийства, которое вы могли бы на него повесить. Если бэкстритбой умрет, возможно, у нас что-нибудь будет. Но только возможно.

Вполне может статься, что полиция и это дело определит как несчастный случай.

– Ну что ж, – сказала я. Признаться, я была очень разочарована. Правда, на этот раз Канаван не рассмеялся мне в лицо, но за время моего рассказа он ничего не записал, ни единого словечка. Я взяла свой рюкзак. – Извините, что отняла у вас время. Снова.

Я встала. Детектив Канаван посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

– Куда это вы собрались? – строго спросил он. – А ну-ка, садитесь, я с вами еще не закончил.

Ничего не понимая, я снова села.

– В чем дело? – спросила я резче, чем надо бы. – Вы что, за чокнутую меня держите? Зачем мне здесь торчать? Если я захочу, чтобы надо мной смеялись, то обращусь к друзьям. – Я старательно смотрела куда угодно, только не налицо Купера. – Для этого мне нет нужды идти в полицию.

Детектив Канаван доел пончик, взял сигару, посмотрел на Купера и, кивнув в мою сторону, заметил:

– А она горячая.

– Да, – серьезно согласился Купер.

– Постойте! – Я перевела взгляд с одного на другого, и меня вдруг осенило подозрение. – Так вы знакомы?

Купер пожал плечами.

– Да так, встречались в нашем районе.

Детектив Канаван сказал:

– Невозможно шагу ступить, чтобы не наткнуться на этого парня. – Он имел в виду Купера. – Торчит за припаркованной машиной или за почтовым ящиком и снимает на пленку какого-нибудь обормота, которого собирается бросить жена.

– Здорово. – Никогда я не чувствовала себя так нелепо. – Просто потрясающе. Ну что ж, надеюсь, вы неплохо повеселились за мой счет…

– А что, разве похоже, что я смеюсь? – строго спросил Канаван. – Вы видели на моем лице хотя бы улыбку? И ваш приятель, как я вижу, тоже не смеется.

– Не вижу в этой ситуации ничего смешного, – сказал Купер.

Я посмотрела на него – он не улыбался. И я отметила, что он не возразил, когда Канаван назвал его моим приятелем. Я снова перевела взгляд на детектива.

– Он не мой приятель, – громко заметила я – зачем, сама не представляю. Но не сомневалась, что при этом мои щеки стали пунцовыми.

Детектив Канаван кивнул с таким видом, будто я сказала что-то вроде «Небо голубое».

– Ну так вот, мисс Уэллс, – сказал он. – Нам действительно часто приходится иметь дело, говоря вашими словами, с чокнутыми. Они приходят в полицию, чтобы заявить о преступлениях, которые, возможно, вообще не были совершены. Некоторые из этих так называемых чокнутых – добропорядочные граждане, которые искренне хотят помочь полиции. К этой категории я бы отнес и вас. Вы выполнили свой гражданский долг, поделившись своими соображениями, и я, как положено, их рассмотрю.

– Правда? – встрепенулась я. – Вы собираетесь допросить Криса?

– Да, я это сделаю. – Канаван снова взял сигару в рот. – Но осторожно, чтобы он ничего не заподозрил. Это моя работа. Моя, позвольте заметить, не ваша. Вам, мисс Уэллс, я настоятельно рекомендую больше в это дело не вмешиваться.

– Почему? Вы думаете, что Крис может попытаться меня убить? – спросила я прерывающимся от волнения голосом.

– Я думаю, что Крис может попытаться подать на вас в СУД за клевету, и у него будут для этого довольно веские основания. – Я сразу сникла, но Канаван не обратил на это внимания. – По вашим предположениям, мисс Уэллс, Кристофер Эллингтон не просто серийный убийца, а убийца необыкновенно умный и ловкий. Он не только не оставляет никаких улик, указывающих на его причастность к преступлению (за исключением презерватива, который, возможно, его), но и никаких следов преступления как такового, по которым можно было бы понять, что преступление вообще имело место. Жаль вас разочаровывать, но, судя по моему опыту, убийцы не настолько умны. Если уж на то пошло, они на редкость глупы. Убийца потому и идет на убийство, что его ограниченный ум не видит иного выхода из положения.

Детектив Канаван задумался, темные брови сошлись на переносице.

– Кстати, несмотря на шумиху, которую газеты поднимают вокруг серийных преступлений, лично мне ни разу не доводилось сталкиваться с серийным убийцей, а ведь я расследовал больше семисот убийств. Поэтому, мисс Уэллс, в том, что касается Кристофера Эллингтона, я не советую вам поднимать шум. Мне не хочется, чтобы вы из-за этого потеряли работу.

Я была так разочарована, что даже не смогла этого скрыть. Плечи мои поникли, голова опустилась. Я прошептала:

– Спасибо, детектив.

Канаван дал мне свою визитную карточку и велел звонить, если я вспомню еще что-нибудь полезное следствию. Потом он задал Куперу парочку вопросов о делах, которыми тот в последнее время занимался, и попрощался с нами.

Купер поймал такси. Всю дорогу до дома он держался необычайно серьезно. Кажется, он принял близко к сердцу мое обвинение (что он принимает меня за подростковую поп-звезду) и теперь изо всех сил старался доказать, что это не так. В такси он даже сказал мне, что считает детектива Канавана хорошим человеком и отличным следователем, и если кто и может разобраться в том, что происходит в Фишер-холле, то это Канаван.

От этого мне немного полегчало. Немного.

Вообще-то мне полагалось вернуться на работу, но я решила быстренько вывести на прогулку Люси, раз уж оказалась рядом с домом. Я подошла к висевшему в коридоре большому старинному зеркалу в резной золоченой раме, чтобы подкрасить губы Купер тем временем зашел в свой кабинет просмотреть сообщения Я еще раньше осмотрела коридор и убедилась, что не осталось никаких следов того, чем мы с Джорданом занимались тут накануне вечером Но все равно меня чуть удар не хватил, когда Купер вышел из кабинета и спросил:

– Скажи, что происходит между тобой и Джорданом?

– Ч-что ты имеешь в виду? – От волнения я даже стала заикаться.

– Ну, для начала, что он вообще делал сегодня возле Фишер-холла?

– Ах, это. – Я немного расслабилась. – Ничего, мы просто разговаривали.

– Понятно – Купер прислонился к косяку. Мне показалось, что его голубые глаза горят ярче обычного – То есть ты ничего не знаешь про блондинку, с которой его сфотографировали на пороге моего дома?

Я чуть язык не проглотила.

Так он все-таки видел «Пост»! Господи, ну почему никогда ничего не складывается так, как я хочу?! Или я уже израсходовала все свои удачные годы? Знаете, я где-то читала, что в жизни каждого человека бывает десять лет везения, этакое волшебное десятилетие, когда не случается никаких неприятностей… во всяком случае, крупных.

Может, мое удачное десятилетие уже кончилось? А если так, то нельзя ли мне переиграть все заново? Потому что, если бы меня кто-нибудь спросил, когда лучше назначить десять лет везения – с четырнадцати до двадцати четырех или с двадцати четырех до тридцати четырех, я бы выбрала второй вариант. Серьезно.

Кому же охота, чтобы лучшие годы жизни пришлись на учебу в старших классах?

Наверное, мое смятение отразилось у меня на лице, потому что Купер выпрямился и спросил:

– Хизер, что случилось?

Он спросил это таким тоном – ну, почти таким, – как если бы ему, правда, было небезразлично. И мне вдруг захотелось расплакаться.

– Ничего, серьезно, ничего.

Но только это было не так. Пусть со мной никто не соглашается, но я-то знаю, что кто-то пытается меня убить. А еще я занималась сексом с моим бывшим, который теперь помолвлен с другой женщиной, и ее дела на сцене идут лучше, да к тому же ее задница гораздо меньше моей. А хуже всего, что Купер увидел фотографию – свидетельство моей неразборчивости в связях или, по крайней мере, первого шага к ней.

– Я чувствую, что что-то не так, – сказал Купер. Он подошел и встал рядом со мной перед зеркалом. – И не пытайся отрицать, наблюдательность – мое профессиональное качество. Когда ты расстраиваешься, у тебя между бровей появляется такая маленькая складочка. – Он показал на мое отражение в зеркале. – Видишь?

Господи, он прав. У меня между бровей появилась хмурая складка. Если так и дальше пойдет, к тридцати годам будут морщины.

Я сделала над собой усилие и разгладила лицо.

– Это пустяки, – быстро сказала я. – Честно. А с Джорданом вчера вечером… это был всего лишь прощальный поцелуй.

Купер внимательно посмотрел на меня. Скептически посмотрел.

– Вот как? Прощальный поцелуй.

– Ну да – потому что между нами все кончено. – У меня запершило в горле, и я кашлянула. – Действительно все кончено.

Купер кивнул, хотя, кажется, не до конца мне поверил.

– Ну, если ты так говоришь…

– Мы оба готовы идти дальше, – перебила я. – Сейчас готовы. Понимаешь, нам нужно было какое-то завершение. Нельзя было, чтобы все кончилось моим гневным уходом… это нехорошо. Теперь мы остыли, успокоились, оба понимаем, что все кончено.

– Ладно, если между вами действительно все кончено, – сказал Купер, – то что Джордан делал возле Фишер-холла сегодня утром, когда на него свалился этот горшок?

Черт! Про это я совсем забыла!

Но ничего, ситуация под контролем.

– Ах, ты об этом?

Я беспечно рассмеялась. Представляете, я даже сумела беспечно рассмеяться! Может, у меня есть актерский талант, и мне надо сниматься в кино, как Бритни и Мэнди? Может, мне надо выбрать факультет актерского мастерства, как Марии? Как знать, вдруг в один прекрасный день я поставлю статуэтку «Оскар» рядом с Нобелевской премией? Стоп… Нобелевская премия – это медаль или статуэтка? Не помню.

– Да, – сказала я все так же беспечно. – Он зашел вернуть мне компакт-диск, который остался в его квартире. Я его не забрала, когда уезжала.

– Компакт-диск, – повторил Купер.

– Ну да. Мой… старый саундтрек, его теперь не найти, это такая редкость.

– Понятно, – сказал Купер.

Я старалась не замечать, что теперь, когда он снял кожаную куртку, из-под коротких рукавов серой футболки стали видны его бицепсы, такие же рельефные, как у его брата. Но только Купер накачал свои мускулы на работе, а не в тренажерном зале. Работа частного детектива состоит не только в том, чтобы прятаться в засаде с фотоаппаратом. Думаю, Куперу приходится… поднимать всякие вещи. Может быть, он при этом даже потеет, и ему приходится снимать рубашку.

Ой! Мне срочно нужно вернуться на работу.

Но мысли о работе детектива напомнили мне об одной вещи.

– Ну, – сказала я. Теперь, когда мне больше не грозила опасность разреветься, я осмелела. – Раз у нас с Джорданом все разрешилось, мне хочется это отпраздновать.

– Отпраздновать, – механически повторил Купер.

– Да. Ты же знаешь, я нигде не бываю, вот я и подумала, отчего бы не сходить сегодня вечером на Пэнси-бал?

– На Пэнси-бал?

Купер ни на миллиметр не отводил взгляда от моего лица. Надеюсь, не проверял меня на честность? Мне, правда, очень хотелось пойти на Пэнси-бал. Только не по тем причинам, о которых я ему сказала.

– Ну да, это бал в честь попечителей и тех, кому присуждены премии Пэнси. За работу в колледже. Рейчел получила такую премию.

Честное слово, мне не померещилось: когда я упомянула имя начальницы, Купер как-то сразу потерял интерес к разговору. Более того, пошел поднять почту, которую только что бросили в прорезь в двери. Почтой сразу заинтересовалась Люси, и Куперу пришлось немного с ней побороться, а потом он сразу принялся эту почту разбирать.

– Рейчел, говоришь?

– Да. Вот только билеты стоят аж по двести баксов. Ну, на бал. И видит бог, мне это не по средствам. И я подумала, ведь твой дед был одним из основателей попечительского фонда. Наверняка ты можешь достать билет бесплатно.

– Пожалуй, – сказал Купер.

Люси жалобно скулила, и он дал ей на растерзание каталог «Джей Крю».

– Может, и мне раздобудешь? – спросила я.

Ненавязчиво так поинтересовалась. Да, я такая – Мисс Тонкий Подход.

– Чтобы ты шпионила за Кристофером Эллингтоном? – Купер даже головы не повернул – как разбирал почту, так и продолжал этим заниматься. – Ни за что.

Я растерялась.

– Но…

– Хизер, разве ты не слышала, что сказал детектив Канаван? Он сказал, что займется этим делом. По-тихому. А тебе велел держаться подальше. За твои старания тебя в лучшем случае отдадут под суд.

– Клянусь, я не собираюсь с ним разговаривать. – Я подняла правую руку и отсалютовала, как это делают герл-скауты. Хотя, конечно, я никогда не была герл-скаутом, так что это не считается. – Я к нему близко не подойду.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – сказал Купер, – но разве не ты была еще совсем недавно уверена, что он пытался тебя убить?

– Ну, это я и пытаюсь выяснить. Да ладно, Купер, что может случиться на Пэнси-балу? Не попытается же он при всех что-нибудь со мной сделать.

– Нет, не попытается, – сказал Купер. – Потому что я глаз с тебя не спущу.

Я заморгала. Что он сказал?

– Ты… так ты пойдешь со мной?

– А что мне делать?! Если я не буду за тобой присматривать, неизвестно, что упадет тебе на голову в следующий раз.

Купер отложил почту, и его голубые глаза впились в меня, как два прожектора.

– И потом, я по глазам вижу, ты все равно раздобудешь билет, даже если для этого тебе придется соблазнить какого-нибудь ничего не подозревающего бедолагу с геологического факультета.

Я была ошеломлена. Купер идет со мной на Пэнси-бал! Купер Картрайт ведет меня на бал!!! Это же почти что… гм свидание!

– Ох, Купер! – выдохнула я. – Спасибо тебе огромное! Ты не представляешь, как много это для меня значит!

Но Купер уже шел к себе в кабинет, качая на ходу головой. Свои мысли он держал при себе, но я была абсолютно уверена, он, в отличие от меня, не раздумывает в панике, что же ему надеть.

Все-таки мужчинам живется гораздо легче.

20

Неправильно все, что я говорю,

Ты все понимаешь неправильно,

Неправильно думать, что я тебе вру,

Пойми же хоть раз меня правильно!

«Неправильно понятый». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Лето». «Картрайт рекордс»

Весь оставшийся день я с нетерпением ждала вечера.

Все интересовались здоровьем Джордана, и мне было стыдно, что я даже не знаю, как он себя чувствует, поскольку с тех пор, как мы ушли из больницы, мои мысли занимали совсем другие вещи. Чего стоит одна встреча с детективом! Или предстоящее свидание (ну, ладно, почти свидание) с мужчиной моей мечты! А еще мне нужно было решить, что надеть на бал.

Я все же позвонила в больницу Святого Винсента. Меня раз пять переключали с одного телефона на другой – из соображений конфиденциальности, ведь Джордан – звезда. В конце концов нашелся человек, который, убедившись, что я из газеты, и что я – это я (пришлось даже спеть пару строчек из «Сахарной лихорадки»), сообщил, что состояние Джордана оценивается как хорошее и врачи надеются на его скорое выздоровление.

Когда я пересказала это Рейчел, она обрадовалась:

– Очень хорошо! Я ужасно волновалась. Хизер, тебе здорово повезло, что горшок упал на Джордана, а не на тебя.

Магду прогноз врачей обрадовал куда меньше.

– Очень плохо, – напрямую заявила она. – Я надеялась, что он умрет.

– Магда! – вскричала я в ужасе.

– Ох, ты только посмотри на моих кинозвездочек! – Магда повернулась к компании студентов, которые пришли на обед. Приняв у них обеденные карточки и пропустив через сканер, Магда снова посмотрела на меня. – Так ему и надо, хорошо, что он получил по голове.

Счастливая Магда: для нее все делится на черное и белое. Америка – великая страна, кто бы что ни говорил, а если певец изменяет своей подружке, то он вполне заслуживает, чтобы ему на голову упал цветочный горшок. И никаких вопросов.

Я позвонила Пэтти, она была рада услышать мой голос. По-видимому, Пэтти не на шутку перепугалась, когда перешла дорогу и увидела кровь на тротуаре перед Фишер-холлом. Она решила, со мной что-то случилось. Чтобы успокоиться, ей пришлось двадцать минут просидеть в кафе и съесть два шоколадных батончика, которые ей всучила Магда. Только после этого немного пришла в себя, поймала такси и поехала домой.

– Хизер, ты не передумала насчет образования? – с тревогой спросила Пэтти. – Фрэнк мог бы устроить тебе встречу с нужными людьми на студии…

– Большое спасибо, – сказала я, – только вряд ли нужных людей со студии обрадует, что большая часть моих выступлений проходила в торговых центрах.

– Им будет все равно, я уверена, – воскликнула Пэтти.

Конечно, мне приятна ее забота, но как раз такие вещи для студий очень важны, это я успела понять.

– Может, мы сумеем устроить тебя на роль в мюзикле, – продолжала Пэтти. – Выступает же в мюзиклах Дебби Гибсон… Да и другие звезды…

– Пэтти, здесь ключевое слово – «звезды», а я сейчас не звезда.

– По-моему, тебе не стоит работать в этом общежитии. Слишком опасно. То девушки погибают, то на людей падают цветочные горшки…

– Ох, Пэтти, со мной ничего не случится.

– Хизер, я серьезно. Мы с Купером обсуждали этот вопрос, и оба считаем, что…

– Вы с Купером обсуждали меня?

Надеюсь, Пэтти не поняла по моему голосу, как мне хочется узнать подробности их беседы. Может, Купер признался Пэтти, что питает ко мне глубокую и прочную любовь, но старается не выдать своих чувств, потому что я – бывшая невеста его брата и к тому же в некотором роде его подчиненная. Но если бы он признался, наверное, Пэтти сразу бы мне об этом рассказала.

– Мы с Купером считаем, и с нами согласен Фрэнк, что если в вашем колледже действительно произошли убийства, то ты можешь оказаться в опасности…

Судя по тому, что говорит Пэтти, вряд ли Купер признался ей в великой любви ко мне. Неудивительно, что Пэтти не позвонила мне сразу же, чтобы сообщить новость.

– Пэтти, – сказала я. – Со мной все в порядке, правда. У меня лучший телохранитель на свете.

Тут я рассказала ей про Пэнси-бал и про то, что я иду туда с Купером. Но почему-то Пэтти отреагировала далеко не так восторженно, как я ожидала. Она, правда, предложила мне надеть ее красное платье от Армани (она ходила в нем на церемонию вручения «Грэмми», когда была на седьмом месяце беременности, и поэтому, я надеюсь, платье на меня налезет), но не сказать, чтобы она завизжала от восторга: «О-о-о-о он пригласил тебя на свидание!»

Наверное, это не совсем так. Наверное, когда мужчина куда-то идет с тобой только для того, чтобы убедиться, что тебя никто не убьет, – это не настоящее свидание.

Господи, когда Пэтти ухитрилась стать такой зрелой женщиной?

– Ладно, Хизер, только пообещай, что будешь осторожна, хорошо? – В голосе Пэтти все еще слышалась тревога. – Купер считает, что вся эта история… в общем, он думает, маловероятно, что произошло убийство. Но я все же боюсь за тебя. Не хочу, чтобы следующей жертвой стала ты.

Я, как могла, заверила Пэтти, что мне вряд ли что-нибудь угрожает, хотя, конечно, была уверена в противоположном. Кто-то в Фишер-холле желает моей смерти. Значит, моя гипотеза об убийствах оказалась верной.

Я повесила трубку и только тогда почувствовала на себе чей-то взгляд. Сара за своим письменным столом рассовывала по маленьким пакетикам сладкие рулетики – в качестве сюрприза для старших по этажам. Она считала, поскольку начало семестра оказалось таким тяжелым (две смерти), старших по этажам нужно как-то подбодрить.

Но сейчас Сара перестала раскладывать подарки и уставилась на меня через толстые стекла очков своим совиным взглядом. Контактные линзы она надевает только в особых случаях, например, когда студенты вселяются в общежитие (есть шанс наткнуться на симпатичного одинокого папашу) или когда идет на службу в церковь Святого Марка (есть шанс познакомиться с симпатичным нищим поэтом).

– Я не хотела подслушивать твой разговор, – сказала Сара, – но ты и правда думаешь, что кто-то пытается тебя убить?

– Гм…

Я замялась. Как ответить, чтобы Сара не волновалась зря? Я-то каждый вечер ухожу домой, а Сара живет в здании. Каково ей будет тут жить, сознавая, что по этажам Фишер-холла бродит опасный психопат?

Но, с другой стороны, Сара лишилась невинности еще на первом курсе, летом, когда проводила каникулы в Израиле, во всяком случае так она мне сказала. Поэтому вряд ли ее можно считать потенциальной жертвой.

Я пожала плечами и просто сказала:

– Да.

А потом изложила свою гипотезу насчет Кристофера Эллингтона и гибели Элизабет Келлог и Роберты Пейс. Рейчел не было, она поднялась в свою квартиру готовиться к балу. Она ухитрилась-таки сбегать в обеденный перерыв в «Блумингдейлз» и что-то там купить, но не захотела нам показывать, чтобы «не испортить сюрприз».

Когда я закончила, Сара спросила:

– Рейчел об этом знает?

– Нет.

У Рейчел и без того достаточно поводов для волнений. Кроме того (этого я Саре не сказала), если окажется, что моя теория неверна, это может плохо отразиться на моем испытательном сроке. Сами понимаете, заподозрить сына президента колледжа в двух убийствах…

– Это хорошо, – сказала Сара. – И не рассказывай. Наверное, тебе это не приходило в голову, но вполне вероятно, что твоя идея об убийствах – это проявление глубоко скрытой неуверенности в себе, возникшей из-за того, что тебя предала и бросила родная мать.

Я оторопело заморгала.

– Что-о?

Сара поправила очки.

– Сама посуди, мать украла у тебя все деньги и сбежала из страны с твоим менеджером. Наверное, это было самой тяжелой эмоциональной травмой в твоей жизни. Ты же потеряла все: сбережения, людей, которых считала своей главной опорой. А еще раньше ты практически лишилась отца, потому что он получил большой срок за махинации с чеками. Но когда кто-то об этом упоминает, ты просто отмахиваешься, как будто это какая-то мелочь.

– Нет.

Я не отмахивалась. По крайней мере, мне самой казалось, что я не отмахиваюсь.

– Да-да, – настаивала Сара. – Ты даже не отказываешься говорить с матерью! Однажды я сама слышала, как ты говорила с ней по телефону. Вы мило болтали о том, что подарить папочке на день рождения. Папочке, который сидит в тюрьме. Ты обсуждала это с женщиной, которая сбежала в Аргентину, украв твои деньги!

– Ну и что, – возразила я, немного даже с вызовом. – Она же все равно моя мать.

Мне всегда трудно объяснять свои отношения с мамой. Когда мои дела пошли плохо, то есть когда я сообщила «Картрайт рекордс», что согласна петь только свои собственные песни, и отец Джордана меня просто вышвырнул (правда, продажи моих дисков все равно уже не росли бешеными темпами), мама сама о себе позаботилась. Но что поделать, такая уж она есть. Поначалу я, конечно, на нее очень разозлилась.

Но злиться на мою мать – это примерно то же самое, что злиться на дождь за то, что он пошел. Она над собой не властна – как облака на небе.

Но если бы это услышала Сара, она бы заявила, что я прячусь от реальности или еще что-нибудь похуже.

– Как ты думаешь, не перенесла ли ты свое возмущение поведением матери на Криса Эллингтона, который ни в чем не виноват? – поинтересовалась Сара.

Мне уже порядком надоело повторять одно и то же.

– Извини меня, но цветочные горшки, знаешь ли, не падают с неба. Во всяком случае, сами по себе.

– А еще, возможно, тебе так сильно не хватает внимания, которым тебя раньше одаривали поклонники, что ты подсознательно хватаешься за любой повод привлечь к себе внимание. Например, ты совершенно на пустом месте придумала страшную загадку, которую якобы должна разрешить.

Мне вдруг вспомнилось, что сказал Купер, когда мы стояли возле служебного лифта. В его словах прослеживалось что-то похожее… Что мне не хватает куража, который я испытывала, когда выступала в торговых центрах. Но пытаться выяснить, кто убивает людей в здании, где ты работаешь, – это совсем не то, что петь песни перед людьми, которые пришли прошвырнуться по магазинам и которым по большому счету вовсе не до тебя.

А что, разве я не права?

– Может быть. Не знаю, – сказала я в ответ на все Сарины обвинения.

А про себя подумала: Саре повезло, что она познакомилась в Израиле с тем парнем и лишилась невинности. А то стала бы сейчас как раз такой девушкой, за которыми охотится Крис. Вот только у нее есть противная привычка подвергать всех психоанализу. Это здорово действует на нервы.

Я сто лет не была на торжественных приемах, поэтому мне нужно было очень много чего сделать, когда я наконец вернулась домой. Во-первых, нужно было сгонять к Пэтти за платьем. Слава богу, оно на меня налезло, но впритык.

Потом мне надо было сделать маникюр и педикюр, потому что в салон я не успевала. Нужно было вымыть голову, сделать увлажняющую маску для лица. А еще подправить форму бровей, уложить волосы, наложить макияж и подушиться.

К тому же обнаружилось, что каблуки моих красных туфель обо что-то поцарапались, наверное, о решетку метро, – пришлось срочно закрашивать царапины фломастером.

Ну и, конечно, занимаясь этими делами я время от времени прерывалась, чтобы проглотить печенье «Ореос» с двойной начинкой. Чтобы избежать головокружения на приеме, ведь я не ела с тех пор, как Магда притащила мне из кафетерия шоколадный батончик.

Когда Купер постучал в дверь моей квартиры, я только-только успела втиснуться в платье Пэтти и пыталась застегнуть молнию. Два часа назад, когда я примеряла его, платье было мне впору, а теперь не лезло. Почему?!

– Минуточку! – крикнула я.

Я совершенно не представляла, что надеть, если не удастся застегнуть платье Пэтти. Но, слава богу, молния наконец застегнулась. Я схватила накидку и сумочку и поспешила вниз по лестнице, жалея, что некому открыть за меня дверь и сказать: «Она выйдет через минуту». Я бы тогда спустилась эффектно, с достоинством, как примадонна. А сейчас, чтобы подойти к двери, мне еще пришлось отпихнуть с дороги Люси.

Стыдно признаться, но я не заметила, как Купер отреагировал на мое появление – если он вообще отреагировал, в чем я сомневаюсь, поскольку сама опешила от его вида. Оказывается, смокинг у Купера все-таки есть, и очень красивый. И Купер в нем смотрится сексуально, даже слишком.

Интересно, почему мужчины в смокингах такие сексапильные? Может, дело в том, что покрой подчеркивает ширину плеч? Или в разительном контрасте белоснежной рубашки с черными лацканами смокинга?

По-моему, мне еще не попадался ни один мужчина, который бы не смотрелся в смокинге совершенно потрясающе, но Купер был исключением. Он смотрелся не просто потрясающе, а фантастически!

Я засмотрелась на Купера и чуть не забыла, что иду на бал, чтобы поймать убийцу. На секунду, только на секунду, я поддалась иллюзии, что у нас с Купером свидание. Особенно когда он сказал:

– Классно выглядишь.

Потом посмотрел на часы и добавил с отсутствующим видом:

– Может, пойдем? Мне сегодня еще надо кое с кем встретиться.

Это вернуло меня к действительности. Встретиться? С кем он собирается встречаться? С клиентом? С приятелем? С девушкой?

– Хизер! – Купер поднял брови. – Ты в порядке?

– Да, – пролепетала я.

– Это хорошо. – Купер взял меня под руку. – Пошли.

Пока мы выходили из дома, я ругала себя за глупость. С чего это я расстраиваюсь? Да, Купер сегодня вечером с кем-то встречается. Мне-то какое дело? У меня сегодня не свидание. Во всяком случае, не с Купером. Если считать, что я сегодня вечером с кем-то встречаюсь, то встреча – с убийцей Элизабет Келлог и Роберты Пейс.

Я повторяла это про себя, пока мы шли через парк, проходили мимо монумента на Вашингтон-сквер, и даже когда переходили дорогу у библиотеки, где проходил сегодняшний бал. По такому случаю библиотеку превратили в бальный зал: в нужных местах расстелили красные ковры, развесили разноцветные лампочки и плакаты.

По пути к внушительному зданию мы обошли несколько лимузинов и протиснулись сквозь толпу охранников в форме. Пита попросили по такому случаю отработать лишнюю смену, но он отказался, потому что у его дочери Нэнси в этот вечер была научная выставка. Охранники были в белых перчатках и со свистками во pту. Вход огородили бархатными канатами, чтобы не подпускать близко всякую шушеру. Только я не заметила, чтобы эта самая шушера рвалась в здание. Возле входа стояло только несколько выпускников с рюкзаками, явно недовольных, что из-за бала им не попасть в библиотеку.

Купер предъявил билеты, и нас пропустили внутрь, где вновь прибывших тут же атаковала толпа официантов, предлагающих напитки и шляпки грибов, фаршированные крабами. Очень вкусно, между прочим. Вот только печенье, которое я съела до этого, не очень хорошо улеглось у меня в животе под утягивающими трусиками.

Купер взял два бокала – для меня и для себя – но не с шампанским, а с минеральной водой.

– Никогда не пью на работе, – сказал он.

Мне вспомнилась Нора Чарльз из фильма «Худой человек». Пытаясь не отстать от Ника, она выпила пять бокалов мартини. Представьте, сколько убийств мог бы раскрыть этот детектив, если бы последовал примеру Купера и остался трезвым!

Купер чокнулся со мной.

– За убийство.

Его голубые глаза сияли так ярко, что у меня прямо дух захватило.

– Твое здоровье, – ответила я.

Я отпила из бокала и огляделась в поисках знакомых лиц. В отделе справочной литературы разместился оркестр, который сейчас играл джазовую версию песни «Лунная река». Перед лифтами стояли банкетные столы, гигантские креветки с них исчезали с пугающей быстротой. Гости прохаживались по залу и с неестественно заинтересованным видом вели светские беседы. Я заметила доктора Флинна – он что-то быстро говорил декану предпоследнего курса, а у той был остекленевший взгляд, не то от скуки, не то от вина.

Под золотым плакатом Нью-Йорк-колледжа сгрудились администраторы общежития, словно большая семья беженцев в тени статуи Свободы. Как я заметила, администрация колледжа не пользовалась особым уважением ни со стороны студентов, ни со стороны академического сообщества. В Нью-Йорк-колледже директоров резиденции ставили, возможно, чуть выше, чем консультантов, да и доктор Джессап с его командой координаторов пользовался ненамного большим уважением. По-моему, это несправедливо, ведь они, то есть мы, очень много работаем, гораздо больше, чем иные профессора, которые появляются на час в неделю, а все остальное время строчат статейки, морально уничтожая своих.

Купера втянули в разговор с одним из попечителей, старым другом семейства Картрайт, а я тем временем изучала своих начальников, наблюдая за ними поверх бокала. Доктор Джессап в смокинге чувствовал себя неловко. Рядом с ним стояла статная женщина – видимо, жена, потому что она обменивалась любезностями с другой дамой, которая могла быть только второй половиной доктора Флинна. Обе женщины были в облегающих платьях с блестками, стройные и красивые.

Но обеим было далеко до Рейчел. Рейчел стояла рядом с доктором Джессапом, и ее глаза искрились, как шампанское в фужере, который она держала. В облегающем шелковом платье она выглядела просто блистательно. Шелк цвета ночного неба контрастировал с фарфоровой белизной ее кожи, которая, в свою очередь, буквально светилась на контрасте с темными волосами, уложенными в узел на макушке и заколотыми шпильками с камнями.

Надо сказать, для женщины, которая в обеденный перерыв (пока я была в больнице) якобы помчалась в «Блуминг-Дейл», потому что ей «совершенно нечего надеть» на бал, Рейчел решила проблему с одеждой довольно неплохо.

Даже так хорошо, что я немного застеснялась платья Пэтти, которое было мне впритык.

В такой толпе блистательного руководителя нашего колледжа сразу и не разглядишь, но в конце концов я его нашла – он стоял у киоска. В кои-то веки президент Эллингтон отказался от тенниски – наверное, именно поэтому я так долго не находила его. Он был в смокинге и смотрелся в нем на удивление респектабельно.

К сожалению, не могу сказать того же о бедной миссис Эллингтон. Она была в расклешенном брючном костюме из черного бархата. Широкие рукава съезжали вниз каждый раз, когда она подносила ко рту фужер, да так часто, что меня это немного пугало.

Но и где же отпрыск Эллингтонов, милейший Крис/Тодд/Марк? Я его не видела, хотя была совершенно уверена, что он обязательно объявится. А как же? Разве ловкий парень двадцати с небольшим лет пропустит такое мероприятие? Да ни за что – тут же пиво бесплатное!

Купер обсуждал фотоаппараты в форме губной помады с мужчиной постарше, который назвал меня «мисс» и сказал, что ему нравится мое платье. Причем он сказал это так искренне, что я быстренько посмотрела вниз – проверить, не расстегнулась ли молния. Тут к нам подошла стройная, привлекательная женщина, вся в черном, и с удивлением окликнула Купера по имени.

– Купер?

Женщина, которая ухитрялась выглядеть одновременно и гламурно, и по-деловому строго взяла его за руку повыше локтя в очень характерной манере – как если бы в прошлом она прикасалась к нему в других, более интимных местах, и теперь имеет полное право хватать его за руку.

– А ты что здесь делаешь? Несколько месяцев ничего о тебе не слышала, где ты прятался?

Не скажу, что Купер запаниковал. Но все-таки у него был вид человека, который страстно желает оказаться где-нибудь в другом месте.

– Мэриэн! – Он положил руку ей на спину и наклонился ее поцеловать. В щеку. – Рад тебя видеть. – Он представил женщину сначала пожилому мужчине, потом мне. – Хизер, это профессор Мэриэн Брэйтуэйт. Мэриэн преподает историю искусств. Мэриэн, это Хизер Уэллс. Она тоже работает в Нью-Йорк-колледже.

Мэриэн пожала мне руку. Ее пальчики потерялись между моими, как крохотные птички, угодившие в гигантскую ловушку. Но несмотря на это, я готова была поспорить, что она регулярно занимается в тренажерном зале колледжа. И что она принимает душ, а не ванну. Просто мне так показалось по ее виду.

– Правда? – Мэриэн улыбнулась ослепительной улыбкой Изабеллы Росселини. – Что вы преподаете?

В эту минуту я мечтала, чтобы кто-нибудь сбросил мне на голову горшок с геранью и тем самым избавил от необходимости отвечать.

– Э-э… вообще-то ничего. Я – помощник директора общежития. То есть, я хотела сказать, резиденции.

– А-а.

Безупречная улыбка Мэриэн не изменилась ни на йоту, но по тому, как она, не отрываясь, смотрела на Купера, я поняла, что ей хочется только одного: утащить его куда-нибудь в укромное местечко и сорвать с него одежду, лучше зубами, а не болтать тут с помощницей директора резиденции. И я сильно ее в этом не упрекала.

– Очень приятно. Скажи, Купер, ты уезжал из города? Я несколько раз звонила, но ты ни разу не перезвонил…

Что Мэриэн сказала дальше, мне услышать не довелось, так как неожиданно мою руку кто-то стиснул. Я обернулась, это был вовсе не мой бывший жених, – да такое и невозможно, поскольку он в больнице, – а Рейчел.

– Привет, Хизер, – воскликнула она.

На ее щеках неестественно краснели два ярких пятна, и я догадалась, что Рейчел здорово налегла на шампанское.

– Я и не знала, что ты придешь. Как дела? Как Джордан? Я за него очень волновалась, как он?

Мне стало стыдно: за весь вечер я ни разу даже не вспомнила про Джордана. Ни разу с той минуты, как открыла дверь и увидела перед собой Купера.

– У него все в порядке, – пробормотала я. – Состояние хорошее, врачи говорят, что он скоро поправится.

– Какой ужасный семестр, правда? – Рейчел ткнула меня локтем как закадычная подруга. – Нам с тобой определенно нужен отпуск. На несколько недель. Когда все это кончится. Две смерти за две недели! – Испугавшись, что ее кто-нибудь услышит, Рейчел быстро огляделась и понизила голос: – Просто не верится.

Я усмехнулась. Рейчел была пьяна. Вероятнее всего, она ничего не ела, вот шампанское и ударило в голову. Закуски, которые разносили официанты – фаршированные шляпки грибов, креветки в волованах, – явно не диетические, так что вряд ли Рейчел позволила себе что-нибудь съесть.

Но все равно, приятно для разнообразия видеть ее довольной. Хотя немного странно, что она пришла в такой восторг от этого приема, лично мне он показался скучным и официозным. Хотя, все дело в том, что я, в отличие от Рейчел, не училась в Йельском университете.

– Мне тоже не верится, – сказала я. – Между прочим, ты потрясающе выглядишь, это платье тебе очень идет.

– Спасибо! – Рейчел просияла. – Пришлось заплатить хорошую цену, но, по-моему, платье того стоит.

Взгляд Рейчел упал на Купера, и ее глаза засияли еще ярче.

– Ты здесь с Купером? Вы с ним…

Я покосилась через плечо на моего «кавалера». Похоже, он все еще пытался объяснить профессору, где он пропадал последние несколько месяцев. Насколько я знаю, он был на Уэверли-плейс. Поэтому напрашивалась мысль: может, Купер просто пытался дать ей отставку? А иначе почему он ей не звонил? Хотя не могу себе представить, с какой стати какому-то парню захочется бросить такую женщину. Она умная, успешная, потрясающая, худая, принимает душ вместо ванной… гы, я бы сама с такой встречалась.

– Гм… – Представив нас с Купером влюбленной парой, я слегка покраснела. – Нет, у него был лишний билет. Мы с ним просто друзья.

И впредь будем оставаться только друзьями, не больше. Похоже на то.

– Как с Джорданом, – сказала Рейчел.

– Да. – Я ухитрилась улыбнуться, хотя сама не понимаю, как это у меня получилось. – Как с Джорданом.

Она не виновата. Рейчел же не знает, что сыплет соль на мои раны.

– Ладно, мне надо идти, – сказала Рейчел. – Я обещала Стэну принести крабовый кекс.

– Да, конечно. Пока.

Рейчел упорхнула, даже со спины было видно, что она на седьмом небе. Ходили слухи, что ей светит приличное повышение. Не удивлюсь, если это окажется правдой. Больше никому не приходилось дважды за такое короткое время рассылать сообщения о смерти. Должен же колледж как-то оценить то, что Рейчел пришлось вынести. Повышение – это как раз то, что нужно. А награды недостаточно. В конце концов, Джастин выдвигали на премию Пэнси только за то, что она одолжила студенту телефонную книгу. Так сказала Магда.

– Привет, блондинка!

Не оглядываясь на мужской голос, прозвучавший за моей спиной, я посмотрела на Купера. Он все еще беседовал с Мэриэн Брэйтуэйт, а она взирала на него с восхищением и то и дело смеялась. Интересно, как они познакомились? Может, Купер когда-нибудь работал на Мэриэн? Может, она заподозрила, что ее муж профессор ей изменяет, и наняла Купера, а он доказал, что ей не о чем беспокоиться. Вот почему она так рада его видеть, и то и дело дотрагивается до его руки и.

– Эй, блондинка!

Кто-то тронул меня за плечо. Я оглянулась, решив, что кто-то из свиты президента решил проверить мой билет. Но встретилась взглядом со смеющимися серыми глазами Кристофера Эллингтона.

21

Позови меня,

Я же знаю, ты хочешь,

Позови меня,

Я давно тебя жду,

Позови меня,

Ясным днем или ночью,

Позови меня,

Бэби, я сразу приду.

«Позови меня». Исполняет Хизер Уэллс. Слова и музыка Робертс/Райдер. Из альбома «Лето». «Картрайт рекордс»

– Ты меня помнишь?

Крис улыбался, а я была так ошарашена, что молча смотрела на него, не в состоянии издать ни звука.

Кристофер Эллингтон. Кристофер Эллингтон сам меня разыскал. Кристофер Эллингтон держит меня за локоть и улыбается с таким видом, будто мы с ним старые друзья, случайно наткнувшиеся друг на друга в боулинге или еще где-нибудь.

С моей стороны было бы грубо ответить «нет». Сердце билось так сильно, что шумело в ушах. Кристофер Эллингтон!

О господи, как он может спокойно стоять и говорить со мной, будто ничего не случилось? Ведь он пытался меня убить?

– Мы с тобой виделись вчера вечером, на улице перед Фишер-холлом, – подсказал Кристофер. Он решил, что я не могу его вспомнить. Как будто я могла забыть!!! – Ведь это была ты, правда?

Я притворилась, что вспомнила.

– Ах, да… – Он все еще держал меня за руку, и от этого по моей коже пробегали мурашки. – Конечно. Как дела?

Он отпустил мою руку. Его прикосновение не было мне неприятно. Хотя это очень странно. Ведь мне должно быть неприятно? Если он – серийный убийца.

Очень странно!

– Нормально, – ответил Кристофер.

Выглядел он классно. Смокинг на нем сидел гораздо лучше, чем на его папаше. Правда, вместо положенной бабочки Крис надел обычный галстук, но почему-то на нем он смотрелся вполне уместно.

– Вообще-то, теперь, когда я заметил тебя, стало гораздо лучше, – продолжал Крис. – Терпеть не могу подобные мероприятия. А ты?

Я пожала плечами.

– Ну, не знаю, по-моему, здесь не так уж плохо. По крайней мере, есть выпивка.

Несмотря на предостережение Купера насчет спиртного на работе, я залпом осушила бокал шампанского. Решила, что после потрясения, которое я перенесла при неожиданном появлении Криса, мне очень даже не помешает выпить. Наблюдая за мной, Крис рассмеялся.

– С кем ты пришла? – полюбопытствовал он. – Билеты не дешевые, ты здесь как представитель студенческого правительства?

Я снова пожала плечами. Детектив Канаван говорил, что убийцы невероятно глупые, и я начинала думать, что в случае Кристофера, так оно и есть. Он как будто не понимает, что я лет на десять старше какого-нибудь члена студенческого правительства. Хотя, с другой стороны, мне это на руку. Ведь я обираюсь разговорить его, заставить проболтаться. Вот только понятия не имею, как это сделать.

По крайней мере, Крис, в отличие от некоторых, оценил, как я выгляжу в позаимствованном у Пэтти платье. Я заметила, как его взгляд несколько раз прошелся по моим округлостям. И вовсе не потому, что у меня расстегнулась молния. Я точно знаю – проверила.

Оркестр заиграл медленную мелодию. К моему удивлению, некоторые пары вышли на свободное место в центре зала и начали танцевать. Среди них были и родители Криса. Президент Эллингтон с галантным поклоном пригласил жену танцевать, вызвав улыбки и аплодисменты со стороны попечителей.

Это, и правда, смотрелось довольно мило.

Во всяком случае, до тех пор, пока миссис Эллингтон не наступила на штанину своих клешей и чуть было не упала. К счастью, президент Эллингтон ловко развернулся и обставил дело так, будто они выполняли замысловатое танцевальное движение. В галантности ему не откажешь. Возможно, Крису не так уж не повезло с родителям, как я раньше думала.

Тут Крис снова меня удивил – он взял у меня бокал и поставил на поднос проходящего мимо официанта.

– Потанцуем?

Я так резко повернула голову в его сторону, что длинная прядь волос хлестнула меня по лицу и прилипла к губам, покрытым блеском.

– Что?

Я отчаянно пыталась ее убрать. Я имею в виду прядь волос. Изо рта.

– Потанцевать хочешь? – повторил Крис.

Он улыбался немного насмешливо, давая понять, что не хуже меня знает, что танцы на Пэнси-балу в Нью-Йорк-колледже, это… в общем, это немножко глупо. Но все же он готов танцевать.

Улыбка Криса оказалась заразительной. Он улыбался, как капитан школьной футбольной команды, самый красивый мальчик в школе, уверенный в себе и своей привлекательности и не допускающий мысли, что девушка может ответить на его приглашение «Нет, спасибо». Наверное, потому, что ни одна девушка никогда ему не отказывала.

И я не собиралась становиться по этой части первой.

И не только потому, что мне нужно выяснить, убивал Крис Роберту и Элизабет или не убивал.

В общем, я улыбнулась и сказала:

– Конечно.

И пошла за ним на танцплощадку.

Я танцую не бог весть как, но это не имело значения, потому что Крис танцевал очень хорошо. Должно быть, он учился в частной школе, где всех мальчишек учат всяким таким вещам. Он танцевал легко и непринужденно, даже мог разговаривать во время танца, А мне приходилось мысленно считать: «Раз-два-три, раз-два-три». С пятки на носок… ой, кажется, это из другого танца.

– Ну, – начал Крис, прижимая меня к себе и умело ведя в танце по залу. Когда я нечаянно наступила ему на ногу, он даже не поморщился. – Какая у тебя специализация?

Я попыталась украдкой взглянуть на Купера – как-никак предполагалось, что он должен за мной присматривать. Но его не было видно. Между прочим, Мэриэн я тоже не увидела. Может, он бросил меня ради своей бывшей подружки? Неужели он сбежал? После того, как поднял столько шума из-за опасности, которой я якобы себя подвергаю, выслеживая убийцу в Фишер-холле?

Да уж, теперь я знаю, как он обо мне заботится!

Впрочем, мне грех жаловаться – все-таки я бесплатно живу в его доме. Сами посудите, много ли народу на Манхэттене так легко получают доступ к стиральной машине и сушилке?

В ответ на вопрос Кристофера я сказала:

– Я еще не выбрала.

По крайней мере, это была правда.

– Серьезно? – Крис, казалось, искренне заинтересовался. – Правильно. Не ограничивай себя. Мне кажется, слишком многие, поступая в колледж, уже все решили насчет будущей карьеры. Они держатся за учебный план по своей специализации и даже не пытаются попробовать что-то еще. А вдруг они хороши в чем-то другом? Может, им подошло бы то, о чем они никогда раньше не задумывались. Например, ювелирное дело.

Вот это да, я и не знала, что можно изучать за счет колледжа ювелирное дело. А что, очень практично – можно в буквальном смысле носить на себе результат выпускного экзамена.

– А к чему ты чувствуешь склонность? – спросил Крис.

Я хотела сказать: «К медицине», но в последнюю секунду передумала:

– К криминальному правосудию.

Крис не убежал от меня в страхе, а беззаботно заметил:

– Да, криминальное правосудие – это увлекательная штука. Я сам подумываю насчет специализации в этой области.

Еще бы! Однако я постаралась поддержать игривый тон и небрежно поинтересовалась:

– И что же студент такого важного факультета, как юридический, делает в общаге для студентов колледжа?

Надо отдать Крису должное, ему хватило такта выглядеть смущенным.

– Вообще-то, там живут мои родители, – ответил он небрежно.

– А еще там живет много симпатичных студенток, – напомнила я.

«И двоих из них ты убил?»

Крис усмехнулся.

– И это тоже. Может, мне только кажется, но, по-моему, на нашем факультете все девушки какие-то…

Глядя поверх плеча Криса, я наконец заметила Купера. Он «обменивался любезностями» с профессором Брэйтуэйт. Они стояли возле салатного бара, и со стороны их разговор выглядел как довольно жаркий спор. Купер бросил взгляд в мою сторону. Значит, не забыл, значит, все-таки присматривает.

Похоже, он ссорится со своей бывшей, но все равно не забывает поглядывать на меня.

Я вспомнила, что Купер не знает Кристофера в лицо и может не догадываться, что я танцую с главным подозреваемым. Поэтому я за спиной Криса показала на него пальцем и беззвучно произнесла одними губами: «Это Крис».

Но результат оказался не таким, как я ожидала. Купер меня понял, но Мэриэн тоже заметила, что он на что-то отвлекся. Она проследила направление его взгляда и увидела меня. Не придумав ничего лучшего, я вяло помахала ей рукой. Она отвела от меня ледяной взгляд.

Пардон.

– На юридическом девушки…

Я повернула голову и поняла, что Крис продолжает говорить. Со мной.

– Скажем так, они считают, что просидеть весь вечер в юридической библиотеке – значит хорошо провести время.

О чем это он толкует?

Вспомнила! Он сравнивает студенток колледжа с сокурсницами по юридическому факультету. Ах да, конечно. Расследование убийства.

– А-а. – Я понимающе кивнула. – Конечно, студентки юридического – это совсем не то, что провинциалки-первокурсницы из Фишер-холла, правда?

Ок рассмеялся.

– А ты забавная. С какого ты курса?

Я пожала плечами, стараясь вести себя так, будто достигла возраста, с которого официально можно употреблять спиртные напитки, совсем недавно, а не… сколько же это… семь лет назад.

– Скажи хотя бы, как тебя зовут.

Крис понизил голос и добавил в него интонации, которые его предыдущей девушке наверняка казались сексуальными.

– Можешь называть меня Блонди, – промурлыкала я. – Тогда ты точно не спутаешь меня с другими своими подружками.

Крис усмехнулся:

– С какими еще другими?

– Ах, оставь. – Я легонько шлепнула его по руке. – Я про тебя все знаю, мы дружили с Робертой.

Крис посмотрел на меня как на сумасшедшую. Потом нахмурился.

– С кем, с кем?

Боже, ну и мастер! В серебристо-серых глазах нет ни малейшего намека на угрызения совести.

– С Робертой, – повторила я. Признаюсь, я испугалась собственной храбрости, сердце забилось чаще. Стоп! Я расследую преступление! – С Робертой Пейс.

– Понятия не имею, кто такая.

Вот уж сомневаюсь.

– Бобби.

Он вдруг рассмеялся.

– Бобби? Ты дружила с Бобби?

От меня не укрылось, что он выделил голосом слово «ты» и использовал прошедшее время. Как-никак, я профессиональный сыщик. Точнее, работаю на профессионального сыщика, веду его бухгалтерию.

– Мы с ней были подругами. – Я не улыбалась и больше не притворялась, что мне двадцать один год. Потому что в голове не укладывалось, как этот тип может быть таким бесчувственным. Слишком бесчувственным даже для убийцы. – До того как на прошлой неделе она упала в шахту лифта.

Крис перестал танцевать.

– Погоди, что ты сказала?

– Ты прекрасно слышал. Бобби Пейс и Бет Келлог. Обе погибли якобы потому, что катались на крыше лифта. И с каждой из них ты спал в ночь накануне ее гибели.

Я не собиралась выпаливать все вот так, начистоту. Наверняка Купер нашел бы более тонкий подход. Просто… наверное, просто дело в том, что я разозлилась. На Криса – за то, что он так спокойно говорит о гибели Роберты и Элизабет.

Конечно, настоящий сыщик не должен злиться. Наверное, у настоящего сыщика всегда должна быть холодная голова и наверное, мне все-таки не суждено стать партнером Купера по бизнесу.

Крис, казалось, оцепенел, его ноги так и замерли – одна на черной плитке, другая на белой. Но он не убрал руки с моей талии, наоборот, сжал еще крепче – мы стояли бедро к бедру.

– Что?

От удивления его глаза стали просто огромными, будто серо-голубые островки плавали в двух молочных озерах.

– Что? – повторил он, у него побледнело лицо, даже губы побелели.

Мое лицо было всего в нескольких дюймах от его лица, и я видела, как его невероятно голубые глаза наполняются – пусть сыщик из меня никудышный, но это заметила даже я – наполняются ужасом.

И тут до меня дошло.

Он об этом не знал. Правда, не знал. До тех пор, пока я ему сказала, Крис понятия не имел, что девушки, погибшие в Фишер-холле, были теми самыми девушками, с которыми он развлекался буквально накануне.

Неужели он такой распутник, что запоминает только уменьшительные имена девушек, которых соблазнил?

Похоже на то.

Его пальцы конвульсивно впились в мою талию, он замотал головой, как Люси после купания.

– Нет, – сказал Крис, – не верю, этого не может быть.

И тут я поняла, что совершила ужасную ошибку. Не спрашивайте, как я это поняла, – у меня же в таких делах совсем нет опыта. Но как-то я все равно это почувствовала. Наверное, инстинктивно, как инстинктивно чувствую содержание жира в батончике «Милки вэй».

Кристофер Эллингтон не убивал девушек.

Да, он с ними спал, но убил их не он. Это сделал кто-то другой. Кто-то гораздо более опасный.

– О'кэй, – произнес у меня за спиной глубокий мужской голос.

На мое голое плечо легла чья-то тяжелая рука.

– Извини, Хизер, но нам пора уходить, – сказал Купер. Откуда он взялся? Не могу я сейчас уйти! Только не сейчас.

– Подожди секундочку, ладно?

Но Купер не собирался ждать. Если честно, у него был вид человека, который готов бежать что есть сил.

– Нам пора уходить, – повторил он. – Прямо сейчас.

Он взял меня под руку и потянул.

– Купер!

Я попыталась освободиться. Крис еще не оправился от потрясения. Я понимала, что если пробуду с ним еще какое-то время, то смогу что-нибудь из него вытянуть. Неужели Купер не видит, что я веду очень важный оазговор?

– Может, пойдешь перекусишь? Я найду тебя в буфете через пару минут…

– Нет. Мы уходим. Сейчас.

Я понимала, почему Купер так торопится уйти. Честное слово, понимала. В конце концов не все разбираются со своими бывшими, занимаясь сексом на полу в прихожей.

Но мне все равно очень не хотелось уходить. Жалко, ведь сделан такой серьезный прорыв. Крис очень расстроился – настолько, что даже не заметил, как над его партнершей нависла фигура частного детектива. Он отвернулся и, чуть ли не спотыкаясь, пошел куда-то в направлении лифтов.

Куда он собрался? На двенадцатый этаж, в кабинет отца, чтобы напиться? Или просто позвонить? Или на крышу, чтобы спрыгнуть вниз? Я была готова последовать за ним – хотя бы проследить, чтобы он не натворил глупостей.

Но ничего не вышло: когда я попыталась пойти за ним, Купер меня остановил.

– Купер, я пока не могу уйти. – Я попыталась освободиться. – Он признался, что был знаком с девушками. С Робертой и Элизабет! И знаешь, я теперь думаю, что он их не убивал. Вряд ли он вообще знал, что их нет в живых!

– Замечательно, – сказал Купер, – а теперь пошли. Я тебе говорил, у меня назначена встреча. Строго говоря, я уже опаздываю.

– Встреча? Встреча??? Купер, ты что, не понимаешь? Крис сказал…

– Я тебя слышал, – перебил Купер. – Поздравляю. А теперь пошли. Я обещал, что пойду с тобой на этот бал, но не обещал, что останусь здесь на весь вечер. У меня, знаешь ли, есть клиенты, которые платят мне за работу.

Я поняла, что спорить бесполезно. Даже если Купер передумает и отпустит меня, я все равно не знаю, куда девался Крис. Да и, если разобраться, не глупо ли с моей стороны вообще идти за ним? Учитывая, что случилось с теми двумя девушками, с которыми он… как я это назвала… развлекался, может, мне стоит специализироваться в английской литературе? Точно. Писатель. И врач. И детектив. И заодно дизайнер ювелирных изделий.

Мы с Купером вышли, я даже попрощаться ни с кем не успела. И не поздравила Рейчел с наградой. Купер потащил меня к краю тротуара.

– Эй, помедленнее, я на каблуках!

– Извини.

Купер выпустил мою руку. Потом засунул в рот два пальца и свистнул, подзывая такси, проезжавшее по 4-й Западной улице. Такси, заскрипев тормозами, остановилось на углу.

– Куда мы едем? – полюбопытствовала я.

– Ты едешь домой.

Купер открыл заднюю дверь и жестом велел мне садиться в машину, потом назвал таксисту адрес своего особняка.

– Эй… – Я подалась вперед. – Тут же всего квартал, я могу пешком…

– Нет, – отрезал Купер. – Одна ты не пойдешь, а мне нужно в другую сторону.

– Почему?

От меня не укрылось то обстоятельство, что из дверей библиотеки только что выскользнула Мэриэн – специалист по истории искусств. Но она не присоединилась к Куперу. Бросив на него крайне недружелюбный взгляд, она повернулась и быстро зашагала в направлении Бродвея.

Купер стоял к библиотеке спиной, поэтому не видел ни профессорши, ни ее уничтожающего взгляда.

– Мне надо встретиться с одним мужчиной насчет собаки, – сказал Купер. – Здесь. – Он протянул мне бумажку в пять долларов. – Не жди меня.

– Какая собака? – Такси тронулось. – Купер, какая собака? Ты хочешь завести другую собаку? А как же Люси? Тебе не нравится Люси?

Но машина уже вливалась в поток транспорта. Купер повернулся и пошел в сторону 3-й Западной. Вскоре он скрылся из виду.

Что все это значит? Я знаю, что Купер очень серьезно относится к своей работе, клиенты для него важны. И знаю, что он думает, будто убийства в Фишер-холле – плод моего воображения. Но все равно. Мог бы, по крайней мере, меня выслушать.

В этот момент таксист – кажется, индиец – услужливо подсказал:

– По-моему, есть такое выражение.

Я посмотрела в зеркало заднего вида.

– Какое выражение?

– «Поговорить с мужчиной насчет собаки». Это американское выражение. Поговорка. «Поговорить с мужчиной насчет собаки» значит «кое-куда сходить».

Я не знала. Похоже, я вообще ничего не знаю.

Я для того и работаю в Нью-Йорк-колледже – чтобы получить образование.

Ну что ж, образование я уже получаю и это при том, что учиться еще не начала.

22

Ты волшебник,

Ты волшебник для меня,

Ты меня околдовал, волшебник.

Ты волшебник,

И заметили друзья,

Что меня околдовал волшебник.

«Волшебство». Исполняет Хизер Уэллс. Слова и музыка Дити/Райдер. Из альбома «Волшебство». «Картрайт рекордс»

После того как мы с Купером ушли с бала, Рейчел Уолкотт наградили премией Пэнси за образцовую работу на благо колледжа.

На следующее утро Рейчел с гордостью показала мне маленькую булавку с головкой в форме цветка анютиных глазок. Она носила ее на лацкане черного льняного пиджака, словно медаль за доблесть. Наверное, для нее это в какой-то степени так и было. Все-таки ей пришлось за один семестр пережить больше трагедий, чем большинству администраторов выпадает за всю их карьеру.

Я никогда в жизни ничего не выигрывала. Да, я получила контракт со студией звукозаписи, но это все. Конечно, что за песни типа «Сахарной лихорадки» обычно не дают премии Грэмми, но ведь я даже не завоевывала приз зрительских симпатий. Даже симпатий читателей журнала «Тин пипл». А ведь я была настоящей королевой тинейджеров.

Но я старалась не показать Рейчел, что завидую ее награде. Да я и не очень завидовала. Немножко.

Между прочим, никто иной, как я перетаскивала все коробки из подвала. Коробки, в которые мы упаковали вещи Роберты и Элизабет. И упаковывала их тоже я. И на почту их тоже я таскала. И отправляла. По-моему, за все это мне могли бы дать хоть что-нибудь. Пусть не анютины глазки, но хотя бы какой-нибудь одуванчик.

Но ничего, когда я докажу, что обе девушки погибли не в результате несчастных случаев и найду их убийцу, меня, возможно, наградят ключами от города или еще чем-нибудь. Серьезно! И мэр лично вручит мне награду. И эту церемонию будут показывать по телевизору на канале «Нью-Йорк один», Купер посмотрит ее и поймет, что хотя я не профессор истории искусств и не ношу нулевой размер, я все равно ужасно умная и симпатичная. И он пригласит меня на свидание, и мы поженимся, и у нас будут дети: Джек, Эмили и Шарлотта Уэллс-Картрайт.

Ну может девушка помечтать?

Я, правда, рада за Рейчел. Я ее поздравила. И вот я пью кофе, а она рассказывает, как ее награждали в присутствии коллег. Она рассказала, как ее обнял доктор Джессап, и как президент Эллингтон лично поблагодарил ее за службу и сказал, что она сделала больше, чем требовали ее служебные обязанности. Рейчел возбужденно тараторила, что она – первый администратор в истории Нью-Йорк-колледжа, который получил семь номинаций, проработав в колледже всего четыре месяца. Говорила, как рада, что пошла работать в сферу высшего образования, а не в бизнес, как многие ее знакомые по Йельскому университету.

– Хизер, правда, здорово, что ты можешь как-то влиять на жизни людей?

– Угу, – сказала я, – конечно.

Хотя я уверена, те, на чьи жизни она повлияла больше всего, то есть работающие студенты, предпочли бы, чтобы вернулась Джастин.

Пока Рейчел выпускала пар, я подошла к телефону и занялась делами.

Сначала я позвонила Эмбер. Услышав ее сонный голос, я тихо повесила трубку: Эмбер все еще жива, против этого пункта можно поставить галочку.

Потом я позвонила в больницу Святого Винсента и справилась о здоровье Джордана. Мне сказали, что он поправляется, но его все равно оставят под наблюдением врачей еще на одну ночь. Я подумала, что должна с ним поговорить – все-таки, это из-за меня он пострадал и оказался в больнице.

Но когда звонок перевели на его палату, ответил женский голос. Таня. Не хотелось с утра пораньше разбираться с невестами, поэтому я просто повесила трубку. Но я все-таки позвонила флористу и заказала с доставкой в больницу Святого Винсента полдюжины воздушных шаров и попросила приложить к ним очень личное послание: «Джордан, поправляйся скорее. Хизер». Возможно, мои шары затеряются среди других подарков, которыми Джордана наверняка засыпали поклонники (между прочим, они установили круглосуточное дежурство у больницы Святого Винсента). Но дело не в этом, главное – я попыталась что-то сделать.

Думая о Джордане и его разбитой голове, я вспомнила Кристофера Эллингтона. Настоящий детектив на моем месте обязательно продолжил бы расследование и попытался извлечь максимум информации из вчерашнего разговора. Поэтому я решила предпринять еще одну попытку. Сказав Рейчел, что иду в туалет, я пошла к лифту и поднялась на двадцатый этаж.

Вообще-то на двадцатый этаж не положено подниматься никому, кроме Эллингтонов и их гостей, поэтому ковер в холле перед лифтом – это большой датчик движения, который срабатывает, когда на него кто-нибудь наступит. И сразу же включается видеокамера, передающая изображение на монитор, установленный в вестибюле на столе охранника. Но сегодня дежурит Пит, поэтому я не особенно волновалась, что мне дадут по шапке. Мы часто ловим на двадцатом этаже первокурсников – обычно они поднимаются на этаж в поисках бассейна. Бассейн, который никто не может найти, действительно когда-то существовал в Фишер-холле, но находился не в пентхаусе, а в подвале. Посылать ничего не подозревающих первокурсников на двадцатый этаж, где обязательно сработает сигнализация, и им попадет за вторжение в апартаменты президента, – любимая шутка старшекурсников.

Я нагло наступила на ковер и подняла руку, чтобы позвонить в дверь апартаментов Эллингтонов. Из-за двери доносились странные свистящие звуки, я догадалась, что это птички миссис Эллингтон – какаду, из-за которых она вечно волнуется, когда выпьет лишнего. Я нажала кнопку звонка, и свист перешел в безумный визг. Я даже испугалась, честное слово, на секунду даже забыла, что я – детектив-писательница-врач-дизайнер ювелирных изделий. Осталась только одна мысль: бежать обратно к лифту.

Но я не успела дать деру: открылась дверь, и на меня, моргая, уставилась покрасневшими глазами миссис Эллингтон в зеленом велюровом халате.

– Ну? – спросила она крайне недружелюбно. И это было странно, если вспомнить, что всего недели две назад я держала ее за руку, когда ее рвало в цветочную кадку. Позади миссис Эллингтон виднелась высокая, футов шесть, проволочная клетка, в которой верещали две большие белые птицы.

– Привет, – сказала я бодро. – Кристофер дома?

Опухшие глаза миссис Эллингтон немного расширились и снова вернулись к обычному размеру.

– Что?

– Крис, – повторила я. – Ваш сын, Кристофер. Он здесь?

Похоже, миссис Эллингтон здорово рассердилась. Сначала я подумала, из-за того, что я ее разбудила. Но оказалось, я задела ее собственнические чувства по отношению к сыну. Кто бы мог подумать, что они у нее вообще есть? Но, как выяснилось, есть.

Тщательно выговаривая каждый слог, будто я была иностранкой, она сказала:

– Нет, Джастин, Кристофера здесь нет. И если бы тебя воспитали должным образом, ты бы знала, что девушкам не пристало гоняться за молодыми людьми.

И она с грохотом захлопнула дверь. Птицы заверещали еще громче.

Наверное, с минуту я стояла, уставившись на закрытую дверь. Признаюсь, ее поведение меня немного задело. Я думала, у нас с миссис Эллингтон более близкие отношения. Но она по-прежнему называет меня Джастин.

Наверное, надо было просто повернуться и уйти, но я хотела все-таки выяснить, где Крис. Поэтому снова позвонила в дверь. Птицы совсем обезумели. Миссис Эллингтон снова открыла дверь, и на этот раз была не просто рассержена, она смотрела на меня так, будто готова убить.

– Что еще?

– Извините, – сказала я как можно вежливее. – Я не хотела вас беспокоить, но не могли бы вы сказать, где я могу найти Криса?

На лице у миссис Эллингтон много лишней кожи. Ей бы не помешало кое-что подтянуть тут и там, но она явно не из тех, кто увлекается пластическими операциями.

Короче говоря, она свирепо посмотрела на меня, и лишняя кожа, у нее под подбородком, задрожала. Наконец, она заговорила:

– Ну почему вы, девушки, не можете оставить его в покое? Вечно вы за ним бегаете и втягиваете в разные неприятности. Неужели нельзя бегать за кем-нибудь другим? Разве в общежитии мало парней?

– В резиденции, – поправила я.

– Что-о?

– Это резиденция, – напомнила я. – Вы сказали «общежитие», но вообще-то…

– Идите к черту!

Миссис Эллингтон снова захлопнула дверь перед моим носом.

Вот это да! Это называется враждебность. Вместо того чтобы анализировать мои поступки, Саре стоило бы переключить внимание на Эллингтонов. У них проблем гораздо больше.

Я вздохнула, повернулась и нажала кнопку лифта. Точно не скажу, но мне показалось, что миссис Эллингтон уже приложилась к бутылке, а ведь еще нет и десяти утра! Интересно, она всегда так рано начинает, или сегодня особый случай? Может, она отмечает премию Рейчел?

Спустившись вниз, я чуть не налетела в коридоре на тощую девицу. Она направлялась к кабинету Рейчел, поэтому я поинтересовалась, не могу ли помочь. Девушка обернулась, и я узнала Эмбер.

Да-да, Эмбер из Айдахо, ту самую, что общалась с Кристофером Эллингтоном. И которую я недавно разбудила.

– Ой, привет. – Она меня узнала. Я отметила, что поздоровалась она со мной безо всякого восторга. Наверное, потому что еще не проснулась толком. Она была даже в пижаме. – Ты случайно… ты не директор общежития?

– Нет, я ее помощница, а что?

– Мне только что позвонили и сказали, что я должна обязательно явиться к Рейчел Уолкотт.

В это время из своего кабинета вышла, цокая каблучками, Рейчел. Она прижимала к груди папку.

– А, Хизер, вот ты где! – обрадовалась она. – Пришел Купер.

Наверное, я издала какой-то звук, потому что Рейчел посмотрела на меня с любопытством и добавила:

– Да, он здесь. – Она переключила внимание на девушку рядом со мной. – Эмбер?

– Да, мэм.

Эмбер казалась подавленной. А какая первокурсница на ее месте не была бы подавлена, если бы ее разбудили в десять утра и вызвали к директору резиденции?

– Проходи, – сказала Рейчел, беря Эмбер за локоть. – Хизер, пожалуйста, в ближайшие несколько минут никого со мной не соединяй.

– Конечно.

Я зашла в свой кабинет. Купер смотрел на миску с презервативами на моем столе и качал головой.

– Привет, Купер, – сказала я с некоторой опаской.

Думаю, меня можно понять, ведь в прошлый раз он пришел ко мне на работу и сообщил, что мой бывший бойфренд помолвлен с другой женщиной. Что стряслось на этот раз?

Мне вспомнилась Мэриэн Брэйтуэйт, и я слегка запаниковала. О боже… Купер с ней помирился, они решили пожениться, и он пришел сообщить, что я должна освободить квартиру в его доме, потому что они собираются поселить там няню…

– Привет, Хизер. – В джинсах и кожаной куртке Купер выглядел гораздо привычнее, чем в смокинге. – Найдется у тебя минутка?

«Привет, Хизер. Найдется у тебя минутка? Что за начало разговора? Наверное, в английском языке нет другой фразы, которая могла бы так же эффективно заронить зерно ужаса глубоко в душу девушке. «Найдется у тебя минутка?» Нет, у меня нет минутки! Ни секунды, если ты собираешься сказать мне, что – как я подозреваю – ты собираешься сказать. Ну почему она, почему??? Только потому, что она умная, красивая, успешная и худая?..

– Конечно.

Надеюсь, я сказала это спокойно и уверенно, но лично мне показалось, что мой голос похож на блеяние. Я жестом предложила Куперу сесть, а сама съежилась в своем рабочем кресле, жалея, что у меня нет под рукой бутылки того же, к чему миссис Эллингтон уже приложилась сегодня утром.

– Послушай, Хизер, – сказал Купер. – Насчет вчерашнего вечера…

Нет!!! Если и есть в английском языке фраза, которая звучит хуже, чем «Найдется у тебя минутка?», то это только «Насчет вчерашнего вечера…»

И я выслушала их обе, одну за другой! Это несправедливо!

И что вообще произошло вчера вечером? Да ничего не произошло! Выйдя из такси, в которое меня посадил Купер, я вошла в дом и сразу отправилась спать. Ну, может, не совсем сразу – немного поработала над одной песней. И, может, эта песня была про Купера. Но он не мог ее слышать, я играла очень тихо. И вообще, я не слышала, чтобы он возвращался.

Ох, ну почему я, почему я???

– Думаю, я должен тебе кое-что объяснить.

Еще одна неожиданность из уст Купера.

Стоп, минуточку! Он должен кое-что объяснить? Не похоже, что он предложит мне съехать. Скорее, это похоже на извинение. Но за что Куперу передо мной извиняться?

– Вчера, после того как мы ушли с бала, я встречался с одной подругой, которая работает в отделе расследований, – начал Купер. – И она сказала…

Минуточку! Она? Купер бросил меня ради другой девушки?

– Так вот куда ты торопился: – выпалила я, не думая, что говорю. – Ты встречался с девушкой?

О боже, да что со мной творится? Почему я не могу держаться спокойно и уверенно, как… да хотя бы как Рейчел. Почему я вечно веду себя как дура?

К счастью, Купер не подозревал о моих планах на его счет (ну, помните, что он женится на мне, станет отцом троих детей и вдохновит меня на карьеру врача, которая принесет мне Нобелевскую премию). И он не заметил, что я ревную. Похоже, он думал, что я все еще сержусь на него за то, что мы так рано ушли с бала.

– Не хотел тебе ничего говорить раньше времени, – сказал Купер. – Но дело в том, что она действительно обнаружила на телах девушек кое-что странное.

Я оторопела. Конечно, меня удивило, что его знакомая из отдела расследований обнаружила на телах Элизабет и Роберты нечто странное. Но еще больше меня удивило, что он вообще потрудился обратиться к ней ради меня!

– Н-но… – пролепетала я, заикаясь, – я думала… ты думаешь… что я все это выдумала. Из-за того, что мне не хватает в жизни приключений…

– Думаю. То есть думал. – Купер пожал плечами. – Но я рассудил, что не помешает поинтересоваться.

– И что же это? – Я нетерпеливо подалась вперед. – Что она обнаружила? Следы наркотиков? По-моему, детектив Канаван сказал, что в их крови не обнаружено следов наркотиков.

– Правильно, не обнаружено, – подтвердил Купер. – Это не наркотики, это ожоги.

– Ожоги? Какие ожоги? От чего, от сигарет?

– Нет. Энджи точно не знает.

Энджи? У Купера есть знакомая в полиции по имени Энджи? Интересно, как они познакомились? Энджи – не подходящее имя для судмедэксперта. Больше подходит для танцовщицы, исполнительницы экзотических танцев.

– Нужно учитывать, – продолжал Купер, – что тела были сильно повреждены. Но Энджи говорит, они все равно обнаружили на спинах обеих девушек ожоги, происхождение которых не могут объяснить. Одного этого факта недостаточно, чтобы изменить формулировку и признать смерть насильственной. Но это все равно очень странно.

– Странно, – повторила я.

– Да, странно, – сказал Купер.

– Значит…

Я не могла посмотреть ему в глаза: мне не верилось, что он действительно принимает меня всерьез. Меня, Хизер Уэллс, исполнительницу подростковых песен! И для этого понадобилась всего парочка убийств.

– Значит, я не выдумала это на пустом месте под влиянием враждебных чувств по отношению к собственной матери?

Купер опешил.

– Я такого не говорил.

Ну да, ты не говорил, говорила Сара.

– Но теперь ты мне веришь? – не унималась я. – Теперь ты видишь, что я не просто сумасшедшая бывшая подружка твоего брата? Что я – рационально мыслящий человек?

– Я никогда и не думал о тебе по-другому. – В голубых глазах Купера промелькнуло раздражение. Увидев выражение моего лица, он добавил: – Ну, может, ты и сумасшедшая, но иррациональной я тебя никогда не считал. Если честно, Хизер, я вообще не понимаю, откуда ты все это взяла. Я всегда считал, что ты одна из…

«Самых прекрасных, самых восхитительных созданий. Ты самая умная, самая потрясающая женщина из всех, кого я знаю».

К сожалению, Куперу не удалось сказать мне эти слова или упасть на одно колено и предложить мне руку и сердце (но может же девушка помечтать!), потому что зазвонил телефон.

– Сохрани свою мысль, – сказала я Куперу и сняла трубку – Фишер-холл, Хизер.

– Хизер? – Звонила Тина, студентка, которая сегодня дежурила на ресепшен. – С тобой хочет поговорить Хулио.

Звонок переключили.

– Хизер, он снова это делает! – сказал Хулио.

– Кго делает и что? – спросила я.

– Тот парень, Гевин. Мне сказала мисс Уолкотт…

– Хорошо, Хулио. – Учитывая, что произошло в прошлый раз, сейчас я подбирала слова так, чтобы Купер не понял, о чем речь. – Встретимся на обычном месте.

Я повесила трубку.

Как не вовремя' Как раз тогда, когда Купер собирался сказать, что он в действительности обо мне думает!

Хотя, если разобраться, я не уверена, хочу ли это знать. Ведь вероятнее всего, он сказал бы чго-нибудь вроде «лучших машинисток, которые когда-либо вводили данные в мой компьютер».

– Жди меня здесь, – сказала я Куперу.

Он встревожился.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего такого, с чем я не могла бы справиться в два счета – Господи, неужели я сказала такую глупость? Ладно, не важно. – Я сейчас вернусь.

Не дожидаясь ответа Купера, я выскочила из кабинета и помчалась к лифтам. Хулио ждал меня. Я велела ему взять рычаг управления и пошевеливаться. Чем быстрее я вернусь, тем быстрее узнаю, есть ли у меня хоть какой-то шанс с Купером или мне надо вообще махнуть рукой на мужчин. Кстати, в Нью-Йорк-колледже можно выбрать специализацию монахини. Совсем отказаться от мужчин, принять обет безбрачия. Я всерьез подумываю: может, для меня это подходящий вариант?

Хулио поднял меня на десятый этаж, я вскарабкалась по стенам лифта и пролезла в проем на потолке. В шахте лифта было, как обычно, тепло и тихо. Необычным было то, что я не услышала смеха Гевина. Может, ему все-таки отрезало голову кабелем, как не раз пугала Рейчел? Или он упал? Господи, только бы он не лежал сейчас на дне шахты…

Я задумалась, что делать, если я обнаружу на крыше лифта № 1 обезглавленный труп Гевина? Тем временем служебный лифт приближался к двум пассажирским лифтам – оба стояли на десятом этаже. Я не обнаружила никаких признаков Гевина или хотя бы его обезглавленного трупа. Не было ни пустых бутылок, ничего, словно Гевин здесь никогда и не появлялся.

Вдруг стены шахты содрогнулись от оглушительного хлопка, у меня в ушах зашумело, как будто я была на берегу океана, только звук был в тысячу раз громче шума волн. Я не очень уверенно выпрямилась, чтобы получше разглядеть крыши лифтов, и когда услышала этот хлопок, инстинктивно схватилась за первое, что попалось под руки. Мои руки словно полоснули тысячи лезвий – я держалась за металлический трос, который от взрыва бешено вибрировал у меня в руках. Но я все равно за него держалась, потому что он был единственным, что отделяло меня от ужасающей темноты внизу – под ногами ничего не было. Только что я стояла на крыше служебного лифта, а в следующее мгновение крыша рухнула подо мной и сложилась, как смятая банка от чипсов «Принглз».

Чипсы «Принглз»… м-м-м-м-м…

Странно, что перед смертью можно думать о таких вещах.

По чистому везению меня не задели металлические осколки, посыпавшиеся сверху. Трос, за который я ухватилась, болтало из стороны в сторону, но я держалась за него руками и ногами. Что-то сильно ударило меня по плечу, пролетая мимо, ногами.

От удара у меня перехватило дыхание, и я немного ослабила хватку. Тут-то я посмотрела вниз и поняла, что кабина служебного лифта исчезла. Вернее, не совсем исчезла, она падала вниз, как банка от колы, брошенная в урну. Над ней, как ленты на вуали невесты, болтались тросы – кроме одного, на котором висела я.

Мне пришла в голову только одна мысль – кабина не может разбиться. Посмотрев фильм «Скорость», я спросила у ребят из ремонтной бригады, может ли такое случиться на самом деле. Они сказали, не может. Даже если все тросы, на которых висит лифт, одновременно лопнут (считается, что такое невозможно, но вот, пожалуйста), противовес, встроенный в стену, не даст кабине упасть на дно шахты.

Раздался оглушительный стук – это противовес встал на место и спас кабину от падения на бетонный пол. Потом с невероятным шумом стали падать тросы. Стены шахты сотрясали удар за ударом. Под этот грохот я изо всех сил держалась за трос, думая только о том, что Хулио не издал ни звука. Ни единого. Он все еще в лифте. Хотя противовес и удержал кабину от падения на дно шахты, упавшие тросы буквально расплющили ее крышу. И сейчас Хулио находится где-то под этой грудой металла.

Неизвестно, жив ли он.

Наступившая тишина пугала еще больше, чем грохот. Мне всегда нравилось, что в шахте лифта тихо – это единственное тихое место в резиденции. Но сейчас эта тишина стала чем-то вроде непроницаемого полога между мной и землей. Чем тише становилось, тем сильнее меня охватывала паника – до сих пор я как-то не успела испугаться. Но сейчас, когда под моими ногами оказалась пропасть глубиной в десять этажей, меня охватил ужас.

Отдельные пузырьки паники слились в общий поток, и я завизжала.

23

Я падаю, я падаю,

Влюбляюсь я в тебя,

Поймай меня, я падаю,

Держи меня, я падаю,

Влюбляюсь я в тебя.

«Падение». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Магия». «Картрайт рекордс»

Мне показалось, что прошло несколько часов, но на самом деле я, наверное, провизжала не больше минуты, когда далеко внизу мужской голос выкрикнул мое имя.

– Я здесь! – закричала я. – Наверху! На десятом этаже!

Голос что-то сказал, и внизу, слева от меня, обе кабины лифта пришли в движение и стали опускаться. Если бы мне хватило духу, я бы рискнула и прыгнула на крышу ближайшего лифта. Но расстояние между мной и кабинами было больше пяти футов – с такого же расстояния, наверное, прыгали Элизабет и Роберта, когда промахнулись и разбились, если, конечно, принять версию, что они погибли, занимаясь лифт-серфингом, – и меня парализовал страх.

Я понимала, что долго так не продержусь. После удара неизвестно чем мое плечо онемело от боли, ладони горели от того, что я держалась за ржавый металлический трос, руки кровоточили, и трос становился скользким от моей собственной крови.

Мне смутно вспомнились школьные уроки физкультуры.

Я не блистала по части лазания по канату, да и вообще по физкультуре, но помнила: чтобы удержаться на канате, нужно обмотать свободный конец каната вокруг ступни на манер петли.

Обмотать вокруг ступни металлический трос оказалось гораздо труднее, чем канат в пятом классе, но в конце концов я кое-как закрепилась. Однако я все равно не продержусь дольше, чем несколько минут. Плечо и особенно руки ужасно болели, а болевой порог у меня всегда был низким, поэтому я знала, что скорее отпущу трос, упаду и разобьюсь, чем буду терпеть боль.

Что ж, я прожила неплохую жизнь. Конечно, бывали и трудные времена, но детство у меня было хорошее, по крайней мере, родители следили, чтобы я не ложилась спать голодной.

Я никогда не подвергалась насилию или надругательству. У меня была успешная карьера, правда, ее пик пришелся лет на восемнадцать. Но все равно. Мне доводилось есть во множестве отличных ресторанов. И что важно – я уверена, о Люси позаботятся. Если со мной что-нибудь случится, за ней будет присматривать Купер.

Мысль о Купере напомнила мне, что вообще-то я вовсе не хочу умирать – только не сейчас, когда, кажется, жизнь становится интереснее. Если я умру, то так и не узнаю, что Купер обо мне думает. Он собирался мне сказать, но вот теперь я могу умереть и не узнать.

Может, умирая, человек получает доступ ко всем знаниям вселенной.

А вдруг не получает? Что, если человек просто умирает, и с этим все кончается?

Но ведь ремонтники уверяли, что тросы, на которых висит лифт, просто не могут лопнуть. Ну ладно, один еще как-нибудь может, но не все сразу. Тросы порвались не случайно, кто-то подстроил это. Судя по огненному шару, который вырвался снизу, наверное, кто-то подложил бомбу.

Точно, это была бомба.

Кто-то пытался меня убить.

Опять.

Я задумалась, кто может желать моей смерти, и это на некоторое время, может, на минуту, отвлекло меня от боли в содранных руках и даже от мыслей о том, что думает обо мне Купер. Ну, во-первых, есть Кристофер Эллингтон, который уже пытался сбросить на меня с балкона горшок с геранью из-за того, что я подозреваю его в убийстве. Ему понадобится надежное алиби.

Но откуда Кристофер Эллингтон мог знать, что я окажусь на этом лифте? Я редко пользуюсь служебным лифтом. Фактически я езжу на нем только в тех случаях, когда гоняюсь за лифт-серферами.

Может, Гевин Мак-Горен каким-то образом замешан в смертях Элизабет Келлог и Бобби Пейс? Версия неправдоподобная, но какие еще могут быть объяснения? Хулио не может быть убийцей. Он наверняка погиб. С какой стати ему убивать и меня, и себя?

Ближайший ко мне лифт вдруг двинулся обратно, и я заметила, что на его крыше кто-то есть. Но это не Гевин Мак-Горен. Я прищурилась (в шахте было полно дыма) и разглядела мрачное лицо Купера. Он идет меня спасать. Это означает, что я ему нравлюсь. Хотя бы немножко. Видите ли, если ради моего спасения человек рискует жизнью…

– Хизер! – Голос Купера звучал как всегда спокойно и уверенно. – Не двигайся.

– Как будто я могу куда-то отсюда деться, – сказала я.

Вернее, попыталась сказать. На самом деле я услышала только какое-то истерическое бормотание. Не может быть, чтобы это я его издала.

– Хизер, слушай меня внимательно. – Купер поднялся на крышу лифта № 1 и ухватился за тросы. Даже сквозь дым я видела, как побледнело под загаром его лицо. С чего бы это? – Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала.

– Хорошо, – сказала я, а про себя подумала: «Во всяком случае, попытаюсь».

– Я хочу, чтобы ты перелетела на тросе в эту сторону, как на тарзанке. Не бойся, я тебя поймаю.

– Угу. – Тут я совершила ошибку: посмотрела вниз. – Нет!

Между прочим, мое «нет» прозвучало достаточно решительно.

– Не смотри вниз! – приказал Купер. – Давай, Хизер, ты сможешь. Здесь всего несколько футов.

– Не буду я никуда перелетать. – Я еще крепче ухватилась за трос. – Я буду висеть тут, пока не приедут спасатели.

– Хизер… – В голосе Купера послышались нетерпеливые нотки, так хорошо мне знакомые. – Оттолкнись от стены и качнись в мою сторону. По моей команде отпустишь трос. Я тебя поймаю, клянусь.

Я замотала головой.

– Ну, знаешь, ты, правда, сумасшедший! – Мой голос звучал как-то странно, как фальцет. – Неудивительно, что семья от тебя отказалась.

– Хизер, вахтер сказал, что трос, на котором ты висишь, плохо держится, он может в любую минуту оборваться, как остальные.

– Ох!

Это совсем другое дело.

– А теперь делай, что я сказал. – Купер подался вперед так далеко, как только мог. – Оттолкнись ногой от стены и лети в мою сторону. Не бойся, я тебя поймаю.

Откуда-то сверху донесся звук, похожий на стон. Я была почти уверена, что это не от меня. Вероятнее всего, от того троса, за который я держалась.

Потрясающе.

Я закрыла глаза и налегла на трос, заставляя его качнутся в сторону дальней стены шахты лифта. Освободив ступню от троса, я изо всех сил оттолкнулась от кирпичной кладки. И, как камень из пращи, полетела по направлению к ждущим меня рукам Купера. Я оказалась к нему не так близко, как бы мне хотелось. Но, тем не менее, Купер закричал:

– Хизер, отпускай трос! Отпускай!

«Ну вот, – подумала я. – Мне конец. Может, о моей жизни все-таки сделают телепередачу».

И отпустила трос.

На секунду я испытала то, что, должно быть, испытали Элизабет и Роберта – ужас полета без страховочной сетки или бассейна с водой.

Но в отличие от них я не полетела вниз навстречу смерти, а почувствовала, как мои запястья обхватили крепкие пальцы Купера. Я всем телом ударилась о стенку лифта, а руки едва не оторвало в плечах – во всяком случая, мне так показалось. Глаза я плотно зажмурила, но чувствовала, как меня медленно поднимают. Я перебирала ногами, пытаясь нащупать опору, пока, наконец, не приземлилась задом на твердую поверхность.

Только тогда я открыла глаза и увидела Купера, который сумел-таки меня вытащить. От напряжения и пережитого страха мы оба тяжело дышали. Во всяком случае, я – от страха. Но мы живы. Я жива!

Над нашими головами снова раздался звук, похожий на стон. И я увидела, что трос, за которой я цеплялась, вместе со шкивом, на котором он держался, сорвался и полетел вниз.

Наконец я смогла отвести взгляд от нагромождения металла на дне шахты и обнаружила, что стою, вцепившись в рубашку Купера, а он заботливо меня обнимает. Его лицо по цвету стало похоже на дым вокруг нас. На рубашке, там, где я за него хваталась, остались многочисленные пятна крови и ржавчины. А теперь я ее еще и измяла.

– Ой, извини.

Купер опустил руки:

– Ничего страшного.

Голос его звучал спокойно, но в голубых глазах сквозило нечто такое, чего я никогда прежде не видела. Понять, что это, я не успела: из кабины, на крыше которой мы сидели, донесся знакомый голос:

– Ну так что, она в порядке или как?

Я заглянула в отверстие в потолке, и на лице Пита отразилось огромное облегчение.

– Хизер, ты нас так перепугала, мы чуть в штаны не наложили, – с бруклинским акцентом сказал Пит. И действительно, его голос чуть заметно дрожал. – Как ты?

– Я в порядке.

В подтверждение своих слов я почти самостоятельно, хотя и довольно неловко, спустилась с крыши в кабину.

В какой-то момент раненое плечо напомнило о себе острой болью, но благодаря тому, что Пит твердо взял меня за локоть, а Купер осторожно придержал за ремень джинсов, мне удалось сохранить равновесие. Оказавшись в кабине лифта, я вдруг поняла, что у меня дрожат коленки, да так, что очень трудно удержаться на ногах. Но я справилась, опершись о стену.

– Что с Хулио? – спросила я.

Купер и Пит переглянулись.

– Он жив, – сказал Купер, как-то странно стиснув зубы.

– По крайней мере, был жив несколько минут назад, – Уточнил Пит. Он вставил ключ, позволяющий лифту спускаться без остановок. – Но неизвестно, будет ли жив к тому времени, когда его достанут.

У меня закружилась голова.

– Достанут?

– Спасателям придется разрезать металл.

Я вопросительно посмотрела на Купера, но он предпочел не вдаваться в подробности. И я вдруг поняла, что не хочу их знать.

Я снова оказалась в отделении неотложной помощи больницы Святого Винсента – во второй раз за два дня. Только на этот раз я сама была пациенткой. Я лежала на медицинской тележке, дожидаясь, пока мне сделают рентген плеча. Купер отправился искать для меня салат с тунцом, потому что от пережитого страха я ужасно проголодалась.

Я с тоской смотрела на свои забинтованные пальцы и ладони, которые горели от множества наложенных швов. Как сообщил молодой (такой молодой, что это даже раздражало) хирург, мои руки будут нормально служить мне не раньше, чем через несколько недель. А до тех пор я не смогу даже держать карандаш, о том, чтобы играть на гитаре, и думать нечего.

Не представляю, как я смогу работать, если от моих рук мало толку. Наверное, окажись на моем месте Джастин, она бы что-нибудь придумала. Пока я об этом размышляла, появился детектив Канаван. Он снова сжимал в зубах незажженную сигару, уж не знаю, туже самую или новую, но по виду я бы сказала, что ту же.

– Мисс Уэллс, приветствую, – бросил он небрежно, словно мы случайно наткнулись друг на друга в универмаге или кафе. – Слышал, у вас было очень богатое событиями утро.

– О, это вы о том, что кто-то пытался меня убить? Снова?

– Да, об этом. – Канаван вынул сигару изо рта. – Ну, вы на меня в обиде?

Вообще-то, да, немножко. Но он по большому счету не виноват. Цветочный горшок, правда, мог упасть случайно.

И Элизабет и Роберта, правда, могли погибнуть, прыгая с лифтов.

Но только горшок упал не случайно. И девушки погибли не потому, что занимались лифт-серфингом.

– Могу вас понять, – сказал Канаван еще до того, как я успела что-нибудь ответить. – Мы имеем бэкстритбоя с разбитой головой и лифтера в реанимации.

– И двух убитых девушек, – напомнила я. – Не забывайте про них.

Канаван сел на оранжевое пластиковое сиденье, которое было привинчено к стене рядом с рентгеновским кабинетом.

– Точно, двух убитых девушек. Не говоря уже об одной ассистентке директора, которая по всем прикидкам тоже должна быть мертва. – Он снова сунул в рот сигару. – Мы считаем, что это была трубчатая бомба.

– Что-о?

– Трубчатая бомба. Немудреное устройство, но весьма эффективное. В замкнутом пространстве, например в кирпичной шахте лифта, эта бомба причиняет гораздо больше вреда, чем если бы была заложена в машину или подложена в чемодан. Кажется, дорогуша, кто-то очень сильно хочет вашей смерти.

Я уставилась на детектива и снова похолодела. Как только мы спустились в вестибюль, меня почему-то стала бить дрожь, и Купер набросил мне на плечи свою кожаную куртку. Но я мерзла еще с тех пор, как увидела на дне шахты груду искореженного металла, которая когда-то была служебным лифтом. Спасатели пытались вскрыть двери огромными плоскогубцами (они их называют челюстями жизни), но искореженный металл только скрипел и не поддавался. И в этих обломках лежал Хулио. Как я узнала позже, он получил множественные переломы, но вроде бы должен выжить. Ну так вот, я начала дрожать с той минуты, когда увидела искореженную кабину, и с тех самых пор руки у меня были просто ледяные.

– Трубчатая бомба, – повторила я. – Как можно было…

– Ее подложили в мотор служебного лифта. Бомбу сделать нетрудно. Нужна всего лишь стальная трубка с резьбой с обеих сторон, чтобы ее можно было закрыть. С боков просверливается пара отверстий для фитилей, в отверстия засовывают пару хлопушек, прикрепляют пару сигарет и заполняют эту штуку порохом. Вот и все, просто, как пирог.

Просто, как пирог? Да это звучит страшнее, чем тест на выявление способностей!

Видя, что у меня глаза на лоб полезли, Канаван вынул сигару изо рта и сказал:

– Очень просто, если знать, как это делается. Кто-то поджег эту штуку за несколько минут до того, как вы и… как его… – Канаван заглянул в записную книжку: – ах да, мистер Гузман вошли в лифт. А теперь, если вы не против, я бы хотел задать вам несколько вопросов. Какого черта вы делали на крыше лифта?

Я растерялась. Трубчатая бомба с двумя фитилями из сигарет… Я не могла себе представить, как выглядит это устройство, но точно не заметила ничего подобного, когда поднялась на крышу лифта.

С другой стороны, там столько всяких механизмов и приспособлений, что спрятать одну маленькую бомбочку не так трудно.

Но трубчатая бомба? Бомба в Фишер-холле?

Из-за двойных дверей донесся крик медсестры:

– Сэр, вам сюда нельзя! Сэр, подождите…

В комнату ворвался Купер с охапкой пакетов. За ним по пятам с сердитым видом спешила хорошенькая медсестра.

– Сэр, нельзя сюда врываться! Выйдите, или мне придется вызвать охрану.

– Все в порядке, сестра, он со мной, – сказал Канаван.

Он достал из бумажника полицейскую бляху и показал медсестре. Но на нее это не подействовало.

– Мне все равно, будь он хоть из Королевской Академии медицины. Сюда нельзя.

Купер сунул руку в один пакет.

– Вот возьмите пончик. – Медсестра посмотрела на него как на ненормального. – Возьмите, от меня.

Медсестра брезгливо взяла пончик, откусила большой кусок и удалилась, жуя. Купер пожал плечами, проводив ее взглядом, а потом с нескрываемой враждебностью посмотрел на детектива.

– Кого я вижу! Никак, это самый большой хрен нью-йоркской полиции!

Я удивилась.

– Купер, что ты говоришь! Детектив Канаван просто объяснял мне…

– Что ты все это выдумала? – перебил Купер и невесело рассмеялся. Потом нацелил на удивленного детектива указательный палец. – Вот что я тебе скажу, Канаван. Все шесть тросов, на которых держалась кабина, никоим образом не могли лопнуть одновременно, если только кто-то нарочно…

– Купер! – закричала я.

Детектив Канаван насмешливо хмыкнул.

– Уймись, Ромео. – Он помахал сигарой. – Мы уже установили, что это второе покушение на жизнь твоей девушки. Никто и не говорит, что происшествие с лифтом – это случайность. Так что, парень, не рви рубаху на груди, я на твоей стороне.

Купер недоуменно заморгал, потом посмотрел на меня. Я думала, он скажет что-нибудь, вроде «она не моя девушка», но он не сказал. Вместо этого заметил:

– Мне показалось, что салат из тунца не очень свежий, так что я не стал его брать, а принес тебе салями.

Купер протянул мне бутерброд длиной, наверное, сантиметров в тридцать. Я не расстроилась:

– Вот это да!

Детектив Канаван с интересом посмотрел на многочисленные пакеты, которые притащил Купер.

– Жареной картошки не найдется?

– Нет. – Купер развернул мой бутерброд и стал разламывать его на кусочки, потому что я не могла ничего толком держать в руках. – Есть оливки.

Канаван был явно разочарован.

– Нет, спасибо. Ну… – Он как ни в чем не бывало продолжил разговор. – Так кто вам велел подниматься на этом лифте?

Я стала отвечать с полным ртом – так проголодалась, что не могла терпеть.

– Мне позвонили с ресепшен и сказали, что Гевин – парень, который живет в Фишер-холле, – снова катается на крыше лифта. Мы с Хулио погнались за ним, чтобы заставить спуститься.

– Вот как? И что было, когда вы поднялись?

Я описала взрыв, который, кажется, произошел в ту самую секунду, когда я поняла, что Гевина там вообще нет.

– Так, – сказал Канаван. – И кто же велел девушке с ресепшен вас вызвать?

– Мы все знаем, кто это сделал, – сказал Купер, еле сдерживая ярость. – Канаван, почему вы сидите тут, вместо того чтобы пойти и арестовать его?

– Кого арестовать? – полюбопытствовал Канаван.

– Эллингтона. Он убийца. Ясно, что Хизер его спугнула.

Канаван покачал головой.

– Этот парень вчера вечером уехал из города. Он остановился в доме родителей, в Хэмптоне. Так что подложить бомбу никак не мог, во всяком случае без чьей-то помощи. Он в трех часах езды отсюда. Я согласен, что кто-то хочет убить твою девушку, но это не Крис Эллингтон.

24

Сегодня – та самая ночь,

Все точки пора расставить,

Гони неуверенность прочь,

Не бойся сомненья оставить.

Мне хочется броситься очень,

В ночь страсти, в объятья твои,

И время пришло для ночи,

Для ночи моей любви.

«Сегодня ночью». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Волшебство». «Картрайт рекордс»

Мое тело вертели так и этак и заставляли меня принимать неестественные положения, чтобы получить снимки под нужным углом. Но никто не предложил мне обезболивающего. А могли бы, между прочим, дать морфин. Тоже мне, больница, называется.

После рентгена меня перевезли в ту же приемную, где было полно других пациентов на тележках. Судя по их виду, большинство находились в более тяжелом состоянии, чем я. И всем, кажется, дали обезболивающее.

Слава богу, бутерброд остался при мне – он был моим единственным утешением. Правда, я сумела раздобыть в автомате пакет чипсов – а с забинтованными руками, уж вы мне поверьте, не так-то просто засунуть монетку в прорезь автомата. Но даже от чипсов мне не сильно полегчало. В плане душевного спокойствия. Бомба должна была меня прикончить. Но я осталась жива.

В отличие от Элизабет Келлог и Роберты Пейс. Какие мысли проносились в их головах, когда они висели на высоте четырнадцати этажей? Боролись ли они перед тем, как их столкнули? Никаких признаков борьбы на их телах не обнаружено, есть только странные ожоги.

Но какие именно?

И почему я жива? Может быть, есть причина, по которой я избежала их участи? Может быть, я должна что-то сделать? Найти их убийцу, например?

Или мне сохранена жизнь ради какой-то другой, более высокой цели? Например, я должна была выжить, чтобы выучиться на врача и в будущем проследить, чтобы жертвы трубчатых бомб получали в местных больницах лекарства получше?

Когда я доедала последние чипсы, появился наконец врач, на вид не старше меня. Он держал мой снимок и улыбался. По крайней мере, до того, как внимательно посмотрел на меня.

– Вы случайно не…

Он не договорил, испугавшись.

– Да, я – Хизер Уэллс. Я была певицей.

– А-а, – разочарованно протянул он. – А я думал, вы Джессика Симпсон.

Джессика Симпсон! Я была так оскорблена, что не смогла произнести ни слова, даже когда он сообщил, что с моим плечом не случилось ничего страшного, только глубокий порез. Он сказал, что мне нужен покой, но рецепт на болеутоляющее он выписать не может. Клянусь, я слышала, как, уходя, он насвистывал припев из песни «С тобой».

Джессика Симпсон! Неужели я похожа на Джессику Симпсон? Да у меня с ней нет ничего общего! Разве что мы обе блондинки, но на этом сходство между нами заканчивается. Я нашла женский туалет и встала перед зеркалом, висевшим над раковиной. Слава богу, ни малейшего сходства с Джессикой Симпсон!

Но с другой стороны, я вообще была мало похожа на человека. Джинсы порваны и испачканы кровью. Я куталась в кожаную куртку Купера и оранжевое больничное одеяло. Все лицо было в крови и грязи, волосы висели сосульками. На губах ни следа губной помады. Короче, я выглядела кошмарно.

Я попыталась исправить дело. В итоге вид у меня стал чуть получше, но ненамного.

Как выяснилось, очень хорошо, что мне пришло в голову немного привести себя в порядок, поскольку, когда я вернулась в палату со счетом за лечение в заднем кармане джинсов (счет на семьсот баксов, должен был оплатить Нью-Йорк-колледж), меня чуть не ослепили вспышки фотоаппаратов. С десяток, не меньше, совершенно незнакомых мне людей, выкрикивали: «Мисс Уэллс, мисс Уэллс, сюда, пожалуйста! Только один вопрос! Мисс Уэллс!» Еще больше репортеров толпились на улице – больничная охрана отчаянно пыталась не пропустить их в вестибюль.

Откуда-то из толпы меня позвал знакомый голос:

– Хизер!

Но тут же какая-то женщина с толстым слоем грубого макияжа на лице и очень пышной прической сунула мне в лицо микрофон.

– Мисс Уэллс, это правда, что вы и ваша бывшая любовь, Джордан Картрайт из группы «Гладкая дорожка», снова вместе?

Я даже рта раскрыть не успела, чтобы ответить: на меня накинулся другой репортер.

– Мисс Уэллс, это правда, что вас пытались убить уже второй раз за два дня?

– Мисс Уэллс, – спросил третий, – как вы относитесь к слухам, что эта бомба – часть террористического заговора, направленного против самых любимых в прошлом кумиров американских подростков?

– Хизер!

Купер вырос над протянутыми микрофонами и фотоаппаратами. Он показал мне на боковую дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

Но не успела я сделать попытку пробраться к этой двери, как кто-то схватил меня за больное плечо и закричал:

– Хизер, это правда, что вы возвращаетесь на сцену и будете участвовать в рекламе нового аромата от Келвина Кляйна для новой осенней коллекции?

Слава богу, тут появился полицейский. Он протиснулся сквозь толпу репортеров и взял меня за здоровую руку. Прокладывая путь дубинкой, он буквально протащил меня через толпу.

– Все в порядке, все в порядке, – повторял он с бруклинским акцентом, к которому я успела уже привыкнуть и которому научилась доверять за то время, что живу в Нью-Йорк сити. – Пропустите даму, ребята, имейте сочувствие к пациентке, дайте дорогу.

Этот полицейский втолкнул меня в дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен» и встал, как супергерой из популярного комикса, охраняющий Форт-Нокс.

За дверью оказался тот самый коридор, где я рассталась с Купером и детективом Канаваном, когда меня повезли на рентген. За это время к Куперу и Канавану присоединилась еще целая толпа: здесь были Пэтти, Фрэнк, Магда, Пит и почему-то доктор Джессап. Увидев меня, Магда и Пэтти заохали и запричитали. С чего бы это? Мне казалось, я привела себя в порядок.

Пэтти вскочила со стула и крепко обняла меня – понимаю, она сделала это по-дружески, но мне было довольно больно. Она плакала и причитала:

– Я же говорила, тебе нужно найти другую работу! Эта тебе не подходит, она слишком опасная!

Магда тем временем смотрела на мои руки, и ее челюсти как-то странно двигались. Никогда не видела, чтобы у нее были такие испуганные глаза.

– О господи! – повторяла она, то и дело бросая осуждающие взгляды на Пита. – Ты говорил, что дело плохо, но не сказал, что ТАК плохо.

– Со мной все хорошо! – Я попыталась высвободиться из до невозможности длинных рук Пэтти. – Правда, Пэтти, я в порядке.

– Черт, Пэт, ты делаешь ей больно! – Это вмешался Фрэнк. Он с тревогой разглядывал меня, освобождая от рук Пэтти. – Ты правда нормально себя чувствуешь? Видок у тебя ужасный.

– Все нормально, – соврала я.

Меня трясло – не столько из-за пережитого в шахте лифта, сколько из-за пережитого в лапах репортеров. Откуда они взялись? Откуда так быстро прослышали о бомбе? Нью-Йорк-колледж редко попадает в газеты. Как эта история отразится на моем испытательном сроке? Вдруг она мне повредит?

Доктор Джессап негромко кашлянул, и всеобщее внимание обратилось в его сторону. Он держал огромный букет подсолнухов. Для меня. Доктор Джессап принес мне цветы!

– Ну что, Уэллс, – сказал он самым серьезным тоном. – Нравится вам быть в центре внимания, а?

Я была так тронута, что не сказала ни слова и только улыбнулась. Доктор Джессап – очень занятой человек, помощник вице-президента. И все-таки он нашел время приехать ко мне в больницу, чтобы подарить цветы.

Но он еще не закончил. Он наклонился ко мне, поцеловал в щеку и сказал:

– Рад, что вы целы, Уэллс. Это от нашего отдела.

Он протянул мне цветы. Я беспомощно подняла забинтованные руки, и тут подоспела Магда и взяла за меня букет. Доктор Джессап не заметил, что она хмурится, а если и заметил, то не подал виду. Не услышал он и ее ворчание:

– Дарит цветы, понимаешь, а надо бы дать прибавку к жалованью.

– Рейчел просила передать, что она очень сожалеет, что не смогла приехать, но должен же кто-то оставаться на боевом посту. – Доктор Джессап улыбнулся, демонстрируя все тридцать два зуба. – Естественно, она не знала, что тут столько репортеров. Уверен, она пожалеет, что не приехала. Ну, кому вы собираетесь продать свою историю? «Развлечение сегодня вечером» или «Путь в Голливуд»?

– Больше всего заплатит «Пост», – подсказала Магда, не понимая, что доктор Джессап шутит. – Или «Инквайер».

Я улыбнулась:

– Не волнуйтесь, я не собираюсь встречаться с прессой.

Похоже, доктора Джессапа мои слова не очень убедили.

На его лице дружелюбное выражение сменилось озабоченным. И тут я вдруг поняла, что он явился в больницу по одной единственной причине: чтобы выяснить, собираюсь ли я предавать происшествие огласке.

Наверное, мне следовало сразу догадаться, что доктора Джессапа привела сюда не забота обо мне. Он лишь хотел минимизировать ущерб. Видно, подозревал, что дело очень серьезное, иначе с какой стати так далеко забираться в Вест-Виллидж? Но он, наверное, даже не предполагал, НАСКОЛЬКО все плохо. Бомба, взорвавшаяся в общежитии, пардон, в резиденции Нью-Йорк-колледжа, – это новость с большой буквы. Однажды нечто подобное случилось в Йельском университете, тогда об этом передавали по каналу «Си-Эн-Эн», новость стала главной на всех местных каналах, и это при том, что как оказалось, терроризмом там и не пахло.

А если учесть, что одной из пострадавших стала бывшая звезда молодежного попа, новость становится еще более горячей. Мое исчезновение со сцены не прошло незамеченным, его причины и сопутствующие обстоятельства (включая новое ранчо моей матери в Аргентине) широко обсуждались в прессе. Представляю себе статью в «Пост»:

Секс-бомба

Бывшая поп-звезда Хизер Уэллс, которая ради куска хлеба перебивается на малооплачиваемой работе после того, как ее бросил жених, а музыкальная карьера рухнула, чуть не была разорвана на куски взрывом бомбы.

Но все же я могу понять беспокойство доктора Джессапа. Если бы два его подчиненных просто пострадали в происшествии с лифтом – это одно дело. Но бомба в резиденции – это совсем другое. Хуже того, бомба взорвалась в том самом здании, где живет президент Нью-Йорк-колледжа. Что Джессап скажет попечителям? Бедняга, небось, уже думает, что от него уплывает вице-президентство.

Я не упрекаю его в том, что он заботится о собственной шкуре больше, чем о моей. В конец концов, у него есть дети, а у меня – только собака.

– Хизер, – снова заговорил Джессап. – Надеюсь, вы понимаете, это ужасная реклама. Мы не можем допустить, чтобы народ считал, что наши резиденции не под контролем…

К моему удивлению, вице-президента перебил никто иной, как детектив Канаван:

– Э-э, не хотелось вас прерывать, но чем дольше мисс Уэллс здесь находится, тем труднее моим ребятам сдерживать толпу.

Мои плечи обняла чья-то рука. Я подняла голову и с удивлением увидела, что это рука Купера. Но он смотрел не на меня, а на дверь.

– Хизер, пошли. Машина Фрэнка и Пэтти ждет в подземном гараже, они подбросят нас до дома.

– Да-да, пошли, – стала торопить Пэтти. Ее красивое лицо кривилось от отвращения. – Терпеть не могу больницы, а репортеров – еще больше.

Она перевела взгляд темных миндалевидных глаз на доктора Джессапа, и, судя по этому взгляду, ей хотелось добавить: «А больше всего я ненавижу надутых бюрократов», но от этого высказывания она воздержалась – исключительно ради меня. Я в этом совершенно уверена, потому что в это самое мгновение довольно ощутимо наступила ей на ногу, Пэтти даже вскрикнула от боли.

Я попрощалась с Магдой и Питом, которые собирались задержаться в больнице, чтобы повидать Хулио, и администратор больницы охотно показала нам дорогу в подземный гараж – с таким видом, как будто она готова пойти на любые жертвы, лишь бы поскорее избавиться от нас, а значит, и от репортеров.

По пути к машине я думала об одном: «Господи, теперь меня уволят!» Конечно, если только я в этот момент не думала другую мысль: «Господи, а как же рука?» – это я про руку Купера.

Но когда мы благополучно сели в машину, Купер убрал руку. И у меня осталась только одна мысль.

– О господи! – Я не удержалась и пробормотала это вслух. – Боюсь, доктор Джессап меня уволит.

– Никто не собирается тебя увольнять, – сказал Купер. – Этот тип всего лишь печется о собственных интересах.

– Хизер, детка, да если он посмеет хотя бы косо на тебя посмотреть, ему придется иметь дело со мной! – прорычала Пэтти, сидевшая за рулем.

Пэтти водит машину очень уверенно, если не сказать «агрессивно», поэтому, когда они с Фрэнком выбираются в город, за руль всегда садится она. Нас подрезало желтое такси, и Пэтти сердито просигналила.

– Никому не позволю обижать мою лучшую подругу!

Фрэнк, сидевший впереди, оглянулся.

– Купер подарил тебе свою куртку?

Я посмотрела на куртку, в которую все еще куталась. От нее пахло кожей, мылом и Купером. Так бы и носила ее всегда, не снимая. Но я знала, что мне придется ее снять, когда мы вернемся домой.

– Нет. Он дал мне ее на время.

– Это я потому спрашиваю, – сказал Фрэнк, – что куртка вся в крови.

– Фрэнк, заткнись! – сказала Пэтти.

– Все нормально, – сказал Купер, глядя в окно на самых что ни на есть странных личностей, которых полным-полно на улицах Вест-Виллиджа.

«Все нормально»! Мое сердце просто раздулось от счастья. Купер сказал, что нет ничего страшного в том, что его куртка перепачкана моей кровью! Наверное, это потому, что теперь мы с ним будем встречаться, и он все равно отдаст ее мне. И эта куртка – и сам Купер – никогда не дадут мне замерзнуть.

Но потом Купер добавил:

– Я знаю одну химчистку, где очень хорошо выводят пятна от крови.

Видать, это просто не мой день.

25

Алло,

Какой у вас номер?

Алло,

Я ищу любимого

Алло,

Он живет в этом доме?

Алло,

Знать это необходимо

Алло,

Ведь он меня любит

Алло,

Жизнь так справедлива!

Алло,

Молчание губит.

Алло,

Я ищу любимого

«Алло». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Джонс/Райдер. Из альбома «Волшебство». «Картрайт рекордс»

Пэтти высадила нас возле особняка, хотя Фрэнк и твердил, что это небезопасно и кто-нибудь может подкарауливать меня, чтобы убить.

Я мечтала только о том, чтобы принять ванну и забраться в свою постель. И проспать тысячу лет. Мне совершенно не хотелось вести дискуссию на тему, знает ли мой адрес тот, кто хочет меня убить. Фрэнк хотел, чтобы я поехала к ним. Он упорствовал, пока Купер не сказал, что такой вариант может быть небезопасным для Инди.

Сначала я была в шоке – ну, знаете, оттого, что Купер говорит такие ужасные вещи. Но Фрэнк, и правда, быстро передумал и сказал, что мне будет лучше у Купера, поскольку он все-таки профессиональный борец с преступностью. Купер знал, что я не хочу ночевать в гостевой комнате в доме Фрэнка и Пэтти, что мне хочется поскорее вернуться домой. А поскольку Купер всегда совершает ради меня добрые поступки – предложил мне бесплатную квартиру, когда мне было негде жить и нечем платить за жилье, пошел со мной на прием, на который совершенно не хотел идти, потому что мог наткнуться там на свою бывшую пассию, рисковал жизнью, спасая меня, – он и в этот раз сделал все, что мог, чтобы выполнить мои желания.

Конечно, кроме одной вещи, которую я хочу больше всего на свете. Но которую, судя по всему, по каким-то причинам он как раз и не готов мне дать.

Ну и ладно! Я все понимаю. Просто я открою свое собственное детективное агентство/кабинет врача/ювелирную мастерскую без его помощи Конечно, растить детей одной будет гораздо труднее, но я уверена, что как-нибудь справлюсь.

К счастью, мой номер телефона не значится в справочнике, поэтому, когда мы подъехали к дому, репортеры нас там не ждали. Только торговцы наркотиками, как всегда.

Люси, увидев меня, с ума сошла от радости. И мне пришлось попросить Купера выгулять ее, ведь своими ранеными руками мне не удержать поводок. Как только они ушли гулять, я поднялась к себе, сняла грязную одежду и наконец-то забралась в ванну.

Вот только принимать ванну с забинтованными руками – это совсем не здорово. Мне пришлось вылезти из ванны, пойти на кухню, найти резиновые перчатки и уже в них мыть голову – врач предупреждал: если я намочу швы, у меня могут руки отвалиться. Или что-то в этом духе.

Смыв с себя копоть и кровь, я просто лежала в ванне, отмачивая раненое плечо, и думала, что делать дальше.

Вообще-то, дела обстоят неважно. Кто-то пытается меня убить… возможно, тот же, кто убил двух девушек. Как минимум, двух. Между двумя погибшими девушками общим было только одно – обе знали сына президента колледжа.

Но Крис не мог быть человеком, который пытался меня взорвать – во всяком случае, так получалось по данным полиции, – его в это время не было в городе. Значит, меня пытается убить кто-то другой. И возможно, двух девушек убил тоже этот самый другой.

Но кто? И почему? Зачем вообще понадобилось убивать Элизабет Келлог и Роберту Пейс? Что они сделали? Ах да, они встречались, хотя и совсем недолго, с Крисом Эллингтоном.

Может, в этом все дело? Может, Магда права? Не насчет того, что девушки покончили жизнь самоубийством, поскольку долго мечтали о сексе, а потом поняли, что это не такая уж потрясающая вещь, как они думали. А насчет того, что девушки погибли из-за секса. Не сами себя убили, а погибли от руки того, кому не понравилось их любовное приключение.

Например, от руки миссис Эллингтон. Что там мать Криса говорила мне незадолго до инцидента с лифтом?

«Вы, девушки, вечно за ним бегаете», – так, кажется, она сказала. Или примерно так.

«Вы, девушки». В словах миссис Эллингтон было нечто глубоко враждебное, ее чувство явно было сильнее, чем простое раздражение из-за того, что я ее разбудила.

А вдруг миссис ЭЛЛИНГТОН одна из не в меру ревнивых матерей и считает, что для ее драгоценного сына ни одна девушка не хороша? Может, Элизабет и Роберту убила миссис Эллингтон? Может, она и меня попыталась убить, когда я, по ее мнению, подошла слишком ближо к тому, чтобы раскрыть тайну?

О господи! Точно! Убийца – миссис Эллингтон! Ну разве я не блестящий детектив? Наверное, самый лучший после Шерлока Холмса! Стоп, а Шерлок Холмс вообще-то существовал? Или это вымышленный персонаж? Точно, вымышленный. Тогда я – самый блестящий детектив после Элиота Несса.[14] Этот-то жил на самом деле?

– Хизер?

Я вздрогнула, и горячая вода выплеснулась через край ванны. Но это был всего лишь Купер.

– Просто проверяю, как ты там, – сказал Купер через закрытую дверь. – Может, тебе что-нибудь нужно?

Да, мне нужен ты. В ванне вместе со мной, обнаженный. Прямо сейчас.

– Нет, спасибо, у меня все в порядке! – крикнула я.

Сказать, что я вычислила убийцу? Или подождать, пока выйду из ванной?

– Я собираюсь заказать что-нибудь поесть. Индийская кухня подойдет?

М-м-м-м-м! Овощные самосы![15]

– Отлично! – крикнула я.

– Ладно. Не засиживайся. Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Поговорить кое о чем? О чем, например? О своих истинных чувствах ко мне? «Я всегда считал, что ты одна из»… Купер так и недоговорил, кем он всегда меня считал. Может, он теперь об этом расскажет? А хочу ли я это узнать?

Через две минуты я в махровом банном халате и с махровым полотенцем вокруг головы, садилась на свое обычное место за кухонным столом. Потому что мне хотелось узнать, что он скажет. Еще как хотелось!

Купер, сидевший напротив меня, заметил:

– Ты быстро.

Потом он открыл ноутбук.

Стоп! Ноутбук? Кому нужен компьютер, чтобы рассказать девушке о своих чувствах?

– Что ты хочешь узнать, – начал Купер, – о Кристофере Эллингтоне?

– О Кристофере Эллинггоне?

Мой голос дрогнул. Может, просто потому, что утром я слишком много визжала и теперь охрипла. Или потому, что я была потрясена: Купер собирается говорить со мной не о своих чувствах, а о подозрениях насчет Криса. Какая досада!

Чтобы отвлечь Купера от этой темы и быстрее направить его к другой – ну, вы понимаете, к какой – я сказала:

– Это не Крис. Детектив Канаван сказал, что…

– Когда я расследую дело, – спокойно перебил Купер, – я рассматриваю его со всех сторон, под разными углами. В данный момент мне представляется, что Кристофер – связующее звено между всеми жертвами. Я тебя спросил, что ты хочешь о нем узнать?

– Ну… – Вдруг метод управления сознанием снова сработает? ЧТО ТЫ ВСЕГДА ОБО МНЕ ДУМАЛ? Я взглянула в лицо Купера и спросила. – А что? Ты знаешь, где Крис учился до юридического?

– Да. В Ерлкресте.

– Где-где? – Кажется, метод не подействовал. Вместо того чтобы рассказать о своих чувствах, Купер распространяется про Кристофера Эллингтона. Да кому нужен Кристофер Эллингтон, я хочу знать, как ты относишься ко МНЕ!

– В Ерлкрест-колледже, – сказал Купер.

– Купер, о чем ты говоришь?

У меня урчало в животе, и я мечтала, чтобы блюда индийской кухни привезли побыстрее.

– Как ты узнал, где он учился?

Купер пожал широкими плечами. – СИС.

– СОС? – переспросила я, ничего не понимая.

– Нет, СИС. Студенческая информационная система.

Видя, что я по-прежнему ничего не понимаю, он вздохнул.

– Ну да, как я мог забыть – ты же у нас компьютерно неграмотная.

– Ничего подобного! Я все время сижу в Интернете, я занимаюсь твоими счетами…

– Но кабинет у тебя до сих пор допотопный. СИС еще не распространили на кабинеты ассистентов директоров общежития.

– Резиденции, – машинально поправила я.

– Резиденции, – повторил он.

Купер был весь в движении. Его пальцы летали по клавиатуре компьютера куда быстрее, чем мои – по струнам гитары.

– Вот, взгляни. Я вошел в базу СИС. – Он развернул ноутбук экраном ко мне. – Эллингтон, Кристофер Филипп. Почитай.

Я всмотрелась в маленький экран. Здесь хранился полный отчет об учебе Кристофера Эллингтона, а также много другой личной информации, например его оценки, расписание курса и все такое. Как выяснилось, Крис успел поучиться во многих частных школах. Из частной школы в Швейцарии его выгнали за шпаргалки, из другой – в Коннектикуте – тоже выгнали, но причина не указывалась. Однако он все же ухитрился поступить в Чикагский университет, в который, я слышала, трудно попасть. Оставалось только гадать, за какие ниточки пришлось подергать его отцу, чтобы протащить туда сыночка.

Но пребывание Криса в «городе ветров» оказалось недолгим. Он бросил университет, проучившись всего один семестр. Некоторое время – вообще-то, не так мало, года четыре – он, по-видимому, нигде не учился. Потом вдруг объявился в Ерлкрест-колледже, который окончил в прошлом году. Крис был намного старше своих сокурсников, но окончил колледж так же, как и они, – с дипломом бакалавра гуманитарных наук.

– Ерлкрест-колледж, – сказала я. – Это тот самый колледж, в котором его отец когда-то был президентом. До работы в Нью-Йорк-колледже.

– Семейственность, – заметил Купер с усмешкой, – в академических кругах – обычное дело.

Я все еще не понимала, к чему Купер клонит.

– Ладно, допустим, он вылетел из нескольких учебных заведений и смог окончить только тот колледж, в котором его отец был президентом. Но что это доказывает? Уж точно не то, что Крис – маньяк-убийца. – Мне самой не верилось, что я доказываю невиновность Криса. – И как ты вообще получил доступ к его файлу? Разве это не закрытая информация?

– У меня свои методы, – уклончиво ответил Купер, разворачивая компьютер экраном к себе.

– О боже! – Купер не переставал меня удивлять. – Так ты взломал студенческую систему?

Купер пожал плечами.

– Тебе давно было любопытно, чем я целыми днями занимаюсь. Что ж, теперь ты знаешь. Во всяком случае, это часть моей работы.

– Поверить не могу! Да ты хакер!

Это все меняло. Теперь мы откроем частный врачебный кабинет/детективное агентство/ювелирный салон/хакерскую службу. Стоп, а как же мои песни?

Купер меня проигнорировал.

– Думаю, здесь должно быть кое-что интересное. – Он постучал пальцем по крышке ноутбука. – Нечто такое, что мы до сих пор упускаем. Похоже, Эллингтон – единственное, что объединяло двух девушек. Пока мы знаем только о нем, но, судя по тому, что я здесь вижу, должно быть что-то еще.

«Миссис Эллингтон». Эти слова так и вертелись у меня на языке. У нее был мотив. Она явно страдает… как бы сказала Сара… ах да, Эдиповым комплексом. Только наоборот, потому что это не любовь сына к матери, а матери – к сыну. Короче говоря, миссис Эллингтон считает, что ее сын – классный парень, и ее бесит, что девчонки за ним бегают. Но настолько ли бесит, чтобы она стала их убивать? И могла ли миссис Эллингтон изготовить трубчатую бомбу? Ту, которая лежала на крыше лифта. Вернее, если бы бомбу можно было пойти и купить в «Саксе», то, не сомневаюсь, миссис Эллингтон бы это сделала. Но бомбу нельзя купить в магазине. Ее нужно изготовить. А чтобы изготовить бомбу, нужно быть трезвым. Во всяком случае, мне так кажется. А миссис Эллингтон – уж я-то знаю – с тех пор, как поселилась в Фишер-холле, никогда не была трезвой.

Я вздохнула и посмотрела в окно. Отсюда мне были видны огни в президентском пентхаусе. Интересно, чем сейчас занимается миссис Эллингтон? Вероятно, смотрит новости.

А может, придумывает, как убить следующих невинных девушек?

В дверь позвонили, и я подпрыгнула от неожиданности.

– Это наш обед, – сказал Купер, вставая. – Я сейчас вернусь.

Он пошел на первый этаж получать заказ, а я в ожидании его возвращения все смотрела в окно. На других этажах Фишер-холла тоже стали загораться огни – обитатели резиденции возвращались, кто – с занятий, кто – с тренировок, кто – с репетиций, кто – из кафе. Я смотрела и думала, нет ли среди крошечных фигурок, мелькавших за окнами, фигурки Эмбер, рыженькой девчонки из штата Айдахо? Сидит ли она в своей комнате, дожидаясь Криса? Знает ли, что он скрывается в Хэмптоне? Бедняжка Эмбер. Интересно, зачем ее утром вызвали в кабинет Рейчел, что она натворила?

И тут меня осенило.

Мои губы приоткрылись, но изо рта не вырвалось ни звука. Эмбер. Я совсем забыла и о ней самой, и о ее встрече с Рейчел. Зачем Рейчел понадобилась Эмбер? Сама девушка не знала, из-за чего ей велено явиться в кабинет директора общежития. Что она натворила?

Эмбер ничего не натворила. Кроме того, что говорила с Крисом Эллингтоном.

И Рейчел об этом знала, потому что видела меня с Эмбер и Крисом у входа в Фишер-холл после музыкального конкурса. Так же, как в свое время видела Роберту с Крисом на танцах. И Элизабет с Крисом… только где? Где она застала их вместе? Может, вечером после кино?

Только это было неважно. Имело значение, что именно Рейчел велела Хулио меня позвать, потому что Гевин якобы опять занимается лифт-серфингом.

Имело значение, что именно Рейчел пробралась на террасу пентхауса и сбросила цветочный горшок, целясь в меня.

Имело значение, что, когда погибла вторая девушка, Рейчел была вовсе не в кафетерии, как утверждала, – я встретила ее, когда она шла из туалета. А чуть дальше по коридору, за углом, находится лестница, по которой можно сбежать вниз с любого этажа.

А как мог ключ от лифта сначала исчезнуть, а потом снова оказаться на месте, и все это за довольно короткое время, в течение одного дня? Его брала Рейчел – единственный человек в Фишер-холле, которого дежурный не попросит расписаться за ключ в журнале и вообще не спросит, что она делает за стойкой. Потому что Рейчел – директор резиденции.

И погибшие девушки погибли не потому, что в кабинете Рейчел лежали их личные дела. Их дела лежали в кабинете Рейчел потому, что она обрекла их на смерть.

– Надеюсь, ты проголодалась, – сказал Купер, возвращаясь с большим пластиковым пакетом. – Они все перепутали и привезли нам и цыпленка, и данзак из креветок, и… – Купер смолк на полуслове и как-то странно посмотрел на меня. – Хизер, ты в порядке?

– Ерлкрест, – только и смогла пробормотать я.

Купер поставил пакет на кухонный стол и внимательно посмотрел на меня.

– Да, а что?

– Где он находится?

Купер склонился над компьютером.

– Я не знаю… а, вот, в Индиане. Ричмонд, штат Индиана.

Я замотала головой так резко, что полотенце упало, и мои мокрые волосы рассыпались по плечам. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

– О господи! – выдохнула я. – О ГОСПОДИ!

Купер смотрел на меня так, будто я рехнулась. И знаете, что я вам скажу? Наверное, я, и правда, сошла с ума. А иначе как я не разглядела раньше то, что лежало у меня прямо под носом?

– Там работала Рейчел, – с трудом выговорила я. – До переезда в Нью-Йорк Рейчел работала в общежитии в Ричмонде, штат Индиана.

Купер в это время доставал из пластикового пакета белые бумажные пакеты с едой:

– О чем ты говоришь? – замер он.

– Ричмонд, штат Индиана, – повторила я. Мое сердце билось так сильно, что я даже видела, как отворот махрового халата подпрыгивает с каждым его ударом. – Последним местом работы Рейчел был Ричмонд, штат Индиана.

Купер понял, о чем я – это было видно по его лицу.

– Рейчел работала в Ерлкресте? Ты думаешь… ты считаешь что этих девушек убила Рейчел? – Он покачал головой. – Но почему? Думаешь, ей так отчаянно хотелось получить премию Пэнси?

– Нет.

Рейчел точно не станет сталкивать людей в шахту лифта, чтобы получить Пэнси, да она не станет это делать даже ради продвижения по службе. Потому что ее интересует не карьера. Ей нужен мужчина. Гетеросексуальный мужчина с доходом больше ста тысяч долларов в год, если принимать в расчет доверительный фонд, оформленный на его имя.

И этот мужчина – Кристофер Эллингтон.

– Хизер! Послушай, Хизер, извини, но этого не может быть. Исключено. Рейчел Уолкотт – не убийца.

Я втянула воздух.

– Откуда ты знаешь? Я хочу сказать, почему бы и нет? Почему она меньше подходит на эту роль, чем другие? Потому что женщина? Или потому что красивая?

– Потому что это безумие, – сказал Купер. – Знаешь, у тебя был трудный день. Может, тебе лечь пораньше?

– Я не устала! Купер, сам подумай. И Элизабет, и Роберта перед смертью встречались с Рейчел. Я уверена, то, что записано в их личных делах – ну, что их матери звонили директору и все такое, – полная чушь. Не удивлюсь, если они вообще никогда не звонили. А теперь Эмбер…

– В Фишер-холле живет семьсот человек, – напомнил Купер. – И что, все, кого вызывали к Рейчел Уолкотт, погибают?

– Нет, не все, только те, у кого что-то было с Кристофером Эллингтоном.

Купер покачал головой.

– Хизер, постарайся рассуждать логически. Откуда у Рейчел такая сила, чтобы столкнуть в шахту лифта взрослую девушку, которая отчаянно сопротивляется? Сама Рейчел весит максимум фунтов сто двадцать. Это просто невозможно.

– Купер, я не знаю, как она это делает. Но уверена – то, что в прошлом году и Рейчел, и Крис были в Ерлкресте, а в этом году они оба оказались в Нью-Йорк-колледже – не может быть совпадением. Слишком маловероятно. Готова поспорить на деньги, что Рейчел приехала сюда за Кристофером Эллингтоном и его родителями.

Видя, что мне не удалось убедить Купера, я решительно встала.

– Есть только один способ это выяснить.

26

Что я сделала? Чем разозлила?

Что сказала? Чем так расстроила?

Только тебя я всегда любила,

Только о счастье твоем беспокоилась.

Не уходи от меня рассерженным,

Не уходи, я молю о прощении,

Не уходи и обиду не сдерживай,

Не уходи от любви-утешения.

«Песня-извинение». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Капуто/Валдес. Из альбома «Лето». «Картрайт рекордс»

Купер, естественно, не пришел восторг от идеи тащиться на машине в Хэмптон в семь часов вечера в воскресенье только для того, чтобы поговорить с человеком, которого даже полицейские не стали вызывать на допрос. Я считала, что Крис, скорее, расскажет что-то нам, чем полиции, но Купер все еще сомневался. Он твердил, что мне с моими ранами нужен хороший ночной сон, а не шестичасовая поездка в Ист-Хэмптон и обратно. Когда я ему напомнила, что посадить Рейчел за решетку, прежде чем она еще кого-нибудь убьет, – наш гражданский долг, Купер пообещал, что утром позвонит детективу Канавану и изложит ему мою версию.

– Но к утру Эмбер может погибнуть!

Я знала, что с ней пока ничего не случилось. Я только что позвонила в общежитие, к телефону подошла ее соседка по комнате и сказала, что Эмбер смотрит фильм в комнате другого студента на том же этаже. Близкая к истерике, я сказала соседке:

– Если вдруг ее утром вызовет директор резиденции, скажи, чтобы она ни в коем случае не ходила. Ты меня поняла?

– Угу, ладно, – сказала девушка.

– Это серьезно! – закричала я, но Купер попытался отобрать у меня телефон. – Передай Эмбер, что звонила помощник директора резиденции и сказала: если директор резиденции снова вызовет ее в свой кабинет, пусть не ходит. И пусть не открывает дверь, если она постучится в комнату. Ты все поняла? Имей в виду, если ты не передашь Эмбер то, что я сказала, у тебя будут большие неприятности с помощником директора Фишер-холла. Все ясно?

– Угу, – сказала соседка Эмбер. – Я все передам.

Догадываюсь, что это был не самый деликатный способ донести до нее мою мысль, но, по крайней мере, теперь я была уверена, что Амбер в безопасности. На какое-то время.

– Купер, мы должны ехать! – решительно сказала я, как только повесила трубку. – Нам надо выезжать прямо сейчас.

– Хизер! – Вид у Купера был раздраженный. – Клянусь богом, из всех людей, с которыми мне доводилось иметь дело, ты – самая…

Я затаила дыхание. Сейчас он это скажет! Сейчас он договорит то, что не успел договорить тогда, в моем кабинете!

Вот только тогда, в кабинете, мне казалось, что Купер собирается сказать что-то лестное. А сейчас, если судить по его стиснутым челюстям, он вряд ли хочет сыпать комплиментами. По сути дела, я была совершенно уверена, что не хочу слышать окончание его фразы.

Честно говоря, вопрос с Рейчел был гораздо важнее.

Вот почему я сказала:

– Купер, это глупо. Ты же знаешь, в Хэмптон ходят поезда. Сейчас посмотрю в Интернете расписание и…

Уж не знаю, почему он сдался: понял ли, что иначе я от него не отстану, или искренне волновался, что в поезде со мной может что-нибудь случиться? А может, он просто пытался успокоить раненую чокнутую девчонку. Как бы то ни было, пока я одевалась, Купер вывел из гаража свою машину – BMW 2002 года выпуска, при виде которой наркоторговцы на улице каждый раз издевательски улюлюкают. По их мнению, BMW хороша только новая. Купер отнюдь не был доволен, более того, я почти не сомневалась, что он проклинает тот день, когда черт его дернул предложить мне поселиться в его доме.

И я очень из-за этого переживала, честное слово.

Но не настолько, чтобы отказаться от моей затеи. Ведь на карту поставлена жизнь девушки.

Найти загородный дом Эллингтонов оказалось нетрудно. Это потому, что адрес числится в телефонном справочнике Ист-Хэмптона. Если бы они хотели скрыться, то не стали бы помещать свой адрес в справочнике, так?

Естественно, подъездная аллея заканчивалась большими коваными воротами со встроенным интеркомом. Обычного человека это могло навести на мысль, что хозяева не жаждут его видеть. Но меня это не смутило ни на секунду. Я выскочила из машины и принялась трезвонить. Даже когда на звонок никто не ответил, меня это не обескуражило. Во всяком случае, не очень.

– Хизер! – Купер опустил стекло и выглянул из машины. – По-моему, никто не собирается…

Но в эту минуту в интеркоме что-то щелкнуло, и раздался голос, который я сразу узнала, голос Криса:

– Ну что еще?

Не удивительно, что он раздражен. Я буквально легла на кнопку звонка, рассчитывая, что тому, кто в доме, это в конце концов надоест и придется ответить. Этой хитрости я научилась у репортеров, которые осаждали нас с Джорданом.

– Привет, Крис, – сказала я. – Это я.

– Кто «я»? – спросил он все еще раздраженно.

– Ты же знаешь. – Я пыталась говорить игривым тоном. – Ну открой!

Потом я добавила три волшебных слова, перед которыми, как я узнала из записей Джастин, мало кто из студентов способен устоять, а Крис, по большому счету, и есть студент:

– Я принесла пиццу.

После недолгой паузы ворота стали медленно открываться. Я быстренько села обратно в машину. Купер был явно впечатлен.

– Пицца, – повторил он. – Надо будет запомнить на будущее.

– Это всегда срабатывает, – сказала я.

Я не стала уточнять, у кого почерпнула эту хитрость, – признаться, от упоминания имени Джастин меня уже тошнит.

Мы выехали на подъездную аллею, и вскоре перед нами во всей красе предстала белоснежная вилла д'Эллингтон.

Естественно, я бывала в Хэмптоне, у Картрайтов там дом, у самой воды, с трех сторон окруженный федеральным птичьим заповедником.

Я бывала и в других домах в Хэмптоне – в домах, которые считаются шедеврами архитектуры. Среди них есть даже одно шато, перевезенное из Франции по кирпичику, честное слово. Но ничего похожего на дом Эллингтонов мне не приходилось видеть. Во всяком случае, в Хэмптоне. Ослепительно-белый дом каким-то образом одновременно выглядел и массивным, и воздушным – воздушность ему, наверное, придавали арки в средиземноморском стиле. Окруженный цветущими растениями дом был ярко освещен, прямо как Рокфеллеровский центр. Но только вместо золотой мужской фигуры с обручем над бассейном возвышалась большая белая статуя лошади. Когда мы вышли из машины, Купер сказал:

– Давай-ка для разнообразия с ним поговорю я.

Я прищурилась.

– А ты не собираешься его бить?

– С какой стати? – удивился Купер.

– А разве ты не бьешь подозреваемых? Ну, в ходе своей работы.

– Не припомню, когда я в последний раз кого-то бил, – сказал Купер.

Я была немного разочарована.

– А я подумала, что Кристофер Эллингтон – из тех людей, кого бы ты с удовольствием ударил.

– Ну да, он из тех, – согласился Купер со слабым намеком на улыбку. – Но я не буду его бить. Во всяком случае, сразу не буду.

Мы пригнулись, прошли под вьющимися растениями, свисавшими с арки как занавес, и оказались во внутреннем дворе. Слева от бассейна располагалось джакузи, пар от горячей воды клубился в прохладном ночном воздухе. В джакузи сидели двое – слава богу, не президент Эллингтон с женой, а то я бы, наверное, умерла на месте, увидев президента Эллингтона в плавках.

Над джакузи клубился пар, площадка вокруг бассейна была ярко освещена разноцветными огнями, но зона джакузи оставалась в тени, наверное, поэтому парочка не сразу нас заметила. По внутреннему дворику были расставлены шезлонги с бледно-розовыми подушками. С одной стороны от бассейна находился бар – самый настоящий бар, со стойками, барными табуретами и множеством бутылок на подсвеченных полках.

Я подошла к джакузи и громко кхекнула.

Крис поднял голову от груди девушки и, моргая, посмотрел на нас. Он явно был пьян. Да и девушка тоже.

– Эй, она не принесла пиццу! – разочарованно сказала она, хотя мне показалось, что этим двоим и без пиццы неплохо.

– Привет, Крис.

Я присела на край шезлонга. Подушка подо мной оказалась влажной – в Хэмптоне недавно прошел дождь. На то, чтобы меня узнать, Крису понадобилось несколько секунд, а когда он наконец узнал, он не слишком обрадовался.

– Блонди? – Он отбросил со лба влажные волосы. – А ты что здесь делаешь?

– Мы просто заехали задать тебе несколько вопросов, – сказала я.

С нами приехала Люси, так как я не могла запереть ее в особняке одну на всю ночь. Она уткнулась головой в мои колени и села, радостно пыхтя.

– Как ты?

– Да вроде нормально, – ответил Крис. Он посмотрел на Купера. – А это кто?

– Друг, – сказал Купер и уточнил. – Ее друг. – Наверное, чтобы избежать каких-нибудь недоразумений.

– Ха. – Крис предпринял попытку выйти из не очень приятной ситуации наилучшим образом. – Выпить хотите?

– Нет, спасибо, – ответил Купер. – Мы хотим поговорить с тобой насчет Элизабет Келлог и Роберты Пейс.

По виду Криса нельзя было сказать, что он встревожился. Он даже не казался удивленным. Крис любезно сказал:

– Да, конечно. Ой, где же мои хорошие манеры? Фэйт, дорогая, пойди в дом и найди нам какой-нибудь жратвы. И раз уж ты там будешь, прихвати заодно бутылку вина, ладно?

Девушка в джакузи надула губки.

– Но Крис…

– Давай, детка.

– Но меня зовут не Фэйт, а Хоуп.[16]

– Неважно.

Когда девушка вылезала из джакузи, мокрая, как русалка Крис шлепнул ее по заду. Она была в бикини, причем лифчик был такой крошечный, а груди такие большие, что треугольнички ткани прикрывали их лишь чисто символически. Судя по поднятым бровям, Купер тоже сразу заметил этот феномен – вот что значит, опытный сыщик.

Вид сзади оказался столь же впечатляющим, как и вид спереди. Ни унции целлюлита. Невольно задумаешься, не накачала ли она все это в тренажерном зале, как Рейчел.

– Ну, Крис, – начал Купер, как только девушка ушла. – что у тебя за дела с Рейчел Уолкотт?

Крис поперхнулся вином. Ему пришлось прокашляться, прежде чем он смог заговорить.

– Что-что?

Но Купер смотрел на него с таким видом, с каким, наверное, смотрел бы на занятного, но противного червяка, которого обнаружил в тарелке с салатом.

– Рейчел Уолкотт. Она была директором общежития, я хотел сказать, резиденции, в которой ты жил, когда учился на последнем курсе Ерлкреста. А теперь она руководит Фишер-холлом, где живут твои родители и работает Хизер.

Крис неловко нашарил пачку сигарет и зажигалку возле джакузи, дрожащими пальцами вытянул из пачки сигарету и закурил.

– Черт! – вот и все, что он сказал.

Я не профессиональный детектив, но даже я поняла, что это подозрительно.

– Ну, так что между вами происходит? – спросил Купер. – Между тобой и Рейчел. Может, ты не заметил, но тут умирают люди…

– Я заметил, – резко сказал Крис. – Ясно? Я заметил! А вы как думали, мать твою?..

Купер, по-видимому, счел, что последняя фраза явно лишняя. Я имею в виду ругательство. Потому что заговорил с Крисом гораздо резче.

– Так ты знал? И давно?

Крис, моргая, посмотрел на него сквозь клубы пара.

– Что?

Он спрашивал так, словно сомневался, что правильно расслышал вопрос.

– Как давно? – сурово повторил Купер. Я порадовалась, что он обращается не ко мне, а к Крису. А еще, слушая его, я засомневалась, правду ли он сказал. Ну, насчет того, что он не бьет людей в процессе расследования.

– Как давно ты знаешь, что этих девушек убила Рейчел?

Крис побледнел – лицо стало почти такого же цвета, как лампы подсветки бассейна И я парня не виню – Купер даже меня немного испугал.

– Я не знал, – выдавил из себя Крис. От его прежнего задиристого тона ничего не осталось. – Я стал что-то понимать только вчера вечером, когда мы… – он посмотрела на меня, – с тобой танцевали, и ты сказала, что Бет и Бобби – и есть те самые девушки, которые… которых…

– Брось, Крис, неужели ты думаешь, что я поверю…

– Да не знал я!

Крис в сердцах шлепнул ладонью по воде и обрызгал лапы Люси. Она удивленно посмотрела на них и принялась работать языком.

– Богом клянусь, я не знал! У меня не так много свободного времени, а когда оно есть, я не стану тратить его на чтение «Нью-Йорк-колледж репортер». Я, конечно, слышал, что в Фишер-холле погибли две девушки, но я не знал, что это были мои девушки.

– И ты не заметил, что ни одна из девушек не отвечает на твои звонки?

Крис опустил голову. Думаю, от стыда.

– Потому что ты им больше ни разу не звонил! – голос Купера был холоден, как лед.

Крис начал защищаться.

– А вы? – с вызовом спросил он Купера. – Вы что, всегда на следующий день звоните?

– Да, если хочу, чтобы был следующий раз, – ответил Купер, ни на секунду не замявшись.

– Вот именно, – многозначительно сказал Крис.

Сначала я не поняла, что он имеет в виду.

А потом поняла.

Ох!

Купер покачал головой, по его виду было понятно, что он испытывает такое же отвращение, как и я. Ну, почти такое же.

– И ты думаешь, я поверю, что ты не знал о смерти этих девушек до вчерашнего вечера?

– Совершенно верно.

Крис неожиданно бросил сигарету в рододендроны, подтянулся и вылез из джакузи. Тело у него было худощавое, но мускулистое, кожу покрывал светло-золотистый загар.

– А когда я об этом услышал, то первым делом уехал сюда. – Крис встал и завернулся в широкое бледно-розовое полотенце. – Мне нужно было уехать, подумать в одиночестве, нужно было…

– Тебе нужно было избежать вызова в полицию на допрос, – закончил за него Купер.

– И это тоже. Послушайте, я не отрицаю, что я с ними спал…

Я больше не могла слушать. Это было отвратительно.

– Крис, не делай вид, что в этом нет ничего особенного! – сказала я. – В том, что ты сначала спал с этими девушками, а потом даже не звонил им. И в том, что ты даже не сказал им свое настоящее имя, чтобы они не узнали, кто твой отец. Это не ерунда! Вернее, не было ерундой для них, для девушек. Ты их использовал, потому что знал, что ты… что твое… в общем, что ты не очень хорош в постели.

– Что? – растерялся Крис. – Ничего подобного!

– Да-да, – сказала я, – а иначе с какой стати ты выбирал девушек, у которых не было сексуального опыта? Может, потому что им не с кем было тебя сравнить?

У Криса был такой ошалелый вид, будто я его ударила. Купер дернул меня за рукав и прошептал:

– Эй, тигрица, полегче! Не смешивай наши роли, злой полицейский здесь я, а ты – добрый.

Патом он погладил меня по спине, примерно, как я глажу Люси, когда хочу ее успокоить, и сказал покрасневшему Крису:

– Послушай, никто не обвиняет тебя в убийстве. Нас интересуют твои отношения с Рейчел Уолкотт.

Крис больше не боялся, и потому снова стал ершистым. Видно, его расстроило мое замечание насчет постельного мастерства. Несомненно, потому что я попала в точку. Он большими шагами прошел мимо Купера к бассейну.

– Почему вас это интересует?

– А они были? – поинтересовался Купер.

– Отношения?

Крис сбросил полотенце, взобрался на доску для прыжков в воду и прыгнул, его длинное худощавое тело подняло веер брызг. Крис доплыл до бортика бассейна, где мы стояли, и вынырнул из воды.

– Ладно, – сказал он, – я вам все расскажу.

27

Она мне сказала, что ты – классный парень,

Она мне сказала, что хочет тебя.

Она мне сказала, что счастье подарит,

Она мне сказала, что тронулась я.

Но я ей сказала, что ты в моем вкусе,

Но я ей сказала – тебя не отдам.

Но я ей сказала, что я не свихнулась,

Но я ей сказала – мне все пополам!

«Парень в моем вкусе». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Лето». «Картрайт рекордс»

– Ладно, – сказал Крис, стуча зубами. – Ну, спал я с ней несколько месяцев, и что с того? Я же не обещал на ней жениться. Но когда я попытался с ней расстаться, она пришла в ярость. Я уж боялся, что она мне яйца отрежет.

Крис дрожал, я подняла полотенце и набросила ему на плечи, но он был настолько на взводе, что этого даже не заметил. Он пошел к дому, Купер, Люси и я поспешили за ним, как… пожалуй, как свита рок-звезды.

– Это началось, когда я учился на младшем курсе.

Теперь, когда Крис заговорил, он не мог остановиться или хотя бы сбавить темп. Оставалось только восхищаться мастерством Купера. Он не бил Криса, но все сработало отлично.

– Нас с ребятами застукали, когда мы в общаге курили марихуану, нас вызвали к директору – к Рейчел. Мы все думали, что нас вышвырнут из колледжа, вот кто-то и предложил: «Крис, попробуй ее закадрить». Я был старше остальных, и к тому же у меня была репутация бабника.

Я представила себе, как Рейчел в костюме от Армани и туфлях Маноло Бланик тает под лучами обаяния этого золотоволосого, сладкоречивого Адониса. Нет, он не был обходительным бизнесменом, которого Рейчел рассчитывала привлечь своими накачанными ягодицами и пышной прической. Но он наверняка был лучшим, кого она могла заполучить в Ричмонде, штат Индиана.

– Короче, она нас отпустила. Представляете, нам ничего не было за травку! Она сказала, что это останется нашей маленькой тайной. – Крис ухмыльнулся, но ухмылка получилась нерадостной. – Сначала я подумал, что это из-за моего отца. Но потом мы стали «случайно» натыкаться друг на друга в кафе и в разных местах. Точнее, она стала на меня натыкаться, понимаете? А ребята меня подначивали: «Давай, закадри ее! Если ты будешь встречаться с директрисой, мы вообще сможем делать все, что захотим, нам все с рук сойдет!» У меня тогда никого не было, я имею в виду женщин, вот я и подумал: «А почему бы и нет?» Одно потянуло за собой другое… в итоге мы вроде как стали парой.

Крис прошел под арку, мы – за ним. Через раздвижные стеклянные двери мы вошли в тускло освещенную гостиную, главным элементом декора которой была черная кожа. Оттоманки, обитые черной кожей. Даже камин, казалось, был выложен из черной кожи. Но этого, конечно, не могло быть, ведь кожа горит, так ведь?

– Оказалось, я был у нее первым. – Крис подошел к камину и повернул какой-то переключатель. Вся комната озарилась неземным розовым цветом. Если бы я точно не знала, где мы, подумала бы, что попали в бордель. Или в кислородный бар в Сохо. – Тогда она была не такая… не такая собранная, как сейчас. Она была в некотором роде… в общем, когда я познакомился с ней в Ричмонде, она была довольно толстой.

Я опешила.

– Что-о?

Купер бросил на меня предостерегающий взгляд: Крис разговорился, не надо его перебивать.

– Что слышала. – Крис пожал плечами. – Она была толстой. Ну, может, не такой уж толстой, но, как бы это сказать, в теле. И носила в основном спортивные костюмы. Не знаю, что с ней произошло между тем временем и нынешним, но она сильно похудела и как будто… преобразилась что ли. Потому что тогда… в общем, не знаю.

– Постой! – Мне все еще трудно было это осмыслить. – Рейчел была толстой?

– Ну да. – Крис снова пожал плечами. – Знаешь, может, ты и права, может, и правда, оно… спокойнее, когда встречаешься с женщиной, которой не с кем тебя сравнить. Встречаться с женщиной старше, которая в каких-то отношениях очень продвинутая, а в других совсем неразвитая – в этом было что-то возбуждающее, сам не знаю что.

– Она была толстой!– Я была так ошарашена, что только об этом и думала. – Да она пробегает каждый день мили по четыре! Она ест один листовой салат, да и тот без заправки!

Крис снова пожал плечами.

– Ну, может, тогда она ничего такого не делала. Рейчел говорила, что всю жизнь была толстой и именно поэтому никогда… у нее никогда не было парня.

Bот это да! Рейчел в университете оставалась девственницей? Неужели она ни с кем не встречалась ни школе, ни в колледже? Выходит, что нет.

– И сколько времени это продолжалось? – спросил Купер. – Ваш роман.

Кажется, он пытался отвлечь меня от мысли о том, что Рейчел была толстой.

Крис сел на черный кожаный диван, совершенно не заботясь о том, что кожа намокнет. Наверное, когда у человека столько денег, сколько у него, о таких вещах не задумываешься.

– Примерно до середины моего выпускного курса. Тогда я понял, что мне надо всерьез взяться за учебу, чтобы получить приличные оценки за выпускной тест. Ну, и родители на меня насели – раньше они не мешали мне жить в свое удовольствие, а тут потребовали, чтобы я поступал на юридический. Короче, я сказал Рейчел, что мне придется засесть за учебу. Мне показалось, что это подходящий момент порвать с ней. Сами понимаете, из наших отношений все равно ничего не могло получиться.

– Ты ей так и сказал? – спросил Купер.

– Что сказал?

Я заметила, что на щеке Купера задергалась жилка.

– Ты сказал Рейчел, что ваши отношения ни к чему не приведут? – с расстановкой произнес он.

– Ах, это… – Купер старался не встречаться взглядом ни с Купером, ни со мной. – Ну да.

– И?

– И она на меня накинулась. Черт, она просто взбесилась! Стала визжать, ломать вещи. Она схватила монитор и бросила его через всю комнату, честное слово! Я так испугался, что переехал к друзьям и до конца года жил с ними в квартире, подальше от общаги.

– И ты больше ее не видел?

Я одновременно и верила, и не верила Крису. С одной стороны, я не могла представить, как Рейчел бросает через всю комнату компьютерный монитор. Но, с другой стороны, представить, что она может убить двух девушек и покалечить трех других человек, я раньше тоже не могла.

– Нет, – сказал Крис. – Я увидел ее только несколько недель назад, когда вернулся из Ричмонда. Лето я провел в городе, работал волонтером – это входило в мой уговор с отцом. А потом я пришел в Фишер-холл, и первым, кого я увидел, была Рейчел. Она стояла возле ресепшен и распекала за что-то студента. Это была она, только совсем другая, такая худая… я как ее увидел, чуть не упал. Но она посмотрела на меня спокойно, улыбнулась, и спросила, как дела. Спокойно так спросила, никакой злости, обиды…

– И ты ей поверил, – бесстрастно закончил Купер.

– Да. – Крис вздохнул. – Она казалась такой уравновешенной. И потом все эти перемены – фигура, новая прическа, одежда… я подумал, что это хороший знак, что она перешагнула через прошлое и живет дальше.

– А то, что она специально устроилась на работу в то место, где живут твои родители, тебя не насторожило? – спросил Купер. – У тебя не возникло мысли, что она не настолько остыла к тебе, как показалось?

– Выходит, нет, – сказал Крис. – Я ни о чем не догадывался вплоть до вчерашнего вечера.

– А, вот вы где! А я вас снаружи искала, не знала, что вы зашли в дом.

На лестнице показалась Хоуп, в одной руке она несла поднос с чем-то съедобным – судя по запаху, это были слойки со шпинатом, – а другой поддерживала подол длинного халата леопардовой раскраски.

– Канапе готовы, – возвестила она. – Где будете есть, здесь или у бассейна?

– Детка, отнеси все к бассейну, ладно? – попросил Крис, вяло улыбнувшись. – Мы скоро выйдем.

– Только побыстрее, – сказала Хоуп, – а то слойки остынут.

Как только она вышла, Крис продолжил:

– После нашего вчерашнего разговора я много думал на эту тему, пытался понять, могла ли Рейчел это сделать. Ну убить тех девушек. Потому что я, конечно, хорош, но не настолько, чтобы стоило ради меня убивать.

Он слабо улыбнулся собственной шутке, но Купер не улыбнулся в ответ. Насколько я понимаю, мы все еще играли роли доброго и злого полицейских. Поскольку мне была отведена роль доброго полицейского, я улыбнулась. Несмотря ни на что, Крис мне в каком-то смысле нравился. Я ничего не могла с этим поделать. Просто он такой, какой есть.

– Я уже рассказывал, когда мы с ней расставались, – продолжал Крис как ни в чем не бывало, – она пришла в бешенство. Она бросила мой компьютер через всю комнату, а это, знаете ли, футов сто пятьдесят. Она очень сильная. Сладить с девушкой вроде Бет или Бобби для Рейчел пара пустяков. Если только она достаточно разозлится.

Похоже, Купер старался расставить все точки над «и».

– Значит, ты считаешь, что они погибли не в результате несчастных случаев? Их убила Рейчел?

Крис все глубже и глубже утопал в подушках кожаного дивана. Было видно, что ему хочется исчезнуть.

– Да, – сказал он тихо. – Ведь это единственное объяснение? История с лифт-серфингом – просто треп, девушкине не прыгают с лифтов.

Я выразительно посмотрела на Купера: «Ну, что я говорила?», но он не смотрел на меня, он буравил взглядом Криса.

Повисла тишина, и стало слышно, как где-то снаружи громко затрещал сверчок. Знаете, речь Криса меня даже тронула. Я все равно думаю, что он ведет себя по-свински, но, по крайней мере, сам готов это признать. А это уже что-то.

Но на Купера его признания произвели гораздо меньшее впечатление, чем на меня.

– Крис, – сказал он, – сейчас ты возвращаешься с нами в город, и завтра утром мы все идем в полицию.

Это была не просьба, а приказ. Крис поморщился.

– Зачем? Какой от этого толк? Меня арестуют, вот и все. Они ни за что не поверят, что девушек убила Рейчел.

– Тебя не арестуют, если у тебя есть алиби на то время, когда были совершены убийства, – сказал Купер.

Крис вдруг повеселел.

– А ведь у меня есть алиби! Когда погибла вторая девушка, Бобби, я был на занятиях. Я помню: мы все слышали войсирен и смотрели в окна. Наше здание стоит через улицу от Фишер-холла.

Но потом он покачал головой.

– Только никто не поверит, что Рейчел Уолкотт убивает девушек, с которыми я спал. Она ведь даже эту дурацкую премию получила, как самая добрая и заботливая.

Купер пристально посмотрел на него.

– А есть хоть одна девушка, с которой ты в этом учебном году спал, и которую не убили?

Крис смутился.

– Нет, но…

Я покосилась в сторону прохода к бассейну.

– А как насчет Хоуп?

– Что Хоуп?

– Ты хочешь, чтобы и ее убили?

– Нет! – ужаснулся Крис. – Но она же… она местная, живет в соседнем доме. Как Рейчел про нее узнает?

– Крис, – сказал Купер, – тебе не приходило в голову, что, возможно, стоит сделать небольшой перерыв в личной жизни?

Крис глотнул.

– Честно говоря, я начинаю думать, что это не такая уж плохая идея.

28

Не нужно мне цветов,

Я не люблю букеты,

Не нужно мне колец

И золота мечты

Мне деньги не нужны,

От них раздор и беды

Мне нужен только ты,

Мне нужен только ты,

Мне нужен только ты

«Все, что мне нужно». Исполняет Хизер Уэллс. Авторы песни Дитц/Райдер. Из альбома «Волшебство». «Картрайт рекордс»

– Ты только подумай, – сказала я Пэтти. – Рейчел знакомится с парнем, по-настоящему красивым, который ведет себя так, будто он искренне ею заинтересован, и может, отчасти он, действительно…

– Ну да, – саркастически согласилась Пэтти, – если иметь в виду ту часть, которая у него в трусах.

– Неважно. Этот парень – вообще первый, кто проявил к ней интерес, не говоря уже о том, что он соответствует всем ее требованиям к мужчине. Понимаешь, о чем я? Красивый, богатый, гетеросексуальный. – Я взяла с тумбочки стакан апельсинового сока и немного отпила. – Может, он не образцовый – проматывает доверительный фонд, но в остальном…

– Подожди минутку. – Пэтти крикнула сыну: – Положи это на место!

Через секунду она снова была со мной.

– Так на чем мы остановились?

– На Рейчел.

– Ах, да. Этот Кристофер, правда, такой сексапильный?

– Правда. К тому же он студент, – сказала я. – Нам не полагается спать со студентами, так что, помимо всего прочего, он – запретный плод. Вот у нее воображение и разыгралось, а почему нет? Ей уже под тридцать, и как девушка двадцать первого века, она хочет, чтобы у нее было все – карьера, брак, дети…

– И лицензия на убийство.

– И вот, когда она уже размечталась, ее ковбой взял да и ускакал в голубую даль.

– Хизер, подожди… – Пэтти снова обратилась к сыну – Инди, я сказала, нельзя! Инди!

Пока она на него кричала, я ждала, держа трубку возле уха. Это даже приятно – лежать в своей постели, свернувшись калачиком, и для разнообразия даже не думать об убийствах, пока все остальные бегают и суетятся по этому поводу. Я хотела пойти вместе с Купером и Крисом к детективу Канавану, правда, хотела. Вчера вечером я просила Купера разбудить меня утром. Но, наверное, шок от всего пережитого за день – взрыв, поездка в больницу, потом поездка на Лонг-Айленд и обратно – в конце концов взяли свое, потому что утром, когда Купер постучался в мою дверь, я закричала на него, чтобы он уходил. Хотя сама этого не помню. И вообще, когда я сознаю, что делаю, я не позволяю себе такой грубости.

Купер оставил записку, в которой объяснил ситуацию. Записка заканчивалась словами: «Не ходи сегодня на работу оставайся дома и отдыхай. Я тебе позвоню».

И подписал он ее просто «Купер». Не «С любовью, Купер» а просто «Купер».

Но все равно приятно. Теперь, по крайней мере, он будет больше меня уважать. Теперь он, наверное, думает, что из меня получился бы замечательный партнер по расследованиям. И кто знает, во что это может вылиться. Если следующим этапом станет то, что он без памяти в меня влюбится, это будет вполне логично, разве нет?

Ну так вот, я пребываю в хорошем настроении. На улице ливень, но мне все равно. Я лежу в постели и смотрю мультики, а Люси примостилась у меня под боком. И жизнь мне кажется прекрасной, хотя, может, это только потому, что я чуть было ее не лишилась.

Обо всем этом я радостно поведала Пэтти. На нее произвела большое впечатление моя версия – та самая, благодаря которой детектив Канаван, выслушав Криса, отправится прямиком в Фишер-холл с ордером на арест Рейчел.

– Я вернулась, – сообщила Пэтти. – Так на чем мы остановились?

– На Рейчел. Она вдруг обнаружила, что держит поводья своей повозки в одиночку, а ее ковбой смылся, – сказала я. – Как ты думаешь, как поведет себя современная девушка двадцать первого века, вроде Рейчел?

– Постой, дай подумать. Будет искать его с полицией?

Я подсказала правильный ответ:

– Избавится от конкуренток. Потому что в извращенном сознании Рейчел дело выглядит так: если она поубивает всех Крисовых подружек, то по умолчанию получит его обратно. Ведь если других девушек не останется, то у него не будет другого выбора, кроме как вернуться к ней.

– О! – Пэтти впечатлили мои выводы. – И как она это делает?

– Что значит как? Она сталкивает их в шахту лифта.

– Да, Хизер, но как? Как тощая стерва вроде Рейчел может столкнуть в шахту лифта взрослую девушку, которая сопротивляется изо все сил? Она же не хочет умирать. Лично мне, например, с трудом удается засунуть в переноску собачонку моей сестры, всего лишь какого-то чихуахуа. Ты можешь себе представить, как можно столкнуть в шахту лифта человека, который не хочет, чтобы его столкнули? Для начала нужно открыть двери. А чем занимались эти девушки, пока Рейчел открывала двери? Почему они не сопротивлялись? Почему у Рейчел не осталось царапин на руках или лице? Эта чертова собака меня ужасно расцарапала, когда я пыталась усадить ее в переноску.

Я вспомнила свой нежный возраст, когда обожала смотреть телевизор и ответила:

– Хлороформ. Наверняка она использовала хлороформ.

– Если так, разве это не выяснилось бы при вскрытии?

Вот это да! Пэтти молодчина. Особенно если учесть, что у нее нет времени смотреть детективы.

– Ну хорошо, хорошо, возможно, она оглушала их ударом бейсбольной биты по голове и пока они были без сознания, сталкивала в шахту.

– И полиция не заметила следов удара?

– Девушки падали с высоты шестнадцатого этажа, – напомнила я. – Что может добавить одна шишка?

Телефон пикнул – мне кто-то звонил.

– Пэт, наверное, это Купер. Я тебе позже перезвоню. Может, сходим завтра куда-нибудь, отпразднуем, когда мою начальницу упрячут за решетку?

– Обязательно. До завтра.

Пэтти повесила трубку. Я нажала кнопку на телефоне и, услышав щелчок, ответила на другой звонок:

– Алло?

Но вместо голоса Купера я услышала женский голос, причем женщина, которой он принадлежал, плакала.

– Хизер?

Я не сразу узнала, кто это.

– Сара? Это ты?

– Д-да, – ответила она, шмыгая носом.

– Ты в порядке? – Я села в кровати. – Сара, что случилось?

– Это… Рейчел.

Вот так так! Неужели полицейские уже приехали и арестовали ее? Я знаю, для тех, кто работает в Фишер-холле, это будет ударом: сначала Джастин оказалась воровкой, а теперь вот Рейчел – маньяк-убийца. Но им придется это пережить. Может, принести на всех моего любимого печенья?

– Что? – Я не собиралась давать понять, что имею какое-то отношение к аресту Рейчел. Во всяком случае пока. – Что с Рейчел?

– Она… она умерла.

Я чуть не уронила трубку.

– Что-о-о-о? Рейчел? Умерла? Как…

Я не могла в это поверить. Рейчел умерла? Не может быть. Как она…

– Думаю, она покончила с собой, – сказала Сара, всхлипывая. – Хизер, я только что пришла, вхожу и вижу, что она висит. На дверном косяке, в проеме между ее кабинетом и нашим.

О боже!

Рейчел повесилась! Она поняла, что ее накрыли, и покончила с собой. О боже!

Мне нужно сохранять спокойствие. Ради Фишер-холла. Теперь придется быть за старшую. Директора больше нет, значит, старшей становлюсь я, помощница директора. Мне нужно быть сильной. В наступающей темноте я должна быть для всех лучиком света.

И это нормально, потому что я к этому готова. Если бы Рейчел увезли и посадили в тюрьму, положение бы ненамного отличалось от нынешнего. Рейчел в любом случае не было бы с нами.

– Я не знаю, что делать! – Голос Сары сорвался на истерический визг. – Если кто-нибудь войдет и увидит…

– Никого не впускай!

Я подумала о студентах-помощниках. Им только этого не хватало!

– Сара, никого не впускай в кабинет и ничего не трогай. – Кажется, именно так всегда говорят в сериале «Закон и порядок». – Вызови «скорую» и полицию. Сейчас же. И до приезда полиции никого не пускай в кабинет. Сара, ты все поняла?

– Поняла. – Сара снова шмыгнула носом. – Но, Хизер…

– Что?

– Ты не могла бы прийти? Мне… Мне так страшно…

Я уже вскочила с кровати и металась по комнате, ища джинсы.

– Я сейчас буду. Держись, Сара, я скоро.

29

Есть прекрасное место, называется дом,

Там всегда тебе рады, там всегда тебя ждут,

Я в таком не бывала, но слыхала о нем,

Может быть, жизнь изменит привычный

маршрут.

Я найду, что искала, я найду этот дом,

Где меня просто любят, где меня просто ждут

Хизер Уэллс. «Место, которое называется домом»

Это я виновата в смерти Рейчел. Мне надо было самой догадаться. Надо было предвидеть, что такое может случиться. Она же всегда была психически неустойчивой, срывалась от малейшей неурядицы. Не знаю, как она вычислила, что я ее подозреваю, но как-то сумела. И избрала единственный, по ее мнению, выход из положения.

Ну что ж, теперь я уже ничего не могу с этим поделать. Могу только помочь всем остальным, прежде всего персоналу Фишер-холла, пережить потрясение, вызванное смертью Рейчел.

Я позвонила Куперу на мобильный, но он не ответил, поэтому я оставила ему сообщение. Я попросила его известить о случившемся детектива Канавана. И еще попросила, чтобы он сразу же шел в Фишер-холл, как только получит мое сообщение.

Конечно, я не могла найти зонтик. У меня всегда так бывает: когда зонтик мне действительно нужен, его невозможно найти. Пришлось обойтись без него. Я вышла на улицу и, пригибаясь, побежала под дождем в сторону Западной Вашингтон-сквер. Я бежала и думала: стоит погоде испортиться, и все наркоторговцы с поразительной быстротой куда-то исчезают. Интересно, куда они деваются? Может, в ресторан на Вашингтон-сквер? Надо как-нибудь заглянуть туда и проверить. Наверное, они все сидят и едят жареного цыпленка.

Я добежала до Фишер-холла и заскочила внутрь, стряхивая с волос воду. По дороге я неуверенно улыбнулась Питу – он работал ради двойной оплаты в выходные. Интересно, он знает? Небось, даже не представляет.

– Хизер! – окликнул меня Пит. – Что ты здесь делаешь? Я думал, тебе после вчерашнего дадут отпуск на целый месяц! Надеюсь, ты сегодня не работаешь?

– Нет.

О боже, он ничего не знает! И я не могу ему рассказать, потому что совсем рядом сидит дежурный и наблюдает за нами.

– Хорошо, – сказал Пит. – Между прочим, Хулио поправляется. Говорят, его через несколько дней выпишут.

– Здорово, – обрадовалась я. – Ладно, я бегу, увидимся позже.

– До скорого.

Я побежала по коридору в сторону кабинета директора. Странно, но дверь оказалась приоткрытой, хотя я несколько раз повторила Саре, чтобы она ее закрыла. Кто угодно может зайти и увидеть, что Рейчел повесилась… Может, она висит со стороны своего кабинета? Вообще-то, так было бы разумнее. Ее стол стоит вплотную к стене, рядом с перегородкой, наверное, ей было бы легче взобраться и прыгнуть…

– Сара?

Я распахнула дверь во всю ширь.

– Наш кабинет пуст. Наверное, Сара и труп – в кабинете Рейчел.

– Сара, ты здесь?

– Я здесь, – раздался дрожащий голос Сары.

Я посмотрела на перекладину перегородки. К ней ничего не было привязано – должно быть, Сара отрезала веревку. Я понимаю, ужасно видеть висящий труп, но Саре не следовало его трогать, она может испортить вещественные доказательства – или как их там.

– Сара, – позвала я, быстро проходя к кабинету Рейчел. – Я же тебе говорила…

Мой голос оборвался. Не потому, что я увидела рыдающую Сару над бездыханным телом Рейчел. Нет. Меня встретила абсолютно живая и здоровая Рейчел. На ней была новая, очень красивая кашемировая двойка – свитер с кардиганом – и темно-серые брюки. Она стояла, прислонясь к письменному столу и поставив одну ногу на стул… на котором сидела Сара, привязанная к спинке телефонным проводом и какими-то компьютерными кабелями.

– Привет, Хизер, – жизнерадостно сказала Рейчел. – Быстро ты добралась.

– Хизер! – Сара зарыдала так сильно, что у нее даже очки запотели, – Прости меня, ради бога, это она меня заставила позвонить…

– Заткнись!

Раздраженная Рейчел ударила Сару по лицу. От звука пощечины я прямо подпрыгнула. А еще этот звук привел меня в чувство.

Ловушка! Я угодила в ловушку! Я машинально повернулась к двери.

– Ни с места, или я ее убью.

Звенящий голос Рейчел был холоден, как лед. Его не могли смягчить даже «Кувшинки» Моне.

Я застыла на месте. Рейчел прошла мимо меня, вышла в первый кабинет и закрыла дверь. Щелкнул замок.

– Ну вот, так-то лучше, – сказала она. – Теперь нам никто не помешает.

Я уставилась на нее, крепко сжимая лямку рюкзака забинтованными руками. Может, ударить ее рюкзаком? Но в нем нет ничего тяжелого, только расческа, кошелек и губная помада. И еще батончик «Кит-Кат» на случай, если я вдруг проголодаюсь.

Как она узнала? Как она могла узнать, что мы ее вычислили?

– Рейчел, – сказала я.

Мой голос прозвучал странно, наверное, потому, что у меня пересохло в горле. Мне вдруг как-то сразу стало плоховато, пальцы похолодели, швы на них заболели.

И тут я вспомнила. У меня в рюкзаке лежит баллончик с перечным газом. Он старый, куплен несколько лет назад, головка у него вся в песке – я брала его на пляж. Может, он уже и не работает?

«Не паникуй», – сказала я себе. Что бы сделал Купер, если бы столкнулся нос к носу с убийцей? Он бы сохранял спокойствие.

– Ого, – сказала я, искренне надеясь, что у меня получается не хуже, чем получилось бы у Купера. – Что все это значит? Может, какая-то игра? Знаешь, мне кажется, Сара не получает от нее удовольствия.

– Заткни пасть!

Никогда не слышала, чтобы Рейчел говорила таким тоном. Так она не говорила даже с игроками баскетбольной команды. От звука ее голоса мне стало еще холоднее. И чтобы она ругалась, я тоже никогда раньше не слышала.

– Изображай тупую блондинку перед кем-нибудь другим, может, с ними сработает, а на меня это никогда не действовало. Я прекрасно знаю, какая ты на самом деле, и если бы я захотела описать тебя одним словом на букву «т», то это слово было бы не «тупая». – Она смерила меня пренебрежительным взглядом. – Во всяком случае, до недавнего времени ты тупой не была.

Ох, как она права! Самой не верится, что я клюнула на ее удочку. Но Сара не притворялась, она на самом деле плакала – только не по той причине, которую назвала.

– Могу тебе сообщить, – спокойно сказала Рейчел, – я все знаю про вчерашнюю ночь.

Я попыталась сделать вид, будто не знаю, что она имеет в виду.

– Вчерашнюю ночь? Но, Рейчел, я…

– Вчера вечером, – вежливо сказала Рейчел, – ты совершила маленькое путешествие в Хэмптон. И не пытайся отрицать, я тебя видела. Я там была.

– Ты… была там?

Я совсем растерялась и не знала, как себя вести. Каждая клеточка моего тела кричала: «Беги отсюда!»

Но я почему-то приросла к месту, все так же сжимая лямку рюкзака. Я все думала о Саре. Если я побегу, что Рейчел сделает с ней?

– Конечно, я там была. – Теперь голос Рейчел сочился презрением. – Неужели ты думаешь, что я не слежу за своей собственностью? Зачем, по-твоему, я сохранила свою «джетту»? В этом городе машина не нужна, если только не собираешься ездить за кем-то в Хэмптон.

Господи, я совсем забыла про ее дурацкую машину, которую она держит в гараже на Вест-Сайдском хайвее.

Я понизила голос, чтобы Рейчел не заметила, как он дрожит.

– Ладно, ты права, я там была. Так что я знаю про тебя и Криса, но что из этого? Рейчел, я на твоей стороне, я тебя хорошо понимаю. Меня ведь тоже бросали парни. Может, поговорим об этом?

Рейчел замотала головой, глядя на меня с недоверием, как будто это я, а не она свихнулась.

– Никаких разговоров на эту тему не будет, – сказала она с лающим смешком. – Время разговоров прошло, и давай кое-что уточним, Хизер.

Рейчел распрямила руки и протянула правую к бугру под свитером, который я не заметила раньше, потому что он был скрыт под кардиганом.

– Я – директор, – продолжала Рейчел, – это я здесь главная. Я решаю, будем мы об этом говорить или нет, потому что это я назначаю встречи и вызываю людей к себе. Как я вызывала к себе Элизабет и Роберту. И еще одну, Эмбер – позже. И эту встречу с тобой тоже назначила я. Я здесь главная. Хизер, хочешь узнать, что делает меня главной?

Я молча кивнула, глядя на непонятный бугор под ее свитером. Если это пистолет, то, естественно, с ним Рейчел становится самой главной.

Но оказалось, это не пистолет. Рейчел достала из-под свитера какую-то штуковину из черного пластика, которая удобно помещалась в ее руке. Из этой штуки торчали два металлических отростка устрашающего вида, придавая устройству сходство с гигантским тараканом. Я понятия не имела, что это такое, пока Рейчел не нажала какую-то кнопку, после чего между металлическими штырями стали проскакивать голубые молнии. Тут я поняла, что это.

– Хизер, познакомься с Громобоем, – важно сказала она, словно родитель, гордо представляющий своего отпрыска при заселении в резиденцию. – Он создает напряжение в сто двадцать тысяч вольт, секундный контакт с ним вызывает дезориентацию, слабость, потерю равновесия и утрату контроля над собственным телом на несколько минут. Самое замечательное, что Громобой бьет через одежду и почти не оставляет следов – только маленький ожог на коже. Очень эффективно. Мой стоит всего сорок девять долларов девяносто пять центов, батарейка в комплект не входит. Конечно, в Нью-Йорк-сити иметь такую вещь незаконно, но кому какое дело?

Я смотрела на потрескивающую полоску голубого огня.

Так вот как она это делала. Обошлось без хлороформа и удара бейсбольной битой по голове. Она просто пришла к Элизабет, а позже к Бобби, оглушила их этой штукой и сбросила ослабевшие тела в шахту лифта. Проще некуда.

А детектив Канаван еще говорит, что убийцы тупые. Рейчел не тупая. Разве тупице хватит смекалки провернуть такое преступление? Из-за того, что так много молодых ребят гибнут за идиотским занятием лифт-серфингом, ни у кого и мысли не возникнет, что девушки были убиты. Тем более что в их смертях не было ничего подозрительного.

Никто ничего не заподозрит – никто, кроме какой-нибудь особы со странностями, вроде меня.

Нет, Рейчел не тупица.

И не сумасшедшая. Она придумала отличный способ избавиться от соперниц. Если бы не я и мой длинный язык, никто бы ничего не заподозрил.

Если бы не я и мой длинный язык, мы с Сарой не были бы сейчас близки к тому, чтобы стать третьей и четвертой жертвами Рейчел.

– Но я не только поэтому здесь главная, – уверенно заявила Рейчел, в подтверждение своих слов небрежно поигрывая электрошокером. – У меня степень бакалавра по химии. Ты об этом знала?

Я замотала головой. Хорошо бы кто-нибудь из студентов зашел в кабинет за почтой. Или Купер прослушал бы мое сообщение…

– Просто удивительно, что может сделать человек, имеющий диплом бакалавра по химии. К примеру, он способен изготовить небольшое зажигательное устройство. Хизер, ты знаешь, что такое зажигательное устройство? Сомневаюсь. У тебя же не было времени нормально закончить школу – тебе было некогда, ты вертела задницей в местном торговом центре. Ну-ка, посмотрим, что ты знаешь. Что получится, если выстроить толпу блондинок плечо к плечу?

Я посмотрела на Сару: она все еще всхлипывала, но старалась делать это тихо, чтобы Рейчел снова ее не ударила.

Я пожала плечами. Рейчел невесело рассмеялась и сказала:

– Аэродинамическая труба, Хизер, аэродинамическая труба.

Я передумала: зря я решила, что Рейчел нормальная, она сумасшедшая, просто совсем свихнулась.

– Здорово, Рейчел, – сказала я. – Очень смешно. Но знаешь, что? Мне пора идти. У стойки охраны меня ждет Купер, и если я слишком задержусь, он пойдет меня искать.

Рейчел пожала плечами.

– Может искать сколько угодно, у него нет ключа. А мы не собираемся открывать ему дверь. Мы работаем, Хизер, у нас очень много важных дел.

– Рейчел, если мы не откроем дверь, Купер просто обратится к Питу, а тот позвонит кому-нибудь из дежурных, чтобы его впустили.

– У дежурных больше нет ключей от кабинета. Я сменила замок.

На щеках Рейчел выступили два красных пятна, а глаза горели так же ярко, как электрические разряды, проскакивавшие в ее оружии.

– Да-да, – сказала она довольным тоном. – Я сменила замок вчера, пока ты была в больнице, так что теперь ключи есть только у меня. – Она перевела свои неестественно блестевшие глаза на меня. – Хизер, ты ведь понимаешь? Для тебя это не карьера, а просто работа. Помощник директора Фишер-холла. Это что-то вроде небольшого перерыва, антракта между двумя отделениями шоу, правда? Стабильный заработок до тех пор, пока не наберешься храбрости продолжить дело, которое прервала из-за небольшой размолвки с продюсером. Больше эта должность ничего для тебя не значит. В отличие от меня. Для меня высшее образование – это жизнь. Моя жизнь, Хизер. Во всяком случае, так было раньше, до того как…

Рейчел вдруг смолкла и уставилась на меня, но взгляд у нее стал какой-то странный, как будто невидящий, и она закончила:

– До него.

Мне хотелось сесть, у меня начинали дрожать коленки, стоило посмотреть на оружие в руке Рейчел. Но сесть я не посмела. К тому же, сидя, я стану еще более удобной мишенью – неподвижной. Мне нужно как-то отвлечь Рейчел от того, что она собирается сделать со мной и Сарой, а я хорошо представляла, какие у нее планы.

– До него? – Я постаралась придать своему голосу дружелюбный тон, словно мы сидим в кафе и болтаем за чашечкой кофе – мы пару раз действительно сидели с ней в кафе, еще до убийств. – Ты ведь имеешь в виду Кристофера?

– Да, Кристофера.

Рейчел смаковала это слово во рту, как кусочек шоколада – удовольствие, которого она себе никогда не позволяла. Слишком много калорий.

– Да, Кристофера. Тебе этого не понять. Я его люблю. А ты никогда никого не любила, кроме себя, и не знаешь, что это такое. Ты не знаешь, каково это, когда все счастье, какое только есть в жизни, зависит от одного-единственного человека, а он вдруг тебя отвергает и уходит.

Взгляд, которым она на меня посмотрела, мог бы заморозить горячий пончик. Не сказать ли ей, что я знаю, о чем она говорит, потому что испытывала то же самое по отношению к Джордану, который в эту самую минуту, наверное, танцует на больничной койке горизонтальное танго с Таней Трейс. Но мне почему-то показалось, что Рейчел не станет меня слушать.

– Нет, Хизер, тебе этого не понять, – сказала Рейчел. – Ты всегда получала все, что хотела. Тебе все подавали на серебряном блюдечке. А некоторым из нас, знаешь ли, приходится потрудиться, чтобы что-то получить. Взять, к примеру, меня. Думаешь, я всегда так хорошо выглядела? – Рейчел провела руками вверх и вниз по своему плоскому (тысяча скручиваний в день!) животу. – Черт возьми, нет! Когда-то я была толстой. Толстозадой, примерно, как ты сейчас. Я носила двенадцатый размер. – Она засмеялась. – Я заедала свое горе шоколадными батончиками и, как и ты, не ходила в тренажерный зал. Ты знаешь, что до тридцати лет меня никто ни разу – понимаешь, ни разу не пригласил на свидание? Когда ты трясла задницей под лейблом «Картрайт рекордс», я корпела над учебниками, упорно занималась, потому что знала – мне никто не принесет на блюдечке контракт на запись диска. Я знала, чтобы выбраться из дыры и построить свою жизнь, надо работать головой.

Я покосилась на Сару. Она смотрела в окно и отчаянно надеялась, что кто-нибудь, проходя мимо, заглянет в окно и увидит, что тут делается.

Но шел такой сильный дождь, что на улице никого не было. А немногие прохожие, которые все-таки проходили мимо, прятали головы под зонтами.

– И с ним было то же самое, – сказала Рейчел. – Он был мне нужен. Я не в его вкусе, я это поняла после того, как он… как он от меня ушел. Тогда-то я поняла. Я поняла, что мне нужно переделать себя, чтобы стать женщиной такого типа, какой ему нравится. Тебе этого, конечно, не понять. Ты и Сара, вы обе думаете, что мужчину должна интересовать личность. Но мужчинам плевать на ваши личности, уж поверь мне. Хизер, если бы ты не распустилась, Джордан Картрайт до сих пор был бы с тобой. Весь этот треп насчет исполнения собственных песен – все это ерунда, думаешь, ему было не все равно? Мужчинам плевать на умниц.

Рейчел расхохоталась, запрокидывая голову.

Да, мне конец, можно не сомневаться.

30

Когда настанет мой черед

Лететь без обожженных крыльев?

Когда настанет мой черед

Быть умной, радостной и сильной?

Когда настанет мой черед,

Всех удивить, заставить слушать?

Когда настанет мой черед

Смотреть в твои глаза и душу?

Когда настанет мой черед?

Когда настанет мой черед?

Хизер Уэллс. «Мой черед»

Она сумасшедшая. Мне уже доводилось иметь дело с психами – как-никак, я не один год проработала в шоу-бизнесе, а там девять из десяти были клинические сумасшедшие, включая мою мать.

Может, я сумею отговорить Рейчел от идеи убить меня?

Попытаюсь.

– Мне кажется, – осторожно начала я, – уж кто виноват, так это Кристофер Эллингтон. Это он плохо с тобой обошелся, это он тебя предал. Почему ты не попыталась ему отплатить?

– Потому что он – мой будущий муж! – Рейчел свирепо посмотрела на меня. – Ты что, не соображаешь? Я знаю, ты относишься к мужчинам как к одноразовым, не получилось с Джорданом – переключилась на его брата. А я верю в истинную любовь. Как у нас с Кристофером. Мне только нужно избавиться от нескольких отвлекающих моментов, и он вернется.

Я попыталась пробиться к ее рассудку, вернее, к тому, что от него, возможно, еще осталось.

– Отвлекающие моменты, как ты выразилась, это люди!

– Ну, я же не виновата, что бедняжки страдали, когда Кристофер их бросил, и с горя занялись такой глупостью, как лифт-серфинг. Я пыталась оказать им психологическую помощь. И тебе, Хизер, тоже. Хотя никто особенно не удивится, что ты решила расстаться с жизнью. Если разобраться, у тебя не осталось ничего.

Было трудно уследить за ходом мысли Рейчел, уж больно у нее извращенное сознание. Но сейчас мне стало ясно, что я – ее следующая жертва. Я заговорила очень быстро, прямо затараторила.

– Но, Рейчел, из этого ничего не получится! Я уже была в полиции…

– И что, они тебе поверили? – спокойно поинтересовалась Рейчел. – Они обнаружат твое разбитое, окровавленное тело и поймут, что все это ты делала только для того, чтобы привлечь к себе внимание – подложила бомбу, а потом, когда поняла, что тебя раскусили, покончила с собой. Ведь в последнее время твоя жизнь летела под откос. Джордан обручился с другой девушкой, его брат… его брат, кажется, тобой просто не интересуется. А мы обе знаем, что ты в него по уши влюблена. Это написано у тебя на лице каждый раз, когда он входит в комнату.

Неужели это правда? Неужели все знают, что я люблю Купера? И Купер знает, что я его люблю? Господи, как неловко! Минуточку, зачем я вообще слушаю эту сумасшедшую?

– Отлично, Рейчел. – Я решила ей подыграть, у меня, похоже, нет другого выбора. – Давай, убивай меня. Но как же Сара? Что плохого сделала тебе бедная Сара? Может, отпустишь ее?

– Сара? – Рейчел посмотрела на свою помощницу с таким видом, будто только сейчас вспомнила о ее существовании. – Ах да, Сара. Думаю, Сара просто… исчезнет.

Сара испуганно икнула, но Рейчел бросила на нее такой взгляд, что та притихла.

– Да, – сказала Рейчел. – Думаю, Сара будет так потрясена твоей смертью, что ей придется на несколько недель уехать домой, чтобы прийти в себя. Только она не доберется до дома. Она исчезнет где-нибудь по дороге. А что, такое случается.

– О нет, Рейчел, пожалуйста, не надо! Я не хочу исчезать, пожалуйста…

– Заткнись! – завизжала Рейчел.

Она замахнулась, чтобы опять ударить Сару, но в это время на моем столе зазвонил телефон, да так громко, что Рейчел подскочила, и голубая молния электрошокера качнулась в опасной близости от меня. Я отпрянула, наткнулась спиной на дверь и круто развернулась, чтобы схватиться за ручку.

За какие-то доли секунды Рейчел оказалась рядом, навалилась на меня и рукой обхватила за шею так, что чуть не задушила. Для такой худышки она на удивление сильная. Но я все равно могла бы ее сбросить, если бы она не сунула мне под нос свое страшное оружие, издававшее жутковатое потрескивание.

– Даже не пытайся! – прошипела она. – Даже не думай! Я тебя поджарю, клянусь. А потом убью вас обеих.

Я застыла, тяжело дыша. Рейчел прилепилась к моей спине, как мокрый плащ. Телефон все звонил. Я прошептала хриплым от страха голосом:

– Рейчел, это, наверное, звонят с ресепшен. Ты же знаешь, я велела Куперу меня подождать, он возле поста охраны.

Мертвая хватка ослабла, Рейчел опустила руку, но ее оружие по-прежнему находилось в нескольких дюймах от моего лица.

– В таком случае, пошли отсюда. А с тобой, – она бросила угрожающий взгляд в сторону Сары, – я позже разберусь.

Она открыла дверь кабинета, осторожно посмотрела по сторонам и вытолкнула меня в пустой коридор. Я по-прежнему оставалась в пределах досягаемости электрошокера. Рейчел повела меня к лифтам, что напротив нашей двери. К несчастью для меня, эти лифты не пострадали от вчерашнего взрыва в шахте служебного лифта. Рейчел нажала кнопку. Я молила Бога, чтобы двери открылись, и из лифта высыпала целая бейсбольная команда, которая могла бы нейтрализовать Рейчел. Но мне не повезло. Кабина стояла на первом этаже, и когда двери открылись, в ней никого не было.

– Заходи, – приказала Рейчел.

Я подчинилась. Рейчел вошла за мной, вставила ключ, позволяющий ехать без остановок, и нажала кнопку двадцатого этажа.

Мы поднимаемся в пентхаус, и остановок по пути не будет.

– Девушки вроде тебя… – начала Рейчел, не глядя на меня. – Мне всю жизнь приходится иметь дело с такими. Вы, красавицы, все одинаковы, идете по жизни, уверенные, что все вам что-то должны. Вам достаются контракты со студиями, продвижения по службе, красивые парни. А такие, как я? Это мы делаем всю работу. Ты знаешь, что премия Пэнси – моя первая награда за все годы работы?

Я мрачно посмотрела на Рейчел. Эта женщина собирается меня убить, так какой смысл быть с ней вежливой?

– Да, – сказала я, – и ты получила ее за то, что разгребала грязь после убийств, которые сама же и совершила. Скажи, то, что было написано в личных делах девушек – будто мать Элизабет не хотела, чтобы к ее дочери пускали гостей, а миссис Пейс не нравилась Лакейша, – ведь ничего этого не было? На самом деле эти женщины тебе никогда не звонили? Ты это все придумала, чтобы был предлог вызвать девушек в кабинет? Интересно, о чем ты вообще с ними говорила? Какими извращенными выдумками ты их запугала?

– Хизер! – Рейчел посмотрела на меня критически. – Тебе не понять. Все, что у меня есть, досталось упорным трудом. В отличие от тебя мне ничего не давалось легко, ничего – ни работа, ни мужчины, ни друзья. И я держусь за то, что мне досталось. За Кристофера, например. И за эту работу. Ты хотя бы отдаленно представляешь, как трудно было получить должность в этом колледже, в том же самом здании, где живут его родители? Тогда ты понимаешь, почему должна умереть. Ты стала для меня опасна, слишком многим я рискую. Если бы ты не начала всюду совать свой нос, я бы оставила тебя в живых. Я всегда считала, что мы хорошая команда, рядом с тобой я казалась еще стройнее. Это очень полезное качество в помощнице.

Лифт звякнул, остановился, и двери открылись. Мы оказались на двадцатом этаже, в коридоре, у двери в президентский пентхаус. Как только мы ступим на серое ковровое покрытие, на первом этаже, на посту охраны сработает датчик движения. Вдруг Пит посмотрит на монитор и увидит Рейчел с электошокером в руке?

«Ну, пожалуйста, Пит, посмотри на монитор! – Я попыталась использовать метод управления сознанием, хотя от Пита меня отделяло двадцать этажей. – Пит, посмотри на монитор, посмотри, посмотри, посмотри..»

Рейчел вытолкнула меня в коридор.

– Пошли. – Она достала служебный ключ. – Небось, давно мечтала посмотреть, где живет президент. Ну вот, теперь у тебя есть такая возможность. Только жаль, недолго осталось ею наслаждаться.

Рейчел отперла дверь в апартаменты Эллингтонов и втащила меня в фойе, выложенное черной и белой плиткой. Это здесь миссис Эллингтон обвиняла меня в том, что я гоняюсь за ее сыном. Фойе выходило в просторную гостиную, две стены которой представляли собой французские окна от пола до потолка, выходящие на террасу. Как и на вилле д'Эллингтон, в декоре преобладала черная кожа. Миссис Эллингтон – явно не Мария Стюарт. Вообще-то я об этом и раньше догадывалась.

– Здесь мило, правда? – поинтересовалась Рейчел тоном светской беседы. – Если бы не эти противные птицы.

У самого входа в фойе в шестифутовой клетке, подозрительно поглядывая на нас, свистели и скакали какаду. Рейчел нацелила на них электрошокер, при виде дрожащего голубого пламени птицы испуганно закричали. Рейчел рассмеялась.

– Глупые птицы. – Она схватила меня за руку и потащила к дверям на террасу. – Пришло время твоего коронного финала. Я рассудила, что звезда, вроде тебя, обязательно обставила бы свой уход драматично. Так что ты погибнешь не в шахте лифта. Ты сбросишься с крыши Фишер-холла – как черепаха в том фильме, про который вечно твердит твоя психованная подружка из кафе. Только тебя, к сожалению, не спасет веревка, выстрелившая из-под панциря.

Я не успела отреагировать на ее слова: дверь в дальней от нас части гостиной распахнулась, и на нас воззрилась миссис Эллингтон в розовом спортивном костюме.

– Какого черта вы тут делаете? – возмутилась она.

Рейчел мило улыбнулась.

– Элеанор, не обращайте на нас внимания, мы сейчас уйдем, мы не будем вам мешать.

– Как вы вообще сюда попали? – Миссис Эллингтон двинулась к нам, вид у нее был свирепый. – Сию же секунду убирайтесь, а не то я вызову полицию.

– Мы бы с радостью, Элеанор, – сказала Рейчел женщине, которая в другом, параллельном мире могла бы быть ее свекровью. – Но мы здесь по делам резиденции.

– Мне плевать, зачем вы пришли! – Миссис Эллингтон дошла до висящего на стене телефона и сняла трубку. – Вы что, не знаете, кто мой муж?

– Миссис Эллингтон, осторожно! – заорала я.

Но было поздно. Рейчел резко выбросила вперед руку с электошокером. Прямо как нападающая кобра.

Миссис Эллингтон в испуге замерла, словно услышала очень плохую новость, например, об оценках сына. А потом как будто бросилась на спинку кожаного дивана, рухнула, подергиваясь, сползла на паркет и осталась лежать с открытыми глазами. Из ее приоткрытого рта вытекла струйка слюны. Никогда в жизни не видела более ужасного зрелища! Это было даже хуже… хуже того, что Таня Трейс делала с моим бойфрендом!

– О боже! – закричала я. – Рейчел, ты ее убила!

– Она жива, – сказала Рейчел с нескрываемым отвращением. – Очнувшись, она даже не вспомнит, что с ней случилось. Она и свою фамилию не вспомнит, не говоря уже о моей. Но для нее это обычное дело. – Рейчел снова схватила меня за руку. – Пошли.

Теперь, когда я своими глазами увидела, на что способно ее оружие, я не спешила испытать его действие на себе. Зря я не попыталась вырваться еще внизу. Конечно, она могла бы меня оглушить и потом втащить в лифт, но я довольно тяжелая, и ей было бы трудно со мной возиться. А сейчас я для нее легкая добыча, и мне остается только один путь – вниз.

Эта мысль заставила меня вырваться. Я резко рванула руку и побежала. Сама не знаю почему, но я бросилась к двери, через которую вошла миссис Эллингтон. Быстро бежать я не могла – после вчерашнего происшествия и всех волнений я стала не такой подвижной. Но мне удалось удивить Рейчел – когда я вырвалась, она завизжала от ярости. Это хорошо – значит, она больше не контролирует ситуацию.

Я лишь мельком обращала внимание на комнаты, через которые пробегала. Столовая выглядела так, будто в ней давно никто не обедал: длинный стол красного дерева на двенадцать человек отполирован до блеска, в вазе – искусственные фрукты. Искусственные! Кухня, отделанная белой и голубой плиткой, безупречно чистая, ни пятнышка. Потом еще одна комната, что-то вроде комнаты отдыха, с двух сторон французские окна, очередной кожаный диван, на этот раз зеленый, как авокадо, перед ним – широкоформатный телевизор. По телевизору шел фильм с Дебби Рейнольдс, кажется, «Тэмми и холостяк». На диване – корзинка с рукоделием и бутылка «Абсолюта». Сразу видно, миссис Эллингтон в свободное время не сидит без дела.

Из этой комнаты была только одна дверь, которая НЕ вела на террасу, в нее-то я и бросилась. Я оказалась в спальне. Здесь было темно. Широкая двуспальная кровать не прибрана, серые шелковые покрывала сбились в кучу. Еще один широкоформатный телевизор. Этот настроен на ток-шоу, но звук выключен. На полу валяются черные мужские трусы. Интересно, это комната Криса? Но он живет в общежитии юридического факультета. Тогда остается только один вариант: Эллингтоны спят в разных комнатах. Скандал!

Отсюда дверей не было, только в ванную президента Эллингтона. Ловушка! Рейчел гонялась за мной, хлопая дверями и визжа. Я лихорадочно огляделась, ища какое-нибудь оружие, но ничего не нашла. Здесь не было даже настольной лампы, которой я могла бы запустить в голову Рейчел – комната освещалась светильниками, скрытыми в зеркальном потолке (интересная идея, надо будет обдумать ее позже).

Мелькнула мысль спрятаться под кровать или за тяжелыми шелковыми портьерами, но я понимала, что Рейчел меня найдет. Может, удастся ее заболтать? Язык помогал мне выпутываться и из более сложных ситуаций. Правда, сейчас не приходит в голову ни одной такой ситуации, но наверняка они были.

Рейчел влетела в комнату, споткнулась о порог и остановилась, привыкая к полумраку. Я стояла в дальней части комнаты, за кроватью, и старалась не отвлекаться на собственное отражение в зеркальном потолке.

– Послушай, Рейчел. – Я заговорила негромко и быстро. – Тебе не нужно меня убивать. И Сару тоже. Клянусь, мы никому ничего не расскажем, это останется между нами, девочками. Я прекрасно понимаю твои чувства. Меня, знаешь ли, тоже обманывали парни. Мне кажется, Крис не стоит того, чтобы садиться из-за него в тюрьму.

– Хизер, я не собираюсь садиться в тюрьму. Я буду организовывать твои похороны. И мою свадьбу. И на обоих мероприятиях обязательно будут звучать твои лучшие хиты. Или ты была певичкой одного хита? Какая жалость! Я даже не знаю, придет ли кто-нибудь на твои похороны. В конце концов, тебе же было… сколько, двадцать пять? Двадцать шесть? Всего лишь бывшая поп-звезда, которая позволила себе распуститься.

– Мне двадцать восемь. Ладно, убивай меня, но оставь в покое Сару. Рейчел, она же почти ребенок!

– О-о… – Рейчел улыбнулась и покачала головой. – Как мило, ты умоляешь сохранить Саре жизнь. А ведь мы обе знаем, что она всегда тебя ужасно раздражала. Видишь, в этом-то и проблема с такими девушками, как ты. Ты слишком милая. У тебя нет инстинкта убийцы. И когда наступает трудный момент, ты просто прячешься. Тебе досталось много преимуществ с самого рождения, но ты их просто растеряла. Ты распустила свое тело, потеряла мужчину, твоя карьера пошла псу под хвост. Господи, да ты позволила обокрасть себя родной матери! Но при этом ты такая славная, так по-доброму ко всему этому относишься… взять хотя бы историю с Джорданом. Вы с ним по-прежнему друзья. Сару ты терпеть не можешь, однако умоляешь, чтобы я ее не убивала. Не удивлюсь, если ты по-прежнему посылаешь матери поздравительные открытки. Я угадала?

Я глотнула и кивнула. А что я еще могла сказать?

– Вот видишь! Это просто жалко. Славные девушки, они всегда приходят к финишу последними. Да я сделаю благое дело для человечества, убив тебя. Будет одной блондинкой меньше, меньше переживаний из-за того, что еще одна жизнь проходит впустую.

С этими словами Рейчел бросилась на меня, прыгнула поперек кровати, выставив свое оружие.

Я резко развернулась, отдернула занавески, распахнула стеклянные двери и выскочила на террасу.

31

Проснись, оглядись —

Все стоят на земле,

Но я не хочу, как все!

Давай, уходи,

Не нужен ты мне,

Не нужен ты мне

совсем!

Я в мамы тебе

Ничуть не гожусь,

Не буду тебе женой.

Открытая дверь,

Я тебя не держу,

Иди, я покончу с тобой.

Хизер Уэллс. «Убирайся»

Дождь все еще шел, он даже усилился. Свинцово-серое небо провисло совсем низко. Раньше я как-то не осознавала, что Фишер-холл – самое высокое здание по западную сторону парка, и с террасы пентхауса, со всех четырех сторон, открывается захватывающий вид на Манхэттен. На севере сквозь пелену дождя едва просматривается Эмпайр-Стейт-Билдинг, на юге – заполненная туманом пустота на том месте, где когда-то стояли башни-близнецы Всемирного торгового центра, на востоке и на западе видны Ист– и Вест-Виллидж.

Великолепное место для съемок фильма. Например, «Ниндзя-черепашки тинейджеры».

Вот только мы не в кино, это реальная жизнь. Моя жизнь, сколько бы ее ни оставалось.

На двадцатом этаже ветер был довольно сильный, и в лицо била мелкая дождевая пыль. Было трудно понять, куда я бегу, потому что куда бы я ни посмотрела, кругом стояли только горшки с геранью, установленные на низкой каменной балюстраде в опасной близости от края. Глядя на эту балюстраду, я без труда могла представить, как падаю через нее и лечу вниз. Не зная, куда деваться, я пригнула голову и побежала вокруг квартиры Эллингтонов, на другую сторону террасы. Рейчел не было видно, поэтому я на минутку остановилась, сняла со спины рюкзак и поискала в нем перечный баллончик. Я точно знала, что он там. Я понятия не имела, действует ли эта штука до сих пор, но сейчас, чтобы не встречаться с электрошокером, я была готова испробовать любое средство.

Нашла, наконец. Я сняла баллончик с предохранителя и тут же услышала оглушительный треск – это Рейчел вломилась на террасу в облаке осколков стекла и дерева, не потрудившись отпереть стеклянные двери. Прямо как Гойя, черепашка-ниндзя. Она налетела на меня, и мы обе свалились на мокрые плитки пола.

Падая, я так сильно ударилась больным плечом, что у меня перехватило дыхание. Но я попыталась откатиться подальше от Рейчел, прямо по осколкам стекла и щепкам от рам.

Рейчел поднялась на ноги раньше и стала надвигаться на меня. При этом она ухитрилась не выпустить из рук электрошокер. А я сжимала в руке баллончик. Когда Рейчел склонилась надо мной, ее темные волосы уже намокли и липли к лицу. Она ощерилась прямо как Люси, когда та злится на теннисный мячик или на каталог белья «Секрет Виктории».

– Ты такая слабачка, – глумливо процедила она, размахивая перед моим носом электрошокером. – Куда тебе тягаться с брюнеткой!

Я попыталась принять такое положение, чтобы струя жидкости из баллончика попала Рейчел в лицо. Мне совсем ни к чему, чтобы ветер послал облако спрея на меня.

– Не знаю, о чем ты, – прохрипела я, все еще не отдышавшись после падения.

Господи, неужели я когда-то покупала этой женщине цветы?! Правда, они были из ближайшего магазина, а не от флориста,[17] но все равно.

– Знаешь, как предугадать, что сделает брюнетка? – Злобно усмехающееся лицо Рейчел было в какой-нибудь паре дюймов от моего. – Переверни блондинку вверх ногами.

Она сделала выпад, собираясь послать в мое правое бедро заряд в 120 000 вольт. Я подняла руку и выпустила ей в лицо струю жидкости из баллончика. Рейчел взвизгнула и отпрянула, заслоняя лицо рукой.

Но только головка аэрозоля не нажалась до конца, и вместо того, чтобы плюнуть струей едкой жидкости в глаз Рейчел, баллончик зашипел и выпустил пену, которая стекла по его стенкам на мои раненые пальцы. Защипало так сильно, что я вскрикнула. Рейчел, поняв, что в нее ничего не попало, засмеялась.

– О господи, Хизер, ты такая жалкая, что дальше некуда!

Она снова нацелилась, но на этот раз я сумела вскочить на ноги и была готова к нападению.

– Рейчел, я давно хотела сказать тебе одну вещь. Двенадцатый размер… – Я крепко обхватила баллончик, хотя пальцы нещадно щипало, и изо всей силы ударила Рейчел кулаком в лицо. – …это нормальный размер, я не толстая.

Боль в костяшках пальцев была такая, будто они взорвались. Рейчел с визгом отшатнулась и схватилась обеими руками за нос, из которого хлынула кровь.

– Мой нос! Ты сломала мне нос, дрянь!

Я едва держалась на ногах: плечо пульсировало от боли, руки горели, будто я сунула их в костер, вся спина была в осколках стекла, костяшки пальцев правой руки онемели, из раны на лбу потекла кровь. Я заморгала, стряхивая с ресниц кровь, смешавшуюся с дождевой водой. Сейчас мне хотелось только одного: попасть под крышу, лечь куда-нибудь… ну и, может, посмотреть кулинарный канал. Но такой возможности у меня не было, нужно было разбираться с моей начальницей-психопаткой.

Рейчел стояла передо мной, одной рукой зажимая нос, в другой держа наготове электрошокер. Я применила прием борьбы: обхватила ее за талию (тонкую, надо сказать) и бросила на пол, как стодвадцатифунтовый мешок модных тряпок. Она упала, пытаясь вырваться, а я отчаянно старалась отобрать у нее электрошокер.

И все это время она всхлипывала. Не от страха – хотя ей надо было бы бояться, потому что я была полна решимости ее убить, – а от злости. Ее темные глаза горели такой ненавистью, что я только удивлялась, как не замечала этого раньше.

– Говоришь, хорошие девочки приходят к финишу последними? – Я изо всех сил ударила ее ногой по колену. – Тогда как тебе вот это? Как, по-твоему, я хорошая?

Но бить ногами Рейчел – все равно, что бить ногами манекены, которые используют в краш-тестах[18] автомобилей. Казалось, Рейчел нечувствительна к боли. А еще она, оказывается, очень сильная, гораздо сильнее меня, несмотря на мою убийственную ярость и преимущество в росте и весе. Мне не удавалось вырвать у нее оружие. Я где-то читала, что в минуты отчаяния у некоторых людей появляется невероятная сила, не соответствующую их размерам, например, мать может поднять автомобиль, который наехал на ее ребенка, а конный полицейский – вытащить свою любимую лошадь из провала в земле. Рейчел стала сильной, как мужчина – мужчина, который видит, что жизнь рушится у него на глазах.

И Рейчел явно не сдастся до тех пор, пока кто-нибудь из нас не умрет.

Подозреваю, что этим человеком буду я. Мои пальцы стали скользкими от дождевой воды и крови. Как я ни пыталась сбить Рейчел с ног пинками, она все-таки сумела подняться, и теперь мы боролись за обладание оружием. В пылу драки мы придвинулись опасно близко к краю террасы.

Рейчел каким-то образом изловчилась повернуться так, что к горшку, из которого свисали стебли вьющегося растения, оказалась прижата я. Этот горшок мало отличался от того, который чуть не убил Джордана. Мое лицо было задрано вверх, и из-за дождя я почти ничего не видела. Я закрыла глаза и сосредоточилась на недостижимой задаче: на том, чтобы удерживать руки Рейчел наверху, так, чтобы металлические штыри шокера были подальше от моего тела. Не открывая глаз, я почувствовала, как цветочный горшок покачнулся и упал, и через несколько секунд далеко внизу раздался громкий треск – это горшок разбился о тротуар.

Но самым страшным было то, что между моментом, когда горшок накренился, и этим звуком прошел довольно заметный промежуток времени – я успела сосчитать до десяти. Десять секунд свободного падения. Десять секунд на размышления о смерти.

Мои руки ослабели, я заплакала – царапины на лице защипало от соленых слез.

Видя, что я слабею, Рейчел захохотала.

– Ну вот, видишь, Хизер. Ты слишком хорошая девочка, чтобы победить. Слишком слабая. В неважной форме. Потому что иметь двенадцатый размер – значит, быть толстой. Ну да, я знаю, что ты скажешь. Это размер среднестатистической американки. А знаешь, что я тебе скажу, Хизер? Среднестатистическая американка – толстая.

– О боже! – Я выплюнула дождевую воду и кровь. – Рейчел, ты больна, тебе нужно лечиться. Если хочешь, я найду тебе специалиста…

Рейчел меня как будто не слышала.

– Зачем тебе вообще жить? – усмехнулась она. – Твоя музыкальная карьера полетела к черту. Твой парень тебя бросил. Родная мать нанесла удар в спину. Тебе нужно было умереть еще вчера, в лифте. Или за день до этого, только я промахнулась. Сдавайся, Хизер. Хорошие девочки никогда не побеждают.

На слове «побеждают» Рейчел начала медленно сгибать мои руки. Я не могла ей помешать, она была намного сильнее. Теперь я плакала, не таясь. Плакала и боролась, стараясь не слушать ее голос. А она убеждала:

– Подумай хорошенько. О твоей смерти расскажут в новостях по каналу «Эм-Ти-Ви». напечатают в газетах. Ну, в «Таймс» ты вряд ли попадешь, но в «Пост» – наверняка. Кто знает, может, про тебя еще сделают передачу из цикла «Правдивые голливудские истории» – расскажут о певичке одного хита, которая не дожила до тридцати лет.

Я открыла глаза и посмотрела на нее с яростью. Говорить я не могла, потому что все силы сосредоточила на борьбе. Но вот мои руки начали дрожать от невероятного напряжения, и я услышала победный смех Рейчел и ее финальную издевку:

– Хизер! – радостно сказала она. Ее голос доносился как будто издалека, хотя она нависала прямо надо мной. – Ты знаешь, сколько нужно блондинок, чтобы ввернуть лампочку?

И тут вдруг ее голова словно взорвалась. Честное слово! Только что она смеялась мне в лицо, а в следующее мгновение исчезла, какая-то сила отбросила ее от меня, удар был настолько мощный, что из раны на ее голове тотчас же брызнула кровь и попала мне в глаза. Электрошокер погас, тело Рейчел с глухим стуком шлепнулось на мокрый пол террасы.

Я прильнула к стене террасы и стала вытирать лицо тыльными сторонами ладоней – только эти части моего тела не пострадали. Я слышала шорох дождя и чье-то шумное дыхание. До меня не сразу дошло, что это дыхание не мое. Наконец я смогла нормально видеть. У моих ног лежала Рейчел, из раны на ее голове лилась кровь, смешиваясь с дождевой водой на полу. А передо мной с окровавленной бутылкой «Абсолюта» стояла миссис Эллингтон. Ее розовый спортивный костюм промок, грудь часто вздымалась, глаза горели презрением. Она посмотрела на распростертое тело Рейчел и покачала головой.

– Я ношу двенадцатый размер, – сказала она.

32

Ну, давай же, вперед,

Выбирай же дорогу,

Не смотри на границу

Вчерашнего дня.

Ничего наперед

Не гадай и не трогай.

Не ищи чуда в лицах,

Ты в начале одна.

Ты в начале пути.

Но если долго идти,

Если долго идти,

Ты окажешься дома.

Хизер Уэллс, без названия

Все швы разошлись, я получила множество ушибов и порезов осколками стекла и провела ночь в больнице. Но по мне и одна ночь – это слишком много. Вы знаете, что в больнице дают на десерт? Джел-о. С фруктом внутри. Не могли дать хотя бы маленькую зефирину! Всем известно, что Джел-о – это салат, а не десерт. Кроме того, в больнице нет ванн, и можно только принять душ или обтереться губкой.

Конечно, я попыталась потратить это время с пользой. Я имею в виду, время, проведенное в больнице. Я удрала со своего этажа и навестила Хулио, было приятно узнать, что он выздоравливает, и в следующем месяце должен уже выйти на работу.

Заглянула я и к Джордану. Он очень смутился, увидев меня. А знаете, как отреагировала его невеста? Очень враждебно. Пожалуй, я бы даже подумала, что она видит во мне какую-то угрозу. Не понимаю, с чего бы это. Ее последний сингл «Потаскушка» недавно занял в чартах десятое место. Я пожелала им обоим всего хорошего и сказала, что, по-моему, они смотрятся идеальной парой.

И даже не соврала.

Меня положили в больницу только на одну ночь, но на работе дали отпуск на две недели, причем оплачиваемый. Наверное, так в Нью-Йорк-колледже полагается награждать работника, которому случилось уличить босса в двойном убийстве.

На свое рабочее место я вернулась уже глубокой осенью. Листья на деревьях в парке Вашингтон-сквер сменили цвет с зеленого на желтый, красный и оранжевый, но смотрелись довольно бледно по сравнению с оттенками, в которые красят волосы первокурсники в Фишер-холле в преддверии родительского дня. Честное слово. Иногда кажется, что работаешь в колледже клоунов.

Пока меня не было, в Фишер-холле кое-что изменилось. Прежде всего, не стало Рейчел: она в тюрьме и ждет суда. У меня будет новый босс, только я пока не знаю кто – собеседования еще продолжаются. Но доктор Джессап предоставил мне право выбора. Думаю, будет неплохо для разнообразия поработать под началом мужчины. Не поймите меня превратно, я ничего не имею против женщин-начальников, но все-таки не прочь отдохнуть от эстрогенов в офисе.

Сара со мной согласна. Между прочим, и она, и работающие студенты стали относиться ко мне гораздо лучше. Как-никак, я рисковала жизнью, чтобы схватить убийцу их соседей по резиденции. Я больше не слышу про Джастин. Только один раз Тина повернулась ко мне и сказала:

– Вот ты носишь на работу джинсы, а Джастин никогда не носила. Она говорила, что просто не может найти джинсы такого маленького размера, чтобы они ей подошли. И я ее за это почти ненавидела.

Даже Гевин в конце концов стал ко мне прислушиваться и бросил лифт-серфинг. Вместо этого он решил заняться исследованием городских канализационных колодцев. Но, думаю, и это дело он скоро бросит, потому что запах канализации не прибавит ему популярности у девушек.

Ах да, еще одна новость. Эллингтоны переехали. Теперь они живут в соседнем здании, прямо напротив нашего – в том самом, на которое в фильме про черепашек-ниндзя перепрыгивал Донателло или кто-то из его друзей, точно не помню. Но все равно миссис Эллингтон считает, что там ей и ее птичкам уютнее. К тому же теперь они не делят здание с семью сотнями студентов колледжа и персоналом резиденции.

Эти самые студенты не жалели, что Эллингтоны переехали, чего нельзя сказать об их сыне. Крис стал своего рода знаменитостью – об одержимости Рейчел Кристофером Эллингтоном кричали заголовки всех газет. И Крис решил использовать это обстоятельство для поддержки своей идеи открыть ночной клуб в Сохо. По-видимому, о том, чтобы Крис закончил юридический факультет, мечтал не он сам, а его отец. И теперь, когда его историю захотели купить канал «Лайфтайм» и журнал «Плейбой», Крис, наконец, смог освободиться от родительских оков и пойти своим собственным путем. Не удивлюсь, если на этом пути его довольно скоро арестуют.

Жильцы Фишер-холла, студенческое правительство и персонал выдвинули идею, как нам всем показалось, достойного способа отдать дань памяти Элизабет и Роберты – мы посадили в симпатичном районе парка два кизиловых деревца, и под каждым установили таблички, на которых указали имена девушек и даты рождения и смерти. Миллионы людей увидят и таблички, и деревца, которые, как мне сказали ребята с сельскохозяйственного факультета, весной будут цвести, да еще мы учредили стипендии имени Бет и Бобби.

Мне не терпится увидеть деревца в цвету, пожалуй, это единственное, чего я сейчас жду с нетерпением, ведь о том, что думает обо мне Купер, я уже узнала. Наконец. Хотя он не знает, что я знаю. Наверное, он даже не догадывается, что я помню тот разговор. Это случилось, когда он влетел на террасу пентхауса – через несколько секунд после того, как миссис Эллингтон оглушила Рейчел ударом бутылки по голове, и та рухнула без сознания. Он прослушал сообщение, которое я оставила на автоответчике его мобильного, примчался вместе с детективом Канаваном в Фишер-холл и узнал от Пита, что Рейчел жива и что мы с ней, по всей вероятности, поднялись по какому-то делу к миссис Эллингтон – он видел, как мы шли к лифту, а потом заметил нас на экране монитора. К сожалению, качество изображения на мониторе неважное (над исправлением этого недостатка мы как раз сейчас работаем), поэтому Пит не разглядел, что Рейчел прижимала к моему горлу электрошокер.

Пока детектив Канаван разбирался с пошатывающейся миссис Эллингтон и лежащей без сознания Рейчел, Купер опустился передо мной на колени и спросил, как я себя чувствую.

Помню, я тогда заморгала, удивляясь, не галлюцинации ли у меня. Я была совершенно уверена, что умираю. Наверное, именно поэтому я все повторяла и повторяла – насколько помню – «Пообещай, что позаботишься о Люси, когда меня не станет. Когда я умру, позаботься, пожалуйста, о Люси».

Купер снял кожаную куртку – ту самую, которую я перепачкала кровью – и накрыл меня. Куртка еще хранила тепло его тела, это я хорошо помню. И пахла Купером.

– Конечно, позабочусь, – сказал Купер, – но ты не умроешь. Хизер, я знаю, тебе больно, но «скорая» уже едет. Обещаю, все будет хорошо.

– Нет, – ответила я, поскольку была уверена, что умираю. Позже врачи объяснили, что у меня был шок – от боли, холода и всего прочего. Но в тот момент я этого не знала.

– Я умру в двадцать восемь лет, – сказала я, думая, что обращаюсь к галлюцинации Купера. – Звезда одного хита, вот кто я такая. Проследи, чтобы на моем надгробном камне написали «Здесь лежит звезда одного хита».

– Хизер! – Купер улыбался, я точно это видела. – Ты не умрешь. И ты не звезда одного хита.

– Ну да, – сказала я и расхохоталась. А потом заплакала и никак не могла остановиться.

Оказалось, это довольно распространенный симптом шока. Но тогда я и этого не знала.

– Рейчел права! – сказала я с горечью. – У меня все было, а я все испортила, все упустила. Я – самая большая неудачница на свете.

Тогда Купер посадил меня, обнял и очень твердо сказал:

– Хизер, ты не неудачница. Ты самая храбрая. Любой другой на твоем месте, доведись ему столько пережить – я имею в виду твою мать, моего брата, крах карьеры и прочее, – давно бы сломался. Но ты устояла и продолжила путь. Ты начала все сначала. Меня всегда восхищало, что ты идешь вперед, несмотря ни на что.

Мне стыдно в этом признаться, но тогда я уточнила:

– Как розовый кролик с барабаном?

Надеюсь, я сказала это только потому, что была в шоке. Купер мне подыграл:

– Точно, как маленький розовый кролик с барабаном. Хизер, ты не неудачница. Ты хорошая девочка, и все у тебя будет прекрасно.

В моем затуманенном шоком мозгу эта фраза вызвала не очень приятные ассоциации. Я сказала:

– Но… хорошие девочки всегда приходят к финишу последними.

– А мне нравятся хорошие девочки, – сказал Купер.

И тут он меня поцеловал. Всего один раз. И только в лоб. Он поцеловал меня, как старший брат моего бывшего парня, после того, как на меня напала маньячка, он думал, что я все равно все забуду.

Но я помню.

Он считает, что я храбрая.

И я ему нравлюсь. Потому что, как выяснилось, ему нравятся хорошие девушки.

Да, я понимаю, это не так уж много, но мне этого достаточно. Пока.

Ах да, и еще одно. Я так и не вернулась в тот магазин, где могла бы купить джинсы восьмого размера. Во-первых, потому что нет ничего плохого в том, что носишь двенадцатый размер. А во-вторых, потому что у меня не было времени. Я очень занята. Я прошла шестимесячный испытательный срок и с января начинаю учиться на первом курсе Нью-Йорк-колледжа.

Я специализируюсь на криминальном правосудии.

А что, надо же с чего-то начинать…

Примечания

1

Фалафель – арабское блюдо, представляющее собой обжаренные шарики из бобовых (нут или бобы, иногда с добавлением фасоли), приправленных пряностями.

2

Тахини (сезамовая паста) – распространенная на Среднем Востоке густая паста из молотого кунжутного семени, ее добавляют ко многим блюдам, например, к фалафелю, к хумусу, кроме того, она служит основой для многих соусов.

3

Хуммус – закуска из нутового пюре (турецкого гороха), с различными добавками, например: оливковое масло, чеснок, сок лимона, паприка, сезамовая паста (тахини).

4

Яппи – представители молодежи, которые ведут пассивный образ жизни человека современного западного общества. Яппи имеют высокооплачиваемую работу, в одежде предпочитают деловой стиль, следят за модой, посещают фитнес-центры. Основной критерий принадлежности к «яппи» – успешность.

5

Кулер (ведро) – приспособление для охлаждения напитков.

6

Снупи – забавный щенок, персонаж мультфильма «Снупи, вернись домой».

7

Seinfeld – популярный американский комедийный сериал (1989–1998).

8

Нэнси Дрю – юная сыщица, героиня одноименного фильма.

9

Джессика Флетчер – героиня сериала «Она написала убийство».

10

Ник и Нора Чарльз – супруги-частные детективы, герои романтичекой комедии 1934 года «Худой», экранизации одноименного романа Дэшила Хэммета.

11

Тед Банди – известный американский серийный убийца.

12

Минни Маус – героиня мультфильмов Уолта Диснея, подружка Микки Мауса.

13

Брюс Уэйн – герой комиксов, знаменитый Бэтмен.

14

Элиот Несс – легендарный спецагент ФБР, арестовавший Аль Капоне.

15

Самосы – пирожки, жаренные в масле.

16

Фэйт – вера, Хоуп – надежда (англ.).

17

Флорист – специалист в области декорирования интерьеров с помощью цветочных композиций (флористики). Помимо живых цветов, флорист использует для создания композиций засушенные растения (цветы, ветки, листья, мох и другой природный материал).

18

Краш-тест (англ. crash test) – испытание дорожных и гоночных автомобилей на безопасность. Представляет собой умышленное воспроизведение дорожно-транспортного происшествия с целью выяснения уровня повреждений, которые могут получить его участники. Обычно для краш-теста в машину помещают манекен, оборудованный датчиками для замера повреждений.

Content

Мэг Кэбот
Я не толстая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания