Ольга Тарасевич

ПРОКЛЯТИЕ ЭДВАРДА МУНКА

Глава 1

1

Кристиания,[1] 1879 год.

Он напился допьяна! Иначе как можно объяснить, что на Карл-Юханс-гате,[2] возле круглого здания стортинга,[3] напоминающего толстяка с короткими ручками, показалась хитрая мордочка тролля.

Эдвард Мунк замедлил шаг и потер глаза. Тролль противно хихикнул и исчез в постаменте одного из каменных львов, установленных у фасада.

«Надо поесть», – решил Эдвард и заторопился домой, в Гренланд.[4] Хотелось баранины в капусте или мяса на палочках. Дразнящие запахи неслись из ресторанов, наполняя рот слюной. В карманах штанов, как обычно, не было даже нескольких эре. Домой…

Он миновал Кафедральный собор, взмывающий в ослепительно-синее небо восьмигранным шпилем. Пробрался через суетливую толпу у Центрального вокзала. Пару минут поглазел на витрину рыбной лавки. В корзинах вздрагивала жирная сельдь и превосходный лосось.

– Заходите, у нас есть свежая треска, – вкрадчиво произнес вдруг появившийся за спиной приказчик.

И тут же замялся, разглядев потертый плащ Эдварда.

Юноша гордо вскинул светловолосую голову и, пошатываясь, зашагал вперед. Почему-то ему вспомнились строки из «Старшей Эдды».[5]

Меньше от пива

пользы бывает,

чем думают многие;

чем больше ты пьешь,

тем меньше покорен

твой разум тебе.

Когда-то отец любил читать им эдды и саги. Когда-то все было по-другому. Когда была жива мама…

На глаза навернулись слезы. Но ведь это было! Вот они сидят у камина. На коленях мамы устроилась Ингер, еще совсем малышка. Отец возится с Андреасом и Лаурой. А он, Эдвард, не отходит от старшей сестрички Софи. Потом отец раскрывает книгу, Эдвард слушает «Песню о Нибелунгах» и вместе с тем не может отвести глаз от бледного лица матери. Как она красива! Гладко зачесанные черные волосы подчеркивают белизну тонкой шейки, в карих глазах светится такая любовь, жарче, чем огонь в камине. Она юна и прекрасна. Серое лицо отца уже вспахали морщины, мамочка кажется его дочерью. Внезапно ее грудь сдавливает кашель, мать прижимает ко рту платок, и отец умолкает.

– Все в порядке, Кристиан, – говорит мама, пытаясь спрятать платок в узкий рукав черного платья. Но папа, отложив книгу, перехватывает ее руку. Эдвард с ужасом видит красные пятна на белом батисте.

Отец отворачивается к окну, где виднеется узкая полоска моря, сдавленного белыми скалами, и глухо произносит:

– Лаура, тебе надо отдохнуть.

Эдварду становится страшно. Так страшно, что он, сжимая в руке ладошку Софи, крадется к спальне матери и, приоткрыв дверь, слушает ее неровное дыхание. И опять кашель и предчувствие чего-то непоправимого…

Ее лицо в гробу было спокойным и безмятежным. Казалось, она спит. Исчезла даже тонкая складочка на лбу, делавшаяся резче, когда батист платка окрашивали кровавые пятна.

– Нет, мамочка, не уходи! Не надо!!!

Эдвард, рыдая, вцепился в края гроба. Отец, заставив глотнуть горькой микстуры, запер его в комнате, и Эдвард не видел, как уносили мамочку из их потемневшего дома.

Мамочка ушла. Но смерть и горе остались в Гренланде.

Костлявая, неумолимая старуха с цепкими властными пальцами. Она вырвала из семьи Софи. Его сестричку Софи, чистую, невинную…

Господи, если ты есть! Если все то, о чем твердит замусоливший Библию отец – правда, то почему, за какие грехи ты забрал Софи?

Ты есть? У тебя, должно быть, полно других дел. И ты не видишь, как съежилась у окна Лаура. Сестра смотрит на морскую гладь, но ничего не замечает и никого не узнает, ее глаза пусты, разум погружается в темноту.

Отца тоже больше нет. Того отца, которого он помнил и любил – веселого, придумывающего сказки и читающего эдды. Осталась тень, высохшая, почти бесплотная. Даже странно, что тень отбрасывает еще одну тень, в огоньке свечи неровно прыгающую по стенам. Сгибающуюся в раболепных поклонах. Отец все время молится. Зачем? Что толку от этих молитв?

Эдвард толкнул тяжелую дверь с табличкой «Доктор Мунк» и горько усмехнулся. Доктор? Разве помог отец маме, Софи и Лауре? Никто не поможет, когда к горлу тянется холодная костлявая рука.

Человек, с которым задумавшийся Эдвард столкнулся на лестнице, думал иначе. Его лицо освещала надежда. О, эта вечная надежда обездоленной нищеты! Он подобострастно поклонился, приветствуя Эдварда, тот вяло кивнул в ответ. Одет высокий худощавый мужчина был так же бедно, как и большинство пациентов отца. Денег с них папа никогда не брал. Жили впроголодь.

В сырой гостиной было сумрачно. Пошатываясь, Эдвард приблизился к стоящей в углу постели брата. Лицо Андреаса горело от лихорадки.

– Ему будет лучше…

Ингер подошла неслышно, поставила на комод стакан воды. С годами сестра становилась все больше похожей на мать. Та же стройная фигурка в складках черного платья, гладко зачесанные темные волосы.

– Отец дал ему микстуры, жар спадет. И опять… Папа заставил его петь лютеранские гимны… – она прижалась к его плечу, но сразу же отшатнулась. – Эдвард! Ты пьян!

– Где Карен? – хрипло спросил он, в глубине души зная ответ на этот вопрос.

Конечно же, не ошибся.

Ингер тихо сказала:

– С отцом.

Сердце закололи ревнивые мысли. Тетя Карен опять с отцом. Что делает она в его комнате? Карен, нежная, добрая – после смерти матери она взяла на себя все хлопоты по дому. Она зажгла любовь в его душе. Но зачем ей шестнадцатилетний мальчик? Карен нужен отец. А разве он сможет сделать ее счастливой? Тени не приносят счастья…

На ужин Карен подала флатбре[6] с молоком. Эдвард быстро расправился с едой и поднялся, намереваясь пойти в свою комнату, но отец, равнодушно изучавший стену столовой, вдруг остановил его.

– Сынок… Ты бы подумал… В Норвегии столько водопадов. Я хочу, чтобы ты стал инженером. Ну что это за занятие – живопись? Художники живут в грехе, – он сделал глоток молока и упрямо повторил: – Ты бы подумал.

Эдвард отрицательно покачал головой. Что тут думать? Он все решил. Когда он становится за мольберт – ему делается легче. Да, ему всегда легко давалась математика, но только картины – то, что по-настоящему его волнует.

– Кристиан, у мальчика способности, – вступилась Карен.

Его даже не обрадовала ее поддержка. Мальчик. Ну конечно. Она никогда не узнает, как он мечтает прикоснуться к ее тонкой щиколотке. Белая полоска кожи между подолом платья и домашней туфелькой. У него комок застрял в горле от нежности. А Карен вязала у камина и ничего не замечала!

Ингер обвела присутствующих торжествующим взглядом и интригующе произнесла:

– Завтра к нам придет плотник Пульсен.

Отец вопросительно вскинул брови.

– Он заболел?

– Нет, – лицо Ингер слегка порозовело от волнения. – Он придет, чтобы… купить картину Эдварда!

Хмель окончательно выветрился из головы молодого человека. Первый покупатель! Его картину кто-то купит! Даже не верится…

– А он богатый, этот Пульсен? – спросила Карен, потрепав Эдварда по затылку.

Ингер кивнула. Может ли быть бедным человек, купивший своим дочерям муфты из тюленьего меха? Он богат, очень богат.

Весь вечер Эдвард провел как в горячке, разбирая работы. У него будут деньги. Может, набраться смелости и пригласить Карен выпить стаканчик вина?

Но на следующий день плотник Пульсен так и не пришел…

2

Ну, вот и все. Стеклянно-бежевые шторы из легкой органзы мягко опускаются на свежевымытый пол. Кипенно-белую скатерть выгодно оттеняют благородно потемневшие серебряные приборы. И теплый огонь свечи в пузырьке-лампадке обещает: будет все. Романтический ужин. Беседа взахлеб. Утолить бы эту жажду. И все про себя рассказать. Узнать его, понимая – он мой, тот самый, единственный. От кухни до спальни – два шага. Они их сделают? Или не стоит торопить события? Все-таки приличные девушки сразу в постель не прыгают…

Карина Макеенко метнулась к духовке и озабоченно распахнула дверцу.

«Показалось. Жаркое не подгорело. Это специи пахнут, чесночок. Все должно быть на уровне», – облегченно подумала она, поливая мясо светло-желтым жиром, булькающим на сковородке.

Карина выключила плиту, прошла в ванную. Легкий халатик спикировал на пластиковую корзину для белья, и безжалостное зеркало отразило все недостатки тридцатипятилетней женщины. Тонкие тусклые русые волосы до плеч. Глаза – если бы они были темно-синими или лесными, зелеными. Увы: серые, невыразительные. Длинный острый носик и ниточка губ. На пластическую операцию – Карина горько вздохнула – денег не хватило, не с учительской зарплатой такие операции позволять. Губы – да, они были более пухлыми. Но опять-таки не с ее доходами каждые полгода делать инъекции. К сожалению, от чудодейственного препарата не осталось и следа. Не губы – ниточки, тонкие, бесцветные. Складки, бугорочки – на талии, на бедрах. Вот где объема более чем достаточно. Он ничего этого не видел. У нее высокий рост, тонкие кости. В маскировке одежды целлюлит незаметен. От кухни до спальни – два шага. Они их сделают, и он увидит складочки, и…

«Не надо паниковать раньше времени, – приказала себе Карина, вставая под теплые упругие струи душа. – У меня свидание. Настоящее. Почти первое, пьянка на третьем курсе с последующей потерей девственности, горечью выкуренных сигарет и неловкими объяснениями не в счет. Все будет хорошо. Все просто. Есть я. Значит, должен быть он».

Он очень долго не хотел находиться. Возможно, его взгляд скользил по потоку текущих в переходах метро людей. Что он видел? Ее волосы собраны в хвост, классическое пальтишко, очки, потрепанный портфель с тетрадями учеников и собственными записями. Заговорить с Кариной? Познакомиться? Не случалось. Не происходило.

А как же ей этого хотелось! Чтобы было к кому торопиться после работы. Рассказать: директриса, подумать только, сущая стерва. Ученики – девятый класс, взрослые же люди – напустили в сиденье стула воды. Она присела, разумеется, и на светло-серой юбке затемнело двусмысленное пятно. А как хорошо ужинать вместе! Радоваться, что за окном разливается темнота, а в квартирке – ну и пусть «хрущевка» – тепло, уютно, пятно от торшера на потолке… Исчезает… Потом стать толстой. Наполниться новой жизнью. Тридцать пять. Господи, что же все так быстро! Неужели она так и не узнает, как это – когда ребенок толкается в животе, а счастливый отец, замирая, прикладывает к нему руку?

Гора не идет к Магомету. Таймер времени щелкает равнодушными, похожими один на другой, днями. Надо действовать. Знакомые знакомых – пройденный этап. Это не они. Точнее, его среди них нет. В этом Карина убедилась, обойдя всех холостяков «на выданье». Вечера «Кому за тридцать» исчезли под обломками Советского Союза. Клубы не подходили по многим причинам. Нет нарядов, чтобы прилично выглядеть. И нет уверенности, что он окажется там – во вспоротой прожекторами темноте, среди грохочущей музыки и крашеных грудастых блондинок.

Директриса – стерва стервой – надоумила. Ее муж номер один, как персидский кот – вечное дополнение к дивану. Исчез вместе с проржавевшими «Жигулями». Теперь Татьяну Матвеевну после работы встречает муж номер два. На серебристом «Ситроене». Бизнесмен. Эффектный мужик, легкий загар, сексуальная небритость, и на пару лет, между прочим, моложе директрисы. Пойман – девчонки после педсовета рассказали – во Всемирной паутине.

Сама Карина поостереглась бы размещать объявление на сайте знакомств. Но – «Ситроен», загар и такое обожание в направленном на Татьяну Матвеевну взгляде. Чем она, Карина Макеенко, спрашивается, хуже?

Решилась, но все равно откладывала это дело, косилась на компьютер, выдумывала все новые и новые предлоги, лишь бы отсрочить. Проверила сочинения. Катюша, умничка, так раскрыла образ Наташи Ростовой – прямо слеза навернулась. Иванов, разумеется, опять переписал учебник. Потом – вечный Федор Михайлович, «Преступление и наказание». Выучен почти наизусть – а все-таки освежила в памяти, пролистала, к каждому уроку надо готовиться тщательно. Поэтому перечитала. Испугалась. Озноб прошел по плечам – а если ее одиночество и есть наказание за преступление? Ее преступление, тяжкий крест наказания… Не думать, забыть! Она ни в чем не виновата. Умолкни, совесть!

Карина почти не помнила, как отвечала на вопросы анкеты и создавала специальный почтовый ящик для переписки. Стыд туманил глаза, щеки пылали.

Какое унижение – первый отклик. Как удар хлыста наотмашь по мечтам. «Предлагаем эскорт-услуги состоятельным дамам. Поскольку ваше объявление размещено на сайте знакомств, просим не считать это письмо спамом». Второе послание не лучше. «Одинокий мужчина ищет женщину для нечастых встреч на ее территории. Чистоплотность и порядочность гарантирую». Мерзость, гадость! Где там кнопочка «delete»?

«Безумно устал быть один. Хочется простого: хороших отношений, душевного тепла, неравнодушия. Любви. Мечтаю иметь детей. Напишите мне, если вы ищете спутника жизни. Даст бог, мы найдем друг друга».

«Это он», – решила Карина. И долго боялась писать ответ. А вдруг птица счастья – создание пугливое? Как жить, зная, что она пролетала рядом, но испарилась, исчезла, и в ящике только письма с предложениями «мальчиков по вызову»?

Это был он. Ответ мужчины пришел буквально через час. «Жду вас завтра вечером в кофейне на Новом Арбате».

Полумрак кофейни раздражал. Карине все казалось – а вдруг это просто недостаток освещения? У него, стильно одетого, с безупречными манерами, оказалось на редкость невыразительное лицо.

«Это он, – убеждала она себя, с досадой отмечая: всем хорош мужчина, но теплая волна предвкушения счастья не теснит грудь. – Это он, он, он».

Сделав глоток красного вина, Карина решительно произнесла:

– Теперь моя очередь вас приглашать. Приходите ко мне в гости. Поужинаем, поговорим.

Его лицо осталось невозмутимым, только в приятном низком голосе послышалось оживление.

– С удовольствием…

Теперь вот все для него – и дразнящий запах жаркого, и новое платье, и изысканный макияж.

Проведя по скулам кисточкой с румянами, Карина удовлетворенно улыбнулась собственному отражению и бросила взгляд на часы. До прихода мужчины еще минут сорок, она как раз успеет накрасить ногти неярким бежевым лаком.

Звонок в дверь застал ее врасплох. Карина заспешила в прихожую, ушибла колено о стоящее у двери спальни кресло и отщелкнула замок.

«Маникюр испорчен», – подумала она, распахивая дверь.

На пороге стоял совершенно не тот человек, которого она ожидала увидеть.

– Что вам нужно?! – с возмущением воскликнула она. Так стало обидно за все сразу – за колено, за смазанные ногти. И запоздалое сожаление: не посмотрела в глазок. – Зачем вы пришли? Что все это значит?

Аккуратно закрыв за собой дверь, человек улыбнулся. В его руках мелькнул нож, и Карина, застыв от ужаса, наблюдала за неотвратимым приближением клинка.

«Не может быть, да что же это?» – метались мысли, и она видела себя со стороны: изваяние с расширенными глазами. Понимала, что надо бежать, кричать, но не могла сдвинуться с места. Первый ожог боли сдавил горло протяжным стоном, и сразу же чернота, безмолвная, тихая, проглотила Карину целиком и полностью…

Вытаскивая застрявший в груди нож, человек тихо выругался. В его руках осталась лишь рукоятка. Кровь на темной одежде была почти незаметна. И все же он быстро переоделся, сложил окровавленные вещи в пакет и нагнулся над Кариной. Смерть уже сковала черты ее лица, студила тело.

Из кармана убийцы выскользнул длинный узкий листок, упал в разлившуюся на паркете лужу крови. Кровавые брызги запачкали изображение – репродукцию картины норвежского художника Эдварда Мунка «Крик». Он это заметил, однако поднимать закладку не стал. В последний раз осмотрев распростертое на полу прихожей тело женщины, человек захватил свой пакет и осторожно закрыл за собой дверь…

3

Исключительный случай. Журналистка и писательница Лика Вронская проснулась задолго до того, как запрограммированный на шесть утра музыкальный центр взорвался темпераментной латиноамериканской песенкой. На соседней подушке безмятежно похрапывал бойфренд. Ее сладкое счастье, ее Пашка. Смешной вихор на затылке, полосатая тельняшка. Упитанный, как бегемотик. Самый лучший. В его любовь она кутается уже несколько лет. Очень теплое одеяло. Хочется верить, что так будет всегда.

Закончив лирические размышления, девушка выскользнула из постели и отключила музыкальный центр. Пусть Паша спит. Вообще-то она тоже любит понежиться до полудня в кровати. Работа, как говорится, благоприятствует. Самое главное и в статьях, и в книгах – писать с душой, сдавать вовремя. А уж когда их писать и когда просыпаться – дело десятое. После обеда Лика заезжала в редакцию, ходила на пресс-конференции и интервью, потом мчалась домой к компьютеру. В нем жили самые разные люди, которые любили, страдали и иногда убивали друг друга. Увы, закон детективного жанра. Нет трупа – нет детектива. Пик активности придуманных, но совершенно независимых и самостоятельных персонажей приходился на два часа ночи. А почему бы и нет, если потом можно вволю отоспаться?

Только вот сегодняшнее утро было особым. Нетипичным. Лика Вронская проснулась ни свет ни заря, чтобы отправиться в морг. Ее слишком долго не пускали в это учреждение, и теперь, получив то, к чему стремилась, она собиралась со скоростью реактивной ракеты.

Приняв душ и влив в себя большую кружку крепкого кофе, Лика слегка подкрасилась и уселась на угловой диванчик возле кухонного стола.

«Любимый, – написала она в блокноте. – На завтрак подогрей гречневую кашу и котлеты. Тарелка в микроволновке. Я поехала к родителям помогать перевозить вещи на дачу. Ремонт – это ужасно. Целую тебя, солнышко…»

Прикрепляя магнитом листок к холодильнику, она испытала легкие угрызения совести. Воспитана так – плохо это или хорошо – все время говорит правду. Вот такая она – Лика – с копной светлых волос, в джинсах и на высоких каблуках.

«Нет, формально я все-таки не вру, – рассуждала Лика, набрасывая легкую сиреневую куртку. – Ремонт родители действительно затеяли. Мусечка стала совсем невменяемая, говорить с ней не возможно ни о чем, кроме плитки и обоев. У папы важная спецмиссия. Защитить от строителей сделанные собственными руками антресоли. Мама столько лет его пилила, пока он совершил этот подвиг. Теперь аргументы о том, что в современных квартирах антресоли заменяют встроенными шкафами-купе, на отца не действуют. А вещи я действительно помогу перевезти на дачу. Просто чуть позже. Мне очень надо увидеть смерть. Но Паша так расстраивается, когда я лезу не в свои дела, что лучше ему ничего об этом не знать. Пусть пишет свои программы и ни о чем не беспокоится».

Ликины каблучки выбили звучную дробь по лестнице. В ноябрьских сумерках едва различимы сухие ошметки листьев, припорошенные снегом. Воздух прохладный, бодрящий, вкусный. Пять минут до стоянки, полчаса на дорогу – Лика посмотрела на часы, да, вполне успевает проскочить тягучие московские пробки – а потом она увидит смерть…

Строго говоря, смерть вблизи Лика уже видела и, к сожалению, неоднократно. Повздорив с редактором «Ведомостей» Андреем Ивановичем Красноперовым, она решила заняться написанием детективов, и в первый же вечер новой жизни ей довелось стать свидетельницей убийства бизнесмена Сергея Макарова, с которым она занималась в одном фитнес-центре.[7] «Реальное происшествие лучше любой фантазии», – подумала тогда Лика и, описывая этот случай в книге, попутно «убила» еще двух клиентов того же фитнес-центра. С той поры она больше никогда так не делала. Рукописи не горят, они сбываются, и в цепи тех кровавых событий горе-автор чудом осталась жива.

Как там говорится: на ловца и зверь бежит? Не просто бежит – мчится. Лика хотела, валяясь на солнечном пляже Египта, обдумать новый роман и оправиться от пережитого.[8] Побыть с Пашей, загореть, накупаться вдоволь. Видимо, мысль действительно материальна. Когда думаешь о трупах – они появляются. В соседнем номере роскошного «Aton`s Hotel» …

Но даже личный, зловещий и болезненный опыт казался Лике недостаточным. Она устала опираться на свои слабые представления о смерти, описывая ее на страницах книг, анализируя, что делают врачи, что чувствуют, как говорят. Безусловно, есть специальная литература. Но она именно для профессионалов. Куча терминов, сомнительное качество полиграфии, и как во всем этом разобраться – не понятно. Но разобраться нужно. Журналистский рефлекс срабатывал и при работе над книгами. Если чего-то не знаешь – не поленись уточнить. Пусть примут за зануду, зато не напишешь глупостей.

– Анжелочка, а газета?!

Лика вздрогнула. Погрузившись в свои мысли, она и не заметила, как добралась до стоянки. В окошке будки показалось заспанное лицо Викентьевича. Дедок всегда просил захватить для него свежий номер «Ведомостей» или новую книгу и сейчас предвкушал неторопливое чтение.

Лика зябко поежилась, холодный ветер пронизывал куртку.

– В машине, буду выезжать – передам, – она улыбнулась старичку и заспешила к своему небесно-голубому «Форду».

– Едем в морг, малыш. Судмедэксперты в постели не разлеживаются. Вскрытия начинаются в восемь утра. Домчишь меня?

Машина ровно урчала еще непрогретым мотором.

– Нет, – продолжила Лика свой разговор с «фордиком». Она не сомневалась: если с техникой общаться, то и машина, и компьютер будут работать намного лучше. – Сейчас нас с тобой точно никто не выгонит. Злобный дядька патологоанатом остался в прошлом.

Главный патологоанатом Аркадий Гудков в телефонном разговоре на интервью согласился сразу же.

– Нет проблем, приезжайте прямо сейчас. Пообщаемся, – небрежно бросил он и отключился.

Лика заторопилась, умоляла «фордик» побыстрее проехать пробку на Тверской, пребывая в полной уверенности – все у нее получится. Все узнает, выяснит, поймет, да еще и статью про дядьку хорошую напишет. Должен же и он что-то получить от проведенного ликбеза.

В кабинете Гудкова Лика сразу же извлекла из рюкзачка диктофон, блокнот и цифровой фотоаппарат.

– Скажите, а вы «Окончательный диагноз» Хейли читали? – наблюдая за ее приготовлениями, поинтересовался главный патологоанатом.

Вронская покачала головой. Первая – она же единственно прочитанная книга этого автора «Аэропорт» не вызывала никакого желания продолжить знакомство с его творчеством. Типичный американский писатель. На один абзац – семь глаголов «был». Может, это недостатки перевода. Но жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на выяснение маловажного вопроса.

– Я так понимаю, патологоанатомы проводят вскрытия людей, скончавшихся в больнице? – спросила Лика, нажимая на кнопку начала записи.

– Подождите. Выключите, – Гудков кивнул на диктофон. – Вы знаете, что такое биопсия?

– В общих чертах. Прижизненный забор ткани для исследования. Думаю, проводится, когда есть сложности с постановкой диагноза, при подозрении на злокачественную опухоль. А в чем дело?

Патологоанатом довольно прищурился.

– А что такое аутопсия?

Журналистка замолчала. Универсально-поверхностный мозг не выдал совершенно никаких ассоциаций.

– Всем спасибо, все свободны. Девушка, вы пришли к главному патологоанатому! Вы отнимаете мое время и не удосужились выяснить ровным счетом ничего о моей профессии. Идите в библиотеку. Прочитайте справочник по патанатомии и Хейли. А вот потом мы с вами поговорим! Собирайте вещички и на выход. Вы меня плохо поняли?

Глаза предательски защипало. Лика закусила губу и выскочила из кабинета. Только бы этот урод не увидел, до какого состояния он ее довел!

– Мне двадцать восемь лет! Я зам главного редактора. У меня две изданные книги. Я не обязана знать каждый термин для того, чтобы понять ситуацию в целом, – жаловалась она «фордику». Тот сочувственно гудел двигателем. – Так, еду в редакцию и пишу, что люди, имеющие дело с трупами, с живыми людьми общаться не умеют!!!

Вместо редакции Лика добралась до библиотеки. Взяла гору справочников и злополучного Хейли, все прочитала и позвонила Аркадию Гудкову, вооруженная даже значением слова «распатор».[9] Кстати, аутопсия в переводе на нормальный язык переводится как «вскрытие». И стоило из-за такой ерунды закатывать истерику?

– Надеюсь, прочитанное пойдет вам на пользу. У меня нет никакого желания с вами общаться, – хмыкнул Гудков в трубку.

Она пару минут раздумывала, что предпринять. Есть знакомые в руководстве Минздрава. Всего один звонок – и главный патологоанатом станет белым и пушистым и все расскажет и покажет. Но смысл? Становиться на один уровень с человеком, которому нравиться унижать окружающих? Это будет не победа, а поражение.

«Что ж, надо идти к судмедэкспертам, – решила Вронская. – Ничего не поделаешь, придется отвлекать тех, кто занят в большей степени и более серьезными делами. Работа та же, что и у патологоанатомов. Только задачи разные. Судмедэксперты проводят вскрытия в том случае, когда есть сомнения в компетентности врача, „залечившего“ человека до летального исхода. Ну и насильственная смерть – их сфера деятельности. Мера ответственности выше, и не хотелось бы их отвлекать, но другого выхода нет».

На сей раз Лике повезло. Руководитель бюро судебно-медицинских экспертиз Борис Уткин оказался настоящим фанатом своей профессии.

– Посетить морг? Пожалуйста, – сказал он после увлекательного и содержательного интервью. – Сейчас распоряжусь принести вам халат. Он одноразовый. Выбросите потом.

Лика вздрогнула. Халат? Зачем?

Уткин пояснил:

– Вскрытий проводится много. И крови во время этого дела – море. Капнет на вас, одежду испортите.

И вот все готово. Халат в рюкзаке, «фордик» прогрет, можно отправляться в путь.

Шлагбаум почему-то не поднимался.

– Ах да, газета! – вспомнила Лика.

Она опустила окошко, протянула Викентьевичу припасенный номер «Ведомостей» и нажала на газ.

4

«Новый роман Виктора Пелевина „Шлем ужаса“ построен…»

Нет, все не так.

«В новом романе Виктора Пелевина затрагивается…»

Ерунда какая-то.

«Модный прозаик Виктор Пелевин по-прежнему в своем апмлуа…»

Марина Красавина в очередной раз стерла первую строчку обзора книжных новинок и в отчаянии уставилась на монитор. Неужели она писала легкие, полные иронии и глубокого анализа статьи? Писала. Кому еще заниматься книжными обзорами для журнала «Искусство»? Ведь она самый продаваемый в России автор мистических романов. В ее прозу проваливаются, утратив чувство времени. А статьи – мелочи, щелкаются легко, как семечки, работы максимум на час. Теперь же – полный ступор. Интеллектуальный паралич. В аду не получается мыслить. Черти, сковородки, грешники – какая чушь. Настоящий ад – вырванное сердце, холодные губы. Тоскующая пустота между ног. Того, кто мог ее заполнить, кто был для этого создан, больше не будет. Ад выглядит, как ангел. Кто знал, что все получится так больно, так серьезно…

Первая встреча с Сашей Сулимским в памяти не отложилась совершенно. Второй план, мелкая роль, незначительный персонаж. Кажется, он мелькал в коридорах редакции «Искусства». Марина определенно точно видела высокую мускулистую фигуру. Льняные вьющиеся волосы до плеч, какие-то коробки, туда-сюда, не разминуться на узкой лестнице с мальчиком, волокущим системный блок. Как-то он сидел за ее компьютером. Марина вышвырнула его, как котенка. Хотелось скорее просмотреть почту. Мальчик что-то протестующе забормотал, и она оборвала его. Какая дефрагментация дисков? Она сама в состоянии запустить на ночь программу…

Зачем сорокалетним женщинам мальчики? Материнский инстинкт спит и, видимо, уже не проснется. Молоденький любовник – смешно, неловко, мучительно завидно. Его юность подчеркивает косметическое бессилие. Второй план. Никаких шансов.

Все случилось вот из-за этого компьютера с белоснежно чистой теперь страницей «ворда». Компьютер объявил забастовку, зависал, потом почему-то постоянно перегружался. Самостоятельно обуздать технику не получилось. Марина набрала по внутреннему телефону секретаршу Лерочку, чтобы та нашла Антона, который всегда помогал ей в решении таких проблем. Но девушка лишь рассмеялась: «Мариш, ну ты даешь! Не дергай больше Зарицкого. У нас уже полгода как работает системный администратор. Я скажу ему, чтобы он к тебе зашел…»

Она впервые рассмотрела его глаза. Темно-карие. Ласкающая чернота под длинными ресницами. Такой резкий контраст – белые волосы и смуглая кожа, а волоски на тонких запястьях летающих по клавишам рук неожиданно темные.

– Это я сломал твой компьютер, – заявил Саша, реанимировав машину. В его голосе звучало раскаяние. – Ты никогда на меня не смотришь. Ты не здороваешься. Ты…

Он помолчал, потом решительно закончил:

– Ты самая лучшая. Я люблю тебя.

Марина щелкнула зажигалкой, глубоко вдохнула ментоловый сигаретный дым. Неожиданное признание ее здорово позабавило. Она, конечно, знала, что выглядит значительно моложе своих лет. Короткий ежик темных волос, хорошая кожа, отличная фигура. У нее теперь – да, все правильно, четыре любовника. Но все-таки признание мальчишки чертовски приятно!

– Сколько вам лет, молодой человек?

– Двадцать пять… Хорошо, двадцать два. Я люблю тебя. Я все для тебя сделаю. Только не прогоняй меня, пожалуйста.

Он приблизился и взял ее за руку. Саша искрился такой сумасшедшей энергетикой, что Марина потеряла голову. Захотелось узнать вкус его правильных, четко очерченных губ и почувствовать, как под рукой просыпается горячая плоть. Он сделал не тот жест, которого подсознательно она ждала – прижал ее руку к своему сердечку. Оно колотилось так отчаянно, и Марина с удивлением услышала собственный задыхающийся голос:

– Поехали ко мне…

«Что я делаю? – думала она, проскакивая перекрестки. „БМВ“, словно почувствовав ее нетерпение, разрезал ночь, как стрела. – Как это все совершенно не нужно. Зачем мне этот мальчик? Скорее бы добраться. Если ангелочек так хочет пасть – не в моих правилах этому препятствовать…»

Два лестничных пролета. Он прошел их обреченно, как узник, шествующий на эшафот.

Пройдя в прихожую, Саша пробормотал:

– У тебя очень уютно.

Уютно. Насмешил. Уж к ее-то квартире такое определение не подходит. Марина могла бы поклясться – он даже не осмотрелся, упал на колени, прижался щекой к ее туфлям.

«Какой идиот», – подумала она и, сбросив обувь, прошла в ванную.

Он кинулся следом, стаскивая на ходу свитер, и обнял ее. Его неумелые пальцы нетерпеливо расстегивали блузку, запутались в застежке бюстгальтера.

– Детский сад, – пробормотала Марина, отстраняя горячие руки. – Не мешай, я сама.

Встав под душ, она обернулась и невольно залюбовалась Сашиным телом, пропорциональным, мускулистым и… Такой большой… Какой-то немальчишеский. Как неродной, честное слово.

– У кого ты его украл? – хрипло поинтересовалась она.

– А? Что?

Саша зашел в душевую кабину, и его член, пробуждаясь, коснулся ее бедра и замер.

Лавина поцелуев. Как Саша ее целовал! Губы, лицо, шея, живот, складочка между ног… Невыносимо, изматывающе, еще, только не останавливайся, да, вот так, вот там, еще, милый…

Он выпил ее первый оргазм, и Марина, трезвея, успела подумать: «Какое-то безумие. Мы сейчас шлепнемся в этой кабине. И косметика наверняка размазалась». Потом все мысли исчезли. Если он его и украл – правильно сделал. Потрясающий член – жадный, быстрый, по размеру , у нее такого никогда не было.

Они выбрались из душа, чтобы все повторить в спальне. И в прихожей. И даже на кухне.

Закрыв под утро за Сашей дверь, Марина честно себе призналась – этот мальчик, влюбленный, смешной, неловкий, был ее самым лучшим любовником, и ей опять его хочется так сильно, как будто бы ее сто лет не ласкал мужчина.

Не показывать своих чувств. Вынудить его уйти, потому что потом будет слишком больно. Избавиться от наваждения раз и навсегда. Рано или поздно он залюбуется чьей-нибудь нежной персиковой девичьей кожей – и что тогда? Чувствовать себя старой? Брошенной? Обманутой? Ни за что! Порвать все сейчас. Иначе потом он разорвет ее. А в сорок лет это больнее, чем в двадцать. Раненая душа заживает с годами все хуже и хуже. Медленнее. Мучительнее.

И когда Саша позвонил, и сердце радостно встрепенулось от мальчишеского голоса, Марина жестко сказала:

– Извини, сегодня я занята. Встречаюсь с другим. И не только встречаюсь…

– Конечно, – пробормотал он смиренно. – Понимаю. Только не прогоняй меня, любимая.

Любовь, как кислота, растворила в нем все – самоуважение, гордость, чувство собственного достоинства. Да хоть ковриком под ногами – лишь бы те ноги, которые по нему топчутся, были ее, Мариниными. Море сувенирных побрякушек, град эсэмэсок, всепрощающие губы, налитый желанием член.

«Он все стерпит. Катастрофа. Собачка. Моя собачка. Щеночек. Послушный и дрессированный», – рассуждала Марина, поражаясь плескавшейся в душе нежности и своему легкому, невесомому телу.

И все-таки эти отношения выматывали. Каждый день его хотелось все больше. Он был совсем рядом, со своими нежными руками, глупыми признаниями, цветами. Тем не менее Марине казалось: Саша невыносимо мешает. Жить, работать, флиртовать, наслаждаться собой и окружающими мужчинами.

Может быть, она его убедила-таки, что надо уйти.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Не звонил, не приходил. Исчез. А не в ее правилах предпринимать хоть что-либо для возвращения мужчины. Мальчика. Какой он еще мужчина? Мальчик… Похожий на ангела. Без которого начался ад.

Трудно даже припомнить, когда Марина чувствовала себя такой несчастной. Может, в юности? Яркой, незабываемой и вместе с тем выстывшей от одиночества, вечных проблем…

«Новый роман Виктора Пелевина…» – набрали безвольные пальцы.

Ах, нет. Это уже было. Что же делать?

Марина встала из-за стола, закурила сигарету и подошла к окну. Мокрый снег уныло засыпал Маросейку, лип к красно-желтой вывеске «Макдоналдса», припорашивал темные скелеты деревьев и макушки припаркованных у обочины авто.

«Что-то случится, – внезапно поняла Марина. – Что-то страшное и непоправимое. Все к лучшему. Перестану мучить окружающих. И себя».

Выражение лица зашедшего в кабинет человека было ей хорошо знакомо. На Марину Красавину всегда смотрят только так – заискивающе, преданно, с надеждой.

– Антон, мне не работается, – призналась она. – Уже час сижу за машиной, не написала ни строчки.

Антон Зарицкий развел руками.

– Сочувствую. У меня наоборот. Вдохновение. Работа спорится. Только что отписался про выставку молодого художника. Может, потому, что торопился к тебе.

– А чем тебе еще заниматься? Сам ты рисуешь ужасно. Остается только писать о том, как это делают другие, – Марина затушила окурок в стоящей на подоконнике пепельнице и опять уставилась в окно. В голове вертелось: «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает». Или – клин клином?

Словно прочитав ее мысли, Антон нерешительно сказал:

– Пойдем, перекусим? Работа – не волк. Времени у тебя вагон и маленькая тележка. До дедлайна[10] еще неделя.

Марина вздохнула. Антон прав – журнал «Искусство» выходит раз в месяц. Времени подготовить обзор книжных новинок еще, и правда, более чем достаточно. Но этот умственный паралич… Мысли, не желающие отклеиваться от плоского живота с кубиками мышц, стекающие по линии волос к той штуке, которую мальчик украл…

– Поехали, – решительно сказала Марина, машинально приглаживая ершистую стрижку. – Только не в ресторан.

Антон радостно улыбнулся.

– Обожаю тебя.

– А я тебя. Ты мне очень нужен.

Вторая фраза находилась ближе к истине, чем первая, однако Марину это ничуть не заботило. Мужчины были в ее жизни пешками, которыми можно вести свою собственную игру. Во всяком случае почти всегда можно…

Первый визит в ее квартиру – Марина понимала это совершенно отчетливо – впечатление не для слабонервных. Кровавые пентаграммы на белых обоях, минимум мебели, никаких люстр, только светильники в форме свеч рисуют причудливые тени синими отблесками. За окнами – шумная Смоленская и небольшой дворик. Неон «Седьмого континента» и бабушки на лавочке. Дырчатый сыр, гостиница «Белград» с вечными огоньками и задыхающиеся в Москве старые липы. Но здесь, внутри, параллельный мир, ее личное пространство. И не только ее. Любимое местечко встречи всякой нечисти. Она ведь намного ближе, чем об этом принято думать. Она приходит сюда… «Как вы выдумываете сюжеты для своих романов?» – поинтересовалась у Марины однажды журналистка. Вот кретинка! Да не выдумывает Марина Красавина сюжеты. Она описывает то, что реально существует…

И все-таки Антон вздрогнул, хотя переступал порог этой квартиры не первый раз. И все вздрагивали. Кроме Саши. Любовь слепа? Неужели он, и правда, видел только ее, Марину?

– Хочу тебя, – руки Антона скользнули под юбку, погладили ягодицы. – Соскучился…

Его дыхание холодило мятой, и это раздражало, мешало представлять другой рот, пахнущий клубничной жевательной резинкой, нежный, волнующий.

И руки не те, и член, да все, все не так, не то, неправильно.

Но рядом с Антоном можно быть собой. Не мучиться угрызениями совести. И не бояться того, что станешь любимой, а потом задохнешься от одиночества.

«Быть счастливой очень сложно, – думала Марина, лаская любовника. – Не хочу. Не буду. Сердце, заживай скорее…»

5

Если бы у следователя московской прокуратуры Владимира Седова кто-нибудь вздумал поинтересоваться, любит ли он ноябрь, он бы честно признался: ненавидит. Серый, промозглый месяц. А после пятнадцатого числа жизнь представлялась особенно трагичной. Пара застолий в честь собственного дня рождения сдавливала голову обручем тупой боли. Супруга Людмила ворчала. А маленький Санька, чувствуя недовольство матери, капризничал ночами напролет.

Володя смахнул со стареньких, но все еще резвых «Жигулей» размокший сахар снега. Сел за руль, повернул ключ в замке зажигания и сразу же понял: зря он чистил машину. Аккумулятор сдох окончательно и бесповоротно. Из-под капота доносились скребущие металлические звуки, двигатель не заводился. Он вышел из машины, нашел среди сваленных в багажнике инструментов провода. И минут пять переминался с ноги на ногу, ожидая проезжающее мимо авто, от которого можно «прикурить» его аккумулятору.

Через залитый молочным туманом двор медленно волочился бомж с огромным позвякивающим пакетом. На редкость бесполезное в данной ситуации создание.

Седов посмотрел на часы. Если звонить кому-то из ребят, то они приедут минимум через полчаса. И тогда все вместе точно опоздают на утреннее совещание, и шеф опять разорется, попутно припоминая все его грехи – как реальные, так и существующие исключительно в воображении начальника.

В синем прокурорском костюме, сдавливающем плечи, ехать в метро особенно не хотелось. Еще галстук этот форменный, удавка, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Обычно он ходил на работу в джинсах и свитере. Однако на встрече с начальством приходится выглядеть прилично, и вот он втиснут в шкаф костюма, и в нем так неудобно…

Делать нечего. Седов закрыл предательницу-машину, тяжело вздохнул и направился к ближайшей станции метро. Благо та даже по московским меркам находилась близко, в двух минутах ходьбы от дома.

Следователь миновал аллею киосков. Прошел по длинному переходу, приложив некоторое усилие, чтобы не тормознуть у окошка со сдобой. Людмила, как и всегда во время размолвок, завтрак готовить отказывалась. Владимир выпил лишь чашку обжигающего чая. Пара конвертиков с сыром пришлась бы кстати. Но куда с ними в вечно спешащую толчею? А вот едкую московскую газету все-таки надо купить. Ехать до прокуратуры минут сорок. Заодно и окончательно проснется, поглощая хлесткое журналистское творчество.

Весьма удачно выиграв спринт к свободному месту в вагоне, Володя минуту поизучал коленки сидевшей напротив девушки. «М-да, нельзя ездить по утрам в метро в таких коротеньких юбочках и высоких сапожках. Граждане, вместо того, чтобы настраиваться на рабочий лад, представляют… Ладно, хватит, размечтался», – оборвал собственные рассуждения Седов.

Стянув куртку, он развернул газету и вздрогнул. «Оборотни в прокуратуре. Подростка обвиняют в убийстве тетки», – гласил заголовок.

Седову стало холодно в душном вагоне. Он так и знал: ничего хорошего от дела об убийстве Инессы Моровой ждать не следует. Никаких концов. Единственно возможный подозреваемый – племянник, но Володя уже давно отказался от идеи предъявить ему обвинение. Однако газетчиков это мало волнует. Слетелись стервятники, смакуют подробности. Уголовный кодекс надо чтить. Но иногда ой как не хочется. Придушил бы таких писак собственными руками!

Он читал пафосные строки статьи, машинально отмечая: фактуры, слава богу, немного. Это значит, что никто из коллег информацию газетчикам не сливал. Скорее всего кто-то из родственников убитой женщины имел знакомых журналистов. Возможно, ее племянник Егор.

Картина, представшая в ту ночь перед глазами приехавшей на вызов дежурной опергруппы, заставила побледнеть даже профессионалов. Женщина лежала на полу в прихожей со следами множественных, как написал позднее в протоколе Седов, ножевых ранений. Обычным языком выражаясь, потерпевшую изрубили в капусту, и выглядело это жутко. Перешагнув через залитое кровью тело, оперативник Паша метнулся в ванную, и все вокруг сразу же наполнилось клубами пара. Потоки воды устремились по коридору, и Володя, в нарушение всех процессуальных норм, схватил расстеленную у входной двери тряпку и принялся ликвидировать потоп.

– Тряпку можно было бы отправить на экспертизу, – ворчал из прихожей криминалист Сергей Бояринов.

– Ага, давай, тяни одеяло на себя. Пусть тело плавает в воде. Тебе-то что! Тебе главное – пальцы откатать! – судмедэксперт Александр Гаврилов был вне себя от гнева. Да и второе ночное дежурство подряд давало о себе знать. – А мне, значит, гемморойся потом и со сдвинутым телом, и со шмотками замоченными!

Седов прислушивался к их перепалке, орудовал тряпкой, отдавал Паше распоряжение вызвонить еще пару оперов для опроса свидетелей, орал на возникших в дверном проеме и сразу же испуганно заголосивших понятых. Просто Юлий Цезарь при исполнении.

– Это мы позвонили в милицию, – всхлипывала тетка, одергивая с трудом сходившийся на рубенсовских формах халат. – Живем внизу. Дом панельный, все слышно. Часа три назад…

– Да точно три, – перебил ее худой лысоватый мужчина в спортивном костюме. – По НТВ как раз последний выпуск новостей начинался.

Тетка бросила на мужчину презрительный взгляд, красноречиво свидетельствующий, кто в доме хозяин. Затем поправила прикрывающий утыканную бигудями голову платок и властно заметила:

– Петька, помолчи. Инесса вскрикнула. Потом что-то упало. Но мы тогда подумали – мало ли чего. Может, с Егором поссорилась, а потом уронили что.

– Так, – Седов последний раз отжал бесславно погибший вещдок в раковину и вернулся в прихожую. – Егор у нас кто?

Петр явно жаждал общения.

– Так племяш ее, елы-палы!

Тетка зашипела, как кобра, покосилась на тело соседки и всхлипнула.

– Племянник. Пятнадцать лет ему вроде. Они часто ругались. Короче, мы уже спать легли. И я слышу – стучит что-то, барабанит. Я в ванную. Вода с потолка льется сплошным потоком. Мы давай Инессе в дверь колотить. Не открывает. Потом в РЭУ дозвонились. Те про крик услышали, и заявляют – вызывайте милицию, мы уже один раз такую квартирку вскрыли, больше не хотим, полгода показания давали. Вот так все и вышло. А что же это получается? Егор родную тетю зарезал. Господи, людцы божьи, что творится на белом свете!

Петр отступил от супруги на пару шагов и с вызовом заметил:

– А может, и не Егор это вовсе, вот!

– Петька, молчи! – взвилась женщина. – Как это не Егор! Типа, ты не помнишь, как он хотел, чтобы Инесса квартиру на него переписала?

– Хотел! Мало ли кто чего хочет?!

Супруг, не желая капитулировать, вдохнул побольше воздуха, намереваясь выплюнуть очередную тираду, но запнулся, прерванный следовательским:

– Граждане понятые, попрошу прекратить ругань! У вас еще будет возможность дать показания органам следствия!

Пусть заткнутся. Любое убийство – минимум пять часов работы. Нарисовать планы комнат, оформить направления для экспертиз, протоколы, опросить возможных свидетелей. Потерпевшая – светлая ей, бедняжке, память – покрошена в капусту. Да здесь описание всех нанесенных ударов часа два займет. А тут… Вот ведь странные люди – обыватели. Стояли бы тихонько и скорбели. Нет! Всегда больше всех надо. Главные знатоки! Орут, на мозги давят. Предположения высказывают. Умные выискались!

Седов сел на пуфик, достал из дипломата чистый бланк протокола осмотра места происшествия и принялся быстро заполнять первые строчки. Собственную должность, имена-фамилии экспертов, адрес проживания понятых.

– Осмотром установлено, – Володя повернулся к Александру Гаврилову, присевшему над телом женщины с линейкой, и выразительно на него посмотрел.

– Труп женского пола, правильного телосложения, удовлетворительного питания, трупное окоченение отсутствует во всех обычно исследуемых группах мышц, – забормотал судмедэксперт, стаскивая перчатки. – Кожные покровы тела восково-бледные, трупные пятна синюшно-фиолетового цвета, разлитые, насыщенные, располагаются на задне-боковой поверхности тела, при надавливании на них пальцем обесцвечиваются и восстанавливают первоначальную окраску через 10 секунд…

Закончив описание тела, Седов переместился в уже мельком осмотренный зал и огляделся по сторонам.

– А ведь она собиралась куда-то, – под нос пробормотал он. – Вот, на диване разложено нарядное платье. Гражданка Инесса Морова 1959 года рождения, не замужем, детей нет, явно планировала принять ванну, принарядиться и куда-то отправиться. Уж не на свидание ли?

Тетка-понятая после высказанного следователем предположения вновь активизировалась.

– Могла она собираться на свидание. Запросто. Инесса все мужичка подыскивала. Кому одной охота век вековать? – она обернулась на задремавшего в кресле супруга, посмотрела на него почти с нежностью. – Да не получалось ничего у Иннессы. Нет нынче нормальных мужичков, какие-то ей все время несолидные попадались.

– А вы этих несолидных видели? – оживился Седов.

Следующие полчаса он добросовестно записывал сведения про Ваську из соседнего подъезда, Борис Михалыча – крутого парня и тэ дэ и тэ пэ. Затем в квартиру ввалился полупьяный подросток, который, икнув, воззрился на тетку и удовлетворенно воскликнул:

– Замочили суку! Наконец-то! Так ей и надо.

Еще раз икнув, он перевел взгляд на следователя и экспертов.

– А вы кто?

– Конь в пальто. Базар фильтруй! – отрекомендовался Володя.

Егор счастливо улыбнулся, и тогда Седов не сдержался, схватил его за ворот куртки, встряхнул как следует.

Цинизм молодого человека настораживал…

Как и предполагал Седов, дело об убийстве гражданки Инессы Моровой передали в его производство. Во-первых, именно ему «повезло» дежурить в ночь, когда обнаружили тело. Во-вторых, он недавно прикрыл по истечении срока давности совершенно не раскрываемый «висяк», и теперь был перед суровой статистикой чист, аки младенец, чем руководство и не преминуло воспользоваться. Володя к такому решению отнесся с пониманием. Действительно, неправильно, когда ребята-следователи «зашиваются» с «сиротскими» трупами, а у него все «в шоколаде». Пара краж, нанесение тяжких телесных повреждений и бомжик, порешивший сожительницу по причине ревности и добровольно во всем признавшийся. Мелочи, рутина…

Он еще в ночь осмотра места происшествия решил: что-то с этим Егором нечисто. Пусть подросток, переходный возраст и все такое. Но так откровенно радоваться смерти тетки, которая, добрая душа, взяла его на воспитание после смерти матери. Не сдала мальчишку в детдом, а помогала, во всем себе отказывая. Жила-то Морова, судя по обстановке в квартире, более чем скромно…

Ход следовательских умозаключений развивался следующим образом. Соседи в курсе: отношения тетки с племянником напряженные, конфликтные. Так что мотив убийства – корыстный интерес, пресловутый квартирный вопрос – у Егора имелся. Порешив тетеньку и напуская на себя сочувственный вид, он вызывал бы подозрение. А вот его веселье по этому поводу, наоборот, заставляет следствие думать: ну какой бы убивец так привлекал к себе внимание? Значит, невиновен. И отрока Егора оставляют в покое, он наслаждается полученной квартирой и в ус не дует. Следствие ищет мужиков Инессы, проверяет связи на работе, в общем занимается чем и кем угодно, только не племянником. А у парня просто могут быть железные нервы. Личность молодого человека нуждалась в пристальном изучении…

Формально у племянника имелось алиби. В течение тех нескольких часов, когда, по заключению эксперта, наступила смерть Инессы Моровой, Егор веселился в ночном клубе «Золотой орел». Но оперативник Паша, сгонявший в данное заведение, выяснил: за напитки парень, используя карточку постоянного клиента, дававшую право на пятипроцентную скидку, расплачивался в десять вечера и в полтретьего ночи. В клубе шумно, многолюдно, и теоретически подросток, который к тому же часто бывает в «Золотом орле» и, вероятно, знает, где располагается служебный вход, вполне мог уйти из клуба незамеченным. Порешить тетушку, а потом вновь вернуться.

Для активизации мыслительной деятельности Егора Володя Седов на недельку поместил отрока в следственный изолятор, постоянно ему напоминая: добровольное признание смягчает вину. Далее был проведен следственный эксперимент, и он разбил стройную, как казалось Седову, версию, вдребезги. По времени, затраченному от клуба до квартиры и обратно, все сходилось, но впритык. Вплоть до минуты. Однако мальчишке после убийства надо было где-то отмыться-преодеться. В ванной следов его пребывания не обнаружено. И если бы он отправился к условному сообщнику – то никак не мог успеть к половине третьего ночи в клуб. Экспертиза одежды, изъятой у Егора, не выявила следов вещества, похожего на кровь…

Распечатка номеров, на которые звонил в ту ночь со своего сотового мальчишка, окончательно доконала следователя. Проверка показала, что один из абонентов, указанных в списке, находится в разработке соответствующих служб в связи с возможной причастностью к торговле наркотиками.

Мальчишка – наркоман. Но не убийца. И все же Седов не испытывал ни малейших угрызений совести в связи с тем, что «закатал» невиновного человека в СИЗО. Такому – только на пользу. Авось поумнеет.

Тем не менее сегодня, после оперативки у руководства Седов планировал подъехать к Егору с постановлением об освобождении его из-под стражи.

«Органы прокуратуры уверяют: делается все для сохранения правопорядка в стране. Они декларируют, что занимаются борьбой с преступностью. Однако как можно объяснить тот факт, что ребенок, в отношении которого не имеется ни малейших подозрений, находится в тюрьме? Мы постараемся быть в курсе расследования, и не исключаем что со временем накопаем что-нибудь еще…»

«Копайте, милые, копайте, – злобно подумал Седов, вставая со своего места. – Жаль, времени нет с вами судиться, преступников ловить надо. Щелкоперы проклятые…»

Он вышел из вагона, чуть не вздремнул на монотонно гудящем эскалаторе и рефлекторно притормозил у киоска со сдобой. Вид любимых конвертиков с сыром не вызвал воодушевления.

«Правильно говорил профессор Преображенский в фильме „Собачье сердце“. Не читайте до обеда советских газет. Других нет – вот никаких и не читайте», – думал Седов, спеша к родному двухэтажному зданию с облупившейся штукатуркой и восседавшему там еще неродному шефу Карпу.

Вообще-то у нового начальника Седова было, как и полагается, имя-отчество. Месяц назад он занял кабинет ушедшего на повышение экс-шефа. И когда назвал свою фамилию – Карпов, Володя сразу понял: отныне за глаза величать шефа будет только Карпом. Уж больно похож – пучеглазый, лоснящийся, с тонкими губами и вываливающимся из костюма брюшком.

То, что Карп к совету профессора Преображенского не прислушивается, Володя осознал прямо на пороге кабинета начальника. На длинном столе у окна лежала растрепанная газета, и Карп возмущенно тыкал в нее пухлым пальцем.

– В то время как президент ставит задачи по улучшению работы аппарата следствия, мы даем повод для появления вот таких статей. Пожалуйста, полюбуйтесь, оборотни в прокуратуре! А что будет завтра? – взгляд Карпа оббежал понурившихся следователей и споткнулся о тихонько присаживающегося за стол Седова. – О! А вот и герой этой публикации! Подсунул мне ордер на задержание. Журналисты правы: мы не имели права помещать подростка в СИЗО.

«Перетрусил. Боится, что его сделают крайним», – подумал Седов, а вслух сказал:

– Видели бы вы этого подростка! Увидев зарезанную тетушку, он сказал что-то вроде: так тебе, сука, и надо. Однако проведенная по ходу расследования данного уголовного дела работа позволяет вычеркнуть Егора Красильникова из числа подозреваемых. Сегодня планирую подготовить постановление об освобождении его из-под стражи.

Карп налил из стоящего на столе графина воды, одним махом опрокинул стакан и с новыми силами принялся распекать Седова.

Раскатистый басок шефа ничуть не мешал Володе. Он уставился в блокнот с записями о мужчинах Инессы Моровой и прикидывал, кого первым вызвать на повторный допрос. У каждого своя работа. У него – ловить преступников. У шефа – орать. Может, и были где начальники, которые вели себя по-другому, однако Седов за почти пятнадцать лет работы в прокураторе таковых не встречал. И привык отключаться во время таких головомоек. Только вот к костюму тесному не привыкнуть, видимо, уже никогда…

Он очнулся от своих размышлений, когда в кабинете наступила тишина.

Карп уже стоял у стола, прижав к уху телефонную трубку и делая пометки в блокноте.

– Тоже женщина? Со следами множественных ножевых ранений? И тоже не замужем? В какой морг доставили тело? Кто выезжал на место происшествия? Понятно… Спасибо за информацию…

Сидевший рядом следователь Виктор Збруев толкнул Седова в бок и, наклонившись, прошептал:

– Получите дубль-два…

– Округ не наш. Но – тоже женщина и тоже зверски зарезана. Давайте, Седов, поезжайте в морг и к следователю. Чтобы мы потом лишним бумаготворчеством не занимались, – отчеканил Карп. – Совещание закончено. Да, Седов, кстати. Мальчика-то выпустите!

В коридоре Володя, задержавшийся для получения на документах размашистых автографов Карпа, нагнал Збруева.

– Амнистию покорми. И воду ей поменяй.

Тот согласно кивнул. Зеленая попугаиха, подаренная друзьями Седову на день юриста, пользовалась в прокуратуре всеобщей любовью.

Дежурные «Жигули» во дворе, к счастью, еще никуда не успели умчаться.

– Сначала в СИЗО. Потом в морг, – сказал водителю Седов, опускаясь на сиденье автомобиля.

6

Из дневника убийцы

Наверное, зло поселилось во мне раньше, чем это стало осознаваться.

Мне года четыре. В детском доме ужасно холодно, ледяное дыхание сквозняка врывается в нашу спальню через плохо заклеенные окна. Я встаю со скрипучей кровати и осторожно открываю дверь. За ней – комната, где мы рисуем, складываем кубики, играем в «ручеек». Сейчас я сделаю то, чего мне хочется больше всего на свете. За стеклянной дверцей шкафа – паровозик и кукла с серебристыми волосами. Эти игрушки нам дают очень редко. Как плакала Женька, когда тетя Валя отобрала у нее куклу. Какой раздувшийся от гордости ходил Мишка – ему удалось протащить по комнате паровозик на длинной ниточке. Мне никогда не хотелось играть с этими игрушками.

Сейчас, сейчас…

Я открываю шкаф. Полка расположена слишком высоко. Подтаскиваю стул, сначала хватаю паровозик. Как сложно откручивать колеса. Легкий пластмассовый корпус ломается без труда. Теперь кукла. Отрываю ей голову, сдергиваю волосы, разрываю одежду. Веки становятся тяжелыми. Я засыпаю здесь же.

Плевал я, что бьют линейкой, что не дают каши. Мне было очень хорошо…

Я люблю делать людям больно. И, оказывается, люблю убивать. Смерть – это так приятно. Расширившиеся глаза обреченных. Мой источник вдохновенья. Чужая смерть – моя жизнь. Никто ни о чем не узнает. Все продумано до мелочей. Как жаль, что нельзя взять с собой видеокамеру. Остается лишь дневник. Я смакую воспоминания о каждой минуте и предвкушаю, как это повторится снова и снова…

Глава 2

1

Берлин, 1892 год

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. И все-таки он здесь, в Берлине, недалеко от Унтер ден Линден.

Эдвард Мунк удовлетворенно прошелся по залу художественной галереи. Высокие своды долго не отпускали звук его шагов. Отличное помещение – просторное, светлое. Даже посаженные на бульваре липы ничуть не мешают потокам яркого солнечного света наполнять комнату нежным теплом осени.

Торопиться с развешиванием работ, находившихся в трех деревянных ящиках, не хотелось. Безусловно, Эдвард все сделает сам. Его работы. Его дети. Да разве рабочие смогут разместить их в зале как следует? Нет, только он отыщет для каждой картины отличное местечко. Но чуть позже.

Эдвард подошел к окну и облокотился на подоконник. Чуть сбоку, по Паризер-Плац, бегут экипажи. Едва заметная шаль облаков укрывает колонны Бранденбургских ворот. На их вершине великолепная, чуть позеленевшая, четверка скакунов, управляемая богиней Победы, мчится прямо в небо. Эдвард уже был в Пруссии пять лет назад. Только не здесь – в благородном центре Берлина, в лучшей художественной галерее, предвкушая открытие своей выставки. Тогда, сожженный огнем критики, разочаровавшийся в своем собственном призвании, он бросился в Европу, как в омут, и здесь, на берлинском вокзале, у него не осталось ни гроша. Не было никого, ничего, кроме тяжелого ящика с картинами, который хранил всю его боль, надежды. Жизнь…

Голод грыз внутренности только первых два дня. Потом тело стало легким, невесомым. Эдвард бегал напиться к фонтанчику в центре вокзального зала и вновь спешил к картинам. Когда уже не хотелось пить и когда даже не осталось сил бояться, что прикорнувший по соседству грязный оборванный старик украдет холсты, Эдварда энергично встряхнули за плечо. Он с трудом разлепил глаза и сразу же испугался. Потом стиснутое страхом сердце забилось ровнее. Напрасно он так встревожился из-за синей одежды незнакомца. На склонившемся рыжеволосом парне не форма полицейского. Он железнодорожник, и уж конечно, у него нет никаких прав тащить его в участок. А сидеть на вокзале можно и без билета.

– Вам следовало пойти к консулу Норвегии, – сказал парень, выслушав сбивчивые объяснения Эдварда. – Он бы дал вам денег и отправил на родину. Вот, возьмите…

В ладонь Эдварда опустилась пара купюр. Покраснев, железнодорожник извлек из-за пазухи сверток и также протянул его Эдварду. В нем оказалась сосиска. Восхитительная, еще теплая, политая горчицей сосиска и кусок белой булки! Уничтожив последние крошки, он понял, что только что отошел от темной пропасти самоубийства.

«Берлинцы всегда были добры ко мне, – растроганно подумал Эдвард, подходя к ящикам с картинами. – Мне должно повезти и сейчас. Это мое первое приглашение организовать свою выставку. Какая удача…»

Он сорвал закрывавшие ящики доски и волнуясь принялся извлекать картины.

«Больная девочка». Лучшая работа. Пусть же посетители выставки, входя в зал, увидят ее первой. Рыжеволосая девочка, прислонившаяся к высокой подушке, светла и безмятежна. Ее уже нет в этом мире. Она превращается в свет, покидающий землю. Лицо сидящей у постели женщины склонило горе, отчаяние сдавливает узенькие плечи. Обреченностью и безысходностью веет от всей ее фигуры. Пузырек с лекарством, стакан на тумбочке – не помогли, не позволили девочке зацепиться за жизнь. Софи и Карен. Эдвард рисовал свою боль. Кажется, перед холстом позировали натурщицы. Так принято, так полагается. Они были ему не нужны, ведь он до сих пор помнит дыхание смерти, оторвавшей от него Софи. Но все же зачем-то приглашал моделей, и девушки замирали перед мольбертом.

Эдвард отошел на пару шагов и посмотрел на прислоненную к стене «Больную девочку». Получилось. У него получилось именно так, как он хотел. Картина живет, дышит, болит. В нее входишь, как в церковь. «Это не рука девочки, а рыба в креветочном соусе», – писали про его работу в Норвегии. Болваны, что они понимают, эти критики!

Еще одно его полотно. «Весна». Посетители выставки так и не узнают, что за окнами комнаты блестела зеркальная голубая гладь фьорда,[11] но Эдвард, поколебавшись, все же убрал ее. Голубая краска – это лишнее. Весна – она желтая, пузырит занавеску, касается солнечными зайчиками выбеленных стен, освещает лицо сидящей в кресле девушки, прыгает на колени вяжущей матери. На матери черное глухое платье, волосы убраны в узел. Это опять Карен, недоступная, так и не позволившая Эдварду приблизиться. Он мечтал, и ждал, и весна врывалась в него новыми надеждами.

Решено – по центру зала будут размещены ранние работы. А по бокам – солнечные вихри, яркие пятна, его Париж.

Эдвард прислонил к стене «Улицу Лафайет» и пробормотал: «Как точно выписана геометрия зданий. Странно. Я ведь почти ничего не помню…» Почти? Нет, все же что-то зацепилось в памяти. Он получил стипендию, позволившую ему поехать в Париж. Посещал курсы портретиста Леона Бонна, бродил по бесчисленным галереям с картинами Мане, Писсарро и Синьяка. И при этом был пьян, совершенно пьян. Утром он пил вино, чтобы протрезветь, вечером – чтобы вновь пуститься в плавание по волнам теплого хмеля.

– Рабочие! Прикрепите картины, и именно в таком порядке. Не перепутайте ничего. Это важно! – крикнул Эдвард.

Он вышел на улицу и, в легкой дымке сумерек, заторопился в свою мансарду. Горничная, должно быть, уже почистила праздничный сюртук и принесла накрахмаленную рубашку.

Пара марок приятно тяжелила карман. И все же Эдвард не стал окликать извозчика, справедливо решив: деньги понадобятся позднее, вечером, когда стремительный экипаж доставит его прямо на порог триумфа. А до своей мансарды, расположенной в меблированных комнатах фрау Шниттель, он совершенно спокойно доберется пешком. О, его ждет триумф в кругу друзей! Август Стриндберг, писатель и драматург, давний приятель, обещался быть всенепременно. Конечно же, придет Аделстен Норманн, директор консервативного Союза берлинских художников, приложивший немало усилий для того, чтобы выставка состоялась. Будет поэт Станислав Пшибышевский. И… Дагни… Очаровательная норвежка. Его муза. Разве можно остаться равнодушным к ее черным очам и вьющимся, заколотым в высокую прическу, локонам?

В просторном холле дома глаза защипало. Эдвард машинально понаблюдал за прорывающимися сквозь печную решетку огонькам пламени и заторопился вверх по лестнице. К счастью, в мансарде дыма почти не чувствуется. Но и тепла тоже. Чадящая угольная печь, которую на ночь протапливает горничная, остывает, так и не прогрев комнатенку, которую они снимают вместе с Густавом Вигелланом.

Он был дома – светловолосый, широкоплечий, похожий на свои высеченные из камня скульптуры, как отец напоминает сына, неуловимо и точно.

Густав возился с эскизом и, поглощенный работой, едва кивнул Эдварду.

– Придешь на выставку?

Тот раздраженно на него посмотрел и пожал плечами.

– Мне некогда.

На белом листе бумаги – Эдвард заметил это, проходя к табурету с медным тазом и кувшином воды – чернели контуры мужской сидящей фигуры.

«Вечно Густав крадет идеи. То у меня, то у Родена», – подумал Эдвард, принимаясь за умывание. Привычного раздражения по отношению к Густаву не возникло. Наоборот, захотелось, чтобы и он был счастлив.

Тот тоже пребывал в хорошем настроении.

– Можешь взять мой галстук, – сказал Густав, покусывая карандаш. Он смешно насупил белесые брови и тут же забыл об Эдварде.

Эдвард умылся, пригладил гребнем волосы, взглянул в потемневшее зеркало. Может быть, он и красив? Волнистые светлые волосы. И глаза хороши, голубые, как море. Пропорции лица правильные, аристократичные. Вот только линия рта слабая, однако это скрывается щеточкой светлых усиков. Может быть, именно сегодня Дагни поймет, что он хочет быть ей не просто другом? Хорошо, если так…

Он быстро переоделся в приготовленную горничной одежду, повертел в руках галстук Густава. Он более новый, бесспорно. И все же Эдвард повязал свой собственный. Ведь это его праздник!

Он захлопнул за собой дверь и бросился вниз по дымной лестнице. Возницы на углу оживились – ведь к ним приближается хорошо одетый высокий господин.

Задумчиво посмотрев на лошадей, готовых мчаться куда угодно по вымощенной булыжником мостовой, Эдвард передумал брать экипаж. Он собрался слишком быстро, до открытия выставки еще много времени. Хочется чуть опоздать, понаблюдать, как посетители рассматривают картины…

В горящих окнах галереи Эдвард сразу заметил Дагни. Яркий факел… Красное платье, схваченное поясом, расходится вниз широкими складками. Но она, увы, поглощена не картинами. Рядом Стриндберг, представляет ее Станиславу, лицо Пшибышевского необычайно оживлено.

Эдвард переместился к следующему окну и окаменел. Не слышно, о чем говорит сутулый человек в черном фраке и цилиндре. Но вся его поза – возмущение. И он – возле его лучшей работы. Еще группка критиков. О боже – хохочут…

По широким ступеням галереи Эдвард поднимался с нехорошими предчувствиями. И не ошибся.

– А вот и господин Блунк, – бросился к нему тот, сутулый. – Вы импрессионист. Не могу сказать, что я в восторге от ваших картин.

– И я возмущен!

– Эта выставка – позор для Германии.

Критики были похожи на змей, на гадких червей, на болото, засасывающее в преисподнюю.

Эдвард гордо вскинул голову.

– Моя фамилия Мунк, господа. И я не импрессионист, хотя кое-что в технике Ван Гога мне нравится чрезвычайно, – громко сказал он, и публика замерла.

Пламенная Дагни сразу же бросилась к нему.

– Эдвард, поздравляю, прекрасная выставка.

Мунк пожимал протянутые руки друзей и думал: «Все кончено. Как все глупо».

– Вы очень талантливы. Вас ждет большое будущее…

Он не знал невысокого полного человека с орлиным профилем, и тот не преминул представиться:

– Альберт Кольман, торговец живописью.

Эдвард растерянно кивнул и направился к Августу Стриндбергу. Слова, пустые слова, напрасно его утешает смешной толстячок.

– Это провал, – шепнул Эдвард Августу.

Тот понурился. А с чем спорить? Все ясно. Провал – он и есть провал.

Мунк огляделся по сторонам и горько заметил:

– Станислав не отходит от Дагни. Зачем ты их только познакомил!

Стриндберг ревниво покосился на прохаживающуюся вдоль картин парочку. Он и сам безнадежно любил Дагни.

Среди присутствующих в художественной галерее в тот вечер людей только один человек пребывал в прекрасном расположении духа. Альберт Кольман вглядывался в работы Мунка, понимая – бессильное шипенье критиков не имеет ровным счетом никакого значения. Он сделает на этом художнике миллионы! Уж он-то своего не упустит!

2

А вот одеваться тепло, направляясь в морг, не стоит. Все почему-то думают, что там холодно. Может, в холодильниках, где лежат тела, действительно не жарко. Но кто лезет в холодильник?

Лика Вронская поднималась в кабинет эксперта Дмитрия Ярцева, понимая: зря запаковалась в два свитера. И носочки, связанные Мусей, совершенно напрасно одела. Она здесь всего пару минут – а уже взмокла, как в сауне.

«Ну, с богом», – подумала она, распахивая дверь комнаты.

– Здравствуйте, я – Лика! Дмитрий Николаевич, вам Уткин должен был звонить насчет меня!

Она выпалила эти фразы и растерялась. В кабинете трое мужчин, ростом за метр восемьдесят, а лица… Голливуд скрежещет зубами в мучительной зависти.

– Проходите, девушка, – отозвался тот, кого Лика сразу же мысленно окрестила Аленом Делоном. – Вот знакомьтесь – это наши практиканты, Андрей, Игорь.

Лике потребовался срочный мысленный аутотренинг:

«Какие красавцы! Брэд Пит и Джордж Клуни. Ой, мама: я люблю Пашу, я люблю Пашу, я очень люблю Пашу».

Впрочем, ее гражданскому браку ничего не угрожало. Быстрый взгляд профессиональной журналистки отметил обручальные кольца на руках у симпатичной троицы.

«Понятно, почему женатые. Из мединститута холостыми не выходят. Но почему такие красивые?!» – изумленная, Лика стащила куртку, которую тут же галантно подхватил Джордж Клуни, потом сняла один из свитеров.

– Продолжайте, девушка, – одобрительно улыбнулся Ален Делон. – А потом мы с вами хлопнем спиртика и отправимся в секционную. И бутерброды сжуем там же. Излюбленный пассаж романистов. Пьяные эксперты и санитары закусывают рядом с трупами.

Лика расхохоталась, втайне радуясь, что у нее в романах такой оказии не случалось. И теперь – уж точно не случится. Напряжение и волнение понемногу отступили. Так и сидела бы в этом кабинете, окруженная голливудскими красавцами. Кстати, надо бы спросить на всякий случай, какие еще неточности допускают при описании их профессии…

– Время смерти невозможно установить с точностью до минуты. Смешно читать – убили в четверть первого. На самом деле мы всегда разбежку даем. От пары часов до нескольких суток. Если скелетированный труп обнаружен через полгода – дата наступления смерти еще более условна. Да, Лика! Надо вам халат дать, – Ален Делон повторил фразу начальника бюро судебно-медицинских экспертиз, и Вронская встрепенулась.

– У меня есть. Борис Иванович выделил. Только вот как с ним разобраться, – она растерянно посмотрела на извлеченный из рюкзака голубой халат. – Рукава из него как-то странно растут.

– Это вам странно, – Джордж Клуни ловко набросил халат на Лику. – Вы, когда в халатик кутаетесь, запахиваете его спереди. А этот надо разрезом назад надевать. О, хороша, как мумия.

Лика попыталась пошутить:

– Я акцентируюсь на слове «хороша».

Все в порядке. Карман джинсов оттопыривает пакетик, который она захватила на случай внезапной тошноты. На заре журфаковской юности писала статью про операции по замене почек, полночи провела в больнице, наблюдая за действиями хирургов. Операция полостная, долгая – и ничего, выжила. Правда, тогда радовалась безумно за находившуюся в операционной женщину – новая почка избавит ее от вечного гемодиализа, невероятных мучений. В морге же поводов для радости нет…

– Идем, – сказал Ален Делон, выходя из-за стола. – Ребята, захватите перчатки.

Лучше сразу их честно предупредить.

– Вы знаете, – голос Лики дрогнул от волнения. – Я думаю, что не буду падать в обморок. Постараюсь. Но вы поймите – я-то без медицинского образования. Непривычная. Так что мало ли что.

Брэд Пит солнечно улыбнулся.

– Лика, не переживайте. У нас сегодня всего дюжина трупов. Мы будем вскрывать четыре, остальные в камерах. Там полно свободных каталок! Есть куда падать.

Пропустив мужчин вперед, Вронская спустилась по лестнице, прошла в комнату, уставленную полками с какими-то склянками, принялась их разглядывать. Сразу заходить в секционный зал было страшно. В дверном проеме суетились санитары в зеленых фартуках. Они перетаскивали тела с каталок на прозекторские столы.

«Санитары на главные роли в фильме не тянут. Разве что второстепенными персонажами могут быть. Садовниками или шоферами. А вот девчонки в белых халатиках, прислонившиеся к подоконнику, тоже очень ничего. Невероятное совпадение, но опять Голливуд: Брук Шилдс и Шэрон Стоун. Почему все красивые люди работают в морге?» – размышляла Лика, не решаясь войти в зал.

Наконец, она набрала в грудь побольше воздуха, резко выдохнула, прошла внутрь и уселась на стул у письменного стола.

– Девушка, простите, придется вас потревожить, – решительно заявила Шэрон Стоун. – Вот, видите…

Она кивнула на стопку бланков, извлекла один из них.

Пришлось подниматься. Медицинский регистратор тут же опустилась на освободившееся место и принялась быстро описывать детали одежды, которую ловко и аккуратно стаскивал Брэд Пит с посиневшего мужчины.

Лика прислонилась к подоконнику и шепотом поинтересовалась у санитара:

– А чего покойник такой синий-то?

– Упал лицом вниз. Трупные пятна на передней поверхности тела. Плюс гематомы. Подождите, – парень насторожился. – Так, а вы не практикантка?

– Журналистка.

Он презрительно скривился. На его лице читалось: знаем мы этих писак, видят одно, пишут другое, все поперепутают, всех обидят.

«Это вопрос принципа – обаять надутого парня», – решила Лика.

Через пять минут Дима уже оживленно рассказывал, что вакансию в морге ему предложили на бирже труда. Между специалистами строительных профессий конкуренция, он ее не выдерживал, а жену с детишками кормить надо.

– Так страшно было вначале, ты не представляешь. И теперь страшно. Тела-то всякие на вскрытия привозят. Не такие чистенькие, как эти…

Лика с сомнением покосилась на уже почти обнаженного синего мужчину.

– Этот еще чистенький, – заверил Дима. – Да, бомж, пьяница. Но не вшивый. Сегодня вообще только случаи внезапной смерти, ни одного криминального трупа. Вот те страшные. Особенно если полежали пару недель. Мы тогда в масках работаем. Но все равно полностью застраховаться нельзя. Тут же вскрываешь и не знаешь, что за человек. Может, ВИЧ у него, может, туберкулез. Туберкулезом многие сотрудники морга переболели. Вот, видишь, у покойника все колени поцарапаны.

– Его били?

– Вряд ли. У него следы обморожения на коже. Ты же, наверное, читала – спать хочется, когда замерзаешь. А потом наступает такой период, когда люди себя уже не контролируют. Им вдруг становится жарко, они срывают с себя одежду, ползут, крутятся на коленях. Скорее всего вот откуда его царапины. Извини, мне пора.

Дима взял из стоящего на подоконнике подноса с инструментами пилу и направился к прозекторскому столу.

Он сделал два надреза вдоль ребер трупа, достал внутренние органы. Потом еще раз подошел к подоконнику, схватил какую-то продолговатую штуковину с круглым лезвием. Секционная наполнилась визжащими звуками. Санитар отогнул часть распиленного черепа, извлек мозг, положил его рядом с внутренностями.

Мысли Лики путались. От капелек крови, попавших на голубой халат, нестрашно. Вскрытое тело – ну а как же иначе, так надо… Пусть бомж, пусть пил. А если отравили? Как выяснить, не проводя вскрытие? Окружающее воспринимается достаточно спокойно и отстраненно. Вот только запах… Кровь, содержимое кишечника, остатки еды в желудке, все это исследуют руки Брэда Пита, его лицо не отражает никаких эмоций, а вот она…

Лика зажала рот рукой и выбежала в коридор. Опустилась на корточки, щелкнула зажигалкой.

– С тобой все в порядке? – Брук Шилдс, как и большинство красивых женщин, окружающими интересовалась постольку-поскольку. Ее голос звучал равнодушно. – Ты вся позеленела…

Лика заверила:

– Нормально все. Только этот запах. Показалось, что если не сбегу оттуда, то сойду с ума.

– Да ладно тебе. А покурить и там можно. Трупам, сама понимаешь, без разницы.

– А это у тебя что?

В руках Брук Шилдс была подставка с какими-то непрозрачными голубыми баночками.

– Образцы для анализов. Кровь, моча, кусочки тканей. Первые результаты будут через час. Остальное – потом. Тороплюсь…

Лика проводила взглядом худенькую спину, затушила окурок и тут же закурила новую сигарету. Курила она редко, и вторая сигарета подряд сразу же закружила голову. Но результат был достигнут. Сигаретный дым впитался в волосы и одежду, почти перебивая доносящийся из секционной запах смерти.

Она вернулась в зал и обнаружила трех экспертов-богатырей у стола с «пациентом» Джорджа Клуни.

– Дмитрий Николаевич, смотрите. Желудок, кишечник, почки – все в норме, – растерянно сказал Клуни. – Сердце, как у младенца.

Ален Делон нахмурился и отрывисто уточнил:

– Аорта?

– Чистая, без бляшек. Вот, посмотрите сами.

Руки Клуни извлекли из груды тканей длинную белую жилу.

– Бляшки – они как уколы от булавки. Такие малюсенькие дырочки, – пояснил Брэд Пит Лике на ухо. – У моего мужика все просто – смерть от переохлаждения. А вот Игорю что-то не везет, никак диагноз поставить не может.

Лика почувствовала необычайный азарт. А что, если мужчину отравили?

– Да нет, Лика, тут что-то другое, – задумчиво произнес Ален Делон. – Слизистые оболочки без следов ожога. Конечно, есть яды, которые не оставляют следов. Они через пару часов полностью разлагаются, и их и на экспертизе-то установить сложно. Но для этого надо быть химиком. А тут человек, судя по всему, простой. Да такому дали бы по голове – и все дела. Из дома его доставили, да?

Шэрон Стоун пошелестела бумагами и ответила:

– Да, привезли из собственной квартиры…

Лика смотрела на легкие – черные, словно заполненные изнутри чернилами.

– Он курил?

Джордж Клуни покачал головой. Теперь такие легкие у каждого второго вскрываемого человека. Мегаполис, копоть – вся гадость в легких и откладывается.

Ален Делон еще раз разворошил скальпелем органы, вздохнул и распорядился:

– Заберите на анализ дополнительные образцы. Все, можно зашивать…

«Надо же, черепная коробка после вскрытия заполняется салфетками. А мозг вместе с внутренностями зашивается в брюшной полости. Потом тело моют. К смерти здесь относятся уважительно. Мужчина-то мертвый – а как аккуратно Дима перекладывает его на каталку, словно бы человеку может быть больно», – думала Лика, невольно морщась от визга вновь заголосившей в углу зала пилы.

Пять часов на ногах. Кровь, вонь. Памятник надо людям ставить за такую работу…

Лика повернулась к подошедшему эксперту.

– Вот и все, – Ален Делон стащил перчатки и бросил их в мусорную корзину. – Мы закончили. Сейчас оформлю бумаги и можно уходить, – и на его красивом лице отразилось беспокойство: – Что такое, Леночка?

Брук Шилдс, вбежавшая в секционный зал, явно позабыла, какая она красавица. Вытерев лоб рукавом халата, девушка прошептала:

– Женщину везут. Множественные ножевые ранения. Это ужас, Дмитрий Николаевич, ужас… Вы вскрывать будете или сменщик?

Ален Делон бросил взгляд на часы.

– У меня еще полчаса. Давайте женщину…

Когда санитар привез каталку, переложил труп на стол и развернул черный целлофан, все вздрогнули.

Обрывки одежды не скрывали кровавого месива, в которое превратилось тело женщины.

– Бояться, Лика, – устало сказал Делон, – надо живых. Тех, кто вот так делает. Ну, давайте, ребята-девчата за работу. Труп женщины доставлен в морг в следующей одежде. Платье из синтетической ткани черного цвета, две пуговицы на груди расстегнуты…

Впервые за весь день Лика не выдержала, отвернулась к окну. В горле стоял комок. За что ее так? Какая страшная смерть. Как больно умирать, когда тебя режут на кусочки. Кто тот подонок, который сотворил такое?!

Она смахнула слезы, поискала сигареты, которые все не находились в рюкзачке.

– Между прочим, – Дима протянул ей свою пачку. – Это уже не первая женщина, которую так изрезали.

Вронская его не слышала. Очнулось только тогда, когда почувствовала – кто-то встряхнул за плечо.

– Пойдемте, – Ален Делон стащил перчатки. – На сегодня уже точно все.

Лика поплелась за мужчинами в какую-то комнату, слишком маленькую для огромных экспертов и, наплевав на церемонии, тут же опустилась на стул.

В стену напротив вдруг застучали.

Лика подняла глаза. Небольшое окошко, того же светлого тона, что и обои, сразу и не заметишь.

– Это родственники убитой женщины. Бомжей-то наших никто не забирает. За мужиком, в своей квартире скончавшимся, тоже еще не приехали. Только ее родственники, больше некому, – пробормотал Джордж Клуни, открывая окошко.

– А ты здесь что делаешь?!

На лице следователя Владимира Седова отразилось искреннее недоумение, он даже потер глаза, чтобы убедиться: Лика ему не мерещится.

– Вронская, ты в своем репертуаре! Вечно тебе больше всех надо, – заворчал он. – Мужики, дверь-то откройте. Я в служебный вход стучал-стучал, так меня и не впустили… Дмитрий Николаевич, так что там с этой женщиной? Каков характер нанесения повреждений?

3

Повыдергивать бы юзерам их блудливые ручонки. Чтобы не терзали «клаву», ставя под сомнение гениальность великого изобретения человечества – персонального компьютера…

Всех сотрудников журнала «Искусство» Саша Сулимский характеризовал коротко – юзеры.[12] Или ламеры.[13] Один черт – бестолочи.

И вот одна из таких юзеров… Или юзерш? Впрочем, не суть важно. Никогда он не мог формулировать мысли в соответствии с нормами великого и могучего, ну и ладно. Юзерша стоит за спиной, хлопает голубыми глазищами и канючит:

– Саша-а, ну я только одну программку поставила. Бухгалтерскую, честное слово. И что, вот из-за нее теперь компьютер не работа-а-ет?

– Из-за нее. Бухгалтерша ты моя дорогая. Что я вам всем объяснял? Если нужны какие-то программы – скажите мне. Сам инсталлирую. На самодеятельность потянуло?

Танечка виновато шмыгнула носом.

– Так девочки знакомые ставили, и все в порядке.

Девочкам повезло. А бухгалтеру журнала «Искусство» нет. Ее машина принимать нелицензионную программу отказывалась. Так, удалим эти файлы и перезагрузимся… Все в порядке.

– Больше так не делай! – назидательно сказал Саша.

Он отшутился от Танечкиного предложения зайти в гости на кофеек – а девушка, кстати, замужем – и направился в свой кабинет. Скорее надеть наушники и досмотреть, наконец, скачанный по сети боевик. И самое главное – не думать о Марине…

Не тут-то было, мобильник ожил, высвечивая на дисплее короткое «шеф».

«Марина с ним тоже спала. А с кем она, собственно говоря, не спала? Стоп, это пройденный этап», – приказал себе Саша и нажал на кнопку ответа.

Разумеется – предстать пред светлы очи руководства. Кто б сомневался! У юзеров одна цель – распускать блудливые ручонки, осложняя жизнь сисадмину…

Шеф – это вообще тот еще типчик. Жмот ужасный. По-хорошему ведь Саша предупреждал: выдели пятьдесят баксов на покупку источника бесперебойного питания. Квартал старый. Дом, где находится редакция, полуразвалившийся. Коммуникации вообще при царе Горохе проводили. Перепады напряжения в сети – дело обычное. Источник бесперебойного питания кровь из носу как нужен, иначе свич[14] вылетит. Не поверил Виктор Сергеевич Лукашов сисадмину. И вот результат – Фоме неверующему пришлось отстегивать уже пару соток. Микросхемы свича обуглились, восстановлению и ремонту не подлежали. И как раз накануне сдачи номера, когда все бегают как ошпаренные – и корректоры, и журналисты, и верстальщики. Под всеобщий плач «где же сеть, где Интернет?!» шеф осознал, что был не прав, и все проспонсировал – и новый свич, и аккумулятор. Так жмотам и надо…

Редактор сидел за своим столом. Его круглые щечки полыхали румянцем, и Саша с трудом сдержал улыбку. Он догадался, что сейчас скажет Виктор Сергеевич.

– Саша, клянусь, я совершенно не понимаю, что происходит. Включаю компьютер, а там… Посмотрите, пожалуйста.

М-дя, такого добра он уже столько перевидал! Красивые девушки. Голенькие и соблазнительные. И все клиенты в один голос: «Не знаем, откуда к нам девчонки поналезли, мы порносайты не открываем…»

– Я вам объясню, где можно скачать такое видео. Заходите в сеть p-2-p, там аналогичной продукции – море, – забормотал Саша, борясь с голенькими девчонками, заполонившими компьютер шефа. – А вот если вы будете продолжать лазить по порносайтам, проблем не избежать. Многие из них созданы хакерами. Они просчитывают ваш ай-пишник, залазят в сеть и делают, что хотят. Не удивляйтесь, если не обнаружите свои папки со статьями.

Виктор Сергеевич смущенно кашлянул и поинтересовался:

– Саша, а зачем хакерам наши статьи? Они что, ценители искусства?

Сулимский пожал плечами. Другими категориями эти люди мыслят, другими. Их цель – взломать систему и напакостить. И только потом они прикидывают, можно ли извлечь из информации хоть какую-нибудь пользу. Им лично ни статьи, ни банковские реквизиты не нужны вовсе. Иное мышление. Если коротко: сделал гадость, на душе радость. И чувство юмора у них странное. Обожают послать в чужую машину какой-нибудь «back door»,[15] а потом отправить на рабочий стол оптимистичную надпись: «Завтра ты умрешь…» Веселые ребята, одним словом.

– Насчет искусства ничего сказать не могу. Сегодня мы еще легко отделались. Но в следующий раз вы подцепите «root kit»,[16] и даже я его не сразу обнаружу, и делов в системе наворотят – мало не покажется. Так что, объяснить подробно про сеть, где можно безопасно скачать порно? – Саша вопросительно посмотрел на шефа.

Тот от консультаций вежливо отказался.

Ликвидировав еще несколько разрушений, являвшихся следствием не в меру активных юзерских действий, Саша добрался, наконец, до своего кабинета, сел за компьютер и решительно себе напомнил:

– Я могу без нее. Я буду жить, как обычно. Я смогу…

Фильм он так и не досмотрел. Полчаса тупо смотрел в монитор, потом поймал себя на мысли, что так и не понимает, кто кого метелит и за что. Он сходил на специализированный форум, едко высмеял там некоего знатока программирования, потом зашел в чат, перекинулся парой реплик со знакомыми. Тоска… Все разломалось, разрушилось. Реанимировать систему под названием «Саша Сулимский» системный администратор был не в состоянии…

Собственная жизнь всегда представлялась ему стрелой, тянущейся вверх. Цель ясна и понятна – разработать самое крутое программное обеспечение. Он способный – красный диплом о недавнем окончании радиотехнического университета характерное тому подтверждение. К системе «Windows» предъявляется все больше претензий, альтернатива детищу Билла Гейтса «Unix» также далека от идеала. Так что спрос есть. Нужны нормальные условия для работы – конечно, не в России. Но для того, чтобы твои мозги кто-то захотел «утечь» за границу – требуется опыт и репутация. Поэтому Саша хватался за любую работу и старался делать ее так хорошо, как только можно в условиях постоянного контакта с юзерами и ламерами.

Все было просто отлично. Две работы и куча заказчиков с разными проектами, спортзал три раза в неделю и на тренировку же похожий секс с девчонками из чата.

Да, все разломалось, разладилось, утратило смысл. Стрела больше не мчится ввысь. Лежит, растоптанная Мариниными каблучками.

В ней было что-то непостижимое. Даже не столько красота. Красивых женщин много. Ими восхищаешься. Повосхищался – пошел дальше. И сердце не выстукивает счастливую дробь: «Моя, моя, моя…»

Он начал пугаться самого себя. Откуда это желание упасть на колени перед хрупкой фигуркой в черной одежде и провести так всю жизнь? В ее ладонях – его счастье. Только она об этом не знает. Она ничего не замечает. Ее взгляд скользит сквозь него, но ведь женщины никогда так не делали. Наоборот – всегда называли красавчиком, пытались затащить в постель…

Рассудок честно пытался высветить предупреждающую надпись «Warning!». Марина почти вдвое старше его. Популярная писательница, нестандартная притягательная внешность, мужчины так и липнут. Зачем ему лишние проблемы? Зачем быть одним из многих, когда можно задушить ее в себе, и найти обычную девочку, и получить все. Вот они, поручни, за которые можно схватиться и не утонуть. Саша их видел. И тонул, и ничего не мог с этим поделать.

Да, наверное, он заразил ее машину вирусами. Не помнил. Хотелось лишь одного – прижать ее руку к сердцу, она там жила. Там было очень больно, невыносимо. Пусть просто поймет – он сделает все для нее.

Напиться ею, пресытиться – невозможно. Целовать каждую клеточку прекрасного тела. Невольно хотеть вывернуть ее наизнанку и прижаться губами к каждому сосудику, каждый из которых сплетается во что-то фантастическое, нереальное, изматывающее и сладкое.

Его аналитический мозг все рассчитал. Ребенка надо заводить сразу, у Марины уже не тот возраст, когда с этим можно тянуть. Долой спортзал, долой клиентов, которым он чинит компьютеры за спасибо. Продать или сдать свою квартиру. Этого хватит, пока Марина будет сидеть в декрете. Потом что-нибудь придумают.

Черта с два! Она пускала его к своему телу, но не позволяла войти в ее жизнь, а там кишмя кишели какие-то другие мужчины, и непонятные принципы, и страхи.

Их последний вечер взорвался неуправляемой страстью. Саша сбегал в душ, положил на зеркало в прихожей дубликат ключей от своей квартиры и прокричал:

– Приходи в гости. Буду рад тебе всегда.

– Это вряд ли, – Марина удовлетворенно потянулась. – Я слишком ленива для того, чтобы ходить в гости…

Динамик ее сотового телефона никогда не делал тайны из содержания разговора. Саша сооружал на кухне бутерброды, когда раздался звонок.

– Моя кошечка по мне скучает? Она меня хочет?

– Давай завтра, – отозвалась Марина. – Сегодня думаю поработать…

«Она ему врет. Мне – никогда. Так и заявляет прямым текстом: не твой день, мальчик. Если врет – значит, он дорог? Она его любит? Что же делать?» – в отчаянии думал Саша.

Он опомнился у дверей кухни. Рука сжимала нож, еще пару секунд и…

Уйти, чтобы не убить. Уйти, потому что просто больше нет сил на все это смотреть. Уйти и жить. Жить? Но разве это жизнь?!

Саша вскочил со стула и бросился к окну. Темно-синий «БМВ» Марины на редакционной стоянке отсутствовал.

К ней. Быстрее, скорее, только бы простила. Пусть делает, что хочет. Он больше так не может. Два дня без ее голоса – вечность.

Набросив куртку, Сулимский выбежал на улицу. Ноги понесли его к станции метро «Китай-город». В переполненном вагоне какая-то девушка в коротенькой дубленке явственно прижалась к нему грудью, и, расталкивая пассажиров, Саша удрал в дальний конец вагона. Есть только одна женщина, которая может к нему прикасаться. Только одна!

У Марины на этот счет имелось другое мнение…

Ее окна были без занавесок, только жалюзи она иногда опускала.

Не опустила. Яркие, освещенные прямоугольники. Не скрывают теней, извивающихся на стенах в танце любви.

Саша сел на скамейку. Нервно высыпал в рот полпачки клубничной жевательной резинки и, посматривая на окна Марины, стал обдумывать план предстоящих действий. Покончить со всем этим прямо сейчас? Дождаться, пока ее любовник уйдет? Или сбегать на Арбат, там Интернет-кафе. Скачать уголовный кодекс, просмотреть соответствующую статью. А впрочем, какая разница, на сколько лет его посадят? Значение имеет лишь одно. Марина Красавина прекратит его мучить…

4

– Норвежский художник Эдвард Мунк родился 12 декабря 1863 года в семье военного врача. Мать Эдварда была моложе мужа на 20 лет. Родив пятеро детей, она умерла от туберкулеза, когда ей исполнилось 33 года. С юных лет смерть внушила Эдварду глубокий страх перед жизнью, преодолеть который он так и не смог…

Василий Михайлович Бубнов читал лекцию по истории экспрессионизма, и сегодня склоненные над конспектами головы студентов художественной академии его особо радовали. Такая тема – творчество Эдварда Мунка. Гениальный художник. Любимый. Рассказ о нем – долгожданный праздник.

Переведя дыхание, Василий Михайлович продолжил:

– В возрасте 17 лет Эдвард пишет в своем дневнике: «Я решил стать художником». Он изучает основы художественной грамоты у скульптора Юлиуса Миддельтауна, посещает ателье художника-реалиста Кристиана Крога. Болезнь, смерть, страх – вот тема его произведений. Художник сознательно не желает достигать схожести с реальными объектами. Главной целью Мунка является выражение в рисунке человеческих чувств и переживаний. Вихри тяжелых цветов, необузданные линии – его техника полностью противоречит популярному среди буржуазии академизму… Ребята, выключите свет в аудитории, пожалуйста!

Слайды не очень качественные. Работы Мунка надо смотреть если не в музее, то хотя бы в альбомах с приличной полиграфией. Они ведь живые – его краски, закручивающие цунами эмоций.

Сейчас… Василий Михайлович сладко зажмурился в предвкушении. Диапроектор высветил на экране одну из самых его любимых работ – «Созревание».

– Мы видим обнаженную девочку-подростка, сидящую на кровати. Композиция построена на сочетании горизонтальных (линия кровати) и вертикальных (фигура девочки) линий. В почти болезненной хрупкости девочки, ее скрещенных на груди руках и широко распахнутых глазах мы угадываем первое пробуждение сексуальности…

Его перебил тонкий девичий голосок. Не разобрать в полутьме, чей он:

– А что за странный черный комок справа?

Бубнов аж задохнулся от возмущения. Боже мой, и это говорят будущие художники! Комок… Ну, как они не понимают!

– Огромная черная тень, отбрасываемая фигурой девушки, предрекает ей зловещее будущее. Созревание – это сложная фаза перехода от детства к юности, и тень символизирует все страхи и опасения девочки.

Настырная девица все не унималась.

– Простите, это «Созревание» похитили грабители?

Василий Михайлович быстро сменил слайды. Восхитительно. Кроваво-красный, пугающий, словно вибрирующий «Крик» и нежная, заломившая в экстазе руки «Мадонна». Именно эти картины были похищены в Норвегии в 2004 году. Средь бела дня двое преступников в масках ворвались в музей, сорвали полотна. Редкостная беспечность со стороны норвежских властей. Творения гениального художника даже не были застрахованы. Но этот аспект совершенно не волновал Василия Михайловича. Тревожило другое: по горячим следам полиции не удалось найти ни преступников, ни картин. Только рамы, из которых варвары вырезали полотна, обнаружили через пару дней после ограбления на окраине Осло. Шедевры словно растворились в воздухе. Позже появилась информация о том, что полицейские Норвегии не исключают: и «Крик», и «Мадонна» могут быть сожжены.

– Я расстроился, если бы это было так. Но ничуть бы не удивился, – вырвалось у Василия Михайловича.

Аудитория зашумела.

– Почему?

– Как можно жечь картины?

– Да, наверное, их похитили по заказу какого-нибудь фанатика-миллионера. Сидит теперь богач дома, любуется втихаря Мунком!

Преподаватель быстро ответил:

– Не сидит! Недавно картины были обнаружены. Состояние полотен требует реставрации. И это практически все, что говорят представители официальных властей! Кто похитил работы, где они находились – неизвестно… Как вы помните, шедевр Леонардо да Винчи, картину «Джоконда», находящуюся в Лувре, также неоднократно пытались уничтожить. Хотели даже облить серной кислотой. С полотнами Мунка, как мне кажется, произошла аналогичная история. Я лично не сомневаюсь: кто-то просто пытался самоутвердиться, уничтожая творения выдающегося художника. Но гениальным произведениям суждено не только пережить своих творцов. Они, как свидетельствует факт обнаружения картин, оказываются сильнее даже преступных намерений!

И он опять защелкал рычажком диапроектора. Поглощенные созерцанием работ, студенты не заметили, как преподаватель облегченно вытер платком выступившую на высоком лбу испарину.

«Вот ведь черт за язык потянул, – ругал себя Бубнов, что ничуть не мешало ему продолжать чтение лекции. – Разоткровенничался, старый идиот. Понимаю, почему могли быть сожжены… Да, понимаю. Мунк – художник, сила таланта которого эквивалентна силе безумия. А оно заразительно. Даже через десятилетия. И я знаю, что произойдет в этой аудитории после окончания пары…»

Он распорядился включить свет и пустил по рядам альбом с репродукциями Эдварда Мунка, а также несколько комплектов открыток. И продолжил объяснения:

– Обратите внимание на сочетание красок, их насыщенность. Кстати, в это сложно поверить, но Эдвард Мунк никогда не пользовался черной краской, предпочитал темно-синюю.

Оглушительный дребезжащий звонок оторвал Василия Михайловича от любимой темы. Вечно спешащие студенты не торопились прощаться.

– Можно мне написать курсовую работу по творчеству этого художника?

– И я хочу!

– Василий Михайлович, а где можно более подробно прочитать про Эдварда Мунка? Биографии его существуют?

Ответив на все интересующие молодежь вопросы, Василий Михайлович захватил свои вещи и направился в деканат. Еще по дороге, пролистывая альбом, заметил: «Больную девочку» аккуратно вырезали из книги. За своим столом он пересчитал открытки. Нескольких штук не хватало.

И так было на каждом курсе после лекции о творчестве Эдварда Мунка. Им было очень просто заболеть. А вот выздороветь – нереально. Василий Михайлович пробовал. Не получалось.

5

Среду Наталья Александровна Перова не любила больше прочих дней недели. Именно по средам она убирала квартиру Сергея и Лены Ивановых, и простым это занятие назвать сложно. Квартира у них большая, четырехкомнатная. Мебели много. Пока под каждый диван с тряпкой залезешь – поясницу так ломит, что и разогнешься не сразу… Шестьдесят лет – все-таки возраст. Спина болит, и ноги, и простуды не отпускают. А еще у Ивановых много полок с сувенирами. Каждую статуэтку и шкатулку сними, каждую протри. Только с этими полками – два часа работы. Моющие средства у Лены почему-то заканчивались аккурат накануне прихода домработницы. Наталья Александровна уже и замечания делала, и даже ругалась как-то. А все без толку. Жадноватая хозяйка Леночка. Направляясь к ней, приходилось захватывать с собой и чистящий порошок, и жидкость для мытья окон.

В понедельник – легче. Понедельник – квартира Марины Красавиной. Жуткое местечко, пентаграммы на стенах, какие-то странные предметы повсюду, горы книг. Зато – минимум мебели, никаких сувенирных побрякушек. И окна каждую неделю мыть не заставляет. Писательница, творческая личность. Ей вообще, кажется, безразлично – есть ли комочек пыли под креслом, нет его. Никогда не придирается. Платит всегда вовремя, не жадничает.

Пятница с точки зрения уборки – проще простого. «Однушка», парень-холостяк живет. Раз– два – и уже порядок. Но у Леши и другие пожелания имеются. Рубашки надо ему гладить. Да так, чтобы не единой складочки. И суп иногда просит сварить. А еще за продуктами сбегать. И вот получается – уборки вроде бы немного. Но всю пятницу Наталья Александровна как белка в колесе вертится. Ни присесть, ни отдохнуть.

А что тут поделаешь? Жить-то надо. Пенсия крошечная, ее едва хватает на оплату коммунальных услуг. Вот и есть в ее жизни эти понедельники, пятницы. Или среды. Как сегодня…

Наталья Александровна вошла в подъезд Ивановых, перекинулась парой слов с консьержкой и заторопилась в квартиру. Работы очень много. Среда.

Она открыла дверь своим ключом, перекрестилась, прошептала: «С богом».

В раковине на кухне – ох уж эти Лена и Сергей! – высилась гора посуды. Даже на кромке раковины хозяева умостили пару чашек. Остатки жидкости в них уже подернулись пленкой плесени. А стоять на этом месте должна была бутылочка моющего средства. Пустую Наталья Александровна еще на прошлой неделе отправила в мусорное ведро.

Когда она доставала из своего пакета средство для мытья посуды, невольно вспыхнула раздражением. Для Леночки десятка-другая рублей – мелочи, она и не заметит этой траты. А Наталья Александровна всю жизнь каждую копейку считает. Почему она должна за свои деньги покупать эти несчастные порошки? «Не нравится – уходите», – сказала Лена. А куда пойдешь в шестьдесят лет?! Да теперь даже для того, чтобы унитазы драить, очередь из молоденьких девчонок стоит. Так что надо держаться за это место, другого не будет.

«Прости, господи, – думала Наталья Александровна, отмывая жир с тарелок. – Грешна. Мысли мои, раздражение – все это грех. Конечно, я прощаю и Лену, и Сергея. Ибо не ведают они, что творят. Поклоняются золотому тельцу, а ведь сказано в Евангелиях: легче верблюду проскользнуть в игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное. Я верую, ты не оставишь меня. Будет день – будет и пища».

Она навела порядок на кухне, вымыла туалет и ванную, пропылесосила ковер в прихожей. В поясницу вонзились первые иголки боли, и домработница решила: сначала уберет комнату Светланки. Это будет почти отдыхом. Девочка все равно там не живет. Родители отправили шестилетнюю кроху в английскую школу и, кажется, ничуть не страдали от отсутствия дочери.

В комнате Светланки хорошо. Обои с героями диснеевских мультиков, манеж завален плюшевыми игрушками. Вот ведь Лена… Светланка уже большая девочка, манеж ей без надобности, второго ребенка, как призналась хозяйка, заводить не планирует, для себя пожить хочет. Так отдай же манеж подругам, знакомым с маленькими детьми. Нет. Стоит зачем-то до сих пор в Светланкиной комнате.

Вот и все, пожалуй. Вытерта пыль с компьютера, вычищен коврик, вымыт пол, в том числе и за диваном.

«Ой, шкаф же еще! – вспомнила Наталья Александровна. – Лена всегда проверяет, все ли наверху чисто. Как-то забыла протереть – и хозяйка ругалась».

Возле шкафа вилась моль. Домработница ловко хлопнула в ладоши, уничтожая зловредное насекомое, и отодвинула дверцу. Неужели в одежде Светланки завелась моль? Да ведь и нет в шкафу почти никаких вещей…

Ах, вот в чем дело. Леночка повесила здесь свою норковую шубку. Все понятно: мех натуральный, шкаф Светланкин она убирает редко, потому что пустой. Не забыть бы в следующий раз принести средство от моли.

Наталья Александровна достала шубку, убедилась в отсутствии личинок, хотела уже вывесить ее на балкон на пару часов и… горько зарыдала.

Носочек. Белый, с синими полосками. На нижней полке шкафа.

У Кирюши были точно такие же носочки. Она до сих пор помнит всю его одежду, и школьный ранец, и сбитые коленки. Темные непослушные прядки падали на глаза ее сыну, а он не давал их стричь, хотел длинные волосы, как у Д Артаньяна…

Ее мальчику теперь исполнилось бы 18 лет. Он беззаботно улыбается с фотографии на кладбищенском памятнике, десятилетний ребенок, ему было всего десять лет, ее солнышку, ее радости, Господи, ну за что?!

В Библии есть ответы на все вопросы. «Кто любит отца и мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня…»

Наталья Александровна знала эти строки. Но принять их своим сердцем не могла.

Да, в ее жизни было так много грязи, что теперь вполне закономерно убирать грязь за другими. Но когда под ее сердцем появился Кирюша, ей казалось – все счета оплачены.

«Зачем ты его забрал? – думала домработница, прижав к лицу белый носочек с синими полосками. – Как же больно терять детей. Господи, как же это больно…»

6

Из дневника убийцы

Мне казалось: совершив убийство, я испытаю целую гамму эмоций. Страх, жалость, угрызения совести.

Ведь убитые женщины мне лично, в сущности, не сделали ничего плохого, да и вообще я их не знаю. Они появились на этот свет для реализации каких-то целей. Даже горький пьяница, нищий бомж и потрепанная привокзальная шлюха приходят в этот мир неслучайно. Для маховика жизни требуются самые разные компоненты, здесь нет, и не может быть случайностей. И вот пара винтиков – возможно, не самых плохих – исчезает. Я не чувствую страха. Не чувствую жалости. Первая реакция – радость. Ну да, мне нравится делать больно, причинение боли доставляет удовольствие. Потом меня с головой накрывает волна досады. Почему они умирают так быстро? От первого удара. Я в ярости крошу их безвольные тела, они вздрагивают от моих ударов, а хотелось бы – чтобы от боли. Позже приходит осознание. Неужели так надо? Я просто орудие в чьих-то руках, я несу смерть. Но неужели она приходит к тем, кто этого заслуживает? Теперь опасно интересоваться убитыми женщинами. Наверное, вокруг их домов уже рыскает милиция, и я не могу задать волнующие меня вопросы. Но мне все чаще кажется, что смерть пришла именно к тем, к кому должна была прийти.

Я в бешенстве! Не хочу!!! Это мои преступления, это мои убийства, и только я вправе решать, кому жить, кому умирать!

И все-таки смерть – это наркотик. Мне никогда не было так спокойно на душе, я работаю, я живу, я наслаждаюсь каждым мгновеньем, которое прекрасно.

– Ты остановишься на достигнутом? Или собираешься продолжать? Возьми меня с собой…

Странно, да? Невольный свидетель не испытывает желания сдать меня правоохранительным органам. Есть только желание приблизиться к той черте, где жизнь перетекает в смерть, и безвинный рай становится адом…

Глава 3

1

Потсдам, 1892 год

– Он распорядился обнести замок высоким забором. Рассчитал служанок и садовника. Оставил только Ганса, чтобы тот смотрел за лошадьми.

– А что мне рассказывал Ганс! Новый хозяин запретил конюху заходить в замок. Сказал, что сам сатана заберет его!

– Всю ночь в окнах замка горят свечи. Чем он там занимается, этот торговец?

– Да уж, странный человек приехал в вотчину прусских курфюрстов…

Альберт Кольман оторвал взгляд от магического шара и расхохотался. Хорошего же о нем мнения потсдамские торговки! А, впрочем, все равно, пусть болтают. Ему нравится этот замок из серого замшелого камня с массивными башнями. Он спрятан на окраине городка в тени высоченных буков. Отсюда недалеко до Берлина. И здесь Альберт может заниматься своими опытами без малейшего риска быть замеченным любопытствующей публикой. Все люди – глупцы. От них лучше держаться подальше.

«Сам сатана заберет его», – мысленно передразнил Кольман недавние слова фройляйн. Нет бога. И сатаны нет. Он это понял не сразу, все призывал дьявола во время первых мистических экспериментов: «Приди, возьми мою душу, возьми все, что угодно, лишь бы заполучить белокурую Элизу». Не пришел, не забрал.

Альберт все делал сам. Читал книги, ставил опыты, учил заклинания. Элиза стала его, и сразу же наскучила, робкая, покорная, зачарованная. Но, получив ее, он понял, что может делать все. Чем и пользовался. Мог ли кто-нибудь подумать, что сын бедного ремесленника станет владельцем роскошного замка в пригороде Потсдама? А ведь это только начало, он чувствует, как новые знания и новая сила делают его все увереннее и могущественнее.

Вот – можно перенестись в любое место, услышать разговор. Можно предугадывать будущее. Можно все. Или почти все.

Кольман набил трубку вишневым табаком и пододвинул к себе купленную в Берлине газету. Новости из жизни кайзера Вильгельма его не интересовали, потому он быстро их пролистал, и… Вот оно, то самое объявление. «Сегодня была закрыта начавшая свою работу неделю назад выставка норвежского художника Эдварда Мунка. Это решение является правильным и справедливым. Со стороны Берлинской академии художеств было крайне неосмотрительно приглашать художника, чьи мрачные полотна возмутили ценителей живописи до глубины души. По мнению критика Герхарда Вассермана, представленные на выставке работы напоминают незаконченные наброски. Как стало известно вашему корреспонденту, Эдвард Мунк учился в Париже. Однако не научился там ничему – таково мнение достопочтенной берлинской публики».

«Вот и славно! Замечательно все складывается», – пробормотал Кольман. Трубка погасла, но он, увлеченный своими мыслями, этого не заметил.

Живопись приносила Альберту Кольману пухлые пачки ассигнаций и большое удовольствие. Художникам дано видеть иные миры. Они проживают сотни жизней своих моделей, они становятся ветром, скалами, морем. В их голове низвергаются водопады, а руки ткут паутину из солнечных лучей, наброшенную на лесные верхушки. Речь идет о хороших художниках, разумеется.

Мунк – хороший художник. Певец смерти. Она дышала холодом с его полотен, и Кольман, не ожидавший от выставки норвежца ничего особенного, чрезвычайно обрадовался. Он ходил вдоль развешанных работ, и в его голове проносились видения. Очень скоро за картины Мунка можно будет выручить миллионы. Художник может стать известным и популярным. Если только сумеет преодолеть порыв отчаяния и уклониться от приближающейся смерти. Альберт Кольман явственно услышал звук торопливых шагов и поклялся, что сможет уберечь Мунка от костлявой старухи.

Но что же он медлит, предаваясь воспоминаниям?

Альберт пододвинул магический шар и сосредоточился.

В клубах дыма появился полутемный зал кабачка…

– Как называется это местечко? – глаза Дагни устремлены на Пшибышевского. Она кокетливо приспустила манто, повела полуобнаженными плечами.

Станислав лишь махнул рукой.

– Какая разница. Любое место, где присутствуете вы, прекрасно.

Август Стриндберг постарался привлечь внимание девушки.

– Назовем его «У черной свинки». Эти мехи с вином здорово напоминают маленьких черных поросят.

Эдвард Мунк быстро опустошил стакан рейнского, и Станислав укоризненно на него посмотрел.

– Эдди, прошу тебя, не напивайся. Что с того, что выставка закрылась? Твои друзья знают – ты талантливый художник. Я напишу о тебе книгу, старина.

Мунку не нужна книга. Друг вызывает раздражение. Дагни глаз с него не спускает.

– А вам, – Эдвард повернулся к девушке, запнулся от волнения. – Вам, Дагни, нравятся мои работы?

Она кивнула слишком быстро и сильно. Выдавая лгунишку, вздрогнули заколотые в высокую прическу смоляные локоны. Девушка равнодушно заметила:

– Вот только луна у вас на картинах странная. Почему вы рисуете ее всенепременно полной? Мне больше по нраву полумесяц.

Август смущенно кашлянул, запуская пальцы в густые каштановые волосы. Да, это он сказал Мунку, что луна всегда круглая. Строго говоря, он сказал, что вообще луны было две, но одна упала на Северном полюсе. Эдвард, как ребенок, всему верит на слово.

– А что такое полумесяц? – тихо спросил Мунк.

Дагни со Станиславом засмеялись, и от этого Эдварду сделалось совсем горько. Даже друзья потешаются над ним. Выставка провалилась. Никогда он не получал от жизни ничего хорошего. Прекратить это все. В любом случае он ничего не теряет. Дождаться окончания вечера и…

А впрочем, зачем ждать?

– Пойду, прогуляюсь, – бросил он, вставая со стула.

Состязавшиеся в остроумии Станислав и Август, вдохновленные обществом очаровательной норвежки, не заметили его ухода…

В шаре отразилась одинокая высокая фигура, бредущая по едва освещенной газовыми фонарями улице.

Но Альберт Кольман этого уже не видел. Растолкав заснувшего на сеновале Ганса, он распорядился заложить экипаж и помчался в Берлин.

Въехав в город, он остановил нетерпеливых лошадей и закрыл глаза. Эдвард Мунк сейчас должен быть… О, только бы не опоздать! Художник сидит на берегу Шпрее и вот-вот бросится в ее стремительные воды!

– Послушайте, не делайте этого, – закричал Кольман в ночь. – Вы хороший художник, и я готов купить все ваши работы!

Наконец, он увидел Мунка – съежившегося, без пальто, пристально вглядывавшегося в реку.

– Я готов купить все ваши работы, вы слышите меня?

В голубых глазах художника отразилось невыносимое страдание.

– Я не могу их продать. Это же мои дети. Разве можно продать своих детей? Как я буду жить без них? – пробормотал Эдвард. Потом он пару раз моргнул и закричал: – Каким образом вы меня нашли? Я помню вас на выставке, вы еще хотели меня утешить. Не надо брать меня под руку!

– Пойдемте, – Кольман все же оттащил упиравшегося художника от берега. – Я отвезу вас домой. О, с моей стороны нет намерений вас утешить. Я говорю совершенно серьезно. Готов купить все ваши работы. Назовите цену. Где вы живете?

– В меблированных комнатах фрау Шниттель.

«Редкостная дыра», – подумал Кольман. Но вслух сказал другое:

– У вас будет все. Хорошая квартира, удобная студия, я хочу создать вам нормальные условия для работы.

– Я больше никогда не смогу писать. Все кончено, – пробормотал Мунк и сладко захрапел.

Воспользовавшись этим, Кольман легонько тронул поводья.

Он правил экипажем, и на душе было неспокойно. Все отчетливее понималось: свои работы Мунк не продаст.

– Убирайтесь к черту! – заявил художник после пробуждения. – Вы мне снитесь. Только это какой-то ледяной сон.

– Черта нет, – машинально отозвался Кольман. – Доброй ночи, господин Мунк. Советую вам подумать над моим предложением.

Возвращаясь в Потсдам, торговец живописью думал о том, что Мунк совсем спятил. Картины продавать не хочет. Да еще и теплую ночь называет ледяным сном. Странно все…

«Ничего странного, – возразил тот, чье существование Кольман упрямо отрицал. Он ехал рядом, и невнимание возницы доставляло ему неудобство, экипаж то и дело попадал в ямы. – Просто ты холода не чувствуешь, как не чувствую его я и те, кто с нами. Эдвард пока не в их числе. Но мы ведь с тобой постараемся заполучить и его, правда?»

2

– Блин, ну ты можешь ехать побыстрее? – Седов закурил и раздраженно уставился в окошко. «Форд» Лики Вронской, казалось, намертво застрял в пробке. – Давай, забирай влево, проскочишь!

Лика проигнорировала его замечание и перестраиваться не стала. Она габариты своей машины знает. Втиснуться между хитами столичных дорог – крошкой «Hundai Getz» и «паркетником» «Lexus RX 300» – без повреждений нет никаких шансов.

Следователь вздохнул и сокрушенно пожаловался:

– Есть хочется. С утра крошки во рту не было.

– У меня тоже. Какой длинный день сегодня. Мне кажется, он никогда не закончится.

– Да перестраивайся ты! Между прочим, сама напросилась. Я тебя на веревочке за собой не тащил!

«Фордик» послушно вильнул в соседний ряд. По нему автомобили, и, правда, двигались чуть быстрее. Вслед машине истошно засигналили «доброжелательные» московские водители.

Ругаться с Седовым у Лики Вронской уже просто не осталось сил. Она наслушалась от него за сегодняшний день по полной программе. Свое мнение по поводу изучения Ликой «матчасти» Володя высказал еще в морге. Даже Ален Делон расчувствовался, заметил:

– Да ничего страшного, хорошо, что писательница интересуется подробностями нашей работы.

В морге же и выяснилось: эксперт не сомневается в похожем характере нанесения ударов Карине Макеенко и Инессе Моровой. В грудной клетке Макеенко осталось лезвие ножа. Со стопроцентной точностью Делон затруднился поручиться, что женщин убивали одним и тем же ножом. Но, судя по ранам, орудия убийства были минимум похожи. Также эксперт, открыв в служебном компьютере результаты вскрытия Инессы Моровой, заметил еще одно совпадение. Смерть женщин наступила в результате первого же удара, нанесенного в сердце. Возможно, убийца – медик, прекрасно знающий анатомию. Количество нанесенных женщинам ран практически совпадало: сорок одна у Карины Макеенко и сорок две у Инессы Моровой.

– Надо ехать к тому следователю, который выезжал на труп Макеенко, – решил Володя Седов.

– Я с тобой!

– Ага, сейчас. Профессий, не охваченных твоим вниманием, еще много. Вперед и с песнями. А мне работать надо.

И все же Лика Вронская своего добилась. По банальнейшей причине. Пока Седов общался с экспертом, дежурный автомобиль вызвали на место очередного происшествия. Шансов на его возвращение не было – в округе Седова преступники творили свои гнусные дела очень активно.

– Ладно, поехали, – буркнул Володя, опускаясь на сиденье Ликиного «Форда»…

Коллега Седова, церемонно представившийся Валентином Алексеевичем Бестужевым с уточнением «из тех самых Бестужевых, ну вы понимаете», Вронской не понравился с первого взгляда. Из-за нечищеных ботинок и серого свитера, утыканного комочками свалявшейся шерсти. «Тоже мне, потомок дворянского рода», – невольно подумала она.

Узнав о цели их визита, следователь Бестужев оживленно потер пухлые ладошки и обрадованно затараторил:

– Славненько, чудненько, забирайте от нас тетеху эту порезанную.

– Выбирайте выражения! – возмутилась Лика. – Человека убили. Что за характеристики вы себе позволяете!

Бестужев собирался ответить, но его прервал звонок сотового телефона.

– Доченька, ты курей кормила? Славненько. А свиньям наварила? Чудненько. Комбикорма не много положила? А то они опять весь хлев засрут. Умница ты моя. Да что у меня может быть нового? Надоела мне эта работа до смерти. Каждое утро еду сюда и мечтаю, как вернусь вечером в свой домик, по хозяйству займусь. Целую, доча! – Бестужев нажал на кнопку отбоя, присел на корточки у сейфа: – Тетеха-тетеха, вот она, эта дура. Чудненько, славненько, забирай, Володька, все документы.

«Остапа несло», – вспомнила Лика фразу Ильфа и Петрова и сразу же почувствовала: и ее несет. Хорошо так несет. Отшвыривая стулья, она бросилась к сейфу, вцепилась Бестужеву в рукав и завопила:

– Вы позорите вашу фамилию – это раз. Вы позорите профессию – это два. Если вам хочется слушать, как квохчут куры, что вы делаете в прокуратуре? Здесь другая работа! Другие цели! И третье. К смерти надо относиться уважительно. Мне жаль, что к своим, думаю, сорока годам вы этого так и не поняли!

Бестужев захохотал и покосился на вмиг побледневшего Седова.

– Слышь, Володя, что за истеричку ты с собой привел? Она всегда так на людей бросается?

– Это клинический случай. Увы, не лечится, прости, старик, – и, повернувшись к Вронской, Седов выдал вторую порцию оценок ее характера и манеры поведения.

Цензурных выражений в пламенном спиче почти не имелось. А смысл сводился к следующему: не надо учить взрослых дяденек жизни, они сами знают, что к чему.

«Ну, уж дудки, – думала Лика, обиженно сморщив лоб. – Не буду молчать, когда вижу, что человек ведет себя, как свинья. Никто не требует от него стенаний по поводу убитой. У следователей, действительно, иммунитет к этому делу вырабатывается. Жестче они, не такие эмоциональные. Но смеяться и оскорблять убитую женщину – это слишком. Короче, все я правильно сказала. А Бестужев – редиска».

Тем временем Валентин Алексеевич извлек из сейфа стопку бумаг и, просмотрев их, протянул Седову.

– Протоколы осмотра места происшествия, допросов кое-кого из свидетелей. Направления на экспертизы я оформил, не забудь позвонить, чтобы результаты тебе переслали. Флаг в руки. Заводи уголовное дело.

– Что изъяли в квартире?

Бестужев подошел к огромной стоящей на полу коробке и извлек оттуда пакет. Седов принялся разбирать запакованные в прозрачный пластик предметы. Он хмурился – вещей из квартиры изъяли мало.

Валентин Алексеевич не умолкал, рассказывал о проведенном осмотре. Похоже, убитая женщина кого-то ждала. В квартире был сервирован праздничный стол, в духовом шкафу нашли жаркое. Следов пребывания посторонних где-либо, кроме прихожей, не обнаружено. Ручка входной двери тщательно протерта, криминалисты отпечатков пальцев не нашли.

– Да, все очень похоже на мой случай, – сказал Седов. – Кстати, а соседи видели посторонних людей, входящих в подъезд?

Бестужев махнул рукой.

– Ты же знаешь, всегда после убийств появляется масса якобы очевидцев. Мне по предварительным опросам показалось, что ничего внятного свидетели сказать не могут.

Володя Седов понурился.

– Неужели в Москве орудует маньяк? И как такие преступления раскрывать? Небось сидит себе где-нибудь тихий приличный дядечка. Не судился-не привлекался. Бац, в башке что-то переклинило – схватился за ножик. Он еще пару женщин прирежет, пока мы на него выйдем.

– А об этом, дружище, пусть уж у тебя голова болит. Кстати, вот эта бумажка, – Валентин Алексеевич указал на мелькнувший в руках Седова запечатанный прозрачный пакетик. – Рядом с телом валялась.

– Что это? Похоже, картина. Часть открытки запачкана кровью. Ну и рожа! Бр-р-р…

Лика позабыла о своем решении изображать оскорбленную и униженную следователями барышню, опустилась на корточки рядом с Седовым.

– Дай мне. Так. Это Мунк.

– Кто? – в один голос поинтересовались Седов и Бестужев.

– Репродукция картины норвежского художника Эдварда Мунка «Крик». Похоже, это закладка из набора. Видишь, вот тут номер указан – так обычно помечают комплекты. Единица. Понятно, почему это самая известная работа Мунка.

– Хм… А что ты еще можешь рассказать? – в голосе Седова послышалось уважение.

Больше сказать Лике Вронской было особо нечего. Знатоком живописи никогда не являлась, творчеством Мунка специально не интересовалась. Но журфаковское образование позволяет поверхностно ориентироваться в самых разных вопросах. Впрочем, кое-что она все же вспомнила.

– Две картины Мунка, украденные несколько лет назад, были недавно обнаружены. «Крик» и еще какая-то. Не помню ее названия. Там такая черноволосая обнаженная женщина изображена.

– Черноволосая? – Седов задумался. – Знаешь, мне надо кое-что уточнить. Поехали на квартиру Инессы Моровой.

– Да, и системный блок заберите. Также изъяли из квартиры Макеенко, – сказал Валентин Алексеевич.

Он сел за стол и открыл книгу. Зоркая Лика усмехнулась: тут же забывший об их существовании следователь изучал «Энциклопедию начинающего фермера»…

На улице Володя Седов достал сотовый телефон и набрал номер.

– Егор? Ты возле дома сейчас? Жди меня, скоро буду. Нет!!! Тебе в квартиру входить нельзя.

Он сел в машину и пояснил: ехать надо в район Щелковской. Как хорошо, что до визита в морг он успел заехать в СИЗО с постановлением об освобождении из-под стражи племянника Моровой Егора Красильникова. Теперь не надо отправляться в прокуратуру за ключами – подросток откроет входную дверь своим комплектом.

Выслушав подробности про Егора Красильникова, Лика возмущенно заметила:

– Седов, но ты, и правда, погорячился насчет подростка. А сколько времени он еще не сможет зайти в свой дом? Володя, согласись – нормы уголовно-процессуального кодекса мягкими в отношении таких, как Егор, не назовешь.

Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения Седова. Он потребовал притормозить на обочине и, глядя Лике в глаза, жестко сказал:

– Мать, если ты произнесешь еще хоть слово – то я выйду из машины и пойду пешком. Твое дело – рулить. Все остальное тебя не касается. Поняла меня?!

Лика смиренно кивнула. Имеется за ней такой грешок – вечно язык борется за независимость от мозгов и почти всегда побеждает. Недавно такой концерт закатила на пресс-конференции в министерстве обороны. Дядечка замминистра нудно бубнил про то, что броня крепка, и танки наши быстры, и состояние российских вооруженных сил практически безукоризненно. «Каковы потери среди личного состава за две чеченские кампании?» – поинтересовалась Лика. Дяденька замминистра почему-то заулыбался. Может, растрогался Ликиным инфантильным видом. А ей причины его радости без разницы были. Она с ужасом услышала собственный голос: «А чего вы веселитесь, я вас про погибших людей спрашиваю…» Видимо, дядечка вначале хотел ее с пресс-конференции изгнать. А то и того хуже. С перекошенным лицом он осмотрел пресс-центр агентства, выискивая, должно быть, табельный пистолет. «Пистолета нет, свидетелей масса», – мелькнуло в голове у Лики. А замминистра сквозь зубы процедил: « Всего три с половиной тысячи безвозвратно ушедших»… По большому счету, есть только два человека, которые относятся к ее зловредным репликам спокойно – это бойфренд Паша и редактор «Ведомостей» Андрей Иванович Красноперов. Первый – любит, второй – ценит. Или ленится ругаться.

– Договорились. Буду молчать, – пообещала следователю Лика.

У нее получилось сдержать обещание. В квартире Моровой она не проронила ни звука.

Седов кубарем влетел в прихожую и забормотал:

– Так, вот здесь книжная полка. Несколько книг лежало на полу, видимо, женщина, теряя равновесие, уцепилась за полку, и они упали. Сейчас посмотрим…

Он перебрал пару книг, сложенных в стопку у очерченных мелом кровавых разводов, и воскликнул:

– Она!

В его руках был альбом с изображением закрывшей глаза брюнетки на обложке.

– Егор, это книга твоей тети? – Седов повернулся к прислонившемуся к дверному косяку подростку, демонстративно чавкающему жвачкой.

– А я че, знаю? Она мне че, отчитывалась?

– Парень, вспомни, – обычно добродушное полное лицо Седова исказила злоба. – Твою тетю убили. И я задаю вопросы не от того, что мне делать нечего. Если спрашиваю – значит, это важно!

– Вам важно – вы и думайте. Ну, ладно. Покупала Инесска книги. Деньги ей девать некуда. Лучше бы комп мне купила!

Седов скрипнул зубами и, захватив альбом, закрыл дверь квартиры, еще раз напомнив Егору, что он поставит его в известность о том времени, когда тот сможет по своему усмотрению распоряжаться теткиным наследством. А пока пусть поживет у соседей.

– В прокуратуру, – коротко сказал он, размещаясь в машине.

И вот Лика боролась по мере своих водительских способностей с вечными московскими пробками, выслушивала стенания Седова и почти не хотела с ним спорить. Сегодняшний день и вопли приятеля полностью ее измотали.

– Интересно все-таки – это книга Инессы? Или ее принес убийца? Но художник тот же – Эдвард Мунк. Может, просто совпадение… – рассуждал Седов.

И Лика решилась.

– Можно я скажу, да? Я не думаю, что альбом принадлежал Инессе Моровой.

– Это еще почему?

– Я обратила внимание на другие книги. Женщина интересовалась любовными романами, у нее чуть ли не вся полка завалена творениями Барбары Картленд и иже с ними. Книги в мягких обложках. То есть в средствах женщина была ограничена. Судя по количеству, книги такого рода она обожала. Рассуждаем дальше. Думаю, женщины, которые без ума от любовных романов, историей искусства вряд ли интересуются. И еще. Любой альбом живописи стоит минимум, как пять покетов. Следовательно, альбом с картинами Мунка Инессе Моровой не принадлежал.

– Я совсем запутался… Наконец-то приехали.

– С тобой можно?

– Не стоит. Не обижайся, но не стоит. У меня куча писанины. И еще надо прикинуть план действий, оперов озадачить.

Володя становился особенно вежливым лишь в том случае, если ему что-то требовалось.

– Кстати, мать, тебя не затруднит…

Он попросил сделать две вещи. Собрать информацию о художнике. И попросить Пашку посмотреть системный блок, изъятый в квартире Карины Макеенко. Конечно, есть специалисты, к услугам которых следователь может обратиться, но это займет больше времени, а оно дорого.

– Все сделаю, – пообещала Вронская. И не удержалась: – А что, разве у взрослых дяденек, которых не надо учить жизни, возникают затруднения?

– Вредина, – тихо сказал Седов. – Еще сгоняй за пиццей, а? Есть хочу – умираю…

3

– Можно, я останусь?

Марина Красавина откинулась на подушку и с досадой поморщилась. Зачем Антон портит такую чудесную ночь? Ведь знает же прекрасно – она любит спать одна. С ней можно сколь угодно долго заниматься любовью. Но потом надо встать, одеться и уйти. Она всегда считала: не следует позволять мужчинам слишком многое. Сначала они остаются в постели, потом в ванной появляется их бритвенный станок. Не успеешь оглянуться – на кресле свитер, в шкафу костюм. И возникают вопросы, предъявляются претензии.

– Мне было очень хорошо с тобой, правда. И все-таки уходи. Я так привыкла. К тому же, мне надо хоть немного поспать. А с тобой это невозможно.

Антон быстро заверил:

– Клянусь, если ты не захочешь – ничего не будет.

«Все-таки мужчины – идиоты. И почему многие женщины жалуются на то, что выйти замуж – сложно? Все очень, очень просто. Не позволяй мужчине приблизиться, играй, ускользай – и он на руках понесет тебя в постель, в ЗАГС. Куда запретишь – туда и потащит. В святой уверенности, что поймал добычу. Охотник не поймет: это он попался в заранее расставленные сети», – подумала Марина, изучая лицо Антона. Вряд ли его можно назвать красивым – русые волосы, глаза то ли серые, то ли голубые, точно и не скажешь… И все же ей хорошо с ним. Он нежный, страстный любовник и, что бывает намного реже, верный друг. Она забыла своего смешного мальчика. И не из-за нескольких часов сумасшедшего секса… Вроде бы какие-то мелочи. Шутки, над которыми она хохочет. Изысканные комплименты. Флакон духов в подарок, «Agent provocateur». А ведь она не оставляет оригинальный флакончик, розовую фарфоровую гранату, ни в ванной, ни в прихожей. Носит духи в сумочке. Антон ее обшаривал? Или провел много времени в парфюмерном магазине, пытаясь вычислить аромат, которым она пользуется? Он так и не признался. Все эти мелочи сложились в то, чего она хотела больше всего на свете.

Освобождение. Свобода…

– Спасибо, милый, – Марина прижалась к широкой груди и повторила: – И все-таки уходи, пожалуйста.

Антон, вздохнув, поднялся с постели и принялся одеваться.

В прихожей он пригладил щеткой волосы и укоризненно пробормотал:

– Жестокая ты, Марина. Я на ногах не стою от усталости.

– Какая есть. Тебе что-то не нравится? Ты возле двери…

Его глаза были прикованы к полочке у зеркала. Сашины ключи.

Марина улыбнулась. Смешной парень. Неужели он всерьез полагал, что ей больше делать нечего, кроме как в гости к нему ходить? Потом она подумала о том, что Антон, должно быть, обо всем догадался. Саша на все ключи прикрепляет флэшки в качестве брелков. И сам ими увешан, как новогодняя елка – даже на шее парочка болтается. Новое поколение выбирает надежные носители информации…

– Ты спала с этим юнцом? Он забыл у тебя ключи?! – Антон с досадой треснул кулаком в стену.

«Начинается. Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» – подумала Марина тоскливо.

Она накинула Антону на плечи тонкую мягкую дубленку и устало сказала:

– Да, я спала с этим мальчиком. И что это меняет? Ведь знаешь, что ты тоже не единственный мужчина, с которым я встречаюсь. Послушай, я тоже едва стою на ногах. Давай отложим выяснение отношений.

Нет, сбивчиво принялся оправдываться Антон. Это не ревность, пусть не подумает ничего такого. Он любит ее такой, какая она есть. Она хочет встречаться с другими мужчинами – пусть встречается. Конечно, он не в восторге, но если это делает ее счастливой, то ему не остается ничего, кроме как принять ситуацию. Просто компьютерщик… Он же совсем юный.

– Антон! Хватит. Уходи, – Марина распахнула дверь и подтолкнула любовника к порогу.

Мужчина задержался еще на пару секунд, чтобы запечатлеть на ее губах нежный поцелуй, и помчался вниз по ступенькам узкой лестницы.

Закрыв дверь, Марина посмотрела на часы. Уже почти утро. Сейчас примет ванну – а потом спать.

Она вылила в джакузи немного лимонной пены и вздрогнула. Кто-то отчаянно нажимал на звонок.

«Надо бросать Антона. По-хорошему он не понимает. Придется принимать радикальные меры», – думала она, торопясь в прихожую.

На пороге стоял Саша Сулимский. Замерзший, с покрасневшими щеками и совершенно безумным взглядом. Он хлюпнул носом и застонал:

– Марина, прости меня. Все, что хочешь – только не прогоняй.

Руки озябшие – а в них хорошо. Ледяные губы прижимаются к шее. Только бы это никогда не заканчивалось. Кто-то говорил об освобождении и свободе? Ерунда. Показалось. Ей не вырваться из сладкого плена. Этот мальчик сводит ее с ума.

Марина отстранилась, взлохматила его льняные волосы.

– Ты откуда здесь? Почему как ледышка?

Саша опять шмыгнул носом.

– Ты была не одна. Я ждал, пока он уйдет. Мне все равно. Не прогоняй меня, любимая, ладно?

– Ты всю ночь сидел во дворе?

Он кивнул, стащил куртку, наблюдая за ее глазами. Он может снять верхнюю одежду, разуться? Она не выгонит его? Не сердится?

– Пошли в ванную, горе мое. Ты простудишься.

– Все равно…

От теплой воды и глотка коньяка, который Марина заставила его сделать, Сашу быстро разморило. Он опустил голову на край ванны, закрыл глаза. Только его рука крепко сжимала Маринину ладонь – как будто бы она собиралась сбежать, а он держал ее крепко-крепко, не выпуская.

Марина сдула залепивший лицо комок пены, включила массажные струйки воды. Как здорово лежать с ним в ванной и ни о чем не думать. Пусть держит ее за руку и никуда не уходит. Так. Но ведь это же он хотел уйти?

– Саша, а почему ты не звонил?

Он открыл глаза, чернющие, выразительные, и пробормотал:

– Я хотел тебя убить…

– Что?!

– Я хотел тебя убить.

Марину одолел приступ смеха. Она хохотала как сумасшедшая. Убить? Ее? Да за что?!

– Так в чем проблема, – смех еще булькал в груди. – Что же ты не выполняешь задуманное? Обцеловал всю. В джакузи залез. Нет в вашем поколении истинной целеустремленности!

– Есть.

Интонация его голоса стерла улыбку с Марининого лица. Ей стало понятно: мальчик не шутит.

Саша продолжил:

– Целеустремленности мне лично не занимать. Но за эту ночь я понял, что не смогу тебе причинить зла. Если ты умрешь – я тоже умру. Я не могу без тебя. Можешь мучить меня дальше.

– Слушай, а как именно ты хотел меня убить? – не унималась Марина. Понимала, что мальчик не шутит, но все-таки не могла поверить. – Из пистолета?

– Это было бы слишком просто. У тебя на кухне отличный набор острых японских ножей. Я обратил на них внимание, когда ты кокетничала по телефону с другим… Знаешь, наверное, мне пора. Через пару часов я должен быть в офисе.

Марина выбралась из ванны, накинула халат, сходила в спальню за чистым полотенцем.

– Вот, держи. Вытрись, – она коснулась его плеча и охнула. – Да ты весь горишь. И лоб горячий!

– Голова болит, – он облизнул пересохшие губы. – Но ты не беспокойся, я сейчас уйду. Я знаю, что ты любишь спать одна.

Ну, куда было его выгонять в таком состоянии?

Марина набрала телефон редактора «Искусства» и сказала, что сегодня утром системный администратор будет бороться с вирусами в ее домашнем компьютере. Потом она скользнула к Саше под одеяло и, досадуя на нахлынувшую нежность, закрыла глаза.

«Какое счастье – просто чувствовать его рядом. Можно повернуться и поцеловать его губы. И он ответит на поцелуй, – думала Марина. – Пусть сегодня так и будет. Но завтра… Я клянусь! Если он и будет в моей жизни и в моем теле, то уж в свою постель я его больше не впущу ни за что…»

Возле уха защекотало теплое дыхание.

– Выходи за меня замуж, – пробормотал Саша. – Быть вместе – это такое счастье.

Марина осторожно разомкнула сжимавшие талию ладони и повернулась. Парень спал, на горящем от жара лице блестели бисеринки пота.

– Быть вместе – это счастье, – сквозь сон повторил он и, не просыпаясь, зашарил руками по одеялу.

Марина смиренно сжала Сашину раскаленную ладошку, потом положила ее на свое бедро.

Глупый мальчик, думала она, глупый простудившийся мальчик. Это одна из самых больших иллюзий – жить с любимым человеком долго и счастливо и умереть в один день. Долго жить вместе можно. Но можно ли чувствовать себя при этом счастливым? Не заскучать, когда любимый изучен до мельчайших подробностей? Не растерять счастье в пылу ссор? Не задыхаться от размеренной предсказуемости?

Из собственного опыта Марина делала лишь один вывод. Малоутешительный. Да и жизнь ее родителей, видимо, также не являлась аргументом в пользу красивой мечты. В противном случае они жили бы вместе… Точно такая же картина и у друзей, и, знакомых. Сегодня почти каждая семья – это минимум вторая попытка наладить отношения.

Просто Саше немногим за двадцать. Только в этом возрасте любят так – безрассудно, безоглядно, думая, что на всю жизнь…

4

Первый снег, накрывший двор белым покрывалом, Василия Михайловича Бубнова не радовал. Он поднял воротник пальто, пытаясь закрыться от мокрых, щекочущих лицо хлопьев, надвинул на глаза козырек кепки и быстро зашагал к школе. За темной подковкой здания – стадион. А чуть дальше – опорный пункт милиции, где его в настоящий момент ждет некий Валькович Александр Иванович. Подумать только: Карину Макеенко убили! Черт знает, что в этом мире творится! Кого, интересно, обидела эта невинная горлица?

Василий Михайлович уже было придремал на мягком диване у телевизора. Его разбудила трель телефона, он бросил взгляд на часы – начало одиннадцатого – и рывком снял трубку.

– Василий Михайлович Бубнов?

– Совершенно верно.

– Вас беспокоит ваш участковый, лейтенант Александр Иванович Валькович. И вот по какому вопросу. Убита Карина Игоревна Макеенко, 1970 года рождения, проживающая по адресу Алтуфьевское шоссе, дом 14, квартира 153. Соседний с вашим подъезд, если не ошибаюсь.

У Василия Михайловича невольно вырвалось:

– Да вы что! Я знал ее… Когда ее убили? Кто?

Участковый оживился, принялся убеждать:

– Все расскажу при личной встрече. Зайдите в опорный пункт для дачи объяснений. Мы опрашиваем всех жильцов дома, чьи номера указаны в телефонной книжке убитой.

– Никогда бы не подумал, что сотрудники правоохранительных органов по ночам работают. Прямо 37-й год какой-то, – недовольно сказал Бубнов и поморщился. Выходить на улицу на ночь глядя совсем не хотелось.

– Наша служба и опасна, и трудна, – хохотнул милиционер. – А если серьезно, то у нас ближе к полуночи – самый аншлаг. Пьяницы буянят, подвыпившие подростки грабят прохожих – а нам со всем этим счастьем разбирайся. Мне все равно еще в отделении до часу ночи сидеть. Но если вам неудобно – давайте встретимся завтра. Пораньше. Когда вы сможете прийти?

Василий Михайлович переносить встречу отказался. Все равно вечер испорчен. Лучше уж сразу покончить с неприятным делом.

А тут еще, как назло, и снег этот мокрый, противный. И ветер пронизывающий…

Он потопал ногами на пороге опорного пункта, стряхивая налипший на ботинки снег, потянул на себя душераздирающе заскрипевшую дверь.

Освещенный тусклой лампочкой коридор пестрел листовками «Их разыскивает милиция». Василий Михайлович нерешительно замер. Бывать в этом здании ему еще не доводилось.

Из кабинета напротив доски с объявлениями показалась лопоухая румяная физиономия юноши.

– Вы Бубнов? Проходите, пожалуйста.

Отчество молоденького милиционера сразу же испарилось из памяти. Никакого доверия к представителю органов правопорядка Василий Михайлович не почувствовал. Мальчишка, ничем не отличается от его студентов.

«Как же его по батюшке? – подумал Бубнов, присаживаясь на узкую неудобную скамейку у двери. – А впрочем, какая разница. Да, не в самых лучших условиях трудится наша милиция».

Стоящая в кабинете мебель поражала своей вызывающей несочетаемостью. Черный стол с кряхтящим от старости компьютером, пара белых стульев, когда-то бывший коричневым растрескавшийся шкаф.

Словно подслушав его мысли, Валькович пояснил:

– Пока приходится довольствоваться тем, что есть. Шкаф кто-то из жильцов отдал. Стулья передали сотрудники офиса по соседству. Они себе новые купили. Но ничего. Есть уже такие отделения – чуть ли не с евроремонтом. И до нас очередь дойдет. Итак, вы сказали, что Карину Макеенко вы знали?

– Друзьями мы не были, – начал рассказ Бубнов.

Дружить с женщиной, всеми фибрами души стремящейся выйти замуж, очень сложно. В некотором роде они коллеги, педагоги. Но все-таки преподавание в школе и в ВУЗе – это две большие разницы. Конечно, Василий Михайлович ни в коей мере не желает обижать школьных учителей. Они делают важное и полезное дело – выращивают юную личность, нежно и трепетно, как прихотливый цветок. Как говорится, каждому свое. Но ему все же интереснее с молодежью. Они мыслят, рассуждают, жадно впитывают новые знания. Потому что постигают азы профессии, которой намерены посвятить свою жизнь. Студенты художественной академии – вообще люди особые, личности творческого склада.

– А вот можно поподробнее про намерения гражданки Макеенко выйти за вас замуж, – нетерпеливо перебил парень. – Как вы об этом узнали?

Бубнов пожал плечами. Что же тут сложного? Все очевидно. Сначала молодая женщина сама знакомится с ним у подъезда. Потом, узнав номер телефона – а он ей его, кстати, не давал – звонит и просит починить якобы текущий кран. В кранах, Василий Михайлович честно признался, он не разбирается совершенно. Тогда Карина заявляет открытым текстом: «Да ладно, кран – это мелочи. Я купила торт вкусный. Приходите чай пить».

– И вы пошли?

– Нет. Видите ли, Карина – это не тот тип женщин, который мне нравится. И я уже так привык жить один, что с трудом представляю рядом даже кого-либо более привлекательного.

– Так значит, в квартире гражданки Макеенко вы никогда не были?

Бубнов покачал головой. Они здоровались, болтали по-соседски. Однако не более того.

Участковый что-то пометил в лежащем перед ним листе бумаги и уточнил:

– Но каких-либо трений у вас с женщиной не было? Она не высказывала обиды в связи с тем, что вы не ответили на оказываемые вам знаки внимания?

– Помилуйте, молодой человек!

Последний вопрос Бубнову совсем не понравился. Его что, подозревают в чем-то, что ли?

Нет, больше ему рассказать решительного нечего. У него нет привычки шпионить. Есть дела и поинтереснее. Так что он понятия не имеет, встречалась ли с кем-то Карина и были ли у нее конфликты со знакомыми или соседями.

Участковый, уловив неприязнь в коротких ответах Бубнова, принялся за объяснения. Никто Василия Михайловича Бубнова ни в чем не подозревает. По большому счету, это формальность. Просто следователь дал участковому поручение – провести беседы с теми из жильцов дома, чьи телефоны значились в записной книжке Карины Макеенко. Это обычная практика. При расследовании убийства создается оперативно-следственная группа. Следователь сам вызывает свидетелей на допросы, «опера» общаются с друзьями, коллегами и родственниками убитых. Но объем работы все равно колоссальный. Подключают участковых, чтобы помогли. Он, Александр Иванович Валькович, лично к Василию Михайловичу никаких претензий не имеет. Жалоб на него со стороны жильцов не поступало, трудных подростков или лиц, пребывающих в местах лишения свободы, в семье Бубнова не имеется. Вот сейчас они подпишут все бумаги и расстанутся, довольные друг другом. Возможно, следователь, получив отчет об их беседе, захочет сам встретиться с Бубновым. Тогда ему пришлют повестку.

– Но, чтобы вам лишний раз не отвлекаться, подробно ответьте на все мои вопросы. Тогда и следователю ничего уточнять не придется, – участковый встал из-за стола, щелкнул кнопкой элетрочайника. – Чаю хотите?

– Да, пожалуйста. У вас не жарко.

– Сам мерзну! А что делать… Мы уже почти закончили. Только вот где-то у меня еще листок был с вопросами… Следователь недавно позвонил. Уже другой, не с нашего округа. Дело об убийстве Карины Макеенко, как я понял, объединили в одно производство с делом об убийстве другой женщины, – Валькович разгребал бумаги на столе и сетовал: – Да уж, писанины в нашем деле – будь здоров. Кто-то чихнет – и надо ответ давать. Верите ли – только что писал по поводу жалобы старушки. Ей кажется, что соседи сверху отравляют воду в ее кране. А попробуй не ответить – начальство голову отвернет и скажет, что так и было. Ага, нашел. Вот. Знали ли вы некую гражданку Инессу Морову?

– Нет. А что, она тоже в нашем доме живет?

– К моей радости, в другом. И не на моем участке. То есть вы эту гражданку не знаете?

– Нет.

Участковый вздохнул. На его почти мальчишеском лице появилось досадливое выражение.

– Тоже убили. Как и Карину. Множественные ножевые ранения. Тоже не замужем, с племянником жила. Трудный подросток, на учете в комиссии по делам несовершеннолетних состоял, – произнес он и уставился в листок. – И последний вопрос: разговаривала ли с вами Карина Макенко о художнике Эдварде Муке?

– Мунке! – выпалил Бубнов, – Эдварде Мунке. Это гениальный художник. Нет, Карина никогда об этом не заговаривала. Она знала, что я преподаю историю живописи, но, по-моему, интереса к художникам у нее не было. А в чем дело?

Оказывается, рядом с телами убитых женщин нашли репродукцию картины «Крик» и альбом…

«О господи! Что же все это значит? – подумал Василий Михайлович. – Да, мне известен и этот альбом, и открытки-закладки. Про Мунка издается не так много материалов, и я знаю все, что выходило…»

Бубнов вытер выступивший на лбу пот и сказал:

– Если бы вы меня не перебили, то я бы рассказал, что читаю лекции по истории живописи. И Мунк – мой любимый художник. Этот набор открыток-закладок издавался один раз, в 1980 году. А альбом с репродукцией «Мадонны» на обложке выходил в 1998-м и 2002 годах. У меня дома первое издание – 1998 года.

Ошеломленный, участковый молча допил чай и уставился в окно.

– Глупо как-то объяснять, что я не убивал этих женщин, – выдавил Бубнов. От волнения ему сделалось жарко, он расстегнул пальто. – Я всего лишь преподаватель…

– Знаете что, давайте так, – в глазах участкового уже не было прежней симпатии. – Сейчас вы подпишете вот эти листы и пойдете домой, время действительно позднее. Я сообщу следователю, и он, думаю, захочет с вами побеседовать. Не волнуйтесь, все выяснится. Если вы невиновны – вам не о чем беспокоиться.

– Что значит если?! – взвился Бубнов. – Я не имею к смерти этих женщин никакого отношения!

– Конечно. Не волнуйтесь.

Василий Михайлович подписал, не читая, протянутые бумаги, схватил кепку, и, сухо попрощавшись, вышел из кабинета.

В груди клокотало возмущение. Его, уважаемого человека, автора нескольких монографий и учебников, среди ночи терзает какой-то молокосос! Что он себе позволяет, этот участковый!

Внезапно он остановился. Логика убийцы представилась ему четкой и понятной.

«В это невозможно поверить. Но все-таки это так!» – пробормотал Василий Михайлович и в отчаянии закусил губу. Что же это получается? Он понимает , почему убийца действовал именно так, или он знает , потому что сам убил ?

Нет!!! Это прошло! Все, все, все. Прошло. Больше не вернется. Прошло…

Дрожащие руки не сразу открыли замок.

Не разуваясь, Бубнов побежал в зал, стал вытаскивать с полок книги. Сердце гулко ухнуло. Того самого альбома Мунка на полке не было. Пару открыток-закладок он отыскал – «Летняя ночь», «Юриспруденция», «Портрет живописца Енсена-Хелля». «Крик» среди репродукций отсутствовал.

Потом Василий Михайлович метнулся в кухню. Участковый сказал – женщин зарезали. Ножи. Сколько же у него ножей? Он не помнил. Ему казалось – их стало меньше.

«Все вернулось», – в отчаянии прошептал Василий Михайлович.

Он сложил ножи в темный полиэтиленовый пакет, надел пальто и выбежал на улицу…

5

Юра Рыжов честно смотрел в учебник по уголовному процессу, но мысли его снова и снова возвращались к однокурснице Верочке. Такая красотка! Блондинка с голубыми глазами. Всегда в мини. Какие уж тут лекции. Он пялится на ее ноги и представляет себе такое, и взгляд его, должно быть, становится стеклянным. А Верочка участливо спрашивает: «Юра, с тобой все в порядке?» С ним все не в порядке. Он ее хочет до дрожи в руках! А она после занятий укатывает в своем серебристом «Пежо» – красивая, недоступная, заманчивая. Не для него эта девушка. Он и не пробует с ней флиртовать. Глупо. На роже прыщи, в карманах пусто и даже учится еле-еле на тройки.

Кстати, об учебе. Зачет завтра. Надо все-таки читануть что-нибудь.

– Повод для возбуждения уголовного дела можно определить как явление объективной действительности, с которым закон связывает возникновение у дознавателя, органа дознания, следователя, прокурора юридической обязанности разрешить вопрос о возбуждении уголовного дела, то есть принять одно из следующих решений: 1. Возбудить уголовное дело; 2. Отказать в возбуждении уголовного дела…

Юра дважды прочитал вслух определение и помотал головой. Что за ересь! Повод для возбуждения уголовного дела – явление объективной действительности, либо возбудить это самое дело, либо нет. Есть повод – дело возбуждают. Причем тут отказ?! И вот такой казуистики – он пролистал книгу – четыреста шестьдесят две страницы мелким-премелким шрифтом. Ежу ясно – зачет он не сдаст. Второй хвост за сессию. Не сдаст зачеты – затянет с экзаменами – стипендию не дадут. Эх, Верочка, вечный объект вожделения, как к тебе приблизиться? Недавно у него появились деньги, но слишком скромные для покорения такой красотки…

– Стажер, ты здесь что, ночевать собрался?

Юра поневоле отвлекся от сладких мечтаний о стройных Верочкиных ножках. Следователь Володя Седов, уже в куртке, до ушей замотавшийся в шарф, собирался уходить домой.

– Пытаюсь к зачету готовиться. Дотянул, как обычно, до последней ночи. Теперь читаю – и ни во что не врубаюсь.

Седов заговорщицки подмигнул.

– А списать никак нельзя?

– Списать у Петренко? Да вы что!

– Петренко еще работает? Вот мужик дает. Я помню, он же совсем старенький был, даже когда нас учил. Как-то на лекции он упал с кафедры. Мы ему помогли принять прежнее положение. И даже почти не ржали. Но у него списать – действительно, дохлый номер. Шпоры можешь даже не делать. Он хоть и в годах, но зоркий и вредный. Ну что, удачи тебе, студент!

– Спасибо!

Следователь Седов был последним сотрудником, покинувшим то крыло здания, которое чрезвычайно занимало стажера Юру Рыжова.

Он дождался, пока дежурный следователь и эксперты уедут на вызов.

Через полчаса из закутка дежурного милиционера раздался зычный храп. Услышав раскатистые звуки, Юра отложил ненавистный учебник и, стараясь не шуметь, осторожно направился к кабинетам следователей.

Преступников ловят – а сами беспечные, как дети. За первую неделю практики у него появились дубликаты всех ключей от кабинетов и, что намного важнее, от сейфов.

Он открыл дверь первого кабинета и достал из кармана брюк фонарик. Содержимое сейфа его разочаровало. Пьяная поножовщина, нанесение телесных повреждений средней тяжести, кража сотового телефона. Только у Александры Марининой бандиты в книгах умные, аж оторопь берет. Пока книжку до конца не дочитаешь, ни за что не поймешь, кто же главный злодей. В жизни все проще.

Юра защелкнул замок и направился в следующий кабинет, к Седову. Разбуженная лучом фонарика зеленая попугаиха просвистела рядом и со снайперской точностью нагадила на рукав свитера.

– Голову отверну, – пообещал Юра Амнистии и опустился на колени перед сейфом.

Пролистав пару томов уголовных дел, он радостно присвистнул. Седов его не подвел…

«Вот это повезло, так повезло! Верочка, душа моя, все еще не потеряно. Далеко не потеряно», – думал он, со всеми предосторожностями спускаясь по лестнице.

6

Из дневника убийцы

Увы, еще одна намеченная жертва останется жить. Очень обидно. Чрезвычайно досадно. Оказалось, она обитает в доме, где у входа вяжет носок консьержка. Иногда старуха читает газету, но ее маленькие зоркие глазки вгрызаются в каждого входящего в подъезд человека. Если он ей незнаком, консьержка скрипит: «Вы к кому направляетесь?» И вот результат. Смерть не придет в квартиру ищущей счастья женщины, разместившей объявление о знакомстве и вступившей в переписку. Нельзя рисковать. Консьержка обязательно меня вспомнит, у следствия появится описание моей внешности. Ни к чему. В моей жизни слишком много страданий, чтобы усугублять их тюрьмой. Небо за решеткой, узкий дворик для прогулок. Все это не для меня. Не хочу. Лучше перестраховаться.

Сегодня весь вечер я просматриваю объявления на сайте знакомств. Ничего подходящего. Мне нужен определенный типаж, а его нет. Хотя объявлений на этом сайте масса. Самый популярный сервер для встречи одиноких сердец… Конечно, можно поискать другие. Но я ведь не тороплюсь. Смерть – это не то дело, где нужно суетиться. Умершие женщины прошли жесточайший отбор. И мне просто не хочется портить такую чудесную картину. Смерть слишком прекрасна для торопливых дилетантов. А я, смею надеяться, профессионал…

Интернет – вещь достаточно опасная. Специалисты могут вычислить многое. Но я не боюсь каких-либо последствий. Адрес, с которого отправлялись мои письма женщинам, зарегистрирован через прокси-сервер, а это значительно снижает шансы на определение ай-пи адреса. Но даже если и просчитают. Мои письма уходили из Интернет-кафе, небольших, наполненных мечтательными девушками и волосатыми парнями. Там слишком много народа, там жутко накурено. Там трещат выстрелы компьютерных игр и скрипит дешевый принтер. Местная публика пялится в мониторы, а не на соседей. Никто ничего не вспомнит, в этом сомнений нет. Так что пусть милиция приходит в кафе. Мне это не грозит никакими неприятностями.

И все же очень хочу поскорее отыскать подходящую женщину. Мной овладел азарт. Преступный азарт – совершенно особенное состояние, со мной никогда такого раньше не было. Про нетерпение и сходство с наркотической зависимостью здесь уже говорилось. Проходят дни, и я понимаю – убийства делают жизнь ярче. Те мгновения навсегда останутся в моей памяти. Они были… цветными, объемными, искрящимися, вкусными. Все, что случилось потом – серые тона, полутени, отблески. Я опять хочу туда. Хочу к свету, к полету, провалу во времени. Смерть очень яркая. Убийство – счастье. Разместить, что ли, объявление: убиваю нуждающихся? Шутка.

– Не шути так, пожалуйста. Мне больно. Я хочу оказаться там с тобой…

Никакой сознательности. Тот, кто все понял, кто все знает, тоже хочет убить. Безумие заразно. Впрочем, я не считаю то, что со мной происходит, безумием. Это совершенно нормально.

Читателя моего дневника никогда не будет, но я его слышу совершенно отчетливо. Он шокирован, возмущен до глубины души! Да, так что вы говорите про десять заповедей? Ага, не убий, не укради. А дальше? Все десять с ходу назовете? Без запинки? Я знаю, что слабо. Вот и молчите!

Глава 4

1

Берлин, 1892 год

Продать картины? Нет. Он не сделает это даже теперь, когда голод покусывает его, как злая собака. С работ смотрят мать, Карен, Софи. Там вся его любовь, мечты и надежды. Это будет предательством.

Эдвард встал с кровати и прошел на половину Густава. Украдкой, словно бы скульптор мог его увидеть, он глотнул вина из горлышка зеленой бутыли и озабоченно посмотрел на уровень жидкости. А, пожалуй, и незаметно. Особенно когда солнечные зайчики прыгают на бутыль через большие полуоткрытые окна.

Признаваться Вигеллану в своей нищете было выше его сил. Они приехали в Берлин вместе, полные самых радужных мечтаний. И вот Эдвард разбит и уничтожен. А Густав получает все новые и новые заказы. Нет, пусть приятель ничего не знает. И так стыдно, что он уже несколько раз вносил и его долю за оплату мансарды. «Со мной вот-вот рассчитаются за картину», – обещал Эдвард и сам верил в свои слова. Верил ли в них Густав? Пожалуй, нет. Слишком скептическим становилось его красивое лицо.

Вино приятно вскружило голову. Эдвард осмотрелся по сторонам. Что бы еще снести в ломбард? Часы на длинной цепочке, серебряная табакерка, запонки, пресс-папье и чернильница. Все это уже ощупали ловкие пальцы приказчика. Поправив вечно падающее пенсне, он протягивал пару марок и никогда не осведомлялся о сроках, когда Эдвард выкупит вещи. Как унизительно. Что бы еще ему снести? Краски? Кисти? Решительно невозможно. После провала выставки он ни разу не подходил к мольберту, но если расстаться с красками, то все окончательно потеряет смысл.

Щеки художника покраснели. Он застыдился собственных мыслей. Нет-нет-нет. Медный кувшин для умывания принадлежит фрау Шниттель, и думать нечего о том, чтобы показать его проныре-приказчику. Горничная сразу заметит отсутствие кувшина, расскажет об этом хозяйке, а в голубых глазах Густава замелькает презрительное: «Жалкий вор, неудачник!»

Эдвард еще раз глотнул вина из бутыли Вигеллана, и голод из покусывающей внутренности собаки стал кошкой. Она точила в животе когти, вырывала кусочки плоти, и так продолжалось бесконечно.

Он полежал полчаса на кровати, борясь с подступающей к горлу тошнотой и все еще смутно надеясь, что кошка устанет рвать его на части.

«Надо торопиться. А вдруг Густав сам снесет кувшин в ломбард? Деньги-то у него водятся. Но что, если он задумал меня погубить? Вигеллан все время крадет мои идеи. И если я умру, то он заберет все мои мысли и превратит их в скульптуры. Скорее», – подумал Эдвард, хватая кувшин.

Накинув пальто, он спрятал сосуд в его складках, и, с трудом передвигая ноги, двинулся вниз по лестнице. Как много ступенек в доме фрау Шниттель!

Ступенек много – зато ломбард всего лишь в нескольких минутах ходьбы.

Эдвард прошел через квартал высоких домов из красного кирпича с виднеющимися кое-где проплешинами на черных черепичных крышах. Задержался у тележек торговцев. Аромат свежайших булочек не понравился голодной кошке, вновь запустившей когти в желудок, и Эдвард ускорил шаг.

Он пересек площадь, с трудом пробираясь через нарядный поток горожан, текущий из величественной резной кирхи. Миновал ресторанчик, дразнящий аппетитными запахами тушенного в капусте мяса. И обеспокоенно потер глаза.

На двери ломбарда висит огромный замок, белые ставни окон сцеплены шпингалетами. «Geschlossen»[17] – гласит прикрепленная к двери табличка.

Отчаяние сменилось гордостью. Закрытый ломбард тут ни при чем. Да у него и не было никакого желания закладывать кувшин. Так, вышел на улицу, прогулялся. Он, Эдвард Мунк, нашел в себе силы не стать вором.

Художник поправил взмокшими ладонями спрятанный под пальто предмет, и, пошатываясь от слабости, вернулся к себе.

Густав и не заметил, как Эдвард, повернувшись спиной, быстро извлек злополучный сосуд и поставил его на табурет. Он оборвал беззаботно насвистываемую мелодию и весело поинтересовался:

– Где ты был? Ходил к заказчикам?

Эдвард незаметно погладил кошку, спрятавшуюся под впавшим животом, и быстро ответил:

– Да нет, обедал.

– Везет тебе! А я все занят. От заказчиков отбоя нет. Только что вернулся от торговца Фогеля, он хочет разместить в саду скульптуры. И тороплюсь к Шварцу. Буду делать бюст его обожаемой женушки. Кстати. У меня есть приглашение на встречу берлинских художников. Там надо сказать пару слов. Потом будет ужин. Не хочешь сходить сегодня вечером?

«Ужин, – застучало в висках Эдварда. – Будет ужин, должно быть, превосходный ужин».

– Да, я схожу, – едва слышно отозвался Эдвард. И с гордостью уточнил: – Как раз сегодня, не поверишь, совершенно нечем заняться.

Он дождался, пока за Густавом закроется дверь, и принялся чистить свою поношенную одежду. Особенно потертыми оказались брюки. Из протершегося на коленях сукна выглядывала нищета….

Эдвард бросил беглый взгляд в зеркало и ужаснулся. Рубашка без запонок. Он снес запонки в ломбард. Что же делать? В таком виде его никто не пропустит на встречу, и тогда голодная кошка растерзает съежившийся измученный желудок.

Выход нашелся простой и неожиданный.

Пухленькое лицо горничной после просьбы Эдварда сделалось недоуменным.

– Булавки? – девушка даже всплеснула маленькими ручками. – Но зачем вам булавки?!

Эдвард замялся.

– Мой холст… Видите ли, он слишком широкий…

Получив жестянку с булавками, он поблагодарил горничную. И ушел, сделав вид, что не видит в ее глазах желания получить монетку за услугу.

Следующий час Эдвард провел за весьма утомительным занятием. Он аккуратно отрезал красные спичечные головки, накалывал их на булавки, затем скалывал ворот рубашки.

Готово. Художник еще раз глянул в зеркало и удовлетворенно вздохнул. У него на груди – россыпь рубинов. Драгоценные камни, маленькие капельки. Очень красиво. Ну, кто подумает, что это спичечные головки? К тому же, они сияют и искрятся. Да, он совершенно отчетливо видит переливающийся блеск на белом полотне…

Голод заставил Эдварда заботливо проверить приглашение в кармане потертых брюк и погнал в роскошный особняк на Курфюрстендамм.

Художник с кем-то знакомился, смотрел какие-то работы, здоровался с друзьями. Перед глазами все плыло, как в тумане. Эдвард осознал лишь одно: Август Стриндберг привел на встречу Дагни, которая бросила косой взгляд на его рубины.

Булавки кололи грудь. Когда взоры публики были прикованы к Эдварду, намеревавшемуся сказать пару слов о работах художников, им овладела паника. Изо рта не вылетало не слова. Он пытался сказать хотя бы: «Дамы и господа». И не мог, не мог. Рубины жгли невыносимой болью. Малейший вдох – и иглы впиваются в кожу.

За ужином Август, озабоченно вглядываясь в осунувшееся лицо Мунка, с деланной беззаботностью произнес:

– Эдвард, старина, я хочу, чтобы ты написал мой портрет. Хорошо заплачу. Ты ведь потрясающий художник.

Кошка наелась и исчезла. У Эдварда появились силы ответить:

– Конечно. Я постараюсь.

Пусть Дагни видит – ему заказывают работы. Она никогда не пожалеет, если свяжет свою жизнь с Эдвардом. Хоть бы раз коснуться ее тонкой белой руки.

– Август, отвезите меня домой. Я немного устала, – сказала девушка.

Она встала из-за стола, даже не удостоив Эдварда прощального взгляда.

Равнодушная жестокая Дагни. Она украла его сердце. И лучшего друга…

На следующий день, добравшись до роскошной квартиры Августа Стриндберга в самом прекрасном расположении духа, Эдвард установил мольберт в просторной студии. Август и сам рисовал, поэтому студия была ему необходима.

Мунк смешивал краски, с восторгом оглядывая наполненное лучащимся светом помещение. Откуда же берутся эти странно яркие блики? Эдвард вгляделся в пол у кушетки и замер, не желая верить своим глазам. Там лежала крошечная капелька-сережка, точь-в-точь как та, что сверкала накануне в нежно-розовом ушке Дагни.

Эдвард писал Августа, и ему хотелось рыдать от отчаяния. У него больше нет друга. Нет любви. На что надеяться, к чему стремиться?

Подойдя через пару часов к мольберту, Стриндберг поморщился.

– Я похож на женщину! Но я же мужчина. Эдвард, тут надо бы поправить…

Блики от лежащей на полу сережки сверлили стену. Эдвард глянул на них и с вызовом сказал:

– А ты и стал как женщина.

«Только женщины так коварны. Они заманивают в свои сети и оставляют там умирать. И ты прикидывался моим другом. Ты обокрал меня», – мысленно закончил он.

Август вскипел. Кликнул слугу и попросил его принести револьвер.

– Какой у тебя противный слуга, – пробормотал Эдвард, вновь принимаясь за работу. – Бежит, куда ты скажешь. Все выполняет. Он просто сволочь.

Рука Августа потянулась к лежащему на подлокотнике кресла оружию, и Эдвард срывающимся голосом продолжил:

– Да, ты как женщина. У тебя противный слуга. И если ты великий живописец Скандинавии, то я – великий писатель Скандинавии…

Через час, измученный выпадами Мунка, Август вскочил с кресла и выпалил:

– Забирай портрет, он мне не нравится. И не приходи сюда завтра. Нет, не надо заканчивать работу. Меня она больше не интересует!

Возвращаясь домой, Эдвард машинально запустил руки в карманы пальто и резко остановился. Они были полны монет, его карманы.

«Проклятый Август», – застонал он, выбрасывая деньги на обочину дороги.

Но через секунду он вернулся за ними, быстро собрал и, озабоченно оглянувшись по сторонам, зашагал вперед.

У него есть деньги. Отлично. Он пойдет к Эльзе, и будет с ней, и отомстит и Дагни, и Августу.

С Эльзой его познакомил Густав. Он обошел ближайшие публичные дома и вернулся в мансарду радостный и оживленный.

– Отыскал отличную женщину. Она такая мягкая, спокойная. Настоящая баварка. Ненавижу норвежек. Они слишком заносчивые. Даже норвежские шлюхи словно помнят те времена, когда наши предки-викинги уходили надолго в море, оставляя на женщин хозяйство, вынуждая их становиться сильными и независимыми. Теперь и проститутки пытаются бороться за свои права и заламывают такую цену… Пойдем. Эльза берет недорого, – тараторил Вигеллан, тормоша застывшего у мольберта Мунка. – Да оставь ты свою картину, никуда она от тебя не денется!

Берлинский публичный дом ничуть не поразил Эдварда. Норвежские, французские – все они похожи как две капли воды. То же фальшивое пианино, потрепанные официанты разносят шампанское, сонные женщины в вызывающе ярких платьях делают вид, что им интересно разговаривать с плотоядно их разглядывающими мужчинами. И все знают, чем закончится вечер. И сколько это будет стоить. Честно и слегка противно.

Эльза Эдварду не понравилась. Толстая и глупая, она часто смеялась, показывая щербатые потемневшие зубы. Только волосы ее были по-настоящему хороши – рассыпанные по плечам теплые солнечные лучи. А брала она, и правда, просто смешные деньги. Причину такого великодушия Эльза объясняла следующим образом: «Мой братик тоже, как и вы, малюет. Один он у меня остался. Ушел из дома, писем не пишет. И я решила: буду добра с художниками. Может быть, кто-нибудь сделает доброе дело и моему Фридриху…» Об одном Эльза просила своих норвежских любовников. Чтобы приходили не в публичный дом, а в ее каморку на чердаке. Боялась, что хозяйка, узнав, как мало она берет с художников, лишит ее места. «А все-таки лучше сидеть в доме терпимости, чем шататься по улицам», – постоянно повторяла Эльза.

Эдвард ходил к ней редко. Было что-то гадкое в ее мягкой податливой плоти. Она всасывала его с нескрываемым удовольствием, липким, грязным. Эльза не нравилась Эдварду, но теперь это не имело ровным счетом никакого значения.

Слегка запыхавшись, он вбежал на чердак и распахнул дверь. Свеча освещала раскинувшееся на кровати тело, невероятно обольстительное в полупрозрачной тонкой рубашке.

Эльза встала с постели и с сожалением сказала:

– Уходи, милый. Сегодня суббота. Густав всегда заглядывает ко мне субботним вечерком. Зайди завтра, Эдвард.

– Нет. Сейчас!

Он швырнул на пол горсть монет и, закрыв глаза, впился в мягкие губы Эльзы.

– Обними меня. Люби меня, – отчаянно зашептал он.

Вся боль последних недель зажгла его таким невероятным возбуждением, что он совсем потерял голову. Целовал ее губы, гладил полную грудь, и стонал от ее ласк, умирая в ней и не насыщаясь.

– Стосковался по мне. Ты мой хороший. Мой сладкий, – задыхаясь, выкрикивала Эльза. – Хороший… Сладкий…

Эдвард слышал колокольчик нежного голоса Дагни и не мог остановиться.

Возможно, сон накрыл их вместе точно так же, как погребла лавина страсти.

Он пришел в себя, когда оплывшая свеча почти догорела. Эдвард задул едва теплящийся огонек. За окном уже просыпалось розовое солнце.

Он оделся, убрал с лица спящей Эльзы пряди волос цвета спелой пшеницы и отправился в свою мансарду.

Холодное утро избило тело мелкой дрожью, и Эдвард, войдя в дом, протянул руки к печи. Увы, она остыла.

В эту же минуту рядом просвистел какой-то предмет.

Эдвард посмотрел вверх. Взлохмаченный Густав стоял на лестнице и потрясал кулаком, отчаянно выкрикивая:

– Это была моя очередь идти к Эльзе. Ты воруешь даже шлюх у своих друзей! Ты бездарность и не смей здесь появляться!

У ног художника лежали обломки бюста. Его собственного бюста. Лучшая работа Вигеллана. Она так ему нравилась. Густав передал в скульптуре все отчаяние Эдварда. И вот – вдребезги. Как и он сам.

– Это я плачу за комнату! Слышишь, не смей подниматься! Я спущу тебя с лестницы!

Эдвард прокричал в захлопнувшуюся дверь:

– Ты зол, как финн!

Потом он долго бродил по площади, стараясь согреться. Пытался снять самую дешевую комнату, убеждая сонного торговца, что скоро заплатит задаток. Он же ведь талантливый художник, с ним вот-вот рассчитаются за работу.

– Тогда и поговорим, – отрезал торговец и ушел в покосившийся домишко.

Прослонявшись весь день по городу, Эдвард намеревался заночевать на скамейке в парке. Но парк, оказывается, на ночь закрывал привратник, и на все уговоры он лишь повторял:

– Не положено. Куда хотите, туда и идите.

Художник потащился на вокзал, рассчитывая провести там остаток ночи, однако в переулке вдруг вырисовалась смутно знакомая фигура. Кельман? Кольман? Как же зовут этого смешного толстяка?

– Пойдемте, – властно сказал он, беря Эдварда под руку.

Какая разница, куда ведет настойчивый толстячок? Эдварду было совершенно все равно…

2

Лика Вронская еще не произнесла ни слова. А ее бойфренд Паша, как бдительная супруга отца Федора из «Двенадцати стульев», по смущенному выражению личика все понял. И то, что у родителей она сегодня не была. И что явно попала в очередной переплет.

Паша помог ей снять куртку, потом взял Лику за подбородок и пару секунд внимательно изучал зеленые глазищи. Подозрения полностью подтвердились.

– Выкладывай, что случилось, – вздохнув, потребовал он.

– Видишь ли, я встретила Володю Седова. И он попросил помочь в расследовании одного дела, – врать Лике всегда было сложно, поэтому говорила она медленно. – В моей машине системный блок лежит. Принеси его, пожалуйста.

– Седова ты встретила у родителей? Или на даче, да?

Лика спешно перевела разговор в другое русло. Какая разница, где она его встретила. Что, на улице нельзя случайно столкнуться? Важно другое. Седов просит-умоляет гениального компьютерщика Пашу посмотреть системный блок убитой женщины. Только он, с его талантами и способностями незаурядного программиста, может проверить, какая информация находится в компьютере. А чтобы Паше лучше работалось, она, Лика, так и быть, совершит насилие над своим организмом и сделает то, что давно обещает. Да, да. Поджарит, наконец, уже месяц лежащего в морозилке палтуса. И даже не пикнет, как тошнит ее от этой вонючей рыбины.

Упоминание о любимом блюде отсрочило воспитательный процесс. Бойфренд спустился за системным блоком, потом подключил к нему монитор, клавиатуру и углубился в работу.

Пройдя на кухню, Лика разморозила в микроволновке рыбу и погрузилась в безрадостные мысли. Нет, пожалуй, чистить палтус еще можно, чешуя у него слабенькая, соскребается легко. Но вот потом, когда рыба разрезана на куски, просолена, посыпана специями и мукой и уложена на сковородку… В общем требуется недюжинная сила воли, чтобы не рухнуть от едкого запаха прямо у плиты. И еще терпение наблюдать, как, жмурясь от удовольствия, расправляется с палтусом ее любимый гурман. Последний штрих – вдохнуть поглубже и задержать дыхание в тот момент, когда благодарный Пашка прижимается вроде бы вытертым салфеткой, но все равно отчаянно пахнущим рыбой ртом к щеке. Бросок в ванную, распахнутые окна – и все, головокружение и тошнота пройдут. Правда, потом еще минимум три дня глаза будет пощипывать резкий запах. Хотя, возможно, это просто самовнушение.

«Чем дороже духи, тем лучше они пахнут. А вот с рыбой все наоборот, – отвернув нос подальше от сковородки, думала Лика. – Хотя, мне грех жаловаться. Страсть к палтусу – единственное Пашкино кулинарное извращение. Когда я работаю над книгой, моя вторая половина поглощает магазинные пельмени и почти не жалуется. И время от времени Паша готовит сам».

Себе Лика быстро построгала салатик из капусты. Не из-за волнений по поводу фигуры. Привычка поглощать гамбургеры и закусывать их шоколадом на талии пока не отражается. Но после визита в морг мысли даже о бутерброде с колбасой вызывали отвращение. Притронуться к палтусу Лика согласилась бы только под страхом смертной казни. А вот салатик – то, что надо.

– Паша, иди кушать! – прокричала Лика и открыла окно.

Бойфренд вымыл руки, уселся за стол. Схватив вилку и нож, он торопливо отрезал кусочек рыбы. Блаженное выражение его лица сразу же примирило Лику с витавшим на кухне запахом. Она решила, что постарается радовать Пашу почаще. Ради любимых приходится чем-то жертвовать, а зловонный палтус, как ни крути, не самая большая жертва.

– Ну что, выяснил что-нибудь? – нетерпеливо поинтересовалась Лика.

Паша метнул полный негодования взгляд и, прожевав, застонал:

– Потом. Не мешай. Мне обалденно вкусно.

Он довольно причмокивал и закатывал глаза до тех пор, пока на тарелке не осталась лишь горка длинных обглоданных косточек.

Налив себе чашку зеленого чая, Паша приступил, наконец, к рассказу. В документах на системном блоке ничего любопытного. Тезисы для уроков литературы. Парочка закачанных на компьютер словарей. Файлы со смешными строчками из ученических сочинений. Содержимое корзины малоинтересно – те же тезисы, черновики доклада на тему успеваемости школьников. Последние пару месяцев содержимое корзины не удалялось. А вот когда он открыл «Избранное» в Интернете…

Лика не удержалась:

– Что, не мог с этого начать? Что же там?! Говори быстрее!

– Женщина размещала объявление о знакомстве на сайте «Уж замуж поскорей». Она зафиксировала в компьютере пароль своего почтового ящика, созданного на поисковом сервере, так что особого труда посмотреть почту не составило. Выяснилось, что она переписывалась с каким-то мужиком. Они, как я понял, даже встречались, потому что мужчина пригласил ее в кофейню «Coffee town» на Новом Арбате. Женщина…

– Ее Кариной звали, – перебила Лика.

– Знаю, что Кариной. И фамилия у нее Макеенко. Честная женщина – ящик на свое имя регистрировала. Так вот, она ответила, что придет, но попросила мужика, чтобы тот ей скинул номер своего телефона. Однако письмо осталось без ответа. Но это еще не самое интересное.

– И это после поедания палтуса ты меня так мучаешь! Паша, ты нахал.

– Кто-то обещал не жаловаться, – напомнил бойфренд и потянулся за вафлями в плетеной корзиночке. – Я попытался просчитать ай-пи адрес мужика, и вот тут выяснилась любопытная деталь. Он обрубил все концы. Не буду грузить тебя техническими подробностями, но свой ящик он регистрировал таким образом, что учетная запись с указанием его ай-пи адреса не создавалась. Ящик этот уже уничтожен. Конечно, я могу предпринять еще несколько попыток, но что-то мне подсказывает, что человек, который настолько хорошо владеет компьютером, заранее позаботился о том, чтобы его никто никогда не просчитал. Респект – что тут можно сказать. Он профи.

– Он убийца, – запальчиво возразила Лика. – Подонок, каких свет не видывал. На теле Карины эксперты насчитали более 40 ножевых ранений. И он еще одну женщину убил таким же зверским образом! Ой, кстати!

Она выскочила из кухни и бросилась к компьютеру. Нехитрая логика. Если одна убитая женщина размещала объявление, то вторая убитая женщина могла поступить аналогично.

Пальцы Лики стучали по клавишам. Она открыла сайт «Уж замуж поскорей», выбрала в параметрах поиска: «ищу женщину, возраст 40–50 лет». И принялась лихорадочно пролистывать странички. Узнает ли она на фотографиях Инессу? Ведь прижизненных снимков женщины она не видела…

Паша подошел к компьютеру и скептически поинтересовался:

– Что ищем?

– Женщину. Я знаю ее имя – Инесса Морова. Но на сайте знакомств нет поисковиков по имени-фамилии. Логично. Большинство объявлений, как ты видишь, вообще без фамилий. Люди указывают только имя – и это все.

– Иди мыть посуду.

– Пашенька, помой сам. Я занята, разве ты не видишь?

– Горе мое, пусти меня за машину, и я через пару минут все тебе найду. Я программист как-никак или кто?

Лика не успела протереть вымытые тарелки, а Паша уже возник на кухне с ворохом распечаток.

– Объявление Инесса Морова размещала. Но не сама. На нескольких сайтах, в том числе и на «Уж замуж поскорей», ее информацию поместило брачное агентство «Спутник жизни». В числе писем, пришедших на адрес агентства для Инессы, есть письмо с точно таким же текстом, как и отправленное Карине. Твой убийца не очень оригинален. Но адреса не совпадают. Он создал новый ящик и потом опять его уничтожил. Мужчина пригласил Инессу в ту же самую кофейню, что и Карину. Есть у него некое постоянство в привычках.

– Только она до кофейни не дошла. В тот вечер Инесса Морова собиралась принять ванну, надеть вечернее платье и отправиться на свидание. И ее убили. Да, но ведь она жила не одна, с племянником… Видимо, убийца обещал заехать за Инессой на машине и видел, как Егор уходит из дома. Но как он мог догадаться, что выходящий из подъезда подросток – племянник потенциальной жертвы? – рассуждала Лика, просматривая распечатки. – Да, ты прав, все совпадает…

– По фотографии, – плечи Паши вздрогнули. – Она разместила свое фото с мальчиком и написала, что ищет мужчину, который любит детей. Ты увидишь, фотографии я тоже распечатал… Не нравится мне все это, Лика. Давай завязывай с расследованием. Седову мы помогли? Помогли. А сама не лезь во все это!

– Да-да, конечно, – пробормотала Лика и вдруг воззрилась на Пашу так, словно бы первый раз его увидела. – Так ты что, залез в базу данных сайта знакомств? А потом еще и сломал ящик брачного агентства?

– Ничего я не ломал. Я аккуратный. Пошли спать, мисс Марпл.

Лика покачала головой. «Фордик» под окнами еще стоит. Надо отогнать его на стоянку, иначе умелые подростковые ручки ночью вытащат из машины магнитолу.

– Тебе помочь?

Вронская очень порадовалась исключительно вежливым интонациям Пашиного голоса. Любимый мужчина сейчас больше всего на свете хочет отправиться не на стоянку, а в постель.

– Что ты, Паша, я сама, – отозвалась Лика. – Ты ложись, не жди меня. Дорога от стоянки до дома освещена, никаких закоулков и подворотен.

– Перекормила ты меня. А ведь я худею, – пожаловался Паша уже из душа, перекрикивая шум воды.

Лика распахнула дверь ванной и выпалила:

– Не фиг на ночь вафли лопать!

На кухне она вытащила из вороха распечаток фотографии Инессы Моровой и Карины Макеенко и, еще раз напомнив Паше, что она – девушка при ключах, заторопилась к машине. Пробок на дорогах нет, но на часах одиннадцать вечера. Кофейни в центре работают до полуночи, тем не менее все равно надо пошевеливаться.

«„Метелицу“ на Новом Арбате знаю. „Кофе хауз“ знаю, ресторанчик „Шиш-Бек“ знаю. „Coffee town“ … Даже вывески такой не помню», – думала Лика, проскакивая перекрестки.

Возле мидовской высотки она остановила машину, опустила окошко и прокричала прохаживающемуся вдоль служебной стоянки милиционеру:

– Подскажите, пожалуйста, как найти кофейню «Coffee town»?

– Где-то в районе «Дома книги». Точно не помню, – отозвался он, потирая озябшие руки.

Правила ей пришлось нарушить дважды: при развороте через двойную сплошную линию и парковке аккурат под запрещающим знаком.

Лика включила на «Форде» аварийную сигнализацию и приступила к осмотру ближайших многоэтажек. Сбоку первой же неярко светилось: «Coffee town».

Неудивительно, что она и названия такого не видела. Кофейня располагалась в полуподвале, вывеска тусклая, малозаметная.

Лика сбежала вниз по ступенькам, толкнула звякнувшую колокольчиком дверь и мысленно выругалась. Освещение в зале более чем интимное.

За барной стойкой скучал симпатичный брюнет. К нему-то Лика, повесив куртку на вешалку у входа, и направились.

– Мне капуччино, пожалуйста. Хотя на самом деле чертовски хочется напиться.

Брюнет сочувственно спросил:

– Что-нибудь случилось?

– И не спрашивайте…

Такой судьбы не пожелаешь никому. Муж так и шастает по бабам. Сколько раз она его просила остепениться. А все без толку. Недавно в его карманах нашла фотографии каких-то грымз. Ладно бы еще, Клаудиа Шиффер. Понять можно – не устоял перед красавицей. Но эти! Эти-то! Ни рожи ни кожи.

– Вот, полюбуйтесь, – Лика извлекла из рюкзачка распечатки и протянула их бармену.

Парень мельком взглянул на фотографию Инессы Моровой, обнимающей племянника за плечи, а листок с фотографией Карины Макеенко поднес поближе к глазам и воскликнул:

– Вот ведь сукин сын! Был тут, точно. Я женщину эту запомнил, потому что она долго одна сидела. Я еще подумал: кто к такой придет? Но потом она дождалась какого-то мужика. Он вина заказал и пирожных.

Лика высокохудожественно охнула и схватилась за сердце. Потом с тревогой переспросила:

– А мужик такой высокий, красивый, да? Мой-то муж мне сказал, что это его друга знакомая! А сам с ней по кофейням ходит! Ну не сволочь ли?!

Бармен заулыбался:

– Нет, был бы красивый – я бы запомнил. Тот мужик… То ли старый… То ли уставший был какой-то. Я его не помню. Вообще не помню.

– А одежда на нем какая была? Генка – это друг наш – он всегда в галстуке ходит, в костюме.

– Да, он в костюме был. Или нет? Не помню.

– А официантки у вас есть?

– Работает одна девушка. Но она уже неделю на больничном. Сам справляюсь. Да не волнуйся! Точно это не твой муж был! Уверяю. Тот, который с женщиной встречался – он совершенно не запоминается.

«Вот это и плохо, – подумала Лика, расплачиваясь за кофе. – Ящики уничтожает. Ай-пи адрес маскирует. И даже лица его никто не помнит…»

3

Первым, что увидела Наталья Перова, приоткрыв дверь квартиры Марины Красавиной, были изящные лиловые полусапожки хозяйки на высоких каблуках, украшенные вышивкой и стразами.

«Марина дома? Странно, – подумала Наталья Александровна, снимая пальто. – Она обычно старается уйти, когда я работаю. А тут сама позвонила, попросила приехать не в „свой“ день. Я была просто уверена, что квартира пустая».

– Здравствуйте. Потерпите меня? Я мешать не буду…

– Конечно, Мариночка, – ответила Наталья Александровна, машинально отметив: белоснежный пушистый свитер к лицу черноволосой хозяйке. – Да у вас тут и работы не так много, я быстро управлюсь.

Отодвинув зеркальную дверцу шкафа, Марина склонилась над коробкой с пылесосом, и домработница заохала:

– Мариночка, да что вы. Я сама, неудобно-то как. Вы не отвлекайтесь. Мне и так стыдно, что я вам помешала. С мыслей сбивала.

Марина улыбнулась и пустилась в объяснения. Сбить с мыслей писателя сложно. Сюжет романа поглощает автора целиком и полностью – звонков телефонных не слышишь, спать не хочешь, голода не чувствуешь. К тому же, у нее теперь пара недель отдыха. Она только что закончила очередной роман и отправила его в издательство. А еще одна книжка на днях вышла из типографии, и будет презентация.

– Вот поэтому я и попросила вас пораньше приехать. Потом кто-то из друзей наверняка зайдет в гости. А пылесос… Там ручку можно удлинить, рычажок такой есть, знаете? Вы как-то говорили, что спина у вас болит. А я все забывала про этот рычажок сказать.

– Знаю. Пользуюсь, – Наталья Александровна тоже заулыбалась.

Все-таки Марина – ее любимая клиентка. Кто бы еще так о ней заботился? Только вот сегодня скуластое личико хозяйки какое-то бледненькое.

– Приболела, – пояснила Марина, и тут же добавила: – Но вы не беспокойтесь, я вас не заражу. К хорошим людям зараза не липнет.

«Значит, не очень-то я хорошая. Простуживаюсь часто. Все в воле божьей», – думала домработница, с неудовольствием отмечая: Марина достала с полки свой роман в кроваво-черной обложке и что-то пишет на книжной странице.

Книгами Марины Красавиной зачитывалась вся страна. Только вот Наталья Александровна относилась к творчеству хозяйки более чем сдержанно. Первый же презентованный Мариной роман она открыла с большим интересом. И захлопнула, прочитав буквально пару страниц. Почитание публики – оно, безусловно, заслуженное. Писала Марина так увлекательно и интригующе, что оторваться от книги было непросто. Но все же Наталья Александровна заставила себя это сделать. В книге жили ведьмы, вурдалаки, черти и демоны, наслаждавшиеся злом. Зло действительно манит и притягивает, стараясь незаметно проникнуть в человеческое сердце. Оно опутывает душу черной паутиной и невидимо для заблудшего человека. Себя ведь в первую очередь оправдываешь, а винишь – в последнюю. Зло всемогуще и услужливо. Самые сладкие мечты, затаенные желания, дерзкие фантазии – вся эта россыпь сверкает, манит, а потом… Чувствуется, как тепло собственного тела, слышится, как свой голос, знакомо, как отражение своего лица в зеркале. Получаешь многое, а отдаешь все. И это так больно, что хотя бы из-за страха перед возмездием жить надо просто и светло. И бежать от темноты. Книги же Марины Красавиной затягивали в самую темень омута.

– Спасибо, – поблагодарила Наталья Александровна за подаренный роман.

Не удержалась от любопытства, приоткрыла первую страничку.

«Белому ангелу от черного», – написала Марина в книге.

– Мариночка, давайте сделаю вам чайку горячего, а? – Наталье вдруг так жалко сделалось ее, заплутавшую. Ведь может же вырваться из паутины, освободиться. Господь заблудшей овечке радуется больше, нежели тем, которые не терялись. – Или хотите, покушать вам приготовлю?

– Чаю достаточно. И аспирин захватите, он в холодильнике лежит, на боковой полочке.

Марина, съежившись, направилась в спальню. Ее худенькое тело сотрясал озноб.

Кухню Марины Наталья Александровна любила. Просторная, светло-голубые обои, шторы и скатерть в том же тоне. Только вот привычных кухонных шкафчиков нет. Пару кастрюлек и сковородку Марина ставит на полочки внутри барной стойки. Здесь на кухне – никаких пентаграмм и пугающих предметов. Есть посудомоечная машина.

Домработница заварила чай, порезала на дольки обнаруженный в холодильнике лимончик и, добавив на небольшой поднос флакон с аспирином, пошла к Марине.

Сделав первый глоток, хозяйка поморщилась и поставила чашку на тумбочку.

– Вы что, сахар положили? Я не пью чай с сахаром.

Наталья Александровна глубоко вздохнула. Ей шестьдесят, и годы не улучшают память. Как-то она забыла, что Леша не любит запах лаврового листа, и опустила листик в кастрюлю со щами. И то, что на днях Лена Иванова просила пересадить цветок на балконе, тоже из головы вылетело. Но Мариночка – любимая клиентка. Помнит она прекрасно, что та чай без сахара пьет. Поэтому и не клала его в синюю полупрозрачную чашечку. Только вот подумала, заливая чайный пакетик кипятком: «Помоги ей, господи. Не бог ты мертвых, но живых. Спаси ее, пока она жива…»

– Ладно, не беспокойтесь. Нет, больше не надо чаю, – Марина отправила в рот таблетку, опять поморщилась, делая маленький глоточек, и открыла глянцевый журнал. – Телевизор хотите в зале включить? Да, пожалуйста. Нет, нисколько не помешает!

Пусть шумят наивные герои телесериала. Или миловидная ведущая зачитывает новости. Да что угодно – только бы не чувствовать себя одной в этом жутковатом местечке.

Наталья Александровна щелкнула пультом и, не глядя на экран, начала пылесосить огромный, во весь пол, бежевый ковер с длинным ворсом. Ворс красив, но коварен. В нем легко скапливается пыль, а извлечь ее оттуда сложно. Хотя пылесос у Марины хороший, мощный. Сейчас коврик любимой хозяйки будет чистым-пречистым.

Звук работающего пылесоса практически заглушал телевизор, но как-то неосознанно Наталья Александровна вдруг отключила гудящую технику и повернулась к экрану.

«На днях в своей квартире была обнаружена убитой 35-летняя москвичка. Убийство потрясло даже видавших всякое представителей правоохранительных органов. На теле женщины эксперты насчитали более сорока ножевых ран. К сожалению, это не первое убийство такого плана. Вот сейчас вы видите дом, где жила еще одна жестоко убитая женщина. Компетентные лица пока воздерживаются от комментариев. Но заявляют, что сделают все для поимки преступника».

Наталья Александровна успела подумать, что ей хорошо знакомы дома, где жили убитые женщины. Имен ведущий криминальной хроники не назвал, но это было и ни к чему. Она знала их имена…

Бежевый ворс вздыбился жесткой волной, царапнул щеку.

– Наталья Александровна! Вам плохо? Вы слышите меня?

Голос Марины звучал все тише и тише, а потом и вовсе исчез. Стены комнаты тоже пропали, и хрустальный коридор ослепительно-голубого цвета вдруг разрезал сгустившуюся тьму.

Наталья Александровна сделала пару шагов по направлению к свету и замерла. Кирюшенька, сыночек – он махал ей рукой из сверкающего хрусталя, за мальчиком показались мама, отец, бабушка. Но не та иссушенная болезнью, какой запомнила ее Наталья Александровна, а молодая, с такой же толстой черной спускающейся на плечо косой, как на снимке в альбоме.

Но что же она стоит? Скорее вперед, обнять сыночка, кровиночку свою, солнышко ненаглядное.

Внезапно родственники, освещенные ярким сиянием, исчезли. Из бледно-серой, как запотевшее зеркало, мути вырисовывается лицо Марины.

– Наталья Александровна? Да что с вами?! «Скорую» вызвать?

– Не надо, – Наталья Александровна облизнула пересохшие губы и, держась за руку хозяйки, медленно села. – Обморок, что ли…

– У вас сердце больное?

– Не беспокойтесь, – домработница покосилась на экран телевизора. Там уже вовсю рекламировали стиральный порошок. – Со мной все в порядке. Просто резко разогнулась, в глазах потемнело. Мариночка, вы только не волнуйтесь, я закончу уборку. Мне уже лучше.

Объяснять причины своего обморока Наталья Александровна не стала. Правду сказать нельзя. Лгать – грешно. К счастью, хозяйка появилась в комнате уже после злополучного сюжета. И никаких подозрений у нее не возникло…

Марина сокрушенно покачала головой и расстроенно сказала:

– Да уж, как-то мы с вами совсем расклеились.

Несмотря на протесты хозяйки, Наталья Александровна прибрала квартиру и, попрощавшись, вышла на улицу.

Там она хотела выбросить подаренный Мариной роман в первую же попавшуюся урну, но потом передумала. А ну как детишки найдут, или еще кто? Вот вернется к себе, положит в пакет с мусором, спустит в мусоропровод. Нечистой силе там самое место…

Наталья Александровна глубоко вдохнула колючий морозный воздух и пошла к станции метро «Смоленская». Как жаль, что ни Карина, ни Инесса не видят белого кружащегося снега, укутывающего окрестности колким хрупким покрывалом…

Она прекрасно знала тех женщин, о которых говорил ведущий криминальной хроники. Она их ненавидела. И мечтала, чтобы они умерли. Но сейчас… Сейчас с ней случилось то, чего долгие годы не происходило. Она простила их.

Ей было больно их болью, страшно их страхом, и даже их смерть чуть не стала ее собственной смертью.

«Но вы любите врагов ваших, и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего, и будет вам награда великая…» – сказано в Святом Писании. Она и награждена. Жизнь есть самая великая награда, бесценный дар Господа…

4

– Эх, птица, не везет мне, – пожаловался Володя Седов цокающей коготками по сейфу Амнистии. – Давай, иди сюда.

Он протянул ладонь, и смышленая попугаиха сразу же на нее спикировала. Потом перепорхнула на плечо, вцепилась в свитер морщинистыми лапками.

– Поехал я вчера ночью за новым аккумулятором. Мой совсем сдох, представляешь?

Представляла ли Амнистия масштаб следовательского горя – неизвестно. Но пару раз чирикнула и тактично умолкла.

– Взял такси, подъехал к знакомому с авторынка. Он аккумулятор специально для меня домой к себе притарабанил. Поднимаюсь в подъезд, и как ты думаешь, кто мне навстречу топает? Карп собственной персоной. И не один. С девчонкой. Ей – ну, максимум двадцать пять. Симпатичная, рыженькая такая. Молодец, мужик, времени даром не теряет. Я думал, он смутится, когда меня увидит. Ага, счас. Прямо производственное совещание на лестничной площадке провел. «Что вы выяснили, следователь Седов, по поводу убитой женщины? Объединяете дела в одно производство? Работайте, Седов, и помните, какая на вас лежит ответственность. Вместо одного нераскрытого трупа наша прокуратура может получить два „висяка“. И это тогда, когда президент ставит задачи по повышению уровня раскрываемости преступлений!» Даже его подруга, кажись, мне посочувствовала. Хлопала глазами и все тянула Карпа за рукав. А тому – без разницы, отчитывает меня, как пацана. Хотя еще и повода вроде бы нет. Увы, птица, мне опять попался начальник, считающий «впендюринг» основным методом руководства. Самый распространенный типаж руководителя. Такие свято веруют: чем больше орешь на подчиненного, тем лучше он работает.

Амнистия заскучала и вероломно улетела на подоконник. Посидела минутку на желтовато-белом человеческом черепе, доставшемся Седову «по наследству» от предыдущего хозяина кабинета. А потом перебралась на клетку. Цокая коготками, забралась внутрь и уселась на жердочку перед кормушкой. Мол, одними речами сыт не будешь…

Дверцу птичьей «тюрьмы» Володя принципиально никогда не закрывал. Зачем ему лишний узник под носом? Хватает того, что каждый третий, кто входит в эту дверь, впоследствии попадает за решетку. Так что Амнистия пользовалась в кабинете Седова неограниченной свободой. И даже ее манера порой превратить протокол допроса в кучку белой пыли не могла заставить следователя запирать своенравную любимицу в клетку.

– Седов, танцуй!

Володя невольно улыбнулся. А, глядя на появившегося в кабинете оперативника Пашу, так и хотелось улыбаться. Высокий, как каланча. И карие глаза всегда светятся счастьем. Здоровенный дылда радуется, как дитя, по самым разным поводам. Разыскал хулигана, укравшего магнитолу. Не ел, не спал, общался с местной шпаной, и зоркими бабушками и просчитал карманного воришку. Разговорил свидетеля, который дал показания, облегчившие расследование уголовного дела. Паше лет двадцать шесть, наверное. Но тут не только в молодой энергии дело. Просто человек на своем месте. Ловит кайф от работы. И теперь у него тоже есть просто сногсшибательная новость.

– Ладно, можешь не танцевать, – Паша извлек из-за пазухи пару бумаг, положил их на стол. – Добрый я сегодня. Оцени, кстати, мое благородство. Сам подъезжал к Вальковичу. Мой корешок, академию милиции вместе оканчивали. Звякнул и сообщил, что нарыл такое, выполняя твое распоряжение. Я документы просмотрел и, ты знаешь, не разочаровался.

Володя углубился в чтение. Любопытная штука: оказывается, в одном доме с Кариной Макеенко проживает некий преподаватель Василий Бубнов, читающий лекции по истории искусства. И честно признающийся, что Эдвард Мунк является его любимым художником.

– Совпадение, – закончив читать бумаги, заявил Володя. – Невероятное, но все-таки совпадение. И не такое в нашей работе случается. Помнишь то дело об ограблении квартиры бизнесмена Чеботарева? Один и тот же урка его грабил дважды. Первый срок «отмотал», вышел – и опять захотел поживиться в жилище Чеботарева. Бизнесмен, пока вор в тюрьме сидел, квартиру поменял. А по этому делу…

Седов пожал плечами. Конечно, красивая версия. Удобная. Но если здраво рассуждать, то какой убивец будет вокруг жертв репродукции и альбомы любимого художника разбрасывать. Ловите меня, дорогие следователи, берите тепленьким, вот он я, в соседнем подъезде живу. Да и жестокие слишком убийства – Седов еще раз заглянул в бумаги. Все правильно он запомнил – для профессора. Если только Василий Бубнов не сумасшедший…

– Я запросы направлю в наркологический и психиатрический диспансеры, – рассуждал следователь, затягиваясь сигаретой. – На допрос Бубнова, разумеется, вызову. Но я думаю, тут еще одно дело хорошо было бы сделать. Найди-ка мне, Паша, искусствоведов, которые на этом самом Мунке собаку съели. И выясни, во-первых, информацию о художнике. Во-вторых, узнай, какова репутация Бубнова в этой среде. Корпоративная информированность – сильная штука. Все же люди одной профессии друг друга знают, и даже мельчайшие подробности личной жизни, конфликтов и проблем от коллег утаить сложно. Вот, кстати, проникнись темой.

Паша взял протянутый альбом, пошелестел страницами и мрачно зачитал:

– «По предположению Арне Эггума и Юргена Шульца, необузданное наложение красок роднит Эдварда Мунка с фони… Нет, с фоми. Тьфу! С фовистами…»

Оперативник аккуратно положил альбом на край стола и поинтересовался:

– Следователь Седов, ты знаешь, кто такие фовисты.[18] Фовистов – А. Матисса, Ж.Руо, А.Дерена – на время объединило общее стремление к эмоциональной силе художественного выражения, к стихийной динамике письма и интенсивности открытого цвета. Я тоже не знаю. И имена их слышу первый раз в жизни. Ну, те, что я только что читал, но без книжки не повторю. Поручи мне что-нибудь попроще! А к искусствоведам этим сам сходи. Ты хотя бы солидный…

Седов утвердительно кивнул. Паша прав – разговора у него с искусствоведами не получится. Да и сам следователь вряд ли вызовет на откровенность таких собеседников. Но он знает, кого можно направить к профессорам. Вронская особой интеллигентностью, правда, не отличается, зато имеет хотя бы смутное представление о живописи. А вот «оперу» своему он даст другое поручение.

– Паша. Твой любимый участок работы. Поиск связей между погибшими женщинами. Работы всего ничего.

– Шутить изволите, – парень встал со стула, и по его лицу Седов понял: на самом деле оперативник рад такой нудной, кропотливой и, как правило, нерезультативной работе. – Ладно, я побежал. И тебе удачи!

Мобильник Лики Вронской был отключен. Полистав записную книжку, Седов набрал городской телефон, и то, что он услышал после сонного «але», напоминало дартс.

– В прошлый раз вы меня разбудили для того, чтобы сообщить, что ваш начальник идет в музей. Куда его величество направило свои стопы на сей раз? В туалет?! Или, может, в театр? Сводите вашего шефа в книжный магазин. А там по ходу службы прикупите себе парочку пособий – по пиар-технологиям. Или хотя бы маркетингу. Может быть, тогда вы поймете, что терзать журналистов с утра пораньше информацией о малозначительных телодвижениях начальства не стоит. И вам еще хватает наглости заявлять, что мы мало пишем про вашего дядьку. Да вам за любую заметку надо говорить спасибо. «Ведомости» – это частная газета. И мы про Московскую городскую думу писать не обязаны. Я поражаюсь вашему нахальству – звонить мне по домашнему номеру и чего-то требовать…

Воспользовавшись короткой паузой между репликами, Седов вякнул:

– Родная! Хватит меня поносить! Во-первых, уже не утро. Нормальные люди обедать собираются, а ты все дрыхнешь. Во-вторых, я тебя просил мне помочь. И, в третьих, – приезжай, мать, скорее в прокуратуру.

– Буду, – коротко бросила Лика. И покаянно заскулила: – Прости, Володь, приняла тебя за одного кадра из пресс-службы. Человек мыслит категориями партийной печати и постоянно норовит меня построить. Достал – слов нет. Конечно, я сейчас приеду. До встречи.

За полтора часа, прошедшие до приезда Лики в прокуратуру, Седов успел переделать кучу дел. Сходил пообедать в ближайшую столовую со стажером Юрой Рыжовым. Парень слегка мешал наслаждаться сочными тефтелями своими стенаниями по поводу заваленного зачета. И неуместными вопросами о находящихся в производстве уголовных делах.

Вернувшись на рабочее место, Володя оформил пару бумаг, просмотрел экспертизы и даже допросил свидетельницу. Непонятно, почему девушка, вызывавшаяся в прокуратуру три дня назад, предстала пред его очи именно сегодня, но Седов выпроваживать свидетельницу не стал. Толку, правда, от нее было мало. Драку-то она видела, но вот лица молодчиков, избивших потерпевшего, не запомнила.

С приходом Лики кабинет наполнился свежим запахом духов и невообразимым треском. Но сейчас многословность Вронской не раздражала. Она говорила строго по делу, и ей было что сказать. Но нечем порадовать.

– Значит, твой Пашка точно уверен, что найти через компьютер того мужика, который отправлял письма женщинам, невозможно? – расстроенно уточнил Седов.

– Я системный блок не привезла, но могу за ним съездить. Если есть желание – покажи его своим технарям. Я в компьютерах разбираюсь более чем посредственно. Но что-то мне подсказывает, что самые крутые спецы не в техотделе МВД работают. Паша хоть сейчас может в Америку на ПМЖ уехать, работодатели давно уламывают. Но он не хочет, да и я, честно говоря, особого желания переезжать не испытываю. Бойфренд у меня жутко умный. Зарабатывает прилично. Я доверяю его профессионализму.

– Ладно. Убедила. Но в кофейню кто-нибудь из ребят съездит. Может, удастся раскрутить того бармена. Да не бывает такого, чтобы вообще ничего не запомнил человек!

Лика стрельнула из лежащей на столе Седова пачки сигарету, щелкнула зажигалкой, пододвинула поближе к себе погнутую гильзу, которую Володя приспособил под пепельницу.

– И еще одна неприятность, – она выпустила облачко дыма и закашлялась. – Володь, нельзя курить такие крепкие сигареты. Так вот, Эдвард Мунк – это просто катастрофа какая-то. Информации по нему в Интернете почти нет. Я в живописи смыслю мало, но про тех художников, которые мне были интересны, например, про Ван Гога и Сальвадора Дали – я нарывала кучу сведений. А тут – кот наплакал. Биография, парочка критических статей – и все. Мунк писал мемуары, но скачать их нет возможности. Их нет даже в каталогах библиотек! Правда, я вчера мало баз просмотрела. Организм затребовал отдыха.

– Библиотеки отменяются, – провозгласил Седов, морщась от запаха чадящего в гильзе плохо затушенного окурка. – Пойдешь к тем людям, которые знают о Мунке все. Разыщи всех, кто писал монографии и диссертации о художнике. А также выясни…

Седов коротко изложил ситуацию с подозрительным соседом Карины Макеенко и набросал на листке примерный перечень вопросов, которые надо задать о Бубнове.

Попрощавшись с Вронской, он достал из стола чистый бланк и выписал Василию Михайловичу Бубнову повестку с требованием явиться в прокуратуру для дачи показаний по поводу находящегося в производстве уголовного дела.

5

– Нет, Натка, уволь, но его писать мне было бы совершенно неинтересно. Лицо невыразительное, фигура сутулая. Одевается, правда, со вкусом. У него врожденное чувство цвета. Я обращала внимание на его одежду. Вещи вроде бы не дорогие, нефирменные. Но их сочетание – это что-то умопомрачительное. Хотела бы я уметь так сочетать и красиво носить одежду. А вот с кем бы я охотно поработала – так это с Аллочкой. Вопиющее уродство. Вся вот ее бабская неустроенность на лице проступает. Хотя черты правильные. Фигура пропорциональная. Ты согласна?

– Согласна. Пропорции хорошие. И лица, и тела.

– Пропорции хорошие, но женщина вызывающе некрасива.

Василий Михайлович Бубнов обогнал поднимающихся по лестнице студенток, даже не осознав, что только что удостоился как лестных, так и нелестных характеристик. Визит в прокуратуру отнял куда больше времени, чем он предполагал. И вот результат – заседание кафедры пропущено. К тому же, он уже на полчаса опаздывает на встречу со студентом, который должен представить план написания курсовой работы. Молодой человек может уйти, так и не дождавшись преподавателя. А ведь им надо обязательно обсудить план курсовой. Мальчик решил писать о Мунке.

К счастью, Тимур терпеливо дожидался его на подоконнике у деканата. Василий Михайлович помахал ему рукой, достал из кармана связку ключей, открыл дверь кабинета кафедры истории искусства и сказал подошедшему студенту:

– День добрый. Прошу, проходите. Извините, что заставил вас ждать. Меня самого задержали. Вы уж простите.

По Тимуру Данилову – это даже Василий Михайлович с его вечной рассеянностью заметил – страдали все девочки курса. А студент интересовался прежде всего учебой, лекций по истории живописи не прогуливал, чем и завоевал симпатии Бубнова. А уж после проявленного к Эдварду Мунку интереса Бубнов для себя уже решил: в зимнюю сессию проблем с зачетом по его предмету у Данилова не будет.

– Итак, что именно вы хотите писать о Мунке? – оживленно поинтересовался Бубнов.

Выпитая во время допроса следователем энергия потихоньку возвращалась. Василий Михайлович смотрел на студента с удовольствием. Очень любопытно, какая именно грань таланта великого художника привлекает внимание молодежи.

Тимур виновато улыбнулся и ответил:

– Эдвард Мунк и скрытый гомосексуализм. Примерно так я сформулировал тему своей курсовой работы. Василий Михайлович, только сразу не выгоняйте! Дайте мне высказаться.

Бубнов не сдержался.

– Помилуйте, молодой человек! – от неожиданности он выронил карандаш и тут же позабыл об этом. – Эдвард Мунк никогда не был гомосексуалистом. Какими источниками вы пользовались? Где вы почерпнули этот, простите, бред?!

Книг, пояснил Тимур, таких, чтобы черным по белому было про это написано, действительно нет. И потом, он ведь и не утверждает, что художник был гомосексуалистом. Речь идет о скрытом гомосексуализме.

– Не нашедшая взаимности любовь Эдварда Мунка к Карен Бьельстад. Его безумная страсть к Дагни Джуль. Изматывающие отношения с Туллой Ларсен. Это три ключевых крушения любовных надежд художника. После лечения в психиатрической клинике его мировосприятие меняется. Он пишет солнце, его пейзажи теряют болезненные агрессивные краски. Но самое главное, на что я обратил внимание – в этот период Мунк пишет много работ с изображением обнаженных мужчин. Да, действительно – ссылок на гомосексуализм нет. Или почти нет. В эссе Анджея Кобоса «Любовь и смерть в одном сосуде» указывается, что Станислав Пшибышевский и Эдвард Мунк имели друг на друга взаимное, духовное, едва ли не метафизическое влияние, и их связь некоторые считали даже гомоэротической. Я лично не думаю, что автор прав. Моя работа будет о другом. Жизнь убедила художника, что женщины – это пиявки, выпивающие мужчин. Нормальные отношения с женщинами для Мунка были невозможны. И его страсть к изображению мужских обнаженных тел свидетельствует о том, что подсознательно он стремился к мужчинам, стремился к отношениям с ними и находил именно в представителях своего пола художественную эстетику. Вот почему я говорю о скрытом гомосексуализме в отношении Эдварда Мунка!

Тимур продолжал отстаивать свою позицию, но Василий Михайлович его уже не слышал. Мальчик дал очень точное определение женской сущности. Женщины – это пиявки, выпивающие мужчин. Виновен ли тот, кто раздавил эту пиявку? А что, пусть сосут кровь? Умирать – покорно, безвольно и смиренно? Нет! Василий Михайлович просто раздавил пиявку. Несколько пиявок… Если у него и были сомнения по поводу своей виновности в смерти Карины и той второй женщины, то после визита в прокуратуру они исчезли. И следователь с колючим взглядом, напившийся его энергии, тоже в чем-то его подозревает.

Это вернулось…

– Василий Михайлович, так я могу раскрыть эту тему в своей курсовой работе? Василий Михайлович!

Бубнов кивнул:

– Да, можете. Кобоса не читайте, там много неточностей. Ваша трактовка одного из последних периодов творчества Мунка ошибочна. Тем не менее, я не запрещаю вам затрагивать эту тему. Вас действительно интересует личность выдающегося художника. А еще вы даете очень любопытные емкие определения. Мне будет интересно ознакомиться с вашей работой…

6

Из дневника убийцы

Мне пришлось отказаться от назначения встреч в «Coffee town». Не надо оставлять следов. К чему проявлять постоянство в мелочах? Пусть постоянной будет смерть. Только это имеет значение. К тому же, в Москве полно небольших полутемных кафе.

Пришедшая на встречу женщина меня разочаровала. В Интернете она размещала профессиональное фото. Парикмахер, визажист и фотограф превратили серую мышку в роковую красавицу. Ее было сложно узнать. Даже полумрак зала не придавал ей очарования. Она так и не дождалась того, с кем собиралась встретиться. Даже странно, как с такой внешностью женщина оказывает интим-услуги. Ночью все кошки серы, но серые мышки не подходят для смерти. Хотя ей и не откажешь в умении притягивать внимание. Во всяком случае мое. Меня зацепили ее слова: «Продамся тому, кто заплатит дороже». Хорошая фраза. Жаль только, что женщина, которая ее придумала, так не похожа на требуемый персонаж…

Глава 5

1

Потсдам, 1892 год

Красноватые отблески умирающего в камине огня слабо освещали некогда роскошную гостиную старого замка. Ловким рукам служанок не мешало бы натереть до блеска бежево-коричневые кубики паркета, превращающие пол во множество лестниц. Смахнуть пыль с белых ваз майсенского фарфора, расставленных на камине. Протереть крышку комода, отделанную черепашьими пластинами и перламутром.

Но служанок новый владелец замка Альберт Кольман рассчитал. И вот позолоченную лепнину потолка потихоньку затягивали в свои сети пауки. Яркий солнечный свет, проникающий днем через незадернутую портьеру, выжег пятна на задрапированных синей парчой стенах. Впрочем, теперь, в полумраке, пятна скорее угадывались, чем виднелись. Картину царящего в зале запустения и хозяйского равнодушия завершал черный кот, беззаботно скрутившийся клубочком на стуле с изогнутыми ножками.

Устав лежать без движенья, кот заколотил роскошным пушистым хвостом по сиденью, поточил коготки о синюю обивку и посеребренные подлокотники, а затем легко спрыгнул на пол. До поры до времени ему было больше нечего делать в замке. Вчера он получил все, что хотел…

Желания людей неоригинальны. Богатство и почести. Женщины жаждут заполучить мужские сердца. Мужчины – женские. И тех, и других разъедает ржавчина зависти. Из года в год. Из века в век. И в любых краях, любых землях звучит: «Возьми все, но…» Покупатель человеческих душ редко лично совершает сделку. Еще реже в домах вдруг сворачивается урчащим от удовольствия клубочком пушистый черный кот. Вчера был тот самый случай. За круглым столом, украшенным цветной мозаикой, собрались очень любопытные грешники. Поглощенные разговором друг с другом, они и не заметили легкого блеска желтых кошачьих глаз, буравящих полумрак со стула у разгорающегося камина.

– Ничего не понимаю… – голос Эдварда Мунка звучал растерянно. – Дагни? Станислав? Август? Что здесь происходит?

Красивое тело Дагни в узком коконе длинного золотистого платья поневоле притягивало мужские взоры. Девушка поправила непослушный черный завиток волос, спадавший на мраморный лоб, и сказала:

– Господин Кольман пригласил нас присутствовать на спиритическом сеансе. Он сказал, что сегодня будет вечер исполнения всех наших желаний. Но это какой-то прохладный вечер, не находите?

Август Стриндберг, не спуская с Дагни горящих обожанием глаз, согласно кивнул. Эдвард Мунк поежился, его плечи сотрясал озноб.

– Действительно, не жарко, – торопливо произнес Станислав Пшибышевский.

Кот мысленно одобрительно мяукнул. Врал поэт очень правдоподобно. Ему уже не может быть холодно. Его мечта сидит поблизости, стиснув на коленях пока замерзшие ладони. А дома, между прочим, не спит, дожидаясь супруга, жена Станислава. Она всматривается в ночь за окном и переводит взгляд на розовощекого младенца, безмятежно дремлющего в колыбельке…

Альберт Кольман легонько подтолкнул Эдварда к стулу и несколько раз повторил:

– Прошу же вас. Присаживайтесь.

Художник, казалось, не понимал, что с ним происходит. Он хотел сесть за стол, рядом со своими друзьями – и не мог этого сделать.

В каминной трубе гулко и тоскливо застонал ветер…

– Эдвард, прошу вас, – Дагни нетерпеливо присоединилась к увещеваниям хозяина замка. – Мы и так вас долго ждали. Давайте же начинать сеанс!

Альберт Кольман подошел к комоду, открыл ящик, извлек из него блюдце и белый лист бумаги.

Кот лениво смежил веки. Все, дальше неинтересно. Они всегда берут блюдце или колдовскую доску. Кольман выбрал блюдце. То, что будет потом, он видел миллионы раз. Собравшиеся за столом зажгут свечу. Потом на внешней стороне блюдца чадящее пламя вычернит контур восьмиконечной звезды. Блюдце положат на лист бумаги, сомкнут вокруг него плотно сведенные пальцы рук и скажут что-нибудь глупое вроде: «Дух явись»…

Желтые глаза кота сверкнули лишь тогда, когда Альберт Кольман едва слышно произнес:

– Он здесь. Он готов исполнить все ваши желания.

А вот это самое любопытное. Наверное, бледный художник тоже захочет заполучить Дагни. И писатель вспоминает, какая тонкая у нее талия – как раз для его ладоней. Как, скажите, как разделить одну женщину между тремя мужчинами?

«Гениальные книги. Я хочу писать гениальные книги», – подумал Стриндберг.

Мысли художника путались. Он начинал мечтать, как касается белой руки Дагни. И тут же представлял, как можно нарисовать руку на холсте. И отчаяние стискивало грудь: не может, не получается сделать так, чтобы в любимой женской ручке отразилась вся его нежность, надежды, ревность.

«Вечер исполнения желаний? Глупость какая. Бога нет. Или он есть, но слишком занят. И духов нет. Что же я тогда здесь делаю? Да! Решено! Я хочу вечного вдохновения», – подумал Эдвард Мунк.

Кот расслабленно заурчал.

В кудрявой головке Дагни рисовались чудные картины. Рядом любимый человек. У них много денег. И жизнь их ждет долгая-долгая.

После того, как гости старинного замка разошлись по спальням, кот еще долго лежал на сиденье стула, обдумывая увиденное. Когда он придумал, как угодить заблудшим душам, дел в гостиной у него не осталось. Он мягко прошел по паркету и выскользнул за дверь.

Невольный свидетель, наблюдавший за черным пушистым комком, спускающимся по устланной красным ковром спиральной лестнице, обязательно бы потер глаза. Истошно мяукнув, кот вдруг растворился в воздухе, как будто его здесь никогда и не было.

2

Если жизнь – зебра, то у Лики Вронской явно началась черная полоса.

Она лежала в постели, жадно прихлебывая самый вкусный на свете утренний кофе из большой кружки с улыбающимися зелеными жабками, изучала распечатки с информацией о художнике Эдварде Мунке и размышляла.

Володе Седову хорошо с людьми общаться – он лицо официальное, ему по закону граждане должны уделить время, иначе им придется в принудительном порядке приехать в прокуратуру на красивой машине с мигалками. У нее же полномочий задавать вопросы нет. К тому же, среди специализирующихся на творчестве Мунка искусствоведов может оказаться тот, кто причастен к зверским убийствам женщин. А это еще один повод не афишировать, что фактически Лике Вронской поручено провести следственные действия. И как бы это поубедительнее объяснить причину своего интереса к Мунку?

Впрочем, ответ на этот вопрос Лика в скором времени нашла. Эдвард Мунк родился 12 декабря 1863 года. На календаре сегодня 27 ноября, так что формальный повод есть – подготовка статьи для еженедельника «Ведомости» в связи с днем рождения художника. Дата, безусловно, не круглая. Хочется надеяться, что ценители Мунка считают: об их кумире можно писать до бесконечности. И не обратят внимания на тот факт, что до сих пор общественно-политические издания никогда таких статей не размещали.

И только Лика подумала о родной газете, ее крошка «Самсунг» заиграл мелодию Моцарта. Такая музыка была установлена на один-единственный номер в записной книжке – главного редактора «Ведомостей» Андрея Ивановича Красноперова.

– Что делаешь?

Привычки здороваться, впрочем, как и говорить «спасибо» или «пожалуйста», шеф Лики Вронской не имел.

– В постели лежу.

– Одна или с мальчиком?

– Приедешь – буду с мальчиком! – фыркнула Лика, ничуть не обижаясь на шефа. Она уже привыкла к его постоянным подколкам и сальным шуточкам. И реагировала на них соответственно. С волками жить, знаете ли…

– Лучше ты приезжай на редакцию.

« На редакцию… И это речь главного редактора! Повоспитывать его, что ли? А, все равно бесполезно. Горбатого могила исправит. Андрей нутром чувствует сенсацию, способную привлечь читательский интерес. Но хорошим стилистом он не будет никогда», – подумала Вронская и немедленно уточнила:

– А зачем? Что-нибудь случилось?

Веселая непринужденность шефа исчезла, и он холодно сказал:

– Случилось. Ты когда последний раз на работе была?

В первой половине дня Лика соображала туго. Принести свое бренное тело сила воли позволяла куда угодно, но вот проснуться при этом удавалось далеко не всегда. Теперь же кофе вкупе с мысленными рассуждениями свое дело сделали. И Лика могла бы ответить, что не показывалась в офисе неделю, однако Андрея Ивановича ответ подчиненной не интересовал.

– Подтягивайся, короче. Будем решать, как дальше работать.

Шеф бросил трубку, и глаза Лики наполнились слезами. Вспомнив, что Паша уехал на работу, она зарылась лицом в подушку и во весь голос зарыдала.

Все кончено: Андрей Иванович ее уволит! Что с того, что он регулярно получает присланные по электронной почте статьи. В газете есть масса работы, требующей личного присутствия толкового журналиста. Надо тщательно вычитывать заметки региональных корреспондентов, фактически переписывая их заново. Готовить информационные блоки по сводкам агентств. Просматривать кучу сайтов, выбирая забавных чудиков для рубрики «Герои недели». Следить за тем, чтобы верстальщики поставили на полосах фотографии именно тех людей, которые давали интервью. Прокололись недавно жутко – интервью с одним мужиком, а фото совсем другого в газете вышло, однофамильца. Короче, требуется «зоркий глаз», который практически переезжает в редакцию на постоянное место жительства. Проблема в том, что Лика таким человеком быть не хочет, Андрей Иванович не может, терпения не хватает, да и других желающих нести этот крест нет. И вот Красноперову надоела строптивость заместительницы. Просто надоела.

Лика рыдала в подушку, и ей было так плохо, что вроде бы залеченная пару лет назад язва желудка согнула журналистку пополам. Шеф – это три года совместной работы. И книги начала писать, потому что здорово на него разозлилась. А еще она его так и не женила. Он не будет больше смешно морщить лоб. Два метра брутальной красоты начальника исчезнут из ее жизни навсегда…

«Вот урод! Я его люблю и ненавижу одновременно», – думала Лика, умывая заплаканное бледное лицо.

Она посмотрелась в зеркало. Глаза и нос покраснели, губы распухли – красота неземная.

Замаскировав косметикой следы глубокого горя, Лика натянула джинсы и свитер, набросила куртку и пошла на стоянку к верному «фордику».

Рассказывая машине про свои печали, она так увлеклась, что не заметила, как в начале Тверской лихой таксист пытается обогнать ее слева, втискиваясь в узкую щелочку между рядами. Лика могла бы уйти вправо, соседний ряд был свободен. Но поглощенная монологом, она очнулась лишь от противного металлического скрежета.

Желтая «Волга» зацепила две машины – «фордик» и старенький «Москвич». Вронская быстро пометила в блокноте номер обидчика и, боковым зрением отметив, что таксист направляется к водителю «Москвича», бросилась осматривать свое транспортное средство. Самого страшного не случилось. Хрупкий бампер «Форда», крошащийся при малейшем ударе, не пострадал. Краска на левом крыле содрана, но не сильно. А осколки фары на заметенной снегом дороге вылетели из такси – задняя фара «фордика» в целости и сохранности.

Лика подняла голову и с изумлением уставилась в удаляющийся бампер «Волги».

Приехавшие на Тверскую сотрудники ГИБДД еще до окончания оформления всех бумаг связались с таксопарком и выяснили: намерений скрываться таксист не имел, просто не понял, что зацепил два автомобиля. А водитель «Москвича» претензий к лихачу не предъявлял.

«Ну вот, – расстроенно думала Лика, подписывая протоколы. – Кругом виновата. Побежала бы сразу к таксисту – не спровоцировала бы возникновение проблем у невиновного человека. А теперь сделать ничего нельзя. Хорошо, если у дядьки права не отберут. Формально-то он скрылся с места ДТП».

Небольшая авария окончательно убедила Лику в собственном несовершенстве. В кабинет Андрея Ивановича она входила в мрачной уверенности: а пусть увольняет. Таким безалаберным барышням, как она, нет места ни на дороге, ни в редакции.

– Я думаю, нам надо расстаться, – заявила Вронская, забираясь на подоконник и машинально косясь на монитор шефа.

Тот имел обыкновение вывешивать на рабочем столе фотографии своих пассий. Девушки отличались исключительными модельными данными, но, к Ликиному глубочайшему сожалению, часто менялись. А ей так хотелось, чтобы шеф из разудалого мачо превратился в любящего мужа. Теперь же с монитора шефа исчезла симпатичная брюнетка, лидировавшая по времени в хит-параде симпатий Андрея Ивановича. По рабочему столу лениво плавали красные рыбки, и Лика сразу поняла причины нервозности шефа. Возможно, девочке удалось незаметно подойти к Андрею Ивановичу куда ближе, чем он обычно позволял своим подружкам-манекенщицам.

– Я думаю, нам надо расстаться. Спасибо тебе за все, – повторила Лика.

– Ты что, уволиться хочешь? – на лбу шефа собрались морщинки. – Что, совсем?

– Андрей, я тебя слишком люблю, чтобы постоянно ругаться. Я понимаю, что моя трудовая дисциплина далека от идеальной. Но я думала, что мне можно сделать скидку в связи с тем, что пишу я все-таки хорошо. Ты постоянно пытаешься взвалить на меня техническую работу, я постоянно отбрыкиваюсь. Хватит ссориться…

Красноперов помрачнел, схватился за сигарету и пустился в объяснения. Нет, он не хочет увольнять Лику. Конечно, он был бы рад, если бы она больше времени уделяла работе. Но у него и мысли не возникало ставить вопрос так категорично.

Писать заявление об уходе в этой ситуации было бы глупо. Хотя именно этого Лике Вронской хотелось теперь больше всего на свете.

«Урод, хам и нахал. Он меня шантажировал. Пугал. А я мысленно уже похоронила и оплакала его, себя, „Ведомости“, наше сотрудничество. Блин! Ну почему нельзя проявить немного такта к тем, с кем работаешь? Почему любыми методами Андрей хочет всех нас „построить“?! Ему так проще? А на эмоции, вызванные его действиями, ему наплевать!» – с досадой думала девушка, направляясь по коридору в свой кабинет.

Лика быстро, тяжело дышала, пытаясь успокоить бушующую в желудке боль, и ничего не получалось, а отлеживаться в постели времени нет. Седов дал ей поручение. И если она может сделать хоть что-то, чтобы наказать изверга, убивающего женщин, – то надо шевелить извилинами, терзать телефон и компьютер. Действовать!

Лика методично выписала из толстого справочника телефоны всех вузов, где практически изучалась или теоретически могла преподаваться история живописи. «Пробила» по компьютерной базе номер Союза художников, решив, что в этой организации тоже могут подсказать координаты художников, увлекающихся Мунком или экспертов по работам норвежца. Подумав, она также внесла в список художественные училища и школы, пододвинула к себе телефонный аппарат.

И… такого никогда не было…

Лика набрала минимум 30 номеров, и ни один из них не ответил!

Да еще и в кабинете – на окнах стеклопакеты, отопление включено – вдруг сделалось так холодно, что у Лики заклацали зубы!

Схватив со стола сотовый телефон и пачку сигарет, она выскочила в коридор и набрала номер мамы.

– Мусик, ты меня не в понедельник родила?

– В субботу.

Ликина мама никогда не удивлялась вопросам дочери. У нее собственных было предостаточно. Но касались они всегда одной темы – рациона питания.

– Ты хорошо кушаешь? Не похудела? Может, привезти вам отбивных и борща в баночке?

– Да, мам, все в порядке. Борща в баночке не надо. Вот палтус Пашке на днях жарила, всю квартиру завоняла…

Возвращаться в холодный кабинет Лике не хотелось, поэтому она подробно рассказала про свои кулинарные экзерсисы и даже вникла в такую чуждую и ненавистную тему, как ремонт. В кульминационный момент рассуждения о выборе обоев совесть вдруг нарисовала ей картину привезенного на вскрытие тела Карины Макеенко. И пристыженная Лика быстро попрощалась с мамой.

– Мне наплевать на всю эту чертовщину! Я сильная. У меня все получится, – объяснила она равнодушно мерцающему монитору.

И опять схватилась за телефонную трубку.

На первый же звонок ответили. Лика делала пометки, записывала имена-фамилии людей, должности. Она была так поглощена предстоящими встречами, так боялась, что кого-то пропустит в длинном списке потенциальных собеседников. И даже не удивилась, что ей стало так жарко, и пришлось выпить чашку зеленого чая…

Завтрашняя страничка еженедельника скоро оказалась заполнена записями о предстоящих визитах. Как Лика и предполагала, отказать журналистке, готовящей статью о художнике, искусствоведы просто не могли.

Она мысленно попросила у «фордика» прощения за то, что завтра ему предстоит бегать по Москве с поцарапанным бочком. Потом посмотрела на часы и прикинула: Пашка приедет с работы минимум через три часа, приготовление ужина займет час, значит, прямо сейчас надо договориться о встрече еще с кем-нибудь из нужных людей. Она выбрала из списка номер, начинающийся на те же цифры, что и редакционные телефоны. И не прогадала. Даже машину брать не пришлось. Согласившийся побеседовать художник Михаил Сомов находился в своей мастерской, располагающейся буквально в пяти минутах ходьбы от редакции, в Брюсовом переулке.

Сворачивая с Тверской в высокую гранитную арку, Лика невольно замедлила шаг. Конечно, маловероятно, что первый же собеседник окажется тем самым душегубом, убившим Карину Макеенко и Инессу Морову, но беспокойство все равно торопило биение сердца. Набирая код на нужном подъезде, Лика трусила так отчаянно, что едва стояла на ногах.

«Что за натура у меня? Вечно впутываюсь во всякие истории и при этом умираю от страха. Нет во мне баланса. Человек должен быть или авантюрным, или трусливым. И то, и другое в одном флаконе – слишком мучительно», – думала Вронская, медленно поднимаясь на скрипучем старом лифте.

Хозяин мастерской уже стоял возле приоткрытой двери, и Лика сразу же застыдилась собственных подозрений. Михаил Сомов, высокий бородач в белом свитере, так обаятельно улыбался. Глаза художника, миндалевидные, лучащиеся добротой, напоминали иконопись Андрея Рублева.

Чашка крепкого кофе, которую через пару минут принес гостеприимный Михаил, окончательно покорила Лику.

Оглянувшись по сторонам, она призналась:

– У вас очень уютно. Чувствуется особая атмосфера. И дело даже не в огромных полукруглых окнах, запахе красок, задрапированном возвышении напротив мольберта. Здесь есть что-то еще. Не знаю, как это объяснить.

Бородач польщенно улыбнулся. Сегодня здесь точно присутствует его муза. Весь день ему работалось особенно легко. Только вот муза – создание своенравное. То сидит в мастерской днями и ночами, а то и вовсе не заглядывает. Впрочем, поговорить с журналисткой он хотел бы вовсе не об этом.

– Это вы со мной хотели поговорить? – насторожилась Лика. – В смысле? Мне в Союзе художников рекомендовали вас как большого знатока творчества Эдварда Мунка. Секретарь так и сказала: «Лучше Сомова вам никто о Мунке не расскажет». И потом, договариваясь с вами о встрече, я ведь изложила суть интересующих меня вопросов. Вы что, передумали?!

– Нет. Но я вначале должен вас предупредить. Лучше не пишите этой статьи.

В голове у Лики завертелся вихрь невеселых мыслей. Разумеется, сейчас художник начнет намекать: не пишите о Мунке, а напишите лучше о моих работах. У меня вот на днях как раз выставка открывается. Очередной любитель дармового пиара…

– Это опасная тема. У вас будут проблемы. Возможно, такие, про которые вы всегда думали: «Это может случиться с кем угодно, только не со мной».

Между лопатками Вронской захолодил страх. Но его сразу же смыло теплой волной азарта. Неужели повезло? Сомов специально ее пугает? Но так подозрителен и осторожен может быть только тот, кто виновен…

– Я вас не понимаю, – Лика сделала глоток ароматного напитка, внимательно наблюдая за мимикой Михаила. – Конечно, наша газета не является специализированным изданием. «Ведомости» – популярный еженедельник, и мой текст будет адаптирован к запросам стандартной читательской аудитории, которой живописная техника Мунка не столь важна. А вот подробности его жизни, личных отношений, версии по поводу причин похищения картин – все это заинтересует наших читателей. Мы печатали аналогичный материал про Сальвадора Дали. И вот редактор поддержал мою инициативу написать про Мунка.

– А как вам пришла в голову мысль об этом написать?

«Правду говорить нельзя. Но врать нет необходимости. Могу ему рассказать о том, как я лично узнала про Мунка», – быстро прикинула Лика и начала свой рассказ.

Она еще была школьницей. Переполненный троллейбус, ее взгляд прикован к обложке книги, на которой человек в отчаянии обхватил руками голову. Красно-синие линии волнами докатываются до Лики, и она чувствует безотчетный иррациональный страх. Мужчина захлопывает книгу, протискивается к выходу, и Лика, как загипнотизированная, движется следом. Ей рано выходить, она не понимает, что с ней творится, и нет никаких сил вести себя по-другому. Хочется дернуть мужчину за рукав, хочется смотреть на странную картину еще и еще. Но как на это отреагирует незнакомец? Она еще не умеет непринужденно знакомиться с людьми, и готовые сорваться с языка вопросы кажутся верхом неприличия. Ее рука еще долго пыталась воспроизвести увиденный рисунок на обложке тетради… На факультете журналистики историю искусства преподавали всего семестр, и при этом старались охватить все – от египетских иероглифов до «митьков», от архитектурных стилей до киноискусства. Теперь она забыла про многих «галопом по Европам» пройденных художников, но Эдварда Мунка и его «Крик» помнила всегда отлично, потому что тот, показанный преподавательницей слайд опять вызвал очень странную реакцию. Лике хотелось задать после лекций несколько вопросов. Но она – уже штатный журналист, который в принципе не может быть застенчивым, – засмущалась. Или испугалась? Но почему-то не подошла. Не спросила.

– И вот недавно, – Лика приступила уже к недостоверной импровизации. – Я готовила блок новостей, просматривала сайты и наткнулась на информацию о том, что «Крик» и «Мадонну» после долгих розысков все-таки обнаружили. У меня было время, я зашла на поисковый сервер и поразилась. О более-менее известных художниках информации очень много. То, что я нашла про Мунка, мне показалось скудным. Это загадка. Почему? Ведь его работы стоят миллионы, он очень популярен и очень… Таинственен, что ли… Мне захотелось о нем написать. Информационный повод имеется – 12 декабря у художника день рождения. Я собираюсь встречаться с несколькими людьми. Вот и к вам пришла. А тут выясняется, что вы советуете не писать о Мунке. Но секретарь Союза художников уверяла, что вы изучали его творчество…

– Я слишком хорошо знаю его творчество, – иконописные глаза Михаила смотрели грустно и серьезно. – И именно поэтому я вам советую: остановитесь. Вы ведь уже чувствовали ту странную силу его работ. Манящую и вместе с тем отталкивающую. У вас хорошо развит инстинкт самосохранения. Вас засасывало, но вы останавливались. Остановитесь и теперь. Просто поверьте – вы на дороге в ад. И сумасшествие – это самое лучшее из того, что с вами случится. На вашем лице испуг и неверие. Пусть победит испуг. Для вас так будет лучше.

Михаил угадал: с каждым его словом Лике становилось все страшнее. Но ведь Володя Седов на нее рассчитывает. Он ждет результатов бесед. Струсить? Забыть про несчастных, чью жизнь изрезали на куски?

– Объяснитесь, – потребовала Лика. – Вы все больше и больше меня интригуете. Пугаете меня. Но, глядя на вас, не очень-то и испугаешься. Внешность у вас привлекательная, располагающая. В самом центре Москвы собственная просторная студия имеется. Работы покупают и в России, и за рубежом, судя по всему, не бедствуете. Сказав «а», говорите «б». Я не вижу никаких пагубных последствий вашего интереса. А в моих планах всего лишь безобидная статья.

Михаил вскочил с кресла и принялся расхаживать по студии.

– Небезобидная. Вовсе небезобидная, – он остановился у мольберта и развернул его к Лике. С холста сияли купола церквей. – Это вы думаете, что будет лишь одна статья. Мунк тот художник, к которому очень сложно относиться просто как к художнику. Вы впускаете его в сердце. Его хочется впустить в сердце. Очень хочется. Просто никак нельзя по-другому. Но, впуская в сердце Мунка, вы впускаете в него демона. Настоящего, я не о врубелевском полотне говорю. Это происходит неосознанно. И потом случается ад. Все начинается с каких-то мелких неприятностей. Я это запомнил, потому что был всегда удачливым, а тут как из худого решета посыпалось: девушка бросила, зачет не сдал, работу не купили.

Лика слушала художника, едва удерживаясь от желания сбежать. Она вспоминала сегодняшний день, превысивший по концентрации неприятностей месячную норму, и почти не слышала Михаила, и при этом в висках стучало: убиты две женщины… надо помочь следствию… Володя Седов ждет…

– Потом все изменилось, – продолжил Михаил. – Может, не изменилось, а… В общем мне уже было безразлично, что происходит вокруг меня. Единственное, что требовалось – краски и холсты. Такого вдохновения я не испытывал никогда. Рисовал, как сумасшедший, и, чтобы получить те картины, люди готовы были платить любые деньги. Затем творческий пыл угас. Я слонялся по мастерской, встречался с женщинами, пил… Разрушать себя нестрашно. Страшно стоять перед чистым холстом и понимать собственное бессилие. Я глотал «колеса», колол наркотики, запивал все это бутылкой водки, но картины заполняли лишь тени. Потом бросил рисовать. Все равно ничего не получалось. К тому же, мне стало казаться, что вокруг меня заговор. В сговоре все – соседи, друзья, знакомые люди и те, кого я видел впервые. Не помню, как оказался в наркологической клинике. Родители нашли мне лучших врачей. Но когда вся та дрянь, которой я травил свой организм, ушла, мне стало только хуже. Наркоманам есть чем заняться. Поиском наркотиков. А еще в их видениях сбываются мечты, они становятся почти реальными. Распутывать заговоры – тоже, знаете ли, способ времяпровождения. Врачи промыли меня от заразы, но не выпускали из клиники. Все анализы были хуже, чем на момент поступления. Я умирал, и мне это нравилось. Чем такая жизнь, простерилизованная, без работы, без сил – лучше уж вообще никакой.

– Простите, что перебиваю. Но почему вы так уверены, что все это с вами случилось из-за Мунка? – поинтересовалась Лика.

Михаил горько усмехнулся. А из-за чего еще? Все началось с лекции в академии. Историю живописи читал настоящий профессионал, Василий Михайлович Бубнов. Всю ночь после той лекции хотелось лишь одного – повторить линии и экспрессию работы «Крик». Михаил копировал работы Мунка. Хотел почувствовать его страх и боль. Бредил, сходил с ума, и ничего не мог с этим поделать.

– Отец привел в мою палату священника, – продолжал Сомов, нервно расхаживая по мастерской. – Я слушал рассуждения батюшки, и, будь у меня силы, я бы рассмеялся ему в лицо. Зачем мне спасение и вечная жизнь, если она будет похожа на нынешнюю? Я хотел немного – писать хорошие работы. И что из этого вышло? Но священник спросил одну простую вещь. Просил ли я бога о помощи? Я уже готов был цинично пошутить, но из глаз хлынули слезы. Сердце наполнилось теплом, и я вдруг понял, что тепла много, я могу им делиться, должен, обязан… И вот теперь рисую этот свет и тепло. И каждый день благодарю бога за то, что он дал мне жизнь, открыл глаза. Я каюсь в своих грехах и рассказываю о них другим, пытаясь уберечь людей от совершения ошибок. Лика, просто поверьте. Вам не надо писать этой статьи. Давайте поговорим о чем-нибудь другом…

Лика задала тот вопрос, который уже давно вертелся на языке:

– А как мне разыскать вашего преподавателя? Он много знает о Мунке?

– Вы не слышите меня, – расстроенно сказал Михаил. Он сел на краешек кресла и забарабанил пальцами по подлокотнику. – Не слышите… Да, он один из лучших специалистов. Василий Михайлович – святой человек, живет очень аскетично. У него в жизни одна страсть – творчество Мунка. Он добрый, увлеченный своим делом, ранимый. Но эту страсть я считаю темной.

– Однако ведь ничего страшного с ним не происходит, правда? Я вам верю. Но все же мне кажется, что вы сгущаете краски.

Сомов оставил Ликино замечание без комментариев. Только едва слышно произнес:

– Храни вас бог…

Следующий вопрос заставил художника удивленно вскинуть брови.

– Если Эдвард Мунк и хотел убить кого-либо – то только себя. Но он слишком боялся смерти для того, чтобы совершить самоубийство. Он умер в преклонном возрасте в своем имении Экелю в пригороде Осло. От паралича сердца. Перед смертью из его рук выпала книга Федора Достоевского «Бесы»…

По спине Лики опять поползли мурашки. Она вдруг почувствовала – еще парочка откровений Михаила, и страх заставить ее отступить.

«Мне надо время, чтобы подумать. Проверить информацию Сомова. Встретиться со всеми людьми из моего списка. И самое главное – заставить себя не трусить. А сюда я в случае возникновения новых вопросов всегда могу вернуться», – подумала Лика.

Поблагодарив Михаила за рассказ и кофе, она распрощалась с художником и заторопилась к «фордику».

«Колпаков» на колесах машины, еще днем находившихся в целости и сохранности, больше не было…

3

Саша Сулимский недовольно поморщился. Все беды ворвавшегося в кабинет юзера (или все-таки юзерши?) ему заранее наперечет известны. Лукашов застукал секретаря «Искусства» Леру за флиртом в «аське» и потребовал при нем же удалить программу. А теперь девочка жаждет восстановить он-лайн общение. Или ей срочно требуется инсталлировать какой-нибудь диск с многообещающим названием «Двадцать причесок твоей мечты». Медлить в этом вопросе она считает смерти подобным.

– Слушай, давай позже, – Саша кивнул на разобранный системный блок. – У Виктора Сергеевича кулер полетел, надо срочно заменить.

Лера уселась на стул и демонстративно заложила ногу за ногу. Мини-юбки девушка носила по праву, Саша невольно залюбовался длинными стройными бедрами.

– Да нет, с моим компом все в порядке, – она облизнула пухленькие губы и посмотрела таким томным взглядом, что Саше сделалось дурно. «Что ж они ко мне все так клеятся-то?» – с досадой подумал он. – Вот, зашла письмо тебе передать. И я даже знаю, что в нем.

Девушка извлекла из-за спины черный конверт и, не найдя на столе, заваленном деталями компьютера, свободного места, сунула его Саше в руки.

– Кстати, оцени мое благородство. Ты за почтой никогда не заходишь, а информация срочная, – щебетала Лера, пока Саша распечатывал конверт. – Мог бы вполне пропустить столь важное для тебя мероприятие. Интересно, что же ты все-таки в Красавиной нашел?

В конверте оказалась черная карточка с парой красных строчек: «Приглашаем Вас 28 ноября в 20 часов на презентацию нового романа Марины Красавиной „Интервью с Воландом“, которая состоится в ресторане „Русский стиль“ на Лубянской площади. Вход только в карнавальных костюмах».

– А меня не пригласили, – вздохнула Лера, покачивая ножкой. – Жаль. Может, хоть в костюме ведьмочки ты бы меня заметил. Марина из редакции всего трех людей позвала – тебя, Зарицкого и шефа. Я думала, может, он мне свое приглашение отдаст. Но не судьба. Сказал, сам пойдет. А я так и буду ходить, не покорив сердце симпатяги-сисадмина.

– Лерка! – радостно закричал Саша. – Ты чудо, и я тебя обожаю! В следующей жизни – весь твой!

Девушка бросила на него грустный взгляд и демонстративной походкой «от бедра» направилась к двери.

«Скорее починить этот долбаный кулер, – думал Саша, ковыряясь в деталях. – И где мне раздобыть этот самый карнавальный костюм?»

Его сердце замирало от предвкушения счастья. Целый вечер видеть любимое лицо. Наблюдать за плавными кошачьими движениями. У Марины потрясающий голос – чувственный, волнующий. Эх, что и говорить – так и слушал бы его вечность.

Саша прикручивал корпус системного блока. Руки машинально делали работу, но его уже не было в редакционном кабинете…

Каждый нормальный парень думает о сексе 24 часа в сутки. И готов затащить в постель любую мало-мальски привлекательную девушку. Саше и усилий особых для этого прикладывать не приходилось. За редким исключением, почти все девочки, встреченные в спортзале или на чатке, охотно соглашалась зайти на чашечку кофе. Пара дежурных поцелуев, первый восторг проникновения в теплую женскую плоть, безумие возрастающего ритма, и он, твердый, как кусок арматуры, вдруг замирает и взрывается. Девочкам нравилось. Иначе вряд ли бы они приходили снова.

Только с Мариной все стало иначе. Он так ее хотел, что почти не помнил, как это делается, и волновался, и не мог ею насытиться. Когда они расстались после первой совместной ночи, в джинсах все равно было тесно и горячо.

Ее грудок с темными сосочками касаются не только его руки. На мягкий животик наваливаются потные тела, разводят ножки, и… Дальше думать совсем больно. Он хочет быть лучшим. Он заласкает каждый сантиметр ее тела. Любовь, убегай к ней, закрывшей глаза, кусающей губы, пусть она тебя тоже чувствует…

Вчера утром у них не было секса. И дело даже не в подскочившей температуре и еще пахнущей Антоном постели. Любовь прощает все, и все терпит, и пылающая желанием арматура прижата к животу. Марина уснула – измученная ласками другого, других, и ее лицо было совсем беззащитным, самым лучшим. Сашина рука, на которой лежала темная коротко стриженная головка, затекла, а он не хотел шевелиться, и в душе колыхалось море нежности, и это было сексом, или лучше, чем секс… Он чувствовал себя невероятно легким и чистым. Всю жизнь бы так провести. Все-таки у каждого человека есть своя половинка. И когда ее находишь – больше уже ничего не нужно.

В дверном проеме вновь возникла Лерина мордашка. Сделав круглые глаза, девушка резко провела ладонью по горлу и кивнула на кабинет редактора:

– Рвет и мечет.

– Уже! – Саша посмотрел на часы и с ужасом отметил, что провалился в воспоминания на полчаса. А за окнами уже темно. И костюм еще искать надо. – Все, бегу, бегу…

Виктор Сергеевич действительно пылал нетерпеньем.

– Где вас носит? Мне надо срочно заказать карнавальный костюм, а компьютера нет, – набросился он на Сулимского. – Кстати, не хотите ли мне помочь? У вас явно быстрее получится найти нужную фирму.

Если говорить честно, то Саша в данный момент хотел другого. Охотнее всего он вмазал бы по жирной физиономии шефа, осквернявшей божественные губы Марины своим слюнявым ртом. Только это совершенно ничего бы не изменило.

– Конечно, – сказал Саша. – Сейчас все найдем, – и мстительно добавил: – Мне ведь тоже надо заказать костюм для сегодняшнего вечера.

Его пальцы забегали по клавиатуре. Выбор для 52-го размера начальника оказался скромным и совершенно не соответствующим Марининому творчеству: монаха и католического священника.

Виктор Сергеевич решил предстать на презентации в обличии аббата.

«Ага, какой-никакой, а начальник», – подумал Саша, выбирая для себя наряд мушкетера. Он быстро отправил заказ, перезвонил на фирму, чтобы удостовериться в получении письма. И, сломя голову, побежал к метро. К моменту приезда курьера как раз успеет принять душ и побриться.

Когда он ехал на Лубянку, в широком голубом плаще, расшитым золотом, надвинутой на глаза шляпе и кошмарно неудобных остроносых сапогах, таксист то и дело хихикал.

– Слышь, парень, ты Д Артаньян или Арамис?

– А мне все равно!

Через полчаса он увидит Марину. Только это важно. Ее глаза – единственное, что имеет значение…

Над рестораном сверкает вывеска «Русский стиль», а внутри… скорее «русский роман». Саша сразу понял, что антураж навеян «Мастером и Маргаритой». Единственной книгой школьной программы, которую он прочел с интересом.

Шею рыжеволосой девушки, стоящей у входа, пересекает кровавый шрам. На ней коротенький фартучек, надетый на обтягивающее телесное трико, которое на секунду создает впечатление, что девушка полностью обнажена.

– Давайте мне вашу шпагу, – Гелла ослепительно улыбнулась. – Как, у вас нет шпаги? Приглашение тоже сойдет.

– Примуса починяю, – поясняет мужским басом черный кот, лежащий у гардероба. – Поднимайтесь на второй этаж, королева в восхищении.

Такой красивой Саша Марину никогда еще не видел. Вроде бы простое черное платье, даже не обтягивает стройную фигуру, лишь обрисовывает силуэт. Но – не оторваться, глаз невозможно отвести.

Он шел через зал к ней, подписывающей книги, и умирал от ревности. За тем столиком экс-муж номер один. Марина как-то со смехом сказала, что через пару лет после развода увидела его с полупьяной шлюхой, о чем с радостью сообщила новой супруге бывшего. А вот экс-муж номер два. Марина очень четко умеет описывать внешность. Узнаешь мгновенно, хотя никогда раньше не видел этого мужчину. После ее развода с брюнетом налоговая инспекция узнала любопытные подробности об особенности бухгалтерии на его фирме.

«Она что, собрала здесь всех своих мужей и любовников? – подумал Саша, с тревогой оглядываясь. – Да здесь же минимум 50 человек. Женщин меньше… Да нет, не может быть!»

– Поздравляю тебя! Отлично выглядишь.

Ему не то хотелось сказать. «Люблю тебя, дышу тобой, возьми меня всего – и больше мне ничего не надо», – метались лихорадочные мысли.

Марина улыбнулась, потом задумчиво склонилась над книгой.

«Любимому герою моего романа», – прочитал Саша автограф, и ему захотелось запрыгать от счастья.

Изысканная еда не лезла в горло. Официанты устали уточнять, не положить ли на стоящую перед Сашей тарелку заливной осетрины или шашлыка. Они убрали бокалы и рюмки для спиртного, услышав, что молодой человек не ест именно сегодня, а не пьет вообще. И лишь подливали минеральной воды.

Какой ужин, когда в голове лишь один вопрос. Этой ночью она позволит себя любить? Только бы позволила! Автограф такой чудесный…

Преданная собачка, после презентации Саша не отходил от Марины. Помог снести вниз огромные охапки цветов, умудрился ловко уложить их в кресло и накинуть шубку на ее плечи.

Но почему же она молчит?

– Саша, Антон! Приглашаю вас на коньяк…

Они ехали в такси, и Саша расплывался в улыбке. Ну конечно. Они выпьют коньяка. Он сделает вид, что выпьет. Спиртное – жуткая невкусная гадость. А потом Антон уйдет. Это будет его компенсацией. Пусть Зарицкий мучается, представляя, как Саша ласкает Марину.

Как медленно ползет машина. Хорошо, что квартира Марины на втором этаже. Вот и пришли.

– Мальчики, – Марина сделала глоток янтарной жидкости и довольно зажмурилась. – Отличный коньяк. Сегодня ночью я хочу вас обоих…

Саше показалось, что его шандарахнули по голове тяжелой кувалдой, и все вертится перед глазами, и он ничего не понимает, и, видимо, бредит.

– Почему нет, – сказал Антон.

«Я все-таки убью ее», – думал Саша, мчась по ночной морозной улице.

Вслед за ним неслись веселые девичьи голоса:

– Мушкетер, не торопись!

– Постой, твоя Констанция здесь.

«Я убью ее, – отчаянно стучало в висках. – Это будет справедливо. Она ведь меня уничтожила…»

4

Новенький аккумулятор завелся с пол-оборота, и следователь Владимир Седов мысленно отметил необычайное преображение своей старенькой «семерки». Прямо не «Жигули» а стремительный «БМВ» резво покинул небольшой заснеженный дворик прокуратуры.

Только что он докладывал Карпу о результатах работы по делу Макеенко и Моровой, и разговор с шефом произвел на Володю тягостное впечатление. Общаться им теперь приходится каждый день, такова специфика работы по расследованию дел с несколькими убийствами. Создается оперативно-следственная группа, докладывать о ходе работы приходится ежедневно, и не только Володе. Начальник также обязан предоставлять отчеты в вышестоящие инстанции. А результатов, по сути, нет. Круг подозреваемых не выявлен, свидетели не установлены, о мотивах преступления говорить преждевременно. Профессиональным языком выражаясь, речь идет об убийстве, совершенном тайно в условиях неочевидности. Схем по раскрытию таких убийств в учебниках по криминалистике нет. И личного опыта нет – до недавнего времени бог миловал. И Карп вроде бы все понимает – но его самого наверху «душат», и он, соответственно, «душит» Седова. И оба они на самом деле больше всего опасаются одного: что смерти Карины Макеенко и Инессы Моровой были случайными. Маньяк-«серийник» со своими жертвами сталкивается один-единственный раз. В момент совершения убийства. Да, Седов пытался изучить личности убитых женщин, перетасовывая колоду стандартных мотивов. Однако материальную выгоду из их смерти никто особо не извлекал, личной неприязни к ним не испытывал, проработка мотива мщения также не дала пока результатов. Все больше доводов в пользу того, что они умерли так же нелепо, как погибает женщина, поздно вечером идущая через поле от последней электрички. Ей – не повезло. А придурку с ножом в кармане все равно, кто встретится на его пути. Для родственников смерть Карины и Инессы – неописуемая трагедия. Для следствия же две смерти – это всего две смерти. Свидетелей и очевидцев нет. Подонка поймают в лучшем случае после того, как он убьет очередную жертву. И вот в это Володе Седову верить не хотелось. Он с большим удовольствием признал бы неэффективность проведенных следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий. Если бы это только могло сохранить жизнь ни в чем не повинным женщинам, мечтающим найти свое счастье и рискующим встретиться с маньяком.

Впрочем, ближайший час расставит все точки над i. Седов ехал на встречу с судебным психиатром Борисом Фридманом, который, изучив все обстоятельства дела, сообщил в телефонном разговоре о готовности высказать свое мнение.

«Хоть что-то есть хорошее в создании оперативно-следственной группы. По законодательству на экспертизу дается месяц. Но по таким делам эксперты представляют информацию максимально оперативно», – думал Володя, въезжая на территорию больничного комплекса.

Эксперты-психиатры работали в двух корпусах. Стражное отделение, обнесенное бетонной стеной с колючей проволокой, производило на Седова гнетущее впечатление. Ему по делам службы пару раз приходилось бывать в этом здании. Когда на двери палаты-камеры читаешь «подследственному имяреку предъявлено обвинение в изнасиловании девочек 12 и 13 лет с последующим убийством и расчленением трупов» – жалеешь, что служишь закону. И если раньше, до введения в России моратория на смертную казнь, такого подонка-потрошителя уничтожали, то теперь его спроваживают в участок пожизненного содержания. Родственники убитых девочек еще и баланду ему оплачивают. Говорят, это гуманизм, приближающий Россию к Европе. Объяснили бы это политики матерям, потерявшим детей…

Встретиться с экспертом Володя договорился в корпусе для проведения экспертизы лиц с легкими нарушениями психики, обвиняемых в совершении незначительных правонарушений. Там даже решеток на окнах нет, только в дверях палат большие стекла, а так – обычная больница. Контингент – в основном старики.

Вот и теперь, когда Володя вошел в напоминающее барак длинное одноэтажное здание, к нему бросилась старушка.

– Сыночек, забери меня отсюда! Сыночек! – она ловко вцепилась Седову в рукав. – Меня тут бьют, мучают!

Привлеченный шумом в коридоре, из ординаторской выглянул Борис Фридман. Его глаза, многократно увеличенные толстыми стеклами очков, смотрели укоризненно.

– Проходи, Володя! – кивнул эксперт и строго отчитал старушку: – Гавриловна! Кто вас здесь обижает? Расскажите лучше, как вы сараи у соседей поджигали!

Он помог Седову повесить куртку на вешалку, неодобрительно покачал головой в белой шапочке и пробормотал:

– Обижаем мы ее тут. Пироманка-кляузница!

Седов открыл подготовленную экспертом справку, прочел первый абзац и попросил:

– Борис Моисеевич! А можно мне рассказать суть вашего исследования простым понятным языком?

– Попробую. Очень мне ваше дело, Володенька, не нравится. Все серийные убийцы, как вы знаете, минимум страдают психопатией.

«Все-таки серия, – тоскливо подумал Седов. – Неужели будут следующие жертвы? А может, все-таки эксперт ошибается?»

– Я уточнял в архиве. Среди закрытых уголовных дел не было ни одного с аналогичным характером нанесения телесных повреждений. Нераскрытых убийств женщин много. Но если даже рассматривать тех, кто погиб от ножа – способ нанесения ран другой.

– Так ведь единая база до сих пор не создана, – Борис Моисеевич включил электрочайник, достал из тумбочки чашки. – Выпьем чайку. Разговор у нас долгий. Относительная систематизация в этом направлении началась в середине 90-х годов. А до этого времени был Советский Союз. Советский человек не мог быть маньяком-убийцей. Уголовные дела тогда если и возбуждались, то лишь для того, чтобы их прикрыть по окончании сроков производства. И уж конечно никто не объединял в одно производство несколько убийств со схожим почерком совершения преступлений. Поэтому Чикатило, Сливко и Михасевича и ловили так долго. Не было ни опыта, ни информации, ни профессиональных кадров. Теперь ситуация не такая удручающая. Тем не менее даже возможности систематизировать сведения по всем преступлениям нет. Часть информации по распоряжению руководства МВД была уничтожена. Если вы говорите, что не нашли похожих уголовных дел, то это означает, что их не было последних пятнадцать лет в Москве. Ну, может, еще в Подмосковье. А за всю Россию поручиться нельзя. Было распоряжение сведения предоставить. Но вы же знаете, как выполняются такие распоряжения. Никто не хочет свои «висяки» светить. А до каждого городка в Красноярской области, к примеру, не доедешь… Но все-таки я не думаю, что ваш убийца ранее совершал подобные преступления. При всех очевидных признаках серии – характер нанесения ран, единый подход в выборе жертв, безусловная забота о сокрытии следов преступления – он делает то, чего в принципе не делают серийные убийцы. Он оставляет возле своих жертв репродукции художника Эдварда Мунка. Типичному маньяку свойственна иная модель поведения. Он скорее заберет вещи своих жертв, может унести фрагменты тел, по возможности проводит фото– и видеосъемку. Убитые женщины не были изнасилованы, с их телами не совершалось манипуляций сексуального характера, тела не расчленены. Хотя ему нравится вкус крови, он получает удовольствие, он наносит множество колото-резаных ранений. Но все-таки это, на мой взгляд, лишь начало пути. Преступник отличается высоким интеллектом, его самооценка завышена. Он хочет не только убивать, но и выделяться своими убийствами. Если репродукции были оставлены на месте происшествия неслучайно, то это является свидетельством желания убийцы загадать загадку, отгадать которую, по его мнению, у вас, Володенька, не получится. Это его рассуждения на рациональном уровне. Нерационально он хочет, чтобы его поймали. Возможно, у него сложная семейная жизнь, или ему не хватало родительской любви, или же произошло некое крушение всех его надежд. Убивая, он требует внимания.

– Дикость какая! – не выдержал Седов. – Тоже мне, способ привлечения внимания. Что ж он тогда следов не оставляет? Борис Моисеевич, да его никто из свидетелей не запомнил! Вблизи домов убитых он не засветился, но в одной кафешке его официант видел. Опер два часа парня терзал. Но тот так ничего и не вспомнил!

Эксперт сделал глоток чаю и пожал плечами. По делу Чикатило было опрошено 200 тысяч свидетелей – и никто его лица не запомнил. Михасевич вел своих жертв умирать, и прохожие вспоминали: да, был какой-то мужчина. Но черты не отпечатывались в памяти. «Серийники» не обладают яркой внешностью. Они не хуже и не лучше. Они такие же, как все, среднестатистические люди из толпы, но несущие смерть.

– Вы там прочитаете, Володенька. Я считаю, что убийца обладает ростом средним или ниже среднего. Инесса Морова была женщиной полного телосложения, и высокий человек, нанося удары, просто нагнулся бы над телом. Убийца же обошел ее с другой стороны. Физически он слаб, ему не хватило сил вытащить застрявший в грудной клетке Макеенко нож, большинство нанесенных женщинам ран неглубоки. Только его незаурядным обаянием и способностью внушать доверие я обуславливаю быстрое нанесение им смертельных ударов. Если бы он промахнулся – у жертв был бы шанс спастись, но они, видимо, настолько доверяли преступнику, что не ожидали нападения.

Седов отставил пустую чашку и глубоко вздохнул. Информации Борис Моисеевич сообщил много – но она ни на шаг не приближает к поимке преступника.

– Он будет продолжать, как вы думаете?

– Безусловно. Он даже не затаился – он придирчиво выбирает жертву. И чем раньше вы поймете его критерии выбора – тем раньше сможете его остановить. Его убийства напоминают мне неосознанную месть матери. Обратите внимание на отсутствие малейших намеков сексуального интереса к женщинам. Не думаю, чтобы у него были проблемы с потенцией. Михасевич говорил, что, убивая, он испытывает колоссальный прилив энергии от страданий умирающей жертвы. Убить ребенка проще, чем зрелую женщину. Возможно, убийца считает, что он убивает ради собственного удовольствия. Но он в качестве жертв выбирает не детей, а женщин. Скорее всего что-то в поведении матери нанесло ему колоссальную травму.

– А можно сказать, что именно?

Эксперт развел руками.

– Увы. Для маленького человечка родители – это боги, он целиком и полностью в их власти. Ранить может все, что угодно. Возможно, мать убийцы повторно вышла замуж. Или он стал свидетелем интимной сцены и воспринял это неадекватно. Он довольно уважительно относится к своим жертвам.

Володя не сдержался и закричал:

– Уважительно? Борис Моисеевич, да что вы говорите такое?!

Эксперт снял очки и потер переносицу. Напрасно Володя отказался встречаться в стражном отделении. Он бы привел ему проходящего экспертизу мужчину, который, убив женщину, откусывал ей соски, вспарывал брюшную полость и вырезал матку. А его сосед по палате, изнасиловав мальчика, затолкал ему в задний проход ветку. Кстати, все эти люди по заключению комиссии признаны вменяемыми и скоро будут отвечать перед судом. И, судя по поведению убийцы Макеенко и Моровой, он полностью осознает собственные действия. Маловероятно, чтобы преступник когда-либо попадал в поле зрения психиатров. К сожалению, пока это все, что можно сказать об убийце…

5

…Короткая летняя ночь таяла, светлела, наполнялась пронзительными птичьими трелями. Его мокрые трясущиеся руки сорвали с дерева веревку. Он опять не смог этого сделать. Сколько раз за эту ночь шею стягивала петля. Всего лишь шаг, один шаг вперед, в пустоту над крутым высоким берегом сонной реки – и все закончится. Но ноги наливались чугунной тяжестью. Он отдыхал. Ходил по поляне, унимал дрожь, накидывал на шею веревку – и цепенел, не в силах сдвинуться с места.

Возвращаясь в деревню, он очень старался не смотреть на задернутое белым тюлем окошко с пламенеющей на подоконнике геранью.

Светин дом с зелеными ставенками остался позади. Ведь он стоит напротив колодца, а колодец уже скрылся из виду. Но тающая ночь вдруг вкусно чмокнула сочным поцелуем, и он не выдержал. Обернулся. Ее почти не было видно за широкой мужской фигурой. К нему она тоже любила так прижиматься. Крепко-крепко. Он чувствовал Светину грудь, живот, бедра, и задыхался от любви, и не хотел ее отпускать. А она не хотела, чтобы он ее не отпускал. Ей нравилось, когда каждый вечер в дом с зелеными ставенками приходят разные мужчины. Только герань была в ее жизни неким постоянным объектом любви. Когда Света еще приглашала его остаться на ночь, он наблюдал через полуоткрытые веки, как с первым лучом солнца любимая женщина в длинной ночной рубашке соскальзывает с кровати и бежит к подоконнику.

– Ты мой цветочек, пить, наверное, хочешь, – бормотала Света, отламывая сухую веточку и нежно поглаживая огненную гроздь цветка.

Даже теперь, в объятиях очередного любовника, она чуть отстранилась, чтобы полюбоваться геранью, подсвеченной розовой краской зарождающейся зари.

И в этот момент, когда она, в белой рубашке, зябко ежилась, любуясь цветком, он понял. Только кровь на этой рубашке очистит Свету. Ему рано умирать. Он должен ее спасти. От себя самой.

Как легко было ее выследить… Поразительно легко.

В первый же вечер, когда он притаился в густых зарослях орешника, Света появилась на тропинке, ведущей к автобусной остановке.

Он был, как в тумане. Он должен ее спасти.

Света быстро обмякла, схваченная за горло сильными ладонями. А потом он вытащил нож. Только кровь может ее очистить.

Когда все было кончено, он оттащил тело в овраг и забросал ветками. Искупался в речке, отмыл окровавленную одежду и, дождавшись темноты, пошел в дом с зелеными ставенками.

Ключ, как всегда, лежал в углублении между ступеньками. Он прошел в комнату, выдернул ненавистную герань из горшка и долго топтал ее ногами.

Спалось в ту ночь ему хорошо и спокойно. Светлана была спасена.

А утром он понял – есть много других. Грязных, не спасенных, и только кровь, омывающая грешные тела, может их очистить.

… Василий Михайлович Бубнов проснулся в холодном поту и долго лежал, уставившись в потолок.

Он думал, что поборол в себе это . Вся его ненависть к женщинам, к их завлекающим ртам, всасывающим, выпивающим, уничтожающим, жила на холстах Эдварда Мунка. Теперь ей там стало тесно. Убиты именно они, похожие на тех, кто мучил художника. Они искупили свои грехи. И никто, кроме него, не мог бы им помочь…

6

Деньги могут все. Сами по себе они не делают человека счастливым. Но они дают свободу. А вот свобода действий уже приносит счастье.

Напрасно Юра Рыжов волновался, передавая Верочке записку с приглашением сходить вечером в ночной клуб. Далекая, недоступная, желанная… Ему казалось, что, даже обладая всеми богатствами мира, он не сможет приблизиться к хорошенькой блондинке. Не по Сеньке шапка.

Но все богатства мира не потребовались. Хватило всего ничего – упоминания в записке названия престижного ночного клуба, где должен был выступать любимый Верочкин певец.

Она на глазах сокурсников радостно чмокнула Юру в щеку.

– Сбегу с последней пары в парикмахерскую. Надо же красоту навести ради такого случая, – прощебетала Верочка и, махнув рукой, сказала: – Ну, до вечера.

Перед Юриными глазами все плыло. До вечера. Она, самая красивая девочка курса, поцеловала его. И согласилась принять приглашение. Фантастика!

Как приятно удивлять любимую девушку. Увидев, что администратор ведет их к самому лучшему столику в ресторане – отличный обзор и танцпола, и сцены – Верочка застонала:

– Вау! Какой ты клевый!

На их столик то и дело глазели окружающие. Неудивительно: Верочка, в коротком серебристом платье и белых сапожках-ботфортах, хрупкая, сияющая, выглядела необычайно сексуально.

Юра хотел казаться взрослым, опытным, умудренным жизнью. Но как это продемонстрировать – он не знал. Когда официант принес меню, весьма кстати вспомнилась фраза из какого-то кинофильма, и он с гордостью ее воспроизвел:

– Не отказывай себе ни в чем, дорогая.

За свою платежеспособность хотя бы в этот вечер, и правда, можно было не беспокоиться.

Но еда Верочку не интересовала. Она заказала что-то для проформы и, потягивая шампанское, уставилась на сцену, в нетерпении ожидая выхода своего кумира.

Разговор не клеился. Девушка отвечала невпопад и извинялась.

– Потом поговорим, ладно? Я не знаю, как ты умудрился заказать столик. Я сама звонила за месяц до концерта. Мне сказали, что раскуплены даже билеты на танцпол.

Она вновь бросила нетерпеливый взгляд вниз, на сцену, и Юра понял, что надо делать.

Верочка, казалось, и не заметила, что он на пару минут отлучался из-за столика.

Когда погас свет и клуб взорвался свистом и приветственными криками, появившийся на сцене певец, поздоровавшись с публикой, сказал:

– Первую песню своего концерта я посвящаю Вере Киреевой!

Верочка взвизгнула и чмокнула Юру в ухо. С замирающим сердцем он опустил на круглое колено девушки ладонь, и Верочка не убрала его руку…

7

Из дневника убийцы

Сегодня опять в криминальной хронике показывали сюжет об убитых мною женщинах. Меня это смущает. Начинаю опасаться того, что это делается специально.

Умом я понимаю – невозможно отследить контакты всех без исключения женщин, помещающих объявление в Интернете. К каждой одинокой дуре мента не приставишь. Ежедневно на сайте размещаются тысячи объявлений, москвичек сотни, и они пишут письма, встречаются с мужчинами. Проконтролировать все это невозможно.

Но моя интуиция почему-то говорит, что скоро все закончится. Возможно, мне следовало бы остановиться. Но вкус смерти незабываем. Становишься гурманом, отчаянно ищущим любимое блюдо. Я больше не могу ждать…

Глава 6

1

Берлин, 1894 год

Все кончено. Дорожные чемоданы уже понес вниз дюжий возница с пышными усами. Потом он вернется за ящиками, в которых спят картины. Его дети. Почти все работы уже упакованы. Все, кроме одной…

Эдвард подошел к прислоненной к стене картине и снял шляпу. Он назвал этот холст «Ревность». Мужчина с зеленым лицом смотрит на обнаженную женщину, его лицо похоже на собачью морду. Надо было бы назвать картину «Похороны». Его Дагни умерла. Та, которая на картине, принадлежит Станиславу. Пшибышевский тоже мертв. У Эдварда не было сил вонзить нож в спину друга. Поэтому на картине у него зеленое лицо покойника. Но довольно с него мертвецов. В путь!

Осталось только попрощаться с Дагни. Его Дагни. Той, которая пришла в эту студию и осталась в ней, в его сердце, на его холстах…

Войдя в просторную, светлую комнату, Эдвард пробормотал:

– Я люблю тебя, моя девочка. Моя мадонна…

В студии уже не было ничего, кроме пустых тюбиков из-под красок, но Эдвард видел мольберт, и низкую кушетку, и лежащую на ней черноволосую женщину.

– Как хорошо, что твоя выставка вновь открылась, – Дагни откинулась на подушку и завела затекшие руки за голову. Она быстро уставала лежать без движения, часто шевелилась, однако Эдвард этого не замечал. Довольно того, что она рядом. Само присутствие Дагни помогает ему писать. Он снова может работать! В его голове проносятся дивные видения, только успевай переносить их на холсты. Это будут уникальные работы, объединенные общим названием «Фриз жизни». Эдвард Мунк живет! Правда, часто он не может найти ни законченных холстов, ни набросков. Альберт Кольман уверял, что он тут ни при чем, однако Эдвард как-то увидел его, тайком выходящего из студии с работой под мышкой. Возмущенный, он упаковал картины, взял извозчика и поехал на вокзал. Когда до отправления поезда осталась пара минут, среди привокзальной толпы Эдвард разглядел знакомый черный сюртук Кольмана. И, пораженный его появлением, вновь вернулся сюда, в просторную студию в центре Берлина. И только здесь ему сделалось страшно. Подумать только, в своем гневе он чуть не сбежал от Дагни!

– Эдвард, ты все время молчишь! – Дагни встала с кушетки и прошлась по комнате. – Я больше не буду приходить позировать! Мне скучно, Эдвард!

Он не отводил глаз от холста. Конечно, с ним скучно. Не произносит ни слова, погруженный в свои мысли. Он мог бы рассказать ей о своей любви. О том, как дрожит его рука, сжимающая кисть, как быстро бьется сердце. Но лучше молчать. Дагни помолвлена со Станиславом. Пусть все будет, как есть. Она приходит в эту студию – и он счастлив.

Эдвард украдкой посмотрел на Дагни и замер. Ее вытянувшееся на кушетке тело было полностью обнажено. Глаза художника знали пропорции любимой женщины до мельчайших подробностей: пышная грудь, округлый животик, длинные стройные ноги. Он знал эту красоту, но и представить себе не мог, что Дагни такая . Молочная белизна ее кожи вдруг сделалась ярче горящих в студии свечей, и он, как зачарованный, пошел на этот свет.

«Она любит меня. Она разорвет помолвку. Я сделаю ее счастливой», – думал Эдвард, опускаясь перед кушеткой на колени.

Она первая нашла его губы, поцеловала, притянула к себе и закрыла глаза. Изогнутые брови Дагни и тени от ресниц почти сомкнулись на бледном лице кругами, и Эдвард все смотрел на них, стараясь запомнить. Они стали одним, и мир замер. Губы Дагни скривились, как от боли. Но как же она была прекрасна красотой всего человечества, в ее сосредоточенных чертах жизнь боролась со смертью и вдохновенно победила.

– Куда ты уходишь? – спросил Эдвард, когда Дагни, одевшись, легонько провела рукой по его щеке.

– Как куда? Меня ждет Станислав. Слушай, не говори ему ничего. Не знаю, что это вдруг на меня нашло…

Эдвард закрыл за Дагни дверь и тотчас позабыл о ее последних словах. Он просто ее неправильно понял. Дагни уходит, чтобы рассказать обо всем Станиславу. Конечно, она права. Ему надо все объяснить. А Эдвард будет ждать Дагни здесь. Он нарисует свою мадонну такой, какой увидел. Только бы ему хватило сил передать красками ее сосредоточенную красоту, побеждающую смерть.

Он рисовал как одержимый, ночи сменяли дни, но Эдвард этого не замечал. Кто-то принес и оставил рядом с мольбертом поднос с едой и бутыль вина. Откуда-то взялась кипа газет и писем. Он схватил ворох бумаг, чтобы отшвырнуть их подальше от холста с заламывающей в экстазе руки мадонной, и взгляд случайно зацепился за белый прямоугольник.

«Дагни Джуль и Станислав Пшибышевский приглашают вас на церемонию венчания, которая состоится…»

Стены студии разломались, и потолок исчез в сочащихся кровью облаках. Эдвард шел по мосту, натянутому над пропастью, его душила высота, и синее зеркало фьорда тянуло в облизывающие прибрежные камни волны. Эдвард обхватил голову руками, не в силах выносить вибрирующий крик отчаяния, звучащий отовсюду, ввинчивающийся в мозг невыносимой болью.

Он бросился к мольберту, натянул чистый холст и принялся писать этот крик, потому что это было единственной возможностью сделать его хоть чуточку тише…

– Прощай, моя любимая девочка. Прощай, мадонна, – сказал Эдвард и быстро вышел из студии.

Возница выносил из зала последнюю неупакованную работу. Мертвая Дагни, мертвый Станислав, зеленая ревность отчаяния.

– Подождите. Оставьте. Вот вам марка. Когда отвезете меня на вокзал, вернитесь сюда и отправьте эту работу моим друзьям. Это подарок к их свадьбе. Адрес на обратной стороне картины.

Возница молча смотрел на работу и пощипывал пышный ус. Неодобрительно покачав головой, он опустил в карман протянутую Эдвардом горсть монет. Свадебный подарок ему совершенно не нравился.

Пришпоривая лошадей, возница разговорился:

– А вы знаете, сегодня в Потсдаме сгорел замок. Говорят, хозяин сошел с ума, все бегал вокруг пепелища. В замке были все его сбережения. Эй, что с вами? Вы плачете?

– В этом замке были мои дети…

2

– Лика, в чем дело? Вы стопорите весь процесс. Три дня назад я просила вас отправить короткую биографическую справку и до сих пор ее не получила!

Голос редактора отдела женского детектива издательства Аллы Сергеевны был раздраженным. И Лика Вронская прекрасно понимала причину ее недовольства. В производстве книг, точно так же, как в выпуске газеты, наступает тот этап, когда творчество заканчивается, а начинаются исключительно технические процедуры. Не готов в редакции какой-нибудь рекламный макет, который планируется поставить в номер – и вся полоса «подвисает». И все ждут: верстальщики, корректоры, редакторы. Или, как в данном случае: нет биографической справки, и целиком подготовленная к печати книжка не может отправиться в типографию. Ведь на последней страничке «дырка» для злосчастных нескольких строчек.

– У меня проблемы с почтой, – хмуро пояснила Лика. – Я несколько раз отправляла вам справку, но она не дошла, хотя в моем ящике нет сообщения о возврате письма. Попробую еще раз.

– Быстрее, – лаконично сказала Алла Сергеевна и, попрощавшись, положила трубку.

Биографическая справка в издательство так и не попала, но Лика этому ни капельки не удивилась. За последние дни с ней приключилось столько мелких неприятностей, что к ним поневоле можно привыкнуть. Однако смиренно наблюдать за собственными проблемами – ну уж дудки! Лика старалась по возможности быть максимально осторожной. Ездила в метро, темные переулки обходила, звонила Паше, чтобы тот спустился ее встретить к подъезду. Только вот беды все не иссякали. И даже электронная почта объявила забастовку.

– Спокойствие, только спокойствие, – процитировала Лика слова своего любимого книжного героя Карлсона. Воспоминания о мужчине в самом расцвете сил всегда придавали ей мужества. – Я очень рада, что на небесах, или, что вероятнее, в преисподней подключились к Интернету. Надеюсь, там теперь стало еще веселее. А текст я запишу на диск и отвезу в издательство. Все равно планировала из дома выбираться. Сегодня, наконец, могу отчитаться Володе Седову о выполнении его поручения.

Она положила диск в рюкзачок, набросила легкую сиреневую куртку и захлопнула за собой дверь квартиры.

Метро – отличное место для аналитических размышлений. Там можно, во-первых, изучать читаемые москвичами книги и газеты, и на основании увиденного делать выводы о последних литературных предпочтениях аудитории. Обрывки случайных разговоров указывают второе направление полета мысли – наиболее злободневные темы, волнующие людей. В-третьих, только пользующиеся метро москвички дают такое полное представление о современных модных тенденциях, какого нельзя получить даже по одежде парижанок. В общем, есть чем заняться в длинных челюстях эскалаторов, лабиринтах переходов и протяжных ломтях перегонов между исколовшими Москву станциями.

Однако в то утро мысли Лики Вронской были заняты совершенно другими вещами.

Расстегнув куртку, она ухватилась за поручень и попыталась представить, как именно передать Володе Седову информацию, полученную в разговорах с несколькими десятками людей.

А картина вырисовывалась следующая. Далеко не все собеседники Лики были столь категоричны в своих оценках, как Михаил Сомов. И не связывали интерес к творчеству Мунка с непременным наступлением неких пагубных последствий. Зоркость профессиональной журналистики отмечала и дома, про которые обычно говорят: полная чаша. И хорошие супружеские отношения, и успешную карьеру. Из чего невольно напрашивался вывод: в самих картинах Мунка, необычайно сильных по эмоциональному воздействию, но мрачных и депрессивных, нет ничего демонического.

Условно говоря, есть масса вещей, имеющих большую или меньшую ценность. Крысиный яд, скальпель хирурга, да даже то же оружие. Предметы нужные и необходимые. Сами по себе они не несут никакой опасности. И это не они побуждают убийцу совершать преступление. Возможно, просто случайно взгляд замыслившего недоброе дело останавливается, скажем, на пузырьке с ядом или на скальпеле, и… С таким же успехом отморозок мог бы вдохновиться удавкой. Но, видимо, вдохновился творчеством Мунка. При чем тут сам художник? Нет его вины в том, что картинами заинтересовался какой-то сумасшедший! А преследующие ее неприятности и жуткую историю судьбы Михаила Сомова Лика решила оставить за рамками вывода об отсутствии злого рока в картинах норвежца. Два непонятных случая против более двадцати абсолютно не вызывающих подозрений. Понятно, куда склоняется чаша весов.

Подозрений в адрес Василия Михайловича Бубнова у Лики Вронской тоже не возникло. Увлеченный своей профессией человек пользуется уважением коллег, любовью студентов. В его скромной «хрущевке» царил идеальный порядок. Лика сразу поняла, почему и мебель в квартире старенькая, и телевизор черно-белый. Да даже электрическим чайником Василий Михайлович не обзавелся. Зато книжные полки ломятся от энциклопедий, альбомов, биографий и мемуаров художников. Вот куда уходят все деньги преподавателя художественной академии.

Прежде, чем начать беседу непосредственно о Мунке, Бубнов рассказал Лике об убийстве соседки. Не утаил, что его вызывали на допросы, что на месте происшествия убийца оставил репродукции.

– Если хотите, я могу дать вам телефон следователя, который ведет это дело. Я понимаю: журналистов интересуют «жареные» факты. Но меня предупреждали, чтобы я не разглашал эти сведения, – сказал Василий Михайлович. Он долго шарил по шкафчикам на кухне, отыскивая, чем бы угостить гостью, а потом положил перед Ликой пару карамелек. – Но, может, убийцу уже поймали. Позвоните, уточните. Я рад тому, что вы взялись писать о Мунке. Этот художник достоин куда большего интереса и внимания, чем то, которое уделяется ему сегодня.

«Это не реакция виновного человека, – решила Лика, в очередной раз выслушивая биографию художника. Бубнов был где-то во второй десятке собеседников, и потому историю жизни Эдварда Мунка она уже знала почти наизусть. – Это просто совпадение, что Василий Михайлович живет по соседству с убитой женщиной».

А чуть позже Лика раскаялась в собственной самонадеянности. Она уже действительно знала о художнике многое, но не все, как считала до встречи с Бубновым. Вот Василий Михайлович знал абсолютно все – как выглядели дома, где жил Эдвард Мунк, как звали его друзей. Даже описание предпочтений художника в еде и одежде заняло добрых полчаса.

– Вы знаете, я еще романы детективные пишу, – разоткровенничалась Лика. – Вы так интересно рассказываете, что у меня появилась идея использовать эту информацию для книги.

Разговорчивость Бубнова как рукой сняло. Он никак не прокомментировал последнюю Ликину фразу, но нахмуренные брови и поджатые губы были красноречивее любых слов.

«Василий Михайлович не любит детективы, не уважает тех, кто их пишет, и не понимает тех, кто их читает, – поняла Лика. – Что ж, каждому свое. Я могла бы с ним поспорить, что нет высоких и низких жанров, есть плохие и хорошие писатели. Меня саму тошнит от некоторых детективов. А творчество многих признанных классиков оставляет равнодушной. Восприятие литературы субъективно, и здесь нет критериев, что такое хорошо и что такое плохо. Но, поскольку Бубнов хмурится и молчит, чего спорить. Уходить пора…»

Что она скажет Седову? «Я знаю, кто может стать следующей жертвой»?

«Знаю – это сильно сказано», – подумала Лика.

Она не удержала равновесие в притормаживающем вагоне и влетела в широкую мужскую спину. Мужчина подхватил ее под руку, окинул оценивающим взглядом и улыбнулся.

Поглощенная своими мыслями, Лика не заметила, как, улыбаясь, мужчина вспорол ножом рюкзачок и ловко вытащил портмоне…

Да, точно просчитать следующую жертву невозможно. Тем более, как Лика ни силилась понять, почему из массы объявлений убийца выбрал именно объявления Карины и Инессы, у нее ничего не вышло.

Но она предложит Седову обратить особое внимание на тех женщин, которые дают объявления интимного характера. Эдвард Мунк ненавидел проституток. Публичные дома на его холстах – зрелище, может, даже еще более мрачное, чем вечные комнаты с покойниками и скорбящими родственниками.

Постичь логику убийцы нормальному человеку сложно. Большинство убийц – Лика об этом знала, так как постоянно изучала «производственные» моменты, дабы не допускать в книгах неточностей – признаются судом вменяемыми и несут наказание за свои действия. То есть если один теоретически нормальный человек придумывает схему, то второй нормальный человек может ее понять. Но это только в теории. Себя с ножом в руке Лика представляла только в одной-единственной ситуации. Защищая себя или своих близких от неминуемой смерти. Все остальное, кроме самообороны, понять невозможно. Спрогнозировать действия убийцы – сложно.

И все-таки Лике казалось, что она близка к истине. Итак, проститутки. Если убийца отождествляет себя с Мунком, а тот ненавидел проституток, то следующей жертвой может стать девушка легкого поведения. И еще одну мысль подсказал кто-то из искусствоведов. По его словам, Мунк весьма скептически относился к браку.

Лика сняла с плеча рюкзак и ахнула. Разрезан, портмоне нет.

– Остальные вещи на месте – и то ладно, – уныло пробормотала она, вытаскивая блокнот.

Да, вот то, что она пометила специально для Седова.

«Как говорил биограф Мунка Рольф Стенерсен, художник считал, что между мужчиной и женщиной разница такая же большая, как между круглыми и прямыми линиями. Мужчина, живущий для женщины, теряет что-то от своей самобытности. Становится гладким и круглым. На него более нельзя положиться. А женщина, живущая с мужчиной, становится только еще более округлой и женственной. После совокупления мужчина чувствует себя усталым. Женщина хочет говорить. У мужчины лицо становится серым, глаза усталыми и пустыми. Женщина становится золотисто-румяной. И только когда мужчина уходит от нее, для женщины все рушится. И тогда глаза у нее становятся пустыми, а кожа – серой. Женатые мужчины изменяют миру, как пасторы, приказывающие: сложите руки для молитвы, думайте о небе…»[19]

Итак, ненависть к проституткам – это раз. Скептическое отношение к браку – это два. Сегодня среди тех женщин, которые размещают свои объявления на сайтах знакомств, есть немало замужних дам. Они прямым текстом пишут: несвободна, хочу разнообразия и новых ощущений. Вот почему Лика собиралась говорить следователю о двух потенциально привлекательных для убийцы категориях женщин: о проститутках и о замужних женщинах, ищущих развлечений на стороне.

– Следующая станция – «Войковская», – раздался голос в динамике.

Лика встрепенулась и начала пробираться к выходу. С ее-то нынешним счастьем нужную остановку проехать – пара пустяков.

В издательстве Лика быстро передала Алле Сергеевне диск. Не обращая внимания на ее недоуменный взгляд, попросила убедиться, что файл со злополучной справкой открывается, и отправилась в пиар-службу. Раз уж она заехала в издательство, надо навестить знакомую пиарщицу и напомнить ей про парочку интервью. Маститые писатели издательства предпочитали не лично беседовать с журналистами, а отвечать на вопросы, присланные по электронной почте. Пиар-служба помогла Лике подготовить несколько отличных интервью для «Ведомостей», однако некоторые авторы уже пару месяцев так и не ответили на вопросы. И, пользуясь случаем, Вронская планировала прояснить, в чем там дело.

Пиар-служба размещалась этажом выше редакции женского детектива. Лика вызвала лифт, вошла в зеркальную пещерку и…

– О господи, – застонала она, когда лифт дернулся, а свет внезапно погас. – Да сколько же можно!

Лифт починили только через час. За это время Лика так истомилась ожиданием, что беседовать с сотрудницей пиар-службы не осталось сил. К тому же, она почти не сомневалась: с учетом ее невероятного «везения», девушка вряд ли ее чем-нибудь порадует.

Вронская вышла из издательства и заторопилась к метро, сгорая от желания поделиться с Володей Седовым полученной информацией.

Он сидел такой надутый в своем кабинете! Ничуть ей не обрадовался. Выражение полного лица следователя показалось Лике очень-очень странным.

– Стерва, да что ты себе позволяешь! – заорал он, вдруг кидая ей в лицо какую-то газету.

– Сам дурак! Как ты со мной разговариваешь! Я стараюсь, а ты…

– Пошла вон, – с ненавистью процедил Седов. – Пошла вон, и чтобы глаза мои тебя больше не видели…

3

Внутри следователя Владимира Седова все клокотало от ярости. Он смотрел на растерянное лицо Лики Вронской и поражался ее актерским способностям. Как натурально зеленые глаза наполняются слезами. Даже губы дрожат. И побледнела. Вот актриса, так актриса!

Лика шмыгнула носом, принялась шарить в своем рюкзаке, потом отшвырнула его в сторону. Вытащив из лежащей на столе пачки сигарету, она взгромоздилась на подоконник.

«Курица на насесте. Ненавижу!» – подумал Володя, прикидывая, что, видимо, слишком шумно будет вышвыривать ее из кабинета. Следаки сбегутся, опера, свидетели. Ни к чему концерт бесплатный устраивать. Девочка хочет объяснений? Не вопрос, она их получит. А потом уберется отсюда к чертовой матери!!!

Верная Аминистия всегда чувствовала его настроение. Зеленая клякса пронеслась мимо съежившийся на подоконнике Лики и мгновенно обгадила рукав ее светлой куртки.

Из глаз Вронской хлынули слезы, и следователь подумал:

«А может, не так уж и плохо – бесплатный концерт для коллег? Все лучше, чем „Санта-Барбара“ в кабинете. Надо заканчивать все эти сопли поскорее и приниматься за работу».

Он нагнулся над брошенной на пол газетой и протянул ее всхлипывающей Лике.

– Читай!

– Вслух?

– Мне без разницы.

– «Оборотни в прокуратуре-2». В нашей газете уже публиковался материал, в котором рассказывается о нынешних нравах в прокуратуре. По подозрению в причастности к совершению убийства Инессы М. незаконно был помещен в следственный изолятор ее племянник, несовершеннолетний Егор К. Как и предполагал ваш корреспондент, племянника подозревали безосновательно. Недавно была убита еще одна женщина, Карина М. Характер нанесения смертельных ударов Инессе М. и Карине М. совпал полностью. Следствию хватило ума отпустить ни в чем не повинного мальчика на свободу. Однако где результаты работы оперативно-следственной группы? Их нет! Сыщикам удалось выяснить совсем немного. Убитые женщины размещали объявления о желании найти свою вторую половину на сайте «Уж замуж поскорей». Но свое счастье они не нашли. К ним на свидание приходила смерть… Женщины убиты с чудовищной жестокостью, на их телах эксперты насчитали более 40 колото-резаных ножевых ранений. Преступник оказался чрезвычайно умен. Вступая в электронную переписку с женщинами, он не оставил во Всемирной паутине никаких следов, и все попытки выйти на его след не увенчались успехом. Улик на месте происшествия судмедэксперты и криминалисты также не обнаружили. Единственная возможная зацепка – оставленные рядом с телами женщин открытки-закладки с репродукцией норвежского художника Эдварда Мунка, выпущенные в типографии «Отличная полиграфия» в 1980 году в серии «Гении и шедевры», а также альбом с репродукциями того же живописца, изданный в 1998 году на комбинате «Дом печати». По информации, полученной из достоверных источников, нам стало известно: следствие склоняется к мысли о действиях серийного маньяка-убийцы. А это значит, что цепь кровавых преступлений может быть продолжена. Такая позиция органов прокуратуры вызывает немало вопросов. Мы снова вынуждены говорить о том, что под синими прокурорскими мундирами скрываются оборотни, которые ничего не делают для защиты законных интересов граждан. Мы будем следить за расследованием этого дела и не исключаем, что со временем накопаем что-нибудь еще… И что? Седов, я не поняла! За что ты мне тыкал в лицо этим шедевром?!

– Да потому что я от тебя этого не ожидал! – заорал Володя. Он затушил окурок и сразу же схватился за новую сигарету. – Я доверял тебе, дура! А ты подставила меня и ребят. Твоя статья раскрыла все наши карты. Теперь преступник все знает. Он заляжет на дно, и мы никогда его не найдем. И эти две убитые женщины – на твоей совести! Только из-за твоей поганой заметки преступник уйдет безнаказанным!

Лика расхохоталась. Она спрыгнула с подоконника, и Володя, почувствовав, как лба касается ее прохладная ладошка, с гневом отшатнулся.

– Руки убери! Артистка! Вон на фиг отсюда, и не показывайся здесь, иначе я за себя не отвечаю. С меня Карп уже три шкуры спустил!

Лика вновь забралась на свой любимый подоконник, обхватила руками колени и заявила:

– Седов, я не буду тебя убеждать, что знакома с нормами уголовно-процессуального кодекса. И никогда не стала бы писать такой статьи, пока преступник не окажется за решеткой, а уголовное дело минимум не направится в суд. Я не собираюсь утверждать, что пишу лучше, чем автор статьи. И уж тем более глупо доказывать, что такие статьи в конкурирующих изданиях не размещаются. Я никогда бы не назвала Мунка живописцем, потому что у него вагон и маленькая тележка графики и офортов. Но это опять-таки не важно. Володя. Было две статьи, правда? Эта, которую я читала – продолжение первой. Верно?

Следователь сразу же понял, куда гнет Вронская, и покраснел. После головомойки у Карпа трезво рассуждать сложно. Как же он сам не догадался…

Лика все не унималась.

– Солнце мое, мы с тобой столкнулись в морге, у изрезанного трупа второй жертвы. Про первую я тогда ничегошеньки не знала. А потому статей никаких на эту тему писать просто не мог-ла… – Переведя дух, она продолжила: – Уж не знаю, как насчет оборотней. Но, может быть, журналист, писавший статью, не так уж ошибся в критической оценке твоих мыслительных способностей.

– Ладно, все. Извини. И выметайся. Без тебя тошно, – Володя хотел вытащить очередную сигарету и с удивлением обнаружил, что пачка пуста. Вторая за сегодня! А ведь до вечера еще далеко.

Лика дотянулась до рюкзака, бросила на стол коробочку «Вог» с ментолом, и с грустью смотрела, как Володя трясущимися руками щелкает зажигалкой.

– Хреново, когда свои сдают.

У Седова вырвалось:

– Не то слово!

– У вас недавно никого не увольняли? – поинтересовалась Вронская. – Я почему про увольнение спросила. Такие источники, сливающие информацию за деньги, есть у каждой газеты. Эта фактура стоит минимум тысячу долларов. Мой шеф – человек щедрый, мог бы и побольше отстегнуть. Но вот так откровенно, с подробностями, обычно «не палят». Расчет прост. Надо, чтобы источник оставался вне подозрений. А тут такое ощущение, что всю фактуру из уголовного дела выдернули. Ну, или это просто верх цинизма и самонадеянности. Думать, что не просчитают и не отследят, откуда утечка произошла. После этой статьи у вас такой шухер начнется. Или еще вариант. «Сдали» источник совершенно сознательно. Решили: мы сенсацию напечатаем, а он пусть как хочет, так и выкручивается…

Володя треснул себя по лбу и выскочил из кабинета. Стажер! Юрка Рыжов! А он еще обедать с ним ходил! И точно: практика у стажера закончилась, характеристику отличную ему сделали…

Доложив Карпу свои соображения, Седов вернулся к себе. Вронская, все еще сидя на подоконнике, оттирала салфеткой с куртки «привет» от Амнистии.

– Все в порядке? – поинтересовалась она. – Тогда слушай. Вот в блокноте у меня полный отчет обо всех встречах с искусствоведами. Кандидатов на роль убийцы я среди них не нашла, но ты все же пролистай, вдруг за что зацепишься. Василий Бубнов у меня подозрений не вызвал.

– У меня, кстати, тоже, хотя он сильно нервничал на допросе.

– Да как тут у тебя не занервничать?! А еще у меня появился план…

Выслушав Лику, Володя попросил только об одном. Быть осторожной. И сразу же сообщать новости.

4

У Кирюшеньки хороший памятник. Гранитный, блестящий, черный. Оградка вокруг памятника черная. И скамеечка тоже черная. Только сейчас, под белыми снежными хлопьями, этого и не видно вовсе.

Наталья Александровна смахнула снег со скамьи, поставила на нее тяжелую сумку.

Достав салфетку, женщина аккуратно очистила овальную фотографию.

Любимый снимок любимого сыночка. Он здесь получился таким же, каким был при жизни. Сияют ясные глазки. Волосики темные, волнистые, длинноватые. Не давал стричь, плакал. Хотя вообще плакал редко. Улыбаться любил. Вот и щербинка видна справа, зубик молочный выпал. Свитерок на Кирюшеньке его любимый, с Микки Маусом. Над горловиной – воротник белой рубашечки. Она редко надевала ему белую рубашку с этим свитерком. Это для снимка все. Кто знал, что для последнего?

Наталья Александровна поцеловала ледяные губы сына, очистила плиту памятника, поставила свежие цветы. И подарок. Всегда. Обязательно. Сейчас – солдатики. Все равно, что украдут и рука вора не дрогнет. Цветы не берут, а игрушки сносят. Все равно. Солдатики.

– Нравятся, Кирюшенька? Слава богу…

Наталья Александровна села на скамеечку, перекрестилась.

– Светлый мой ребеночек, кровиночка моя, солнышко. Нет, что ты. Я не плачу, Кирюшенька. Конечно, не плачу. Просто в глаз что-то попало…Ты был бы сейчас совсем большим. Может, высоким, как папка. И ты спросил бы меня про него. Я очень боялась, что лет в 13–14 начнешь спрашивать. Будешь страдать, что нет у нас папы. И я бы мучилась. Очень больно, сыночек, когда мама не может чего-то дать. Я ведь все тебе давала, правда, Кирюшенька? Игрушки все, какие просил. И на море мы с тобой ездили, помнишь? Получилось накопить денег, съездили. Велосипед купила. У тебя ведь все было, правда? Я так старалась убедить себя: хорошо, что ты маленький. Про папу не спрашиваешь. И компьютер тебе еще не нужен. Игрушки-то я могла покупать. А компьютер нет. Не смогла бы. Он тебе ведь не нужен, да, сыночек? Маленьких мальчиков в армию не берут. Там плохо, говорят, бывает – а так не будет. Никто тебя не обидит, не ударит. Ты маленький светлый лучик, тебе не будет больно. А значит, надо радоваться. Я радуюсь, Кирюшенька. Нет, это не слезы. Опять соринка. Ты видишь мое сердце, мой ребеночек. Уныние, конечно, в нем уныние, грех великий. Я вот говорю: хорошо, что ты маленький. А сама все думаю, вот если бы ты еще хотя бы годик со мной побыл. Да что годик – хотя бы денечек. Только один день. Один! Я отругала тебя за двойку. Сильно отругала. Если бы я знала, Кирюшенька. Если бы только знала. Я бы не ругалась. Пирог бы тебе испекла, твой любимый, с яблоками. И мы пошли бы на аттракционы в парк Горького. Хотя бы денечек у меня был. Я знаю, что ты не сердишься, солнышко. Только все вспоминаю, как ругалась, когда дневник увидела. И ничего уже не изменить, миленький, ничего не исправить. Отругала тебя, маленького, прости меня, пожалуйста, прости. Нет, это не слезы, соринка просто… Все правильно, мой мальчик. Больно. И правильно. Воистину, непроворным достается бег, не храбрым – победа, не мудрым хлеб, и не у разумных – богатство, и неискусным – благорасположение, но время и случай для всех них. Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное для них время, когда оно неожиданно находит на них.[20] Воистину, человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем.[21] Я простила тех, кто разбил мою жизнь. Я сама во всем виновата. На все воля божья…

После разговора с сыном Наталье Александровне стало легче. Она помолилась за упокой души, вновь коснулась ледяных губ, попрощалась. И бегом бросилась к остановке. Последний автобус уже показался из-за пригорка.

5

У него было все, чего только можно желать. Двухэтажный особняк в центре Москвы, отличная машина, приличный счет в банке, друзья и связи. Он отдал бы это все не задумываясь. Лишь бы только ожило на картине любимое лицо.

Антон Зарицкий с досадой отшвырнул кисть и закурил сигарету. Не получается! Опять ничего не получается!!! Он уже вторую неделю силится нарисовать Марину. Ее лицо создано для того, чтобы жить в веках, манить, обещать и обманывать. Вызывать споры. Любить. Ненавидеть. Он знает его до мельчайших подробностей, но так и не может запомнить, понять, постичь. Марина – меняющаяся река, то обманчиво спокойная, то пугающе стремительная. Невинная девочка и соблазняющая распутница. Сильная, слабая, уверенная, сомневающаяся, злая, добрая. Разная. Она живая и настоящая …

Антон застонал и посмотрел на свою работу. Ничего общего с оригиналом. Даже не маска. Что-то хуже. Марина права: он плохой художник. И никогда не сможет писать хорошие картины. Его удел – кропать заметки про чужие выставки для «Искусства». И еще он – верная тень своего гениального отца.

Хорошо быть ребенком такого отца в детстве.

Их класс на экскурсии в Третьяковской галерее. Учительница, волнуясь, произносит:

– А сейчас мы перейдем в зал, где размещены работы известного художника Ивана Андреевича Зарицкого. Немногие современные художники могут гордиться тем, что их работы находятся в фондах крупнейшего музея страны.

Одноклассники, толкая друг друга локтями, шушукаются, поглядывают на Антона. Это приятно. Ведь голубые глазки розовощекой пухленькой соседки по парте тоже устремлены на него. Ее маленький ротик изумленно приоткрывается, и девочка смущенно теребит синий бант на черной косе.

Антон, приосанившись, небрежно бросает:

– Да, это мой папа. У нас дома еще наброски есть вот той его работы – «Жнея на поле».

Папа – самый лучший. Это для всех он талантливый художник Иван Андреевич Зарицкий. А для него – просто папа. Он много работает, зато, когда картина закончена, папа садится за руль «Волги». Ни у кого из родителей одноклассников нет такой «Волги»! Мама напевает песенку, отец улыбается, а Антону хочется, чтобы машина неслась скорее. Вперед! Там ждет спрятанная в высоких елях светлая дача. Не сосчитать круглых бревен ее бочков и ступеней лестниц, огромная, просто огромная. Рядом с дачей – озеро. Мама с папой любят, обнявшись, гулять по его заросшему камышами берегу. Антону не до прогулок. В кармане припрятанная за обедом булка. Хочется приманить утку крошками близко-близко. Чтобы она, осмелев, засеменила перепончатыми лапками по зеленой траве. И тогда Антон попытается погладить серое крылышко.

На даче хорошо весной и осенью. А летом, естественно, нет ничего лучше санатория Союза художников. Папа рисует сине-зеленую морскую бесконечность, и восторг сдавливает горло Антона. Один в один! На холсте все точно так же. Солнечные лучи распарывают волны, подсвечивая их изнутри. Белые барашки, размытые светом, вот-вот брызнут в лицо соленой прохладой. В зеленых кудрях горных склонов белеет санаторный корпус.

– Как красиво! – вырывается у Антона.

Папа откладывает кисть и подхватывает его на руки.

– Сынок, когда ты вырастешь, ты будешь рисовать еще лучше, чем я!

Папина фамилия открыла дверь в художественную академию. Антон нервничал, развязывая на экзамене тесемки папки со своими эскизами. Их даже никто не посмотрел. Сын такого отца. Творческая династия. Большая честь приветствовать наследника «того самого Зарицкого» в стенах академии.

Понимание, что он «тот, да не тот», пришло не сразу. Отец и мать хвалили все, что он писал. Преподаватели на первых курсах тоже никаких замечаний не высказывали. Техника рисунка, графика, композиция – все это не вызывало у Антона ровным счетом никаких затруднений. Генетика. Творческая среда. Трудолюбие. И вот все вроде бы получалось до той поры, когда техническая часть уже освоена, и надо применять полученные знания, и творить, а тут…

Отец – гений, это бесспорно. Антон по-новому взглянул на его работы и понял, наконец, то, что раньше не осознавалось. Та же «Жнея на поле», что находится в Третьяковке. Обычная русская баба из послевоенной деревни. Простенькое платьице, в одной руке серп, второй утирает вспотевший лоб. Но в этой фигуре, в ее глазах, в угадываемой усталости отец сказал намного больше, чем видно на первый взгляд. Тут и бедность, и тоска по нормальному мужику, и надежда, что все изменится, и досада, что полос несжатого поля еще много, а поясницу уже покалывает. И даже после того, как соцреализм приказал долго жить и стало можно писать все, в любой технике, любой манере, папа остался верен себе. Те же простые люди, та же академичность, та же простота. Но в его простоте было все. Папины картины жили . Он выписывал фигуру, и получалась судьба.

Когда полетел в тартарары Советский Союз, многим знакомым художникам пришлось туго. Кончились госзаказы. Развалилась система социального обеспечения. Казалось бы, свобода, пробивай себе дорогу, нет цензуры, нет госприемки, вперед. Ан, нет. Малевали всю жизнь лубочных комбайнеров и вождей марксизма-ленинизма. Больше это никому не нужно. А то, что нужно – сделать не получается. Но отец был одним из немногих, чья жизнь после «перестройки» в материальном плане изменилась в лучшую сторону. Хотя он по-прежнему писал трудяг на фоне сельского пейзажа. Не важно, что , важно как .

За работами Зарицкого-старшего гонялись коллекционеры, повышая и без того зашкаливающие цены на папины картины. Лучшие музеи считали большой удачей приобрести полотна Ивана Андреевича. Мэрия в знак признания заслуг выделила особняк в центре столицы. И все это было действительно заслуженным. Но только отцом.

К третьему курсу Зарицкий-младший понял, что в нем нет даже отблеска таланта отца. Папа – гений, а он – ремесленник. И даже умирая перед мольбертом с кистью в руках, даже перед страшным и завораживающим лицом смерти, он никогда не сможет написать жизнь. Все будет правильно: палитра, композиция, пропорции. Все будет мертво.

– Ты очень хорошо передал выражение лица Мариночки…

Антону сразу же сделалось стыдно. Задумавшись, он не услышал, как поскрипывает коляска отца. У двери мастерской невысокий порожек, папе надо помочь через него перебраться, и вот не помог.

– Иван Андреевич, как ты себя чувствуешь?

– Антон Иванович, замечательно.

Отец всегда называл его только по имени-отчеству. И никогда не говорил, что чувствует себя плохо. После смерти мамы он долго болел, и Антон безумно боялся, что за одной трагедией последует другая. Мамина смерть в прямом смысле сбила отца с ног. Он перестал их чувствовать. Ноги не двигались. Врачи оказались бессильны – не могли поставить диагноз, не знали, как лечить. Папа лежал в постели и все никак не мог понять, почему любимая женщина, которая была моложе на двадцать лет, вдруг растаяла за месяц и покинула его навсегда. Пряча слезы, Антон объяснял, что рак не смотрит в паспорт. И что ему, Антону, тоже тяжело, и что он не хочет потерять и отца…

Время слегка приглушило боль утраты. Отец снова начал работать. Но инвалидная коляска все поскрипывала в комнатах. Окончательно восстановиться папа так и не смог.

– Что хмуришься? Не веришь, что хвалю за дело? Зря. Глаз у тебя зоркий, – Зарицкий-старший подъехал к мольберту, кивнул на лежащую на полу кисть. – Подними, сынок.

Антон нагнулся за кистью и в следующую же секунду едва сдержал крик. Голубое пятно брызнуло на мраморную Маринину щечку.

– Антон Иванович, ты молодец, – говорил папа, растушевывая пятно.

Невероятно. Ее кожа ожила. Голубизна исчезла, белая, прозрачная щечка, только на виске угадывается след пульсирующей жилки.

Всего один мазок! Гений и ремесленник. Восхищение, отчаяние.

– Антон Иванович, тебе надо больше работать. Ты слишком много времени проводишь в своем журнале. Зачем он тебе?

– Иван Андреевич, мои статьи лучше, чем картины. Мы с тобой эту тему обсуждали много раз.

– Не понимаю! Не понимаю, откуда в тебе такое неверие в свои силы? Ты способный мальчик. Ты талантливый художник, – папа раздраженно ударил кулаком по колесу коляски. – А помнишь отзывы о выставке «Отец и сын»? Превосходные отзывы!

Антон вздохнул и сразу же согласился. Да, отзывы превосходные, он талант, и его картины тоже скоро купит Третьяковка.

Не с папиным давлением так волноваться. Иван Андреевич подмечает малейшие нюансы линий и красок и в упор не видит, что его сын – бездарность. Родительская любовь слепа. Спорить бессмысленно.

– Антон Иванович, сходи за газетами!

– Конечно. А в магазине что взять?

– Кефир.

Он мог бы еще попросить молоко. Или ряженку. С годами привычки отца становились все непритязательнее, и Антон этому поражался. Казалось, отцу совершенно безразлично, что он зарабатывает кучу денег. Тратить их во всяком случае ему не доставляло ни малейшего удовольствия. Даже когда была жива мама, отец предпочитал скорее помогать друзьям, чем купать в роскоши собственную семью. А объяснял это просто. Большой достаток разрушает отношения и мешает работать. Сила человека – в его духе. Деньги ослабляют дух. Причиняют зло…

Антон выгнал из гаража джип, доехал до ближайшего супермаркета, набросал в тележку самых простых отечественных продуктов. К другим отец все равно не притронется. Только бы он хоть что-нибудь кушал… И так худощавый, отец за последние годы совсем высох. У Антона комок стоял в горле, когда он помогал отцу надевать свитер: тот болтался на нем, как будто бы никогда и не был по размеру.

В аптеке Антон купил лучшие таблетки. Хоть в этом вопросе Иван Андреевич проявлял редкостное благоразумие.

Продавщица в газетном киоске посмотрела на него с недоумением.

– Что, все газеты и журналы, которые есть в продаже?

– Да. И не забудьте «Правду».

Может, единственная папина слабость. По нынешним временам, конечно, слабость, периодики много, стоит она недешево. А раньше все покупали кипу газет, о ценах особо не задумывались. Копейки.

– Можешь зайти за газетами через час, – сказал отец, когда Антон, переложив продукты в холодильник, пришел в его комнату со свежей прессой. – Я быстро читаю.

– Хорошо, Иван Андреевич.

На самом деле Антон предпочитал узнавать новости из Интернета. Но отец критически относился к компьютеру и Всемирной паутине. И потому Зарицкий-младший, заботясь о папином давлении, усиленно делал вид, что тоже читает газеты.

Антон прошел в свою комнату, включил ноутбук. И, первым делом, зашел в чат, чтобы понаблюдать, чем там занимается пользователь с ником «Ведьма».

Под этим ником в сети всегда появлялась Марина Красавина. Антон же свои ники менял. Но это не было ревностью. Скорее желанием пообщаться с любимой женщиной, посмотреть, как она флиртует, узнать, о чем думает.

Так бывает – работаешь с человеком в соседних кабинетах, а знакомишься в Интернете. Ну и хохотали же они на своем первом свидании!

– Я ищу в чате любопытные людские судьбы. Новых мужчин. Но вот уж кого не ожидала встретить, так это тебя, – призналась Марина.

– А я ищу в чате женщин. Встретились-разбежались. Безо всяких обязательств. Никаких охотниц за капиталами моего отца.

– Да, это точно. Меня тоже напрягают мужчины, которые идут со мной в койку, думая про мои деньги.

Антон недоуменно на нее посмотрел. Платили в журнале прилично, но все-таки не настолько много, чтобы провоцировать некие матримониальные планы.

– Да ладно, – Марина ободряюще улыбнулась. – Все в порядке. Я твои колонки не читаю, ты мои. Нормальный темп большого города. Правда, я про твоего папу все-таки знаю. Живой классик как-никак. А я, Антон, звезда – романистка. Звезда! Улыбайся, сколько хочешь! Но я действительно самая популярная писательница в жанре мистического романа. Рекомендую ознакомиться, даже если не любишь мистику. Сразу полюбишь, обещаю!

Насчет прозы Марина ошиблась. Книги ее он так и не полюбил. Полюбил ее саму. Но тоже не сразу.

Конечно, сначала опьянел, узнав ее в постели. Но в сорок лет от этого трезвеют быстро.

Дело было не только в сексе. Марина обладала какой-то удивительной энергетикой. Пять минут пообщаешься, перекинешься ничего не значащими фразами – и чувствуешь себя невероятно сильным, вдохновленным, одухотворенными. Вот без этого он уже в скором времени обходиться не смог.

Отношения с Мариной напоминали вечные качели, то вверх, то вниз, дух захватывает. Предсказуемости и рутины в них не было. Не было и того, что всегда раздражало Антона в других женщинах. Марина не стремилась выйти за него замуж, не ограничивала его свободу, не изматывала ревностью. Конечно, она требовала такой же свободы и для себя. Но и это Антон понимал. Она жила своими книгами. Творческим натурам нужны новые впечатления, и переделать их под рамки стандартных отношений невозможно. Лучше уж вообще к таким людям не приближаться, если не получается на многое закрывать глаза. Но Антон точно так же жил другой страстью – заботой об отце. И все, что могло хоть как-то нарушить привычный уклад жизни, отбрасывалось решительно и беспощадно. В каком-то смысле они с Мариной были одной крови. И вот когда он это понял – то разрешил себе ее любить. Сильно, безоглядно. Ему хотелось о ней заботиться, выполнять все ее капризы, радовать, баловать. Даже на дурацких Марининых спиритических сеансах Антону хватало сил сидеть с совершенно серьезным выражением лица. Он так и не признался, что его заветная мечта – сделать в ее квартире, наконец, приличный ремонт и убрать весь этот антураж, с эстетической точки зрения больше пригодный для съемок фильмов ужасов…

И Марина – в этом Антон был уверен – ценила их отношения. Даже сильным авантюрным людям бывает плохо, и им хочется, чтобы их пожалели. Им тоже важно знать, что где-то, пусть не очень близко, но есть человек, который их любит, ценит и принимает. Вот почему Марина меняла любовников как перчатки, но никогда не забывала про Антона.

Пользователь с ником «Ведьма» в чате отсутствовал, и это сразу отбило Антону желание там висеть. Он вышел из чата и открыл несколько новостных сайтов.

6

– Саша, ты чего грустный такой?

Лера уломала-таки его на совместный обед. И вот они сидят в «Макдоналдсе». Лицо девушки сияет от счастья. Ему любимый гамбургер в горло не лезет. Саша и знал, что не полезет. Какая еда, когда готовишься убить самую потрясающую женщину, с которой планировал провести всю свою жизнь? Затея с обедом – для Леры. Она больше никогда его не увидит. Саша просто решил подарить ей немного радости. Девушка так давно этого добивалась. Пусть хоть кто-то будет сегодня счастлив.

– Да нет, Лер, – Саша отложил гамбургер и хлебнул сока. – Все в порядке. Устал, не выспался. Все ОК. Не грузись.

– Тебе надо больше отдыхать. Ты много работаешь. Саш, я очень рада, что тебя взяли в журнал. Ты самый клевый системный администратор из всех, кто когда-либо у нас работал. Компьютеры стали совсем послушными.

– Спасибо. Стараюсь. Я люблю компьютеры.

– А что ты еще любишь?

«Не что, а кого! Марину! – застонало Сашино сердце. – Я люблю ее даже теперь, когда от меня осталась лишь оболочка. Которая по привычке пришла на работу. Ликвидировала часть нанесенного юзерами ущерба. А сейчас сидит в „Маке“ и делает вид, что болтает с Леркой. Я люблю Марину, так ее люблю, что мне трудно дышать, и в глазах слезы. Вчера вечером понял, что даже готов вернуться и трахнуть ее на пару с Зарицким. Только бы Марина была довольна. Я готов. Но разве это правильно? Люди должны жить как люди. Порнушка хороша на видаке или экране монитора. Зачем затаскивать грязь в реальную жизнь? В реальной жизни все должно быть по-другому. Семья, дети, любовь, стабильность. Марине ничего этого не нужно. Вчера вечером я понял: да я бы радовался, если бы она вышла замуж за Антона. Он по возрасту ей подходит. Мне-то на ее морщины наплевать. Я буду любить ее всегда. Любую. Только она, глупенькая, этого не понимает. Напрягается. Так пусть бы не волновалась рядом с Антоном. И мужик он, кажется, не самый плохой. Я бы радовался. Но ей это не нужно. В ней что-то нарушено, испорчено. Я пытался понять, с чем это связано. Марина говорила неохотно. Рассказывала, что не может привести ни одного примера счастливой взаимной любви. Упоминала какие-то трудности, разочарования, одиночество. Я не понял ничего, кроме одного: Марина сама от этого мучается. А я не могу сделать ее счастливой. Но я смогу. Я постараюсь. Очень постараюсь. Прекратить ее мучения. Ради нее. Моей любимой. И будь что будет. Я сойду с ума, когда ее потеряю. Мне все равно, что меня ждет. Тюрьма, психушка – без разницы. Моя любимая перестанет пачкаться в грязи. Не будет страдать. Все остальное – не важно…»

– Саш, я спрашивала, что ты любишь…

– Лера, я люблю, – «Марину!!!», – опять закровило сердце, но Саша попытался разлепить губы и сказать что-нибудь более приличествующее случаю. – Я люблю… Ассемблер.[22] Он считается простым. Может, даже примитивным. Но дает большие возможности.

– А мы в школе только бейсик и паскаль учили. Ой, слушай, какую я статью сегодня в газете прочитала. Тебе, может, интересно будет. В Москве появился маньяк. Он убивает женщин, которые размещают объявления на сайтах знакомств. Прикинь, какой облом, да? Идешь потусить, а тебя убивают. Он женщин просто на кусочки изрезает.

Саша поежился. С чего Лера взяла, что ему любопытна данная тема? Да он в жизни никогда криминалом не интересовался! Неужели на лице все написано? Прямо вот так и видно, что именно он обдумывает?

Лера мягко коснулась его руки и виновато улыбнулась.

– Просто он пользуется Интернетом. Я думала, что тебе это интересно. Я сильно волнуюсь. Мне хочется говорить о том, что тебе интересно. И я очень боюсь, что мы так и не станем ближе. Ты знаешь, что нравишься мне.

– Ты мне тоже очень нравишься.

В конце концов от него не убудет. Пусть девочка на что-то надеется. Надежда лучше отчаяния. Если бы только у него была надежда!

Но вот именно надежды в сердце Саши Сулимского больше не было. Страх, отчаяние и решимость просто разрывали его на части. А еще очень хотелось все запомнить. Маросейку, комья мокрого снега, всхлипывающего под ботинками, разрумянившуюся от счастья Леру.

Возле двери Марининого кабинета Саша простоял минут пятнадцать. Рядом курилка, невкусно пахнет, все время кто-то что-то спрашивает. Не важно. За этой дверью все началось. Там было его счастье. Или даже их счастье. За другой дверью все закончится. Так надо. Он все решил.

При всем ответственном отношении к работе Саша никогда раньше столько времени не уделял сети. Проверил работу всех машин, полечил вирусы, починил ноутбук шефа, до которого вечно руки не доходили, а Виктор Сергеевич особо не торопил, так как ноутом почти не пользовался.

Пусть всем юзерам, всем ламерам самого лучшего журнала, который он никогда не читал, но все равно теперь верит – самого лучшего, пусть всем им будет хорошо. И пусть компьютеры работают долго-долго. До прихода нового сисадмина.

Он ушел из редакции позже всех. Даже после верстальщиков, которые, дождавшись, когда в кабинете Лукашова погаснет свет, беззастенчиво эксплуатировали редакционные машины для изготовления «левых» заказов. И Танечка свела дебет с кредитом и уехала домой. И Лера, истомившись делать вид, что работает, упорхнула…

Как страшно убивать ту, на которую хочется молиться. Он постарается сделать это быстро. Марине не будет больно. Ни теперь, ни потом.

Саша сдал редакцию на сигнализацию, оставил ключ у вахтера и пошел к метро.

Девушка в супермаркете, пробивавшая его покупку – острый нож со стальным лезвием, – посмотрела Саше в глаза и вздрогнула. Волны ее страха были почти осязаемыми, и у Саши невольно появилась мысль: «Наверное, лучше все отложить. Со мной что-то не в порядке. Даже продавщица все поняла и испугалась. Может не получиться…»

Он вышел из супермаркета, проехал пару станций по направлению к своему дому, потом выскочил из вагона и вновь поехал на «Смоленскую». Нельзя позволять себе трусить. Ради Марины…

7

Из дневника убийцы

Она нашлась. Именно такая, какая мне нужна. Совпадает все – от внешности до особенностей характера. Моя следующая жертва. Не буду сегодня много писать в дневник. Руки трясутся от нетерпения. Скорее отправить ей письмо, получить ответ, и…

Глава 7

1

Осло, Экелю, 1944 год

Свисавшие с потолка лампы без абажура освещают грязную запыленную комнату. Очень грязную. Пустые тюбики из-под красок валяются на полу вперемешку с недоеденными сухарями и мышиным пометом. Сложенные стопки картин покрывает слой креветочной кожуры. Стрелки высоких коричневых часов у смятой постели остановили время много лет назад.

Эдвард Мунк устал. Он не помнил, сколько часов простоял перед натянутым на мольберте чистым холстом. На нем не появилось ни линии, но силы таяли, покидали художника. Под бормотание никогда не выключаемого громкоговорителя он подошел к окну и запрокинул голову вверх. Четырехметровый серый забор с колючей проволокой вонзался в малюсенький клочок черного неба. Если выйти из мастерской и пройти в дом, то там открывается иной вид. Серая дымка Осло-фьорда. Необходимые, как воздух, любому норвежцу белые скалы. Но Эдвард давно не заходил в дом. Еду прямо в мастерскую приносила экономка. Он ее, кажется, выгнал на днях. Лицо женщины не запомнилось, только нудный противный голос все звенел в ушах. «Не желает ли господин Мунк, чтобы я купила сыру?» – спрашивала она. Трещала, трещала без остановки: «Господин Мунк, что делать с яблоками из сада? Они могут сгнить». Эдварду плевать на сыр и на яблоки. Пусть поступает, как ей угодно. Главное – не отвлекать его от работы. Но экономка не умолкала. Да, видимо, он ее все-таки рассчитал. Во всяком случае в мастерской нет еды, и, значит, придется идти в дом и что-нибудь отыскать на кухне.

Если экономка и уволена – то недавно. На столе корзина со свежей рыбой, рядом стоят пакеты с овощами. Можно сварить суп.

Эдвард наполнил кастрюлю водой и зажег плиту. Потом отрезал рыбий хвост и, нечищеный, бросил в кастрюлю. Картофель в кожуре выглядел совсем неприглядно, и он потянулся за ножом.

«Вот так приходится изо дня в день заниматься всякой ерундой. Есть, бриться, готовить еду. Это отнимает так много времени. Мне надо работать», – подумал Эдвард и опустил в кастрюлю пару картофелин.

Крышку он не обнаружил, а потому прикрыл кастрюлю портретом доктора Даниэля Якобсона. Врач из Копенгагена наказан. Пусть поварится хорошенько. После его таблеток Эдварду снилась Дагни, любившая змей, ослов и медведей. А после электрошока уже ничего не снилось. Якобсон думал, что Эдвард сумасшедший. Он, и правда, свихнулся бы в клинике. Но под рукой оказались кисти и краски, и он написал портрет доктора.

Сняв с плиты кастрюлю, Эдвард попробовал суп и, добавив соли, принялся за еду.

Какая разница, что он сидит, склонив над кастрюлей худые сутулые плечи? Кто его видит? В этот дом давно никто не приходит. Если впускать всех подряд – то обязательно найдется тот, кто попросит денег. У Эдварда много денег, а могло бы быть еще больше. Он специально не продает работы. Во-первых, это его дети. Во-вторых, их дом в Осло. И, в-третьих, он не желает кормить Густава Вигеллана. Подумать только, городские власти взяли его на полное обеспечение. Скульптора содержат за счет налогов. В том числе и налогов Эдварда. И он еще вынужден что-то писать в бухгалтерских книгах, заниматься подсчетами, а ему надо работать.

Все хотят денег. Все, кроме Ингер. Но ее он тоже больше не впускает в дом. Сестра как-то пришла и сказала:

– Эдвард, ты болен и плохо выглядишь. Тебе надо отойти от чистого холста и лечь в постель.

Эдвард выгнал Ингер, но порой звонит торговцу, живущему по соседству, и осведомляется о ее здоровье. Посылает ей деньги и посылки. Сестра не может его ни в чем упрекнуть. Он вовсе не жадный.

Закончив трапезу, художник вышел из кухни и, кашляя от пыли, поднялся на второй этаж. С той поры, как он купил имение Экелю, сюда вообще никто кроме Эдварда не поднимался – ни друзья, ни экономки. Второй этаж дома завален картинами. Здесь спят его дети. Им нужны тишина и покой.

Он полюбуется немного своими детьми. А потом вернется в мастерскую и примется за работу.

«Автопортрет с винной бутылкой». Он нарисовал себя сидящим в кафе за столиком, накрытым белой скатертью. Руки сложены на коленях ярким пятном. Прописывать их глупо. Картина важна не вырисованными ноготками и бородавками, а настроением. Но дело не только в этом.

Эдвард посмотрел на свою руку и застонал. Как изуродована раздробленная кисть: шрамы, перебитые кости. Тулла, невыносимая, навязчивая Тулла… Она преследовала Мунка, одержимая желанием выйти за него замуж. Некрасивая, высокая, худая, женщина привыкла к тому, что ее деньги позволяют получить все. Эдварду же хотелось одного – чтобы его оставили в покое. Отчаявшись достучаться до сердца своего любимого, она послала Мунку коротенькую записку: «Я при смерти. Приходи со мной попрощаться». Терзаясь тем, что довел Туллу до попытки самоубийства, Эдвард сломя голову понесся к ней и обнаружил ее, здоровую и полную сил, с улыбкой на губах.

– Я знала, что ты придешь. Ты любишь меня, – и она бросилась ему на шею.

Эдвард расцепил обвивающие его, как змеи, руки, и развернулся, чтобы уйти.

– Я убью себя! – прокричала Тулла, хватая лежавший на столе маленький револьвер.

О, лучше бы она выполнила свою угрозу! Хладнокровно нажав на курок, женщина прострелила руку пытавшемуся отобрать револьвер художнику. Он долго не мог после этого работать. И всегда носил перчатки, скрывающие изуродованные пальцы.

– Довольно думать об этой мерзкой женщине, – пробормотал Эдвард, доставая из стопки следующую работу.

Он отошел на пару шагов назад. Для восприятия его картин требуется расстояние. Вот он, «Убийца на дороге». Синие в ночи деревья и рыжая песчаная дорога – сообщники. Убийца уходит, выпрыгивает из картины, еще шаг – и он пройдет мимо, зловеще улыбаясь. Эдвард писал его торжество и безнаказанность. Мучителей никогда не находят. Только для жертв время взрывается вечной болью. Вечной?

Неужели он знал только вечную боль?

В волнении Эдвард принялся разбирать работы. Нет, картины Фриза для детской Линде не подходят. Заказчик оплатил все работы, но не забрал. Редкий случай, когда возникло желание написать картины для хорошего, ценящего его живопись человека. Линде щедро расплатился, и сказал:

– Они слишком мрачные для детской. Не хочу пугать моих сыновей.

От злости Эдвард набросал на пейзажных полотнах сливающиеся в объятиях мужскую и женскую фигуры. Он и Дагни. Боль.

«Одинокие». Даже со спины наблюдая за мужчиной и женщиной, понимаешь: мужчина ждет напрасно. Женщина никогда не обернется.

«Автопортрет после испанки», «Автопортрет в скорби»…

Эдвард обессиленно присел возле картин. Можно перерыть весь этаж. Осмотреть и те работы, что сложены в двух сараях рядом с домом. И на каждом полотне кровоточит его душа. Он, одержимый вечным вдохновеньем, этого не понимал, потому что все время стоял за мольбертом. И так бы этого и не понял. Но теперь источник иссяк и… Как жестоко. Как невыносимо понимать, что в его жизни не было ничего, кроме боли и страданий.

Не было. И не будет? Нет!!! Только не это!

Он поднялся на ноги и осторожно спустился вниз, прошел в зал.

Взять книгу с пыльной крышки рояля и скоротать за ней остаток ночи. А завтра все будет по-другому. Выглянет солнце, и он отправится на Карл-Юханс-гате, и попробует, обязательно попробует стать счастливым. Он еще напишет, какое оно, счастье.

Эдвард пытался читать, но глаза все время сбегали со страниц в разлившуюся за окном ночь. Скорее бы взошло солнце. Он живет в тюрьме. Живет, как узник. И не знает, что такое счастье.

Растревоженное сердце то колотилось, как сумасшедшее, то замирало. Солнце растопит эту боль. Осталось немного.

Эдвард смотрел в черноту не отрываясь. Потом чернота исчезла, и он вдруг увидел себя, лежащего на полу, с выскользнувшей из рук книгой.

Это было так жутко и неправильно, что Эдвард застонал. И еще больше испугался. Изо рта не вылетело ни звука. В комнате словно из воздуха соткалась детская фигурка в белой одежде и опустилась на колени. Маленькая ладошка закрыла глаза – его глаза, те, что на полу, смотрели в потолок, и он все это видит, но ведь глаза остались там, внизу, господи, да что же такое с ним происходит?!

– Ты не можешь звать его, – грустно сказал ребенок, поворачивая к Эдварду залитое слезами личико. – Он не поможет тебе. Никогда.

Потом в комнату вошел черный кот.

Ни солнца, ни света больше не было.

2

В офисе Ирины Сухановой Лика Вронская всегда чувствовала себя старой, толстой и некрасивой. Может, еще жутко умной, но радости ей это не доставляло. Мозг при желании всегда можно «вырастить». А вот такие ноги, как у то и дело попадающихся на глаза в бесконечном коридоре девчушек-моделей, у нее не вырастут никогда.

Лика вертела головой по сторонам и думала: «Если бы я была мужчиной, то женилась бы вон на той блондинке-„макаронинке“. Или на этой брюнеточке? Какие красивые девушки! В своих романах я по несколько страниц описываю тонюсенькие талии и нежные персиковые щечки, а вот сейчас топаю к Ирке и понимаю: ничего у меня не получается. Ее подопечные так очаровательны, что описать это невозможно…»

Ирина сидела в черном кожаном кресле с высокой спинкой, пила свежевыжатый апельсиновый сок и распекала собственную копию. У съежившейся на краешке стула девушки были точно такие же рыжие вьющиеся волосы и огромные голубые глаза, как и у владелицы модельного агентства.

Лика приветственно кивнула, прошла к дивану у прозрачного стеклянного столика и прислушалась к гневному монологу. Кастинг Ирина-копия проспала, выгодный заказ упустила, да еще и в голодный обморок на показе шлепнулась. Хочется надеяться, что это все-таки были последствия жесткой диеты, а не первые признаки беременности…

«Все по делу, – решила Лика. – Ирка не стареет, не брюзжит, а учит девочку уму-разуму. Ирише уже за сорок, а выглядит она моложе меня. Молодец!»

– Все, Катерина, делаю тебе последнее китайское предупреждение. Еще один просчет – поедешь назад в свою Калугу.

– Я… из Самары, Ирина Алексеевна…

– Поедешь в свою Самару. И не думай, что наши конкуренты, которые пытаются тебя переманить, заинтересованы в твоей карьере. Потрахают и выбросят. Парижа я тебе не обещаю. На твой типаж в Европе спроса нет. Но получить долгосрочный японский контракт шансы высоки. Работай, моя дорогая. Свободна!

– Спасибо, Ирина Алексеевна…

Полюбовавшись плавной походкой покидающей кабинет манекенщицы, Лика заметила:

– Да, Ира, дисциплина у тебя, как в армии. Ты девочку строишь, она тебя еще и благодарит.

Приятельница махнула рукой. Тут не армия, в армии хоть мало-мальски соображающие люди. По крайней мере на это хочется надеяться. А здесь – несмышленые младенчики. За девочками нужен глаз да глаз. Всего им хочется – побыстрее, поярче, побольше. Самый короткий путь к неприятностям.

– Странная, ты, Лика, девушка. То по полгода не появляешься, теперь второй раз за неделю приезжаешь. Снова что-нибудь случилось? – спросила Ирина, закрывая дверь кабинета на ключ.

Лика невольно улыбнулась. Ее умиляла привычка подруги поедать шоколад в условиях строгой конспирации. Видели бы только «макаронинки», как та, что руководит съемками исключительно со стаканом «фрэша» в руке, теперь торопливо шелестит фольгой…

– Мне опять нужен ваш визажист. И еще хочу у тебя попросить на время один из тех париков, в которых меня снимали.

– А фотограф требуется? Но он сейчас занят, предупреждаю. Минимум через два часа освободится. Ох, сколько лишних вредных калорий я сейчас поглощаю! М-м, как вкусно…

Последнюю фразу Ирина могла бы и не говорить. Даже кончики ее длинных ресниц, казалось, демонстрировали высшую степень наслаждения.

– Нет, Ир. Фотограф пусть снимает твоих «макаронинок» и не торопится. Просто мне надо кое-куда сходить. И выглядеть, как на тех снимках, которые мы на днях делали. Мне неудобно тебя постоянно отвлекать. В принципе лицо «нарисовать» и сама бы могла. Не так хорошо, как это делает Наталья, конечно. Но где мне этим заниматься? Пашка разорется, родители перепугаются. И парик в любом случае нужен.

– Да о чем речь, я всегда рада тебе помочь, – с набитым ртом сказала Ирина. – К тому же, ты меня жутко заинтриговала. У тебя новый роман? Или Паша пошел по бабам, а ты за ним шпионишь?

– Да нет, на личном фронте без перемен. Паша, надеюсь, хранит верность. Здесь совсем другая история. Когда она закончится – я обязательно все тебе расскажу. Договорились?

Ира обиженно нахмурила идеальные светлые бровки.

Но одновременно зазвонившие телефоны и стук в дверь быстро стерли ее возмущенную гримаску. Спрятав недоеденное лакомство в стопку глянцевых журналов, Ира схватила мобильный и, махнув Лике рукой, прижала к свободному уху трубку стационарного аппарата.

Та все поняла. Короткий перерыв закончился. Ирине теперь не то что обижаться – попрощаться нормально времени нет…

Любуясь дефилирующими по коридору, как по подиуму, манекенщицами, Лика добралась до комнаты визажиста Натальи. Девушка, без грамма косметики на лице, подняла голову от журнала, ехидно улыбнулась и сказала:

– Привет! Опять кардинальная смена имиджа?

Объяснив, что требуется делать, Вронская опустилась в удобное кресло у большого зеркала и закрыла глаза.

Принимая решение разместить свое объявление на злополучном сайте знакомств, Лика отчетливо понимала: свое фото в Интернете вывешивать нельзя.

Ей, конечно, далеко до всенародной известности. И это к лучшему. Можно спокойно гулять по улицам, выпивать в барах и ходить в булочную в стареньких потертых джинсах. Но. Все-таки. Авторская рубрика с фотографией в «Ведомостях» – это раз. Лучезарная улыбка на последней странице романов – это два. И, в-третьих, у нее очень широкий круг общения. Так что, размещая свое фото, она рискует если не насторожить убийцу, то перепугать друзей и дать повод для зубоскальства недоброжелателям.

Размещать чужую фотографию под объявлением тоже нельзя. Тогда мужчина – если только вдруг тот самый мужчина действительно отзовется – ее попросту не узнает при встрече.

Выход из ситуации оставался один-единственный. Измениться. До неузнаваемости. Так, чтобы мама родная не признала. А в этом никто лучше профессионалов не поможет. Напрягать подругу своими проблемами Лике не хотелось. Ирина Суханова – человек очень занятой, ее день расписан буквально по минутам. Но все же пришлось звонить именно в модельное агентство. А где еще найти всех – парикмахера, визажиста и фотографа – быстро и без проблем? «К тому же, мне это надо для дела», – успокаивала себя Лика.

В очередной раз она убедилась: у Ирины работают только профессионалы. Визажист Наталья так изменила Ликино лицо, что она сама себя в зеркале с трудом узнала. Грима особо не видно. А лицо совершенно другое. Профессионализм. И идею насчет париков тоже подсказала Наталья, когда Лика ей объяснила, что требуется задача-максимум. Две мордочки, не похожие на ее собственную, и при этом не похожие друг на друга.

– Снимитесь тогда в париках. Вы – блондинка. Можно выбрать черный и рыжий парики, – посоветовала визажист.

Уж этого-то добра в большом картонном ящике было навалом. Перемерив меньше половины, Лика устала, решила не мучиться и остановить свой выбор на огненном рыжем каре и длинной черной гривке.

Снимки в черном парике под яркими студийными лампами дались ей особенно тяжело. В париках вообще жарко, а тут такая гривища! Пот покатился градом сквозь толстый слой тонального крема и пудры. Фотограф, почему-то вдохновившись вымученной Ликиной улыбкой, орал, как сумасшедший. Он даже отловил в коридоре одну из «макаронинок» и заставил ее держать фен, раздувающий искусственные локоны. Устав стоять без движения, Лика зажмурилась, сладко потянулась, и…

– Не двигайся! Стой, как стоишь! – закричал фотограф.

Именно этот снимок Лика потом разместила под объявлением замужней женщины, ищущей острых ощущений. Рыжеволосая улыбающаяся стервочка в Интернете тоже называла вещи своими именами: интим-услуги за деньги.

Тексты объявлений Лика составила быстро, а вот с их размещением пришлось повозиться. Помня, что даже программист по диплому и хакер по состоянию души Паша так в конечном итоге не нашел компьютерных «концов» преступника, она отправилась в Интернет-кафе. В случае успеха этой затеи ей предстоит встреча с профессионалом, и «засвечивать» ай-пи адрес своего компьютера рискованно.

Лика была уверена: если убийца по-прежнему просматривает объявления на сайте знакомств, он отзовется только на новое объявление. Так что почту примерно трехдневной давности уже можно смело отсекать. Девочка-практикантка, писавшая под чутким Ликиным руководством для «Ведомостей» статью про Интернет-знакомства, через пару дней просто тонула в письмах. Отзывов приходит очень много. Женщины начинают встречаться с теми, кто написал первым, и до последующих кандидатур могут просто не дойти, так как найдут подходящий вариант. Преступник, скорее всего, об этом тоже прекрасно осведомлен.

Через два дня Лика удалила свои объявления с сайта и приступила к анализу корреспонденции. Почта, поступившая «проститутке», полностью соответствовала характеру объявления. Где, сколько, что умеешь… И все-таки одно письмо заставило насторожиться. «Ты шлюха, и живешь, как ничтожество. Напиши мне, если хочешь спастись»… Перечитав его несколько раз, Лика на всякий случай ответила предложением встретиться. В письме чувствовалась невысказанная угроза, но стал бы убийца раскрывать карты вот так сразу? Видимо, все-таки нет, логичнее с его стороны было бы вначале не вызывать подозрений. Значит, он может оказаться среди других авторов 80 писем. Из них около половины сразу написали, что живут в Москве, а у остальных еще надо выяснять место жительства. Нудное дело, но ничего не поделаешь. Назвался груздем – полезай в кузов…

Поклонников Лики «замужней» оказалось чуть меньше. Она удалила письма, пришедшие из дальнего зарубежья и стран СНГ, и задумалась. Удалять «детей» или нет? Объявлением заинтересовалось около десятка юношей от 18 до 22 лет. «Замужняя женщина» писала, что ей 40. Карина Макеенко встречалась с преступником в кафе, но пошла бы она на свидание к молодому парню? И стала бы продолжать общение с ним? «Вернусь к этому вопросу потом, если не возникнет иных предположений», – решила Лика. Одному из мужчин она ответила сразу же. Его письмо пришло дважды, с одним и тем же текстом: «Вы именно та, которую я так долго искал. И я Вам тоже нужен». Еще одно послание начиналось примерно так, как могло бы начинаться письмо убийцы: «Я никогда раньше не заходил на этот сайт. Мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я буду отвечать женщине, разместившей объявление. И все-таки я пишу. Наверное, надо рассказать немного о себе…» Лика ответила этому человеку, набросала еще пяток ни к чему не обязывающих ответов и вышла покурить. На письма Инессы и Карины убийца отвечал быстро…

Через десять минут в ящике «замужней» женщины уже было одно непрочитанное сообщение. От того самого мужчины, который писал о том, что никогда не просматривает сайты знакомств. Когда письмо открылось, Лика похолодела. «Приглашаю вас в кафе на чашечку кофе…»

О, если бы она обладала хоть частью Пашиных хакерских способностей и умела хотя бы вычислять ай-пи адрес. Не умеет. К Паше же обращаться нельзя – запилит упреками и нравоучениями. Лика связалась с Седовым, и тот посоветовал ей отправиться на свидание и взять с собой кого-нибудь из мужчин для подстраховки…

Кисточка с пудрой последний раз пощекотала нос. Наталья с гордостью сказала:

– Ну вот. Готова. Нравится?

Лика посмотрела в зеркало. Ее отражение ей не понравилось, как не нравился любой профессиональный грим. Даже качественный тональный крем стягивает кожу, румяна слишком яркие, кроваво-красной помадой, сияющей теперь на губах, она пользовалась только в школе и исключительно для того, чтобы разозлить учителей. Но обижать Наталью Лика не стала. В конце концов визажист сделала то, что от нее требовалось. На себя Лика не похожа совершенно. От размещенного в Интернете снимка ничем не отличается.

– Я звезда. А ты – гений визажа, – сказала она, поднимаясь с кресла. – Где там наш паричок? Еще и оттепель сегодня, как назло. В мороз в парике, наверное, еще ничего. Он как шапка. А сейчас потеплело. Запарюсь.

Ловкие пальцы Натальи упрятали Ликины светлые волосы под сеточку, закрепили фиксатор.

– Если хочешь, можно приподнять боковые пряди заколками, – предложила Наталья. – Убирать волосы наверх полностью не советую. Все-таки парик.

– И то верно. Еще потеряю. Нет, закалывать не надо. Побуду русалкой.

Посмотрев на часы, Лика быстро попрощалась и, придерживая искусственную шевелюру, бегом помчалась по коридору. Она уже опаздывает. А если еще Лопата в пробках застрянет…

Старый приятель прокомментировал Ликино приземление на сиденье машины коротко и нецензурно. Он служил в СОБРе, а у этих парней, если им что-то не нравится, разговор короткий.

– Володя, не ругайся, – миролюбиво сказала Лика. – Поехали, мы можем опоздать.

– Ты? Что с тобой?! Пискля, я тебя только по голосу узнал!

– Очень хорошо! Так и задумано. Все идет по плану.

Морщась, как от зубной боли, Лопата завел двигатель. С зубами у бывшего любовника Лики Вронской, впрочем, все было в порядке. Но даже тогда, когда влюбленный Лопата готов был сделать для Лики все, в списке возможных подвигов имелось одно принципиальное исключение. Он не выносил звука ее голоса. У него начинала болеть голова.

Повернувшись к окошку, Лика благоразумно помалкивала.

«А с Володей и молчать хорошо. И еще с ним можно отправляться куда угодно. Офицер, профессионал, каменная стена, – думала Лика, искоса поглядывая на ровный профиль Лопаты. – Прозвище ему, конечно, ребята-„собровцы“ неудачное дали. Но, говорили, по делу. Во время командировки в Чечню была такая ситуация, что оружия под рукой не оказалось, и он там замочил кого-то саперной лопаткой. Все равно, прозвище мне не нравится. А вот сам Вовка… Да нет, прошло. Точно прошло. Да и он, слава богу, сейчас вроде не один живет. Во всяком случае к телефону девушка подошла, когда я ему звонила…»

То, что происходило следующие полчаса с Лопатиным автомобилем, больше всего напоминало урок экстремального вождения.

Лика мужественно воздержалась от комментария, когда Володя объехал часть пробки по бордюру. И даже когда он гнал по пешеходной дорожке, рискуя передавить ни в чем не повинных прохожих, она молчала. На встречной полосе обсуждать манеру вождения приятеля сделалось просто опасным. Лика лишь нервно теребила свою искусственную гриву, вытирая тайком о кудри взмокшие ладошки.

Зато к кафе они приехали ровно за четверть часа до назначенной встречи.

– Иди в зал. А мне надо покурить, – прошептала Лика.

– Ключи забрал. Дверь захлопни потом.

Без Лопаты вся Ликина смелость мигом испарилась. Она быстро выкурила сигарету и вышла из машины.

Скорее под надежную защиту…

– Меня должны ждать, – пояснила Лика администратору у входа. – Где можно оставить куртку?

– Я провожу.

Перед тем, как войти в зал, Лика бросила озабоченный взгляд в зеркало. Все время казалось, что парик вот-вот сползет и родная беленькая челка выбьется из-под сетки.

С париком все было в порядке. Но больше Лику это не интересовало. Она узнала отразившегося в зеркале человека, сидевшего за столиком у окна.

«Получилось! – сердце застучало быстро-быстро, а мысли понеслись еще быстрее. – Он попался! Это он!!! Кто бы мог подумать?! Рядом Вовка. Ничем не рискую. Я могу подойти к его столику. Он не узнает моего лица. Но голос… Этот тонкий детский голос. Он запоминается. Меня всегда по нему узнают. Я его не проведу, нет…»

Провожаемая недоуменными взглядами администратора и гардеробщика, Лика схватила куртку и выбежала из кафе.

– Седов!!! – заорала она, когда со второй попытки получилось правильно набрать номер следователя. – Ты не представляешь, кто пришел ко мне на свидание!!! Как не важно? Другая версия… У вас подозреваемый… Мунк – для отвода глаз…

Нажав на кнопку отбоя, Лика прислонилась к стене и обессиленно вздохнула. Все оказалось напрасным. Как глупо.

Она набрала номер Лопаты и сказала:

– Дружище, выходи. Пойдем, выпьем чего-нибудь. Да ну его, это кафе. Другое поищем.

3

Уже без малого год каждое утро оперативника Паши было солнечным. За окнами мог моросить дождь, падать снег. Да хоть гром и молнии. У него было личное персональное и очень теплое солнце. А, пожалуй, уже и два солнца.

Паша откинул одеяло и нежно посмотрел на выпуклый Танин животик. Четыре месяца и одиннадцать дней. Он подрос со вчерашнего вечера, точно подрос!

Таня шевельнулась, поискала рукой одеяло и, еще до конца не проснувшись, подарила мужу первую солнечную улыбку. В девушку, умеющую улыбаться так искренне, нельзя не влюбиться. Паша погиб, как только увидел теплое солнце на ее губах. Нет, конечно, все остальное тоже было при Татьяне. Инструктор по аэробике как-никак, стройная, подтянутая, энергичная. Но эта ее улыбка особенно притягивала. Как магнит. Даже по ночам снилась. Паша все выяснил про симпатичную свидетельницу, проходившую по одному из уголовных дел Седова, и приуныл. Она его на пару лет старше, плюс две дочери от предыдущего брака, значит, будет искать надежное плечо. С плечом-то в прямом смысле слова все в порядке, вот с деньгами не так хорошо, как хотелось бы… Все понимал. Но не удержался, позвонил. А потом пришел в небольшую уютную квартиру с наглой разросшейся пальмой в прихожей. А потом понял, что не может никуда и никогда отсюда уйти. Что не только без Таниной улыбки, но и без девчонок, их девчонок, ему не хочется представлять будущее. Третьего ребенка они пока с Таней не планировали. Но когда в поликлинике выяснилось, что он появится, Паша подхватил жену на руки и закричал во все горло: «Ура!!!» Счастье пьянило и придавало сил. Выкрутятся как-нибудь и с работой, у обоих отнимающей массу сил и времени, и с безденежьем вечным. Было бы желание.

– Тань, а он вырос, – Паша погладил округлый животик жены и задержал ладонь. – Он толкается! Ты чувствуешь?!

– Еще бы. Проводит занятие по степу второго уровня. Или бегает по свидетелям.

– А если девочка? Какой из девочки опер? А давай ты сделаешь…

– Ни за что! И не уговаривай. На УЗИ не пойду до последнего!

Паша вздохнул и поднялся с постели. Спорить с Татьяной было бесполезно. Она всегда хотела сына. И дважды во время предыдущих беременностей врачи ей говорили: «Мальчик». В знак протеста против вводящих в заблуждение приборов теперь на УЗИ Таня идти отказывалась. Что, по мнению Паши, было совершенно нелогично. Если уж угодил в одну воронку снаряд дважды, то в третий раз и у снаряда должна проснуться совесть. А как любопытно, как не терпится узнать: кто же, кто, мальчик, девочка? Но у женщин своя логика. А уж у беременных женщин – в особенности.

На завтрак Таня приготовила овсянку. Водрузила перед мужем тарелку, разразившись обычной лекцией о ее полезных свойствах.

Паша глотал ненавистное месиво, с любопытством наблюдая за супругой. Вчера утром она с аппетитом смолотила полбанки соленых огурцов. Теперь на сладкое потянуло. Извлекла из морозилки мороженое, грызет и радуется.

Он не удержался от замечания:

– Принципы здорового питания распространяются только на меня.

– Паш, у меня сегодня всего два занятия по йоге. Лягу на коврик, свечи зажгу. Красота, никакой особой нагрузки. В общем можно расслабиться. А ты весь день на ногах. Углеводы дают много энергии. Тебе это нужно. Так что кушай и не возмущайся.

Паша уныло зачерпнул ложку каши. Еда – это мелочи. Он даже без возражений жевал бы горькое склизкое пророщенное зерно, безумно полезное, по заверениям Танюши. Лишь бы та согласилась уволиться из фитнес-клуба или хотя бы заняться административной работой. Но жена даже слышать об этом не хотела. Ее любовь к спорту была темой опять-таки необсуждаемой. Единственное, на что Таня после долгих уговоров согласилась – так это отказаться от силовых тренировок. Но та же йога и танец живота – не повредят ли они малышу? Жена уверяла: только на пользу пойдут. И еще рассказывала, что, когда носила дочурок, на седьмом месяце даже по степу прыгала, и ничего, никаких негативных последствий. Вот ведь характер, ни дня без рекорда…

Когда мерзкая каша была съедена, Паша чмокнул жену в щечку и спросил:

– Чем до тренировок займешься?

– Девчонок разбужу-накормлю. Ленку подстричь надо. Ты вернешься, как обычно? В районе полуночи?

– Буду поздно. Ждать не надо.

На Таниных губах заиграло солнышко, и Паша подумал: «Какой же я счастливый! Вроде ворчу, что Танюша спать не ложится, а самому так приятно. Всегда дожидается, ужин разогревает».

Он набросил куртку, вышел из подъезда, открыл блокнот.

Адреса, фамилии, телефоны. Список встреч длинный. Он всегда длинный. Когда следствие буксует при раскрытии убийств, приходится отрабатывать множество контактов покойного. А здесь два трупа, круг общения у женщин широкий, опера с ног сбиваются и не находят ровным счетом ничего полезного. Но все-таки эту работу надо сделать. Чтобы следователь мог со спокойной душой отбросить одни версии и сосредоточиться на других. И эта возможность у Володи Седова появится уже в ближайшее время. Опрошены родственники, друзья, коллеги по работе Инессы Моровой и Карины Макеенко. Оперативники отходят все дальше и дальше от тех дней, когда женщины столкнулись со своим убийцей. Вот теперь, например, Паше нужно подъехать к некоей Светлане Позняк. Она училась с Кариной Макеенко на одном курсе и два года проработала в школе номер 53. Карина из этой школы уволилась и перешла на работу в другую. А Светлана осталась, преподает русский язык и литературу. Говорят, поддерживала дружеские отношения с покойной.

Паша и не помнил, когда так тушевался. При его-то метре девяносто, красной «ксиве» в кармане и непоколебимой уверенности в том, что делает нужное и важное дело, чего смущаться-то?

А в школьном холле растерялся. Звенящая тишина, и откуда-то чувство такое появилось, будто на урок пришел неподготовленным. Еще и бабушка седая подскочила, гневно затараторила:

– Не Сидорова ли вы папа? Он опять стекло разбил! Хулиганит и хулиганит!

– Я из милиции. Где тут у вас учительская?

Как и большинство вахтеров, бабушка отличалась повышенной любознательностью. Она изучила каждую запятую на удостоверении и явно собиралась повторить это мероприятие. Ее остановил лишь взгляд теряющего терпение человека. С неохотой возвращая «ксиву», она пробубнила:

– Второй этаж, по коридору налево.

«Вахтерши совершенно не меняются. А вот в школе вроде как-то веселее стало. Ремонт недавно делали. И бюста Ленина не видно», – думал Паша, поднимаясь по ступенькам.

Он чуть не споткнулся на пороге учительской. От сидевшей за столом женщины исходили такие флюиды… Да расплавиться можно под медленно сканирующим взором!

Голубые глаза учительницы покосились на золотой ободок обручального кольца на пальце оперативника и погрустнели.

– Здравствуйте, Светлана Анатольевна!

Паша ободряюще улыбнулся и опустился на стул у подоконника. Ему так жаль стало эту училку. Вчера вечером она отказалась с ним встречаться по причине занятости, и вот сейчас выяснилось, чем она так усиленно занималась. Паша особо не разбирался во всех этих штуках, связанных с женской внешностью, но понял: Светлана выглядит так, словно у нее праздник. И все это ради их встречи. С духами вот только напрасно переборщила. И симпатичная ведь женщина. Что ж им всем так не везет…

– Я уже встречался со старостой вашей группы, и она посоветовала обратиться к вам. Вы раньше поддерживали дружеские отношения с Кариной Макеенко? – спросил Паша.

Ему хотелось побыстрее задать вопросы и убежать из школы. Светлана вновь распустила флюиды своего интереса, закинула ногу за ногу, как бы в задумчивости коснулась ворота расстегнутой блузки. Напрасно старается, бедняжка…

– Да, мы дружили. Учиться на филологическом сложно, приходится читать горы книг. Мы вместе ходили в библиотеку, готовились к практическим занятиям. Карина училась хорошо. Но очень страдала от того, что отношения с мальчиками не складывались. На третьем курсе она познакомилась со студентом театрального института и влюбилась в него без памяти.

– Как его звали?

– Сергей, фамилию не помню. Он на актерском учился.

«Потребуется – разыщем», – подумал Паша, делая пометку в блокноте.

К окончанию Светиного рассказа он уже был готов врезать по физиономии этому Сергею с неустановленной пока фамилией. Охмурил наивную девушку, начитавшуюся книжек, верящую безоговорочно всему прочитанному и ждущую любви. Потом поматросил и бросил. Для него мелочи – выпить вина, переспать и расстаться. Для Карины – трагедия.

– Она долго переживала. Год, наверное, следила за ним, сцены его новым девушкам устраивала, все рассказывала, как он с ней поступил. Потом вроде успокоилась, за диплом засела.

Паша нарисовал в блокноте большой восклицательный знак. Надо поинтересоваться судьбой этого донжуана. Не исключено, что цели своей Карина достигла, поквиталась с обидчиком, и он об этом не забыл.

– Я так понял, в последние годы постоянного мужчины у Карины не было? Хотя она очень хотела с кем-нибудь познакомиться, да?

Светлана Позняк пожала плечами и с сожалением сказала:

– Я не знаю. Мы очень давно не общались.

«Вот она, женская дружба. Руку даю на отсечение, не поделили какого-нибудь учителя физкультуры», – пронеслось в голове у Паши.

Учительница встала и подошла к окну.

– Видите тот сквер через дорогу?

Паша посмотрел в окно. Сквер как сквер. Чахлые деревца, черные тонкие веточки, кое-где комья слипшегося снега.

– Осенью там красиво, – продолжила Светлана. – Это Карина придумала. Сводить туда детей, а потом задать сочинение на тему «Краски осени». Мне эта мысль понравилась, я свои классы тоже в сквер водить начала. У детей совсем разные впечатления возникают. Такие прогулки развивают наблюдательность. Да и сблизиться с учениками в неофициальной обстановке проще. Но в тот день я не просила Карину вести моих детей в сквер! Клянусь, не просила!

– Ваших детей?

Светлана недоуменно посмотрела на оперативника и пояснила:

– Мой класс. Я заболела. Карину директор поставила на замену. Она мне позвонила, я рассказала, на чем мы с детьми остановились. Что по программе проходим, понимаете?

Паша кивнул. Все понятно. Кроме одного. Почему же его собеседница так нервничает?

– Она знала, что мы уже писали это сочинение. Знала, я ей говорила. Но все равно зачем-то пошла с моим классом в сквер. А по дороге… – учительница всхлипнула и полезла в сумочку за носовым платком. – По дороге случилась беда. Одного из учеников сбила машина. Насмерть. Как ужасно… Кирилл Перов был непоседливым мальчиком. Он все время ерзал, болтал, мешал вести урок. Я думаю, вины Карины тут не было. Она мне ничего не рассказывала. Вот тогда мы с ней и прекратили общаться. По ее инициативе. Только не подумайте, что я бросила подругу в трудной ситуации. Она со мной даже не разговаривала! Как будто бы я провинилась в чем-то… И никому она не рассказывала никаких подробностей. Но, вы же понимаете, когда погибает ребенок, проводится расследование. В школу приходили, вопросы задавали. В общем, все более-менее выяснилось. Мальчик на красный свет дорогу перебежал. Ему скучно стало, что надо стоять, зеленого ждать, а машин нет. Он бросился на проезжую часть. Карина полетела за ним, так как видела поворачивающий грузовик. Потом оказалось, что и водитель пьяный, и ехал с превышением. Карина ничего не могла поделать. Она не успела. Конечно, в школе обсуждалась вся эта история. Но юридически никаких претензий Карине не предъявлялось. Водителя посадили, по-моему. А Карина не выдержала всех этих разговоров, пересудов и уволилась. Она по натуре самоедка была, даже из-за мелочей переживала. А тут такое. Но сплетни бы утихли со временем. Думаю, она просто не могла видеть больше эту школу и всех нас.

Светлана промокнула платком уголки глаз. Между прочим, у нее дома есть снимки Карины и Сергея. И она готова их показать, если нужно.

– Потом, – мягко сказал Паша. – Как вы говорите, звали погибшего мальчика?

Записав в блокноте имя, он решительно отверг предложение выпить чаю и попрощался со Светланой Позняк.

«Что ж, пожалуй, это самая результативная встреча, – думал Паша, перешагивая через лужи. – Во всяком случае тот парень, с которым Карина встречалась, вполне мог затаить на нее обиду. Ну, с мальчиком все более-менее понятно. То, что обвинение Карине не предъявлялось, это мы и так знали. Никаких проблем с законом у нее не было. Мальчик же… Роковое стечение обстоятельств».

Он планировал доложить Седову полученную информацию, а уж потом продолжить отработку давних знакомых Карины Макеенко. Но из пельменной неподалеку от прокуратуры так аппетитно пахло.

«Подождет Володя полчасика, никуда не денется», – решил Паша, предвкушая расправу с тарелкой совершенно не полезных по Таниной классификации, зато просто тающих во рту пельменей.

Кормили в этом заведении вкусно и недорого, обслуживали быстро, а потому людей в обеденное время в пельменной всегда было много.

Паша осмотрел зал и радостно заспешил к махнувшему рукой приятелю. Дима тоже входил в оперативно-следственную группу по расследованию убийств женщин и занимался отработкой контактов Инессы Моровой.

Паша сел за столик и с удивлением отметил: лицо опера просто светится от удовольствия.

– Нарыл чего? – поинтересовался он, сделав заказ.

– Еще не знаю, – Дима интригующе подмигнул и с ревнивыми нотками в голосе поинтересовался: – А ты? Тоже сияешь, как медный таз.

– Я первый спросил!

– Ладно. Слушай сюда. Конечно, это пусть у Седова голова болит. Но мне кажется, кое-какую ниточку я нащупал. Опрашивал жильцов по прежнему месту жительства Моровой. И бабушка-соседка припомнила вот какую историю. Инесса увела у одной женщины мужа. Мужик этот свою семью бросил и к Моровой переехал, правда, ненадолго. Что-то там у них не сложилось. Что именно – сказать трудно. Надо мужика этого найти и расспросить. Имя его я выяснил. А у тебя что нового?

Паша рассказал о событиях первой половины дня.

Не сговариваясь, оперативники полезли за своими блокнотами. И через минуту выбежали вон из пельменной.

Официантка поставила поднос с двумя глиняными горшочками на стол и покрутила пальцем у виска.

– Вечно с этими ментами так, – недовольно проворчала она вслед постоянным клиентам.

4

Ее все нет. Она не придет. Красивая черноволосая женщина, вышедшая из холста Эдварда Мунка на сайт знакомств с глупым дурацким объявлением. Не пришла. А он так ждал. Ее нет – а он ждет, ждет… В груди теснятся досада, раздражение и ярость. Они и являются ответом на тот самый вопрос, который хотелось выяснить. Вне всяких сомнений, это вернулось. Она умирала бы долго. Вот только где теперь искать ее дивное лицо с зажмуренными глазами и легкой довольной полуулыбкой?

За последние дни Василий Михайлович Бубнов понял: бывает не только раздвоение сознания. Он разлетелся на куда большее количество частей. Профессор по-прежнему читал лекции в художественной академии, с интересом отвечал на вопросы студентов и скучал на заседаниях кафедры. Дрожащий от страха преступник мучительно ждал неминуемой расплаты. Он вздрагивал от каждого звука, опускал глаза и даже слышал, как стучат по лестнице ботинки милиционеров, идущих его арестовывать. В том, что арест – лишь вопрос времени, Василий Михайлович не сомневался. Возможно, просто в этом состоянии он умудрился не оставить никаких улик, но следователь все равно его подозревает. Поэтому и прислал к нему девчонку, пытавшуюся под видом журналистки разнюхать подробности. Как она намекала, что пишет детективы! Хотела посмотреть на его реакцию, ждала его испуга, провоцировала… И вот в тот самый момент профессору и преступнику пришлось потесниться. Василий Михайлович смотрел на узкое белое девичье горло и едва сдерживал нахлынувшее желание чиркнуть по нему лезвием ножа. Кровь очищает и спасает… В нем появился убийца , который вопил, орал, кричал, рвал его на части, требуя одного. Крови!

Долгие годы Василий Михайлович думал, что убийца исчез. После смерти Светланы и еще нескольких женщин. Он в мельчайших подробностях помнил, как очищалась Света. Остальные женщины умирали в светлом облаке счастья. У них не было ни лиц, ни тел. Как-то его одежда оказалась в следах размытой крови. Потом, шагая по ночной улице, Василий Михайлович вдруг почувствовал, как горит в ладони небольшой твердый предмет. Он разжал руку. В фонарном свете сверкнула золотая сережка с зеленым камушком.

Он отшвырнул ее и застонал. Ему не хотелось иметь с этим ничего общего. И на сознательном уровне ничего общего у них и не было. Василий Михайлович даже собирался идти в милицию, но потом понял, что этого больше не будет. Никогда. Потому что есть художник, который делал на своих полотнах то, к чему стремилось это . На картинах Эдварда Мунка женщины очищались от своих грехов. Красивые и безобразные, полные и худые, молодые и старые, они страдали, и поблизости бродила смерть в черном плаще, зловеще улыбаясь тонкими губами.

Василий Михайлович понимал каждый штрих на работах Мунка. Он чувствовал его кисть, как, может, не чувствовал собственного тела. Все должно быть именно так. Рядом с девочкой-подростком клубится черная тень, «Созревание» – это первый зов грешной женской плоти, пробуждающаяся женщина ищет жертву и найдет и за все заплатит, черная тень поглотит ее. Еще одна работа. Женщина ушла, бросила мужчину, вырвав его сердце. Ему больно, но «Разрыв» – это не панихида по любви, это реквием по коварной обидчице. Ее фигура в светлом платье движется в ночь, и та проглотит ее полностью, целиком, без остатка. И это справедливо. «Поцелуй» стирает лица мужчины и женщины, они становятся одним, женщина выпивает мужчину, высасывает его, поедает…

На картинах Мунка было все, что требовалось этому . И долгое время Василию Михайловичу казалось, что это прошло.

Оказалось, не прошло. Лишь только приняло новую форму. Ему не требовались любые женщины. Это искало тех, кто предавал и причинял страдание Мунку.

Еще возвращаясь от участкового, Василий Михайлович все понял. Инесса Морова не могла не умереть по одной простой причине. Он отождествлял с ней Карен Бьельстад. Тетку Эдварда Мунка, которую тот любил до беспамятства, а она не ответила на его чувства, все пыталась покорить сердце отца Эдварда. Карина Макеева напоминала Туллу Ларсен. Те же узкие губы, острый носик, некрасивая, худая, настойчивая.

Позднее, прочитав какую-то газету, Василий Михайлович понял, как он их искал. Через Интернет. Какая-то часть рассудка профессора требовала остановиться, выждать, не привлекать к себе внимания. А убийца хотел крови, и это было сильнее доводов разума.

Дождавшись, когда с кафедры уйдет последний сотрудник, Бубнов включил компьютер, подсоединился к Интернету. И почти не удивился, увидев, что с этой машины уже заходили на адрес сайта знакомств «Уж замуж поскорей». Потом он вытрет на всякий случай любое упоминание о загрузке сайта. Когда найдет то, что ему требуется…

Василий Михайлович искал Дагни и все же замер, увидев ее лицо. Вылитая муза гения. Но здесь, сейчас, с каким-то глупым непотребным текстом. Когда фотография полностью загрузилась, Бубнов умиротворенно вздохнул. Женщина напоминала скорее не торжествующую «Мадонну», а ту Дагни, которую Мунк написал в картине «На следующий день». Картину впоследствии купила Национальная галерея, и это вызвало бурю возмущения критиков. «Доколе пьяным проституткам Мунка будет позволено спать в лучших музеях страны!» – писали газеты. «На следующий день» было прощанием Мунка с той, что причинила ему столько боли. Чужая постель, бутылка из-под спиртного, отстраненные черты. Только расстегнутая блузка позволяет угадать контур пышной груди и дорисовать ее в воображении такой же красивой, какой видел художник…

Пальцы быстро застучали по клавиатуре: «Я никогда раньше не заходил на этот сайт. Мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я буду отвечать женщине, разместившей объявление. И все-таки я пишу. Наверное, надо рассказать немного о себе…»

Письмо вышло трогательным и искренним. Убийца старался быть нежным, манящим, призывным. Он хотел добиться своего. И думал, что добьется. Но Дагни не пришла.

– Простите, мы через пять минут закрываемся…

Василий Михайлович с отчаянием посмотрел на официантку. Она разозлила того, кто притаился у него внутри. Она отняла последнюю надежду.

– Счет принесите, пожалуйста, – попросил Бубнов.

Его рука машинально погладила нож в кармане брюк.

«Может быть, Дагни просто не смогла прийти. Может, она напишет и объяснит причины. Еще не все потеряно», – обнадеживал себя Василий Михайлович, проваливаясь по щиколотки в мокрую раскисшую зиму и не обращая на это никакого внимания.

5

Первый раз в жизни Марине Красавиной было страшно. По спине бегали мурашки, тонкие волоски на руках вставали дыбом, ноги делались ватными. Она много раз описывала этот страх на страницах своих романов. И впервые чувствовала, как на нее давит эта парализующая ладонь.

Ты умрешь. В эти коротких два слова сложилось практически часовое гадание, которое Марина проводила, загадав предварительно вопрос о своем будущем. Толкование карт могло быть только таким. Но все же, все же. Вдруг это просто ошибка? С чего бы это ей выпал такой зловещий прогноз? Она не может умирать. Не хочет. И не будет. Надежда ширилась, превращалась в стремительную реку, казалась все более и более реальной… Марина отложила гадальную колоду, взяла карты Таро и мысленно спросила: «Что меня ждет?»

Когда она первый раз вытащила из колоды карту смерти, решила, что это просто совпадение. Ведь в большинстве случаев эта карта Таро означает отказ от реализации задуманного, крушение планов, неудовлетворенность. Также она является свидетельством стремления вернуться в прошлое, которому надо противостоять из всех сил, так как ни к чему хорошему такие попытки не приведут.

Но карта смерти выпала Марине тринадцать раз подряд. Других толкований в этом случае быть уже не могло.

Ты умрешь…

Квартира вдруг наполнилась звуками едва различимых шагов. Тихо-тихо кто-то ходил по длинному коридору, скребся в ванной. Из кухни раздалось приглушенное хихиканье…

Марина обошла все комнаты и убедилась: квартира пуста. В ней никого нет. И в тот же момент из прихожей отчетливо донесся глубокий протяжный вздох…

«Надо взять себя в руки. И попытаться работать. Это единственное, что мне остается», – решила Марина.

Она прошла в кабинет и остановилась. Голубые лампочки, дрожащие в светильниках-подсвечниках, погасли, и все вокруг погрузилось во мрак.

Марина нащупала выключатель, щелкнула, но свет не появился. Выглянув в окно, она с облегчением подумала: «Во всем доме отрубили электричество. Ничего особенного. Сейчас включат».

Она на ощупь добралась до спальни, зажгла свечу и устроилась на постели с ноутбуком. Индикатор состояния батареи обещал более четырех часов работы без включения в сеть…

Привычно белый лист «ворда». Обычно он одним своим видом побуждал пальцы бегать по клавиатуре. Преображал крутящееся в голове кино в ряды ровных строчек. Теперь, кажется, нет ничего страшнее белесой безысходности…

Невероятно: Марина была не в состоянии написать даже первое предложение. Обрывки мыслей больше не могли складываться в предложения. Они хаотично метались в скованном ледяным ужасом сознании. Изъять, вытащить их оттуда – невозможно.

– Неужели я написала все, что могла? – тихо сказала Марина. От такого предположения хватка страха чуть ослабла. Это уже не иррациональный непостижимый ужас. С писателями так бывает. Кто-то вообще может за всю жизнь написать лишь одну толковую книгу. А потом мысли замирают, пальцы не двигаются, и можно намучить себя на очередной роман, и может быть, его напечатают в каком-нибудь издательстве. Но это будет мертвая книга, которую даже самый терпеливый читатель вряд ли дочитает до конца. У Марины уже были периоды творческого спада. И она их преодолела. Значит, преодолеет и в этот раз.

Отставив компьютер в сторону, Марина подложила под поясницу подушку. Облокотившись на спинку кровати, она неотрывно смотрела, как скатываются с белой свечи светлые капельки воска…

Опять звуки. Опять шаги. На лестнице. Все ближе и ближе…

«Я схожу с ума, – подумала Марина, осторожно вставая с постели. – Мне кажется, кто-то стоит у двери».

Со свечой в руке она направилась в прихожую, открыла замок.

В коридор, не удержав равновесия, вкатился большой комок в хрустящей нейлоновой куртке.

«Саша! Как хорошо, что он пришел! Мне будет не так страшно», – думала Марина, ища любимое клубничное дыхание.

Его губы скучали. Его руки простили. Его сердечко рвалось из грудной клетки к ней, поближе, навсегда.

Он просто обнимал – а казалось, укутывал своей любовью, нежной, теплой. Любовь разливалась теплым морем. Море затопило вселенную, и это было самое лучшее, что могло случиться. Просто две ладони на талии. А в них – все счастье мира…

– Саш, ты точно маньяк, – оторвавшись от его губ, сказала Марина. – Ты бы хоть постучал. Я чуть с ума не сошла. Решила уже, что у меня галлюцинации. Еще и свет отключили… Ты чего под дверью сидел?

Марина посмотрела на своего любовника и невольно залюбовалась мальчишеским взволнованным лицом. Какой же он все-таки красивый. Льняные волосы, глаза темные, и губы сладкие, как клубника. А у нее на лбу уже следы морщинок. И под глазами синяки появляются, если всю ночь работать.

– Марин, я пришел… тебя убить…

Она расхохоталась, взлохматила Сашины волосы и, вновь прижавшись к нему всем телом, счастливо прошептала:

– Ты мой самый любимый Раскольников. Беда с тобой, мальчик. Все никак не определишься, кто ты, человек или тварь дрожащая… Пошли в спальню…

Не расплетая рук, они упали на постель.

– Ноутбук! Я чуть не раздавил его! – воскликнул Саша.

Отодвинув компьютер, он отстранился и неожиданно попросил:

– Марин, я бы выпил…

В карих глазах отразилось столько боли, что Марина даже забыла пошутить насчет нелогичности просьбы. Обычно «новое поколение» предпочитало читать лекции о вреде алкоголя и никотина и преимуществах здорового образа жизни.

«Бедный мальчик, – думала она, наливая коньяк в бокалы, – я совсем, совсем его измучила…»

6

– Володя, как же так? Я не понимаю причин твоего поведения. Все же сошлось! Все сошлось. А ты…

Седов посмотрел в зеркало заднего вида. Лицо оперативника Димы выглядело злым и раздраженным. Даже оттопыренные рубиновые уши, казалось, поникли в возмущении. «Мы тут землю носом роем, пытаясь помочь тебе вычислить убийцу. Вычислили, нашли. Что ж ты творишь?» – читалось в недоуменных глазах опера.

Паша молчал и смотрел перед собой, на широкую ленту черной дороги. Еще один недовольный нахохлившийся воробей.

А что можно объяснить ребятам, если сам толком не понимаешь, почему поступил именно так? Может, он и не прав. Но почему-то в глубине души есть твердая уверенность: имевшая мотив убить двух женщин Наталья Перова на самом деле не имеет к их смерти никакого отношения. Рациональных доводов в пользу этого вывода нет. Только иррациональная, интуитивная, но очень, очень большая уверенность…

Когда оперативники появились в его кабинете, сияющие, довольно пересматривающиеся, следователь едва сдержался. Хотелось встряхнуть их за плечи и громко заорать:

– Что?! Скорее говорите, что вы нарыли?! Быстрее же, ну!!!

Им передалось его нетерпение, и ребята выложили все. Из-за халатного отношения Карины Макеенко произошла дикая, нелепая случайность. Погиб ученик, десятилетний Кирилл Перов. А Инесса Морова, первая убитая женщина, несколько месяцев сожительствовала с неким Константином Перовым. Фамилии совпадают полностью. Шерше ля фам, как говорится. Надо искать мать Кирилла Перова и бывшую жену Константина Перова. Эта женщина имела мотив убить обеих, и Карину, и Инессу.

Через полчаса терзаний телефона и базы данных Володя выяснил: Константина Петровича Перова уже нет в живых, умер в больнице от сердечного приступа. Кстати, нетипичный случай в том плане, что мужчина при регистрации брака взял фамилию жены. Однако понять Константина Петровича несложно. Перов звучит куда благозвучнее, чем Непейпиво… Его бывшая супруга Наталья Александровна Перова действительно является матерью погибшего мальчика. Живет и здравствует, надо полагать. Прописана на Каширском шоссе, задолженностей по коммунальным платежам не имеет, к уголовной ответственности не привлекалась. И – внимание – заканчивала медучилище. Вот оно и объяснение характера нанесения травм. Знала, куда бить, несчастные жертвы и вскрикнуть как следует не успевали.

Репродукции Эдварда Мунка – для отвода глаз. Чтобы сбить следствие с правильного следа, заставить отрабатывать версии о причастности к убийствам представителей творческой интеллигенции. Настоящей же убийце от этого ни холодно, ни горячо. Она со средой художников никаким боком не связана…

А объявления в Интернете – из разряда тех самых невероятных совпадений. Кто их сегодня только не размещает! Женщины пытались найти себе спутников жизни, встречались с мужчинами, ходили на свидания, приглашали к себе в гости. Только это к причинам их смерти не имеет ровным счетом никакого отношения.

То, что происходило потом, Володя Седов объяснить бы затруднился. Игнорируя нормы уголовно-процессуального кодекса, не ставя в известность Карпа, даже не имея в руках ордера на проведение обыска, он забрал с собой оперов, и они поехали на Каширку.

Следователь гнал вперед свои «Жигули» и думал: «Как хорошо, что все закончилось. Слава богу, нет никакого маньяка. Можно не вздрагивать на каждой оперативке в ожидании очередного изрезанного трупа. Мы это сделали!»

Володе хотелось обнять Пашу и Диму и пуститься с ними в пляс. Какие молодцы его ребята! Докопались-таки до сути. Им было нелегко, но они не расслабились, не махнули рукой тогда, когда казалось, что в этой работе нет ни малейшего смысла. И они победили.

Эйфория схлынула, едва Седов увидел спокойные глаза Натальи Перовой. Она не предпринимала ни малейшей попытки лукавить. Наоборот. Все, что рассказывала седая худенькая женщина со следами былой красоты на одухотворенном лице, лишь приближало ее к камере следственного изолятора.

– Вы знаете, почему Карина Макеенко повела детей в сквер? Когда проводилось разбирательство, этого не выяснили. А я узнала. В сквере тогда гулял с собакой одинокий холостой мужчина. Она хотела с ним увидеться. И Кирюшенька погиб, – тихо рассказывала Наталья Александровна.

Опера молча оглядывали чистую, до блеска надраенную квартиру с развешенными на стенах иконами, а Седов помечал все новые и новые подробности. В те ночи, когда были убиты Макеенко и Морова, Наталья Александровна находилась у себя дома. Живет одна, с соседями не общалась, подтвердить эту информацию некому. Алиби нет…

– Инесса увела Костю, когда я была беременна Кирюшенькой, – продолжила женщина. – Она моложе меня намного, красивая, яркая. Я просила, уговаривала, объясняла, что не ревную. Пусть бы встречались. Самое главное – чтобы у ребенка был отец. Пусть гулена, пусть жили бедно. Главное – чтобы он был. Она смеялась надо мной. Квартиру обыскать хотите, ордера нет? Конечно, пожалуйста. Я, когда узнала, что их убили, сразу поняла, что ко мне придут. Рано или поздно, но придут. А я скажу, что простила тех, кто причинил мне много зла и отнял самое дорогое. Я буду молиться за них. Упокой, господи, их души…

Они не нашли никаких открыток с репродукциями Мунка. На книжной полке стояла религиозная литература, Библия, жития святых. Но дело было не в этом. Не в многочисленных цитатах из Ветхого и Нового Завета, которыми сыпала Наталья Александровна, не в иконах, заполонивших чистенькую комнату.

В квартире предполагаемой убийцы Седов чувствовал себя, как в храме. Умиротворенно и успокоенно.

«Я во всем разберусь. Все выясню. А эта женщина не виновата. У убийц не бывает таких спокойных, искренних, лучащихся добротой глаз», – решил Володя.

Предупредив Наталью Александровну о том, что она не имеет права уезжать из города, не поставив его в известность, следователь извинился за доставленные неудобства.

– Я все понимаю. Бог вам в помощь, – сказала Наталья Александровна, закрывая за ними двери…

– Дима, Паша, ну что я могу поделать! – Седов еще раз посмотрел в зеркало заднего вида, покосился на боковое сиденье. – Нутром чую, не она это.

Паша кивнул.

– Согласен. Она очень светлый человек.

– А где искать темного? – ехидно поинтересовался Дима.

Седов молча смотрел на дорогу. Ответа на этот вопрос он не знал. Может быть, завтра что-нибудь расскажет Лика Вронская. Ее звонок застал его в подъезде дома Натальи Перовой, они толком не поговорили. А теперь ее мобильный жизнерадостно сообщает: «Здравствуйте, люди! Жизнь прекрасна, а то сообщение, которое вы мне оставите, надеюсь, будет еще лучше…»

7

Из дневника убийцы

Она умирала долго. Ей было очень больно. Она хотела жить. Она должна была уйти…

Прости меня, пожалуйста…

Глава 8

1

Как больно. В висок ввинчивается электродрель. Жужжит, пилит, дробит кости, вонзается в мозг.

Во рту трескается зловонная пустыня. Промокшие от пота простыни холодят тело. Как бы найти в себе силы сползти с постели? Потом, чуть позже. Когда замолчит электродрель…

Постанывая, Лика нашарила подушку и опустила ее на раскалывающуюся голову. Электродрель не умолкала.

«Это же в дверь звонят!» – внезапно поняла она и, разлепив глаза, принялась медленно приподниматься на кровати.

Все более-менее в порядке. Во всяком случае она помнит события вчерашнего вечера. Они с Лопатой здорово перебрали в кафе. Вначале Лика пила кампари с апельсиновым соком. Потом, кажется, был мартини. А Вовка пил водку. Она составила ему компанию? А кто ее привез домой? Если Лопата – то пол-Москвы в трупах, он и на трезвую голову ездит, как пьяный, а уж выпимши… Нет, как добирались – не вспомнить. Зато вот она, выплывает из памяти укоризненная Пашкина физиономия. Бойфренд молча смотрит на свою пошатывающуюся вторую половину и опускается на колени, чтобы расстегнуть ее ботинки.

– Паша, я бездарь. У меня ничего не получается. Я хотела найти преступника. У меня ни хрена не вышло. Понимаешь, ни хрена не вышло. Ты представляешь? И мы вот выпили с Лопатой по этому поводу. Совсем чуть-чуть. Только ты не ругайся. Я больше не буду. Честное слово…

А Паша ругается. Несет ее в спальню и ворчит. Стаскивает джинсы, помогает снять свитер и орет, орет как ненормальный:

– На кого ты похожа! Я не узнал тебя, горе мое! Что все это значит?! Ты говоришь, что нет времени родить ребенка, зато на всякую ерунду у тебя время находится!

Она на себя не похожа. Точно. Но даже пьяная женщина – все равно женщина. И помнит: на ней же тонна косметики. Надо смыть все это дело, иначе завтра кожа примет интенсивно-зеленый цвет и покроется противными черными точками.

Лика жалобно застонала:

– Пашенька, принеси мне тоник и ватку. Там в ванной все на полочке стоит. Будь человеком.

– Будет тебе и тоник, и ватка, и кофе с какавой! Алкоголичка несчастная!

Подушка под головой мягкая. Как хорошо. Только мебель в спальне почему-то дрожит, вертится, расплывается. Темнота…

Усилия по приведению своего тела в вертикальное положение, наконец, увенчались успехом. Морщась от головной боли, Лика отметила: в спальне почти темно. Сумерки заливают комнату, и даже пятно от неоновой вывески магазина на противоположной стороне улицы уже приклеилось к потолку.

То, что было телом, доплелось до прихожей. Звонок все не умолкал.

«Паша сволочь, – мрачно подумала Лика, открывая дверь. – У него есть ключи. Что же он так трезвонит? Я сейчас умру…»

Заключивший ее в объятия человек пахнул не так, как бойфренд. И руки у него были совершенно не Пашкины.

– Вронская, слава богу, ты живая!

– Седов? – Лика икнула, нащупывая выключатель. – Что тебе нужно? А где Паша?

– Живая, но видок у тебя, как будто мертвая, – констатировал следователь, оглядев Лику. Потом он деловито затащил в прихожую системный блок и заметил: – Во-первых, смотри в глазок, когда дверь открываешь. Во-вторых, мать, ну ты бы хотя бы прикрылась…

– Не могу двигаться. Халат в ванной. Если хочешь, принеси. А лучше убирайся. Вчера ты со мной даже разговаривать не захотел. У меня башка раскалывается. Давай потом поговорим, а? Надо же, какой звонок в моей квартире противный. Ж-ж-ж… Как электродрель…

Володя сходил в ванную, протянул белый махровый халат. Лика его набросила и опустилась на пол. Сил пройти в зал или спальню не было.

– Вронская, не спать! Слышишь, не спи! – следователь встряхнул ее за плечо. – Кто вчера пришел к тебе на свидание?

– Бубнов.

– Ну, надо же! В котором часу вы расстались?

– А мы и не встречались. Я увидела его в кафе. Позвонила тебе. Но у тебя же новая версия. Новый подозреваемый. Ты сказал, что Мунк – это для отвода глаз. Зачем я убила кучу времени, встречаясь с искусствоведами и художниками?

– То есть ты ушла из кафе, так с ним и не поговорив?

– Ну да. А смысл с ним разговаривать? Лицо мое он бы не узнал. Но голос-то не подкрасишь. Бубнов остался в кафе. А мы с Лопатой поехали заливать горе. Очень хорошо так залили. Только сейчас мне кажется, что я умру. Там в холодильнике минералка. Сделай доброе дело, принеси. Пить хочется…

«Хорошо, что Володя пришел. Минералочка вкусная. Я почти живая уже, наверное», – думала Лика, опустошая стакан с водой.

– В котором часу вы ушли из кафе?

– Спроси что-нибудь полегче. Я даже не помню, как до дома добралась.

– Да нет, из того, где остался Бубнов?

– В начале десятого. Мы с ним на девять договаривались встретиться. Я даже чуть раньше приехала. Снимаю куртку, потом иду к зеркалу. На мне парик был, – Лика провела рукой по голове и с ужасом воскликнула: – Парик! Седов, где мой парик?! Мне ж его вернуть надо. Я Ирке обещала!

Володя кивнул на темный лохматый предмет, валявшийся в углу.

– Видимо, вот твой парик. Не отвлекайся. Рассказывай дальше.

– А все. Больше нечего рассказывать. Вижу в зеркале Бубнова. Бегу звонить тебе. Ты меня посылаешь. Я еду с Вовкой пьянствовать. Все. Так, а что у тебя за подозреваемый?

– Ай, мать, не спрашивай. Пока ты куролесила, столько всего случилось. Вышли мы на одну женщину. Приехали к ней. Понимаешь, я-то априори считаю, что все люди хорошие. Вот столько лет следователем работаю, а мозгов не наработал. Толпу воров и убийц за решетку отправил. Уже столько всего понавидался – слов нет. Мог бы сто раз избавиться от иллюзий насчет человеческой сущности. И вот не поверишь. Где-то в подкорке все равно сидит то ли юношеский идеализм, то ли уже старческий маразм: все люди хорошие. А у этой Натальи Александровны еще такие глаза были – добрые, спокойные, лучистые. Короче, не стал я ее задерживать. Звонил тебе, но мобильник ты уже отключила.

– То есть подозреваемого у тебя нет?

У следователя Седова имелось целых два подозреваемых – Наталья Перова и Василий Бубнов. И еще появилась следующая жертва. Этой ночью в своей квартире была зверски зарезана популярная писательница Марина Красавина.

У Лики невольно вырвалось:

– О господи. Да что же это происходит…

– Понимаешь, какой расклад, – продолжил Седов, озабоченно наморщив лоб. – У Натальи Перовой был мотив посчитаться с Моровой и Макеенко. Давняя история. Одна у нее мужа увела, вторая ребенка угробила. А работала Перова домработницей. В том числе убиралась и у этой погибшей писательницы. Мы с Натальей Александровной расстались около десяти вечера. А утром соседи заметили, что дверь квартиры Марины Красавиной полуоткрыта, и вот…

Чугунная голова соображала плохо. Лика пыталась осознать: появляется какая-то домработница. Как там ее зовут? Вот, Володя говорит: Наталья Перова. Допустим, она посчиталась по личным мотивам с Кариной и Инессой. Но хозяйку свою ей зачем убивать?

– Марина могла что-то понять. И у нее появились основания подозревать домработницу. А сейчас – все. Уже не спросишь, не выяснишь, – Володя тяжело вздохнул. – Но я тебе не рассказал еще про один нюанс. Рядом с телом Марины нашли репродукцию Мунка. Такая черно-белая картинка. На ней женщина прижимает к лицу череп.

– Если ничего не путаю, это гравюра «Поцелуй смерти».

– Возможно. И еще мы успели выяснить: Марина также размещала объявление на сайте знакомств. Тот самый сайт, «Уж замуж поскорей». Я как чувствовал. Закончил оформлять протоколы, поехал на работу, зашел в Интернет. На сайте была ее фотография.

– Ага… Ход мыслей примерно понятен, – Лика поднялась с пола и скрылась в ванной. Включив воду, она прокричала: – Кофе свари! То есть ты думаешь, что Бубнов переписывался с несколькими женщинами? И, не дождавшись в кафе меня, быстренько договорился о встрече с Мариной? Кстати, книги она обалденные писала! Но лично мы с ней знакомы не были. Хотя издательство у нас одно и то же…

Последствия профессионального макияжа ликвидировались с трудом. Лика несколько раз протерла кожу косметическим молочком, потом тоником, но пятна темного тонального крема намертво вгрызлись в кожу лба и подбородка. Слипшиеся под париком залитые лаком волосы свалялись как пакля, и щетка путалась в сплошном комке даже после того, как Лика щедро полила волосы кондиционером.

«Хорошо быть крашеной блондинкой. И профессиональный грим – это просто отлично, – думала Лика, приводя себя в порядок. – Горит лицо. Больно расчесываться. Можно пока не думать, что убили еще одну женщину. Но как об этом не думать?! Мне нравилось ее лицо на фотографии. И ее романы. Хотя я в принципе не люблю мистику, она писала так, что собственные литературные предпочтения никакой роли не играют. Марина была очень хорошей писательницей…»

Набросив халат, Лика поискала тапочки, но в ванной их не оказалось. Отправляться на поиски сил не было совершенно. Вчерашняя пьянка и сегодняшние новости вымотали ее до предела.

А холодная плитка под босыми ногами – это почти приятно. К тому же, горло все равно уже побаливает. Она вчера не только напилась, но и простудилась…

Лика зашла на кухню, забралась на угловой диванчик. Кофе в любимой кружке с жабками уже немного остыл. Судя по тому, что Володя Седов, когда она была в ванной, успел даже соорудить пару бутербродов, а сейчас ждет, пока кофе будет выпит, ему что-то нужно.

– Нет! – воскликнула Лика, когда следователь изложил суть своей просьбы. – Пожалей ты меня! Я и так Паше вчера, кажется, проболталась. Не знаю, понял ли он из моего пьяного лепета что-нибудь, не понял. Но тут я уж как-нибудь выкручусь. А если он узнает все подробности, то соберет вещички и оставит меня в гордом одиночестве. Седов, придумай что-нибудь другое. Я же помню, ты говорил, есть специальный отдел МВД по расследованию преступлений в сфере компьютерных технологий. Обратись туда!

Полное лицо Седова сделалось злым. Он с раздражением отодвинул кружку с недопитым кофе, обхватил голову руками.

Этот вариант уже обдумывался. Ему могут помочь и помогут. Но все это займет много времени. Все владельцы сайтов и почтовых серверов обязаны предоставлять информацию следствию в случае направления официальных запросов. Только на это уйдет не один день. И пока они будут обмениваться бумагами, убийца расправится с очередной женщиной.

– Лика, послушай, мне надо совсем немного. Пусть Паша влезет в почту Марины Красавиной. Системный блок я привез, он в прихожей. И ее же ноутбук на системнике лежит. Надо выяснить, с кем она переписывалась. Возможно, мы выясним хоть что-нибудь…

Пламенный спич Седова прервал звонок сотового телефона.

Сделав глоток горького кофе, Лика прислушалась к разговору и похолодела от ужаса.

Звонил эксперт, докладывал о предварительных результатах вскрытия.

Рана первая, сквозная, проникает в полость рта. Рана на шее. Надрез на левой боковой поверхности шеи, в просвете видны кровеносные сосуды, поврежденные щитовидные хрящи. В области левой молочной железы, в подключичной области, в брюшной полости… Десять колото-резаных ранений грудной клетки слева с повреждением межреберных мышц, ключицы, ребер, левого легкого, перикарда, аорты…

Вронская закрыла уши руками, а потом выбежала из кухни. Как стыдно! Конечно, она попросит Пашу помочь. Бедная Марина… Как только земля носит таких подонков!

– Володя, я помогу, – затараторила Лика, когда в спальне появился Седов. – Прости, что торможу. Может, последствия бодуна. Или скорее всего повышенный эгоизм. Я позвоню сейчас Паше, попрошу приехать с работы пораньше.

Следователь машинально кивнул, потом спросил:

– Что ты сказала? А, хорошо, позвони, спасибо. Просто я в шоке. Дмитрий Николаевич считает, что убийство Марины Красавиной стилизовано под предыдущие. Ножевых ранений много, около сорока. Сам нож, судя по характеру травм, тоже похож на тот, которым убили Морову и Макеенко. Возможно, у убийцы было несколько одинаковых ножей, ведь у Карины лезвие в груди застряло… Только все же эксперт считает: вероятность того, что Красавину убил тот же самый человек, что и Морову с Макеенко, минимальна. В ротовой полости Марины обнаружена тряпка. Ей закрыли рот, чтобы она не кричала, и убивали. Смерть наступила от кровопотери и множественных повреждений. И она, в отличие от предыдущих жертв, умерла не сразу… Ладно. Я поехал, позвони мне, когда Пашка сможет сказать что-нибудь определенное.

– Подожди! – по лицу Лики потекли слезы. – Да что же это такое! Неужели опять никаких свидетелей?

– Пока нет. Опера работают. В тот вечер в доме Марины Красавиной около пяти часов отсутствовало электричество. По предварительным опросам, никто ничего не видел.

«Вот ведь дьявольское отродье. Преступнику помогает сам сатана», – с ужасом подумала Лика, закрывая за следователем дверь.

2

Когда на пороге квартиры показалась молоденькая девушка, оперативник Паша приуныл. Да ей немногим за двадцать. Молодежь – не самые лучшие свидетели. Учатся, работают, занимаются личной жизнью. Соседями интересуются поскольку-постольку. Ему бы бабушку или дедка зоркого. Из тех, которые на скамеечке целыми днями сидят, а по вечерам еще и через глазок шпионят: кто в подъезд входит, к кому направляется?

Он прошел за девушкой в зал, в надежде обнаружить на диване бдительного представителя старшего поколения, следящего за перипетиями очередного мексиканского сериала, и присвистнул. Со стены на него глядела Марина Красавина. Красивый портрет красивой женщины. Марина смотрит в камеру, но, кажется, что голубые глаза манят и притягивают именно тебя, дразнят, обещают. И вот уже хочется прикоснуться к короткой черной стрижке, заскользить поцелуями по тонкой, почти детской белоснежной шее.

«Просто наваждение! – возмущенно подумал Паша. И отругал себя: – Стыдно, гражданин оперуполномоченный. Приступайте к беседе, а не предавайтесь эротическим фантазиям. У вас дома беременная жена. А эту женщину, на которую вы облизываетесь, как кот на сметану, и ничего не можете с собой поделать, вчера зарезал какой-то мерзавец!»

– Представьтесь, пожалуйста, – Паша достал блокнот, примостил его на колене. – Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения. Прописаны в этом доме? Портрет убитой Марины Красавиной откуда у вас?

Через пару минут оперативник понял: Лена Матвеева даст фору любой бабушке. Во всяком случае в тех вопросах, которые касаются личности Марины Красавиной. Девушка не просто любила ее книги. Она ими жила.

Паша внимательно рассматривал автографы на многочисленных романах в черно-кровавых обложках. «Соседке от соседки». «Леночке на добрую память». «Помни, дорогая: с сатаной шутки плохи»…

– Это ее последний роман, «Интервью с Воландом», – подбородок девушки мелко дрожал, она с трудом сдерживала слезы. – Мариночке еще до официальной презентации часть тиража привезли. Она сама ко мне зашла, книгу подарила. Такая внимательная была. Совсем незаносчивая. Хотя и знаменитость. Не знаю, как мне жить без нее.

Паша скорбно помолчал. Он не очень понимал поведение сидящей перед ним девушки. Ну, нравятся чьи-то книжки. Это хорошо. Почитал, поставил на полку, купил новую. Но вот так собирать все романы, дорожить автографами, хранить все публикации и вешать на стену огромный портрет… Да и выглядит девушка точь-в-точь, как кумир. Стрижки у них очень похожи.

Оперативник не понимал причины горя Лены Матвеевой, но сами ее страдания были такими глубокими, искренними и очевидными, что Паша вытащил из кармана носовой платок. Потом, хмыкнув, засунул его обратно. Платок чистотой и свежестью не отличался, предлагать такой попросту неудобно.

– Вы спрашивайте, – Лена всхлипнула и решительно вытерла ладошкой слезы. – Спрашивайте, я расскажу все, что знаю. Уму не постижимо, кто мог убить Марину. Мне когда мама сказала, я не поверила. Мариночка же такая талантливая.

– Знаете ли вы, какие отношения были у Марины с домработницей Натальей Перовой?

Лена ответила, не задумываясь ни на секунду:

– Прекрасные. Наталью Александровну знает и любит весь подъезд. Если вы заметили, у нас цветы на каждом этаже стоят. Ее работа. Мы сомневались, что они долго продержатся. Подъезд-то хоть и закрывается, все равно посторонние часто заходят. Позвонят в домофон снизу, скажут, что из домоуправления – кто-нибудь да откроет. Или того проще, с входящим жильцом зайдут. Зимой бомжи иногда в подъезде ночуют. Прямо на первом этаже, рядом с батареей спят. Поэтому, когда Наталья Александровна всю эту зелень принесла, мы ей говорили, что зря это, напрасный труд. Она сказала, что помолится за цветочки, и их никто не тронет. И, правда, ни одного горшка не пропало. И росли цветы быстро. Наталья Александровна – человек глубоко верующий. А в связи с чем вопрос? Вы ее что, подозреваете, что ли?

Паша не стал вдаваться в подробности и объяснил, что это самая обычная практика – до мелочей изучить личность потерпевшего, отработать все его связи и контакты.

– Я так понял, Марина писала мистические романы. Про всякую нечисть. Может, вы в курсе: она увлекалась сатанизмом? Возможно, проводила ритуальные обряды? Приходили ли к ней люди, по внешнему виду которых можно сказать, что они имеют отношение к сатанизму?

Паша задал эти вопросы и невольно вздрогнул. Ему пришлось побывать в квартире покойной. Обстановочка та еще. Он бы в такой рехнулся. Как Марина Красавина могла жить, каждый божий день взирая на словно заляпанные кровью обои? Хотя эксперты даже соскоб со стены делать не стали, заявили, что это краска, вне всяких сомнений. И все равно жутко. Пусть краска. Выглядит как кровь, с первого взгляда и не отличить.

Отвечала Лена долго и подробно. Сатанизмом как таковым Марина не увлекалась. И любой, кто прочитал хотя бы один ее роман, подтвердит: в своих книгах Марина не популяризировала зло, и уж тем более не восхваляла сатану. Она писала истории о людях, которые столкнулись со злом и ему проиграли. Проиграть просто, потому что зло манит и соблазняет, и иногда даже не понимаешь, что все глубже и глубже запутываешься в черных сетях. И вырваться из них уже нельзя.

– Я была у Марины дома. Всего один раз. Она редко пускала к себе посторонних. Предпочитала сама подняться ко мне и подарить книгу. Но я очень хотела посмотреть, как она живет. Мне было важно увидеть стол, за которым она работает, все те вещи, которые ее окружают. И накануне своего двадцатилетия я позвонила Мариночке и попросила: пожалуйста, я вас очень прошу, умоляю, позвольте мне зайти хотя бы на минутку, это будет самым лучшим подарком. Марина нехотя разрешила. Так что я понимаю, почему вы задаете этот вопрос. Думаю, что, несмотря на обстановку в ее квартире, на множество ритуальных предметов, сама писательница сатанизмом не увлекалась. Возможно, она гадала или проводила спиритические сеансы. Но кто этим не занимался хотя бы раз в жизни? Мне показалось, что для Марины это был лишь внешний антураж, который помогал создавать творческое настроение. Не более того. К ней приходило много людей. В основном мужчины, некоторых я знаю. Но не думаю, чтобы они увлекались сатанизмом. Никаких длинных волос, черной одежды. Обычные люди.

Паша попросил уточнить, какие именно мужчины приходили к Марине Красавиной, и заскрипел ручкой. Два официальных мужа и один гражданский. Любовник номер один, номер три, ого, уже седьмой…

– Мужчин у Марины было много, – говорила Лена, – и это понятно. Умница, красавица, знаменитость. Я, честно говоря, очень хотела, чтобы она вышла замуж за Антона Зарицкого. Он работает в журнале «Искусство», пишет статьи о живописи. Он сам художник, а про его отца, наверное, вы слышали?

Паша в живописи не разбирался совершенно, но на всякий случай кивнул. Девушка начала подробный рассказ, и прерывать ее было бы глупо.

– У Антона авторская рубрика в журнале. С фотографией. Я журнал всегда читаю, от корки до корки. Как и все книги Маринины, все интервью, статьи про ее романы. Так вот, когда я Антона в подъезде увидела – сразу же узнала. Они давно знакомы. Я еще в школе училась, когда Антон стал к Марине приходить. Другие мужчины тоже приходили. Антон, кажется, не ревновал. Но мне все равно очень хотелось, чтобы они поженились. Свадьба привлекла бы журналистов, статей бы появилось много. Эх, что теперь говорить…

Марина за Антона замуж не стремилась. Может, Зарицкий ей не нравился. Особой красотой он не отличается. А потом еще этот мальчик у нее появился.

Паша насторожился.

– Какой мальчик? Как он выглядел?

Лена мечтательно вздохнула. Потрясающе парень выглядел, высокий, широкоплечий. Сам блондин, а глаза темные. Она долго гадала: что это за молодой человек, чем занимается. Но не спрашивать же, когда встречаешься в подъезде. Да и у самой Марины интересоваться как-то неудобно. Все выяснилось, когда на сайте журнала «Искусство» разместили снимок с корпоративной вечеринки. Симпатичный парень попал в кадр явно случайно. Он возился с компьютером, расположенным чуть сбоку от группы журналистов, но Лена его узнала. Льняные волосы даже на втором плане выделяются. Да и подпись под снимком была соответствующая. Что-то вроде: пока журналисты позируют, системный администратор трудится не покладая рук.

– Так парень этот – системный администратор «Искусства»? – спросил Паша, откладывая свои записи.

Его руки задрожали.

Лена, ничего не заметив, кивнула и предложила:

– Чаю хотите? Я могу вам многое рассказать о творчестве Марины Красавиной. Она гениальный писатель, и вам будет интересно.

– Чаю не хочу, – Паша вскочил с дивана. – Творчество с удовольствием обсудим, но только позже. И последний вопрос. Видели ли вы вчера в подъезде незнакомых людей? Или, возможно, к Марине приходили друзья?

Девушка отрицательно покачала головой. Электричество включили под утро. Она так и уснула, не подготовившись к лекции. А мама, поднимаясь по темной лестнице, даже коленку ушибла…

3

Все возвратилось на круги своя. Все это уже было. Пашин вихрастый затылок выражает немой укор. Бойфренд подключает к системному блоку монитор, клавиатуру, мышку. Его пальцы быстро бегают по клавишам. Паша сопит, разочарованно вздыхает, поправляя сползающие на нос очки, а потом вдруг разражается радостными возгласами.

– Что? Что ты выяснил? – спросила Лика, отложив альбом с репродукциями Эдварда Мунка.

– Дай мне минимум час, – пробормотал бойфренд. И не без удовольствия добавил: – Надеюсь, ты сдержишь свое обещание.

Обещание… Это не обещание, это просто смертоубийство какое-то. Выслушав подробности Ликиных похождений, Паша долго кричал:

– А если это тебя бы убили, а не Марину Красавину? Допрыгалась бы! Да как у тебя вообще такая мысль появилась?! Пытаться выманить преступника… Ты сошла с ума! Почему ты постоянно во все вмешиваешься? Ты же не следователь!

Вронская согласно кивала. Не следователь. Вмешивается напрасно. Больше не будет. Но вот сейчас в последний раз Паша должен ей помочь. Нельзя тянуть время. Еще одна женщина рискует закончить свою жизнь в страшных муках.

Услышав фразу «в последний раз», Паша оживился и начать перечислять. Нет, ему мало, что Лика не будет вмешиваться в расследование уголовных дел. Он хочет жить по-человечески. Обязательства перед редакцией, обязательства перед издательством – это замкнутый круг, и он никогда не разорвется. Поэтому именно теперь Лика должна пообещать: отныне на первом месте для нее будет семья. Прямо сейчас, сию же минуту, она выкидывает в мусорное ведро свои контрацептивы. Беременеет, уходит в декрет, рожает ребенка. Да ей уже почти тридцатник, дальше тянуть некуда.

– Ты согласна?

– А ты вскроешь Маринин ящик?

– Да.

– Я согласна…

«Обещания надо выполнять», – с тоской подумала Лика и вновь придвинула к себе альбом с репродукциями.

Она изучает картины норвежского художника в сотый раз. Ничего нового для нее на них уже нет, знаком каждый сюжет, каждый герой, каждая линия. И все-таки что-то упущено. Убийца продолжает свой кровавый путь. И он опять оставил репродукцию. На сей раз – гравюры «Поцелуй смерти». Осталось невыясненным самое главное. Таинственное послание из позапрошлого века. Оно так и не расшифровано. Убийца его расшифровал?

Лика смотрела на гравюру. Черноволосая женщина и жуткий улыбающийся череп. Работа не самая известная, в отличие от «Крика» и «Мадонны», которые убийца оставил у тел предыдущих жертв. Почему же именно эти картины? Должно быть, она ошиблась, думая, что интерес убийцы был связан с женщинами. Может, дело в самих картинах? А зачем Марине Красавиной понадобилось размещать объявление на сайте знакомств? Уж с мужчинами при ее внешности проблем быть не должно. Как же во всем этом разобраться?!

«Поняла. Мне надо еще раз подъехать к Михаилу Сомову. Тупой стажер из прокуратуры все равно уже все растрепал журналистам. А те сдали его со всеми потрохами. Скрывать подробности уголовного дела смысла уже не имеет. Михаил, зная все детали, возможно, что-нибудь подскажет», – подумала Лика.

Она сбросила халат, натянула джинсы, достала из шкафа чистый свитер.

В углу, где стоял компьютерный столик, раздался трехэтажный мат.

– Этого не может быть, потому что не может быть никогда! – выпалил Паша и снова заматерился.

Его глаза, не отрываясь, смотрели на экран ноутбука.

– Хотел его перегрузить, – пояснил бойфренд жалобным тоном. – И ты смотри, что за дрянь выскочила!

Внизу экрана виднелась надпись: «К компьютеру подключены дополнительные пользователи. Перезагрузка компьютера может привести к их отключению».

– Этот комп не подключен к локальной сети. Этот комп никогда не светился в Интернете. Я обрабатываю на нем информацию, потому что нельзя долго находиться в чужих системах, а кое-что надо подсчитать. Какие дополнительные пользователи на этой машине! К ней не присоединены другие наши компьютеры. Да даже хакеры в ней шарить просто не могут, потому что им забраться в нее неоткуда!

– Паш, не обращай внимания. Перегрузись и все. Я не знаю кто, не знаю зачем делает все для того, чтобы убийства женщин не были раскрыты, – тихо сказала Лика.

– Ты сходишь с ума, – Паша щелкнул по иконке «перезагрузка» и озабоченно посмотрел на Лику. – Это же техника! Кусок пластмассы, пара микросхем и винтиков. Здесь нет и не может быть мистики!

Вронская покорно кивнула и взяла сотовый телефон. Верный, надежный, почти новый крошка – «Самсунг». Он не мог найти сеть в помещении, где никогда не возникало проблем со связью!

Вздохнув, Лика сунула мобильник в карман – авось реанимируется – и вызвала такси со стационарного телефона. Паша, увлеченный работой, не заметил, как она бесшумно выскользнула за дверь.

– Скорее, пожалуйста, скорее, – торопила Лика таксиста.

– Опаздываете куда?

Нет, она не опаздывала. Михаил говорил, что работает допоздна, может и сутками не покидать мастерскую. А даже если и отправится домой – у нее есть ведь и домашний адрес, подъедет, дождется, расспросит.

Но беспокойство не отпускало Лику. Напротив, с каждым перекрестком и поворотом тревога делалась все сильнее.

– Подождите меня здесь, – Вронская протянула таксисту купюру и, поглядев на освещенные окна студии, заспешила к подъезду.

Она набрала номер квартиры, но дверь не открывалась.

«Понятно, у художника гости. Или, может, он заработался до такой степени, что не слышит ничего. Со мной такое тоже пару раз было. Что же делать?» – думала Лика, снова и снова набирая номер квартиры.

Внезапно дверь распахнулась, и из нее, беззаботно подпевая плееру, вышел подросток с флегматичной овчаркой на поводке.

Придерживая дверь, Лика замахала рукой таксисту:

– Идите сюда! Помогите мне, пожалуйста!

Идти одной в мастерскую Михаила в свете последних событий Лике не хотелось.

Грузный мужчина нехотя вылез из-за руля желтой «Волги», закрыл дверь ключом, поправил сползающую на глаза кепку. По направлению к подъезду он успел сделать всего один шаг. Потом двор наполнился собачьим лаем и истошными криками.

– Там! Скорее! Лайма человека нашла! Он весь в крови! – подросток вцепился в рукав таксиста и потянул его в сторону кустов.

Лика побежала за ними и вскрикнула. Художник лежал на спине, его рука зажимала рану на шее, и густая черная кровь струилась между пальцами.

– «Скорую» вызовите! – Лика толкнула застывшего таксиста и упала перед Михаилом на колени. – Кто? Кто это сделал?

Глаза Михаила скользнули по Лике. Он узнал ее, во взгляде мелькнуло удивление, но потом веки опустились.

В горле стоит комок. Надо говорить с ним. Это поможет, должно помочь. Пусть не умирает. Он будет жить долго…

– Михаил, сейчас врачи приедут, – глотая слезы, Лика взяла художника за руку. – Помните, вы мне говорили, что видели свет и тепло. И что должны нести все это людям. Потерпите немного. Чуть-чуть потерпите.

Губы художника шевельнулись. Морщась от боли, он выдохнул:

– Эдвард Мунк…

Потом его пальцы в Ликиной руке дрогнули. Лика посмотрела на грудь художника и, закусив губу, отвернулась. Он больше не дышал.

Сирена «Скорой помощи» зажгла в ее сердце надежду, но ненадолго.

– Пульса нет. Кровопотеря огромная, – сказала девушка в белом халате. – Милицию вызовите.

– Эх, вот что оно значит – женщина на корабле, – заворчал таксист. – Сейчас на полночи здесь застряну. А план кто делать будет?..

Голос таксиста доносился до Лики как сквозь плотный туман. Она смотрела, как тело Сомова накрывают белой простыней, и все никак не могла поверить, что нет больше красивого бородача, угощавшего ее кофе…

4

Длинные полутемные сырые коридоры. Многочисленные лязгающие металлические решетки. Как непривычно скованным наручниками запястьям. Руки затекли, их покалывают иголки боли. Идти бы так вечно.

Молодой милиционер остановился у тяжелой стальной двери с решетчатым окошком, зазвенел ключами.

Распахнув дверь камеры, он втолкнул Василия Михайловича внутрь, отщелкнул браслеты.

– Одиночка, – прошептал Бубнов, морщась от спертого, пахнущего мочой и хлоркой воздуха.

Он очень боялся, что попадет в битком набитую всяким сбродом камеру.

– Это пока одиночка, – милиционер бросил взгляд, полный нескрываемой ненависти. – Надеюсь, тебе, тварь, пожизненное не впаяют. Пойдешь на зону, а там таких, как ты, ой как не любят. Нам начальство все время вставляет: относитесь к обвиняемым и заключенным вежливо. И как к такой тварюге, как ты, нормально относиться?! Тоже мне, занятие придумал. Баб на кусочки резать. Слава Чикатило покоя не давала? Тварь…

Звук закрывающейся двери вызвал у Василия Михайловича панику. Он больше никогда отсюда не выйдет? Вот эта пара метров пространства с решеткой на небе и досками вместо кровати – навсегда? А как же лекции, студенты, книги и библиотеки? Ведь он не может без всего этого. В камере СИЗО он всего пару минут, а кажется, что всю жизнь, и страх и отчаяние парализуют мысли…

Его профессор опустился на нары и глубоко вздохнул. Как стыдно перед коллегами. Что они подумали, когда Василия Михайловича забрали прямо из академии?

Его преступнику было хорошо. Свое он уже отбоялся. Все самое страшное с ним случилось. Можно не пугаться волков с красными глазами и серой вздыбленной на загривке шерстью. Шаги тех, кто идет арестовывать, прозвучали и смолкли. Как спокойно.

Его убийца испытывал неописуемое раздражение. Задуманное не доведено до конца. Грязная, неочищенная Дагни растворилась в лабиринтах московских улиц. И он так и не понял, почему женщина не пришла на свидание. Эта пиявка высосала его и осталась безнаказанной.

Как назло, преподаватели академии сегодня вечером долго не расходились по домам. После лекций проходило заседание деканата. Потом выяснилось, что у младшего научного сотрудника Аллочки день рождения, и она приглашает всех выпить по бокалу шампанского с тортом. Женщины раскраснелись, принялись флиртовать. Какой мужчина, когда с ним кокетничают, заспешит домой?

За окнами художественной академии темнела ночь. Медленно и торжественно кружились подсвеченные прожекторами фонарей снежные хлопья. Сделался тише гул текущих по проспекту автомобилей.

Кафедра же шумела, спорила, звенела заливистым женским смехом.

Василий Михайлович незаметно покинул общее застолье. В конце концов, он ничем не рискует. Сейчас быстро включит компьютер, проверит почту, и все.

– Здесь находится Василий Михайлович Бубнов?

На вошедших в комнату бритоголовых парнях были джинсы, короткие кожаные куртки, кроссовки. Громовой голос, широкие плечи… Они раздражали, как заноза. Кафедра замерла, готовясь взорваться возмущением.

Его профессор в ужасе подумал: «Стыд какой, как неудобно».

Его преступник, как загипнотизированный, смотрел на волков с красными глазами.

Убийца злился, потому что понимал, что не успеет просмотреть почту. Не сможет выяснить, почему не пришла Дагни. И не полюбуется ее скопированной в отдельную папку фотографией. Не отомстит. Не очистит…

– Пройдемте, – сказал один из парней, когда Василий Михайлович поднялся из-за компьютера.

– Что все это значит?

– Да по какому праву? Уважаемого человека…

– Василий Михайлович, обязательно мне перезвоните, когда все выяснится…

Поток преподавателей тек по лестнице, выплеснулся на улицу, к припаркованным у входа милицейским «Жигулям».

Бубнов кивал. Да, все прояснится. Разумеется, недоразумение. Перезвонить? Конечно!

На машине с орущей сиреной его привезли к тому самому следователю, который пил его энергию.

– Да, это я убивал женщин, – с порога заявил Василий Михайлович, – подробностей не помню.

Следователь пожал плечами и принялся оформлять какие-то бумаги. Потом он вышел из кабинета и через пару минут вернулся.

– Ничего, в камере посидите, вспомните. Ребята, в СИЗО его.

Эта новость была для Василия Михайловича шоком. Он не сомневался, что после того, как во всем признается, его отпустят. Хотелось скорее покинуть кабинет, убежать от следователя, выпивающего его энергию.

Потом хотелось идти по длинному сырому коридору и не останавливаться.

Теперь, на жестких нарах, в вонючей душной камере, профессор, преступник и убийца вдруг заговорили все разом, перебивая друг друга и рассказывая все новые и новые подробности.

Василий Михайлович бросился к двери и заколотил в нее что было сил.

– Голоса! Сделайте тише эти голоса! Мне плохо!

Дверь так и не открылась…

5

– Еще одно зверское убийство потрясло столицу. Сегодня ночью в своей квартире была зарезана известная писательница Марина Красавина. Напомним, что это не первая жертва жестокого маньяка. Ранее он убил двух женщин. Таким образом, смерть писательницы Марины Красавиной – третье звено в цепи кровавых преступлений. Представители следствия пока от комментариев воздерживаются.

Телекамера задержалась на двери подъезда Марины и переместилась на лестницу. Он знает на ней каждую ступеньку. И готов перецеловать их все, потому что по ним ступали ножки любимой женщины. Он не вынесет вида этих ступенек.

Саша Сулимский щелкнул пультом, и экран телевизора погас.

Он хотел, чтобы это случилось. Это должно было случиться. Но как же теперь невыносимо больно…

Его квартира на шестнадцатом этаже. Простенькая «однушка», которая осталась от деда. Сколько достоинств, оказывается, у этой квартиры. Шестнадцатый этаж. Высоко. Внизу – заметенный снегом асфальт. Быстро и надежно.

Очень хочется туда. Сверху вниз – и чтобы все. Но…

Сашины размышления прервал звонок в дверь.

– Сулимский Александр Леонидович? Вы срочно вызываетесь на допрос в прокуратуру. Недавно была убита ваша коллега по журналу «Искусство» Марина Красавина. Вам придется проехать с нами, так как следователю срочно требуются ваши показания.

Посмотрев на стоящих на пороге крепких парней, Саша быстро сказал:

– Я готов во всем признаться. Это я убил Марину Красавину.

Парни недоуменно переглянулись, и один из них сказал:

– Собирайтесь. Следователю все расскажете.

Саша набросил куртку, зашнуровал ботинки.

«Мне страшно. Я не смогу без нее. Я люблю ее, как же я ее люблю», – думал он, захлопывая дверь квартиры.

– Вам знаком этот предмет? – парень отошел от угла, где стоял соседский мешок с картошкой. В его руках был сверток, он осторожно отвернул край тряпицы. – Это принадлежит вам?

Саша сглотнул подступивший к горлу комок и кивнул.

– Да. Это мой нож. Им я убил Марину Красавину…

6

Голова раскалывается и гудит. Неудивительно – столько допросов и нервотрепки. Плюс вторая пачка подряд выкуренных сигарет. А окно открывать нельзя. Летающая по кабинету Амнистия орет и гадит на все вокруг. И из принципа улизнет в форточку. Волнистые попугайчики не могут спать при свете. Птица возмущается – на часах почти четыре ночи.

– Иди ко мне, моя девочка, – Володя Седов протянул ладонь, и Амнистия, гневно чирикнув, спикировала на руку. – Скоро спатки пойдем. Последний допрос сейчас будет. Извинюсь перед Натальей Александровной, как извинился перед Антоном Зарицким, выключу свет и отправлюсь домой. Не чирикай! За Перовой уже опера поехали. Подняли человека на ноги посреди ночи. Приезжают – а тут никого нет. Это ты предлагаешь? Слинять и все бросить?

Зеленая клякса опять чирикнула и перепорхнула на подоконник. Наверняка она считала, что именно так Седов и должен поступить.

– Не шуми…

Володя откинулся на спинку стола и, виновато покосившись на цокающую по подоконнику Амнистию, закурил очередную сигарету.

Несмотря на раскалывающуюся голову и плавно перетекший в ночь рабочий день, он был очень доволен собой. И начальник Карп доволен. Через распахнутую дверь видно – у него тоже горит свет. Наверное, Карп строчит отчет об успешной работе оперативно-следственной группы.

Конечно, предстоит проделать еще массу работы. Получить результаты экспертиз, провести допросы, организовать следственные эксперименты. Но в главном картина уже ясна. Двое убийц. Разные мотивы. Схема действий совпадает. Газетчики еще ответят за опубликование сведений по находящемуся в производстве уголовному делу. И стажер Юрка Рыжов расплатится за свою самодеятельность по полной программе.

Но все это будет позднее.

Главное уже сделано. Убийцы установлены и брошены за решетку, где им самое место.

Василия Бубнова Седов еще и спросить ни о чем не успел – а тот сразу же заявил:

– Это я убил Инессу Морову и Карину Макеенко.

Потом принялся что-то рассказывать про грязных женщин, которых надо очистить. И что выбирал он тех женщин, которые похожи на обидчиц художника Эдварда Мунка. В общем без бутылки в теориях преподавателя не разберешься. Но ничего, все выяснит со временем, уточнит подробности, сопоставит. На вопрос о том, был ли он знаком с Мариной Красавиной, Бубнов лишь пожал плечами и сказал, что не помнит. Про несостоявшееся свидание с девушкой в кафе еще более-менее припоминает. Про нож в кармане рассказал. Потом заявил, будто Седов выпивает его энергию, а это Василию Михайловичу жутко не нравится, и попросил отпустить его домой.

Преподаватель попал сегодня в дом. Только казенный. Ордер на арест Карп подписал мгновенно.

Перед тем, как ввести Сашу Сулимского, один из оперов шепнул:

– Сознался в убийстве писательницы. Нож нашли в общем коридоре перед его квартирой на мешке с картошкой. Прямо сверху лежал.

Седов аж за сердце схватился. Ребята молодые, неопытные, понятых надо было при изъятии звать. А сейчас парень от всего отопрется, скажет, подбросили ему этот нож.

Но Саша ничего не отрицал. Сказал, что нож его, и что Марину Красавину он убил по причине того, что писательница не отвечала на его чувства. Во всяком случае не так, как он того хотел. Следующая фраза Сулимского заставила Седова похолодеть.

– И тех женщин… Про которых в газете писали… Тоже убил я.

– А зачем?

Ответ потряс следователя еще больше.

– А они не ответили на мои письма. Я им писал, и они не ответили. Но никаких следов моей почты вы не найдете. Я удалял свои сообщения из ящиков женщин…

«Здесь что-то не так, – подумал Седов, оформляя ордер на арест. Формально-то повод имелся – признание в совершении убийства. – Он врет, у него глаза бегают. Даже имен убитых, кажется, не помнит. А ведь утверждает, что письма писал…»

Все точки над i расставил допрос Антона Зарицкого. Он долго рассказывал о своих взаимоотношениях с Мариной, об отношениях писательницы с Сашей Сулимским. Это был тот случай, когда Седов, как говорится «не догонял».

«Ленин был не так уж и не прав, называя интеллигенцию говном. Для меня любовь этой троицы – что-то запредельное», – думал следователь, выслушивая Антона.

Но главным в этом разговоре были не запутанные любовные взаимоотношения. Антон хорошо знал Сулимского. Конечно, все изложенные им сведения еще будут проверяться. Но уже теперь Седов понял. Сулимский – тот самый тип человека с неимоверными амбициями. Он хотел быть круче Била Гейтса и вынужден был сносить издевательства любимой женщины. Он виновен в ее смерти, но признание в остальных «подвигах» – это от желания придать себе значимости. В практике Седова уже был похожий случай, когда ни в чем не повинный неудачник оговаривал себя с редкой аргументированностью. И этот мальчик очень старался. Он даже раздобыл где-то репродукцию Мунка и оставил ее у тела убитой любовницы. Для следственных органов такое поведение – не новость. Сколько людей отправилось за решетку по собственной воле, пока устанавливали настоящих «серийников». Но экспертов не обманешь. Не зря ведь Дмитрий Николаевич Ярцев говорил: маловероятно, что Марину Красавину убил тот же человек, который убивал Морову и Макеенко. Все сходится. Двух первых прикончил свихнувшийся преподаватель. С Мариной расправился молодой любовник.

Заслышав звук подъезжающего автомобиля, следователь включил компьютер и открыл файл с бланком протокола допроса. Сейчас он быстренько побеседует с Натальей Перовой, чтобы потом ее уже не дергать, и отправится домой. Пора. Жена Люда просто оборвала телефон, и последний разговор превратился в форменную истерику.

– Володя! Сомова убили!

Следователь потер слипающиеся глаза. Нет, не кажется. Перед ним не Наталья Перова, а Лика Вронская собственной персоной. Зареванная до невозможности.

Он молча налил ей стакан воды из стоящего на столе графина.

Лика жадно глотала воду и рассказывала:

– Сомова убили. Того самого художника, у него мастерская в Брюсовом переулке. Я тебе рассказывала, он советовал мне не писать статью о Мунке. Пугал, говорил, что художник только неприятности приносит. Я решила еще раз с ним поговорить. Начистоту. Теперь врать уже смысла нет, все равно вся информация по делу в статье изложена. Меня гравюра, оставленная возле тела Марины, смущала… Приезжаю к нему, вижу – свет горит. В домофон трезвоню, трезвоню, а он дверь не открывает. Потом мальчик с собакой из подъезда вышел. Володя! Михаил в кустах лежал… Окровавленный весь. Умер на моих глазах. Мы «Скорую» вызвали, потом милицию.

– Хулиганы. Мало ли теперь всяких придурков по улицам болтается.

Лика покачала головой.

– Володя, там следователь его одежду осмотрел. Деньги не забрали.

– Спугнули их!

– Он перед смертью прошептал: «Эдвард Мунк»…

Седов сел за стол, выбил из пачки сигарету. Вся эта история опять начинала ему жутко не нравиться.

Взобравшись на подоконник, Лика выглянула в окно и заметила:

– Машина приехала. Женщину ведут какую-то.

– Это быстро. Просто формальность, – отозвался следователь.

Когда в кабинет вошла Наталья Перова, он помог ей снять пальто, расправил его на вешалке.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Извините, что среди ночи побеспокоил.

– Я понимаю. Мариночку убили. Перед вечерними новостями в криминальной хронике сюжет был. Какой уж тут сон…

– Убирали ли вы квартиру Марины Красавиной вчера вечером? Когда последний раз вы были в квартире покойной? Известно ли вам о конфликтных отношениях покойной с кем-либо из друзей и знакомых?

Володя, глядя в монитор, быстро набирал односложные ответы Натальи Александровны, а потому не понял, отчего женщина вдруг вскрикнула.

– Амнистия! Имей совесть!

Спикировавшая на плечо допрашиваемой женщины птица обиженно чирикнула и, перепрыгнув на стол, смахнула крылом бумаги и фотографии.

Лика с Натальей Александровной бросились их поднимать.

– О господи, – пробормотала Лика, невольно посмотрев на снимок. – Бедняжка…

Седов выхватил из ее рук фотографии трупа Марины Красавиной, подобрал протоколы допросов и свои заметки и вновь сел за компьютер.

– В каких отношениях вы лично находились со своей хозяйкой?

Перова нервно поправила выбившуюся из узла на затылке седую прядь и тихо сказала:

– В хороших. У нас были очень хорошие отношения. Только вот Мариночка все узнала.

– Что узнала?

Седов занервничал. Ему показалось: Наталья Александровна сейчас скажет то, что уже говорили двое из трех побывавших в этом кабинете свидетелей.

– Она узнала, что я убила Карину и Инессу. Грех на мне большой…

– Хорошо, – Седов старался говорить спокойно, хотя внутри все кипело от ярости. – Я все понял. Вы убили гражданок Морову и Макеенко. Зачем вам было убивать свою хозяйку? За пару часов до убийства я был у вас дома. Подозрений в отношении вашей причастности у меня не возникло. Зачем вы убили Марину? И зачем теперь в этом признаетесь? У меня нет доказательств вашей вины…

– Грех тяжелый на моей душе. Искупить хочу грехи, очиститься.

«Я схожу с ума, – думал Володя, нервно выписывая очередной ордер. – Все вокруг хотят очиститься. Твою мать! Чистильщики! Режут на кусочки женщин и очищаются. Да ради бога. Все в сад. Всех по камерам. Чистыми станете до невозможности!»

Он распечатал протокол допроса Перовой и, убедившись, что она подписала каждую страницу, выбежал в коридор.

Глаза Карпа сделались огромными. Начальник внимательно изучил бумаги и, поставив подпись на ордере об аресте, устало посоветовал:

– Седов, идите домой.

Когда оперативники увели Наталью Перову, Лика Вронская спрыгнула с подоконника и уверенно сказала:

– Седов, это она.

– У меня еще два кадра, которые во всем признались.

– Володя, я видела ее глаза. Это глаза виноватого человека.

Седов закурил сигарету, пододвинул к себе пепельницу-гильзу и телефон. Надо выяснить все подробности про Михаила Сомова.

Амнистия пронеслась над столом, как зеленая торпеда, и, возмущенно чирикая, обгадила какие-то бумаги…

Глава 9

1

– Приехали. Просыпайся, мать…

«Надо же, задремала. Прямо в „Жигулях“ Седова. Совершенно не помню, как отрубилась», – подумала Лика, потягиваясь.

Ей казалось, она разваливается на кусочки. Все ноет: спина, голова, затекшие ноги, давно не кормленный желудок. Но больше всего болит душа. Страшно, когда сталкиваешься с убийствами. Но смерть тех, кого знал лично, не осознается совершенно. И от этого еще страшнее. Последний раз дрогнули в ее ладони пальцы Михаила. Возле головы художника натекла лужа крови. И саван белой простыни. Только перед глазами все стоит убеждающий не писать о Мунке бородач…

– До завтра, – сказала Лика, приоткрывая дверь машины. – Или до сегодня? В общем созвонимся, Володя.

Проводив глазами отъезжающий автомобиль, она быстро вошла в подъезд, вызвала лифт.

Паша по-прежнему сидел за компьютерным столиком, и, предвидя новую порцию упреков, Лика заранее помассировала гудящие виски.

«Ничего не понимаю. Почему не раздается возмущенный вопль: „Сколько можно пропадать?“ Где извечное: „Доколе?!“», – думала Лика, с тревогой вглядываясь в виноватые глаза бойфренда.

– Горе мое, я ничего не мог сделать. И никто в этой ситуации просто не успел бы подобрать пароль, – устало сказал Паша, снимая очки.

– Какой пароль?

– Я включил ноутбук твоей писательницы. Система загрузилась. Первым делом подключился к Интернету. Видишь ли, на том системном блоке, который привез Седов, только текстовые файлы. Никаких протоколов в журнале эксплойера о загрузке сайтов. Видимо, Марина подключалась к Интернету через ноутбук. И почта у нее была тоже на ноуте. Буквально через минуту на экране возникла надпись: «Введите пароль». И появился таймер, отсчитывающий время. Я вырубил ноут и бросился искать драйвер с программой по подбору паролей. На подбор пароля может уйти от нескольких часов до пары недель, но я рассчитывал, что мне удастся что-нибудь придумать. И я уже даже прикинул, как можно обмануть компьютер. Однако было слишком поздно. Система уничтожилась за те пару секунд, пока компьютер требовал пароль. Блин, ноут спрашивал пароль, и в это время информация стиралась. Видимо, там были такие настройки, что пароль необходимо самостоятельно задавать сразу же после загрузки, хотя машина этого и не требовала. А когда ввода не происходило, операционная система начинала самоуничтожаться.

– Час от часу не легче, – растерянно протянула Лика. – И что делать?

– Я попытаюсь восстановить информацию. Но теперь для этого потребуется не один день. И то я точно не уверен, что получится… Система защиты от несанкционированного доступа установлена очень грамотно. И я боюсь, что люди, которые умеют ставить такую защиту, позаботились и о том, чтобы восстановить информацию было невозможно…

«Наверное, это тот самый парень, системный администратор Саша Сулимский. Он признался Седову в убийстве Марины. Я его не видела, потому сказать что-либо сложно. Но у них же роман был. Мы когда с Пашкой начали встречаться, он тоже мой комп чуть ли не облизывал, все вирусы лечил и „винду“ переустанавливал. Самой Марине такая система защиты, может, и без надобности была. Просто мальчик захотел выпендриться и показать, на что способен. Компьютерщики в этом плане совсем чокнутые. Как только появляется что-нибудь новое – их хлебом не корми, дай только все это дело инсталлировать. Видимо, тот самый случай», – рассуждала Лика, поглядывая на расстроенное Пашино лицо.

Он был готов разрыдаться. Ну, как же – нашелся кто-то умнее, хитрее, профессиональнее…

Лика нежно поцеловала смешной вихор на русом Пашином затылке и сказала:

– Не расстраивайся. Я верю, что все у тебя получится. А текстовые файлы писательницы с системного блока ты просматривал?

Паша кивнул. В них – романы Марины Красавиной и справочная информация. В общем ничего подозрительного. А еще он выяснил одну любопытную деталь.

– Помнишь те объявления, которые ты размещала на сайте знакомств? Я проверил по твоим ящикам тех, кто вступал с тобой в переписку. Так вот, этот мужик, который назначил тебе свидание, – он «засветил» свой компьютер по полной программе. У меня было время, я даже прикинул, где находится машина с этим ай-пи адресом. Но. Не забыла то письмо, которое тебе пришло два раза? Текст примерно такой: «Вы именно та, которую я так долго искал. И я Вам тоже нужен».

– Да, помню.

– Так вот, Лика. Этот человек прекрасно умеет маскироваться. Его «айпишник» я установить не смог.

Лика перестала что-либо понимать совершенно. Если судить по «технической» части, то есть все основания подозревать Сашу Сулимского. Он, видимо, может бродить по Всемирной паутине, не оставляя следов. Как рассказал Володя Седов, Сулимский признался в совершении трех убийств, объяснив это тем, что Карина и Инесса не ответили на его письма, а Марина якобы любила его не так сильно, как парню хотелось бы. Где логика? Ведь она, Лика, написала о том, что готова с ним встретиться, и ответа на это письмо не получила. Морова и Макеенко встречались с каким-то мужчиной. Это был не Сулимский? Получается, не он, потому что системный администратор объясняет убийства женщин игнорированием его писем. Но если Лика переписывалась именно с Сулимским – почему он не ответил на ее предложение встретиться? Что-то здесь не сходится – это очевидно. Володя прав. Парень в состоянии стресса после смерти любимой женщины. И он себя оговаривает.

Еще меньше логики в действиях Василия Бубнова. Сложно предположить, что человек в принципе немолодой обладает высоким уровнем компьютерных знаний. Но даже если и обладает, зачем он мастерски заметал следы, переписываясь с Моровой и Макеенко, и так очевидно «засветился» при последующей переписке? А ведь именно на его совести, по мнению Седова, и смерть Инессы, и смерть Карины.

«Да нет, все проще, – решила Лика. – Я видела глаза Натальи Перовой. И когда она заговорила о своей вине – я ей поверила в ту же секунду. Все проще. Это она рассчиталась с Кариной и Инессой. Потеря мужа и ребенка – это же крушение всей жизни. Такое не прощается. И Красавину она убила, потому что та что-то начала подозревать. Кстати, эти репродукции Мунка, возможно, как-то связаны с Мариной. Она творческий человек, к ней приходили художники. Возможно, Перова услышала какие-то разговоры о Мунке и, чтобы направить следствие по ложному следу, оставила у тел репродукции. По мнению судмедэксперта, женщин убивали разные люди, но это тоже можно объяснить. В первых двух случаях Перова мстила обидчицам. А третья жертва – ни в чем не повинная работодательница. Сложно убивать знакомого и, видимо, неплохого человека… Но единственное, чего я так и не могу понять – так это: почему она во всем созналась. Улик против нее действительно нет. И смерть художника версия о виновности Перовой тоже не объясняет…»

В дверном проеме показалась взлохмаченная Пашина голова.

– Лик, ты спать будешь или завтракать?

Вронская посмотрела на часы и всплеснула руками. Восемь утра! Паше на работу надо собираться, а он так и не прилег.

– Сейчас я что-нибудь приготовлю, – пробормотала Лика, вскакивая с кровати.

На кухне пахло крепким кофе. Паша даже успел пожарить свой фирменный омлет с сыром и помидорами.

«Все-таки переживает, что информация исчезла. Теперь пока не восстановит – не успокоится», – подумала Лика, отодвигая тарелку.

Она чувствовала, что не проглотит ни кусочка.

У Паши тоже не было аппетита. Вяло поковыряв омлет, он скрылся в душе. До Лики доносилось бессвязное бормотание, смысла которого она никогда не понимала. Так было всегда, когда Паша увлеченно обдумывал свои программы. Однако Лика могла бы поклясться, что, даже оказавшись в офисе, вряд ли бойфренд сегодня займется программированием.

«В восстановлении информации особой нужды теперь, пожалуй, нет. Убийца – Наталья Перова, надо просто прояснить некоторые моменты, – думала Лика, целуя Пашу на прощанье. – Но для него это вопрос принципа».

Проводив бойфренда, Лика подошла к компьютеру и стала просматривать файлы Марины Красавиной. Паша не ошибся – в них тексты романов. И Лика читала их все, хотя мистику по большому счету не любила. Только проза Марины – это, прежде всего, не жанр, а личность автора. Безумно притягательная.

– Хм… «Проклятье сатаны», – Лика в недоумении уставилась на экран. – Мне не попадался этот роман. Но, может, он публиковался под другим названием? Иногда редактора меняют названия романов даже известных писателей… Нет, эту книгу я никогда не читала. Да и папка создана недавно. Наверное, это последняя книга Красавиной. Да, точно, вот тут еще в начале романа и приписка короткая для редактора…

Лика разыскала в рюкзаке карманный компьютер и перекачала на него роман. Толку от маленького компьютера в плане написания книг и статей немного. Текст неудобно вводить, глаза устают. Зато книги читать с него хорошо. Можно закачать в крохотулю кучу книжек и не таскать с собой тяжелые тома.

В постель Лика забиралась с твердым намерением прочитать последний роман писательницы. Но в первый раз сюжет то и дело ускользал от внимания.

Это книга женщины, которой больше нет. Марина никогда не увидит свой роман напечатанным, со склеенными страничками, пахнущими типографской краской. Какая нелепая, страшная смерть…

Смерть всегда нелепа и страшна. Кто может перейти черту, за которой заканчивается жизнь, с радостью и спокойным сердцем? Даже самоубийца делает этот шаг с отчаянием… Инесса и Карина так и не стали счастливыми. Марина не напишет новых романов. Михаил больше не будет рисовать церкви.

По щекам Лики заструились слезы. Бедный, бедный художник. Он столько пережил, только нашел себя, стал известным, и вот…

«Просили ли вы бога о помощи?» Именно это спросил священник у Сомова. И после этой фразы все изменилось…

– Господи, – зашептала Лика, перекрестившись. – Пожалуйста, помоги нам. Дай сил мне и Володе во всем разобраться. Ты ведь справедливый, господи. А когда умирают женщины, умирают в страшных муках – это несправедливо…

Заснеженные деревья выстроились, как часовые, вдоль узкой ленты дороги. Машина мчится вперед, через деревеньки и небольшие городки. И резко тормозит перед указателем. На белой пластинке знака черные буквы: «Перово».

Лика подскочила на постели и протерла глаза. Она заснула? Сон помнится совершенно отчетливо, и эти мелькающие деревья, и нога, вжимающая педаль газа, и указатель. «Перово»? Не может быть…

Она набрала номер Седова.

– Володя, ты на работе? Можешь пробить по базе, жила ли Наталья Перова в населенном пункте, называющемся «Перово»? Нет, области не знаю. Возможно, Подмосковье, по виду вроде похоже. Я тебе потом все объясню…

2

В папином лице ни кровинки. Игла капельницы вонзилась в вену более часа назад. Почему же Иван Андреевич не приходит в сознание?

Антон Зарицкий поднялся со стула у постели отца и, стараясь не шуметь, вышел из палаты.

В ординаторской врачи пили чай с бутербродами. Их беззаботный вид вызвал у Антона прилив жгучей ненависти. Они пьют чай, а папа умирает! Худое тело вытянулось на постели, волосы седые, лицо как мел, едва дышит, со свистом, с хрипами. А тут веселье, чуть ли, дым коромыслом.

– Сделайте же хоть что-нибудь! – заорал Антон. – Моему отцу плохо! Если у вас нет сочувствия к пожилому человеку, то вы хотя бы художнику гениальному помогите!

Тот самый врач, который осматривал привезенного на «Скорой» папу, рыжеволосый и невысокий, тихо сказал:

– С вашим отцом все в порядке. Давление уже понизилось. Сердце работает нормально. Сейчас вводятся седативные препараты. Вечером сможете его домой забрать. Вот, возьмите. И успокойтесь.

Антон засунул под язык таблетку валидола и вернулся в палату отца.

«Прости, не уберег тебя, папка. Руки бы поотрывать этим журналистам», – подумал он, поправляя укрывающее отца одеяло.

Заголовки на новостных сайтах появились ранним утром. «Маньяк свирепствует». «С известной писательницей расправился убийца». «Новая жертва изрезана на кусочки».

Сердце Антона сжалось. Без Марины ему будет плохо. Но сейчас самое главное – уберечь Ивана Андреевича от всех этих подробностей. Не в его годы и не с его давлением узнавать, что именно сделали с потенциальной невесткой.

Прямо отец никогда не говорил о том, что хочет и поднять бокал с шампанским в честь свадьбы, и внуков понянчить. Но когда Марина приезжала к Антону, папа просто расцветал от удовольствия. Скрипела коляска. Иван Андреевич суетился, все спрашивал:

– Марина, хотите, я вам покажу свои работы? Чай, кофе?

Не давал Антону даже на кухню пройти. Поднос на папиных безвольных коленях и такое ожидание в глазах…

Марина с отцом всегда долго разговаривала. Иван Андреевич рассказчик – заслушаешься. А уж перед возможной супругой сына и вовсе соловьем заливался. Антон знал, что напрасно все это, да и устраивали его свободные отношения с Мариной. Но все равно приятно было. Марина – единственная женщина, покорившая не только его сердце, но и очаровавшая Ивана Андреевича. Папа молодел в ее обществе, шутил, становился как-то бодрее…

Антон предусмотрел все. Замотав шею шарфом и натужно кашляя, объяснил:

– За газетами не поеду, простудился сильно.

Антенну телевизионную отсоединил и даже якобы поговорил с кем-то по телефону. В ближайшее время не починят, поломка серьезная.

Отец два дня стойко переносил информационный голод, и Антон уже решил, что все, обошлось…

Как он мог забыть про старый приемник, по которому Иван Андреевич еще «Радио Свобода» слушал. Глушили станцию постоянно, хрипела и взвизгивала пластмассовая запыленная коробка…

Звука работающего приемника Антон не слышал. Закрылся в своей комнате с кружкой малинового чаю, листал каталог приятеля, недавно организовавшего первую персональную выставку.

И так вдруг тревожно стало.

– Иван Андреевич! Иван Андреевич, ты где? С тобой все в порядке?

Дом большой, комнат много.

Антон заглянул в мастерскую, в гостиную, папину спальню.

Отец был на кухне. Голова бессильно склонилась набок, из носа течет узкая струйка крови. Хрипит приемник на столе:

– От комментариев представители органов следствия пока воздерживаются…

Коротенький номер «Скорой» так сложно набирать, когда в глазах туман и руки трясутся.

До приезда врачей Антон перенес почти невесомое тело отца на кровать, раз двадцать находил пульс на его руке, распахивал окна, закрывал, сходил с ума…

Веки отца дрогнули.

– Антон Иванович, – папа говорил медленно, с трудом. – Горе-то какое. Марину убили…

Антон кивнул и попросил:

– Иван Андреевич, ты только не волнуйся. Поправляйся. Врачи говорят, что скоро можно будет поехать домой…

3

– Граждане понятые, вы присутствуете на следственном эксперименте. Он производится в соответствии с нормами Уголовно-процессуального кодекса. Его целью является уточнение данных, имеющих значение для уголовного дела, путем воспроизведения действий, а также обстановки и иных обстоятельств определенного события.

Разъяснив понятым, двум перепуганным девчушкам, их обязанности, Володя Седов повернулся к милиционеру. Тот отщелкнул наручники, соединявшие его запястье с рукой Василия Бубнова.

Судмедэксперт Дмитрий Николаевич Ярцев нагнулся к следователю и тихо сказал:

– Присматривайте за ним. Я, конечно, не психиатр, но мне его состояние не нравится.

Седов поморщился. Ему тоже многое не нравится. И Василий Михайлович, с трясущимися губами и противоречивыми показаниями. И другие подозреваемые, которые в один голос твердят, что это они убийцы. Седов во всем запутался и никому не верит. Карп постоянно намекает: «Нас, конечно, радует, что у вас такое количество потенциальных преступников. Но вы уж выясните, кто из них на самом деле виновен». Вот сейчас все и выяснится. Обстановка жилища Инессы Моровой в этой квартире реконструирована полностью. На место происшествия Бубнова вести нельзя. Пятна крови в прихожей указывают конкретное место совершения преступления. Пусть сейчас Василий Михайлович без лишних подсказок воспроизводит события того самого вечера…

Володя достал из пластикового пакета картонные муляжи различных ножей и разложил их на столе.

– Василий Михайлович, выберите предмет, который, по вашему мнению, напоминает собственное орудие убийства. На полу вы видите манекен фигуры человека. Выбрав нож, перенесите манекен на то место, где вы наносили удары гражданке Моровой. И постарайтесь воспроизвести их именно в том порядке, в котором они были нанесены. Постарайтесь вспомнить все до мельчайших подробностей.

Бубнов не двигался, и Седов раздраженно повторил:

– Подойдите же к столу и выберете нож, похожий на тот, которым вы наносили удары.

Выбор Бубнова заставил следователя и судмедэксперта переглянуться. Василий Михайлович взял муляж, клинок которого в точности напоминал извлеченное из грудной клетки Карины Макеенко лезвие.

– Она стояла, – тихо сказал Бубнов.

Володя поднял манекен.

– Где именно стояла?

– Не помню…

– Она могла стоять в этой комнате? Или на кухне? В коридорчике? В прихожей? Хорошо. Вы не помните, где именно она стояла. Как наносили удары, вы тоже не помните?

Бубнов затравленно осмотрелся по сторонам. Его руки впились в шею манекена. Через минуту он замахнулся муляжом, вспорол ткань в нескольких местах. Потом, опустив манекен на пол, нанес пару быстрых коротких ударов в спину. Порезы на ткани соединились в какой-то геометрический узор.

– Герань, – сказал Василий Михайлович и, отшвырнув муляж, бросился в коридор.

Оттолкнув стоящего в дверном проеме оператора с кинокамерой, он добежал до кухни, вскочил на подоконник.

– Волки! Глаза красные! – кричал Бубнов, кроша оконное стекло.

Милиционер добежал к нему в ту секунду, когда колени Бубнова подогнулись, готовясь к неизбежному прыжку.

– Успели, – с облегчением выдохнул эксперт, наблюдая, как наручники вновь соединяют руки милиционера и преступника. – Володя, на психиатрическую экспертизу его срочно. «Зонтичника» вы взяли.

Седов удивленно вскинул брови и обернулся на манекен. Шесть порезов, шесть линий пересекались в одной точке…

– Я не помню точно, два или три трупа таких было, – пояснил Дмитрий Николаевич. Он достал из чемоданчика линейку, измерил разрывы ткани. – Да, все сходится. Одну женщину сам вскрывал. Были и другие трупы. С такой же картинкой на плече. Похожей на спицы от зонтика. Мы его «Зонтичником» назвали. Лет двадцать назад первое тело нашли. Промежутки большие между убийствами делал… Это совершенно нетипичный в судебной медицине случай. Студентам своим рассказываю, что был вот такой эстет… Не думал, что доведется свидеться. Только, Володя, учти. Хоть в совершении убийств Моровой и Макеенко Бубнов и признался, он не виновен. Не знаю его диагноза, но внешние признаки стадии обострения заболевания налицо. Однако если бы его переклинило так, что он вновь взялся за нож – у убитых женщин были бы аналогичные порезы. Изменение характера нанесения ран означает наличие хоть какого-то механизма контроля за своими действиями. Бубнов резал манекен в трансовом состоянии, совершенно не осознавая, что происходит. Зрачки почти закрыли радужную оболочку глаз. Он ничего не видел…

4

«Как же они все в этой клетушке-то помещаются? – подумал Паша, оглядывая „обезьянник“, битком набитый проститутками. – Да здесь девчонок двадцать, не меньше. Вот уж не дай бог в отделении на Тверской работать. У Данилы вон какая мозолища на пальце».

Приятель составлял протоколы и изредка бросал на Пашу хмурый неодобрительный взгляд.

– Мальчики, отпустите нас, сочтемся, – обхватив руками решетку, промурлыкала брюнетка в длинной шубе.

Ее мгновенно поддержала рыжеволосая красотка:

– Да за бесплатно обслужим. Довольны будете…

Данила гневно прикрикнул:

– Бабы, цыц. Молчать! Раньше сядем, раньше выйдем. Я из-за вашей трескотни ошибок налепил!

Паша посмотрел на часы и прикинул: до закрытия метро меньше часа. Надо «душить» приятеля поскорее, потому что он просто не успеет на отчет к Седову. И «душить» его надо конкретно и что-то из него обязательно «выдоить», потому что, пробегав целый день, он не выяснил ровным счетом ничего.

– Данила, теряем время, – со всей нежностью, на которую он только был способен, заметил оперативник.

Участковый сделал вид, что ничего не понимает, и посоветовал:

– К следователю сходи, который труп Сомова ведет.

– Уже.

– И тишина?

– Данила, как ты догадлив.

– А опера?

– Как мертвые с косами…

Вздохнув, Данила взял со стола пачку сигарет и нехотя сказал:

– Ладно, пошли покурим.

Выйдя на крыльцо, приятель настойчиво заверил: вся местная шпана к убийству художника отношения не имеет…

На Тверской поделено все. Как легально: каждый офисный метр, каждый магазин, каждый рекламный стенд. Так и нелегально. Незаконный контроль над кварталом столь же жесткий. Девчонки, зазывно выставляющие ножки. Рэкетиры, собирающие с них дань. И даже бомж, выискивающий в мусорном баке бутылки. Делают это все строго на своей территории и костьми лягут, а конкурентов не пустят. Место хлебное. Сами кушать хотят. И в каждой такой группировке-группировочке у местных ментов свой «корешок» есть. По разным причинам стучат, и информацию предоставляют точную. Незаконно все это, но что делать. Лучше хоть как-то контролируемый беспредел, чем вообще неконтролируемый. Высвечивать свои источники даже перед друзьями неловко. Однако по большой дружбе и в случае острой необходимости «колются». И Данила скрипел-кряхтел, но все выложил.

– Мои только «мобилу» у него уперли. Видят: лежит мужик, прилично одет, на помощь звать не в состоянии. Бабки не успели взять, тачка к подъезду подъехала. Как убивали, кто убивал, не видели. «Мобила» уже «уплыла». Мне сказали, звонок там входящий был последний буквально за пару минут до всей этой истории, – рассказывал приятель. – Тихий был мужик Сомов, неконфликтный. Малевал свои картины, сомнительных знакомств не водил. Девок наших не пользовал.

Паша бросил окурок в урну и поинтересовался:

– «Залетных» точно не было?

– Две разборки на участке. «Мамок» пытаются потеснить. И группа, которая по магнитолам работает, все хочет вычислить, что же за чужак так ловко тачки вскрывает. Прохожих грабят, но без «мокрухи». Да зуб даю, не мои это.

Попрощавшись с Данилой, Паша бегом помчался к метро. Что ж, хоть что-то выяснил. Теперь версию о случайном нападении можно со счетов сбросить. Звонок тот на сотовый уже установлен по данным оператора мобильной связи. Из таксофона возле Брюсова переулка звонили. Возбудивший дело об убийстве Сомова следак очень рассчитывает, что Седов и убийством Сомова займется. Прямо носом землю роет, пытаясь хоть как-то прилепить художника к убитым женщинам. Но по горячим следам не удалось…

– Скоро буду, дорогая. И подгузники куплю. Нет, что ты, не забуду, – доносилось из-за двери Володи.

Паша вошел в кабинет, сел на стул, сочувственно посмотрел на следователя. Жена у него та еще штучка. Чуть что не по ней – Людмила хвать ребенка и деру к родителям. Над Седовым тайком вся прокуратура хихикает…

Выслушав новости, Володя помрачнел. Он смахнул с плеча недовольно чирикающую Аминистию и потянулся за сигаретой.

– Да, Паша, ты заколотил последний гвоздь в мой гроб. Если убийство Сомова связано с нашими трупами, то каким образом – непонятно совершенно.

Паша усмехнулся.

– А что многочисленные подозреваемые?

Седов огорченно махнул рукой и сказал:

– Они полны решимости взять на себя все нераскрытые трупы. Подозреваю, если спросить их прямым текстом, вы ли убили художника, они хором скажут: конечно. Убили. Мы и только мы. Неизвестно зачем, но порешили человека. На допросах же знакомство с Сомовым отрицают. Правда, с учетом их рвения, я уж не уточнял, что гражданин мертв…

Коротко характеризуя следовательский день, можно сказать следующее. Седову откровенно морочили голову. И Саша Сулимский, и Наталья Перова во время следственных экспериментов отчаянно кололи муляжами манекены. Но это ж такое дело. Если не имеешь к этому никакого отношения – то при всем желании экспертов не обманешь.

– Я уже Сулимского пугал, – жаловался Володя. – Говорю: мальчик, переведут тебя в общую камеру, и там тебе быстро покажут, что такое настоящая мужская любовь.

– Так, может, ты это… организуй. Топчемся же на месте.

Седов досадливо щелкнул по лежащему на столе белому черепу.

– И останутся от Сулимского рожки да ножки. С его-то длинными волосами и конфетной рожей изнасилуют, даже если выпендриваться не будет…

Глава 10

1

Анна Александровна шла по центральной улице Перова. Название лишь одно – Центральная улица… Домики одноэтажные, лавочки, заборы кое-где покосившиеся. Городской статус населенному пункту присвоили недавно. По сути, как был Перово поселком городского типа, так им и остался. Кинотеатр, ресторан, столовая, почта и магазин. Вот и все местные достопримечательности. Молодежь – та, что в Москву сбежать не сумела – все больше вокруг кинотеатра собирается. Ну а что Анна Александровна в кино-то забыла? Немолода. Внуки уже, слава богу, подрастают. К тому же сейчас по телевизору столько фильмов хороших показывают про любовь. Только смотреть успевай. А вот в магазин она ходит с удовольствием. И покупки любит делать, и с продавщицей Зиной парой слов перекинуться. Зина звонила недавно. В магазин свежую рыбу привезли, недорогую. Надо к Новому году уже потихоньку готовиться. Ни к чему на последний день все хлопоты откладывать…

Анна Александровна сошла на обочину, пропуская небольшой светло-голубой автомобиль, и с любопытством оглянулась. Вроде непохожа машина на те, что обычно приезжают в Перово. У внучки Захаровны тоже маленькая машинка, но красная…

Автомобиль остановился у забора дома Анны Александровны, и она сразу же заспешила к вышедшей из машины девушке.

Незнакомка нерешительно поглядывала на калитку. Трезор, просунув черную морду между досками забора, угрожающе зарычал.

– Трезорка, тихо! Не бойтесь, он не кусается. Вы ищете кого-то?

– А вы – Анна Александровна? Тогда я к вам. Я уже в префектуру подъезжала. У вас полгорода – Перовы.

– Это точно. Ну, пойдемте в дом тогда, что же мы на улице стоим. Трезор, да замолкни! Как ты гостей встречаешь?! Чем могу быть полезна? Вы по какому вопросу?

Девушка потопала на крыльце, стряхивая налипший на ботинки снег, прошла в прихожую.

– Вот сюда можно куртку повесить. Не разувайтесь. Чайку выпьете? С печеньем? У меня есть вкусное печенье. Давайте на кухню сразу.

– Анна Александровна, вы тоже присядьте, пожалуйста, – девушка села за стол, забарабанила пальцами по клетчатой клеенке. – Меня зовут Лика. Я по поводу вашей сестры Натальи. Мне в конторе сказали, что Наталья Александровна Перова – ваша сестра. Я уж там не стала распространяться…. Но городок у вас небольшой. Все равно все со временем все узнают.

Настенные часы с кукушкой вдруг начали расплываться. Анна Александровна едва слышно прошептала:

– Что с Наташей? О чем узнают?

– Ваша сестра призналась в убийстве трех человек. А девушка в конторе – молоденькая совсем. Она Наталью Александровну, я так поняла, лично не знает. К вам направила. Но, видимо, когда-то давно какая-то история с вашей сестрой приключилась. Во всяком случае девушка сказала, что Наталья Александровна – душегубка…

Анна Александровна встала из-за стола, достала из буфета чашку, накапала валерьянки.

Все люди помнят. До сих пор сплетничают. И ведь знают же, что заплатила сестра за свои грехи. Наказана. Раскаялась. Наталья не могла никого убить. Там, в Москве, просто что-то напутали…

…Хоть и младшая сестренка, а все равно – лучшая подруга. Аня с Наташей всегда не разлей вода были. Никаких секретов друг от друга не держали. Сплетничали, про парней шушукались. Пошушукаться было о чем. На обеих сестер, красивых, стройных, с черными длинными косами, мальчики заглядывались.

Только когда в Перово новый секретарь комсомольской организации Кирилл Чалышев приехал, Наташу как подменили. Тихая стала, задумчивая. Самого видного кавалера своего, Васю, бросила. Сказала, чтобы он не приходил больше и охапки сирени не приносил.

– Да что ты в Кирилле этом нашла? Лицо рябое, росточком невысок. Он у нас год-два побудет, а потом на повышение пойдет, и все, поминай как звали. И жена у него молодая есть, в Москве в институте учится. Хватит по нему сохнуть. Пошли, на танцы сходим, – тормошила Аня сестру. – Другого начальника тебе найдем, еще получше Кирилла.

– Ань, если бы он только не был секретарем… Я только радовалась бы. Вот и ты думаешь: начальник, черная «Волга», перспективы хорошие. А мне жизнь без него не мила. Что ты там говоришь? Рябой, невысокий? Да ты что?! Красивее его нет никого! Ты видела, как у него глаза горят, когда он на комсомольском собрании выступает? А голос его – самый лучший! Я Кирилла слушаю, и у меня руки трясутся… Если бы он только не был секретарем. Секретари не разводятся. Он так мне и сказал.

– Это он тебе прямо на комсомольском собрании сказал? В повестке дня такой вопрос был? Дура, Наташка, какая же ты дура! Слухи пойдут. Да ты же замуж не выйдешь!

На бледном Наташином лице мелькнула слабая улыбка.

– Выйду. За Кирилла. Мне без него не жить.

В голосе сестры звучала такая уверенность, что Аня содрогнулась.

Она боялась, как бы Наташа руки на себя не наложила. Поэтому и приглядывала за ней тайком. Наташа поздним вечером брела к дому Кирилла. Смотрела через незадернутые шторы, как он ужинает, пишет доклады, в книгах что-то подчеркивает. И плакала, плакала. У Ани, подглядывающей за сестрой, сердце разрывалось от жалости.

Семеновну в Перове не любили. И дом ее стороной обходили. А это и несложно было. Жила Семеновна на окраине, почти у самого леса. Болтали про женщину всякое. И что лечить она умеет от заикания. Пошепчет что-то, отвар из травок даст выпить – и болезнь как рукой снимает. И что лучше не злить ее никогда. Схоронили ведь Томку, ее вечную обидчицу. Сгорела девка от болезни, и врачи московские не помогли…

«Наверное, Кирилла приворожить хочет, – думала Аня, наблюдая за скрывающейся в домике Семеновны сестрой. – Совсем голову потеряла…»

Наташа показалась на крыльце через час с каким-то свертком в руках.

Аней снова овладело беспокойство. Сестра направлялась совершенно не в ту сторону, где находился их дом.

Прячась в тени деревьев, она следила за Наташей. Та привела ее на кладбище.

Опустившись на колени у могилы с холмиком земли, прикрытом подвядшими цветами, сестра развернула сверток. В белой тряпице оказалось куриное яйцо и длинная игла. Наташа проколола скорлупу, выпустила белок и что-то забормотала.

Аня едва сдерживалась, чтобы не закричать от ужаса. Сестра, отодвинув венок, закапывала яйцо в могилу и счастливо улыбалась…

Интуитивно Аня понимала: сестра сделала что-то темное, нехорошее. Но она так и не решилась обсудить с Наташей то, что произошло в ту ночь на кладбище.

И даже когда Наташа переехала к овдовевшему Кириллу, и все вокруг шептались, что это она извела его жену, Аня так ничего ей и не сказала. Сестра пьянела от собственного счастья и не обращала внимания ни на какие разговоры.

Через полгода Чалышева перевели в Москву. Провожая их на станцию, Аня заметила: свободное платье сестры не скрывает округлившегося животика…

Сестра переехала в Москву и пропала. Домой не приезжала, писем не писала. Конечно, Аня очень обижалась. Загордилась, поди, Наташа. Что ей теперь перовская родня, когда она москвичкой стала…

По срокам месяца три выходило, как сестра должна была родить. Измучившись от любопытства, Аня засобиралась в столицу. Медведя плюшевого в магазине купила. Кто бы ни был – племянник, племянница – все равно подарку обрадуется. Большой такой медведь, белый, с синим бантом на шее. А еще ведерко слив с собой решила взять. Наташа их любит, может за один присест большую эмалированную миску опустошить.

Аня не узнала свою сестру. Худая, с почерневшим лицом, ссадиной на щеке. Наташа посторонилась, пропуская сестру в прихожую, и дрожащим голосом сказала:

– Красивая игрушка. Только дарить ее некому. Ребеночек наш умер, когда меня еще из роддома не выписали…

И вот тогда ее как прорвало. Наташа рассказала сестре все.

Семеновна, как только ее увидела, прикрикнула: «Уходи. Черное ты задумала. И я тебе помогать не стану». Потом долго объясняла, что все то зло, которое причиняешь, возвращается. И дети страдают, и родители, и другие родственники. Но расплата казалось такой далекой, а любовь к Кириллу жгла душу здесь, сейчас и невыносимо больно. «Не слышишь ты меня, девонька. Вижу, от своего не отступишься. Не я, так другая научит. Пеняй же на себя», – пробормотала Семеновна. И рассказала, что надо делать. В том, что заговор на смерть сработает, Наташа не сомневалась ни на минуту…

Еще в Перове Кирилл начал выпивать. В Москве же вообще ни дня без водки не проходило. В роддом Наташа ехала на такси, потому что пьяный муж, услышав про начавшиеся схватки, лишь повернулся на другой бок и захрапел.

– Я в больнице была месяц. Он ко мне ни разу не пришел, – рассказывала Наташа, обняв плюшевого медведя.

– Что с лицом? Бьет тебя?

Она лишь махнула рукой.

Заслышав звук открывающейся двери, Аня обернулась. В следующую секунду крупные синие сливы запрыгали по ковровой дорожке.

Кирилл, пошатываясь, попытался еще раз пнуть пустое ведро и, не удержав равновесия, растянулся на полу.

Увидев Аню, он выкрикнул:

– Убирайся! Еще одна ведьма мне не нужна!

– Тебе лучше уйти, – тихо сказала Наташа. – Он с ножом может броситься.

– Пошли вместе!

Сестра отрицательно покачала головой и захлопнула дверь.

Кирилла выгнали с работы. Он пил, лечился и снова начинал пить. Наташа жила в этом аду, и на все советы Ани расстаться с мужем лишь повторяла:

– Это моя вина, мой крест.

Смерти грешно радоваться, но как же Аня радовалась, когда Кирилл свою жизнь пропил. Она думала, что сестра еще найдет свое настоящее счастье.

Наташа, и правда, довольно быстро вышла замуж, но Костя бросил ее, когда она была беременна…

– Наташин сын трагически погиб восемь лет назад, – продолжила свой рассказ Анна Александровна. – У нее такая жизнь, такая судьба – врагу не пожелаешь. Наташа за свою вину заплатила сторицей. Верующий она человек, в церковь ходит. А вы говорите – убийства. Наверное, просто перепутали что-то, да?

Гостья закусила губу и ничего не ответила…

2

Лика Вронская возвращалась в Москву, и на сердце вновь было неспокойно.

В первой половине дня она пребывала в невероятной эйфории. Отзвонился Володя Седов с новостью о том, что приснившийся ей указатель на самом деле существует и Наталья Перова родом из городка, чье название почти идентично ее фамилии. Потом в префектуре выяснилось, что сестра Натальи Перовой по-прежнему живет в городе. И даже рассказ Анны Александровны в чем-то порадовал Лику, потому что та лишь укрепилась в своих подозрениях.

В глубине души Лика Вронская всегда считала: люди делятся на плохих и хороших. Плохие люди делают плохие дела, хорошие, соответственно, поступают прилично. Для Натальи Перовой было допустимо навести сглаз, порчу на супругу приглянувшегося мужчины. А ведь женщина ничего крамольного в отношении Натальи Перовой не делала. Она не виновата в том, что встретила Кирилла раньше. Жена Чалышева скорее всего вообще пребывала в счастливом неведении по поводу того, что есть такая мадам Наталья Перова, терзаемая неземной любовью к ее мужу. Время, видите ли, исторически непродвинутое было, вожаки комсомольские не разводятся. Киллеров, опять-таки, еще не появилось. И что делает Перова? Сама себе киллер. Отыскивает бабку, занимается всяким непотребством вроде черной магии. Почему именно умерла супруга Кирилла – вопрос спорный и теперь в принципе особо не актуальный. Наталья Перова хотела ее смерти и действовала как умела, все для этого делала. А тут появляются две женщины, которые разломали ее жизнь на кусочки и сказали, что так и было. По вине одной ушел муж, по вине второй – погиб ребенок. Если уж Перова ни в чем не повинной женщине смерти желала, то этим-то тем более…

Следующая мысль заставила Лику нажать на педаль тормоза. «Фордик» недовольно заворчал, сработала система ABS, позволяющая машине не терять управление на скользкой дороге.

Лика вышла из автомобиля и закурила сигарету. «Это что же такое получается? Я помолилась боженьке и попросила помощи. Мне приснился указатель, я нашла этот город и возвращаюсь из него в еще более твердой уверенности, что убийца – Наталья Перова. Ничего ведь, по сути, не изменилось. Я просила указать мне правильный путь. Но ведь я по нему шла. Это лишь подтверждение? – уныло подумала она, стряхивая пепел в белоснежный сугроб. – Да, был момент, когда во время рассказа Анны Александровны я решила, что ошиблась. Но ведь она же ее сестра. Близкие никогда не поверят в то, что родные способны на преступление. И даже когда их поставят перед фактом, станут выдумывать оправдания, причины, основания. И звучать все это будет убедительно».

Через час «Фордик» намертво застрял в пробке. Лика подвинула к себе рюкзак, уже привычно испугалась, что через небольшую прорезь сбоку выскочил и потерялся КПК, и облегченно вздохнула. На месте ее крохотуля.

Включив компьютер, она погрузилась в чтение последнего романа Марины Красавиной, прерываемого истошными сигналами стоящих позади автомобилей. Потом гудки стали тише и смолкли…

Я знала, что он может убить меня. Семена зла дали всходы в его сердце. Я видела, как они растут. И мне было любопытно, да какой степени они вырастут. Я шла по лезвию своей смерти, и это казалось увлекательной, захватывающей прогулкой. Должно быть, задумав меня убить, он тоже выберет нож…

– Слышь, телка, ты будешь ехать или стоять?!

Лика подавила первый порыв извиниться за то, что задерживает движение, и смерила колотящего в окошко амбала презрительным взглядом. Амбал плюнул на стекло, развернулся и ушел.

«Мне еще повезло, – подумала Лика, трогаясь с места. – Как-то я видела, как зазевавшемуся мужику окошко битой размолотили. И по голове прошлись. Культурные у нас водители…»

Перестраиваясь, она добралась до обочины, включила аварийную сигнализацию и еще раз перечитала отрывок из романа.

Сомнений не осталось. Марина Красавина что-то знала об убийствах. Она пыталась сама разыскать преступника. Ей это удалось. И в руке убийцы, как и предсказывала писательница, мелькнул нож. Так вот, значит, зачем она размещала свое объявление на сайте…

План дальнейших действий родился мгновенно. Лика потянулась за телефоном, набрала Пашин номер.

Он, не здороваясь, принялся оправдываться:

– Горе мое, у меня пока ничего не выходит. Я не могу восстановить информацию. Не сердись, пожалуйста.

Вронская улыбнулась. Все-таки хороший парень – ее Пашка. Особенно терзаемый чувством вины. Никаких вопросов вроде, где была, когда будешь и что сегодня приготовишь на ужин.

– Паш, посмотри на сайте «Уж замуж поскорей» координаты администрации, – попросила Лика, хватая блокнот и ручку. – Да, записала. Спасибо.

Она снова завела двигатель. Представление о том, что надо узнать, у Лики было совершенно четкое. Доступа к почте Марины нет, но у администраторов сайта можно посмотреть статистику просмотра ее объявления. И если только там есть человек, чей ай-пи адрес не определяется, версию о виновности Натальи Перовой можно смело отбрасывать. И также о причастности Василия Бубнова. Останется один подозреваемый – Саша Сулимский. Или же тот человек, который вообще пока не попал в сферу внимания следствия. Конечно, можно опять напрячь просьбой Пашу. Она и попросит его помочь, если не удастся договориться с администратором. А это будет непросто. Информация носит закрытый характер, и первому встречному ее не сообщают.

Впрочем, в офис администрации сайта, расположенный в глухом темном переулке, входил уже не первый встречный…

– Мы не занимаемся размещением объявлений, – вместо приветствия сообщила Лике прыщавая девица с длинными немытыми волосами. И снова уставилась в тетрис на мониторе.

– Меня не интересуют объявления. Я хочу предложить вам свои услуги системного администратора.

Во взгляде девицы отразилось что-то вроде уважения, но она покачала головой:

– Штат сформирован. Люди не требуются.

– Такие специалисты, как я, всегда требуются.

«Все-таки нахальство – первое счастье», – думала Лика, следуя за немытым созданием по коридору.

Создание привело Вронскую к кабинету, в котором покуривал ее брат-близнец.

– Вас интересует стопроцентная система защиты от несанкционированного доступа? – небрежно поинтересовалась Лика.

Длинноволосый парень гомерически захохотал:

– Таких систем нет, детка. И если ты свободна сегодня вечером, я угощу тебя пивом и подробно тебе об этом расскажу.

– Выйди из кабинета. Дай мне десять минут. Когда я работаю, мне нужна тишина.

Заинтригованный, парень поднялся со стула. Потом, поколебавшись, заметил:

– Но если ты что-нибудь запорешь…

– Десять минут, – отчеканила Лика.

Дождавшись, пока парень исчезнет, она открыла сайт «Ведомостей». Конечно, потом сисадмин поймет, что это была единственная сделанная ею операция. Но это будет позже…

Когда парень вернулся, Лика бодро отрапортовала:

– Хакеры побывали на вашем сайте 24 ноября. Работали грамотно, хвостов не оставили. Мне нужно время, чтобы их найти.

В следующую минуту к ее носу прижался до невозможности прокуренный свитер.

– Я Серж. Детка, да ты умница…

«Спасибо тебе, Паша. Я и не сомневалась в твоих талантах, – подумала Лика, освобождаясь от горячих объятий. – Так, со стула вставать нельзя, или сейчас он быстренько сообразит, что я занималась просмотром заголовков родного издания…»

Но Серж и не думал изгонять ее со своего рабочего места.

– Слушай, а ты не могла бы еще кое-что посмотреть? Понимаешь, этот доступ от 24-го – ерунда. У нас было проникновение покруче, и я даже не знаю, что и подумать. Ты слышала, писательницу убили? Так вот, ее объява в сети болтается, типа, больше недели. А на самом деле ее кинули позавчера вечером. Концов никаких. Просто я-то помню – не было этой объявы неделю назад. Я ж фантик по ее книжкам, заметил бы… Эй, ты куда? А обсудить условия сотрудничества?!

– Завтра, – пробормотала Лика, пулей вылетая из кабинета.

Номер Седова она набрала еще на лестнице.

«Абонент отключен или находится вне зоны действия сети», – заскрипел металлический голос.

– Вот так всегда, машина! Так всегда!

«Фордик» сочувственно пискнул сигнализацией.

Лика ехала домой и рассуждала:

– Наталья Перова все-таки не убийца. Ну не может шестидесятилетняя женщина так быстро зайти на сайт, проникнуть в систему, разместить Маринино объявление под другой датой и не оставить никаких следов. Тогда кто же это сделал? Бубнов? Непохоже. Сулимский? Не знаю…

Поставив машину на стоянку, она поднялась в квартиру и расхохоталась.

Паша, в одних трусах, поедал отбивную. Практически герой романа «Двенадцать стульев» Васисуалий Лоханкин, застигнутый на месте преступления суровой Варварой, презренной самкой и волчицей.

– Мама твоя приезжала, – прожевав, пояснил Паша. – Еды привезла.

– Ну что ж, хоть кто-то тебя кормит.

– Лик, там борщ в баночке. Хочешь?

Она покачала головой. Есть не хотелось, хотелось подумать.

– Подогреть борщ тебе? – спросила Лика, машинально пододвигая к себе стопку лежащих на кухонном столе снимков.

– Я сам. Ты прости, но восстановить информацию пока не смог…

«Отлично. Вот подольше и не восстанавливай. Ты мне очень нравишься в таком состоянии. Тихий и самостоятельный», – думала Лика, просматривая фотографии.

– Постой. Паша, а это кто?

Бойфренд нехотя оторвался от тарелки и бросил взгляд на снимок.

– Понятия не имею, – с набитым ртом пробормотал он. – Это наша контора на конференции. На таких мероприятиях куча народа тусуется.

– Я где-то его видела…

– Да самый обычный мужик. Я б такого и не вспомнил.

«У меня профессиональная память на лица. Мужик обычный. Но где я могла его видеть? Я точно помню. В редакции? На посольском приеме? На банкетах?», – прикидывала Лика, снова и снова вглядываясь в снимок…

3

Обычно в этой комнате СИЗО проводятся допросы. Стол с пепельницей, два стула, кнопка для вызова охраны. Адвокат присаживается на низенькую скамеечку у крашенной песочной краской, местами облупившейся, стены. Подследственные не отрывают взгляда от окна. Пусть с решеткой, зато можно рассмотреть чуть больше, чем обычный лоскуток неба в камере. Идут прохожие, едут автомобили, переливаются вывески магазинов. Если этого лишаешься, оно становится важным.

Впрочем, сегодня в этой комнате все будет по-другому. На памяти следователя Владимира Седова была всего пара случаев, когда он произносил то, что готовился сказать теперь.

Сашу Сулимского милиционер доставил уже без наручников. Но руки парень все равно сложил за спиной. Привычка в этих стенах формируется быстро.

– Александр Леонидович, – сказал Володя, вглядываясь в заметно посеревшее в камере лицо молодого человека. – Вынужден принести вам свои извинения. Вас задержали по ошибке. Настоящий преступник следствием установлен и будет отвечать в суде за нарушение уголовного законодательства. Вы можете быть свободны. Я искренне сожалею, что вам пришлось провести несколько дней в следственном изоляторе. Мы тоже люди, и можем ошибаться. К тому же, вы давали показания, вводившие органы следствия в заблуждение. Так что давайте без обид. Всего вам хорошего. В нашей среде «до свиданья» говорить не принято даже коллегам. Прощайте, Александр Леонидович. Всего вам самого наилучшего.

В темных глазах парня заметался страх. И он совершенно не обрадовался неожиданно предоставленной свободе. Облизнув пересохшие губы, Саша спросил:

– Скажите… а кого вы задержали?

– Я не имею права сообщать подробности находящегося в производстве уголовного дела. Расследование еще не завершено. Читайте газеты. Когда дело будет передано в суд, наверняка появятся публикации в прессе. После завершения расследования «громких» уголовных дел, имеющих большой общественный резонанс, проводятся пресс-конференции для оглашения результатов работы следствия…

Седов нажал на кнопку вызова охраны и сказал, что в связи с освобождением Сулимского из-под стражи ему надо вернуть верхнюю одежду и вещи, изъятые при задержании.

Через пару минут в комнату заглянул милиционер и недоуменно выпалил:

– Сколько работаю – такого не видел. Форменную истерику закатил. Все про нож какой-то кричал. Понравилось ему у нас.

– Разобрались мы с его ножом и со всем остальным. Перову приведите, пожалуйста…

Наталья Александровна на новость о своем освобождении отреагировала более спокойно.

– На все воля божья, – сказала она. – Не могли вы, Володенька, никого поймать. На мне грех, понимаете, на мне. Но, значит, богу так угодно. Без наказания – оно еще тяжелее. Не живешь. Мучаешься. Искупить содеянное не можешь. Заслужила я это…

Седов поймал себя на мысли, что избегает смотреть Перовой в глаза. На волосы ее седые смотрит, на морщинки у рта, на натруженные руки с распухшими суставами. А в глаза не может. Больно почему-то становится.

– У вас хоть деньги были с собой при задержании? До дома доберетесь? Вас же посреди ночи привезли. Подбросить вас?

Она отрицательно покачала головой и сказала:

– У меня свой крест, Володенька. У вас – свой…

4

– Мариночка? Господи… Благодарю тебя, господи…

Наталья Александровна смотрела на прошедшую в прихожую Марину Красавину, и мысли ее путались.

Живая! Точно живая. Макияж неяркий. Шубка расстегнута, а под ней свитерок ее любимый, беленький. Брючки фиолетовые, ботиночки на высоких каблуках, украшенные вышивкой и стразами.

Хорошо, что она пришла. Как много нужно ей сказать, господи. Как начать-то?

Как кусочки мозаики, все сложилось после той статьи в газете. И то, что именно те репродукции Эдварда Мунка у нее в квартире лежали. На полке, за книгами. Мариночка никогда не проверяла, вытирается там пыль или нет. А как же не вытирать? Не надо, чтобы Марина пылью дышала. И ярлычок от набора ножей в ведре мусорном она нашла. Удивилась – ножей на кухне нет, только ярлычок.

Ах нет, не с этого начинать надо. Надо сказать: здравствуй, доченька. Всего только раз она ее видела. Роды тяжелые были, долгие. Врач по попке девочку похлопала и говорит: «Здоровенькая. Вон какая родинка большая, к счастью». Перед глазами все плыло, плача дочери не слышно. Открывается маленький ротик – а не слышно ничего. Собралась с силами, приподнялась, на ягодичку ее глянула и сознание потеряла. Там родинка была, как куриное яичко, овальная. Кончик надломан, и как капельки, маленькие брызги-родинки, как тот белок, что на кладбище она из яйца выпустила. А больше девочку она свою не видела. Молока не было, кормить не приносили. После похорон уже врачи сказали, что умерла. Как она плакала на ее могилке маленькой…

Когда фотографию в прокуратуре увидела, глазам своим не поверила. Край халата задернулся, и та же родинка, один в один, другой такой нет.

Убили ее девочку. Как больно. Не важно кто. Не важно за что. Мариночку не вернуть. Ничего она для своей доченьки не сделала. Молчало материнское сердце, не говорило, что жива она. Когда сказали, что ребеночек умер, у нее и сомнений никаких не возникло. Кара. Наказание. Ее крест. Он тяжелый. Два раза она ее оплакала, два раза теряла. И грех на душу взяла. Лжесвидетельствовала. Только бы никто не узнал про ее доченьку. Пусть помнят ее писательницей. Но не убийцей…

– Доченька, прости меня, – Наталья Александровна упала перед Мариной на колени и зарыдала. – Теперь ты все знаешь. Прости меня, умоляю. Это я на тебя беду навела. Молодая была, глупая, любила твоего отца, света белого не видела. Прости…

5

Он знал, что Марина не умерла. Любимые не умирают. Он ждал ее. Что бы ни происходило, его душа оставалась в прошлом, где счастье искупало и прощало боль. Сливались губы, ладони вспыхивали огнем, и только это имело смысл. И вот любимая вернулась.

Скорее обнять ее. Она так прекрасна…

Марина отшатнулась от протянутых рук. Потом, когда Саша хотел включить свет, коротко сказала:

– Не надо.

– Люблю тебя, – простонал Саша.

Зачем ему руки, если Марина не хочет, чтобы он ее обнял? Ему не хватает ее дыхания. Все, что в нем есть, принадлежит только Марине. Ее глаза так холодны. Льдинки. Он хочет в них замерзнуть. Лишь бы не расставаться…

– Прости, что я тогда удрал, – тихо сказал Саша. – Когда ты ушла на кухню, я взял твой ноутбук. Я знаю, милая, ты ненавидишь, когда за тобой шпионят. Я не шпионил. Ты всегда забываешь запускать антивирусные проги. Я просто хотел убедиться, что все в порядке. Тот файл был открыт, и… Все совпало. Мне Лера говорила про статью, и все совпало до мелочей, и я убеждал себя, что это может быть просто твоей книгой, и понимал, что это не книга… Не знаю, зачем ты убивала. И сейчас для меня это не имеет ровным счетом никакого значения. Я же говорил, что буду любить тебя любой. И люблю тебя. Но тогда, когда я все прочитал… Мне стало страшно. Прости. Я не должен был уходить. Когда телевизор сказал, что тебя нет, я не поверил. Ты всегда будешь со мной. Я знаю, ты не любила, когда про тебя сплетничают. Я защищал тебя. Правда. Не знаю, почему меня отпустили. Я признавался в твоих убийствах. Твой дневник исчез бы при несанкционированном доступе, его никто не прочитал бы, я уверен. И вот меня выпустили. Может, они поймали того, кто убил тебя? Но тебя нельзя убить, ведь правда? Ты же пришла. Ты вернулась. Можно, я никуда тебя не отпущу больше?

По щекам Марины заструились слезы. Саша хотел прижать ее к себе, но она вновь остановила его руки.

Он побежал в комнату, чтобы отыскать платок или салфетки.

Входная дверь хлопнула. В прихожей остался легкий запах ее духов.

6

– Я ненавижу тебя! Ты разрушила мою жизнь. Я больше никогда этого не позволю. Зачем ты здесь? Что тебе нужно? Что же ты молчишь, дрянь! Мне невыносимо плохо без тебя! Но я буду убивать тебя столько раз, сколько потребуется!

В динамике зазвучали женские крики и шум борьбы. Медлить нельзя было ни секунды.

Володя Седов кивнул в ответ на вопросительный взгляд командира спецподразделения. Тот взял рацию, и из припаркованного рядом микроавтобуса выпрыгнуло несколько людей в черных комбинезонах, почти незаметных в темной беззвездной ночи.

Через пять минут следователь защелкнул наручники на запястьях убийцы…

7

– Девчонки, случилось что?

Пашино лицо, показавшееся в дверях спальни, было заспанным и недоуменным.

– Все в порядке, – быстро сказала Лика, снимая куртку. – Это Катя, моя подруга. Иди спать, не обращай внимания.

Паша с сомнением посмотрел на гостью.

– Да какой тут сон? А почему она ревет в три ручья? Девушка, вы успокойтесь.

– Мне плохо! Я ненавижу ее! Она чудовище… – всхлипнула Катя, размазывая по лицу грим.

Лика втолкнула трясущуюся девушку в ванную.

– Быстро в душ. Помойся как следует. Оденешь мою одежду, я приготовлю, – распорядилась она. И, повернувшись к Паше, спросила: – Что людям при истерике дают?

Он пожал плечами. Водки или валерьянки – кому что нравится. Водки, правда, нет. А вот бутылочка красного вина оставалась.

– Поищи вино, – попросила Вронская и распахнула дверцу шкафа.

Рост у них со студенткой актерского факультета практически одинаковый, но в бедрах Катя чуть шире. Впрочем, вот та свободная клетчатая юбка до колен девушке будет в самый раз. И никаких белых свитеров. Только черный…

В Ликиной одежде, после бокала вина, Катя почувствовала себя значительно лучше…

Она так радовалась, когда ее вызвал декан факультета и сказал:

– Катя, требуется твоя помощь.

И волос остриженных ни капельки не жалко. Она же актриса, ей придется часто менять свою внешность, к тому же волосы быстро отрастут…

Это все походило на обычную работу над ролью. Катя перемерила несколько вещей погибшей женщины и остановила свой выбор на белом свитере и фиолетовых брючках. Именно в этой одежде Марина Красавина давала последнее интервью для телевидения. Катя смотрела кассету бесчисленное количество раз, перенимая Маринины манеры, голос, жесты. Она чувствовала, что действительно становится погибшей писательницей. И вот тогда прозвучал первый звоночек тревоги.

У актеров особый склад нервной системы. Слишком много энергии, ее надо отдать, выплеснуть в чужие жизни. Когда это происходит, становится легче. Ради такого момента люди идут на сцену. Все остальное – лишь сопутствующие актерской профессии приятные моменты. Катя выглядела, как Марина. Двигалась, разговаривала совершенно так, как это делала писательница. Но вот той отдачи энергии, которая происходит, когда сливаешься со своей ролью, не возникало.

– Уже в первой квартире я поняла, в чем причина, – продолжила Катя, сделав глоточек вина. – Я играла роль жертвы. А Марина не жертва, она убийца. Я смотрела в глаза ее матери и чувствовала, как в меня вползает страшная черная сила. Грязь! При разговоре с симпатичным мальчиком вообще еле на ногах устояла. Я понимала, что мучаю его, и мне это нравится, и он полностью в моей власти. То есть это она его мучает. Марина. А я чувствую. Запуталась…

– Испугалась, когда убийца Марины начал тебя душить? – спросила Лика.

– Очень. Какой-то частью сознания я понимала, что на мне микрофон, и он просто не успеет ничего сделать. Но ты бы видела эти глаза… Не знаю, как объяснить. Я становилась все чернее и чернее. Я задыхалась. Меня тошнило от ее духов, от этих шмоток, и оно все так давило…

Лика горько вздохнула. Она сама чувствовала себя измочаленной событиями сегодняшней ночи. И если бы не необходимость привести в чувство Катю – она закатила бы точно такую же истерику.

Думать про подробности произошедшего было слишком больно…

– Кать, ты прости, что столько всего натерпелась, – Лика сделала глоток вина. – Это у меня возникла такая идея – попытаться спровоцировать всех подозреваемых. Они слишком много и долго врали, и разобраться в этой лжи было невозможно. Следователь вначале долго не соглашался, все Уголовно-процессуальным кодексом тряс. Но выхода не оставалось… Ты очень талантливая актриса. И то, что тебе так плохо стало, лишь подтверждает – в роль ты вошла.

– Все, уже вышла, – Катя завертела коротко стриженной головой. – И больше не войду. Даже ради помощи следствию…

8

Антон Зарицкий опустился на жесткие нары и в отчаянии обхватил голову руками.

Он рассказал на допросе все. И не сказал ничего. Казенные формулировки «по предварительному сговору, участвовал в подготовке и планировании убийств гражданок Инессы Моровой и Карины Макеенко» и «испугавшись разоблачения, убил гражданку Марину Красавину, а позднее и гражданина Михаила Сомова» отражали исключительно констатацию фактов.

…Она сразу все назвала своими именами. Выскользнула из постели, взяла ноутбук, открыла сайт.

– Я хочу убить ее, – Марина подвела курсор к фотографии и щелкнула, увеличивая изображение. – Она должна умереть.

Антон расхохотался, решив, что любовница шутит.

Все еще посмеиваясь, он поинтересовался:

– Так в чем проблема, дорогая? Действуй.

– Меня просчитают через компьютер. И еще мне требуется мужчина, который сходил бы на свидание. Нужно выяснить адрес, осмотреть подъезд. Ты мне подходишь по этим параметрам.

От ее будничного, спокойного, как на планерке у редактора, тона по спине поползли мурашки. Марина говорила совершенно серьезно.

Антон облокотился на подушку, чтобы лучше видеть прекрасные голубые глаза. Действительно: невообразимо прекрасные. Уверенные, ни тени страха и смущения. Почему она даже не сомневается, что он согласится во всем этом участвовать? И совершенно не боится, что пойдет в милицию и все расскажет?

– А ты такой же, как и я. Ты тоже этого хочешь…

– Бред!

– Ты трусишь, Антон. Но это твое право. Глубоко заглядывать в себя действительно боязно. Немногие способны понять, что на самом деле скрывается в душе.

– С компьютером проблем не будет. Я любитель, однако большинство профессионалов не знают десятой части того, что знаю я. Но меня запомнят во время встречи с женщиной. А тебя узнают. Марина, весь твой план – это безумие.

– Твое лицо не запомнят. Мое без косметики не узнают. В спортивной одежде я похожа на подростка. С первого взгляда и не скажешь, кто, парень, девушка. Письма мы будем отправлять с тобой вместе. Из Интернет-кафе. Я доверяю твоему профессионализму, но так будет еще надежнее. А ты заметил, мы уже обсуждаем детали и подробности…

Какое-то время Антон себя обманывал. Уверял, что помогает Марине лишь затем, чтобы в последний момент ее остановить. Чтобы подстраховать. И потом удержать.

Полное вранье.

Ему сорок лет, а он так ничего и не добился. Бездарный художник, посредственный журналист, неудачник. Единственное, что отличает его от серой толпы – это уникальная сумасшедшая женщина рядом. Она передает не только свою болезнь, но и уникальность…

Инесса Морова торопила события. Он так ее и не увидел, женщина отказалась от приглашения в «Coffee town», но сразу прислала письмо с номером телефона. Антон позвонил ей из таксофона, пригласил в театр и…

Еще не поздно обратиться в милицию. Последний шанс все остановить. Сейчас Марина ее убивает. Хрупкая, как ребенок… Говорила, что возьмет с собой нож… Откуда в ней все это? Зачем? Скорее бы узнать, что она чувствовала, когда все было кончено…

Марина лишь равнодушно пожала плечами и разочарованно сказала:

– Это произошло слишком быстро. Я толком и не поняла ничего.

По ее виду никогда нельзя было определить, говорит правду или обманывает. Антон все же склонялся к мысли, что Марина лгала ему. В тот момент, когда он смотрел на телефон и думал, звонить ли в милицию… Он чувствовал себя выше всех. Выше Марины. Он стал богом, и все было в его власти, и только от него зависело все. Жизнь. Или смерть. Лишь его выбор.

Да, наверное, Марина лгала. У нее был творческий кризис. Она жаловалась, что не может писать, не в состоянии придумать сюжет и слова не желают выстраиваться в предложения. Невероятно. После убийства за пару дней писательница настрочила больше половины романа. Правда, при этом Марина продолжала жаловаться на отсутствие вдохновения. Она не знала, что для Антона уже давно не тайна содержание любого файла на ее компьютере. В том числе и того, где она вела своеобразный дневник убийцы…

Семена зла дали всходы в его сердце. Я видела, как они растут.

В книге Марины дано очень точное определение. Семена зла проросли быстро. Антон уже не мог и не хотел останавливаться.

Некрасивое, тщательно накрашенное личико Карины – высшее наслаждение. Она пытается произвести хорошее впечатление. Карина волнуется, проливает вино, смущенно краснеет. Хочет нравиться собственной смерти и не имеет об этом ни малейшего представления. Как же она похожа на Туллу Ларсен…

Марина увидела альбом Эдварда Мунка в его мастерской. И не встала с кресла, пока не рассмотрела каждую работу.

– Как больно, – шептала она, приглаживая короткие волосы. – Как он мучился и страдал. И как он талантлив.

Антон прекрасно понимал ее состояние. К картинам норвежского художника невозможно остаться равнодушным. Они или нравятся до комка в горле, или вызывают категорическое протестующее неприятие. Как и творчество любого гения.

Загадочная, уникальная судьба. Редкий случай – художника оценили еще при жизни, у него могло бы быть все. Лучшие дома, самые красивые женщины, слава и почести. Но Эдвард Мунк жил так, что это было сложно назвать жизнью. И писал смерть.

– Ты не понимаешь, – раздраженно заметила Марина, когда Антон рассказал ей биографию художника. – Есть люди, которым просто не дано быть счастливыми. У меня имеется своя версия на этот счет. Но ты же материалист. Что с тобой обсуждать!

Она заболела Мунком. Купила все его альбомы, какие только можно было достать. Прочитала его биографии, воспоминания современников, критические статьи. И убивая, она выискивала во Всемирной паутине женщин, напоминающих тех, которые оставили свой след в судьбе художника. Приговор Инессе вынесли темные гладкие волосы и короткие строчки: «живу с племянником». Мунк с ума сходил от своей тетки Карен… Карина внешне была точной копией женщины, изранившей Мунка в прямом смысле. Тулла Ларсен прострелила художнику кисть. Общаясь с Кариной в кафе, Антон с удивлением понял: а и характеры похожи. Вопиющая бесцеремонность в достижении своей цели. Он с трудом дождался, пока вино будет выпито и женщина продиктует свой адрес.

Карен и Туллу они нашли быстро. А вот с Дагни возникли проблемы. Возлюбленная Мунка вертела тремя влюбленными в нее мужчинами, как хотела. И в конечном итоге выбрала наиболее богатого. Но Марина искала не только девицу легкого поведения. Ей хотелось обнаружить и внешнее сходство, и похожесть характеров…

Одну из таких девушек, жадную до денег, спасла консьержка в подъезде. К другой Антон так и не подошел. Размещенное в Интернете фото совершенно не соответствовало бледной мордашке, и Марина, понаблюдав за девушкой через окно кафе, раздраженно бросила:

– Поехали, это не она…

Антон понимал, что с ним происходит что-то ненормальное. Омут затягивал все глубже и глубже. Перед глазами все время стояла Марина, убивающая, не боящаяся крови. Наслаждающая? Довольная? Как это происходит?!

– Я хочу это увидеть…

Она ничего не ответила. Антону показалось, в глазах мелькнула досада, но он не придал этому особого значения. Маринино лицо меняло выражение каждую минуту. Эту женщину невозможно понять, постичь, догнать…

В ее глазах была досада! Он это понял, когда объявление разместила девушка, похожая на Дагни как две капли воды, и Марина потребовала, чтобы Антон срочно с ней связался. Они успели ей отправить только одно письмо. Потом Антон наткнулся на статью, опубликованную на сайте газеты.

Марина оставляла у тел репродукции картин Мунка… Антон похолодел, когда прочитал, какие именно. Если альбомов Мунка выходило много, то открытки издавались один раз, и Марина просто не могла нигде купить открытку-закладку.

Антон бросился к высокой, до потолка, книжной полке и понял: она ее и не покупала. Украла из его мастерской. И альбом тоже.

Досада. Тогда она смотрела с досадой, потому что не хотела, чтобы он видел, как возле трупа остается очередной альбом из его библиотеки. Марина что-то задумала. Подставить его? Спровоцировать? Засадить в тюрьму?!

При мысли о тюрьме руки задрожали. Иван Андреевич. В девять таблетки, в одиннадцать инъекции. Полуторапроцентной жирности кефир и трехпроцентной – молоко. Не наоборот. Надо надеть ему теплый свитер и шерстяные носки. Купить газеты. Кто?! Кто всем этим будем заниматься? Да отец умрет сразу же, когда обо всем узнает!!!

Я шла по лезвию своей смерти, и это казалось увлекательной, захватывающей прогулкой. Должно быть, задумав меня убить, он тоже выберет нож…

Прочитав эти строки, Антон думал, что Марина писала о том, как обдумывает убийства, выбирает нож, замирает и предвкушает.

Теперь же они представились в совершенно новом свете.

Марина предчувствовала, что он задумает? Но ведь если бы она проявила осмотрительность, ничего бы не случилось. А сейчас выбора у него уже не осталось.

Он должен защитить отца. Иван Андреевич не перенесет подробностей произошедшего…

Теперь Антон знал об убийстве все. Это страшно. И руки дрожат, и все внутри вопит и протестует, а выхода нет. «Скорее бы все закончилось», – думал он, поднимаясь по ступенькам в ее подъезде.

Не спрашивать. Ни о чем ее не спрашивать. Иначе просто не сможет. Запутается в ее лжи, утонет в глазах, растает в нежных объятиях.

Но все же не удержался, закричал на пороге слабо освещенной свечой комнаты:

– Зачем? Зачем ты это сделала?!

Она в последний раз улыбнулась.

– Ева в конечном итоге была наказана сильнее Адама. Адам согрешил по незнанию. Ева – сознательно. Мало того, что сама яблока запретного отведала, так еще и мужа накормила. Она знала, что делает. Не могла по-другому. Или не хотела. Антон. Я старалась сделать тебе больно… Я рада, что ты пришел. Мне страшно…

Она должна была умереть. Она очень хотела жить. Она умирала медленно. Антону казалось, он никогда ее не убьет…

Когда все было кончено, он оставил у окровавленного тела репродукцию гравюры «Поцелуй смерти».

В зеркальном отражении уже не было ничего общего с его интеллигентными невыразительными чертами. Он вздрогнул, отвел взгляд. На полочке лежали ключи от квартиры Саши Сулимского…

Антон опустил их в карман и прикрыл за собой дверь.

Марина говорила: мальчик хотел ее убить. Об их романе знали все. Нож в квартире ее любовника запутает милицию…

Ему ее не хватало.

Компьютер Марины был в сети. Антон скопировал ее книгу, зашел в дневник, дописал пару строк. Все равно никто ничего не узнает. Влюбленный мальчик – хороший компьютерщик. Информация при несанкционированном включении уничтожится полностью и в считанные минуты… Потом он решил разместить на сайте знакомств объявление Марины. Пусть милиция окончательно уверится – это следующая жертва кровавого маньяка.

Михаил Сомов должен был все забыть. Прошло много лет. Они были совсем пацанами. Они оба прихватили с лекции Василия Михайловича Бубнова эти проклятые открытки-закладки и смеялись, и стыдились.

Но Сомов не забыл…

Антон шел к нему на встречу, звонил из таксофона, предлагал прогуляться и думал только об одном. Он сможет уверить однокурсника, что не имеет к этому никакого отношения.

– Понятия не имею, где эта открытка. Прошло много лет. Она затерялась, исчезла.

Михаил убеждал:

– Ты должен пойти в милицию и все рассказать. А вдруг убийца – кто-то из тех, кто вхож в твой дом. Ведь этих экземпляров – единицы. Ты можешь помочь выйти на след убийцы. А хочешь, я сам пойду в милицию? Или давай вместе сходим.

Удара однокурсник не ожидал…

… Дверь камеры звякнула, но не открылась. Окошко опустилось, превращаясь в небольшую подставку. Чья-то рука поставила на нее железную миску и кружку.

9

– Лика, ты молодец. Правда. Я очень тебе благодарен. Не знаю, как ты просчитала Антона Зарицкого. Без твоей помощи мы бы долго топтались на месте. Поправляйся, пожалуйста. Мать, ну ты же сильная…

Лика слабо улыбнулась сидящему рядом с ее постелью Володе Седову. Полное лицо следователя было расстроенным, плечи поникли.

– Да какая я сильная. Вот еле доползла дверь тебе открыть.

Лика ничуть не преувеличивала. Ей было трудно говорить. И тяжело ходить. Градусник показывал что-то совершенно неприличное. На следующий день после задержания Антона Зарицкого Вронская не смогла подняться с кровати. Приглашенные врачи лишь разводили руками и прописывали витамины и жаропонижающие препараты. Лика прилежно глотала таблетки пачками. Ничего не помогало. Она вся словно закончилась. Силы растаяли в одно мгновенье. Ничего не хотелось – ни есть, ни спать. Жить, пожалуй, не хотелось тоже. Лика пыталась осмыслить, как все произошедшее могло случиться. И не находила ответа. Организм рассыпался.

– Мать, ну все-таки. Как ты обо всем догадалась? – спросил Володя, ставя на тумбочку у кровати большую кружку кофе. – Ты же так ничего и не объяснила толком. Изложила этот свой план с неожиданным визитом Марины Красавиной. Потом я нашел Катю и все мотался на квартиру писательницы. То одежду требовалось взять для студентки театрального, то косметику Маринину привезти.

– Не знаю. По большому счету – цепочка совпадений, – Лика сделала глоток из любимой кружки с жабками и поморщилась. Кофе казался безвкусным. – Я смотрела фотографии, которые принес Паша. Снимки были сделаны на какой-то конференции для программистов. Одно лицо мне показалось смутно знакомым. Полночи ходила по квартире и вспомнила все мероприятия, на которых пришлось появиться. Но мужчину так и не припомнила. Слишком стандартные черты. Волосы русые, глаза серо-голубые, средний рост. Таких в толпе – каждый второй. Запилила Пашу до такой степени, что он умудрился разыскать программу этой самой конференции, к ней прилагался список участников. Просмотрела фамилии – опять ничего. Бойфренд, бедолага, измученный моими воплями, отыскал материалы ко всем последним семинарам, в которых участвовал. Я пролистывала бумаги и вдруг обнаружила странную информацию. В числе докладчиков на одном из семинаров должен был выступать Антон Зарицкий. Я помнила, что ты мне про него рассказывал, и почти не сомневалась – однофамилец художника. Открыла сайт журнала «Искусство», посмотрела его фотографию и поняла: человек с Пашиной тусовки очень на него похож. Возможно, мы пересекались с Антоном на каких-то мероприятиях. У меня профессиональная память на лица. И когда я увидела Пашин снимок, то подсознательно все пыталась вспомнить Антона. Но, сравнив фотографию на сайте с той, что лежала передо мной, убедилась: это разные люди. Похожие в своей типичности и невыразительности черт, но все-таки совершенно разные мужчины. Конкретных подозрений в адрес Антона у меня не было. Скорее смутные опасения. Возможно, разбирается в компьютерах. Черты лица незапоминающиеся – а ведь бармен в «Coffeе town», если помнишь, так и не смог описать внешность спутника Карины Макеенко. Я блефовала, когда говорила тебе о серьезных уликах против Зарицкого. Я терялась в догадках, подозревала то Перову, то Сулимского. Иногда мне казалось, что убийца вообще не попал в поле нашего зрения. И когда я уверяла тебя, что надо отвезти Катю и к Антону, во мне сработал профессиональный инстинкт. Делать все, что только возможно в данной ситуации.

Седов огорченно вздохнул и сказал:

– Мать, но ты же совсем зеленая. Так нельзя. Поправляйся, пожалуйста. Про профессиональные рефлексы говоришь, а сама на работу не ходишь, болеешь. Выздоравливай. Так и быть, дам тебе эксклюзивный комментарий. Или еще идея – книжку напиши про все произошедшее.

Лика отрицательно покачала головой. Статью она, может, и напишет. Когда поправится. А вот книги про эту историю не будет. Слишком страшная. Пугающая. Жестокая. В мире творится столько неприятных кровавых событий, что, хотя бы покупая детектив, читатель стремится к легкому отдыху. И тут на него вываливается. Гора трупов, порезанных на кусочки. Странные любовные взаимоотношения. Художник, от картин которого становится больно. И кровь, кровь…

Лика помассировала гудящие виски и продолжила:

– Но самое главное, то, что меня больше всего мучает. Я никак не могу понять, зачем Марина это делала. И от этого мне страшно. Все время думаю – ведь она же в принципе на меня похожа. Писала книги, занималась журналистикой. Откуда в ней все это? Зачем успешная состоявшаяся женщина хватается за нож и идет убивать? Иногда мне казалось – она отождествляет себя с Дагни. Та тоже дурила голову трем мужчинам. И в конечном итоге допрыгалась. Ее пристрелил какой-то фанатик. Но Дагни не убивала. Седов, если бы ты знал, как я ненавижу вопросы, на которые нет ответов!

– Знаешь, я бы не сказал, что на этот вопрос нет ответа, – Володя сходил в прихожую за дипломатом и вернулся в спальню. – У меня с собой кое-какие экспертизы. В самом начале расследования я обращался к судебному психиатру Борису Фридману. И тот составил психологический портрет предполагаемого убийцы. По многим параметрам попал в точку – рост, телосложение, отсутствие сексуального интереса к жертвам. Думаю, не ошибся он и в следующем выводе. Борис Моисеевич утверждал, что в детстве психике убийцы была нанесена травма. И его действия – подсознательная месть матери. Лик, Марина в детдоме воспитывалась. Ее, при живой-то матери, перепутали с «отказной» малышкой, прожившей всего пару дней. Красавиной многое пришлось пережить. Ты же, наверное, по себе знаешь – детские обиды болят всю жизнь… И то, что Антон, взрослый мужик, совершенно сознательно согласился во всем этом участвовать, думаю, тоже объяснимо. Сам он в жизни ничего не добился. Марина предоставила ему возможность совершить исключительный поступок. Во всяком случае на допросах он так объясняет свое поведение. Про мотивы действий писательницы толком ничего сказать не может. Марина просто не ставила его в известность. Ладно, мать. Пойду я. На работе, как обычно, пожар. А ты поправляйся. Не вставай, дверь я захлопну.

Когда следователь ушел, Лика отвернулась к стене и закрыла глаза.

«Я хочу умереть, – думала она. – Я слишком увлеклась изучением следовательских будней. И нервы просто не выдержали. Как носит земля таких подонков? Откуда в людей вползает столько грязи?»

Потом ей вспомнилась одна из недавних пресс-конференций.

Она не любила ходить в эту нефтяную компанию. Стеклянная свечка здания вспыхивает огнями. Как ракеты, несутся вверх прозрачные кабинки лифтов. Тихо плачут фонтаны. Но многочисленные посты охраны отбивают всякое желание любоваться интерьерными изысками. Уставшая от общения с бодигардами, Лика дотащилась до конференц-зала, опустилась в кожаное кресло, кивнула на предложение соседа налить минеральной воды. Редактора «Ведомостей» Андрея Ивановича Красноперова интересовал один-единственный вопрос – отношение президента компании к аресту Михаила Ходорковского.

Прилежно выслушав цифры по объемам добычи нефти, Лика нажала на кнопку микрофона.

Президент компании, немногим за тридцать, стильный, как картинка в глянцевом журнале, смутился после ее вопроса.

– Вы меня как президента компании или как человека спрашиваете?

– А президент компании не человек?

Мужчина улыбнулся. На его лице появилось задумчивое выражение, а потом он сказал:

– Как человек я считаю: арест Михаила Ходорковского был ошибкой. Люди не должны сидеть в тюрьме.

Ведущий пресс-конференции оглядел журналистов, выбирая того, кто будет задавать следующий вопрос, объявил название издания, но Лика бесцеремонно его перебила:

– Простите, господин президент. Но ведь в тюрьме есть и те, кто за дело сидит. За убийство, например.

Ведущий метнул в нее негодующим взглядом, но президент прокомментировал:

– Я считаю, что даже за убийство люди не должны сидеть в тюрьме. Наказанием никого не исправишь. Общество должно быть устроено таким образом, чтобы людям, совершающим преступления, было так плохо, так стыдно, что это перевесило бы тяжесть любого тюремного наказания.

После пресс-конференции вокруг Лики толпились коллеги.

– Поздравляю. Вы сделали из олигарха наивного романтика и идеалиста, – сказал пожилой журналист, на статьях которого воспитывался весь журфак.

Вронская была очень собой довольна. Целый день высказывания президента нефтяной компании цитировали все телеканалы и информационные агентства.

Теперь же слова преуспевающего бизнесмена предстали в совершенно ином свете.

«Он был прав, – думала Лика, обливаясь слезами. – Он не зря заработал свои миллионы. Умный человек. Какой толк от того, что Зарицкого посадят в тюрьму? Кому от этого будет легче? Родственникам Карины? Родным Михаила Сомова? Все действительно должно быть по-другому. Вся эта гадость, дрянь и чернота просто не должна проникать в людей. Не должна побуждать их причинять боль…»

– Лика, как ты себя чувствуешь?

Вронская повернулась к вошедшему в спальню Паше и, подавив укоры совести, беззастенчиво соврала:

– Уже лучше, милый.

Бойфренд сиял, как начищенный пятак. Он бросил на тумбочку пачку бумажных листов и довольно заметил:

– Я это сделал! Я сделал то, что сделать было невозможно. И все-таки я сумел!

– Поздравляю, солнышко, – Лике показалось, что даже светлее стало в спальне от сияющих Пашиных глаз. – Я знала, что ты у меня самый умный.

Паша важно кивнул.

«Все-таки мужчины – большие дети», – с умилением подумала Лика, просматривая бумаги.

Через минуту она поняла – перед ней дневник Марины Красавиной. В котором она скрупулезно описывала свои преступления. Ликины глаза быстро заскользили по строчкам…

Убитые женщины мне лично, в сущности, не сделали ничего плохого… И вот пара винтиков – возможно, не самых плохих, – исчезает… Но мне все чаще кажется, что смерть пришла именно к тем, к кому должна была прийти.

Я в бешенстве! Не хочу!!! Это мои преступления, это мои убийства, и только я вправе решать, кому жить, кому умирать!

Лика откинулась на подушку и вздохнула. Ну вот. Ответ на тот самый вопрос, который медленно ее разламывал и опустошал…

Марина Красавина думала, что самостоятельна в своих действиях. Ну, как же – это ведь она просматривала десятки объявлений. Придирчиво выбирала жертвы, стараясь, чтобы совпадения с женщинами художника Эдварда Мунка были максимальными. Заносила над ними нож… И все же именно она, Марина, обнаженными чуткими, напряженными до предела нервами убийцы уловила вот какой нюанс. « Мне все чаще кажется, что смерть пришла именно к тем, к кому должна была прийти», – написала она в своем дневнике. Марина неосознанно выбрала именно тех, кто причинял боль ее матери. А мотыльки-жертвы неотвратимо неслись к огню возмездия. Людской суд не нашел бы в такой расплате никакой логики. Слишком жестоко. Мы прощаем и оправдываем и не такое. Но соотносится ли это с законами, которые дали нам они ? У небес свой суд, своя логика… Нож в руке Марины оказался по воле провидения. Она неосознанно покарала тех, кто причинял боль Наталье Александровне. А еще она была запрограммирована на саморазрушение. Была вынуждена всей своей жизнью, полной страданий и боли, искупать грехи. Не свои. Или не только свои. У нас сын за отца не отвечает. А там, видимо, считают по-другому…

Вот как все получилось… Кровавый причудливый непостижимый узор судьбы. Возмездие всегда приходит к тем, кто творит зло, причем приходит оно уже здесь, на земле. Это страшно и больно. Дочь Натальи Перовой вынуждена была жить для того, чтобы страдать и причинять страдания. Судьба. Провидение. Там такие сценаристы находятся…

На эту тему есть две хорошие цитаты. Из Булгакова – кирпичи просто так на голову не падают. И Гете – часть той силы, которая вечно хочет зла и вечно совершает благо.

«Благо? – Лика горько усмехнулась своим мыслям. – Ничего себе благо… Но вот насчет силы – это совершенно точно. И вся та чертовщина, которая со мной творилась, свидетельствует лишь об одном. У них свои планы и своя логика. И они не хотят, чтобы их нарушали. Мы не нарушили. Не получилось. Нам не позволили это сделать…»

Лика медленно встала с постели и принялась одеваться. Она поедет в прокуратуру и отвезет Володе Седову распечатку. А еще скажет, что обязательно напишет об этом книгу. Кого она думала обмануть макияжем и случайно подобранным париком? Марину? Так ведь не в ней дело. Их париками не обманешь. Ее выбрали из множества женщин по одной простой причине. Чаша грехов стремительно перевешивает добрые дела. И ей дали шанс, чтобы исправиться. И объяснить то, что все знают, но никто не помнит. За все приходится платить. Уже в этой жизни. Но в силах людей уменьшить счет. И это очень важно.

Лика заглянула на кухню и сказала чистящему картошку Паше:

– Отвезешь меня к Седову? Мне лучше, но за руль лучше все же не садиться.

– О чем речь! Любой каприз. Как я рад, что ты поправляешься!

…Возле подъезда, склонившись над баночкой с едой, сидел большой черный кот. Лика нагнулась, чтобы его погладить. Кот угрожающе зашипел, выпустил когти, и… исчез. На заметенной снегом дорожке осталась лишь полупустая консервная банка.

Ноябрь-декабрь 2005 г.

Примечания

1

Кристиания (Христиания)-название столицы Норвегии г. Осло в 1624–1924 годах. Дано в честь датского короля Кристиана IV, который отстроил новую норвежскую столицу после пожара 1624 года.

2

Центральная улица Осло.

3

Парламент Норвегии.

4

Квартал Осло.

5

Перевод А.Корсуна, М.Стеблина-Каменского.

6

Высушенные плоские ломти хлеба.

7

См. «Без чайных церемоний».

8

См. «Ожерелье Атона».

9

Хирургический инструмент, напоминающий по форме грабли.

10

Последний срок сдачи материалов.

11

Узкий глубокий морской залив с высокими крутыми и скалистыми берегами.

12

Перевод с английского «пользователь». На сленге программистов – человек, посредственно знакомый с компьютером.

13

От английского lame – хромой, неубедительный. Смысл аналогичный – «чайник».

14

Оборудование, позволяющее объединять несколько компьютеров в сеть.

15

Компьютерный вирус.

16

Компьютерный вирус.

17

Закрыто ( нем .).

18

От французского fauve – дикий.

19

Р.Стенерсен «Эдвард Мунк».

20

Екклесиаст, глава 9.

21

Екклесиаст, глава 8.

22

Язык программирования.

Content

Ольга Тарасевич
ПРОКЛЯТИЕ ЭДВАРДА МУНКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания