Владимир Гриньков

Министерство мокрых дел

* * *

Я не знаю в жизни ничего более неожиданного, чем неприятности. Никогда не успеваешь к ним подготовиться – они возникают внезапно, не заботясь о том, что ты еще не оклемался от предыдущих. Со счастливыми случайностями как-то не так удачно получается: они приходят не часто, не так неожиданно и быстро растворяются в потоке суеты. А вот у неприятностей удар точный – они бьют сразу и наотмашь.

Мы сидели вдвоем со Светланой в офисе нашей студии. Если вы решили, что мои мысли о неприятностях – это о Светлане, то ошиблись. У нас с ней полное взаимопонимание, крепкая любовь (в далеком прошлом) и столь же крепкая дружба (это сейчас). Такими подругами мужчины не разбрасываются, их ценят, и я не исключение. Так что Светлана для меня – друг, почти сестра и заодно коллега.

Светлана разбирала поступившую почту. Я же творил. Творческий процесс протекал следующим образом. Я сидел развалившись на диване и смотрел в потолок. У нас на носу была съемка очередного выпуска программы «Вот так история!». Сценарий готов, участвующие в сценах люди замерли в положении высокого старта, герой программы уже давно созрел (хотя лично он о том даже не догадывался), а я все тянул. Не могу точно определить причину внезапно охватившего меня ступора, но «добро» на съемку я не давал. Что-то мне в сценарии не нравилось.

– У нас график, – спокойно напомнила мне Светлана. – Сроки.

Сказала без укора и нажима. Надо, мол, снимать – только и всего.

Я оторвался от тяжких дум и посмотрел на нее. У Светланы сейчас был вид делопроизводителя какой-то заштатной государственной конторы. Только черных нарукавников не хватало для полного сходства.

– Что с почтой? – спросил я, только чтобы не отвечать на хотя мягко, но прозвучавший в ее словах укор.

– Пишут, – ответила она неожиданно резко.

– Подбрасывают новые идеи? – Я попробовал придать своему вопросу игривость.

– В каждом втором послании, – коротко отозвалась Светлана.

– Озвучишь? – не унимался я.

– Соседа вот своего предлагают разыграть. У него машина, и в эту машину прямо на его глазах въезжает «КамАЗ»… – печально ответила она.

– Да, это свежо, – заскучал я.

Светлана вздохнула и одарила меня взглядом, в котором читалось бесконечное сочувствие.

– У тебя нехорошее настроение, Женька… – осторожно сказала она.

– Ты чертовски проницательна, – машинально ответил я. Больше всего мне хотелось, чтобы меня все и навсегда оставили в покое.

Светлана с хрустом вскрыла очередной конверт. Видимо, она все-таки разозлилась.

– Все нормально в нашем сценарии, – сказал я примирительно. – Все хорошо. Все гладко. Это-то и не нравится!

– Сценарий как сценарий, – монотонным голосом ответила Светлана, читая свежевскрытое письмо.

– Изюминки нет.

– А вот еще! – сказала Светлана, пробежав глазами текст очередного послания. – Предлагают закатать в банки с этикеткой «Тушенка» красную икру.

– И что?

– И так продавать.

– А смысл?

– Ну, покупает человек якобы тушенку, приносит ее домой, открывает, а там вместо тушенки…

– Как же мы это снимем? – Я не дал ей договорить. – Ну, купил, бросил в сумку, принес домой. Как снимать его, если он сидит за бронированной дверью своего жилища? Откроет втихаря нашу «тушенку» и помчится за следующей банкой. Этак на него красной икры не напасешься. Хотя… – Я развеселился. – Если вот только эту икру продавать не в жестяных банках, а в стеклянных…

– В прозрачных, что ли?

– Ну! Видно же, что икра. А на этикетке написано большими буквами: «Тушенка говяжья». А? И цена – не как у икры, а как у тушенки. То есть почти даром. Вот это нормально!

– Неплохо, – оценила Светлана, вскрывая очередной конверт. – Камеру прячем где-нибудь за спиной продавца и снимаем лица покупателей крупным планом.

– Покупатели продавцу: «Это все-таки икра или тушенка?»

– А он им в ответ: «Читать умеете? Написано же!» – Было видно, что и Светлану развеселила эта идея.

– Ага! И на ценнике тоже печатными буквами крупно: «Тушенка говяжья».

– В общем, не верь глазами своим, – резюмировала Светлана и развернула присланную по почте газету.

– Да, из этого сюжета что-нибудь можно вытянуть… – Кажется, эта идея мне начинала нравиться.

– Жень! – вдруг всполошилась Светлана. – Как твое отчество? Иванович?

Я даже не сообразил, что у нее изменился тон, и ответил беспечно:

– Иванович.

Она опустила газету, и только тогда я увидел ее лицо. На нем не осталось и тени недавней улыбки, лишь какая-то гримаса.

– Что за чушь? – сказала она с досадой и почему-то со смущением.

Если бы не выражение ее лица, я бы не сдвинулся с места. Но лицо уж больно было нехорошее. Я подошел к столу и взял газету из Светланиных рук. Светлана вроде бы пыталась мне ее не отдать, но у нее не получилось.

«Это» я увидел сразу. Небольшое, окаймленное траурной рамкой сообщение было обведено красным фломастером. Чтобы, значит, долго не искали.

«Трудовой коллектив и друзья скорбят о безвременной кончине своего товарища – Колодина Евгения Ивановича и выражают искренние соболезнования родным и близким покойного».

Подобных сообщений я перевидел тысячи, но это было особенное, потому что Колодин Евгений Иванович – это я.

– Может, речь не о тебе? – неуверенным голосом предположила Светлана.

– Тогда почему эту газету прислали в конверте именно к нам в офис? Да еще обвели сообщение фломастером? – Я не нуждался в Светланином сочувствии.

И вдруг мне стало по-настоящему плохо. Да, обо мне речь. Я умер. Вот так дела!

* * *

У Кости Жихарева было удивительное и редкое по нынешним временам свойство. Он давал деньги, ничего не требуя взамен. Жихарев был бизнесменом средней руки, имел в Москве три фирменных мебельных салона и на нашем горизонте появился совершенно случайно. Я познакомился с ним при подготовке съемок очередного сюжета. По сценарию предполагалось разыграть одну очень небедную даму. Дело должно было происходить как раз в мебельном салоне. Дама приезжает туда, чтобы купить спальный гарнитур по совершенно сумасшедшей цене – этот гарнитур она присмотрела уже давно. Продавцы вьются вокруг нее, лепеча комплименты ее вкусу.

Дама, зная цену льстивой вежливости алчных продавцов, пропускает все мимо ушей, деловито оформляет покупку, и вот тут-то, когда она уже отдала деньги, начинается самое интересное. За те пять минут, пока ей выписывали чек и пересчитывали толстенные пачки купюр (а гарнитур, скажу вам, стоил никак не меньше трех новеньких «Мерседесов»), выставочный образец гарнитура подменили. Внешне он, конечно, был как и прежний, но только внешне. И когда покупательница идет к выходу из мебельного салона (гарнитур в разобранном виде ей должны доставить чуть позже, прямо со склада), она проходит мимо выставочного образца, а там крутится один из продавцов. Продавец будто бы случайно открывает дверцу платяного шкафа, и внутри наша дама вместо виденного ранее великолепия видит грубого изготовления нешпонированные полки из древесно-стружечной плиты и прочие безобразия. Не веря увиденному, она приближается, продавец пытается прикрыть дверцу, а та дверца вдруг отрывается и – ба-бах! – об пол, при этом разлетается вдребезги зеркало. Еще бы дверце не оторваться, если она держалась на еще тех петлях да на кривых гвоздях вместо шурупов. Продавец заливается краской от смущения и бормочет что-то об этих чертовых поляках, которые мебель делать не умеют и вообще… Тут багровеет и наша дама, потому что о польском происхождении гарнитура она слышит в первый раз. До этого речь шла об итальянской мебели, и на ценнике ведь было ясно написано: «Производство: Италия». Дама метнулась к ценнику, а там: «Производство: Польша». Зато цена прежняя – эквивалент трех «Мерседесов». Ну, внутри гарнитура, вы понимаете, обнаруживается сплошной ужас, совсем не то, что пять минут назад видела наша покупательница, и стоить этот набор древесно-стружечных плит таких больших деньжищ никак не может, но деньги покупательнице возвращать никто не собирается, потому как: «Уважаемые покупатели! Купленные в нашем салоне товары обмену и возврату не подлежат» – выведено крупно на стене печатными буквами.

Понятное дело, истерика, скандал… Вы видели когда-нибудь разъяренную русскую бизнес-леди? Пахнет она, конечно, «Паломой Пикассо», но свои интересы отстаивает стойко, имея в генах память о битве за жизнь в коммунальной квартире, о грызне в очередях за хозяйственным мылом в семьдесят восьмом году и опыт борьбы за единственную на сто пятьдесят семь желающих путевку в дом отдыха в поселке Суходядьково. В общем, зрелище получилось не для слабонервных. В тот раз мы отсняли превосходный материал.

А разворачивалось это действо в мебельном салоне, который как раз и принадлежал Косте Жихареву. Костя в тот раз даже не взял с нас денег. То есть договор мы подписали, и сумма там была проставлена, но Костя, после того как понаблюдал за нашей работой, неожиданно сказал мне:

– Денег не надо. Не перечисляйте ничего.

Из любви к искусству, так сказать, действовал. Мне оставалось только его поблагодарить.

А через месяц он позвонил сам.

– Ты говорил, у вас случаются дорогие съемки, – сказал он.

– М-да, – философски изрек я в микрофон. Все в нашей работе можно если не любить, то стерпеть, кроме поисков этих самых денег, которых всегда не хватает. Возможно, я и ему вскользь сказал об этом.

– Я подумал, что мог бы вам помочь.

– Предлагаешь сотрудничество?

Обычное дело. Бизнесмен дает деньги, а за это получает рекламное время в нашей программе – в самой популярной и высокорейтинговой телепередаче страны.

– Нет, – добродушно сказал Костя. – Я просто дам денег – и все.

– И все? – не поверил я. – И ничего взамен?

– Ничего, – коротко ответила мне трубка.

Еще из первого знакомства с Костей я вынес впечатление о нем как о человеке приятном и легком в общении, но чтобы вот так – деньгу раздавать, – я и помыслить не мог.

Тогда мы не на шутку встревожились. Он действительно ни о чем не просил. Сказал, что даст денег. Ему, мол, нравится наша программа, и он готов стать нашим спонсором.

– За рекламное время? – настаивал я.

– Нет.

– Значит, просто дать информацию о тебе в титрах?

Он подумал и снова сказал:

– Нет.

– Тогда в чем смысл?

– Ни в чем. Просто даю деньги – и все.

Я почувствовал себя полным идиотом. Зато Демин, когда я ему обо всем рассказал, отнесся к этому совершенно спокойно.

– Дают – надо брать, – голосом доброго наставника пожурил меня Демин.

Ему как администратору программы было виднее. И вообще он такой человек – без сантиментов.

Так мы сошлись с Костей Жихаревым. Он время от времени перечислял нам деньги. Мы (по собственной инициативе) иногда размещали рекламу его мебельных салонов в своей программе. И обе стороны, кажется, были вполне довольны подобным течением дел.

* * *

С Костей мы встретились в одном из супермаркетов. Жихарев катил перед собой тележку, в которой покоилась бутылка дорогого вина, окруженная разнообразной снедью. Вид у Кости был довольно праздничный. Он всегда производил впечатление человека, вполне довольного жизнью, но в этот день, судя по всему, судьба была особенно к нему благосклонна.

– Привет! – Его лицо расплылось в широкой улыбке совершенно счастливого человека. – Видел вашу последнюю передачу. Великолепно!

Он всегда был очень благодарным зрителем.

– А ко мне в салон приезжала та женщина… – продолжал Костя.

– Какая женщина? – не понял я.

– Которую вы разыграли. Ну, гарнитур ей подменили.

– Скандалила? – Мне вовсе не хотелось доставлять такому милому человеку неприятности.

– Нет, нисколько. Купила пуфик и два кресла.

В тот раз, когда мы разыграли покупательницу, всех нас от расправы спас Жихарев. Он пригласил разъяренную розыгрышем даму в свой кабинет, угостил коньяком и здесь же, в кабинете, объявил ей о тридцатипроцентной скидке от цены купленного ею гарнитура. В общем, сэкономил даме один из трех «Мерседесов».

– Мы с ней теперь друзья, – сказал Костя. – Заходи ко мне, поболтаем. – Он засмеялся.

Жихарев совершенно не виделся мне бизнесменом. Нет, в своем кабинете он, конечно, смотрелся что надо, но вот вне его стен – тут уж увольте. Глядя на него, невозможно было понять, как такой человек держится на плаву и до сих пор не разорился. В нем жил удалой купец, но совершенно не чувствовалось купеческой же хитрецы. Он жил сегодняшним днем, как будто завтрашний был где-то далеко и вообще это «завтра» могло не наступить совсем. Ему нравилось жить, это было видно, и казалось, что никакие проблемы ему не докучают. Так, чтобы уж совсем без проблем, – не бывает, но Жихарев отмахивался от них, попросту не замечая, и они действительно обходили его стороной, что всем вокруг, безусловно, казалось просто невероятным.

– Что еще будете снимать? – проявил интерес Костя.

– Сюжет про шоколадные батончики.

– Про шоколадные батончики? – будто бы даже изумился он.

– Да. Мы раскроем тайну их изготовления. Из чего, по-твоему, делаются импортные сладости?

Жихарев не ответил, только пожал плечами, а в глазах – я видел! – уже блеснули искорки азарта и ожидания скорого розыгрыша. Мальчишка мальчишкой. Какой там бизнесмен!

– Из дряни из всякой делают, – просветил я его с серьезным видом. – Из мусора. А потом травят наших детей.

Он ничего не понял, но все равно рассмеялся.

– Ну-ну, – сказал сквозь смех. – Интересно будет посмотреть.

– У тебя, кстати, нет хороших знакомых где-нибудь в Министерстве обороны?

– Нет. В МИДе есть.

– В МИДе не надо. Надо среди военных.

– Для чего, если не секрет?

– Хотим попасть в какой-нибудь подземный бункер. Это уже другой наш сюжет. Стратегические ядерные силы, подземный командный пункт – что-нибудь в этом роде.

– С бункером без проблем! – радостно отозвался Костя. – Один мой приятель такие катакомбы отхватил…

– Катакомбы?

– Бункер в Подмосковье. Еще при Сталине строился. На случай атомной войны. Там какой-то объект был, а потом военные оттуда ушли, бросили его. А мой приятель выкупил. Под склад. Он продуктами торгует, ему нужно. Могу переговорить с ним, если хочешь.

– Бункер-то хороший?

– О! Сказка! – с чувством сказал Жихарев и даже глаза закатил от торгового восторга. – Залы размером с футбольное поле. Проезды такие, что два грузовика могут разминуться.

Да, это бы нам подошло.

– Но придется самим мастерить декорации, – вспомнил я.

– Проблемы?

– Дорого.

– Дорого – это не проблема, – беспечно ответил Костя. – Помогу.

Рядом с ним действительно бессмысленно упоминать о проблемах.

Жихарев подтолкнул свою тележку.

– Ты мне позвони, – предложил он. – На следующей неделе.

– Хорошо.

– Да! – вдруг вспомнил он и снова остановился. – Я в газете видел некролог…

Я украдкой вздохнул, зная наперед, что он мне скажет.

– Там у мужика имя, отчество и фамилия – прям как у тебя.

– Это как бы мой некролог, – спокойно ответил я.

– Твой? – изумился Костя.

Я стоял перед ним – живой, здоровый и даже разговаривал вполне связно. Еще бы Косте не изумляться.

– Кто-то пошутил, – сказал я.

– Странные шутки.

– Это точно.

– А кто?

– Не знаю.

– Ты бы узнал, – посоветовал мне Жихарев. – И настучал бы этому шутнику по голове.

Я махнул рукой – пустое, мол.

– Как знаешь, – не стал настаивать Костя.

По нему было видно – он бы такого не спустил. Уж гульба так гульба, а драка так драка. Все по-настоящему.

– Как знаешь, – повторил он. – Ладно, пока. Звони.

На том и расстались.

* * *

– Женька! Мы снимаем сюжет или не снимаем? – спросил у меня Демин.

Вид у Ильи был не очень-то веселый. Я его понимал. Он все организовал, все подготовил, можно было снимать, а я никак не давал согласия, тянул время.

– Какие проблемы, Женя? За чем задержка?

Я и сам не мог объяснить.

Светлана молчала, не вмешиваясь в наш разговор, и тоже, как и Илья, выглядела удрученной.

– Мы должны двигаться дальше, – напомнил мне Демин. – У нас на подходе сюжеты про партизан, про подземный ракетный комплекс…

– Я, кстати, разговаривал по поводу бункера.

– С кем?

– С Жихаревым.

– А с ним-то с какой стати? – изумился Илья.

– Кто-то из его знакомых приобрел армейский бункер под продуктовый склад.

– И там можно будет снимать?

– И там можно будет снимать, а декорации оплатит Жихарев. – Мой голос звучал ровно, но, вероятно, слишком ровно, поэтому Илья переместил свой взгляд на Светлану.

– Хорошо бы, – сказал он и смерил Светлану долгим взглядом.

Она почему-то опустила глаза. Сидела за столом и теребила уголок иллюстрированного журнала.

– А что касается этого нашего сюжета, – вернулся я к прежнему разговору, – снимать, конечно, будем.

«Но немного позже», – хотелось добавить мне. Чтобы этого не говорить, я решил отгородиться от своих собеседников. Показать, что занят. Выдернул из-под Светланиной руки журнал и плюхнулся на диван. Светлана всполошилась.

– Верну! – сообщил я. – Когда прочту.

Я наугад раскрыл журнал и увидел себя. Моя фотография была напечатана крупно, на всю страницу. Я улыбаюсь в объектив, хотя, судя по траурной рамке, радоваться мне особенно нечему. Я вроде бы как убит. Нарисованный красным фломастером кинжал вонзился мне прямо в висок. Красные, нарисованные фломастером же капли крови брызжут в разные стороны.

Я поднял голову и увидел лица их обоих – и Светланы, и Ильи. В их взглядах застыл ужас, смешанный с состраданием. Вот отчего они были так невеселы, вот почему переглядывались, как заговорщики.

– Что это? – Я встряхнул журнал.

– Пришел по почте, – извиняясь, сказала Светлана. – Сегодня утром. Мы не хотели тебе говорить.

Демин приблизился и сел напротив.

– Ты кому-то перебежал дорогу, Женька?

– Думаю, что нет.

– Тогда почему все это? Некролог в газете. Теперь вот этот фотоснимок в журнале…

– Не знаю, – честно признался я.

Я действительно не знал.

* * *

Главный редактор газеты смотрел на меня с доброжелательной настороженностью во взгляде. Оно, конечно, живая телезвезда приехала, но что ей, этой звезде, надо? Я не стал томить его ожиданием и выложил на стол газету, ту самую. Редактор впился взглядом в отмеченный красным фломастером некролог, пробежал глазами текст, сильно изменился в лице и тотчас же вызвал какую-то неведомую мне Елизавету Михайловну. Выглядел главный редактор очень даже неважно. Я впервые в жизни пожалел о том, что у меня нет с собой валидола.

Елизавета Михайловна появилась почти сразу, узнала меня, несказанно обрадовалась, и из состояния всеохватного счастья ее с трудом вывел главред.

– Вот! – сурово сказал он и ткнул в газету пальцем. – Читайте!

Елизавета Михайловна прочла. Перестала улыбаться. Прочла еще раз. Побледнела. В третий раз пробежала глазами куцый текст. Судорожно вздохнула и тяжело опустилась на очень кстати оказавшийся поблизости стул. Я понял, что ее хватит еще на парочку прочтений. Потом уже одним валидолом не обойдешься.

– Я жив-здоров, – сообщил я ей очевидное. – Просто какая-то накладочка, наверное, случилась.

Женщина опять судорожно вздохнула.

– Что это, Елизавета Михайловна? – спросил ее редактор.

– Мне принесли… Оплачено по квитанции… Откуда же я знала?

Я ее понимал. Она принимала объявления от частных лиц и свое дело знала. Текст объявления не должен иметь оскорбительного характера и может быть опубликован после внесения оплаты в редакционную кассу. Оба требования в данном случае были соблюдены. Откуда же ей было знать, что Колодин из некролога и я – одно и то же лицо. Ей такое и в голову прийти не могло. Я-то был жив– здоров, меня Елизавета Михайловна регулярно видела по телевизору. И только сейчас она поняла, что произошло нечто крайне неприятное.

– Может быть, это ваш однофамилец? – ступил на зыбкую тропу предположений главред.

– И имя-отчество совпадают? – осведомился я. – И потом эту газету с не имеющим ко мне отношения некрологом пересылают мне по почте?

– Елизавета Михайловна! Принесите все, что связано с этим некрологом!

Женщина тяжело поднялась и вышла. У нее был такой вид, будто она твердо решила направиться не в свой кабинет, а к врачу, за больничным, – чтобы в ближайшие несколько дней не появляться на работе.

– Позвольте, я угощу вас коньяком? – сказал главред. – Он очень неплох, поверьте.

Он явно старался сгладить шероховатости происшедшего. И коньяком угостил действительно превосходным.

– История неприятная. – Я решил помочь этому милому человеку выпутаться из скользкой ситуации. – Но вы и ваша газета, не сомневаюсь, тут ни при чем. Единственное, чего мне хочется, – узнать, в чем дело.

Главред кивнул, давая понять, что и сам не сомневается в безупречной репутации газеты, но в его взгляде я угадал зарождавшуюся надежду на то, что из этой истории можно будет выпутаться с наименьшими потерями.

– Как вы думаете, что бы это могло быть? – спросил он.

– Не знаю.

– Может быть – враги? Конкуренты? – озвучил он собственные подозрения.

– Конкуренты у меня есть, а вот враги… – Я развел руками.

Пришла Елизавета Михайловна. Положила на стол перед главредом несколько бумажных листков, стараясь при этом не смотреть на меня. Главред перебрал бумажки.

– Все как положено, – пожал он плечами. – Квитанция об оплате, текст объявления, паспортные данные подателя…

– Паспортные данные? – встрепенулся я.

Да, там все было. Паспортные данные, прописка, фамилия, имя, отчество. Тяпунов Павел Алексеевич.

– Вы его знаете? – спросил главред.

– Впервые слышу эту фамилию.

«Но теперь уж точно познакомимся», – мелькнула у меня будто заготовленная шутка, но я промолчал.

– Вы можете снять ксерокопии? – спросил я, когда пролистал все квитанции.

– Конечно, – кивнул главред.

Он окончательно уверовал в то, что все обойдется. Бумаги в порядке, да и собеседник настроен совсем не агрессивно.

Я провел в его кабинете еще четверть часа. Мы расстались почти друзьями. Я уехал из редакции в приподнятом настроении.

Надо только найти этого Тяпунова, все сразу и прояснится. Так я тогда думал.

* * *

Вечером того же дня мне позвонил Костя Жихарев.

– Привет! – сказал он с беспечностью человека, которому беспрестанно везет. – Подъехать сможешь?

– Прямо сейчас?

– Ну! Посидим, водочки выпьем. Заодно переговоришь с человечком.

– С каким человечком?

– Ну ты даешь! Тебе бункер нужен?

Только теперь я понял.

– Еду! – быстро сказал я.

– Жду! – в тон мне ответил Жихарев и повесил трубку.

В кабинете у Жихарева, когда я туда приехал, сидел невысокого роста толстячок со щетиной недельной давности на лице. При моем появлении он вскочил (а роста действительно был небольшого) и протянул мне пухленькую ладошку с пальчиками-сардельками.

– Рад познакомиться! – сообщил он. – Люблю, в общем, вашу передачу. За ее эту… ну, веселость, в общем, за приколы, блин, там всякие…

Он прямо-таки лучился счастьем и долго не выпускал мою руку из своей. Пришлось проявить настойчивость, а не то так и стояли бы – рука в руке.

– Это наш продуктовый король, – представил небритого Жихарев. – Пол-Москвы кормит.

– Трепло! – оценил толстячок комплимент собрата-бизнесмена.

– Почему? – будто бы обиделся Жихарев.

– Потому что не люблю я, блин, вот эту трепологию. Люблю, чтоб по-простому, в общем. Меня Борисом звать, – представился мне небритый. – А тебя Евгением, да?

Он сразу перешел на «ты». Не любил действительно церемоний.

Жихарев уже выставил на стол водку, три рюмки и нехитрую закуску.

– А прикольно вы ту фифу разыграли, – оценил Борис. – Ну, которая у Костяна в салоне мебель покупала. Ха-ха-ха!

У него был смех человека, не отягощенного условностями и ограничениями. Такой смеется, когда ему смешно, и плачет, когда горько. Полная естественность реакций. В чем-то они с Жихаревым, кажется, были похожи. Только Жихарев вел себя как интеллигент, а толстячок… в общем, обычно.

Первый тост произносил Борис.

– За знакомство! – предложил он и так двинул своей рюмкой по моей, что я ее едва удержал.

Жихарев едва заметно улыбнулся.

– Я, в общем, о чем, – сказал Борис. – Это здорово, что мы встретились. Мне Костян рассказывал, что вы знакомы, но лично я вот так, лицом к лицу чтоб, в общем, за одним столом и из одной бутылки…

Он, наверное, все еще не мог поверить в факт нашей встречи.

– И я, в общем, говорю: все твои программы – класс!

– Человеку надо помочь, – негромко произнес Жихарев.

– А? – не сразу среагировал Борис.

– Помочь, говорю, надо.

– Кому?

– Вот ему, – Жихарев кивнул в мою сторону. – Они там новую программу готовят. Вроде как в центре управления ядерными силами дело происходит.

– Ну?

– Большой зал, пульты лампочками подмигивают…

– Ну? – опять повторил непонятливый Борис.

– А зала-то и нет, – подвел его к очевидному дипломатичный Жихарев. – Такого, знаешь, огромного. Чтоб под землей. Бункера, одним словом. И снимать им негде.

Борис наконец дозрел.

– Бункер? Для съемок? Так ты меня для того и звал, что ли? Не мог сразу сказать, а? Во, блин! Темнил, темнил! – Он даже руками развел, показывая, насколько обескуражен. – Да с превеликой радостью! В любой день! У меня ж там площадя такие, что…

Он захлебнулся воздухом и замолк, представив, какие же у него там «площадя». Видимо, покупку совершил совсем недавно и сам еще не успел свыкнуться с масштабностью содеянного.

– По дружбе, – сказал Жихарев и выразительно посмотрел на Бориса. – Потому что оплачивать аренду твоего бомбоубежища нечем.

Тот пожал плечами:

– Сколько это по времени?

– Дня три будем декорации ставить, – прикинул я. – Да день снимать.

– Хорошо, – легко согласился Борис. – Приезжайте.

Я с благодарностью взглянул на Жихарева. Он жил легко и так же легко делал дело. За пять минут решилось то, что было моей головной болью весь последний месяц.

– Приезжайте, – повторил Борис. – У меня там есть где развернуться. Я экскурсию проведу.

– У него там вино, – мечтательно сказал Жихарев. – Куда там криковским подвалам! Бутылочка к бутылочке. Раритетные, вековой пылью припорошенные…

Он засмеялся. И Борис засмеялся тоже. Поскольку один я ничего не понимал, Жихарев мне объяснил:

– Он специально их пылью покрывает, бутылки-то. Жульничает.

– Не жульничаю! – возмутился Борис. – На каждой бутылке год выпуска есть. Так что все по-честному. А пыль – это так, для понта. Пыли там, в подземельях, до черта. – Это он уже мне сообщал. – Я бабушек своих прошу, ну из обслуги которые, чтобы метлами раз в день там махали. Они пыли нагонят, пыль потом на бутылках оседает. Ко мне приезжает оптовик за вином, я его веду к своим стеллажам, а там – ну Франция, в общем, чистая. Вековая пыль, эксклюзивные вина. Ха-ха-ха!

– У него на складе вино месяц попылится, и в цене вырастает вдвое, – смеясь, сказал Жихарев.

– Не вдвое, а на пятнадцать процентов, – осклабился толстячок.

И опять Жихарев засмеялся.

А про пыль-то мысль была очень интересная. Много пыли на полу, и ее периодически метут. Та самая изюминка, которой мне не хватало для следующего сюжета. Надо будет запомнить.

– А бьют? – неожиданно спросил у меня Борис.

– Ты о чем?

– По физиономии никто после съемок съездить не пытается? Ну, из тех, кого ты разыграл.

Он не был оригинальным в своих вопросах. Об этом меня расспрашивал каждый второй.

– Бывает. Но до рукоприкладства дело не доходит. Я быстрый.

– Бегаешь быстро, да? – развеселился Борис.

– Ага.

Борис засмеялся и потер свои пухленькие ручки.

– Я бы хотел посмотреть, как вы все это снимаете.

– Это можно.

– Там, в бункере, да?

– Да.

– А что снимать-то будете?

– Центр управления стратегическими ядерными силами.

– А разыграете кого?

– Одного дядьку.

– Военного?

– Нет. Он электриком работает.

Запиликал мобильный телефон. Жихарев поднес трубку к уху:

– Да. Приезжай. Жду.

Готов побиться об заклад – его собеседником была женщина. Потому что голос Жихарева приобрел мягкие воркующие нотки.

– Ну, электрик, – вернулся в нашему разговору Борис. – И что?

– Его привозят в Центр управления, а там…

Я увидел, как Жихарев украдкой взглянул на часы.

– В общем, на съемках увидишь, – пообещал я Борису.

Он не стал настаивать. Я поднялся. И Жихарев тоже встал.

– Я провожу, – предложил он.

Борис оставался в кабинете. Я попрощался и вышел. Жихарев нагнал меня уже в коридоре.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил я его.

– А, пустое, – он махнул рукой. – Борька – отличный малый. С ним всегда – без проблем.

Мы вышли на улицу в тот момент, когда к жихаревскому офису подкатил красный «жигуленок». За рулем сидела молодая женщина из тех, перед которыми торопишься снять шляпу и которым хочется хоть чем-нибудь быть полезным. Прекрасная, как утренний сон. Она вышла из машины и улыбнулась. Не мне, а Жихареву. И я понял, что именно она и звонила пять минут назад Константину. Подошла и, нимало не смущаясь моим присутствием, поцеловала Жихарева. От нее исходил умопомрачительный запах каких-то неведомых мне духов.

– Знакомьтесь, – сказал Жихарев. – Ольга. А это Евгений.

Ольга одарила меня улыбкой. Я наконец-то понял, что такое настоящее счастье.

– Костя рассказывал мне о вас, – сказала Ольга.

– Надеюсь, что-то хорошее? – Я кокетничал.

– Костя никогда ни о ком не говорит плохо.

Ольга засмеялась, обнажив два ряда идеально ровных белоснежных зубов, и прижалась к Жихареву. Они были прекрасной парой. Созданы друг для друга.

– Приятно было познакомиться, – сказал я.

От них обоих будто исходило какое-то свечение, словно аура счастья. Не каждому дано.

– Всего хорошего.

– До свидания.

И снова Ольга одарила меня улыбкой. Кто она Жихареву? Жена? Любовница? Я никогда о ней не слышал.

Из машины я позвонил Демину:

– Илья! Можем снимать сюжет про шоколадные батончики.

– Наконец-то, – пробурчал Демин.

– Но нам нужна пыль.

– Пыль?!

– Да, самая обыкновенная. Это меня сегодня совершенно случайно натолкнули на мысль.

* * *

Мое знакомство с Мартыновым состоялось в первый же год моей жизни в Москве. Прошло всего несколько лет, а вместили они столько, что казалось – позади целая вечность. Мартынов все так же работал в прокуратуре, поднявшись за эти годы на несколько ступенек по лестнице карьеры.

Я приехал к нему в конце рабочего дня. Коридоры прокуратуры были пустынны и тихи. Казалось, что здание вымерло. Только за одной из плотно закрытых дверей настырно трезвонил телефон.

Мартынов был все тот же: ежик седых волос, серые внимательные глаза. Как будто в последний раз мы виделись с ним накануне.

– Как дела? – осведомился я. – Преступность снижается? Раскрываемость растет?

– Растет, – усмехнулся Мартынов. – Скоро все останемся без работы.

– Я вас возьму к себе.

– Мастером по установке декораций?

– Хоть бы и так.

Он балагурил, легко отзываясь на мои шутки, но глаза оставались серьезными. Жизнь, наверное, приучила. По опыту знал, что в эти стены никто не приходит просто так. Только с бедой, только с проблемами. Я не стал тянуть время. Выложил на стол перед Мартыновым газету с некрологом и журнал, на фотографии в котором меня пронзили кинжалом. Мартынов все внимательно изучил, после чего поднял глаза. Ждал пояснений.

– И газета, и журнал пришли ко мне в офис по почте, – сказал я. – С перерывом в несколько дней.

– На твою фамилию?

– На адрес нашей программы.

– Ты думаешь, что это серьезно?

– Не знаю, – честно признался я.

– Подобные штуки случаются, как я слышал, с людьми известными. На всю страну непременно найдется один или два психопата, которым захочется потрепать нервы знаменитости.

– Я бы не стал придавать всему этому значения, если бы не некролог, – я кивнул на газету. – Одно дело – просто написать письмо с угрозами, а другое – специально пойти в редакцию, чтобы поместить на страницах газеты сообщение о смерти.

Я выложил на стол ксерокопии, взятые в редакции. Мартынов просмотрел их с нескрываемым интересом.

– Этот Тяпунов – он и координаты свои оставил?

– Ну вы ж видите. Прописка, данные паспорта.

– Ты с ним встречался?

– Нет.

Мартынов посмотрел на меня.

– Я приехал к вам за советом, – сказал я. – История хоть и неприятная, но трактовать ее пока можно и так, и этак. Я не хочу подавать официального заявления.

Мартынов провел ладонью по ежику седых волос. Задумался.

– Хорошо, – сказал после долгой паузы. – Если хочешь, мы проверим все по своим каналам. Вряд ли это серьезно. Скорее всего кто-то просто неумно пошутил.

Помолчал.

– Ты ни с кем не связываешь происходящего? – через минуту спросил он.

– Нет, – ответил я.

– И явных врагов у тебя за последнее время не обнаружилось? – допытывался Мартынов.

– Нет. – Я пожал плечами.

– Похвальная уверенность, – усмехнулся Мартынов, а взгляд был все так же невесел. – Ты все-таки подумай. Может, рассорился с кем-то. Или деньгами обделил. А?

– Не припоминаю. – Я действительно не мог, как ни силился, вспомнить ни одного случая, чтобы рассорился с кем-то по-настоящему.

– На досуге все-таки подумай. Перебери в памяти. Может, что-то и вспомнишь… – примирительно сказал Мартынов.

Я неопределенно пожал плечами.

– Должна быть какая-то причина, – будто отвечая на мое молчаливое согласие, сказал Мартынов. – Просто так никогда ничто не происходит.

* * *

Фамилия нашего героя была Просекин. Анкета у него оказалась что надо: пятьдесят четыре года от роду, провинциальный автотранспортный техникум и тридцатилетняя работа на автопредприятии. Он умел работать и никогда не мог предположить, что в один не самый прекрасный день будет выставлен за ворота. Последние восемь месяцев Просекин безуспешно искал работу. Его бы взяли, конечно, но подводил возраст. Работодатели боялись разориться на оплате больничных листов. Мы решили ему помочь, но об этом наш герой пока не знал.

В фирме по трудоустройству, к услугам которой обратился Просекин, для него наконец-то нашлась работа. Правда, не совсем по профилю, но работодатель был более солидный – крупная фирма, производящая шоколадные батончики и прочие сладости. Фирма была западная, но батончики, как вскоре предстояло убедиться Просекину, производила на российской территории. Просекин долго не думал, восемь месяцев вынужденного безделья кого угодно способны сделать покладистым. Он согласился. Дело завертелось.

Собеседование у работодателя назначили на вторник. За полчаса до определенного срока исполнительный и заранее на все согласный Просекин уже маячил на проходной. Но на территорию его пропустили, как и было назначено – тютелька в тютельку, минута в минуту. Просекин окончательно присмирел, убедившись, что западники порядок чтут. Если они и в сроках выплаты зарплаты столь же щепетильны – с ними можно иметь дело. Так он для себя решил.

Беседовал с Просекиным парень лет тридцати. Просекин, хоть и не был искушен в моде «от кутюр», про себя отметил и ладно сидящий костюм, и блеснувшую золотом оправу модных очков, и дорогую перьевую ручку. Парень лишь мельком взглянул на Просекина, но бывший шофер сразу узнал этот взгляд. Так когда-то его оценивал особист, такой же взгляд он помнил и у кадровика. Парень просмотрел принесенные Просекиным бумаги, задал несколько вопросов, и на этом все закончилось.

– Хорошо, – сказал начальник без особых раздумий. – Мы вас берем.

Просекин обмер. Он не смел поверить в то, что все решилось настолько быстро и наилучшим для него образом.

– У нас автоматические линии, – продолжал его собеседник, не давая Просекину опомниться. – Техника хорошая, надежная, но железо есть железо – иногда ломается. Вы как, вообще, по механике?

– Да я своими руками… тридцать лет… у меня все машины, как часы, – заволновался Просекин.

– Это хорошо, – остановил его парень. Он вынул откуда-то из ящика стола лист бумаги с отпечатанным текстом. – Подпишите.

– Это договор? – обмер Просекин.

– Нет, подписка о неразглашении.

– Неразглашении – чего? – совсем уж растерялся Просекин.

Ему говорили – шоколадные батончики, а здесь чуть ли не режимное предприятие.

– О неразглашении всего, что вы увидите на нашем предприятии. Это обязательное требование наших западных боссов. Без подписки ни один человек не может быть принят на работу.

Просекин не стал упорствовать, поставил подпись и вопросительно посмотрел на собеседника.

– Все нормально, – сказал тот. – Идемте.

В кабинете, где происходило «собеседование», съемку мы не вели. Основные события ожидались в другом месте – в небольшом цехе, где за длинными столами не покладая рук трудились одетые в несвежие белые халаты работники. Просекин и его спутник должны были пройти через этот цех в следующий, но просекинского провожатого кто-то отвлек, как это и было предусмотрено сценарием, и парень, извинившись, исчез. Просекин остался предоставленным самому себе. Мы снимали все происходящее из соседнего помещения через зеркальные стекла. Мы видели Просекина и все происходящее, а он нас – нет.

Работники были увлечены, по-видимому, важным, но совершенно непонятным Просекину занятием: перебирали сложенные в большие ящики упаковки от шоколадных батончиков. Они брали эти упаковки (явно побывавшие в употреблении) и что-то вытряхивали из них в стоявшие перед каждым из работников глубокие емкости. Возьмут упаковку в руки, вытряхнут из нее нечто невидимое, после чего упаковка летит в ящик с надписью: «Мусор». Немало озадаченный увиденным, Просекин через пару минут осмелился приблизиться к одному из столов. Неопределенного возраста работница в грязно-белом халате подняла голову и приветливо ему улыбнулась. Просекин тоже улыбнулся в ответ, еще не зная, что почти угодил в подготовленную нами ловушку.

– Работаете? – дружелюбно осведомился он.

– Ага.

– А чего это вы делаете?

– А вы кто? – вопросом на вопрос ответила женщина.

– Я работать тут буду. По обслуживанию механизмов, в общем.

– Не журналист? – строго спросила она.

– Что?

– Не журналист вы, спрашиваю?

– Не-е. Говорю же, по механике я.

– А то нам нельзя с журналистами-то.

– Запрещают? – сочувственно спросил Просекин.

– Ну! У нас с этим строго. Только слово лишнее сказал – и на расчет. – Женщина изобразила на лице подобие испуга.

– Так что делаете-то? – не унимался Просекин.

– Сырье готовим, – доверительно сообщила работница.

– Для чего? – изумился наш герой.

– Для батончиков этих шоколадных, будь они неладны!

Осмелевший Просекин приблизился к столу и теперь увидел, что же там такое находится в емкости: темно-коричневый порошок, больше похожий на мусор. Вот что вытряхивали работники из разорванных, побывавших в употреблении, ярко раскрашенных упаковок.

– Крошки, – пояснила работница, не ожидая дальнейших расспросов. – Шоколадные и вафельные. Всегда что-нибудь в упаковке остается.

– Остается после чего? – спросил непонятливый Просекин.

– После того как батончики из упаковки вынут. Покупает человек нашу продукцию, батончик съел, а в упаковке еще крошек осталось немного. Вот, чтобы добро не пропадало, это и придумано.

– Что – придумано? – Просекину не хотелось верить в очевидное.

– Крошки использовать. Про лотерею-то слышали?

– Про какую лотерею?

– Еще по телевизору рекламу крутят. Что присылайте, мол, по пять использованных упаковок из-под шоколадных батончиков, и у вас есть шанс выиграть автомобиль.

Да, есть такая реклама, Просекин вспомнил. Но все еще ничего не понимал.

– Вот нам и шлют использованные упаковки целыми ящиками, – кивнула куда-то в угол женщина.

Просекин посмотрел. Ящиков действительно было много.

– Наша дневная норма, – сказала женщина, проследив за взглядом собеседника. – А вообще за смену каждый работник собирает по пять килограммов сырья. Полтонны в смену, полторы тонны в сутки, сорок пять тонн в месяц.

– И что? – осведомился потрясенный Просекин.

– И из сырья делают новые батончики. Аграмаднейшая получается экономия.

На Просекина больно было смотреть. Вид внезапно прозревшего человека – всегда зрелище не для слабонервных. Он-то всегда считал, что западные фирмачи травят наших людей всякой гадостью. И продукты ихние некачественные, и просроченные они, и вообще дрянь. Но чтоб вот так, из мусора, беспардонно и нагло…

Я, находясь в своем укрытии, наблюдал за выражением лица Просекина. Было видно, что наш герой испытал немалое потрясение. Но он узнал еще не все. Правда должна была стать куда более неприглядной, чем до сих пор представлялось нашему герою. И сейчас он эту правду должен был узнать.

– Я лично никогда этих батончиков не покупаю, – сказала женщина. – Потому что знаю, из чего они делаются. Это еще что, – кивнула она на емкость с шоколадными крошками. – Здесь хоть шоколад. А чего они в батончики еще пихают…

– И чего они пихают? – спросил Просекин, почему-то понизив голос.

Наверное, он почувствовал себя лазутчиком, помимо своей воли оказавшимся в расположении вражьих порядков.

– Берут, к примеру, печенье… Ну, обычное самое, наше, российское. То, у которого срок годности давным-давно истек. Измельчают и добавляют в свои батончики, – охотно делилась секретами производства работница.

– Зачем?

– А чтоб дешевле. Просроченное-то печенье – оно ведь ничего не стоит. А им прибыль.

Я видел, как лицо Просекина пошло пятнами. Но и это еще был не конец открытиям. Из соседнего цеха пришел работник с совком и веником. Смел с пола пыль, которой здесь было предостаточно, и небрежно ссыпал ее прямо в емкость с шоколадными крошками. Никто этому нисколько не удивился, кроме Просекина, но на него никто и не обращал внимания.

– И это тоже – туда? – медленно обретал дар речи Просекин.

– Вы же замечали – батончики на зубах хрустят. Потому что – пыль.

– Пыль?! – не посмел поверить Просекин.

– Пыль. Все идет в дело, – обреченно подтвердила работница.

Просекин судорожно вздохнул. Сам не раз покупал внукам эти сладости. Если бы знать раньше!

Он хотел сказать, что – гады, что – в тюрьму за подобное надо сажать, но не посмел. Не знал, как его слова воспримут окружающие.

Просекин знал, что в стране развал и непорядок, что кругом лихоимство и несправедливость, что воруют, что экология ни к черту и вообще все очень и очень плохо, но чтоб вот так, средь бела дня, в столице, в сердце России, можно сказать, и никто ничего, а они еще и рекламу по телевизору… У-у-уххх!

Градус кипения у Просекина дошел до критической точки, но пар возмущения вырваться не успел. Потому что появился давешний его провожатый, да не один, а в компании гомонящих людей с фотоаппаратами и телекамерами.

– Пресса! – объявил принимавший Просекина на работу парень. – Вот сюда, пожалуйста.

Он подвел журналистов к бедному Просекину, приобнял его:

– Один из наших наладчиков. Ценный специалист.

Защелкали объективы фотокамер. Просекин и заметить не успел, как в его руке оказался шоколадный батончик.

– Ешьте! – тихо потребовал его новоявленный шеф и громко добавил: – Рекламный снимок!

Вы видели когда-нибудь выражение лица человека, которому предлагают съесть дохлую крысу? Именно так и выглядел Просекин. Он держал в руке батончик, тайну изготовления которого только что узнал. Он понимал, что там внутри: просроченное печенье, шоколадный мусор из использованных упаковок и пыль. Пыль, из-за которой эти батончики так аппетитно хрустят.

Ради вот этих нескольких минут мы и затеяли съемку. Человек перед выбором. И его реакция. То, из-за чего нашу программу и смотрят миллионы.

Пауза. Секунда, две, три. Все ждали.

– Да пошли вы к черту! – наконец-то созрел Просекин.

И после этого выдал такое, что уж совсем не имело ни малейших шансов попасть в эфир. При монтаже придется заменить его тираду писком – это «пи-и-и» звучит всегда, если герой использует слова, которых нет в словаре Ожегова.

Он хотел развернуться и уйти, но не успел – я вошел в цех. Просекин увидел меня, узнал и сразу все понял. И про батончики понял, и про пыль, и про все остальное. И сам видел подобное по телевизору многократно, но никогда не смел и думать, что и с ним могут проделать такое. Разыграли. Не удержался и засмеялся. Я подошел и приобнял его. Наши операторы снимали нас уже не таясь.

– А на работу вы приняты, – сказал я Просекину. – Я договорился.

Пусть это будет нашей платой мужику. Испереживался, бедняга.

* * *

Борины владения расположились рядом с Москвой, в небольшом лесочке, к которому от шоссе вела неширокая, покрытая растрескавшимся асфальтом дорога. При въезде на эту дорогу висел запрещающий «кирпич», оставшийся с тех самых пор, наверное, когда в подземных бункерах обитали многозвездные генералы, а охрана на вышках стреляла без предупреждения. Сидевший за рулем Боря смело, по-хозяйски, въезжал под «кирпич», обронив бесстрастно:

– Тута все колхозное, тута все мое.

Попадались идущие навстречу тентованные грузовички. Борины клиенты развозили товар по всей округе.

– У нас там много пустующих помещений, – с довольным видом сообщил Боря. – Выберешь, где будете снимать.

С его слов я уже знал, что приобретенное им сооружение имеет циклопические размеры, но в полной мере представить себе не мог, пока не увидел воочию.

С небольшой, залитой бетоном площадки в чрево земли вел огромный туннель, в который мы въехали прямо на Бориной машине. Здесь светились фонари, и тут и там сновали люди. Мы въехали в огромный, похожий на ангар зал, забитый выстроенными в штабеля ящиками. Среди ящиков обнаружились несколько машин. Их загружали с помощью автопогрузчиков.

– Конверсия по-русски, – откомментировал Боря. – Раньше здесь хранились ракеты, а сейчас польские консервы.

Мы миновали этот зал без остановки, проехали следующий, не меньший по размерам, и только в третьем, оказавшемся пустым, Боря остановил машину. Свет фар выхватывал из темноты уходящие вверх стены и змеящиеся по этим стенам трубы.

– Вот, – сказал Боря. – Отличное место.

Я молчал.

– Снимайте, сколько хотите, – продолжал гостеприимный Боря. – Никто вам не будет мешать.

– А нет ли зала поменьше? – осведомился я.

Я уже прикинул, во что нам обойдутся декорации в таком огромном зале, и понял, что такие затраты нам не осилить. По миру пойдем.

– Что такое? – не понял Боря.

– Великовата кольчужка.

– Идем! – Боря вывалился из машины и быстро-быстро засеменил прочь, подсвечивая себе фонариком. Я едва за ним успевал.

Мы вошли в широкий коридор, конца которому не было видно, и примерно метров через тридцать справа по ходу обнаружилась металлическая дверь. Боря не без труда ее отодвинул, ржавые петли при этом угрожающе заскрипели. За дверью был зал – много меньший, чем тот, из которого мы пришли. Вот здесь было хорошо. Просто великолепно. Я прошел через зал по диагонали. Прикинул, что и где мы разместим. Все должно получиться превосходно.

– Ну как? – спросил Боря.

– Мне нравится.

Он кивнул, будто и не ожидал иного ответа.

– Путь, по которому мы попали сюда, – единственный? – спросил я.

– Да.

Что-то придется придумать. Будем вести нашего героя к месту съемок, и очень важно, чтобы он не рассмотрел упакованные в ящики продукты и суетящихся вокруг загружаемых «Газелей» экспедиторов. Выручить может микроавтобус с зашторенными окнами.

– Надеюсь, мы не доставим вам слишком больших неудобств, – сказал я.

– О чем речь! Какие неудобства?

Борис махнул рукой.

– Костян попросил – я для Костяна что хочешь сделаю.

– Вы друзья?

– Да. Хотя в бизнесе друзей не бывает. Но он – особая статья. – Борис повел рукой вокруг: – Всего этого у меня запросто могло бы и не быть. Я когда-то здорово подсел. Задолжал, в общем, меня уже в лес вывозили, я сам себе могилу копал. Дважды. На третий раз должны были точно убить. Но Костян нашел деньги.

Он рассказывал об этом так запросто, будто речь шла о совсем пустячных делах. Как если бы у Бориса просто разболелась голова, а Жихарев выручил его, предложив «Панадол».

– Я потом отдал, конечно. Но дело не только в деньгах, ты же понимаешь.

Я понимал.

– Когда будете снимать? – очнулся от горестных дум Борис.

– На следующей неделе. У нас все готово, но надо смонтировать декорации.

Борис согласно кивнул и пошел к машине.

– Он и вам помогает, да?

Я понял, что он спрашивает о Жихареве.

– Да.

– Я так и думал.

* * *

– Ты бы приехал, – сказал мне Мартынов.

Позвонил по телефону – и сказал.

– Когда?

– Завтра в десять. Сможешь?

– Конечно.

Он не стал мне ничего объяснять, а я ни о чем не спрашивал. Понятно же – как-то связано с тем, с чем я к нему приходил.

Я приехал в прокуратуру на следующий день. Пропуск на меня оформлен не был. С проходной я позвонил Мартынову.

– Я сейчас выйду, – сказал он. – Подожди минутку.

Вышел и прямо здесь, на проходной, оформил пропуск. Выглядел он озабоченным.

– Занимаемся твоим делом, Женя. Пока – ничего.

– Совсем ничего?

– В общем, да.

– Но там даже были паспортные данные.

– Человека, который якобы давал объявление, мы нашли.

– Якобы?

– Паспорт оказался чужой. На владельца паспорта мы вышли сразу, а он нам: «Я паспорт потерял».

– Давно?

– С полгода назад.

– Может, врет?

– Мы фото владельца паспорта предъявили сотруднице газеты. Той самой женщине, которая принимала текст некролога. Говорит – не он.

– Да она же по этому самому паспорту заказ оформляла!

– Паспорт тот, а человек не тот. Редко когда на фотографию смотрят, ты же знаешь. Пустая формальность.

– Но владельца паспорта вы нашли?

– Да. Только он никакого некролога в газете не размещал.

– А кто он?

– Сторожем в лицее работает.

– И среди его знакомых нет человека по фамилии Колодин?

– Нет, Женя. Он, похоже, действительно ни при чем. Кто-то другой этим занимался. Просто воспользовался чужим паспортом, утерянным.

Мы дошли наконец до мартыновского кабинета. У Мартынова был посетитель.

– Мне подождать в коридоре? – поинтересовался я.

– Нет, я сейчас отпущу человека. Давайте ваш пропуск, я отмечу, – это уже посетителю.

Мартынов поставил на листке дату, время и свою подпись. Мужчина ушел. Мартынов смотрел на меня и молчал, но лицо было такое, как будто спрашивал о чем-то. Не дождавшись ответа на свой незаданный вопрос, спросил:

– Ты не знаешь его?

– Кого?

– Вот этого человека, которого только что видел.

– Нет, не знаю.

– А это ж и есть Тяпунов Павел Алексеевич.

Тот самый, владелец утерянного паспорта. Вот для чего меня пригласил Мартынов – чтобы я на этого человека взглянул. На тот случай, если наши с ним дорожки когда-то пересекались. Не пересекались. Мартынов вздохнул.

– Я так и думал, – сказал он. – Просто проверить хотел.

Я понимал его разочарование. Он уперся в тупик. Дальше идти было некуда. Что Мартынов мне сейчас же и подтвердил.

– Этого «шутника» мы никогда, наверное, не найдем, – сообщил он. – Совершенно не за что зацепиться.

Смотрел почти что виновато. Я в ответ пожал плечами.

– Ну и ладно. А вам спасибо за беспокойство, – попытался улыбнуться я.

– Не стоит благодарности. Ты звони, если что, – грустно ответил Мартынов.

«Если что» – это когда «шутник» объявится снова. Лично мне бы этого не хотелось.

– Вы думаете, он еще даст о себе знать? – Я старался, чтобы мой голос звучал ровно, и как будто мне удалось спрятать страх.

– Не знаю. Всякое ведь бывает, – задумчиво ответил Мартынов.

* * *

В день съемок в Борисовы катакомбы я приехал вместе со Светланой и Толиком. Толику было сорок лет, и к нашей программе он имел самое отдаленное отношение. Он трудился в одном из рекламных агентств и, похоже, не собирался оттуда уходить, а к нам приклеился исключительно из любви к искусству, так сказать, и помогал, чем мог, в свободное от основной работы время. Я его не гнал, присматриваясь, как присматривался к каждому из десятков людей, появлявшихся в поле моего зрения за последние годы. Кто-то, а таких было большинство, исчезал с нашего горизонта после первых же «смотрин», а кто-то оставался и теперь работал в нашей команде.

Мы плелись по забитому машинами шоссе, и я мечтал о той минуте, когда удастся добраться до съезда с этого шоссе под запрещающим «кирпичом».

– Что тебе сказал Мартынов? – спросила Светлана.

– Ничего.

– Совсем ничего? – не поверила она.

– В принципе, да. Сказал, что шутника вряд ли когда-нибудь найдут.

– Как же так?

Она выглядела обескураженной. Мне пришлось рассказать ей про растяпу Тяпунова, потерявшего свой паспорт.

– Значит, не он? – спросила Светлана.

– Не он.

Толик во все глаза смотрел на нас и ничего не понимал. Я вкратце поведал ему историю про тайного недоброжелателя, пророчащего мне смерть. Толик поменялся в лице. Он не думал, наверное, что подобное возможно.

– Ты только помалкивай, – попросил я его. – Не хватало мне еще подобных слухов. И без того газетчики нет-нет да и напишут такое, что…

– Я – могила! – поклялся Толик.

Он никак не мог скрыть своего потрясения.

Наконец мы съехали с шоссе. Я взглянул на часы. Через сорок минут наш герой там, в Москве, будет вызван с рабочего места в директорский кабинет, где его возьмет в оборот неулыбчивый человек в полковничьих погонах.

– А если это по-настоящему опасно? – вдруг спросил Толик.

– Ты о чем? – не сразу сообразил я.

– Об этих посланиях.

О некрологе и о том фотоснимке, на котором из меня аж брызжет кровь.

– Ну, не знаю. – Я пожал плечами. – Честно говоря, не очень-то верится в худшее.

– Почему?

– Потому что серьезные люди никогда не занимаются подобными глупостями. Они сразу, без предупреждения, проламывают башку. И все дела.

Светлана повела плечами, будто ей вдруг стало холодно.

– Шучу, – сообщил я специально для нее.

А Толик лишь неодобрительно поджал губы, показывая, что не понимает моей беспечности.

Мы миновали будку охранника, и машина вкатилась в полутемный туннель. Проехали один за другим два зала, в третьем, пустынном, остановились.

– Приехали, – сказал я. – Толик, отгони машину к выходу. Здесь ничего не должно быть.

Мы со Светланой прошли по коридору, который сегодня был нещедро подсвечен тусклыми лампочками, вошли в зал за железной дверью и остановились у порога, потрясенные. Здесь все несказанно преобразилось с того дня, когда я обозревал владения Бориса. Стараниями Ильи Демина в зале был развернут настоящий центр управления. От стены до стены протянулись мониторы и пульты с разноцветьем лампочек. Половину стены занимала карта мира, на которой Москва была соединена со столицами ведущих держав светящимися пунктирами. Другую половину стены украшали огромные экраны. На каждом экране – небоскребы, заводские цеха с высоты птичьего полета и легко узнаваемые объекты: Эйфелева башня, Биг Бен и площадь Тяньаньмынь с портретом товарища Мао Цзедуна.

Откуда-то из-за мониторов выскочил деловито-озабоченный Демин.

– Ну? – спросил коротко. – Как?

Я показал ему большой палец.

– Илья, ты – чудо! – озвучила наше общее настроение Светлана.

Демин тут же подставил ей щеку для поцелуя. Светлана чмокнула. Заслужил.

– Где дежурные офицеры? – спросил я.

– Товарищи офицеры! – рявкнул Демин.

Из-за мониторов показались наши актеры, облаченные в военную форму старого, еще советского, образца. Встали в шеренгу, вытянулись, изображая усердие. Светлана прыснула.

– Неплохо, – оценил я.

Демин сделал знак рукой. «Товарищи офицеры» исчезли, будто их и не было. Я посмотрел на часы. Нашего героя уже должны были вызвать в директорский кабинет.

– Все готово, – доложил мне Демин. – Со звуком как?

Это уже к Светлане.

– Я за десять минут подключусь.

– Не тяни, – сказал ей Демин. – Чтобы не было задержки.

Появился Борис.

– Ну вы, блин, даете! – Он не смог сдержать восхищения. – Я все утро бегаю, любуюсь.

На съемках он присутствовал в первый раз, и все для него здесь было в диковинку.

– Тут крестный ход, – неодобрительно сказал Илья. – С самого утра. Народ валит и валит. Любопытствует, так сказать. Ты это прекрати!

Последние слова были обращены к Борису. Тот даже присмирел, как мне показалось. Сегодня не он здесь хозяин, а Демин. Демин, который дневал и ночевал в этих катакомбах все последние дни, готовя площадку для съемок.

– Я скажу своим, – кивнул Борис. – Чтоб не шастали. Вы когда начинаете?

– А мы уже начали, – сказал я, взглянув на часы. – Там, в Москве, все уже завертелось.

* * *

А в Москве действительно все завертелось. Сан Саныч Дегтярев, мужчина сорока с лишним лет, первостатейный электрик и вообще очень неплохой человек, был вызван к директору, в кабинете которого его уже поджидал армейский полковник крайне хмурого вида.

– Вот, – сказал директор Сан Санычу. – К вам товарищ.

Дегтярев на всякий случай оробел, и не зря.

– Дегтярев? – спросил хмурый полковник. – Александр Александрович?

Вид он при этом имел такой, что Сан Саныч совершенно искренне пожалел о том, что именно сегодня он, Дегтярев, вышел на работу, а не оказался на больничном.

– Так точно! – отчеканил Дегтярев, пытаясь встать по стойке «смирно», насколько только это позволял сделать его отросший за долгие годы семейной жизни животик.

– Электрик?

– Так точно!

– Высшего разряда?

– Так точно!

С каждым своим ответом Сан Саныч втягивал живот все сильнее и стройнел прямо на глазах.

– Вы нам нужны, – объявил полковник. – Особое задание. Дело государственной важности.

Дегтярев бросил быстрый взгляд на своего директора. Тот многозначительно кивнул.

– Поедете со мной, Дегтярев! – сказал полковник таким тоном, после которого у Сан Саныча оставался выбор совсем небогатый: или соглашаться, или идти под трибунал.

– Слушаюсь! – выбрал жизнь Дегтярев.

Он был тотчас же препровожден грозным полковником к проходной завода, где их уже поджидал армейский фургон. Там, в фургоне, Сан Саныч и был введен в курс дела.

На одном из воинских объектов замечены неполадки в электросистеме. Поскольку своего электрика у них сейчас нет – был расстрелян перед строем неделю назад за разглашение военной тайны, – пришлось приглашать человека со стороны. Дегтярев, услышав про расстрелянного, усомнился было, но тут крайне неосторожно взглянул в глаза своему собеседнику и понял – как пить дать, расстреляли. Этот вот, хмурый, запросто способен на подобное. По глазам видно. Он же, наверное, и расстреливал, змей! Сан Саныч поник и готов был исчезнуть, испариться, но сделать это не было совершенно никакой возможности.

Наших видеокамер в машине не было, да и ни к чему они. Задачей «полковника» было подготовить Сан Саныча к основному действу, которое произойдет в бункере. Дегтяреву сегодня предстояло пережить немало.

– Обо всем, что увидите, – полный молчок! – продолжал наставлять Сан Саныча полковник. – Сверхсекретный объект! Государственная тайна!

Мог бы и не предупреждать. Если за разглашение там расстреливают перед строем – куда уж секретнее.

– У меня жена, – на всякий случай сообщил Дегтярев. – И две дочки.

Но у полковника хмурости на лице при этих словах не убавилось.

Ехали долго, но где – Сан Саныч определить не мог. Окна в фургоне были прикрыты шторками, а раздвинуть их он не смел. В дороге почти не разговаривали. Сан Саныч медленно дозревал до полной спелости. Все вспоминались незнакомый ему расстрелянный бедолага, а также собственная жена и дочки. Жизнь явно теряла краски. Уж лучше бы он оказался на больничном. Или запил. Или сегодня утром, направляясь на работу, попал бы под машину. Ну, не насмерть чтоб, а так, по-легкому. Перелом, там, допустим, или сотрясение мозга. И даже перелом вместе с сотрясением – на это он тоже уже был согласен. Все ж не под пули комендантского взвода.

Студийная машина дежурила у съезда с шоссе, и, когда армейский фургон свернул к бункеру, к нам, в бункер, был незамедлительно дан сигнал.

– Едут! – объявил Демин.

Все сразу же пришло в движение. Те, кто не участвовал в съемках непосредственно, укрылись в других помещениях. «Товарищи офицеры» заняли места за пультами. А там все светилось и мигало. «Товарищи офицеры» напряженно всматривались в строки сверхважной информации, пробегающей по экранам. Ядерный щит надежно прикрывал родные просторы. Страна могла спать спокойно.

Утомленного дорогой и переживаниями Дегтярева вывели из фургона. Теперь он видел огромный полутемный зал и смыкающиеся где-то высоко вверху бетонные своды.

– Над нами сто метров скальной породы, – просветил его полковник. – Мы находимся в Центре управления стратегическими ядерными силами.

По Дегтяреву было видно, что он никуда не хочет идти. Пусть расстреливают прямо здесь, в этом зале. Но его жизнь и его знания еще были кому-то нужны.

– Идите за мной! – приказал ему полковник, и Дегтярев не посмел ослушаться.

Дошли до заветной железной двери, полковник распахнул ее:

– Входите!

Сан Саныч переступил через порог и обмер. Такого великолепия ему видеть еще не доводилось. Полковник замешкался в дверях, давая возможность Дегтяреву прочувствовать давящую значительность увиденного, и только после долгой паузы напомнил о себе:

– Капитан Брусникин!

Тотчас же примчался Толик. Теперь он был капитаном Брусникиным. По нему было видно – настоящий вояка.

– Я, товарищ полковник!

– Вот вам электрик. Введите его в курс дела.

– Есть, товарищ полковник!

– Часа вам хватит?

– Так точно, товарищ полковник!

Эхо горохом отскакивало от бетонных стен зала. Дегтярева эта обстановка подавляла.

– Даю вам час, – сказал полковник, ни к кому конкретно не обращаясь. – Действуйте! – И вышел, прикрыв за собой тяжеленную металлическую дверь.

Брусникин перестал тянуться в струнку и очень даже фамильярно хлопнул Дегтярева по плечу:

– Ну? Будем знакомиться? Звать как?

– Александром. Сашей.

– Ты оттуда? – Брусникин ткнул пальцем вверх, где, по его разумению, светило солнце и с ветки на ветку перепархивали птицы.

– Оттуда.

– Ну и как там?

– Очень хорошо, – совершенно искренне сказал Дегтярев.

Здесь, под землей, ему нравилось гораздо меньше. Точнее, совсем не нравилось. Но вслух он об этом сказать не смел.

– А мы тут уже закисли, – сообщил ему Брусникин. – Надоело, хоть волком вой. Ну да ладно, займемся делом. Не управимся за час – пиши пропало. У нас тут недавно одного шлепнули. Слыхал?

– Угу, – закручинился Сан Саныч.

Брусникин проводил его в другой конец зала, где обнаружился внушительных размеров распределительный щит.

– Беда с этим щитом, – сообщил Брусникин. – Что-то там в нем полетело, и у нас не все мониторы включаются. Ты бы посмотрел, а?

У Дегтярева с квалификацией все было в порядке, и он за пять минут разобрался, что к чему. Дело-то было пустячное. Пакетничек полетел. Заменить – и никаких забот. На все про все у него ушло пятнадцать минут.

– Молодец! – оценил его старания невесть откуда взявшийся Брусникин. – С меня сто граммов.

Сан Саныч неуверенно засмеялся, но про сто граммов, как оказалось, было совсем не шутка.

– У нас есть, – сказал Брусникин. – Сейчас вздрогнем.

– А можно? – обмер, не веря, Сан Саныч.

– А кто ж нам запретит?

– Полковник, – вжал голову в плечи Дегтярев.

– У него своя служба, а у нас своя, – весело сказал Брусникин. – В общем, пошли.

В дальнем углу обширного зала было оборудовано что-то вроде уголка отдыха. Несколько стульев, стол, старый, видавший виды холодильник. На стене – карта СССР и портрет маршала Брежнева в маршальском мундире.

– Наша кают-компания, – сообщил Брусникин. – Место встреч, выпивонов и дружеских мордобитий.

Говоря это, он извлекал из обшарпанного холодильника бутылки с водкой, рыбные консервы и золотистые луковые головки.

– Нам это можно, – говорил Брусникин, кивая на водку. – Потому как напряжение и стрессы всякие. Ответственность-то какая! Чуть что не так – и полшарика в преисподнюю.

– Какого шарика? – не понял Дегтярев.

– Земного, какого же еще. Вот, иди сюда.

Брусникин вывел Сан Саныча к длинному пульту, за которым сидели несколько офицеров. По пульту одна за другой, через равные промежутки, аварийно краснели шляпки кнопок. Десятка два, не меньше. Брусникин указал на одну из них:

– Достаточно нажать – и нет Нью-Йорка.

Сан Саныч обмер. Слышал про наше ядерное оружие и про то, что есть где-то специальные люди, в случае чего запускающие смертоносные ракеты к цели, но чтоб вот так, воочию, собственными глазами, и чтоб только руку протянуть – и все! Запуск!

– И что? – спросил он подсевшим голосом. – Надо только эту кнопку нажать?

– Ну! – ответил беспечно Брусникин. – И этот Нью-Йорк превращается в головешки.

Он показал на большой экран. На экране теснились небоскребы. Меж небоскребов текли бесконечные потоки машин.

– Прямое включение, – сообщил Брусникин. – В реальном масштабе времени. Ты сейчас действительно видишь нью-йоркские улицы.

– А… зачем? В реальном?

– А чтоб видеть, – пояснил Брусникин. – Нажал кнопку и смотришь на экран. Если громыхнуло и изображение пропало – значит, попал. Если промахнулись – вторую ракету вдогонку.

Ошалевший от соседства с грозным оружием Дегтярев смотрел во все глаза. Разноцветье лампочек завораживало и пугало.

– Так у вас связь? – спросил он. – С высшим руководством? Они вам, допустим, дают команду…

– Какую команду?

– На запуск.

– С запуском мы сами решаем.

– Сами? – не поверил Сан Саныч.

– Конечно! А если руководство, к примеру, уничтожено прямым бомбовым ударом? Или другая какая причина? Ну не могут они, допустим, дать команду на запуск. Так что все сами. Нажал на кнопку – и выполнил боевую задачу. Ну да ладно, – вспомнил о главном Брусникин. – Пойдем-ка, вздрогнем. Эй, мужики! Прошу к столу!

Сослуживцы Брусникина бестрепетно покинули боевые посты, чем немало озадачили Сан Саныча. За столом было тесно и шумно. Дегтярев всматривался в мужественные лица офицеров, ощущая себя пришельцем, чужим.

– Человек оттуда, – представил его Брусникин, ткнув пальцем вверх.

Все посмотрели уважительно. Брусникин самолично налил всем водки.

– Ну, как всегда – за непробиваемость нашего ядерного щита! – провозгласил тост Брусникин.

Встали и стоя выпили. У Сан Саныча было торжественно-значительное выражение лица. Он сидел лицом к стене, а на стене висело зеркало, из-за того зеркала мы его и снимали.

– Что там, наверху? – спросил у Дегтярева один из офицеров.

– Солнечно, – пожал тот плечами. – Без осадков.

– Лето какое в этом году?

– В смысле? – опешил Сан Саныч.

– Дождливое или не очень?

– Как там вообще с климатом? – подключился другой офицер.

Все смотрели на Дегтярева, и он вдруг понял, что эти люди не шутят.

– А вы сколько здесь, под землей, торчите, ребята?

– О-о! – сказал Брусникин. – Скажу – не поверишь.

У Дегтярева округлились глаза.

– Уже позабыли, как трава выглядит, – сообщил Брусникин. – Людей видим только на экране, – кивнул себе за спину.

– Ну и ну, – сочувствующе выдохнул Сан Саныч.

Брусникин махнул рукой и налил еще водки.

– За вас! – сказал он Сан Санычу. – За ваш мирный сон! За мирный труд!

Сан Саныч только и смог кивнуть благодарно. Он и представить себе не мог, что такое возможно. Знал, что в стране развал повсюду и что армия небоеспособна. Слышал, что офицеры не получают зарплату и вооружение не закупается. Что все летит в тартарары. И кто бы мог подумать, что в то же самое время несут свою службу вот эти мужественные люди, месяцами не вылезающие из-под земли, не видевшие еще летнего солнца…

– И за вас, мужики! – расчувствовался Дегтярев. – Чтоб, значит, служилось! Чтоб тоже мир и никакой войны!

Выпили. Лица офицеров уже смягчились и стали роднее Дегтяреву.

– А то давай к нам! – предложил Брусникин. – Электрик ты классный, я же вижу. Зарплата тут хорошая. А?

– Нет, – поостерегся Сан Саныч. – Не могу.

– Почему не можешь?

– Ну, не могу – и все!

Дегтярев не мог, потому что постоянно помнил о своем расстрелянном предшественнике. Не ровен час – и самого поставят к стенке.

– Как знаешь, – не стал настаивать Брусникин и подлил Сан Санычу водочки. – И все равно ты человек хороший. Так что за тебя!

В ближайшие двадцать минут они еще выпили за дочек Дегтярева, потом опять за него самого, потом за тех, кто в сапогах, потом за тех, кто не с нами, потом за Брусникина лично. Сан Саныч изрядно захмелел. И Брусникин снова подступился к интересующему его вопросу.

– Я все насчет работы, – сказал он Дегтяреву. – Соглашайся, а?

– Не-е-ет!

– Почему?

– Я по данным не прохожу, – туманно пояснил Дегтярев.

– По каким данным? Ты беспартийный, что ли?

– В смысле?

– Ну, не член партии?

– Какой партии?

И тут нетрезвый шум, витавший над столом, разом испарился. Стало тихо.

– Как это – какой? – сурово осведомился Брусникин. – Партия у нас одна – наша родная, коммунистическая.

Сан Саныч начал медленно трезветь, но все еще не понимал, что происходит.

– И, как коммунист, я тебе скажу – ты не шути с такими вещами, – добавил Брусникин, и голос его был сейчас недобро тверд.

Он извлек из внутреннего кармана служебного кителя красную книжицу и положил ее перед собой на стол. На книжице был вытеснен золотом маленький ленинский профиль и надпись: «Коммунистическая партия Советского Союза».

– Вот! – с чувством сказал Брусникин. – Ум! Честь! И совесть! – разделяя каждое слово и пристально глядя в глаза перепуганному Сан Санычу, сказал капитан. – Так что не надо… грязными руками… наше святое…

– Да вы что, мужики? – пробормотал стремительно трезвеющий Сан Саныч. – Какая партия? Какие ум, честь и грязные руки? Нет же ничего!

– Чего – нет?

– Партии нет!

– Провокатор! – наконец дозрел кто-то. – Вяжи его, ребята!

– Нет, погоди! – осадил товарища Брусникин. – Пусть говорит!

Глаза смотрели недобро.

– Вы чего, мужики? – Сан Саныч вертел головой, ловя взглядом глаза своих собеседников. – Какой год-то на дворе?

При упоминании о годе в его мозгу словно соскочил какой-то рычажок. Дегтярев захлебнулся воздухом и замолчал. Медленно прозревал. Наконец все сопоставил – и слова своих недавно обретенных знакомцев, и их старого покроя форму, и портрет Генсека Брежнева на стене – и, еще не веря собственным догадкам, спросил:

– Вы с какого года здесь? Сколько службу несете?

Спрашивал, а сам понимал – ну чушь же это все, не может быть, не бывает так, – а тут Брусникин в ответ:

– Я с восьмидесятого.

– Я с восемьдесят первого, – отозвался его товарищ.

– И я с восьмидесятого, – это уже третий вступил.

– С семьдесят девятого.

– С восьмидесятого.

У Сан Саныча голова пошла кругом. Здесь не было никого, кто спустился бы под землю позже восемьдесят первого года. Года, в котором колбаса стоила два двадцать, Советский Союз давал достойный отпор силам империализма, а Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Леонид Ильич Брежнев вел страну к новым трудовым свершениям.

– Вы это серьезно? – переспросил начавший терять рассудок от такого расклада Дегтярев.

– Мы люди военные, – скупо объяснил причины собственного долготерпения Брусникин. – Прикажут еще двадцать лет под землей просидеть – просидим. У нас тут харчей лет на пятьдесят.

– Но не может же быть! – затряс головой Сан Саныч. – Чтоб вам не сказали ничего! Чтоб не поставили в известность!

– О чем?

– О том, что происходит там, наверху!

– А что наверху? – беспечно пожал плечами Брусникин и указал на экран, тот самый, где был Нью-Йорк. – Те же дома, те же люди, та же жизнь…

– У них! – возопил Дегтярев. – Это у них та же жизнь! А у нас все, все по-другому!

– Ну что может быть по-другому?

– Все! Все! – Сан Саныч захлебнулся воздухом, не зная, как объяснить случившиеся перемены людям, которые пятнадцать последних лет провели под землей.

– КПСС уже не самая главная партия в стране, – заторопился он. – Их у нас много, партий-то этих. И вместо Генсека теперь Президент. Жратвы в магазинах полно, а денег у людей нет. И безработица страшная, и преступность, доллары разрешили, и теперь тот, у кого их много, – молодец, а у кого долларов нет – тот, значит, в пролетариях ходит. В пролетариях – в смысле, пролетает без денег-то. На улицах стреляют, шахтеры бастуют.

На Дегтярева смотрели так, будто решали, с какого боку к нему лучше подступиться, чтобы надеть смирительную рубашку. Но он этого даже не замечал.

– Проституция, само собой, расцвела. Торгуют, в общем, телом, – продолжал он свою просветительскую речь.

– Может, еще и негров линчуют? – подал голос один из офицеров.

– В смысле?

– Ты про нас рассказываешь? Или про Америку?

– Про нас.

– Очень уж на Америку похоже – как нам замполит на политинформациях докладывает.

– В общем, да, – согласился Дегтярев, поразмыслив. – У нас как в Америке. Только еще хуже.

На него смотрели, как на прокаженного, а его уже понесло:

– Коррупция махровым цветом… Реклама по телевизору… Прокладки там всякие… И еще от перхоти… Ваучеры опять же… Ну, Чубайс, понятное дело, доктор Дебейки и прочие молодые реформаторы… А вот еще «МММ» было… Ну это вообще – стрелять таких… А Кобзон ушел из певцов, но не насовсем, а так – притворяется… Еще храм построили… Да, а церковь теперь сигаретами торгует и еще водкой…

– А водка-то почем? – спросил кто-то внезапно.

– Двадцать рубликов.

– Бутылка? – не поверил спрашивающий.

– Ну! Это если дешевая, отечественная…

Офицеры переглянулись.

– Это же во сколько раз? – задумчиво спросил один. – В шесть?

– Почти, – ответил другой офицер.

– Что – в шесть? – переспросил недогадливый Дегтярев.

– Подорожала. Стоила-то три шестьдесят две…

– Вы же ничего, совсем ничего не знаете, мужики, – покачал головой потрясенный Сан Саныч. – Еще было четыре двенадцать, потом – червонец, а дальше уж пошло-поехало. До деноминации по двадцать тыщ платили за бутылку.

– Врешь!!! – выдохнули хором.

– Не вру!!! – вступился за собственную честь Дегтярев.

– Что же – бутылка водки как четыре машины «Жигули»?

– Ну, «Жигули»-то тоже подорожали.

– Вот зараза! На сколько? Я ж на очереди стою.

Сан Саныч хотел было ответить спрашивающему, сколько же стоили до деноминации «Жигули», но осекся, поняв, что не сможет произнести вслух кошмарную многомиллионную сумму. Слишком дико звучит.

Он смотрел на офицеров. Те смотрели на него. И Дегтярев понял, что что-то сейчас произойдет. Хотели ведь его повязать – и повяжут. А дальше будет только хуже. Предшественника-то его вон как – к стенке, и девять граммов свинца. Наш герой уже готов был испугаться, но не успел.

Скрипнула дверь, и вошел полковник. И только теперь, согласно нашему сценарию, Сан Санычу предстояло пережить самое главное на сегодня потрясение.

* * *

Возникло какое-то замешательство. Как будто до сих пор офицеры знали, что им делать, а с появлением старшего по званию подрастерялись маленько.

Дегтярев думал, что полковник, обнаружив на столе водку, а за столом – покинувших боевые посты офицеров, начнет кричать и топать ногами, но все вышло иначе.

– Перекур? – вполне дружелюбно осведомился главный.

Дегтярева его дружелюбие озадачило. Какой же может быть перекур на боевом-то дежурстве?

– Ты присаживайся, Тимофеич, – пригласил полковника Брусникин. – Выпьешь с нами.

Полковник не стал нос воротить и сел как раз напротив Сан Саныча. Над столом плавало настороженно-недоброе молчание. Брусникин налил полковнику водки, придвинул и потом смотрел, как полковник выпивает и закусывает.

– Скажи-ка, Тимофеич, как там страна живет, – подступился к интересующей его теме Брусникин.

– Как живет? – пожал плечами полковник, подливая себе водочки. – Трудится! Пока вы тут покой людей бережете, эти самые люди выплавляют сталь, выращивают хлеб и бороздят космические просторы.

– И никто это… ну, в общем… все нормально, да?

– Ты о чем, капитан? – Глаза полковника блеснули стальной искоркой.

– Никто, спрашиваю, не бастует?

– Да ты что! – зашелся в благородном гневе полковник.

Даже поперхнулся. Как раз закусывал луковицей – и вот дыхание сбилось от беспардонного вопроса.

– Ты не подумай чего, Тимофеич. Я просто любопытствую, а так я любому могу дать идеологический отпор, ты же знаешь. Я как-никак в партии двадцать лет. У нас же руководящая и направляющая партия – какая?

– Та-а-ак, – догадливо протянул полковник и вперился взглядом в Сан Саныча.

Тот вжал голову в плечи, выдавая себя полностью.

– Та-а-ак, – опять протянул полковник, окончательно прозрев.

Дегтярев подумал, что настал его смертный час, но он опять ошибся.

– Налей-ка! – властно приказал полковник Брусникину и, когда тот налил водку в стакан до краев, махнул этот стакан залпом и даже не потянулся за закуской.

– Товарищи офицеры! – сказал, глядя в стол. – Таково было решение командования! Во избежание деморализации и возможных эксцессов!

Поднял голову и обвел взглядом присутствующих. Все замерли в ожидании, и Сан Саныч вместе со всеми.

– Там, наверху, – полковник махнул рукой в бетонный свод, – совсем не такая жизнь, как вам докладывает замполит. Вместо страны там пятнадцать независимых государств, демократия, гласность и вообще полный бардак. – Полковник вздохнул и хрустнул пальцами. – До вас, поскольку вы на боевом дежурстве, информацию не доводили. Чтоб, значит, не снижать боеготовность и не лишать боевого духа.

Дегтярев потерянно смотрел на полковника. Никак не мог понять, как можно решиться на подобное – пятнадцать лет морочить людям голову.

– В армии разброд и шатания, – продолжал полковник. – Боевой учебы нет, в подразделениях некомплект, офицеры проигрывают боевую технику в карты. Вы… – он обвел взглядом присутствующих, – вы остались единственной боеспособной единицей!

– Тимофеич! – пробормотал Брусникин. – Как же так?!

– Вот у товарища спросите! – кивнул в сторону Сан Саныча полковник.

И Сан Саныч выдал по полной программе. Любо-дорого было смотреть. Я и подумать не мог, что этот человек обладает таким красноречием. Жаль только, что добрую половину его выступления в эфире придется заменить писком. Так и будет в эфире – «пи-и-и».

– Страну развалили! Эта… пи-и-и… мафия жирует, а простому народу осталось только… пи-и-и… Я три месяца без зарплаты, жена – шесть, а директор этот… пи-и-и… Ваучеры опять же – обещали по две «Волги» на ваучер, а дали… пи-и-и… Америка нас уже ни… пи-и-и… не ставит, а мы ей… пи-и-и… лижем. Границ этих… пи-и-и… понагородили, таможни там всякие и прочая… пи-и-и… Я к теще ездил в Кокчетав, так мне ихний таможенник говорит… пи-и-и… пи-и-и… А я ему на это… пи-и-и… пи-и-и… пи-и-и… А он, гад… пи-и-и… Ну я ему тогда… пи-и-и… пи-и-и…

– Вот дела! – только и успел вставить потрясенный Брусникин.

– Ну! А я о чем! А то вот еще сосед мой, Петрович, взял в киоске бутылку водки, домой принес, а вместо водки оказалась… пи-и-и… Ну, приехали врачи и говорят… пи-и-и…

– Да не может быть!

– Клянусь! А Петрович им – я же молодой еще! А они – нет, тебе… пи-и-и… Сели и уехали.

– Во гады! А сосед-то?

– А что сосед? Сосед… пи-и-и… Пришел ко мне и рассказывает, что мои… пи-и-и… пи-и-и… Ну, мы с ним сели, выпили за его возвращение с того света и так… пи-и-и… пи-и-и… Надрались, в общем, в тот раз до… пи-и-и…

Брусникин плеснул водку в стаканы.

– Как же так! – пробормотал потерянно. – Такая страна была!

Встал, пьяно качнулся, расплескав полстакана водки, и провозгласил:

– За СССР!

В последующие полчаса тот же тост провозглашался еще пять или шесть раз. Брусникин уже всецело доверился Сан Санычу и интересовался подробностями сегодняшней жизни там, наверху. Кое-что ему понравилось. Например, отсутствие очередей и тот факт, что импортные цветные телевизоры вполне доступны, а видеомагнитофоны продаются без предварительной записи и всем, а не только представителям льготного контингента. Зато он осудил дискуссию о выносе Ленина из Мавзолея, рекламу женских прокладок на телевидении и гегемонизм Соединенных Штатов Америки. Америка больше всего его расстроила.

– Как же так? – вопрошал Брусникин. – Да кто они такие? Я же их одним нажатием кнопки! Движением этого вот пальца!

Он осмотрел указательный палец правой руки. Сан Саныч тоже посмотрел. Наш герой еще не знал, что события стремительно приближаются к ужасной развязке.

– А что ж! – согласился уже здорово набравшийся Тимофеич. – Проучить мы их можем!

Полковник поднялся из-за стола и пошел, покачиваясь, к пульту.

– Они думают, все по-ихнему будет! А по-ихнему не будет…

– Пошли! – предложил Брусникин Сан Санычу. – Потеха начинается, я чувствую.

Полковник уже стоял у пульта.

– Какая тут из кнопок – по Нью-Йорку?

– Вот эта, товарищ полковник.

Рука Тимофеича потянулась к красной кнопке. Я следил за выражением лица Дегтярева. Он протрезвел, клянусь! В одно мгновение! Понял, что сейчас произойдет, но все еще никак не мог поверить.

На большом экране жил Нью-Йорк. Там в окнах домов горел свет и по улицам катили машины.

– Вы что! – выдохнул потрясенный Сан Саныч. – Там же народу миллионов, наверное, десять!

Оказалось, что, несмотря на все тяготы жизни, он остался совсем не кровожадным человеком.

– «Десять», – хмыкнул Брусникин и указал рукой на экран компьютера. – Шестнадцать миллионов пятьсот двадцать шесть тысяч сто три человека… Сто четыре… Сто пять… Сто семь… Двойня, наверное, родилась. Плодятся, как кролики.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать пылью! – провозгласил лозунг ракетчиков полковник и нажал страшную кнопку.

Мигнули лампочки.

– Пошла ракета! – сказал Тимофеич и обрадованно потер руки. – Мы им покажем, как негров обижать.

Дегтярев смотрел на экран остановившимся взглядом. Сегодня утром, попивая дома чаек с бутербродами, а позже толкаясь в вагоне метро по дороге на работу, он и помыслить не мог, что к вечеру станет свидетелем начала третьей мировой войны.

– Лицо – крупным планом! – сказал я оператору.

Собственно, ради вот этих кадров мы все и затеяли. Видели ли вы раньше лицо человек, который знает то, чего не знают миллиарды других людей?

Изображение Нью-Йорка на экране дрогнуло и исчезло.

– Вот! – сказал Тимофеич бесстрастно. – Будут знать, как выделываться.

Сан Саныч не успел ни осознать происшедшего, ни испугаться по-настоящему. В зал уже входила его жена. Она же и прислала к нам в программу письмо – предлагала разыграть своего благоверного.

Я шел следом. Увидев нас обоих, Дегтярев изменился в лице – в который уже раз за сегодняшний день. Понял, что произошло. И что все не всерьез.

– Ну вы даете! – пробормотал он после паузы. – Я же поверил! Я же думал – война!

И дальше такая тирада – сплошное «пи-и-и». Хорошо еще, что съемка уже закончилась.

* * *

Борис поджидал меня в зале, в котором загружались продуктами машины.

– Ну вы дали! – сказал он восхищенно. – Я в полном восторге!

Я вежливо улыбнулся ему в ответ.

– А когда полковник запуск произвел! У этого мужика челюсть отвисла, клянусь!

Я продолжал улыбаться, хотя уже ничего не понимал.

– Это, наверное, потому, что вы его напоили. Иначе бы он вряд ли клюнул.

– Погоди-ка, – остановил я его. – А где ты был во время съемок?

Рядом со мной его точно не было. И откуда же он мог знать, как все происходило там, на съемочной площадке?

– У себя я был, Женька. И все видел в прямом, так сказать, эфире. – Борис засмеялся и потянул меня за рукав.

Мы свернули в один из боковых проходов, прошли мимо одной двери, другой, а третью справа по ходу Борис распахнул. Я увидел небольшую комнату и ряд мониторов на длинном столе. На тех мониторах была вся жизнь подземного Борисова царства. Я видел все залы и тот, где мы только что снимали наш сюжет, – тоже.

– Полный, в общем, контроль за обстановкой, – хмыкнул за моей спиной Борис.

В комнате находился только один человек, огромных размеров парень – что в высоту, что в ширину. Как бы Борис, но раза в три увеличенный. Даже лицом они были несколько похожи.

– Мои глаза и уши, – представил его Борис. – Звать Алексеем.

Алексей осторожно пожал мою руку своей лапищей. Сжал бы по-настоящему – быть мне калекой.

– Классная работа! – сообщил мне Алексей. – Мы тут падали со смеху.

– Как же вы камеру там установили? – удивился я. – Мои ребята монтировали декорации – и никто ничего не заметил.

– Высший пилотаж! – сказал Борис. – Есть и у нас специалисты!

Похлопал Алексея по плечу. Тот, наверное, и был тем самым специалистом, умеющим незаметно устанавливать видеокамеры.

– Может, еще что будете снимать у нас?

Я в ответ неопределенно пожал плечами. В ближайших планах ничего такого не было. Декорации будем разбирать.

– Я не против, – сообщил Борис. – Чтоб, в общем, вы снимали.

Ему понравилось, я видел. Поблагодарил Бориса и пообещал когда-нибудь обратиться к нему опять.

Расставались мы друзьями. Борис долго тряс мне руку. Потом то же самое проделал Алексей.

Я думал, что с этим великаном никогда больше не встречусь. Но ошибался.

* * *

Через две недели разыгрывалось большое действо. Вручались премии лучшим телевизионщикам страны. Так сказать, от коллег – коллегам. Мы выдвигались сразу по четырем номинациям. И что-то должны были получить.

Когда-то мы выдвигались по семи номинациям и не получили ничего. Совсем. Нас проучили за строптивость и за нежелание играть в чужие игры. Мы тогда выстояли, чего не скажешь о наших недоброжелателях. Они кончили очень плохо. А мы окрепли. И с нами теперь так жестоко обходиться не решались. Так что что-то получить мы были должны обязательно.

Я, как представитель попавшей в шорт-лист программы, получил право от своего имени пригласить на церемонию нескольких гостей. Два приглашения я отправил Жихареву: одно для него, как для друга программы и спонсора, другое – для Ольги. Я хотел ее видеть, и, чтобы Жихарев поступил так, как нужно мне, а не как-то иначе, я в приглашении поставил ее имя. Приглашение было отпечатано типографским способом, но там оставалась одна свободная строчка, как раз для имени и фамилии приглашенного. Я и написал имя: Ольга. А с фамилией затруднился: то ли она Жихарева, то ли носит другую фамилию. Я до сих пор не знал, кем она приходится Константину.

Вы бывали когда-нибудь на тусовках телевизионщиков? Зрелище почище цирка. Море эмоций и страстей, но все прикрыто маской радушия и равнодушия, проявляемых одновременно. Здесь нет друзей, а есть конкуренты. Здесь нет великих и нет начинающих, потому что все – гении. Хотя бы в своем собственном представлении. Здесь весело, потому что здесь настоящая жизнь. Все льстят друг другу, но каждый знает цену этой лести. А если все всё знают – то это и есть цирк. Театр. Очевидное – невероятное.

Демин встретил нас со Светланой у входа в зал. Он приехал раньше нас и уже успел многое узнать.

– Нам отдают три номинации из четырех, – сообщил Илья. – Забрали приз «За лучший сценарий». Не потому, что не тянем, а потому, что это единственная номинация, в которую попали кавээнщики. Если им этот приз не отдать – они вообще остаются ни с чем. Посчитали, что несправедливо.

– Несправедливо, – согласилась Светлана. – Они заслужили.

Нам улыбались и с нами раскланивались. Мы вежливо отвечали на приветствия. Я выискивал взглядом Жихарева и его бесподобную спутницу.

– Ты кого-то ищешь? – спросила меня Светлана.

– Нет, – буркнул я и отчего-то смутился.

Светлана посмотрела на меня подозрительно.

Наши места были рядом со сценой.

– Садись у прохода, – предложил мне Демин. – За призами будет ближе ходить.

Он уже все вычислил. Настоящий администратор.

Я оглянулся и наконец-то увидел Жихарева. Ольга была с ним. Она и увидела меня первой. Улыбнулась благодарно и чуть смущенно тронула своего спутника за руку. Теперь и Жихарев меня увидел. Помахал мне рукой. Вместе они смотрелись великолепно. Идеальная пара. Я вообще-то не завистник, но Жихареву завидовал. Хотел бы я быть на его месте.

Действо тем временем началось. Роскошно украшенная сцена, ослепительные ведущие и вспышки блицев. Все как положено. Демин не зря приехал раньше нас. Он уже знал, кто какой приз получит. Когда еще только объявляли очередную номинацию, Илья говорил, кто победил. И практически не ошибался.

– Вот тебе и тайна деятельности жюри, – усмехнулась Светлана.

– Жюри – те же люди, – сказал Илья голосом человека, прекрасно осведомленного о внутреннем устройстве этой штуки под названием «жизнь». – Так что ничего странного.

И насчет наших побед информация у него была достоверная. Мы взяли призы в трех номинациях из четырех возможных. За призами выходил я, все три раза. Еще когда вышел впервые, отыскал взглядом Жихарева и его спутницу. Мне предстояло сказать несколько слов, и я произнес их, глядя на Ольгу.

– Спасибо моим зрителям. Я делаю эту программу для них, для тех, кто нас любит.

Я смотрел Ольге прямо в глаза и понял, что она знает, к кому я сейчас обращаюсь. Опустила бархатные ресницы, стыдливо оградившись от меня, и чуть порозовела. Черт побери, она была прекрасна. Божественна. Великолепна. От нее как будто исходил какой-то ток. Хотелось быть рядом с ней. И вечно хранить ей верность.

– Ты великолепен, – оценила Светлана, когда я вернулся на свое место. – Если и есть у нас король эфира – то это ты.

Я смутился, потому что не мог ответить ей взаимной приязненностью. Потому что думал в эти минуты не о ней.

Потом, в перерыве, в буфете я столкнулся с Жихаревым и Ольгой. Костя пожал мне руку с таким чувством, будто я был форвардом его любимой команды и только что забил решающий гол.

– Классно ты их! – оценил мои успехи Жихарев. – Молодец!

– Я болела за вас, – сказала Ольга.

Голос ее был певуче прекрасен. Я обнаружил, что погибаю. Хорошо еще, что в эти минуты рядом со мной не было ни Демина, ни Светланы.

– Может, выпьем за успех? – предложил Жихарев.

Я не нашелся, что сказать, и он отвлекся, оставив нас с Ольгой наедине.

– Вам нравится? – спросил я, чтобы только не молчать. Чувствовал себя полным идиотом.

– Очень. Спасибо вам.

– За что?

– За приглашение.

– А-а, вы об этом. Пустое. – Я даже рукой махнул.

– Мне нравится ваша программа. Я от нее без ума.

«Я от нее без ума» – в этом мне что-то послышалось. Можно было решить, что ее слова относятся лично ко мне, и хотелось верить, что я не ошибаюсь.

– Я смотрела последнюю вашу передачу. Про подземный ядерный центр. – Она улыбнулась очаровательной мимолетной улыбкой. Как воспоминание о приятном. – Хотя это немного жестоко.

– Жестоко? – опешил я.

– А вы не находите? – спросила мягко. – Этому человеку, которого вы разыгрывали, пришлось очень несладко.

– М-да, – согласился я.

Мне почему-то стало стыдно за ту нашу съемку. То есть до сих пор все было нормально, а вот теперь вдруг мое мнение о собственной работе вмиг переменилось.

– Я сказала что-то не так? – Ольгины ресницы вспорхнули.

– Н-нет, почему вы так решили?

– Увидела, – ответила она. – Простите меня.

Появился Жихарев. Он принес шампанское. Пузырьки шампанского поднимались к поверхности и исчезали. И точно так, без следа, исчезло то, что только что было между нами – между мною и Ольгой. Как будто возникла зыбкая и неустойчивая общность – и вдруг пропала от малейшего сотрясения. Сотрясением было появление Константина. Теперь Ольга была не со мной, а с Жихаревым. И это меняло мое восприятие жизни. Скучнее становилось. Хуже. Давно со мной такого не случалось.

– За тебя! – поднял свой бокал Жихарев.

За мои успехи, надо понимать. Но мне совершенно не хотелось пить за собственные успехи. Мне хотелось поднять бокал за Ольгу. Я посмотрел на нее и вдруг понял, что она обо всем догадалась. По дрожанию ее ресниц понял, по тому, как держала бокал. По легкому отблеску румянца, уже в который раз за сегодняшний вечер окрасившему ее лицо.

– Если можно – за Ольгу, – сказал я, обращаясь к Жихареву. – Не возражаешь?

Он вдруг засмеялся и согласно кивнул. Нисколько не ревновал, хотя о чем-то догадался, безусловно. Он был легок в общении. Грязное к нему не приставало. Я понял, кому достаются такие женщины. Тем, кто уверен в себе и никого не боится. Жихарев нисколько меня не опасался. Потому что я мог быть хоть десятикратно звездой экрана, но Жихарев оставался Жихаревым, и его личные качества перевешивали все остальное, потому что это «остальное» было наносным, а он, Жихарев, – настоящий. Сильный и всегда верящий в свою собственную звезду.

– За вас! – сказал я Ольге.

Сейчас я их не разделял. Они вместе. Одно целое. И так будет всегда. Созданы друг для друга.

Когда все закончилось и участники действа разъезжались, я не сел в машину, пока Константин и Ольга не сели в свою. Помахал им на прощание. Почему-то было немного грустно.

– Я позвоню тебе завтра! – крикнул мне Жихарев.

Я кивнул. На том в тот день и расстались.

Жихарев действительно позвонил на следующий день:

– Ты очень занят?

– А что? – ответил я вопросом на вопрос.

– Хотел с тобой встретиться. К тебе можно приехать?

– Прямо сейчас?

– Да.

– Приезжай, конечно, – ответил я, недоумевая по поводу его желания встретиться.

Он приехал через час. В офисе, кроме меня, была только Светлана. Жихарев учтиво поздоровался с ней. Светлана почему-то сделала серьезное лицо. Излишне серьезное. Так неопытные в сердечных делах женщины прячут неравнодушие. Жихарев, похоже, пользовался немалой популярностью у представительниц слабого пола.

– Прошу заранее меня извинить, – сказал Жихарев. – Не очень-то удобно обращаться к тебе с личной просьбой…

Совершенно меня заинтриговал.

– И если это невозможно – скажи об этом сразу. – Он сделал паузу. – Я хочу преподнести Ольге сюрприз. С твоей помощью.

– И что я должен сделать?

– Разыграть ее. Так, как ты это делаешь в своих передачах.

Я сидел, словно громом пораженный. То есть мой ответ, конечно, был безусловно отрицательным, но я просто на время потерял дар речи, поскольку не мог понять, как подобное могло прийти Константину в голову. Шутливый розыгрыш и божественная Ольга – два этих понятия не стыковались у меня в мозгу. Этого просто не могло быть. Даже не подлежало обсуждению.

Жихарев терпеливо ждал. За его спиной я видел Светлану. Она наблюдала за происходящим с интересом, который не могла скрыть.

– Это невозможно, – сказал я.

– Почему?

Я не мог ему объяснить. Не знал, какие подобрать слова. Потому что «невозможно» – это когда нельзя. Когда есть какая-то черта, граница, через которую нельзя переступать.

Я лишь пожал плечами.

– Женя! – Жихарев заглянул мне в глаза. – Я никогда ни о чем тебя не просил…

Подразумевалось, что настал тот час, когда он просит. И будет настаивать до тех пор, пока я не сдамся. А я не сдамся, потому что не представляю себе Ольгу в роли разыгрываемой.

– Зачем это тебе? – Я попытался вяло увильнуть.

– Сюрприз! Я же сказал.

– И как тебе это представляется?

– Хочу сделать ей подарок.

– Хорош подарочек! – засмеялся я. – Ославим на всю страну. На посмешище выставим.

Я пытался сыграть на его чувстве собственника. Мужчина он или нет? Мачо? Самец? Разве ему небезразлично, как будет выглядеть в глазах окружающих его женщина?

– На всю страну не надо, – дал задний ход Жихарев. – Ты все отснимешь, как обычно. А в эфир это не пойдет. Кассету, в единственном экземпляре, подарим Ольге. Все расходы по съемке я оплачу. А?

Он почти просительно заглянул мне в глаза.

– И что же мы будем снимать? – спросил я без особого энтузиазма.

– Я уже все продумал! – Он придвинулся ко мне и заговорил голосом заговорщика – мальчишка мальчишкой: – Представь! Приходит она в банк… У нее персональная ячейка там, в банке. Такой маленький сейф – знаешь?

Я кивнул, совершенно заинтригованный.

– Безделушки кое-какие хранит, в общем – ничего особенного. И вот она свою ячейку открывает – а тем временем ты все это осторожненько снимаешь! – а там, в ячейке…

– Нет ничего? Все украли?

Я спросил и тут же понял, что поспешил, потому что Жихарев счастливо засмеялся и замотал головой.

– Нет! Все на месте, Женя! И даже более того! Кое-что прибавилось!

Жихарев откинулся на спинку стула и торжествующе посмотрел на меня. Я ждал продолжения.

– Я же говорю – сюрприз! Там лежит умопомрачительное колье! Все королевы рыдают от зависти! Жены миллиардеров подыхают!

Я поймал взгляд Светланы. В том взгляде были восхищение и восторг. Я ее понимал. Вот так надо дарить подарки. Не за обеденным столом в своей опостылевшей квартире. И не в ресторане между третьим и четвертым бокалами вина. А так, чтоб сразить наповал. Чтоб запомнилось. Этот сейф в банке – как сказочная волшебная шкатулка, из которой ничто не исчезает, а только добавляется – как бы само собой. Конечно, потом Ольге все объяснят, но вот это первое чувство – изумление и недоверие! – это запомнится на всю жизнь. Так дарить подарки надо уметь.

– Черт побери, – пробормотал я. – Я возьму тебя сценаристом.

Жихарев победно оглядел нас со Светланой. Светлана улыбнулась ему ободряюще.

– Извини меня за этот вопрос, – сказал я. – Ольга – твоя жена?

Это была чудовищная бестактность, но я хотел в конце концов знать, кто она ему. Секундная пауза, после которой:

– Да.

Значит, не расписаны. Секундное замешательство его выдало. В общем, так и должно было быть. Невозможно представить Ольгу чьей бы то ни было женой – чтобы штамп в паспорте, пошлые слова работницы загса и все прочие прелести бюрократического оформления отношений. Такая женщина не может быть женой. Только объектом поклонения и любви.

Светлана смотрела на Жихарева так, что было ясно – наконец-то увидела настоящего мужчину.

– Ну, допустим, – сказал я. – Но как все это сделать технически?

– То есть?

– К сейфу наверняка нет прямого доступа. Какой-то код. Или ключ, в конце концов.

– Ключ. Даже два ключа.

– Два? – приподнял я бровь.

– Один хранится в банке, другой – у Ольги. Открыть ячейку можно только двумя ключами. Служащий банка открывает свой замок, Ольга свой…

– И как же ты собираешься положить колье в нужную ячейку?

– Ольгин ключ будет!

– А ключ, которым пользуется служащий банка? И кто тебя вообще подпустит к той ячейке?

– Женя! – сказал Жихарев. – Ну не может быть, чтобы тебе отказали!

– Кто?

– Руководство банка.

– Да ты сошел с ума! – До меня наконец дошло, к чему он клонит. – Ты хочешь, чтобы я пошел договариваться с ними?

– Тебе не откажут! Тебя знает вся страна! И если ты этого захочешь…

– И не надейся!

– Почему?

– Как ты себе это представляешь? Я прихожу к руководителю банка и говорю: «Хочу забраться в сейф одной из ваших клиенток. Не возражаете?» И как ты думаешь – что он мне ответит?

– Но ты же ему все объяснишь! Ну, хочешь, пойдем вместе? Я буду с ним разговаривать.

Я представил, как Жихарев будет разговаривать. Очень будет настойчив. Как бы директору банка не пришлось вызывать охрану, чтобы выставить нас с Жихаревым из своего кабинета.

– Это чушь собачья, – сказал я.

Сказал – и встретился взглядом со Светланой. Она, кажется, была со мной не во всем согласна.

– Как ты думаешь? – спросил я у нее.

– А что здесь такого?

– И ты еще спрашиваешь! – взвился я.

– Женя! Представь, что этот сценарий придумали мы сами. Сами! И решили снимать сюжет. Ты разве не пошел бы договариваться с руководителем нужного нам банка? И разве не смог бы договориться? А? Что здесь такого? Вспомни, какие сюжеты нам доводилось снимать. И – ничего. Все получалось.

Я знаю, для чего в этот мир пришли женщины. Чтобы в нужный момент все правильно и спокойно объяснить и придать нам, дуракам, веры в собственное всемогущество.

– В принципе, конечно, – признал я. – Особенного тут ничего и нет.

– Вот! – сказал Жихарев. – Я и говорю…

Но я все еще сомневался. Мне нужно было время, чтобы все обмозговать в спокойной обстановке.

– Давай отложим этот разговор, – предложил я Жихареву. – Денька на три. Ладно?

Он хотел возразить, но взглянул мне в глаза и понял, что сегодня окончательного ответа все равно не добьется.

– Хорошо! – согласился легко, как будто нисколько не сомневался в конечном успехе. – Я тебе позвоню.

* * *

– Надо соглашаться! – убежденно сказал Демин.

Мы сидели втроем – он, Светлана и я – в баре телецентра. Пили кофе и держали совет.

– То, что он оплачивает нам съемку в банке, – чепуха, – говорил Илья. – На этом мы, конечно, не заработаем, а вот время потеряем, это ясно. Но вся штука в том, что – не можем отказаться! – Илья щелкнул пальцами. – Он столько денег в нас вложил, Женька, а сколько еще вложит! Клиента надо ублажать!

Демин знал, что говорил. Он был нашим администратором и знал, что сколько стоит и как нам достаются деньги. У каждого успеха есть причина. Причиной нашего успеха было то, что мы имели возможность тратить большие деньги. Это все и решило. Будь мы бедны, как церковные мыши, мы разыгрывали бы прохожих где-нибудь на улице – от случая к случаю, всегда надеясь на авось, снимая происходящее одной-единственной камерой и надеясь, что при монтаже сможем слепить из снятого что-нибудь более-менее смешное. А зритель ждал постановочных съемок. Чтобы все было подготовлено заранее, чтобы интерьер и все как будто бы всерьез. Он хотел видеть маленький фильм, а не случайно отснятый скрытой камерой материал. Денег, получаемых от продажи нашей программы, нам худо-бедно хватало. Но помощь Жихарева была совсем не лишней. Не будь его денег, чего-то мы, возможно, просто не смогли бы снять.

– Я бы тоже согласилась, если честно, – сказала Светлана. – И не из-за денег, а просто потому, что придумка хорошая.

Ей это понравилось, наверное, – колье в подарок, да еще таким способом.

– Она красивая, да?

– Кто? – не понял я.

– Жена Константина.

– Очень, – не стал я кривить душой. – Ты разве не видела ее на церемонии?

– Не обратила внимания.

Жихарев и его спутница сидели в тот день позади нас, через несколько рядов.

– Поздравляю с успехом! – пропел над нами женский голос.

Настя Полякова, директор службы новостей нашего телеканала. Умна, недурна собой, острый язычок и доля цинизма – гремучая смесь. Я не то чтобы ее опасался, но всегда напрягался, не зная, чего от нее ждать на этот раз.

– С каким успехом? – на всякий случай не понял я.

Настя села за соседний столик, положила перед собой мобильный телефон, с которым не расставалась никогда.

– Я об этих премиях. Вы же победили сразу в куче номинаций. В шести или семи, если я не ошибаюсь?

Вы можете уколоть вот так – будто бы хваля? Не можете? Значит, до Насти вам еще расти и расти. Потому что она сказала о шести-семи номинациях, а на самом деле – три. Всего. И говоря об этом, уже держишь в голове как бы не успех, а вроде бы даже провал – потому что получил вдвое меньше призов, чем она, Настя, якобы ожидала. Хотя все она прекрасно знала – и про наш невыдуманный успех, и про три номинации. Просто метод у нее такой – человека на место ставить. На место, ею, Анастасией Поляковой, определенное.

Я слышал, как украдкой вздохнул Демин. Он был искушен в интригах здешних коридоров и тоже все прекрасно понял. К тому же к нему лично Настя Полякова всегда относилась с неприкрытой иронией. Наверное, такие мужчины, как Илья – невысокие, округлые и с усами, – никогда не были предметом ее грез, что она Илье из раза в раз и демонстрировала.

– Как тебе ваш новый диктор? – спросил я у Насти, чтобы сменить тему разговора.

– Ты о ком?

– О том парне, которого Кондаков прочит в ведущие «Новостей».

При упоминании о Кондакове Настя даже подобралась, и во взгляде уже не угадывалось иронии. Ну, во-первых, какая же ирония при упоминании о руководителе телеканала Кондакове – непосредственном, можно сказать, начальнике Насти Поляковой. Настя шефа уважает и побаивается, как уважают и побаиваются человека, который выплачивает тебе зарплату в десять тысяч долларов ежемесячно. А во-вторых, Настя в службе новостей – наипервейший человек, и, если что-то проходит мимо нее, то есть делается без ее ведома, она от этого становится больной.

– Кто такой? – спросила Настя.

Начала собирать информацию. Когда Кондаков наконец-то поставит ее в известность, она уже о многом будет знать. Но я, к сожалению, не мог удовлетворить ее любопытства.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Видел его только мельком. Не молод и не стар. Говорят, какой-то дальний кондаковский родственник.

Настины глаза оставались бесстрастными, но губы она поджала. Просчитывала варианты. Ее кофе стыл в чашке.

– А от кого ты о нем узнал?

– На-а-астя-я! – протянул я с улыбкой и развел руками, давая понять – здесь источники информации раскрывать не принято. Неписаный закон телевизионных джунглей. Оплошавшего съедят.

Полякова понимающе кивнула. Не обиделась. Так принято, она знала правила игры.

Через пару минут мне понадобилось отлучиться. А вернулся я не один.

– Вот! – представил я Насте своего спутника. – Прошу любить и жаловать! Случайно увидел в коридоре и решил вас познакомить. Тот самый человек, о котором я тебе говорил.

Надо было видеть лица Ильи и Светланы в этот момент. Потому что «кондаковским родственником» был Толик. Тот самый, из рекламного агентства. Я украдкой показал Светлане и Демину кулак. Но Настя на них и не смотрела. Она смотрела на новоявленного ведущего «Новостей».

Толика я выдернул прямо из нашего офиса, где он нас дожидался. Одной минуты хватило на то, чтобы ввести его в курс дела. И теперь он взирал на Настю благожелательно и без вызова. Как и подобает взирать на своего будущего шефа.

– Здравствуйте! – пропела Настя с чарующей улыбкой и протянула Толику руку. – Мне о вас говорили.

Толик склонил голову. То ли здоровался, то ли давал понять, что не сказать о нем Насте никак не могли.

– Вы присаживайтесь, – сказала Полякова. – Кофе хотите?

Толик отрицательно мотнул головой.

– У нас открылась мужская вакансия, – сообщила Настя.

И тут как раз объявился Толик. Какая удача! Просто блеск! Ей повезло.

– Вы когда-нибудь вели выпуски «Новостей»?

Толик мотнул головой. Не вел.

Демин хмыкнул в усы, торжествуя. От Настиной спеси не осталось и следа. В милейшего человека превратилась. Любо-дорого смотреть.

– Все это когда-то делают в первый раз, – благосклонно заметила Настя. – У нас есть курсы дикторов, и вы, я думаю… Как вас зовут, кстати?

– Т-т-толик.

Настя обмерла и перестала дышать. Светлана прыснула. Я двинул ее локтем в бок. Шоу началось.

– К-как? – осведомилась Настя, тоже начав заикаться – от неожиданности.

– Т-т-толик.

Было видно, с каким трудом даются согласные бедолаге.

– А фамилия?

– К-к-кондаков.

Настя стремительно менялась в лице. До этой секунды еще надеялась, что произошла какая-то ошибка, но теперь убедилась – перед ней тот самый человек, о котором я ей говорил. Она повернула голову и посмотрела на меня. Я пожал плечами, демонстрируя, что, мол, и сам ничего не понимаю.

– Вы насчет работы?

– Д-да.

– А к кому?

– К П-п-поляковой. П-п-полякова – эт-т-то вы?

– Я, – цепенея от ужаса, признала очевидное Настя.

– З-з-значит, к-к-к вам.

Молодость – великая сила. Еще нервишки туда-сюда, да и давление не скачет. Только это Настю и спасло. Будь постарше да поболезненней – без таблеток бы ей не обойтись.

– А с кем вы разговаривали о работе?

– С д-д-дядей.

– С каким дядей?

– С Ле-леонидом С-сергеевичем.

С Кондаковым, стало быть. Родственнички.

– И что он вам сказал? – спросила Настя, опуская глаза.

Хотела скрыть растерянность.

– В-вакансия есть. В-в-в «Новостях».

– И что?

– И я см-м-могу там раб-ботать.

– Кем?

Ответ можно было прогнозировать заранее, поэтому голос Поляковой упал до шепота, но верить в очевидное нашей гордой красавице очень не хотелось.

– Д-д-диктором.

Я видел, как колыхнулся животик Демина, но лицо нашего администратора оставалось бесстрастным. Только в глазах прыгали озорные чертики.

– Д-диктором? – с запинкой переспросила Настя и тут же спохватилась: – Извините! Это я не передразниваю вас… Это так… Само собой получилось.

Судорожно вздохнула. Лицо было такое – будто вот-вот расплачется.

– Я п-понимаю, что с д-дикцией у м-меня не очень, – самокритично признал Толик. – Но эт-то нич-чего.

– Как? – вырвалось у Насти. – Как вы себе представляете работу диктора?

Она уже запаниковала и начала делать глупости, попросту говоря – стала дерзить.

– Я могу м-м-медленно г-говорить. И т-тогда у м-м-меня п-получается лучше. И еще т-т-тексты чтобы мне т-т-такие п-писали, где согласных пом-м-меньше.

– Поменьше? – затосковала Полякова.

– Н-н-ну! Чтобы я н-н-нараспев г-говорил. П-п-понимаете?

На Настю нельзя было смотреть без слез. До сегодняшнего дня у нее в активе были: хорошая должность, отличные отношения с руководством канала и приличная зарплата. С этой минуты все круто менялось. Потому что непослушания ей не простят, а выпустить в эфир диктора-заику…

Я взглядом показал Толику, что ему пора бы покинуть нас. Он все понял и посмотрел на часы.

– Еще вст-третимся, – с дружелюбной улыбкой поведал он находящейся в прострации Насте. – Извините, я сп-пешу.

Поднялся из-за стола, раскланялся и ушел. Целую минуту Настя сидела неподвижно, а когда повернулась к нам, у нас – всех троих – были скорбно-сочувствующие физиономии.

– Как это понимать? – осипшим голосом спросила Настя.

– Совсем совесть потеряли, – согласился я с ней. – Конечно – семейственность, конечно – родственникам надо помогать, но такое…

Я развел руками.

– Только через мой труп! – дозрела до решительных действий Настя.

Взметнула челкой. Вот теперь я ее узнавал. Боец. Она еще поборется.

– Ты так и должна сказать Кондакову, – подсказал невинным голосом Демин. – Что есть же какие-то нормы приличия…

А Настя уже раздувала ноздри. Рвалась в бой. Попутного ей ветра.

Когда она ушла, Светлана набросилась на нас с Ильей:

– Вы сошли с ума! Она же действительно сейчас пойдет к Кондакову!

– Пусть! – мстительно сказал Илья.

– Ты представляешь, чем это закончится?

– Ничем, – беспечно пожал я плечами. – Кондаков – добрейший дядька и к тому же очень юморной. Посмеется, когда поймет, что к чему, – и все дела.

– А Полякова? – не унималась Светлана.

– А что Полякова?

– Ты приобретаешь врага на всю оставшуюся жизнь!

– Вот тут ты ошибаешься. Это не смертельно, поверь. Нет ни одного телевизионщика, которого не разыграли хотя бы раз в жизни. И – ничего. Все мирно сосуществуют, – утешил я Светлану.

– От этого не умирают, – подтвердил кровожадно Демин. – А ей поделом – меньше будет задаваться.

* * *

Если вы думаете, что банкиры – это такие же люди, как все, вы ошибаетесь. Банкиры, в частности, не так непосредственно реагируют на появление в поле их зрения известных людей. Не улыбаются счастливо, не жмут, расчувствовавшись, руку и не просят автограф для любимой тещи. Среднестатистический гражданин на протяжении своей жизни лично лицезреет, в зависимости от места проживания, от одной до десяти известных всей стране личностей. Если ему очень уж не повезет, он за всю жизнь может вообще не увидеть никого из знаменитых. Банкир же видит людей известных постоянно. Академики, тренеры футбольных команд и звезды эстрады прямо-таки атакуют бедных банкиров, рассказывая им о своей жизни, и легко прочитываемым подтекстом всех этих рассказов является одно – дайте денег!

В детстве представляется, что источником появления денег является копилка. Та жестяная баночка с прорезью наверху, в которой приятно погромыхивают пятаки. Повзрослев до подросткового возраста, человек переключается на лотерейные билеты. Потому что в копилке есть только то, что ты сам туда положил, а по лотерейному билету, вложив рубль, можно получить много-много рублей. Вроде бы. Время идет, человек взрослеет, и вот когда он становится совсем взрослым и очень умным, то наконец постигает, где же все-таки деньги лежат. Они лежат в банке. Банк – это аналог детской копилки и лотерейных билетов подростковой поры. Вот где можно наконец-то разжиться деньгами. Надо только уметь попросить. У банкира.

И у банкира просят. На издание монографии, на прокладку новой дороги и на поездку за рубеж с целью проведения дорогостоящей операции. Поэтому у банкира очень быстро сам собой вырабатывается иммунитет. И еще появляется условный рефлекс – при приближении какой-нибудь знаменитости на расстояние, на котором уже можно расслышать просьбу об оказании финансовой помощи, банкир твердеет лицом и в глазах появляется неприкрытая скука. Расшифровка сего для непонятливых: денег нет! И, наверное, не будет!

Я так долго все это вам рассказываю для того, чтобы вам стало понятно, почему я целую неделю не мог попасть на прием к интересующему меня человеку. Секретарь нужного мне банкира ежедневно переносила нашу с ним встречу на следующий день, искренне сочувствуя мне и сокрушаясь оттого, что в не силах мне ничем помочь. Чувствовалась выучка. Это как в случае со стеклянной стеной. Ты видишь нужный тебе предмет, но подойти к нему не можешь. Все время натыкаешься на невидимое, но совершенно непреодолимое препятствие.

Выручил, как это часто бывало, Демин. У Ильи трезвый и даже циничный взгляд на жизнь, что позволяло ему математически точно выверить путь до цели.

– Ты неправильно с ними разговариваешь, – попенял он мне. Передразнил: – «Я бы хотел встретиться с вашим шефом!» Да на что ты им сдался? Получается, они тебе нужны, а не ты им. Поступи наоборот! Переверни с ног на голову!

– Сам и переверни! – огрызнулся я, раздосадованный неудачами последних дней.

– Переверну, – пообещал Демин. – Завтра же.

И сдержал слово. Позвонил в банк.

– Алле? Это вас из программы «Вот так история!» беспокоят. Да, я знаю, что вам уже от нас звонили. Опять не получается устроить встречу с вашим шефом? Ай-яй-яй, какая жалость! Придется все начинать без консультаций с вами. Что начинать? Ну, съемки, разумеется. В нашем новом сюжете будет фигурировать ваш банк. И мы хотели проконсультироваться, чтобы не нанести ненароком ущерб репутации вашего почтенного учреждения.

– Аферист! – определила Светлана.

Демин и ухом не повел. Продолжал беседу как ни в чем не бывало.

– Девушка! Зачем мне ваш начальник службы безопасности? А руководитель департамента по связям с общественностью к чему? У нас, между прочим, самая высокорейтинговая программа на телевидении. Нас смотрят десятки миллионов. Одна минуты рекламы у нас стоит столько, сколько средних размеров квартира в Москве. Так что мы сами определяем, на каком уровне и с кем персонально общаться. Вы все-таки переговорите с шефом. Потому что завтра мы приступаем к съемкам – несмотря ни на что. У нас план, график. В общем, в известность я вас поставил. Моя совесть чиста.

Положил трубку на рычаг.

– Несправедливо, что ты околачиваешься в администраторах, – сказала Светлана. – Со своими способностями ты мог бы большие деньги загребать.

– Ну-ну, – нисколько не обиделся Илья. – Зато ты представь, какой у них там сейчас переполох.

Он не ошибался. Нам позвонили через десять минут. Глава банка ждал меня завтра, в девять утра. Пропуск уже заказан.

– С людьми надо по-человечески, – веско сказал Илья, когда я положил телефонную трубку на рычаг. – А по-человечески – это то пряником, то кнутом.

Вечером мне позвонил Мартынов. Тот самый, из прокуратуры.

– Как дела, Женя?

– Все нормально.

– Я поздравляю тебя. Смотрел по телевизору церемонию. Вы молодцы.

– Спасибо.

– У тебя никаких новостей?

– В смысле?

– Писем тебе больше не присылают?

Вот почему он звонил.

– Нет. Может, и не будет больше ничего?

– Может, и так. Ну ладно, всего тебе хорошего.

– Спасибо.

Мы распрощались. Я положил трубку.

Совсем не был Мартынов уверен, что эта история с письмами закончилась. А иначе не звонил бы.

* * *

Глава банка Ласунский встретился со мной лично. Когда говорят «денежный мешок» – это и про него тоже. Очень полный и даже расплывшийся и при этом одетый в дорогущие одежды – мешок, под самую завязку забитый деньгами. Его банк входил в первую банковскую десятку страны.

– Извините, что не смог с вами встретиться сразу. Дела, – развел банкир коротенькими ручками, демонстрируя мне неподдельное огорчение. – Да и сегодня у нас с вами всего лишь несколько минут.

Сразу расставил все точки. Я кивнул, соглашаясь. Ласунский ждал. У него был умный взгляд. И очень холодный. Хотелось поежиться, когда он на тебя смотрел. Но взгляд этот пришлось выдержать. Известные дела. Удав и кролик. Что-то вроде гипноза. Но мне кроликом быть не хотелось.

– У нас сногсшибательный сюжет, – сказал я. – Женщина хранит свои золотые безделушки в индивидуальном сейфе. Безделушки так себе, копеечное дело. В один из дней она, открыв сейф, обнаруживает что-то необычное.

По глазам банкира я видел, что ему этот сюжет совсем не нравится. Потому что «нечто необычное, обнаруженное в сейфе», – это, конечно же, исчезновение драгоценностей. Кража. Какой еще сюрприз тут можно придумать?

– В общем, там, среди знакомых женщине побрякушек, обнаруживается сумасшедшей стоимости колье.

– Колье? – не поверил Ласунский.

Я сделал паузу, чтобы он смог все это переварить. Справился он быстро.

– Муж этой дамы решил сделать супруге подарок. Но просто так подарить – слишком банально. И вот он решил ее разыграть.

В глазах Ласунского читался вопрос.

– Сейф находится в вашем банке. Поэтому я к вам и пришел.

С Ласунским случилась какая-то перемена. Как будто он начал оттаивать. До этой вот секунды ждал, когда у него начнут просить денег, и вдруг выяснилось, что о деньгах никто не говорит. Неактуальная тема. Совсем о другом речь.

– Сейф – в нашем банке? – переспросил он.

– Да.

Я его озадачил, было видно. И надо было его дожимать, пока он самостоятельно не дозрел до какого-нибудь конкретного ответа.

– Это будет суперсюжет, – сказал я. – Украшение нашей коллекции. Потому что разыграть человека, одновременно делая его счастливым, – это высший пилотаж, согласитесь.

Он был хорошим банкиром, Ласунский. Умел прекрасно считать. И пока я пытался заговорить ему зубы, он все взвесил. Выяснилось, что я действительно пришел не за деньгами. И вчерашний нажим Демина оказался просто пшиком. Потому что то, что говорил Демин, на самом деле было совсем нестрашным. Съемки? С участием банка? Хотели посоветоваться, чтобы не нанести ущерба репутации банка? Какая чушь! Все оказалось блефом. Ребятам надо попасть в конкретный банк для проведения съемок с участием конкретного человека. Их вчерашние плохо скрытые угрозы – пустой звук. И если им ответить отказом… Просто не позволить проводить съемку…

– Я готов вам помочь, – сказал Ласунский.

Я воззрился на него. До этой секунды не был уверен, что все сложится благополучно.

Сейчас в его взгляде не осталось и следа недавней отстраненности и не было холода.

– Согласуйте с начальником службы безопасности. Если у него не будет возражений – пожалуйста.

Или это завуалированная форма отказа? Откажет не Ласунский, а один из его подчиненных, а Ласунский потом просто сошлется на мнение начальника службы безопасности? Не угадать.

– Спасибо, – сказал я.

Ласунский только кивнул в ответ.

– Вам в кабинет номер два. Я предупрежу о вашем приходе.

Снял телефонную трубку с аппарата.

* * *

Начальник службы безопасности оказался преотличнейшим мужиком. С первой секунды, едва только я его увидел, сложилось впечатление, что мы с ним знакомы лет этак двадцать и все двадцать лет, несмотря на разницу в возрасте, ходим в закадычных друзьях.

– Колодин? – расцвел он и развел руки для объятий. – Евгений Иванович?

За те полторы минуты, которые я шел к кабинету номер два, Ласунский успел позвонить своему подчиненному.

– А я только вчера смотрел вашу программу! У меня и кассета дома есть. Лучшие выпуски вашей «Вот так история!».

Он лучился счастьем, и невозможно было не поверить в искренность его чувств.

– Значит, снимать будете? У нас?

Я даже не успел ответить.

– А как вы вообще снимаете? Неужели никто не догадывается?

– За все время – никто.

– Ну, понятно, зеркала там всякие, то да се… И все равно здорово! Но обижаются, наверное, да?

– Очень редко.

– Неужели? – Во взгляде моего собеседника заискрилось добродушное недоверие.

– Мы ведь разыгрываем не просто так, первого попавшегося. Нам письма присылают, предлагают разыграть кого-нибудь из близких людей. Родственника, к примеру. Или товарища по работе. То есть инициатива исходит не от нас.

– Да-да, я понимаю, – закивал он.

– И когда съемка заканчивается и выясняется, что это был розыгрыш, мы выпускаем вперед автора письма. Все обращается в шутку. Не на кого обижаться. И нам все сходит с рук.

– Психологи! – засмеялся мой собеседник и даже руки потер от удовольствия. – Но письма-то почему пишут? Славы хотят? Или денег?

– Кто чего. Кто-то хочет увидеть своего родственника на экране, хотя бы даже такой вот ценой. Ну и деньги, разумеется. Мы платим гонорар.

– Большой?

– Достаточный, – дипломатично ответил я.

Для моего собеседника это могли быть совсем смешные деньги, а для некоторых из наших героев гонорара хватало на год относительно скромной жизни. Все в мире относительно. Тут я был согласен с гением.

– А у нас что будете снимать?

Я повторил специально для него историю с бриллиантовым колье, которое внезапно должно обнаружиться в одной из сейфовых ячеек банка. Интересно, что ему сказал Ласунский?

– То есть колье в сейфе не было и вдруг появилось?

– Да, – подтвердил я.

– Как же колье попадет в сейф? У ячейки два ключа, оба разные, от разных замков. Один ключ в банке, другой у клиента…

Это я знал и без него.

– Ключ нашей героини предоставит ее муж. Тот самый, который дарит колье.

– А он не против?

– Как он может быть против? Это его личная придумка.

– И колье он сам положит в сейф?

– По всей видимости.

– Хм, – мой собеседник задумался.

– Вас что-то беспокоит?

– По условиям хранения доступ к сейфу имеет только человек, заключивший с банком договор. Договор ведь заключала ваша героиня?

– Да.

Владелицей банковской ячейки была Ольга. Жихарев посвятил меня во все подробности. Даже в то, что у Ольги не его фамилия.

– Вот здесь-то и трудности.

– Какие? – на всякий случай придал я взгляду беззаботности.

– Мы не можем нарушать существующего порядка.

Значит, Ласунский вот так его проинструктировал.

– Муж и жена – одна сатана, – сообщил я собеседнику общеизвестное.

– Это так, но только не в банковском деле.

Мне уже было показалось, что мой собеседник превратился из рубахи-парня в черствого чинушу, как он вдруг как-то очень по-человечески сказал, доверительно склонившись ко мне:

– Мне же потом головы не сносить.

– Почему?

– Допустить вас в сейфохранилище мы, в принципе, можем. Но ведь удар по репутации! Банк, в котором к сейфам клиентов допускают каждого встречного!

Он поднял палец вверх и запечалился.

– Начнется отток клиентов. И меня ударят по шапке.

Если только это его и останавливало, то лично для меня еще ничто не пропало.

– Это ведь смотря как дело повернуть, – сказал я вкрадчиво. – Можно сделать так, что удар по репутации. А можно и наоборот – бесплатная и очень действенная реклама.

В его взгляде я прочитал вопрос – как?

– Все очень просто. Банк, дарящий радость. Банк, в котором клиентов ждут приятные сюрпризы.

Мой собеседник вздохнул.

– Нет, – сказал, покачав головой. – Банк – это всегда серьезно. Банк – это извечный консерватизм. И когда на экране телезрители увидят…

Я едва не брякнул, что никакие телезрители этого никогда не увидят, что снимается эксклюзив, что… Но вовремя спохватился. Потому что не знал, как в таком случае все повернется. Одно дело – хлопотать за всенародно любимую передачу, другое – отстаивать интересы частного лица, некоего Жихарева, которого в этом банке, наверное, и в глаза никогда не видели.

И вдруг меня осенило:

– А мы не будем упоминать название вашего банка вообще!

– То есть?

– Так и так, мол, дорогие телезрители. Эта история произошла в одном из банков. В каком из множества – неважно. Потому что подобная приятная неожиданность могла случиться в любом… А дальше идет наш сюжет.

– Гм, если только так…

Но что же все-таки ему сказал Ласунский?

– Ну, допустим.

Он все еще сомневался, по-моему.

– И все довольны, – продолжал я его искушать.

– Хорошо, идемте.

Мы вышли из кабинета. Мимо нас спешили люди. Начальник службы безопасности дружески похлопал меня по плечу. Он не был лишен тщеславия, как оказалось. Пройтись по банковским коридорам с телезнаменитостью – это ему явно было по душе.

Сейфохранилище располагалось на первом этаже. Длинновязый охранник открыл сначала массивную металлическую дверь, потом вторую дверь, решетчатую, и мы оказались в большом, ярко освещенном помещении, три из четырех стен которого занимали мини-сейфы, от пола до потолка. В металлической двери каждого из сейфов были вырезаны по два отверстия под ключ и на каждой дверце стоял индивидуальный номер. Я извлек из кармана блокнот, нашел нужную страницу. Там у меня была записана цифра: «771». Номер ячейки, принадлежавшей Ольге. Ячейка обнаружилась на противоположной от двери стене.

– Та самая? – осведомился мой провожатый.

– Да.

– Открой нам любую свободную ячейку, – сказал начальник службы безопасности сопровождавшему нас охраннику.

Тот загремел ключами, отпер один из похожих, как близнецы, сейфов. Внутри покоилась небольшая металлическая коробка с крышкой. Начальник службы безопасности извлек коробку, откинул крышку. Внутри было пусто.

– Забрав коробку из сейфа, клиент идет вот сюда, – мой провожатый показал на стол у стены. – Ставит коробку на стол, забирает то, что ему нужно, или наоборот – вкладывает в коробку. Потом – к сейфу. Запирает его. И – все.

– У вас здесь есть видеокамеры?

– В сейфохранилище? Нет.

– А как же вы следите за порядком?

– В том-то и дело, что следить мы не имеем права. Не можем себе позволить. Даже наш служащий, открыв своим ключом замок, выходит из помещения. Клиент должен остаться один. Сам. Мало ли что он там, в своей ячейке, хранит.

– А если взрывчатка, к примеру? – улыбнулся я. – А вы не в курсе.

– А что взрывчатка?

– Ну, бомбу, предположим, подложат.

– Зачем?

– Чтоб взорвать.

– А смысл?

– Ущерб нанести. Да и мало ли сейчас психов.

– У нас психов нет. Все очень солидные люди. Мы проверяем. Да и опасно это – взрывать. Все данные на клиента у нас хранятся. И в случае чего…

Игра не стоит свеч, был вынужден согласиться я. Потому как вычислят и скрутят. Это не в почтовом отделении несчастных тетенек пугать анонимными звонками о заложенной взрывчатке. Здесь банк, учреждение серьезное. Не пошутишь.

– Жаль, что видеокамер-то нет, – сказал я. – Придется свои устанавливать.

– Прямо здесь?

– Ну конечно. Как-то мы должны все отснять.

Начальник службы безопасности оглянулся по сторонам.

– Как же мы их тут поставим? Не положено. Клиенты будут в претензии.

– А мы незаметно.

– А сможете? – усомнился мой собеседник.

– Опыт есть.

Говоря так, я думал об Алексее. Том самом, который установил видеокамеру в подземельях у Бориса. Так, что никто ничего и не заметил. Обращусь к Борису – не откажет, наверное, отпустит работника на денек.

– Устанавливаем видеокамеры, – развил я мысль. – На следующий же день привозим под благовидным предлогом нашу героиню. Снимаем сюжет. И вечером того же дня снимаем наши камеры.

– И их действительно не будет видно?

– Гарантия!

– Зачем же их тогда снимать? – задумался вслух мой собеседник.

Наверное, ему понравилась эта мысль – чтобы наблюдать за происходящим, и никто этого не обнаружил бы. Человек слаб. Для счастья ему немного надо.

– Возможно, мы вам их оставим, – закинул я удочку.

Если Жихарев готов оплачивать свой невинный розыгрыш – почему бы ему не оплатить еще и эти расходы. Зато у нас все пойдет как по маслу.

– Мы еще поговорим об этом! – сообщил мой провожатый.

А глаза уже загорелись. И повеселел. Клюнул.

– В общем, начинайте, – сказал он мне. – Кто будет всем этим заниматься?

– Мы.

– Кто – мы?

– Наша группа.

– Список! – потребовал он. – Поименный. С указанием паспортных данных и места проживания. Плюс ксерокопии первых пяти страниц общегражданского паспорта. Плюс по одной цветной фотографии паспортного размера.

Сейчас он не был рубахой-парнем. Совсем другой человек. И на этот раз он, кажется, был настоящим. Без напускного радушия и открытости. Вот теперь я его узнал. Не лично, а биография мне его раскрылась. Он четверть века прослужил где-то в органах и дослужился – голову даю на отсечение! – до немалых звезд. А потом перешел в банк начальником службы безопасности. Его взяли сюда не потому, что он умел обращаться с оружием и знал дисциплину. У него был опыт. И главное – связи. Там, в органах. Прямой выход на базы данных. Нас просветят насквозь, выудив даже информацию, о существовании которой мы и не подозреваем. И только потом дадут «добро». Возможно, что не всем.

– Хорошо, – кивнул я. – Данные подготовим.

Я и не думал, что все это настолько серьезно. Но отступать уже было поздно. Только вперед.

* * *

Мы с Толиком шли по коридору и как раз у лифта столкнулись с Настей Поляковой.

– Здрассте! – сказал опешивший Толик и густо покраснел.

Настя даже не удостоила его взглядом. Знала, что он был вовсе ни при чем, а причина во мне.

– Ненавижу! – поведала мне вместо приветствия.

На самом деле она была совсем не зла. И даже улыбалась. Положение обязывало. Попробуй только покажи, что задет розыгрышем, – заклюют. Такие нравы. Слабых духом с нами нет.

– Извини, – как мог широко улыбнулся я.

– Да нет, ничего.

– Как там Кондаков?

– Привет тебе передавал.

Еще бы.

– Спасибо, – сказал я.

– Да пожалс-с-ста! – Улыбнулась на прощание и пошла прочь. Спинка прямая, головку держит. Бизнес-вумен. На войне как на войне.

Толик перевел дух.

– Испугался? – спросил я.

– Есть немножко.

– Девушка с характером, – дал я оценку Насте. – Но в рукоприкладстве до сих пор не замечена. Так что расслабься.

– Я, кстати, спросить хотел. В чем смысл-то?

– Смысл чего?

– Того розыгрыша. Ну, когда я заику из себя изображал.

– Смысла никакого, – честно поведал я. – Просто она к нам задиралась.

– Почему?

– Долго объяснять. Она как бы белая кость. Все-таки информационная служба. Элита, в общем. А мы так, коммерческая программа. Хи-хи, ха-ха, все не всерьез, а деньги гребем лопатой.

– А им, значит, не платят?

– Кому?

– Ну, вот этой женщине, допустим.

– Десять тысяч, – кратко довел я информацию.

– Тысяч – чего?

– Долларов.

– В год?

– В месяц.

Толик остановился, словно у него в одно мгновение отказали ноги.

– Зарплата? – уточнил он. – В месяц? Десять тысяч долларов?

Наверное, хотел развернуться и побежать назад, чтобы еще разочек взглянуть своими глазами на человека, получающего такие деньжищи.

– Она незамужем, – сообщил я. – Вы будете прекрасной парой.

– Да иди к черту! Но неужели правда?

– Ты не слышал о таких зарплатах?

– Слышал. Но она же совсем молодая! Моложе меня!

– Разве у нас зарплату платят в зависимости от возраста?

– Все равно несправедливо!

Тоже мне экспроприатор нашелся.

– Наш телеканал – это акционерное общество, – сказал я. – Фактически – частная лавочка. И вот хозяева определили одному из сотрудников такую зарплату. То есть вынули из своего кармана и отдали ему. Что же здесь несправедливого?

– Я за такие деньги пашу два года!

– Может быть, в таком случае тебе сменить работу?

– Я серьезно!

– И я тоже.

Толик насупился. Сделал вид, что обиделся. А я сделал вид, что этого не заметил. Так и шли по коридору молча. Он остыл первым.

– Что будете снимать в ближайшее время?

– Историю про то, как в банковском сейфе невесть откуда появляются драгоценности.

– Для меня найдется роль?

Он всегда помогал нам и был рад любой возможности появиться в кадре. Но в этот раз ему придется отдыхать.

– К сожалению, ничего. Это банк. У них там строгости.

Толик лишь вздохнул в ответ.

– В следующий раз, – пообещал я. – Обязательно.

* * *

Насчет строгостей я не ошибся. Через несколько дней мне позвонили из банка. Начальник службы безопасности.

– Вы бы могли приехать к нам?

– Конечно. А что случилось?

– Ничего. Обсудим кое-какие детали.

Приехав, я снова обнаружил его в маске рубахи-парня. Счастливая улыбка и похлопывания по плечу.

– Курите? – дружелюбно осведомился он.

– Нет, – сказал я.

– Жаль. Мне привезли какие-то совершенно умопомрачительные сигары. Я в них ни черта не понимаю, и нет никого, кто мог бы оценить их достоинство.

Раскрыл роскошную деревянную коробку на своем столе. Сигары даже внешне производили впечатление. Я почти пожалел, что не курю – такие пропадают раритеты.

– Все готово, – перешел к делу мой собеседник.

Отпустил крышку коробки. Она закрылась с глухим хлопком.

– Только по одному из ваших несколько вопросов.

Я вскинул непонимающе бровь. Начальник службы безопасности придвинул к себе листок бумаги.

– Демин, – прочитал он и поднял на меня глаза.

– Это наш администратор.

– Я в курсе. Он мне все ваши бумаги и приносил.

Я не мог заниматься всем этим лично. И подготовительную работу переложил на Илью. Теперь вот по нему вдруг какие-то вопросы.

– Вы давно его знаете?

– Несколько лет.

– Два года? Три?

– Возможно.

– Вы застали Самсонова в этой программе?

Ого, как глубоко они копнули! Самсонов стоял у истоков нашей программы. Он ее придумал, и он же ее создал. Все мы были тогда никем, про нас никто и не знал, а имя Самсонова гремело. У него была популярность, которая нам, нынешним, и не снилась. А потом Самсонов погиб. Трагически. И мы, те, кто с ним работал, решили продолжать его дело. Но то, что здесь, в банке, добрались и до Самсонова…

– Самсонов лично принимал меня в программу.

– А Демин тогда уже у него работал, – как бы подтвердил начальник службы безопасности.

– Да.

– Значит, вы в курсе той истории с хищением средств?

Он уже снял свою маску. И снова был собой. Только факты, и никаких эмоций.

– Каких средств? – изобразил я неустойчивость собственной памяти.

– После гибели Самсонова всплыли факты хищений. Главным подозреваемым по делу проходил Демин.

– Но дело закрыли.

– А хищения-то все-таки были.

– Я не посвящен в подробности.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Хорошо, – сказал после паузы так, словно перевернул очередную страничку.

А на следующей страничке было…

– Потом он убил человека.

– Демин?!

– Демин, – спокойно подтвердил мой собеседник.

– Да, – пришлось признать мне очевидное. – Но он убил бандита. Защищая свою жизнь и жизнь своих товарищей. В том числе и мою. Было расследование, и Демина оправдали.

– Я знаю. Но – убил ведь.

Если бы не решимость Ильи в тот раз – в ночи, далеко за городом, перед лицом вооруженных бандитов, – я бы сейчас не сидел в этом кабинете. Потому что никто из нас не выжил бы в той переделке, если бы не Илья. Я так и сказал начальнику службы безопасности. Он молча выслушал, потом подвел итог:

– Его придется исключить.

– Для него это будет полной неожиданностью.

На самом деле я хотел сказать, что это чертовски оскорбительно. Для Ильи. Да и для всех нас.

– Что ж, – мой собеседник развел руками.

И я понял, что все будет так, как он решил. У него свои представления о том, как все должно происходить, еще опыт многих лет службы – где? Я не знал, где он служил. Но сейчас он был явно на своем месте. За несколько дней собрал всю информацию, какую только можно раскопать, и на ее основе сделал выводы. Этот банк никогда, наверное, не попадет впросак. Потому что они прикрыты со всех сторон.

– Хорошо, – сказал я. – Пусть будет по-вашему. Когда мы сможем начинать?

Он заглянул в календарь.

– В воскресенье у нас сокращенный день. Работаем до двенадцати. Да и то не все службы. А после двенадцати здесь нет никого, кроме охраны. Очень удобно. Установите свои видеокамеры. А в понедельник милости прошу – снимайте свое кино.

Лучшего и придумать было нельзя.

– Мы приедем в воскресенье в два.

Он сделал пометку в настольном календаре.

– На установку аппаратуры уйдет часа четыре.

Так мне сказал многоопытный Алексей.

– К шести или самое позднее – к семи мы справимся.

Кивнул, подтверждая, что его это устраивает.

– Все?

– Все, – подтвердил я.

И тогда он снова надел маску. Прямо в мгновение преобразился. Натянул на лицо улыбку, глаза заискрились. Я в который уже раз поразился его способности перевоплощаться.

– А с вас автограф, – сказал он мне.

– Уж это непременно.

– И кассету с записью последних выпусков вашей программы.

– Договорились!

Он проводил меня до дверей своего кабинета. На прощание с чувством пожал руку. А ладонь была холодная. Как лед. Мне даже зябко стало.

* * *

Жихарев выложил передо мной колье. Я ничего не понимал в драгоценностях, но здесь ошибиться было попросту невозможно – дорогая вещица. Даже очень дорогая.

– Извини за нескромный вопрос…

– Ты о цене? – спросил он. – Никаких комментариев!

Не скажет. Подарок есть подарок.

– Ольга будет рада, – вымучил я.

– Надеюсь, – кивнул Жихарев.

Он смотрел на колье, а мне казалось – уже видит его на Ольге.

– Съемка назначена на понедельник, – сказал я. – Надо будет сделать так, чтобы в первой половине дня твоя жена приехала в банк.

– Это я обеспечу.

– И ты тоже мне нужен. Когда в сейфе обнаружится колье, ты войдешь в сейфохранилище.

– Для чего?

– Чтобы твоя супруга поняла, каким образом эта вещица попала в ее сейф. Этими кадрами мы закончим наш сюжет.

– Съемки продлятся долго?

– Ровно столько, сколько Ольга проведет в сейфохранилище. Это какие-то минуты.

– Хорошо, я согласен, – кивнул Жихарев и пояснил: – Просто понедельник такой день… – Щелкнул пальцами. – В банк надо, в офис надо. Много работы.

– Я не задержу тебя надолго.

Жихарев придвинул к себе колье, всмотрелся.

– Она хотела что-нибудь подобное, – сказал неожиданно. – Мы месяц назад заехали с ней в ювелирный салон… – Легкая улыбка пробежала по его лицу. Добрая улыбка. Улыбка человека любящего. – Она смотрела на эти побрякушки, как ребенок смотрит на игрушки.

И Жихарев решил сделать ей подарок. Купил очень даже недешевую вещицу и еще оплатил съемки. Наверное, в этом месяце его фирма останется без прибыли. Шутка.

– Снимаем все в понедельник, – сказал я. – Но колье должно оказаться в сейфе уже в воскресенье. Мы как раз будем устанавливать свои видеокамеры. Так что все надо сделать одновременно.

– В воскресенье? Во сколько?

– Мы начинаем работу в два.

Жихарев подумал.

– Я подвезу колье к двум часам.

Не хотел отдавать его мне.

– Хорошо. И про ключ не забудь.

– Про какой ключ?

– От сейфа. Тот, которым пользуется Ольга.

– Ну разумеется.

– Значит, до воскресенья, – сказал я, завершая разговор.

– До воскресенья.

* * *

К двум часам воскресного дня к банку приехали двое технарей из нашей команды и Алексей, которому и предстояло выполнить основной объем работы, и только Светлана опаздывала. Не было и Жихарева. Но начать мы могли и в его отсутствие.

Ровно в два массивная дверь банка открылась и к нам вышел начальник службы безопасности.

– Все в сборе? – спросил он.

– Нет нашего звукооператора.

Он окинул взглядом присутствующих.

– Женщины? – вычислил мгновенно недостающего члена команды.

– Да. Но она приедет.

Кивнул в ответ.

– Мы можем начать без нее, – подсказал я.

– Хорошо. Приготовьте свои паспорта.

Сделал приглашающий жест, увлекая нас за собой.

В банке было пустынно и тихо. Одинокий охранник на входе даже, как мне показалось, обрадовался нашему появлению. Мы внесли в его однообразно-скучную службу приятную сумятицу. Мы все предъявили паспорта. Охранник их проверил. Без придирок и с видимым удовольствием. А мне он даже улыбнулся, демонстрируя свое ко мне расположение.

– У кого-нибудь из вас есть оружие? – осведомился начальник службы безопасности. – Если есть – сдать на время пребывания в банке.

Все были безоружны.

– Хорошо, идемте.

Но пройти в сейфохранилище мы не успели, потому что кто-то позвонил оттуда, с улицы.

– Кто-то из наших, – предположил я.

– Открой! – приказал охраннику начальник службы безопасности.

Тот нажал кнопку на пульте, дверь открылась. Вошел парень, которого я видел впервые в жизни. Я посмотрел на начальника службы безопасности и неожиданно для себя обнаружил, что и он этого человека не знает.

– Я к Колодину, – сказал парень.

Это было неожиданно.

– От Жихарева.

– А где Константин?

– Его не будет. Я привез колье и ключ.

Парень извлек из кармана и показал изящную коробочку с колье. Колье было то самое, которое мне демонстрировал Жихарев.

Наконец-то все прояснилось. Я повернулся к начальнику службы безопасности.

– Мы должны сегодня положить колье в сейф.

Он кивнул в ответ.

– Давайте, – сказал я парню.

И протянул руку.

– Что?

– Ключ и колье давайте.

– Нет, я все должен сделать сам.

– Жихарев ничего такого мне не говорил. Он сказал, что подъедет к двум лично.

– Я не в курсе, – сказал парень.

– Что вы предлагаете? – спросил у него начальник службы безопасности.

– Я должен лично открыть сейф, положить туда колье и снова закрыть сейф. Так меня проинструктировал Жихарев.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому, что я не допущу вас в сейфохранилище.

Парень лишь пожал плечами в ответ. Отступать от инструкций Жихарева он не собирался.

– Это можно решить, – сказал я начальнику службы безопасности. – Сейчас я позвоню и все улажу.

Сотовый телефон лежал у меня в кармане пиджака, но я не хотел звонить Жихареву отсюда, в присутствии всех, и еще – мне надо было остаться с начальником службы безопасности наедине. На тот случай, если его все-таки придется уламывать на небольшое отступление от существующих инструкций. Наедине ему еще что-то можно будет втолковать. При своих же подчиненных он останется твердым, как кремень. Дело известное.

– Можно, я позвоню от вас?

– Позвонить можно прямо отсюда, – кивок в сторону пульта дежурного.

– От вас! – проявил я настойчивость.

Он заглянул мне в глаза, что-то прочел во взгляде, кивнул:

– Хорошо, идемте.

Но прежде, чем мы поднялись к нему, сказал охраннику:

– Вызови Девяткина.

Этот Девяткин появился прежде, чем мы ушли. Я узнал долговязого парня. Он отвечал за безопасность сейфохранилища. Шеф вызвал его, чтобы он на пару со своим товарищем присмотрел за гостями. И опять я подумал о том, что этому банку явно повезло с начальником службы безопасности. Он доверяет ровно настолько, насколько позволяет обстановка. Есть граница доверительности, которую он не переступит никогда. Тертый калач.

Мы поднялись в его кабинет. Мой провожатый придвинул телефонный аппарат. Я им не воспользовался, извлек из кармана свой мобильный. Начальник службы безопасности все понял и усмехнулся.

– Я никогда не допущу этого парня в сейфохранилище, – сказал он твердо.

– Без ключа от сейфа и колье вся наша затея теряет смысл.

Он лишь пожал плечами в ответ. Я тем временем набирал номер мобильного телефона Жихарева. На него была последняя надежда. Он не отдал мне накануне колье, но сейчас ему придется все переиграть. В противном случае ничего не будет. Ни сюрприза для Ольги, ни нашей съемки. Он должен будет понять, что все зависит только от него.

Жихарев отозвался сразу же.

– Это Колодин, – сказал я. – Приехал парень от тебя.

– Да, я его посылал.

– Он не отдает ключ и колье.

Я услышал, как Жихарев вздохнул.

– Женя! Он должен сделать все сам.

– Ты мне не доверяешь?

– Ну что за чушь! – вяло запротестовал он.

– Служба безопасности банка не допустит его в сейфохранилище. Ты это понимаешь?

– Почему?

– Потому что – режим.

– Это тебе в банке так сказали?

– В общем, да.

– Женя, они просто тянут деньги. Спроси у них, сколько они хотят, я им заплачу.

– Тебе проще сделать так, чем распорядиться о передаче мне ключа?

– Считай, что так.

Он всегда казался мне более открытым парнем. И я даже представить не мог, что Жихарев может быть таким недоверчивым. Стало понятно, что его посланец ключ не отдаст.

– Хорошо, – сказал я. – Я тебе еще перезвоню.

Отключил телефон и повернулся к начальнику службы безопасности. Но мне даже не пришлось ничего объяснять. Он и без того уже все понял.

– Ни один посторонний человек не попадет в сейфохранилище, – сказал с прежней твердостью. – Никто кроме тех, на кого выписаны пропуска.

То есть меня, двоих моих технарей, Светланы и Алексея. Даже Жихарев, примчись он сюда, к сейфу допущен не будет. Порядок есть порядок.

– Муж владелицы сейфа подтвердил, что именно он прислал этого парня, – попробовал я зайти с другого бока. – Так какие сложности?

– Надо было своевременно включить его в заявку.

Его бы проверили, как всех нас, и только после этого, возможно, выписали бы пропуск. А может быть, и нет. Как это случилось с Деминым. У них тут свои порядки.

– У вас есть время, – сказал мой собеседник. – До девятнадцати ноль-ноль.

И демонстративно посмотрел на часы. За это время, до девятнадцати ноль-ноль, мы должны были самостоятельно решить возникшую проблему с ключом и колье и еще установить всю аппаратуру. Если это нам не удастся – проблемы наши. Так следовало понимать.

Я снова набрал номер телефона Жихарева.

– Новости не из приятных, – сообщил я ему. – Все срывается.

– Что ты предлагаешь?

– Пускай он отдаст колье и ключ. Ключ я верну ему сразу, как только мы положим колье в сейф.

– Я перезвоню тебе минут через пять.

– Я жду. – Я отключил телефон и сказал начальнику службы безопасности: – Попросил пять минут на раздумья.

Тот кивнул, поднялся из-за стола и направился к шкафу. В шкафу, за одной из створок, обнаружился мини-бар.

– Коньячку? – предложил хозяин кабинета. – Или немного сухого вина?

Мне показалось, что он стремился сгладить возникшее недоразумение.

– Коньяк, – сказал я.

– Он может и не согласиться.

– Кто?

– Муж. Побрякушка, похоже, обошлась ему недешево.

– Недешево.

– Он вам называл цену?

– Нет. Не решился.

– Ему, наверное, эта цифра кажется умопомрачительной.

– Но все-таки не на последние деньги он совершал покупку.

– Ой, не уверен, – засмеялся мой собеседник. – Год, наверное, деньги копил.

Он вдруг смешался и уставился в рюмку с коньяком. Я понял. Он выдал себя и спохватился слишком поздно. Они проверили не только нас, но и Ольгу, и ее мужа – тоже. Они собрали информацию обо всех, кто к этой истории причастен. И мой собеседник о финансовых делах Жихарева осведомлен лучше, чем я.

К счастью, позвонил Жихарев. Это нас обоих – и меня, и начальника службы безопасности – избавило от чувства неловкости.

– Женя, все остается, как было.

– А как было? – вздохнул я, уже все поняв.

– Он должен сам открыть сейф.

– В общем, все отменяется?

– Ты не можешь договориться там, в банке?

– Нет.

– Значит, отменяется. Ты извини меня.

– Ничего страшного. До встречи.

Я был раздосадован и не мог этого скрыть. Начальник службы безопасности поставил рюмку с недопитым коньяком на стол.

– Ничего? – спросил у меня.

– Ничего.

– Очень жаль.

И он не отступится. Как и Жихарев. А я между ними.

– Все отменяется.

– Очень жаль, – опять повторил он. – Идемте.

Он вывел меня из кабинета. Дверь не запер. Сейчас сюда еще вернется. Вот только выпроводит нашу компанию из банка. Я не сердился на него. У каждого своя работа и свой круг обязанностей. Он просто добросовестно выполнял свою работу. Только и всего.

– А напрасно он так.

– Кто? – не понял я.

– Муж вашей клиентки. Ей бы было приятно.

– Да, – согласился я, вспомнив об Ольге.

Такой женщине всегда хочется делать только приятное.

– Но и его я понимаю, – сказал мой провожатый. – Речь о больших деньгах идет. Ему боязно.

Запиликал мой мобильник.

– Алло! – сказал я.

Это была Светлана.

– Женя! Меня не впускают!

– Ты где сейчас?

– У дверей банка.

– Сейчас я выйду. Все отменяется.

– Почему?

– Потому, – усмехнулся я. – Сейчас выйду и все расскажу.

Отключил телефон.

– Я не пойму, почему он так поступает, – сказал я.

– Кто?

– Супруг вашей клиентки. Сам же предложил нам идею этого розыгрыша.

– Лично для меня все понятно. Для него речь идет о слишком больших деньгах.

– Да о каких деньгах! – поморщился я. – У человека три мебельных салона в Москве!

Мой собеседник посмотрел на меня так, словно хотел о чем-то переспросить, но не успел. Мы как раз повернули за угол, и навстречу нам ударили выстрелы. Начальник службы безопасности шел чуть впереди, и первые пули достались ему. Он не упал сразу, а отшатнулся к стене и сполз по ней на пол, оставляя на белой поверхности кровавый след. Вот эта секунда – пока стреляли в него – и спасла мне жизнь. Я метнулся назад, за спасительный угол. Споткнулся, выпустил из руки свой сотовый телефон, но удержался на ногах. Птицей взлетел на второй этаж. Кто-то преследовал меня и даже дважды выстрелил вслед, но не попал. Я стремился к кабинету, из которого вышел всего минуту назад. Остальные двери, мимо которых я пробегал, могли оказаться запертыми, а проверить – не было времени. Секундная задержка стоила бы мне жизни.

В кабинет я ворвался вихрем, захлопнул дверь, повернул ключ в замке. Почти сразу – удар в дверь, а потом выстрелы. Невидимый мне стрелок целил в замок, пули прошивали дерево, кроша его в щепки. Я придвинул к двери стол. Снова удар. Но дверь не поддалась.

– Выходи! – сказали из-за двери. – Целее будешь.

Мужской голос. Незнакомый.

Я сунул руку в карман и обнаружил отсутствие сотового телефона. Да, выронил там, у лестницы, когда по нам открыли огонь. Но здесь, в кабинете, были телефоны. Целых три. Я поспешно поднял трубку каждого из них, и все три молчали. Оставалось окно. Я схватил стул и швырнул его в стекло. Стул отскочил от стекла, как от бетонной стены. Бронированное. Не поскупились. И открыть его не удастся. Окно выходило в пустынный двор, и я не видел Светлану. Она была здесь, рядом с банком, но только с противоположной стороны здания.

За дверью было тихо. Ни звука голоса, ни шагов. Я вжался в стену, чтобы меня ненароком не задели, если снова откроют стрельбу, и прислушался. Тишина. Сколько это продолжалось, я не знаю. Потом послышались шаги. Не одного человека, а многих, как мне показалось. Стук в дверь. Громкий голос:

– Есть кто-нибудь?

Не тот голос, который некоторое время назад предлагал мне открыть дверь.

– Кто вы? – спросил я.

– Милиция! Открывайте!

Я хотел сказать им, что черта с два открою и, если они сюда сунутся, им несдобровать, но не успел. Потому что Светлана отозвалась из-за двери:

– Женя! Это я! Открой, пожалуйста!

Теперь не имело значения, кто там, за дверью: милиция или бандиты. Потому что там была Светлана. Может быть, ее захватили и ей сейчас плохо. И будет еще хуже, если я не выйду. Я сдвинул стол в сторону от двери. А ключ в замке повернуть не успел. Потому что в следующий миг дверь сотряс сильнейший удар, она распахнулась, и в кабинет ворвались автоматчики в камуфляже.

– На пол! Руки за голову!

Я даже не успел среагировать. Получил сильнейший удар в грудь и опрокинулся на пол.

* * *

Светлану я увидел лишь мельком. Она появилась в проеме двери и тут же исчезла. По крайней мере, она была жива.

Меня обыскали, причем проделали это очень тщательно, и только после этого позволили сесть на стул.

Автоматчиков было много, но старшим среди них оказался вполне мирного вида человек. Ему было едва за сорок, он носил большие, закрывающие пол-лица очки и выглядел довольно упитанным.

Когда он вошел в кабинет, всеобщий гомон смолк. В руке этот человек держал мои документы.

– Колодин? Евгений Иванович? – уточнил он.

Заочно уже со мной познакомился. Я кивнул в ответ.

– Как вы здесь оказались?

Сел напротив меня, в кресло начальника службы безопасности. Теперь нас с ним разделяла матово-черная поверхность стола.

– Мы приехали сюда, чтобы подготовиться к съемке.

– Мы – это кто?

Я перечислил всех наших. Тех, кто должен был сегодня присутствовать. Мой собеседник при этом сверялся со своим блокнотиком. Что-то там у него было записано.

– А что за съемка?

Пришлось вкратце пересказать сюжет.

– У вас была договоренность с руководителем банка?

– Да.

– С кем именно?

– С Ласунским.

– Кто это?

– Человек, который возглавляет банк.

– И он дал вам «добро» на съемку?

– Да.

Сделал пометку в своем блокнотике.

– Итак, вы приехали. Что было дальше?

Его вряд ли интересовало то, что было сразу после нашего прибытия. Гораздо интереснее дальше – там, где была стрельба. Но он шел к этому постепенно. Просто собирал информацию, еще не зная наверняка, что ему может пригодиться, а что – нет. Так старатель перемывает тонны руды для того, чтобы выделить из нее драгоценные крупицы золота.

Я рассказал ему о том, что было после нашего прибытия. И про неожиданную заминку с сейфовым ключом и колье.

– А кто он был? – заинтересовался человек в очках. – Кто этот парень, который привез ключ?

– Его прислал Жихарев.

– А Жихарев – это кто?

– Муж нашей героини.

– И он прислал того человека?

– Да.

– Опишите его.

– Кого?

– Человека, который привез ключ.

Я описал. Мой собеседник, как мне показалось, смотрел на меня с сомнением.

– Вы видели его когда-нибудь раньше?

– Нет.

Он опять сделал какую-то пометку в блокноте.

– Как вы оказались в этом кабинете?

Пришлось рассказывать с самого начала – с того, как мы с начальником службы безопасности поднялись на второй этаж. Человек в очках слушал меня молча, лишь время от времени что-либо уточняя.

– Значит, Жихареву вы звонили отсюда, из этого кабинета?

– Да.

– По какому аппарату?

Уже, наверное, знал о том, что телефоны в этом кабинете почему-то оказались отключенными.

– Я звонил по своему мобильному телефону.

Мой собеседник с несколько удивленным выражением лица окинул взглядом сложенные на углу стола вещи – все, что обнаружилось при обыске в моих карманах. Сотового телефона там не было. Пришлось перескочить через череду событий, чтобы рассказать, где я утерял свою трубку. Человек в очках выслушал все очень внимательно, но потом опять вернулся к тому моменту, на котором мы прервались, – он явно не хотел упускать ничего.

– Значит, Жихарев отказался передать вам ключ и колье?

– Да.

– И настаивал на том, чтобы все проделал тот человек, о котором вы говорили?

– Да.

– Этот парень, о котором вы упомянули, показывал вам колье и ключ?

– Да.

– Колье было то самое? Вы его видели раньше?

– Видел. Именно это колье.

Очередная пометка в блокноте.

Когда я дошел до момента, предшествовавшего выстрелам, мой собеседник прервал меня:

– Сколько времени вы с начальником банковской службы безопасности провели в этом кабинете? До того, как спустились вниз.

– Мне трудно сказать определенно.

– Вспоминайте, пожалуйста. Пять минут? Десять? Двадцать?

– Не меньше, я думаю.

– Не меньше двадцати?

– Да.

– Итак, вы спустились вниз. И по вам, как вы сказали, начали стрелять.

– Да.

– Кто стрелял?

– Какой-то человек.

– Вы видели его лицо?

– Нет.

– А может, это был тот человек – с ключом и колье?

Я даже опешил. А мой собеседник смотрел внимательно.

– Не знаю, – неуверенно протянул я. – Я видел только вспышки.

Хотел сказать, что смотрел не на лицо, а на пистолет, который стреляющий держал в руке. Человек в очках понимающе кивнул.

– Куда вы звонили Жихареву?

– В смысле? – не понял я.

– Домой? На работу?

– Я звонил ему на мобильный телефон.

– У вас есть его координаты?

– Есть.

Я потянулся к своему блокноту, лежащему среди прочих изъятых у меня вещей, но мой собеседник оказался проворнее. Взял блокнот, перелистал, нашел нужную страницу. Номер телефона Жихарева там был.

– Я сейчас наберу его номер, – сказал человек в очках. – А вы попросите этого самого Жихарева сюда приехать. Но не говорите о том, что здесь произошло.

Он дал мне свой мобильник. Я прижал трубку к уху. Длинные гудки.

– Никто не отзывается.

– Но еще недавно вы с ним говорили, да?

– Каких-нибудь полчаса назад.

Мой собеседник забрал у меня телефон.

– Итак, у супруги Жихарева здесь сейф. Какой номер ячейки?

– 771.

– Как ее зовут?

– Ольга.

– Фамилия у нее, разумеется, Жихарева?

– Нет.

– Нет? – вроде бы даже изумился он.

– Ольга Бояркова.

Снова пометка в блокноте.

– Я покину вас на минутку, – сказал он мне. – Оставайтесь в этом кабинете.

– Извините, это еще долго продлится?

– Что именно?

– Этот наш… Эта наша… Наш разговор.

– Боюсь, что да.

– А нельзя все это как-то ускорить? У меня сегодня…

– Нельзя! – сказал он с неожиданной для меня жесткостью.

– Почему?

– Потому что там, на первом этаже, – он ткнул пальцем куда-то в пол, – мы имеем семь трупов!

Хорошо, что я на стуле сидел. Потому что от последних его слов мог бы на ногах и не удержаться.

* * *

– Расскажите нам подробнее о Жихареве.

Теперь их было двое. К моему прежнему собеседнику присоединился, судя по всему, его коллега – в благородно потертой стильной джинсе.

– Что именно вас интересует?

– Давайте начнем с того, как вы с ним познакомились.

Я рассказал. Мы готовились разыграть женщину, которая покупает мебель. Дело должно было происходить в мебельном салоне. Салон принадлежал Жихареву. Мы обратились к нему. Так состоялось знакомство.

– Значит, инициатива знакомства исходила от вас?

– Да, – кивнул я.

– И вы сняли тот сюжет?

– Да.

– Сняли, – подтвердил тот, что в джинсе. – Я видел по телевизору.

– И что же было дальше?

Дальше Жихарев нам помогал. Об этом я им и сказал.

– То есть он давал вам деньги?

– Да.

– Сколько?

– Я не помню. Можно посмотреть в бухгалтерских документах. Он перечислял деньги на наш расчетный счет.

– Хотя бы приблизительно, – попросил человек в очках.

Я прикинул сумму возможных поступлений, назвал. Человек в очках сделал пометку в своем блокноте.

– А взамен он получал…

Посмотрел на меня вопросительно.

– Кто? Жихарев?

– Да.

– Ничего не получал, – пожал я плечами.

– А за что же он деньги платил?

– Ну, в принципе, мы иногда его рекламу давали.

– «Иногда» – это сколько раз?

– Раз пять или шесть. Я точно не помню.

– Секунд по тридцать каждый раз, да?

– Да. Двадцать или тридцать секунд.

– Сколько стоит минута рекламы в вашей программе?

– В обычные дни, если это не праздничный день, – тридцать тысяч.

– Тридцать тысяч – чего?

– Долларов. По курсу в рублях, разумеется.

– Да-да, я понимаю.

Мой собеседник сверился с записям в своем блокноте и поднял на меня глаза:

– Но получается, что он переплатил вам как минимум втрое.

– За что?

– За рекламу. Если бы он платил по вашим расценкам…

– Вы меня не поняли. Он не платил нам за рекламу. Он просто нам помогал.

– Благотворительность? – не поверил человек в очках.

– Вроде того.

– Но суммы-то колоссальные. Особенно с позиций обычного человека, живущего на зарплату.

Я пожал плечами. Что я мог им сказать? Мы получали эти деньги от Жихарева – это факт. Он финансировал нас, практически ничего не требуя взамен, – это тоже факт. А почему он это делал… Как это объяснить им, никогда не видевшим Жихарева и не знавшим, что он за человек?

За дверью послышался какой-то шум.

– Что там такое? – возвысил голос человек в джинсе.

Один из автоматчиков заглянул в кабинет, доложил:

– Самый главный приехал, банкир.

– Продолжай без меня, – сказал своему товарищу человек в джинсе и вышел, оставив нас вдвоем.

– Что произошло там, внизу? – спросил я.

– Позже узнаете.

– Но – семь трупов! Это правда?

– Да.

– Кто?! – вырвалось у меня. – Кто погиб?

И знал ответ заранее, и боялся поверить.

– Три охранника банка. Начальник службы безопасности. И трое ваших коллег.

Двое моих техников и Алексей. Я скрипнул зубами.

– А парня того мы так и не нашли.

– Какого парня? – не понял я.

– Которого якобы Жихарев прислал.

Вот почему они так вцепились в Константина. Он им кажется подозрительным.

– Но это же чушь! – возмутился я.

– Что именно?

– Жихарев здесь ни при чем!

– Человек, которого он прислал, почти наверняка участвовал в расстреле.

– Но может быть – какая-то подмена? Человек не тот? А Жихарев не знал!

– Но колье этот парень демонстрировал то самое. Жихаревское. Вы же сами сказали.

Я не нашелся что ответить.

– По Жихареву есть вопросы. Он платил вам немалые деньги – за что?

– Просто помогал.

– А может – не просто? А с какой-то целью?

– Например?

– Втирался к вам в доверие.

– Для чего?

– Для того, чтобы потом использовать вас. Он как бы инвестировал деньги в будущую аферу. Как бы прикармливал вас.

То, что он сейчас говорил, было настоящим кощунством. Потому что представить себе Жихарева, вынашивающего какие-то злодейские планы, я не мог. Да и в чем был смысл для него лично?

– Зачем ему это все? – недоумевал я. – Вы говорите – прикармливал. А для чего?

– Для того, чтобы осуществить задуманное.

– И что же он задумал?

– Ограбление.

– Ограбление? – Я опешил.

– Да. Они же распотрошили здесь три десятка сейфов.

– Кто?

– Эти люди, которые орудовали сегодня в банке. Проникли в сейфохранилище и устроили там форменный разгром. Размер похищенного еще будет уточняться, но суммы колоссальные, вы уж мне поверьте.

Про ограбление – это было для меня полной неожиданностью. Я понимал, что это правда, но до сих пор не мог поверить. Катастрофа. Шок. Гибель Вселенной.

Теперь логика моего собеседника стала мне понятна. Жихарев некоторое время нес большие расходы, помогая нам, но предполагалось, что деньги эти не пропадут и вложения окупятся сторицей. Он вывел нас на этот банк, чтобы, используя нас как прикрытие, иметь возможность бросить в прорыв своих людей.

– Но это же чушь! – опять сказал я. – Вы никогда не видели Жихарева и не представляете, что он за человек!

– Мы с ним непременно еще познакомимся, – пообещал мой собеседник.

Познакомятся. Я в этом нисколько не сомневался.

Заглянул в кабинет тот, в джинсе, поманил коллегу.

– Оставайтесь здесь, – сказал мне человек в очках.

Вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Отсутствовал минут пять, потом вернулся, да не один, а со своим товарищем.

– Итак, о Жихареве, – сказал человек в очках так, будто и не прерывался наш разговор. – Это он познакомил вас со своей женой?

– Да.

– Когда и где это произошло?

Я рассказал. Это было в тот самый день, когда Жихарев свел меня с Борисом. Потом Жихарев пошел меня провожать, и тут к его офису подъехала на машине Ольга.

– И Жихарев вас познакомил?

– Да.

– Представил Ольгу как свою жену?

– Я не помню.

– Но вы же говорите, что она – его жена.

– Возможно, он сказал об этом не в первый день. Ведь были еще встречи.

– Когда и где?

Я перечислил. Мой собеседник занес это в свой блокнот.

– Что вы можете сказать об Ольге?

– Красивая женщина. Больше ничего. – Я пожал плечами. – Мы слишком мало с нею знакомы, чтобы я мог дать характеристику.

– А она вам говорила, что она – жена Жихарева?

– Да какая разница!

– Говорила или нет?

– Я не помню.

– Вспоминайте!

– Я не помню! – завелся я. – Если передо мною двое любящих людей и я знаю, что они – муж и жена, я должен их расспрашивать по отдельности об их отношениях, да?

– Кто из них вам сказал, что они – муж и жена? Кто конкретно? Жихарев или Бояркова?

Я хотел ответить, но не мог. До меня вдруг дошел смысл его вопроса. Я понял, почему он так заинтересовался всем этим.

– Не может быть! – пробормотал я. – Этого просто не может быть!

Иногда происходит нечто такое, во что невозможно поверить.

– Кто вам сказал, что они – муж и жена? – настаивал мой собеседник.

– Жихарев сказал. Приехал к нам в офис, чтобы уговорить меня на съемку в банке. Я спросил у него, кем ему приходится Ольга. «Она тебе жена?» – спросил я. «Да», – ответил он. Ответил с запинкой. Я-то думал, что они просто не расписаны. А оказалось… Она не жена ему? – спросил я, еще не до конца веря собственной догадке.

– Нет. У нее есть муж. Бояркова – это ее фамилия по мужу. Она сейчас здесь, в соседнем кабинете. Желаете взглянуть?

Значит, Ольгу уже разыскали и привезли.

Я кивнул.

– Идемте.

В коридоре толпились автоматчики. Мы прошли мимо них. На нас смотрели с интересом.

Ольга действительно оказалась в соседнем кабинете. И когда я увидел ее совершенно беспомощное и заплаканное лицо, я понял, что все – правда.

* * *

– Вам знаком этот человек? – Вопрос к Ольге.

Она посмотрела сначала на спрашивающего, потом на меня.

– Да, – ответила тихим голосом.

У меня сердце разрывалось на части. Я никак не мог до конца поверить в происшедшее.

– Когда и где вы с ним познакомились?

Ольга рассказала. Ее рассказ полностью совпадал с моим. Она приехала к Жихареву и там впервые увидела меня. До этого видела только по телевизору, и лично мы знакомы не были.

– Вы приехали к Жихареву. Зачем?

– Чтобы встретиться.

– Я понимаю. Но встретиться – для чего?

– Ну что значит для чего…

Она платочком смахнула со щеки хрустальную слезинку. В ее взгляде была мольба. Я уже что-то начинал понимать. И спрашивающий все понял, не маленький ведь. Но он не отступится, я видел. Будет выспрашивать все подробности, даже самого интимного свойства. И не остановится, пока не узнает всего. И только тогда, когда все будет изучено и запротоколировано, он оставит выжатого, как лимон, истерзанного и изнасилованного человека в покое.

– Для чего? – повторил свой вопрос человек в очках.

– Мы договаривались о встрече…

Человек в очках терпеливо ждал.

– Должны были поехать в ресторан.

– В какой?

– Тот, что в «Метрополе».

– А Жихарев вам – кто?

– Мы знакомы.

– Давно?

– Со времени учебы в институте.

– Где вы учились?

– В Плехановском.

– На одном курсе?

– Даже в одной группе.

– И с тех пор не расставались?

– Виделись – то чаще, то реже.

– А ваш муж учился вместе с вами?

Вопрос о Бояркове. Ольга опустила глаза:

– Да.

– Когда вы с ним поженились?

– На четвертом курсе.

– А Жихарев – ваш любовник?

Кровь прихлынула к Ольгиному лицу. Мне нестерпимо захотелось выйти вон.

– Я о Жихареве вас спрашивал.

– Мы встречались.

– Вы часто давали ему ключ?

– Какой ключ? – не поняла Ольга.

– От сейфа. У вас ведь в этом банке сейф?

– Да.

– Какой номер ячейки?

– 771.

– Так вот насчет ключа. Вы часто давали его Жихареву?

– Никогда!

– Вы уверены? Вспоминайте!

Вкрадчивый голос спрашивающего. И напряжение, которое угадывается без труда. Будто изготовился к прыжку.

– Не давала, нет. Никогда.

– А сейчас ключ при вас?

– Конечно.

Потянулась к сумочке. Я думал, что человек в очках перехватит сумочку, но этого не произошло. Даже не пошевелился. Сидел и наблюдал, ожидая развязки.

Ольга перебрала содержимое сумочки, подняла глаза. Во взгляде недоумение.

– Это – ваш ключ?

Человек в очках протянул ключ Ольге. Недоумения в ее глазах прибавилось.

– Д-да. Откуда он у вас?

– Когда вы в последний раз виделись с Жихаревым?

– Вчера вечером.

– Где?

– У него на квартире.

– Вы сами туда приехали? Или он вас пригласил?

– Он пригласил.

– А причина?

– Сказал, что скучает.

Покраснела. И даже глаза потемнели. Я представил, как мучительно больно ей обо всем этом говорить. То, что касается только двоих, вдруг вынесли наружу, на свет, и стали громко, в голос, обсуждать, требуя попутно деталей.

– Может быть, я подожду в соседнем кабинете? – предложил я, чувствуя себя негодяем и идиотом одновременно.

Хотелось уйти, чтобы избавиться от этого комплекса вины. Но тот, что был в джинсе, бросил короткое:

– Останьтесь!

– Эта сумочка, – человек в очках кивнул на Ольгину сумочку, – она вчера была при вас?

– Да.

– И ключ находился там?

– Да.

– Когда вы расстались с Жихаревым?

– Часов в семь или восемь.

– Вечера?

– Да.

– Где вы расстались?

– У моего дома.

– Жихарев отвез вас домой?

– Да.

– На своей машине?

– Да.

– И больше вы его не видели?

– Не видела.

– Он вам звонил?

– Нет.

– Ни вчера, ни сегодня?

– Ни вчера, ни сегодня.

– А что вы знаете о подарке?

– О каком подарке?

– Ну как же! Он собирался подарить вам колье.

– Колье? Мне? – изумилась Ольга.

И тогда человек в очках обернулся ко мне, будто требуя подтверждения своим словам. Мне пришлось рассказать об истории с подарком. У Ольги совершенно округлились глаза.

– Этого не может быть! – проговорила она потрясенно.

– Чего? Подарка такого не может быть? – поинтересовался следователь.

– Он очень тактичный человек…

– Жихарев?

– Да, Костя. Он понимает, что у моего супруга тут же возникнут всякие вопросы…

– А ваш супруг знал об этом? О Жихареве? О ваших отношениях?

– О Косте он знал, конечно. Все-таки мы вместе учились. Но о наших отношениях… – Замялась. Было видно, как ей неловко. – Не думаю. Вряд ли. Я старалась не давать повода. И поэтому ваша история с колье… Неправдоподобно.

– Но ведь Жихарев возил вас в ювелирный салон? Совсем недавно.

– Д-да.

Ольга опешила от такой осведомленности собеседника.

– Наверное, хотел вам что-либо купить?

– Да об этом и речи не могло быть!

– Почему?

– Потому что Антон сразу же спросил бы…

– Антон – это кто?

– Мой муж.

– Хорошо. Но зачем же Жихарев вас в таком случае возил в салон?

– Не знаю. Но купить что-либо для меня я ему не позволила бы.

– А он предлагал?

– Нет.

Нет. Он не предлагал ей драгоценности в подарок. И в принципе не мог подарить ничего дорогого. Потому что у Ольги был законный муж, которому совсем небезразлично, откуда у его супруги появляются не самые дешевые подарки. И с колье с этим, следовательно, что-то не то.

– Скажите, Жихарев когда-нибудь приходил сюда с вами?

– В банк? Мы приезжали пару раз.

– И он проходил вместе с вами в сейфохранилище?

– Нет, что вы! Кто бы его пропустил? Он не был клиентом банка.

Ольга отвечала, а в ее взгляде нарастала тревога.

– Он расспрашивал вас о сейфохранилище?

– Нет.

– Может быть, задавал вопросы о системе охраны. Просил нарисовать расположение внутренних помещений банка.

– Нет.

У Ольги побагровело лицо, но она еще держалась.

– Он спрашивал вас о распорядке работы сейфохранилища? О том, что за люди являются клиентами банка?

И тут ее прорвало:

– Чего вы от него хотите?! Что он вам сделал?! Вы же его совсем не знаете!

Она разрыдалась и даже сквозь рыдания продолжала выкрикивать:

– Он не бандит какой-нибудь! И он не мог сделать ничего плохого! Вы это понимаете?! Я люблю его! Люблю! Где он?! Что вы с ним сделали?!

Те двое, что ее допрашивали, переглянулись.

– Я бы хотел уйти, – сказал я.

Качнули отрицательно головами – одновременно.

– Вы не можете уйти, – веско возразил тот, что в джинсовом костюме. – Поедете с нами. Мы задерживаем вас до выяснения всех обстоятельств дела.

* * *

До самого вечера меня допрашивали, уже под протокол, в здании прокуратуры. Допрашивал молодой, моложе меня, парень вполне баскетбольного роста. Он представился следователем прокуратуры Семеновым. Был вежлив и совсем не агрессивен, но все же напорист, и за видимой гладкостью его слов и задаваемых вопросов чувствовалась хорошая школа. Разговор вертелся вокруг нескольких персонажей: Жихарев, Ольга, человек, присланный в банк Жихаревым, потом снова Жихарев, потом я, потом Светлана («А она всегда опаздывает на съемки? Бывает, да? Ага, понятно». И ее подозревали в чем-то.) Я рассказал все, что знал. В какой-то момент обнаружил, что факты излагаю так, чтобы хоть в какой-то мере обелить Жихарева. Не верилось мне в правдивость следственной версии.

В здании прокуратуры было шумно. Я слышал голоса за дверью кабинета и торопливые шаги снующих по коридору людей. Все пришло в движение, и я связывал это со случившейся в банке трагедией. Убийство семи человек одновременно – подобное даже для неспокойной Москвы было чересчур.

Сюда же, в прокуратуру, как вскоре выяснилось, начали прибывать клиенты попавшего в переделку банка. Одна агрессивно настроенная дама ворвалась и в наш кабинет, требуя составить опись ее похищенных налетчиками драгоценностей. Кроме списка, она принесла пачку фотографий, где была запечатлена в обрамлении своих драгоценностей. Следователь был прав, сказав еще там, в банке, что стоимость похищенного будет немаленькой. Одни лишь массивные серьги этой дамы, которые я увидел на фотографии, должны стоить не меньше, чем средних размеров автомобиль.

Семенову стоило немалых усилий выпроводить женщину из кабинета. Потерпевших, как оказалось, выслушивали в кабинете номер восемь. Колесо следствия завертелось. Я представил, как, заскрипев, завращались шестерни огромного механизма.

Поздним вечером, уже после одиннадцати, меня отпустили. Я вышел из здания прокуратуры и обнаружил, что жизнь продолжается. Перемигивались на небе звезды. Летний ветерок принес наконец-то прохладу в засыпающий город. Проносились по улице машины. В доме напротив светились окна. Прошла мимо влюбленная парочка. Мир жил так, словно сегодня и не случилось того, чему я был свидетелем. Это открытие меня шокировало. Последние восемь часов своей жизни я прожил в совершенно ином измерении.

Я сел в машину, но некоторое время оставался без движения, словно заново привыкал к этой, будто уже подзабытой, жизни. Потянулся, чтобы включить радио, и вдруг увидел Ольгу. Не увидел даже, а угадал ее силуэт и ее светлое платье. Она сидела на лавочке напротив, через дорогу, и у нее был вид потерявшегося в этом мире человека.

Когда я приблизился, она стремительно-испуганно вскинула голову. Лицо было мокрым от слез.

– Это вы, – прошептала она. И вдруг заплакала в голос. Будто до сих пор, в одиночестве, боялась и только при моем появлении дала волю чувствам. Я сел рядом, не зная, как должен поступать.

– Они подонки! – шептала Ольга сквозь слезы. – Они все хотят свалить на него!

Ее тоже допрашивали, и она уловила направленность вопросов следователя. Подбирались к Жихареву, и это пугало ее и заставляло негодовать.

– Он не мог! Не мог! Им просто нужен виноватый!

Я знал, что Жихарева до сих пор не обнаружили. И следователь Семенов, прощаясь со мной, дал свою визитку, попросив немедленно поставить его в известность, как только Жихарев даст о себе знать. Но я, как и Ольга, не мог поверить в его виновность. Что угодно, но только не тщательно спланированная и бестрепетно проведенная кровавая акция. Жихарев и пролитая кровь – это в моем сознании никак не стыковалось.

– Ведь вы не верите им, правда? – Ольга повернула ко мне заплаканное лицо.

– Не верю.

Я был искренен, говоря так. Ольгин платочек стал совершенно мокрым, и она вытирала слезы тыльной стороной ладони.

– Извините меня.

Я пожал плечами в ответ, давая понять, что ей не стоит беспокоиться.

– Я знаю его много-много лет. И то, что он не мог совершить ничего плохого…

Покачала головой.

– Почему вы не едете домой? – спросил я.

– Не знаю. Страшно.

– Страшно?

– Как все это рассказать Антону. И про ограбление, и про этот злополучный ключ…

И про них с Жихаревым, дополнил я несказанное.

– Ваш муж знает о том, что вы в прокуратуре?

– Нет. Он был на работе, когда за мной приехали.

– На работе? В воскресенье?

Ольга слабо улыбнулась в ответ:

– Но ведь вы тоже сегодня были на работе, правда?

– В общем, да.

– Антон у меня экономист на одном небольшом заводике. У них сейчас какой-то контракт с австрийцами намечается, горячая пора. Антон готовит расчеты, сроки поджимают, и воскресенье для него – не выходной. – Она тяжело вздохнула. – Какой кошмар! Для него это станет страшным ударом.

– Они были друзьями?

– Кто?

– Ваш муж и Жихарев.

Женщина слабо улыбнулась в ответ:

– Ну что вы? Я старалась делать так, чтобы они поменьше слышали друг о друге.

– Враждовали?

– Вы не поняли. Все дело во мне.

Вот теперь-то я понял. Возможно, Боярков и не догадывался о том, что его жену и Жихарева что-то связывает. И Ольга старательно поддерживала в нем это неведение. Теперь ее положение сложно вдвойне. Если все всплывет, семейная жизнь даст трещину. А из-за того, что все произошло слишком внезапно и озарение для Бояркова будет шоком, последствия крайне трудно предугадать. Семейные отношения разорвутся в одно мгновение.

– Вы без машины? Я могу отвезти вас домой.

– Спасибо, – кивнула благодарно.

В здании прокуратуры светились окна. И ночь у них будет рабочей.

– Костя сам предложил вам все это? – спросила Ольга. – Сюрприз для меня, колье в подарок.

– Да.

– Не понимаю, – покачала головой. – Не могу в это поверить.

– Почему?

– Я строго-настрого запретила делать мне какие-либо подарки.

Вот здесь ей было непонятно. Жихарев не мог сделать ей подарок, не имел права, и все же что-то такое затеял. Не укладывалось в голове. Тревожило, поскольку было необъяснимо.

Ольга повела плечами, как будто ей стало холодно.

– Пойдемте в машину, – предложил я.

Она посмотрела умоляюще. И я понял, в чем дело. Пойти в машину для нее – значит отправиться домой. А там, дома, надо будет что-то объяснять и рассказывать. Она думала об этом, и ее заранее охватывал ужас.

– Я провожу вас до самой квартиры.

Она вдруг невесело засмеялась и ткнулась мне лицом в плечо.

– Я трусиха, – призналась. – Как нашкодившая девчонка.

Ее нежные, пахнущие чем-то неуловимо женским волосы были совсем близко. Я, теряя рассудок, приник к ним губами. Это длилось всего секунду или две. Потом Ольга отстранилась.

– Не надо этого, – сказала она едва слышно.

А у меня сердце бешено колотилось. И я обнаружил, что пребываю в состоянии, в котором люди обычно и совершают самые безрассудные поступки.

* * *

Ольга жила в типовой пятиэтажке в районе динамовского Дворца спорта. Двухкомнатная квартира со старой, видавшей виды мебелью. Тусклая лампочка в коридоре. И запах пыли.

– Боже! – Из кухни выбежал бородач совсем небогатырской наружности. – Оленька! Родная!

Обнялись. Муж.

– Я извелся! Что случилось?

Чуть отстранился, всматриваясь в лицо жены. Полный тревоги взгляд. И вопрос в глазах. Я представил, как он здесь извелся.

– Ничего страшного, милый. Все хорошо.

Ткнулась лицом в его бороду.

– Все хорошо, Антошенька.

И только тогда он, казалось, обнаружил мое присутствие. При свете тусклой лампочки всмотрелся и будто удивился.

– Вы?

Его изумление нарастало.

– Колодин? Евгений Колодин?

Человек, многократно виденный им на экране телевизора, материализовался здесь, в двухкомнатной квартире старой пятиэтажки. И Боярков не верил собственным глазам.

– Да, это я.

Я не знал, что должен говорить. Потому что дело было не во мне, а в Ольге. В ней и в Жихареве, в их отношениях. И я боялся сказать лишнее.

– Мы познакомились сегодня, – сказала Ольга. – В прокуратуре.

Сегодня? Пусть будет так.

– В прокуратуре? – встревожился Боярков.

– А-а, ничего особенного, – махнула рукой Ольга. – Там у банка неприятности…

– У какого банка?

– У того, где мой сейф. Их ограбили.

– И твой сейф тоже? – всполошился Боярков.

– Нет, Бог миловал. Теперь прокуратура ведет расследование. Мне тоже пришлось давать показания.

– А ты-то тут при чем?

– Ну как же! Ведь и мой сейф там.

Самообладанию Ольги можно было позавидовать. Она не знала, чем вся эта история в конце концов закончится, но вела себя так, словно ничего особенного не произошло. И про Жихарева она ничего не скажет мужу. Постарается как можно дольше держать его в неведении. А там будь что будет.

– У тебя-то как? – спросила Ольга.

Уводила разговор в другое русло. Туда, где течение спокойно и привычно, где нет подводных камней, о которые запросто можно разбить хрупкую семейную лодку.

– Все отлично. Работу сделал.

– Получилось?

– Лучше не бывает.

Ольга чмокнула мужа в щеку. Я чувствовал себя лишним. Попытался уйти, но Боярков всполошился:

– Куда? Милости прошу к нам!

– Уже поздно.

– Милости прошу!

– Останьтесь, Евгений, – сказала Ольга.

А взгляд умоляющий. Я был нужен ей, чтобы перевести дух и отвлечь на время ее мужа. Она должна собраться с мыслями, чтобы знать, как вести себя потом, после того, как я уйду и ей придется что-то объяснять Антону. Я был ее спасательным кругом на ближайшее время.

В комнате царила опрятная бедность. Единственной более-менее новой вещью был телевизор корейской сборки. Похоже, что дела на заводе, где трудился Антон Боярков, шли неважно.

Антон метался между кухней и комнатой, заполняя стол нехитрой снедью, а Ольга осталась со мной. Порывалась было помочь мужу, но он мягко отказался от ее помощи. Поцеловал и сказал:

– Отдохни, родная. Я сам.

Я обнаружил, что он ее нешуточно любит. И яснее стала причина, по которой Ольга старалась не упоминать о Жихареве. Если история их отношений вдруг всплывет, это будет страшным ударом для Бояркова. Для не хватающего звезд с неба экономиста, который живет жизнью, сильно отличающейся от жизни Кости Жихарева. Там, где живет Жихарев, люди посещают дорогие рестораны, передвигаются по городу на роскошных иномарках и отдыхают исключительно за границей. Здесь, в жизни Бояркова, едят пригоревшие котлеты, программу «Вот так история!» смотрят по корейскому телевизору, а по воскресеньям выходят на работу, чтобы не лишиться и той мизерной зарплаты, которую имеют. В этой, боярковской, жизни Ольга оказалась по какому-то чудовищному недоразумению. Она не должна была жить здесь. Должна быть там, где Жихарев. Естественный отбор. Сильнейшим достается лучшее.

– Извините, у нас все по-скромному, – чуть смущенно улыбнулся Антон.

По-скромному: пригоревшие котлеты, отварная вермишель, сыр, вареная колбаса и консервированные помидоры. Из «роскоши» – водка «Финляндия». На зарплату экономиста не разгуляешься.

– Прошу к столу!

Ольга оказалась как раз напротив меня. Глаз почти не поднимала, казалась внешне спокойной, но я видел, что напряжена. Все у нее складывалось неплохо до сих пор. Она любила Жихарева, Жихарев любил ее, и они были счастливы вместе, я сам был тому свидетелем. И вдруг все рухнуло.

– Водочки? – предложил мне Антон.

– Пожалуй.

– Вы же за рулем! – вскинула свои длинные ресницы Ольга.

– Одна рюмка считается допустимой всеми россиянами, кроме гаишников. Да и те в глубине души за нас.

На самом деле я просто хотел снять напряжение. Сегодня был ужасный день. Страшный день.

– Позвольте я скажу тост, – поднял свою рюмку Антон. – За знакомство и за то, чтобы все у нас было хорошо!

Рюмка в его руке чуть подрагивала. Волновался. Я уже увидел, что он за человек. Узнал типаж. Такие всегда не на первых ролях. Они не дураки и не лентяи, но чего-то им всегда не хватает. Жизненной ли злости, спортивного ли азарта. Очень быстро они обнаруживают, что окружающие их обходят в жизненной гонке, и происходит странное – эти люди замыкаются в себе. Они не пытаются догнать ушедших вперед, а лишь объясняют самим себе, почему так получилось. Самокопание становится самоцелью. Разрыв с лидерами увеличивается. Вот и появился очередной аутсайдер. Кто-то же должен быть последним. Он, Боярков, и был аутсайдером. Сейчас вот старательно держал себя со мной на равных. А не получалось. Я видел. И Боярков видел. И Ольга. Она не изменяла мужу. Просто не хотела быть в компании аутсайдеров.

– Я люблю вашу программу, – сказал Антон. – Все сюжеты мне нравятся, без исключения. Потому что у вас там люди настоящие. И поступки их настоящие.

Я увидел, как сжала в руке вилку Ольга. Разговор коснулся нашей программы, а от этого рукой подать до сегодняшних событий, и это ее растревожило.

– Спасибо за комплимент. А то нас и поругивают, случается.

– За что? – заинтересовался Антон.

– Говорят, что над людьми издеваемся. Выставляем их в таком неприглядном виде.

– Помилуйте! – вскинул бородку Боярков. – Но ведь вы же ничего не придумываете! У вас люди такие, какие они есть на самом деле! Вы снимаете скрытой камерой. И человек ведет себя так, как для него естественно. Правда жизни! На миру люди ненастоящие. Пытаются быть лучше. Лицемерят, словом. А вы эту маску срываете. Показываете настоящую цену…

– Антон! – не выдержала Ольга.

– А что Антон? Люди хуже, чем пытаются казаться. Только это я и хотел сказать.

Я не ошибся по его поводу. Именно так он и смотрит на жизнь. Взгляд аутсайдера. Я поймал себя на мысли, что в который уж раз сравниваю их – Антона и Жихарева. У Жихарева совсем другие представления. Может быть, наши взгляды на жизнь и предопределяют меру успеха? Глядя на Бояркова, я готов был в это поверить.

– Вот один из ваших последних сюжетов. Про женщину, которая покупает мебель. За внешним лоском, как оказалось, скрывается – что?

Ольга не напрасно, оказывается, волновалась. Разговор сам собой прикатил туда, где уже было опасно. Там присутствовал мебельный салон, а салон принадлежал Жихареву. Боярков о том, возможно, и не знал. И все равно тема была крайне скользкая.

– Бизнесвумен? К черту! Торговка! Лоточница! Как была в душе лоточница, так и осталась!

– М-да, – на всякий случай подтвердил я.

Ольга терзала котлету и не поднимала глаз. Мне казалось, что она безмолвно умоляет меня соблюдать осторожность.

– Деньги еще ничего не определяют. Ума, во всяком случае, не прибавляют. Как и порядочности, впрочем.

То, что он сейчас говорил, лишь усиливало мое первое впечатление. Я уже успел ознакомиться с особенностями интерьера, и эти особенности позволяли определить круг интересов хозяина. Много книг. Среди них несколько собраний сочинений: Чехов, Горький, Вальтер Скотт. Альбом «Дали». Репродукции картин Дали на одной из стен. В дальнем углу допотопный компьютер. Проигрыватель грампластинок и сами грампластинки: «Битлз», «Пинк Флойд», «Квин» и россыпь прочих, мне незнакомых. Гитара с профилем Высоцкого. И портрет самого Высоцкого за стеклом одной из книжных полок.

– Мы проехали капитализм. Была на нашем пути такая станция, но мы на ней не сошли. И теперь нам нужно что-то другое. А мы все пытаемся вернуться на ту станцию, которую наш поезд миновал давным-давно. – Боярков ткнул пальцем за окно, туда, где была ночь.

Я взглянул на Ольгу. И понял, какие же они чужие друг другу люди. У каждого из них свой взгляд на жизнь. Ольга не согласна с ним. Они хотят сойти на разных станциях. И она бы сошла. Вместе с Жихаревым. Если бы сегодня не случилось то, что случилось.

В конце концов Антон, выговорившись и обнаружив, что никто с ним спорить не собирается, успокоился. Ольга выглядела увереннее. За все время мы так и не коснулись слишком скользких тем, чего она не без оснований опасалась.

– А ведь сегодня ваша программа, да? – вдруг вспомнил Боярков.

Я даже не успел ему ответить, а он уже включил телевизор. Как раз наш канал. Шли новости. Я увидел, как снова напряглась Ольга. И не напрасно.

– Сегодня в Москве произошло преступление, которое уже успели окрестить самым громким преступлением года, – сказала ведущая.

Звякнула о тарелку упущенная Ольгой вилка. Антон впился взглядом в экран. Показывали банк, милицейские машины и сложенные в ряд трупы.

– Налетчики, точное число которых пока не установлено, хладнокровно убили семерых находящихся в банке людей, после чего в течение получаса вскрыли сейфы, принадлежащие индивидуальным клиентам. О размерах похищенного не сообщается, но понятно, что речь идет о немалых суммах. Налетчики скрылись за несколько минут до того, как к месту событий прибыли милицейские наряды.

Ни про меня, ни про Ольгу, ни про Жихарева ничего не сказали.

– Ну надо же! – выдохнул потрясенный Антон.

Он явно не мог поверить в то, что подобное случилось с банком, в котором его супруга имела собственный сейф. Ольга положила свою руку на его.

– Все хорошо, – сказала мягко. – Нет повода для беспокойства.

Она опять оттаивала, похоже. В который уже раз за сегодня опасность подступила и все-таки не задела ее своим крылом.

– Все хорошо, – повторила.

– Ты там была? Ты все видела?

– Не все, конечно. Все эти кошмары, – она показала рукой на экран, – меня миновали.

– Какой ужас! – покачал головой Боярков.

До сих пор существовали две жизни. Одна – их с Ольгой. Спокойная и размеренная. Другая – та, что в телевизоре. Там грабили банки и убивали. И вдруг эти две жизни соприкоснулись. Это повергло его в шок. Я его понимал.

– Давайте выпьем за то, что все обошлось, – предложила Ольга.

Сейчас ее самообладанию можно было позавидовать. Ведь ничего еще не обошлось. Все только начиналось. А ее слова – исключительно для мужа. Для единственного в этой комнате человека, который практически ничего не знал. И не понимал, что же происходит в действительности.

Похоже, Ольга уже взяла себя в руки. И я как спасательный круг ей больше не нужен. Для приличия я еще побыл у них несколько минут, после чего засобирался. Антон пытался меня удержать. Я не поддался.

Они оба вышли провожать меня в тесный коридорчик. Наши с Ольгой взгляды встретились. «Спасибо», – прочел я в ее взгляде. «Это даже не стоит благодарности», – ответил я так же безмолвно. На прощание я подарил им свою визитку. Картонный прямоугольничек взял в руки Антон, но свой телефон я оставлял не ему, а Ольге. Оставлял в трепетной надежде, что она мне позвонит.

Я спустился к машине. Пришла ночь. Дома вокруг меня спали, успев забыть о прожитом дне. Внезапно поднявшийся ветер плутал где-то в верхушках деревьев.

– Колодин? – голос у меня за спиной. – Евгений Иванович?

Удивленный, я обернулся. Три мужских силуэта. Не успел им ответить, а они и не стали переспрашивать – моя физиономия знакома всей стране, это лучше любого паспорта. Защелкнулись на моих запястьях наручники, я даже не дернулся, не успел.

– Что такое?

– Вы арестованы. Вот ордер на арест.

Вежливо посветили фонариком. Все на месте: печать, подпись. И моя фамилия.

* * *

Меня снова привезли в прокуратуру, откуда я уехал всего пару часов назад, но провели не к Семенову, а в другой кабинет – размером побольше, мебель получше и телефонов на столе целых четыре, а не один, как у Семенова. Серьезные люди будут со мной беседовать. Я не ошибся. Хозяином кабинета оказался дородный дядька с колючим взглядом умных глаз. Размеренные жесты и уверенность в голосе. Какая-то шишка, судя по всему. Семенов тоже пришел, но устроился на диване, почти у меня за спиной, будто старался остаться незамеченным. Вот этот, дородный, здесь за главного.

С первых же вопросов я понял, что что-то изменилось за эти два часа. Тогда, несколько часов назад, Семенов допрашивал меня как свидетеля. Вопросы задавал ровным голосом, выслушивал с доброжелательным интересом и, если обнаруживал какие-то неточности в моих ответах, спокойно уточнял, как же оно все-таки происходило на самом деле. Сейчас же у меня складывалось впечатление, что я из свидетеля превратился едва ли не в главного подозреваемого. Мой собеседник вел допрос жестко и с неприязнью ко мне, так мне показалось.

Их интересовал Жихарев. Мои с ним отношения. И еще Светлана. И мои с нею отношения – тоже. Спросили и про Демина – почему он не присутствовал на этой несчастной съемке. Начальник службы безопасности не пропустил его кандидатуру? А почему? Пришлось рассказывать. Мой собеседник хмурился, слушая. Было видно, что вся эта история ему чрезвычайно не нравится. Да и верил ли он мне? Я не мог поручиться.

По вопросам можно было догадаться, что этот, дородный, за истекшие два часа с тщанием изучил протокол моего допроса, составленный следователем Семеновым. Неужели он там вычитал что-то такое, что в корне изменило их отношение ко мне? Или за эти два часа открылись новые обстоятельства? Прокуратура-то не спит, будто и не ночь, а самый обычный рабочий день. Я же обратил внимание, когда меня привезли, – почти половина окон светится. Может, копали, копали – и что-либо раскопали? Но я-то тут при чем? Не было ответа. И не спросишь ведь.

– А сотрудница эта ваша, которая опоздала, всегда на съемку опаздывает?

– Случается.

– Значит, не всегда. А когда – в последний раз? Можете вспомнить?

Может, они решили, что мы каким-то боком причастны к ограблению? Демин совсем не приехал, Светлана опоздала, я в момент совершения преступления был в здании, но тоже счастливым образом не пострадал. Двое наших парней, по их мнению, были не в счет. Вроде как мы могли бы поступиться двумя жизнями, чтобы отвести от себя подозрения. Я не знал, думали ли они так, но мне подобная версия совсем не нравилась.

И опять. Чья была идея производить съемку в банке? Когда Жихарев обратился к вам с этой просьбой? Где это произошло? А свидетели этого разговора есть? Кто? Светлана? Я видел, что Светлана для них никакой не свидетель. Скорее – подозреваемая. Как и я.

Вечером накануне Семенов допрашивал меня несколько часов кряду, и несколько часов продлился ночной допрос. Я чувствовал себя выжатым лимоном. Хотелось приехать домой и упасть в кровать, отключившись от всего на много-много часов. Но я вдруг поймал себя на мысли, что не уверен в скором возвращении в родные пенаты. Слишком серьезны мои дела, похоже.

Под утро, когда небо за окном стало серым, в кабинете совершенно неожиданно появился Мартынов. Неожиданно и для меня, и, похоже, для допрашивающего меня человека тоже. Дородный попытался было встать, но Мартынов буркнул:

– Ты продолжай, я послушаю.

То ли он сильно недоспал, то ли был чем-то расстроен – выглядел раздраженным. Но я в его присутствии, как ни странно, почувствовал себя более уверенно. Мартынов был из прокурорских, но я не видел в нем человека, способного испортить мне жизнь. Вот дородный – тот мог. А Мартынов – нет.

С появлением Мартынова что-то сломалось в механизме допроса. Вопросы еще задавали, но напора уже не чувствовалось. В воздухе повисло напряжение. Семенов и вовсе сместился в угол дивана, как будто хотел стать совсем уже невидимым. И дородный тоже явно утерял форму. Кураж пропал. Это длилось минут десять, не больше. Потом Мартынов спросил у меня:

– Женя, ты говорил им про некролог?

– Нет.

А зачем, собственно? Но у Мартынова было собственное мнение на этот счет.

– Ему ведь угрожали, – он кивнул в мою сторону. – Прислали по почте его собственный некролог. А потом еще фото из журнала, где вот у него, – опять кивок в мою сторону, – все лицо залито якобы кровью. Ты эти события – угрозы и последующую трагедию в ходе подготовки съемок – никак не связываешь?

Вопрос к дородному. Тот заерзал в кресле.

– Ты понимаешь, что под него могут копать? А с некрологом-то не мальчишки порезвились. Мы проводили доследственные действия, разбирались. Там серьезные люди действовали. По подложному паспорту, не оставляя никаких следов. А? Ты в курсе? Нет? Ты громкое дело раскрутить хочешь? Кто санкцию на арест давал?

– Попов.

– Он ордер подписывал?

– Да.

– Дай-ка взгляну.

Мартынов взял ордер в руки и, даже не читая, порвал на мелкие кусочки. Дородный даже не шелохнулся.

– Я тебе сам какой хочешь ордер могу нарисовать, – сообщил ему Мартынов. – В общем, завтра с докладом…

Взглянул на часы.

– Нет, уже сегодня, разумеется. В девять ноль-ноль ко мне с докладом. О проделанной работе. И если вот он у тебя, – кивок в мою сторону, – единственный подозреваемый, – дела твои швах! Учти, я тебя предупредил.

Дородный уменьшился в росте. Куда там нашим сюжетам! Снять бы то, что сейчас происходило в этом кабинете. Страну невозможно было бы оттащить от экранов.

– Я его забираю, – показал на меня Мартынов.

Никто не возражал. Мы вышли из кабинета.

– Натерпелся страху? – буркнул Мартынов.

– Надавили на меня серьезно, – признался я. – Ощущение не из приятных.

– Твое счастье, что ты человек известный. Окажись на твоем месте дядя Федя с кирпичного завода – разговор был бы покруче.

Я искренне пожалел гипотетического дядю Федю.

Мы вышли на улицу. Уже рассвело, но город пока спал.

– На всякий случай хочу тебя предупредить, – сказал Мартынов, глядя с прищуром куда-то вдаль пустынной улицы. – Вытащить я тебя сейчас вытащил, но нервы тебе еще помотают.

– Почему они в меня вцепились?

– Потому что не в кого им больше вцепиться. Жихарева так и не нашли. Тех троих, что в банке орудовали…

– Их трое было?

– Да. В банке система видеонаблюдения, все записалось автоматически.

– Значит, уже есть приметы?

– Нет примет, Женя. Они в масках были. И исчезли без следа. В общем, дела у нас сейчас не ахти.

«У нас» – это у следствия.

– А в тебя кто-то ткнул пальцем. Держи, мол, вора.

– Кто ткнул?

– Я думаю, Ласунский, глава банка.

– Но я-то тут при чем?

– Ты ведь пришел к нему с просьбой о съемке. И с этого все неприятности у них и начались. Да и при налете все ваши уцелели…

– У меня двое ребят погибли!

– Ну, считается, что это могли намеренно подстроить. Они ведь у тебя недавно работали?

И это уже узнали.

– Недавно, – признал я.

– Вот видишь, – вздохнул Мартынов. – Я-то, зная тебя, понимаю, что все это чушь, но другим подобные совпадения представляются подозрительными.

– Неужели для того, чтобы выписали ордер на мой арест, достаточно было подозрений Ласунского?

– Как видишь. Дело не в нем, Женя. За ним стоят очень серьезные люди. Очень. И их интересы задеты. Ты когда-нибудь задумывался о том, что такое у нас банк? Это не просто финансовое учреждение. Это совершенно особая вещь. Доступная не каждому привилегия. Владеть банком – значит принадлежать к кругу избранных. Как когда-то – помнишь? – носить норковую шапку. Фирму может открыть любой. А банк – нет. Не позволят.

– Кто? – Я спросил просто так, первое, что пришло в голову. Понятно ведь, что не каждому дано открыть банк.

– Те, кто наверху. Что такое банк? Это труба в бассейне, в котором вместо воды – деньги. Все деньги нашей страны – наличные, безналичные. Через эти трубы, то бишь банки, деньги, которые вместо воды, циркулируют туда-сюда. В бассейн, из бассейна, снова в бассейн. И тот, кто присматривает за бассейном, должен следить, чтобы качество труб, их общая пропускная способность не превысили какого-то определенного количества. Иначе через каждую трубу будет проходить слишком мало воды, то есть денег. Напор ослабнет. А денег мало проходит через банк – ему тогда мало что остается, и он лопается. Поэтому банки держать позволено только людям солидным. Вот эти, солидные, и дали вчера команду «фас!».

И за меня сразу же серьезно взялись.

– Не дрейфь, – сказал Мартынов. – Говорю же – ты не дядя Федя с кирпичного. Поостерегутся цеплять тебя по-настоящему. Просто будь осторожнее.

Он потер переносицу, перебирая в уме варианты.

– Прокуратура будет свое расследование вести, – сказал после паузы. – Служба безопасности банка – свое. Знай об этом. У банка в службе безопасности – люди серьезные…

– А в банке стрельба и трупы, – не сдержался я.

– Это от нашего вечного разгильдяйства, Женя. Если бы выполнялись все инструкции, без скидок и исключений, – этого кошмара со стрельбой не случилось бы, ты уж мне поверь. По инструкциям вас и близко не должны были подпускать к банку, но привыкли все на авось. – Мартынов тяжело вздохнул. – В общем, банковские тоже со своей стороны будут копать. Но у них руки коротки. Права куцые. Так что в основном начнут давить на прокуратуру.

Как в этот раз.

– Но я тебя прикрою. Обещаю.

Лишь бы силенок ему хватило. Но вслух я этого не сказал, конечно же. Только кивнул в благодарность.

* * *

Приехав домой, я принял душ, посмотрел утренний выпуск «Новостей», в котором снова сообщали о налете на злополучный банк, после чего лег спать. При этом я совершил ошибку – не отключил телефон. И всего через час меня поднял телефонный звонок. Это был Кондаков, руководитель телеканала.

– Насилу тебя разыскал, – сказал он. – Как ты?

– Ничего.

– Сегодня выйдешь на работу?

– Конечно, – вынужден был подтвердить я.

– Приедешь – зайди ко мне.

О сне можно было забыть. Почертыхавшись, я собрался и поехал в офис. Светлана и Илья уже были там. Их обоих допрашивали накануне, как оказалось, и отпустили только ближе к вечеру. Я рассказал им о своих злоключениях. В целом картина вырисовывалась безрадостная.

Кондаков меня уже ждал. Попросил рассказать, как все было. Я рассказал.

– Надо же было вам попасть на этого подонка, – посочувствовал он.

– На какого подонка?

– Жмыхарева.

– Жихарева, – поправил я его. – Да что-то не верится мне в его непорядочность.

Кондаков посмотрел недоверчиво.

– Его запросто могли подставить, – сказал я.

– Кто?

– Ну мало ли. Искать надо – кто.

– Все дело в нем, Женя.

– Не уверен. Кто знает – может быть, он лежит сейчас где-нибудь в подмосковном лесочке с простреленной головой.

– Время покажет, – вздохнул Кондаков. – Ладно, давай перейдем к делу. Что у тебя в планах?

– Вы о чем?

– О работе твоей.

Я в ответ пожал плечами.

– Я тебя хотел попросить вот о чем, – сказал Кондаков. – Работай! Как ни в чем не бывало. – Он смахнул со стола невидимую пылинку. – Сейчас поднимется шумиха… Да она уже поднялась. Ты выпуски «Новостей» не видел?

– Видел.

– Чей?

– Наш. Нашего телеканала.

– В том-то и дело, что нашего, – вздохнул Кондаков. – Мы-то легонько, с осторожностью все преподносим. А конкуренты… – И махнул рукой, совершенно расстроившись.

Я понял, что он хотел сказать. Скандал затронул всех: и меня, и нашу программу, и наш телеканал. Для конкурентов это хороший повод перемыть нам косточки. И подробности происшедшего сейчас смакуются не без злорадства.

– Работай! – опять сказал Кондаков. – Как будто ничего не случилось!

Вот из-за этого он меня сегодня и разыскивал. Ему нужно, чтобы наша программа жила. Чтобы нас не смяли, воспользовавшись случившимся.

– Хорошо, – кивнул я. – Можно идти?

На прощание он пожал мне руку. Показывал, что всецело за нас.

Выходя от Кондакова, я столкнулся с Настей Поляковой.

– Привет! – сказала она. – Ты как?

Без улыбки на лице спросила. И, похоже, без подвоха.

– Все нормально, – проявил я жизненный оптимизм.

– Я слышала – в тебя стреляли?

– Да. Но я очень быстро убежал.

– Все шутишь!

– На этот раз – ни в малейшей степени.

Но она мне не поверила, кажется.

* * *

Ко мне приехал Борис. Тот самый, в подземельях которого мы снимали наш сюжет про ядерный удар по Америке. В здание Бориса не пустили, и он позвонил мне прямо из своей машины, попросил выйти.

– Я могу выписать пропуск, – сказал я.

– Не надо. Выйди.

Он выглядел взъерошенным и сильно нервничал. Никак не мог пристроить свои руки с пухлыми пальчиками. То щеку потрет, то затылок почешет.

– Что случилось-то? – спросил у меня, даже не успев поздороваться.

– Ты о чем?

– Об этой истории с банком.

Вот уж не думал, что это его так взволнует, что он примчится ко мне.

– Ты же видел, наверное, – сказал я.

– Где я мог видеть?

– По телевизору, в выпуске «Новостей».

– Меня Костян тревожит. Он где?

– Не знаю, – честно признался я.

Борис нервно хрустнул пальцами.

– Ну чушь же это! Все, что на него вешают. Он приезжал туда?

– Куда?

– К банку этому чертову.

– Я его там не видел.

– А где ты его видел?

– В офисе.

– В его?

– Да.

– Когда?

– В прошлую пятницу.

Он что-то прикинул в уме.

– И потом больше не видел?

– Нет. Только по телефону разговаривал.

– В какой день?

– В воскресенье. В два часа с минутами. Как раз перед налетом.

– О чем с ним говорили?

Борис, заметно нервничая, покусывал губы.

– Константин прислал вместо себя человека. Человек не отдавал нам ключ от сейфа, а в банк его самого не пропускали. Вот я и позвонил Жихареву, чтобы решить проблему.

– Куда ты ему позвонил?

– На мобильник.

– А сам он почему в банк не приехал?

– Сказал, что не смог. Да что случилось-то?

– Случилось то, что чушь это собачья – с налетом! – сорвался Борис. – В воскресенье утром я с ним созванивался, и мы договорились встретиться сегодня утром у него в офисе! Просекаешь? Какой же к черту налет?

Я пожал плечами. Ничем не мог ему помочь.

– И никто не знает, где он, – продолжал Борис. – Ни в офисе у него не знают, ни Ольга не знает, ни Светка…

– Какая Светка? – не понял я.

Наша Светлана? Быть такого не может, чтобы речь шла о ней.

– Жена его.

– Жена?! – непритворно изумился я.

В моем представлении Жихарев был почему-то холостяком.

– Светка, – подтвердил Борис. – Жена его. Сидит сейчас дома, слезы льет. Я как услышал по телевизору все эти страсти, сразу же ей позвонил. Костяна со вчерашнего утра дома нет. Уехал – и с концами.

Борис наконец нашел применение своим рукам. Ухватил меня за пуговицу рубашки и притянул к себе.

– Я тебя о чем попросить хотел. Ты звякни мне, если что.

– Если что? – уточнил я.

– Если Костян даст о себе знать.

Я только сейчас обнаружил, какие у него недобрые глаза. Бешеный взгляд. Я осторожно высвободил свою пуговицу.

– Мы договорились, – подвел итог беседе Борис и похлопал меня по плечу.

Когда я к нему вышел, он не поздоровался. И прощаться тоже не стал. Развернулся и пошел к стоявшей неподалеку машине. А в той машине на заднем сиденье сидели два коротко стриженных амбала. Вы видели, какими изображают рэкетиров наши киношники? Те самые ребята.

Борис плюхнулся за руль. Один из амбалов что-то спросил у него. Борис ответил. Коротко и очень зло.

* * *

Я решил прислушаться к совету Кондакова и работать, будто ничего не случилось. Только так можно было отгородиться от неприятностей последнего времени.

Из нескольких сценариев, которые у нас имелись, мы выбрали тот, где почти ничего не надо было готовить. Сюжет армейский. Подсказали нам его солдаты одной из воинских частей. Прислали по почте почти готовый сценарий. Оставалось только доработать кое-какие детали. Место для съемок мы выбрали в ближнем Подмосковье. Небольшой военный объект: забор в два человеческих роста, четыре приземистых строения и двадцать солдат срочной службы под командованием двух лейтенантов. Через своего знакомого в Министерстве обороны мы заочно с этими лейтенантами познакомились. Они про нас не знали ничего, мы про них – все, что было можно. Из двоих выбрали одного, которого предстояло разыграть. Второй сыграет за нас. Мы осторожно вышли на него и предложили поучаствовать в предстоящем спектакле. Он пришел в восторг и без промедления согласился.

Колесо завертелось. Через нашего помощника-лейтенанта мы довели до сведения служивых пренеприятнейшее известие: к ним ехал проверяющий из штаба округа. Времени на подготовку к встрече давалось три дня. На все эти три дня данная воинская часть полностью выпала из системы обороны страны. Если бы врагу предстояло выбрать для нанесения коварного удара самое слабое звено в системе обороны – лучшего варианта не придумать. Потому что служба на эти дни отменялась. Начались обычные тяготы и лишения, о которых говорилось в армейском Уставе. За трое суток солдатикам почти не довелось поспать, но зато был полностью выкрашен забор; бордюры тротуара наведены белым; хозблок выдраен до блеска; бело-рыжий Шарик впервые за свою собачью жизнь пострижен и с помощью красителя для ткани перекрашен в зеленый армейский цвет.

К утру понедельника все было готово к встрече высоких гостей. Воинская часть не спала всю ночь и мандражировала. Ждали генерала. Игравший за нас лейтенант сообщил сослуживцам, что генерал тот – зверь. Теперь все готовились к крупным неприятностям.

Генерал в сопровождении небольшой свиты прибыл к десяти часам. Он был необычайно молод, и от этого наш лейтенант почему-то еще больше оробел. Генерала играл наш Толик. В прошлый раз он отлично справился с ролью капитана Брусникина, пятнадцать лет просидевшего под землей, и мы решили, что лучшего генерала нам не найти.

Генерал Брусникин со строгостью во взгляде выслушал рапорт лейтенанта Савинова, которому и предстояло стать одним из героев нашего сегодняшнего розыгрыша, после чего сказал:

– Пойдем посмотрим, как службу несешь, лейтенант.

От этих слов Савинов поменялся в лице. Службу он нес исправно, но такое начало ему совсем не понравилось.

Генерал пошел вперед, Савинов следом, а уж за ними потянулась немногочисленная свита. Здесь же крутились два видеооператора в офицерской форме. То, что они снимали, в конце концов и выйдет в эфир.

Прошлись по территории. Чистота радовала глаз. Подстриженный кустарник не мешал осмотру. Трава неестественно яркого зеленого цвета притягивала взоры. Брусникин остановился и всмотрелся. Лейтенант Савинов начал медленно, но заметно багроветь.

– Чем красили траву? – спросил генерал.

Лицо Савинова стало совсем уж свекольного цвета.

– Я спрашиваю – чем красили траву? – повысил голос генерал.

– Краской, товарищ генерал. Из аэрозольных баллончиков.

– Импортная? – заинтересовался Брусникин.

– Так точно, товарищ генерал. Английская.

– То-то я смотрю, красочка ровненько легла, красиво. Мы-то вот, бывало, обычной нашей, масляной. Ну, качества, понятное дело, никакого. Да и муторно. Мы ведь кисточками. Пока всю траву выкрасишь…

Савинов медленно возвращался к жизни. Уже понял, что на этот раз беда прошла стороной.

– Меняется жизнь, – признал Брусникин. – Вот ругают все – то не так, это не так. А того, что к лучшему продвигаемся, этого будто не замечают. Разве могли мы раньше о таком мечтать – чтобы импортной краской, из баллончиков, за какие-нибудь полчаса…

Обернулся к свите, ища поддержки. Закивали в ответ, подтверждая: да, службу сейчас легче нести, не то что при проклятом застое.

Прошли на кухню, где готовился обед. Генерал соизволил самолично отведать солдатских харчей. Прямо из котла ему в тарелку плюхнули второе блюдо. Брусникин поддел варево алюминиевой ложкой. В тарелке почти не угадывалось каши – сплошное мясо.

– Не густовато бросили мяска? – удивился Брусникин.

– У нас всегда так, товарищ генерал, – не моргнув глазом, соврал Савинов.

– А нагрузка на организм? – озаботился Брусникин. – Мясо – оно ведь вредно для здоровья.

– Учтем, товарищ генерал. С завтрашнего дня все исправим.

Вот сейчас лейтенант не соврал. Потому что в сегодняшнюю кашу ушла трехмесячная норма тушенки. И с завтрашнего дня волей-неволей каша станет безвредной для организма. Тушенки ведь все равно нет.

– А пора бы и отобедать, – признал генерал Брусникин.

Лейтенант ждал этих слов. Потому что ни одна комиссия не уедет, пока не отведает солдатских щей. В отдельном кабинете уже был накрыт стол. «Солдатские щи» сегодня включали: солянку сборную мясную, котлеты по-киевски, окорочка копченые, семгу, бутерброды с черной икрой и коньяк «Камю». Еды было ровно столько, сколько можно было закупить на июльскую зарплату лейтенанта Савинова.

– Хорошо живете, – оценил увиденное генерал.

– Шефы выручают, – соврал Савинов.

– Кто шефствует над вами?

– Один московский банк.

Генерал удовлетворенно кивнул:

– Ну, садись, лейтенант. Отобедаем.

Свита обедала отдельно. Мы пошли на это намеренно, чтобы в кадре было поменьше народа. Остались генерал и лейтенант Савинов. И еще одно действующее лицо должно было появиться вот-вот. И именно с его участием развернется главное сегодняшнее действо. Об этом знали мы. Знал «генерал Брусникин». Знал тот, второй лейтенант, который нам помогал. И знало само «действующее лицо», которое и появилось в соответствии с заранее расписанным сценарием.

«Лицу» было неполных двадцать лет, оно носило фамилию Пряхин и погоны рядового срочной службы. При виде невесть откуда взявшегося Пряхина лейтенант Савинов поменялся в лице. Потому что Пряхин был из тех солдат, которых обычно на время присутствия высокой комиссии прячут в самый дальний угол казармы. У них все всегда не так, и они – головная боль командиров. Их терпят как неизбежное зло и с радостью выпроваживают на дембель, мечтая об одном – чтобы с новым призывом не пришел еще один такой же. Но он приходит и служит, добавляя седины родным отцам-командирам.

Лейтенант из-за генеральской спины погрозил Пряхину кулаком, но было поздно. Генерал уже увидел бойца.

– Кто такой? – спросил совсем негрозно.

Впереди был обед, и настроение Брусникина улучшалось с каждой секундой.

– Рядовой Пряхин!

– Давно служишь?

– Второй год!

– А что ж тебя за столько-то времени не научили сапоги чистить?

Лейтенант обмер.

– Так крема нет, товарищ генерал! – доложил Пряхин.

С Савиновым едва не случился удар.

– А что такое с кремом? – озаботился генерал.

– Весь крем ушел на подготовку.

– Подготовку – чего?

– К вашему приезду подготовка, товарищ генерал. Мы этим кремом колеса у машин натирали.

– Зачем?

– А чтоб красивее.

Брусникин подошел к окну. За окном, выстроенные в ряд, стояли армейские «УАЗы». Вымытые до блеска, с иссиня-черными колесами.

– Действительно красиво, – признал Брусникин. – Ну надо же.

Лейтенант Савинов облегченно перевел дух. И на этот раз обошлось.

– Садись к столу, боец, – проявил неожиданный демократизм Брусникин. – Пообедаешь с нами.

Савинов дернулся было, намереваясь вмешаться и не допустить кошмарной ошибки – потому что Пряхин был совершенно никудышным солдатом, очень плохим солдатом, от которого никакой пользы и одни только беды…

– Как он в службе? – спросил внезапно генерал.

Лейтенант смешался.

– Ничего, – не без труда справился он с собой. – Старается.

Пряхин, за полтора года службы не слышавший в свой адрес ни одного доброго слова, приосанился. Лейтенант смотрел на него полным тоски взглядом. Выгнал бы мерзавца, да субординация не позволяла. С генералом не поспоришь.

– Ну, наливай, лейтенант! – распорядился Брусникин.

Савинов плеснул коньяку в две рюмки – себе и генералу.

– А бойцу? – напомнил Брусникин.

Савинов украдкой вздохнул. Мы снимали происходящее скрытой камерой, и я видел, как терзался лейтенант. Лейтенанту было хорошо знакомо, что такое пьяный Пряхин. И он не хотел, чтобы этим знанием обогатился и генерал. Но Брусникин сказал веско:

– Наливай и ему! Служба ведь не сахар.

Лейтенант не посмел перечить, налил и Пряхину. А тот тем временем совершенно спокойно подтвердил:

– Служба не сахар, конечно. Жду не дождусь, когда эта бодяга закончится и я напьюсь до поросячьего визгу.

– Это не бодяга! – посуровел Брусникин. – А служба!

– Я и говорю, – легко согласился боец, кося взглядом на вкусности.

– Ну, по первой! – поднял свою рюмку генерал. – За то, чтоб, в общем, было…

Выпили. Пряхин, не соблюдая субординации, первым ухватил бутерброд с черной икрой и отправил его в рот. Лейтенант поперхнулся коньяком, увидев такую наглость. Но Пряхин этого, казалось, даже не заметил.

– Есть анекдот, – вдруг вспомнил он. – Про армянское радио. Им, значит, вопрос задают: все ли грибы можно есть. «Все, – отвечает радио. – Но некоторые из грибов – только однажды».

– Ха-ха-ха! – раскатисто засмеялся Брусникин. – Да, это ты здорово ввернул. Как раз по теме, – повел рукой, показывая на стол.

– Я еще про еду знаю, – расхрабрился Пряхин.

– Ну, давай!

– Возвращается «новый русский» домой, жена уже ужин приготовила. «Что сегодня на ужин?» – спрашивает муж. «Обычное дело, – это ему жена отвечает. – Анчоусы, икорка красная и черная, вино французское, ананасы». – «Во, блин, надоело все, – говорит «новый русский». – Мне бы картошечки отварной, кислой капусты и пива «Жигулевского». А жена в ответ: «Размечтался! Ты вот зарабатывай, как все мужики, будет тебе капуста с картошкой!»

– Ох-хо-хо! – развеселился генерал. – Да, это ты здорово, про «новых-то русских». – Он повернулся к приунывшему было Савинову: – Наливай, лейтенант!

Савинов налил коньяку. По нему было видно, что он мучительно раздумывает о том, под каким бы благовидным предлогом выпроводить проклятого Пряхина.

– Откуда ты призывался? – спросил у Пряхина генерал.

– Из-под Костромы я.

– Места хорошие у вас?

– А что ж, – не стал хаять родную сторонку боец, – места как места.

– Матери пишешь?

– Ну как же! Считай что каждый месяц.

– Не балуешь старушку! – нестрого погрозил пальцем генерал.

– А об чем писать-то? Об чем надо – об том командование напишет.

Лейтенант Савинов посмирнел лицом. Лично он за последние полгода отправил в Костромскую область четыре письма с сообщениями о творимых неуправляемым Пряхиным безобразиях и слезными просьбами к родителям воздействовать на непутевого сына. Ответа на те письма не было. Пряхин объяснял это тем, что деревня, видимо, гуляет. А если гуляет – это на долгие месяцы. Может быть, даже до Нового года. И если до Нового года не остановятся, то счастья потом еще многие месяцы не видать, потому как праздники там идут один за другим.

– За родителей! – провозгласил тост Брусникин.

Пряхин выпил за родителей с видимым удовольствием. Он вообще был парень безотказный, этот Пряхин.

– Скоро дембель? – поинтересовался генерал.

– Ну! – подтвердил Пряхин, громко икнув.

Не привык солдатик к такой обильной пище.

– Так и поедешь домой рядовым?

– А что ж, – не опечалился боец. – Все ж не ефрейтором.

– Ефрейтором разве плохо?

– Ну вы ж сами знаете, товарищ генерал. Лучше родителям иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора.

– Ты не очень-то! – не выдержал Савинов.

– Да чего, пусть! – остановил его генерал. – Это ж их фольклор, солдатский.

– У солдата слово крепкое! – подтвердил Пряхин. – Соленое, в общем, слово. Я тут еще один анекдотец вспомнил…

Савинов сделал предупреждающий жест, но безрезультатно.

– В гарнизонном детском саду двое солдат чинили электропроводку. Все сделали, ушли, а после них беда – дети все поголовно матом начали ругаться. Ну, натурально, заведующая детсадом пожаловалась командиру части. Тот вызывает к себе бойцов, начинает их дрючить. А один из бойцов докладывает: «Не было ничего такого, товарищ командир. Мы просто работали, не разговаривали даже. Рядовой Иванов провода паял, а я внизу придерживал стремянку. Тут олово начинает капать мне на голову…» – «А, – говорит командир, – и тут-то ты…» – «И тогда я говорю: «Рядовой Иванов, разве вы не видите, что вашему товарищу на голову падают капли расплавленного олова?»

– Ха-ха-ха! – от души рассмеялся генерал. – Да, это ты завернул будь здоров! Слушай, а чего бы тебе сержанта не присвоить, а?

Лейтенант Савинов протестующе раздул щеки. Хотел сказать, что это просто невозможно, никак нельзя, что нет в части хуже солдата, чем бестолковый и хамоватый Пряхин, и если ему дать внеочередное звание, то где ж тогда на земле справедливость?

– Справедливо? – словно прочитав его мысли, спросил у лейтенанта Брусникин.

Савинов хотел ответить, что несправедливо, конечно же, но тут до него дошло, что сказать правду – себе дороже. Потому что по армейским понятиям плох всегда не боец, а его командир, который не смог этого бойца воспитать, и если раскрыть генералу правду, то скорее всего ему, Савинову, хуже и будет. И Савинов, кляня и презирая себя, вынужден был подтвердить, что да, справедливо, и совершенно не ожидавший такого поворота Пряхин с радостью схватился за коньячную бутылку.

– Ну, спасибо, товарищ генерал! – выдохнул он счастливо. – Ну уважили! Всю жизнь вас буду помнить! Давайте за вас, товарищ генерал! Чтоб и вам так звезды на погоны сыпались, как мне лычки!

Молодой генерал Брусникин не возражал. Выпили. Лейтенант Савинов заметно скис. Но на него сейчас никто не обращал внимания.

– Ты вообще по какой специальности? – спросил у Пряхина генерал.

– Я шофер.

– Машина какая?

– Был «КамАЗ».

– Почему «был»?

– Я его утопил в речке на прошлой неделе.

Лейтенант Савинов затосковал.

– Как же ты так умудрился?

– По пьяни, ясное дело, – не стал кривить душой Пряхин. – С дружбанами в соседней деревне надрались самогону, ну и пошли куролесить. Утопили, в общем, машину.

Генерал обернулся к побледневшему Савинову, чтобы уточнить подробности происшедшего, но тут в голове у Пряхина соскочил какой-то рычажок.

– Ха! – воодушевился он. – Вспомнил! Еще один вспомнил анекдот! Как раз про деревню.

– Ну, давай, – тут же переключился на приятное генерал.

– У мужика была свинья, а хряка не было. А поросята откуда же возьмутся? Надо к хряку свинью везти. Ну, мужик ее моет, сажает в телегу, везет в соседнюю деревню, к хряку. С хряком там все нормально, все он сделал, что от него требовалось, мужик привозит свинью домой, а наутро говорит жене: «Сходи посмотри – появились поросята?» Та сходила, нет поросят. Опять мужик свинью моет, сажает в телегу и снова к хряку. Наутро жене: «Сходи посмотри поросят». Нет поросят. Моет свинью, сажает в телегу – к хряку. И так целую неделю, каждый день. Через неделю жена в очередной раз идет в сарай, возвращается в совершеннейшем восторге. «Что? – говорит мужик. – Есть поросята?» – «Поросят нет, но наша свинья уже помылась и сидит в телеге».

– Ха-ха-ха! Ой, не могу! Ну надо же! В телеге! Сидит! Уже и помыться успела! Не-е-ет, маловато тебе сержанта будет. Старшина!

– Да как же?! – всполошился Савинов.

– Старшина! – рявкнул не привыкший отступать генерал.

Савинов насупился. Старшина Пряхин сидел молча, не смея поверить в свалившееся на него счастье.

– Звания – это чепуха, – сказал Брусникин. – Это все условности. Мне вот и сорока еще нет, а я уже генерал.

Отечески потрепал Савинова по плечу:

– Надо знать, на ком жениться, лейтенант! Хороший тесть главнее маршала!

В глубине души Савинов был с генералом согласен. Ему самому присвоение очередного звания задерживали на целый год. Посмотрел бы он на своих недоброжелателей, будь у него тесть не из простых. Уже бы к капитанским погонам подбирался. А если уж очень повезет – уже бы и майором был.

– Ну, товарищ генерал! – сказал Пряхин. – Вы ж меня счастливым сделали! Приеду вот я домой, а погоны у меня – старшинские! А? Горят, в общем, золотом. И сразу видно, что я не балду тут в армии гонял, а стоял, так сказать, на страже.

– Погоны старшины тебе подойдут, – признал Брусникин, стрельнув взглядом по пряхинским плечам. – Будут как влитые. Ты бы примерил их, а?

– Прямо сейчас?

– Ну!

– Это я мигом! – воодушевился Пряхин.

Поднялся из-за стола и качнулся. Не привык солдатский желудок к дорогому коньяку.

– Ты полегче, – напутствовал его Брусникин.

– За меня не бойтесь, товарищ генерал. Я щас!

Вышел, пьяно-нерасчетливо хлопнув дверью.

– Да как же так! – наконец-то обрел дар речи Савинов. – Товарищ генерал! Помилуйте!

– Что такое?

– Как же ему звание давать? Он же… Он ведь… Он машину утопил!

– Ну!

– И ему – внеочередное звание? Ведь абсурд!

– Ну почему абсурд, лейтенант? Что – разве погиб кто-то? Тогда, когда машина в реку кувыркнулась, – кто-то утонул? Он говорил, с друзьями был.

– Нет, все спаслись.

– Вот видишь! – воодушевился генерал. – Он же, наверное, и спасал своих товарищей, рискуя жизнью.

– Да никого он не спасал!

– Но ведь не утонул никто?

– Не утонул.

– Вот! Я и говорю! Надо отметить бойца.

– Никудышный он боец! – прорвало Савинова. – Сладу с ним нет! Пьет, патроны от автомата дважды в карты местным проигрывал, насилу потом вернули боеприпасы. Машину утопил. И это уже вторая. А перед тем другой был «КамАЗ» – с мукой и крупами. Говорит: отлучился на минутку, машину угнали. А я знаю точно – продал! За два ящика водки машину с грузом продал!

– Ах! – выдохнул потрясенный генерал. – Так он лиходей? По нему трибунал плачет? Что ж ты сразу-то не сказал? И каким таким образом он до сих пор на свободе? Куда прокурорские смотрели?

Вот тут Савинов и споткнулся. Побагровел и сказал через силу:

– Ищут машину-то.

– А Пряхин почему на свободе?

Савинов еще больше побагровел, хотя куда уж было больше.

– Пряхин-то вроде бы ни при чем.

– Ну ты же сам сказал только что!

– То я сгоряча.

Расклад был такой. Пряхина за ту пропавшую машину можно было, конечно, закатать в тюрьму в два счета. Но сразу же последовали бы оргвыводы в отношении самого Савинова. Дело известное: если виноват подчиненный, то и командиру достается на орехи. Поэтому историю с пропавшим «КамАЗом» постарались замять, а Пряхина выгородить.

– Пряхин вроде бы и ни при чем, – совершенно остыл Савинов.

– Уф-ф! Ты полегче! – ослабил узел галстука генерал. – А то я уж подумал…

Что он подумал, досказать не успел, потому что появился Пряхин. Вид Пряхин имел довольно расстроенный.

– Беда с погонами, – сообщил он. – Только такие вот нашел.

Показал. Офицерские. Не подходят старшине.

– Жаль, – признался Брусникин. – Хотел я на тебя в новых погонах взглянуть. Хотя…

Задумался на мгновение.

– Знаешь, будешь ты лейтенантом! Раз уж погоны такие…

– Не имеете права! – торжествующе выпалил Савинов. – По должности не имеете права офицерское звание ему присваивать!

Даже ожил. Хоть здесь была справедливость. Но рано он торжествовал.

– Не имею права? – ухмыльнулся подвыпивший Брусникин. – У нас, лейтенант, тот прав, у кого больше прав. Усекаешь? Говорил же я тебе: хороший тесть главнее маршала! – Повернулся к Пряхину: – Ты с сегодняшнего дня лейтенант! Представление сделаю, как только в Москву вернусь.

– У меня и звездочки есть лейтенантские, – сообщил Пряхин.

Достал из кармана, показал. Точно, есть. Надо же, как удачно.

– Как же так, товарищ генерал, – пробормотал совсем растерявшийся Савинов. – Я, чтоб лейтенантом стать, училище заканчивал…

– А что училище? – остановил его беззаботный Брусникин. – Ты вспомни, как в войну – безо всяких училищ, прямо на передовой, из лейтенантов сразу в полковники. А?

– Так то в войну!

– А сейчас? – громыхнул генерал. – Сам же рассказывал. Машина в реку, все тонут, и только лейтенант Пряхин, рискуя жизнью… Герой, в общем.

И опять Савинов приуныл. Понял, что ничего сегодня доказать не сможет.

К пирующим заглянул лейтенант. Тот самый, который играл за нас.

– Товарищ генерал! Вам пакет из Кремля!

Бедный Савинов едва не упал с табурета. Кремль и савиновская забытая всеми часть жили как бы на разных полюсах. Лейтенант и помыслить не мог, что эти два мира хоть как-то пересекутся в этой жизни. А вот ведь пересеклись. Точкой пересечения стал генерал Брусникин.

– Ну, давай!

Генерал взял в руки увесистый, весь в сургучовых печатях, пакет, с хрустом его разорвал. Внутри обнаружилась целая пачка документов. Брусникин отхлебнул коньячку и углубился в чтение.

Савинов, воспользовавшись неожиданной передышкой, придвинулся к Пряхину и прошептал:

– Шел бы ты отсюда!

– Ты полегче, – огрызнулся вконец обнаглевший Пряхин. – Я все-таки тоже лейтенант.

– Все то же, – вздохнул генерал Брусникин, откладывая документы в сторону. – Предложения по военной реформе. Одни и те же бумаги тасуют, как карты…

Вздохнул, опечалившись.

– А я еще анекдот знаю, – доложил новоиспеченный лейтенант. – Как раз про карты.

– Ну, давай, – ожил Брусникин.

– Медведь, волк и лиса сели в карты играть. Волк говорит: «Только учтите: кто будет мухлевать, тому сразу картами по морде». – «Да, – подтверждает медведь. – По наглой рыжей морде».

– Это я слышал, – махнул рукой Брусникин. – А вот про азеров ты какой-нибудь анекдот знаешь?

– А как же! В грузинской школе идет урок русского языка. Учитель говорит: «Дэты! Руски язык загадачный и нэпанатный. Слова «тарэлька», «вилька», «бутилька» пишутся без мягкого знака, а слова «пыл», «кон», «сол» – с мягким знаком. Панят эта невозможна. Эта нужна запомнит».

– Да, здорово! – добродушно оценил Брусникин. – А еще?

– Грузин плывет по реке и кричит: «Паслэдный раз купаюс! Паслэдный раз купаюс!» Ну, люди на берегу, натурально, думают, что у него отпуск заканчивается, вот человек и сообщает, что последний раз в воду залез. А грузин – бац! – и утонул. Оказывается, хотел крикнуть, что тонет, но не знал, как это будет по-русски.

– Ха-ха-ха! – залился смехом Брусникин. – Ну ты, блин, даешь! А знаешь, весело с тобой. Возьму, наверное, тебя к себе адъютантом. Дам тебе капитана. Ты ведь сейчас кто?

– Лейтенант! – доложил Пряхин.

– Ну, это несерьезно. Вот капитан – это дело. Походишь месяца три в капитанах, и я тебе майорские звезды выхлопочу.

На лейтенанта Савинова нельзя было смотреть без сострадания. Потому что ничто так не выбивает из колеи, как лицезрение чужого незаслуженного успеха. Пряхин, этот хам и недотепа, за какой-нибудь час проделал путь от рядового до капитана с прицелом на майорские звезды. Савинов знал, что жизнь жестока и несправедлива, но чтобы до такой вот степени… Он слышал подобные истории. Легенды о головокружительных карьерных взлетах бродили среди офицеров, и голливудские истории про Золушку меркли на фоне этих рассказов. Он слышал, но никогда не видел подобного своими глазами. И вот – увидел. И медленно дозревал. Он не любил лебезить. И подстраиваться под кого-то тоже. Но так надоело ходить в лейтенантах. И неужели он не заслуживает лучшей участи? Ведь вот Пряхин – ничтожество, а смог. И если хоть немного постараться, ну самую малость…

– А вот я тоже анекдот расскажу, – пробормотал Савинов, пряча глаза. – Можно?

– Давай! – дозволил Брусникин, пребывающий в прекрасном расположении духа.

– Идет мужик по улице. Несет транспарант. На транспаранте написано: «Бей жидов и велосипедистов!» Подходит к мужику милиционер и спрашивает: «А велосипедистов-то за что?»

Повисла пауза. Она была тяжелая, как бетонная плита. Савинов почему-то сжался, я видел. Наверное, чувствовал, что плита вот-вот оборвется, и она оборвалась.

– Вообще-то меня Самуил Яковлевич зовут, – сообщил «генерал Брусникин». – И не очень-то я такие анекдоты люблю.

Вот это концовка для нашего сюжета!

– Все! – сказал я оператору. – Достаточно! Ай да Толик! Ай да молодец!

Этого в сценарии не было. Сымпровизировал.

* * *

Ольгу я увидел в здании прокуратуры. Меня попросил приехать Мартынов, я и приехал. Шел по коридору и неожиданно встретил Ольгу.

– И вас тоже вызвали? – вырвалось у нее.

– Да. И вас?

– И меня. Едва ли не каждый день хожу сюда, как на работу.

– Допросы?

– Да. Это так неприятно.

Мне было безмерно ее жаль.

– Какое-то время это еще будет продолжаться, – сказал я. – Крепитесь.

– Почему они в нас так вцепились?

– Потому что на них давят сверху, требуют результатов.

– Кто требует?

– Люди, которые фактически являются владельцами банка.

– Наверное, очень серьезные люди?

– Очень, – признал я.

Она вздохнула.

– Я боюсь за Костю.

– От него по-прежнему никаких вестей?

– Никаких. – Она покачала головой, и вдруг по ее щекам покатились слезы. – Я так боюсь за него!

– Будем надеяться, что все обойдется.

Ольга тихо всхлипнула, начала рыться в сумочке, ища платок, и проговорила, изо всех сил стараясь сдержать рыдания:

– Я не верю. Мне кажется, что с ним что-то случилось.

– Вы напрасно себя пугаете.

– Нет. – Она вновь всхлипнула. – Мне кажется, что его уже нет в живых.

Она озвучила то, что и я грешным делом иногда подумывал, но признаться в этом я не мог. По крайней мере – ей.

– Не хороните его прежде времени. Вы ведь не знаете всего.

– А вы знаете? – Ольга посмотрела с надеждой.

Как будто кто-то мог сказать мне нечто такое, чего она сама не знала.

– Новости приходят каждый день, – ответил я неопределенно. – Так что будем надеяться.

Но надежда в ее глазах уже погасла.

– Да, – сказала бесцветным голосом. – Будем надеяться.

Посмотрела на часы.

– Извините, мне пора.

– Всего хорошего.

Она ушла, и я смотрел ей вслед, не в силах отвести взгляд. Вспомнился недавний вечер, когда мы с ней сидели у здания прокуратуры и я поцеловал ее волосы. Ольга представлялась мне неземным созданием, случайно попавшим в нелепый мир людей.

Мартынов, когда я к нему вошел, изучал содержимое какой-то папки. Увидев меня, сдвинул папку на край стола и улыбнулся. Улыбка была без радости. Наверное, проблемы одолевали.

– Извини, что оторвал тебя от дел, – сказал Мартынов. – Как ты там?

– Ничего. Работаем.

– Молодец. Что-нибудь новенькое снимали?

– Буквально накануне. Сюжет про то, как один солдат за час прошел путь от рядового до капитана.

– Это каким же способом? – удивился Мартынов и засмеялся.

– Очень уж хорошо парень анекдоты умел рассказывать.

– Так это вы его разыграли?

– Нет. Его командира, лейтенанта.

– И как чувствовал себя лейтенант?

– У него чуть крыша не поехала. Хорошо, что мы вовремя остановились.

– Ну вы даете, – покачал головой Мартынов.

Помолчали.

– Значит, обстановка в группе рабочая? – спросил Мартынов, глядя в окно.

За окном синело чистое, без единого облака, небо.

– Рабочая, – подтвердил я.

– Все, как одна семья?

– Вроде того.

– И без конфликтов?

– В смысле? – не понял я.

Мартынов перестал изучать летнее небо за окном и повернулся ко мне.

– Никакой грызни, да? Все нормально?

– Все нормально, – кивнул я, не понимая, к чему весь этот разговор.

– И ни у кого нет повода обижаться на тебя?

– Да в чем дело-то? – не выдержал я.

Мартынов придвинул к себе папку. Ту самую, которую изучал перед моим приходом. Папка была распахнута, а в ней – множество самых разных бумаг. А сверху – я только сейчас это увидел – лежал липовый некролог с моей фамилией и моя же фотография, на которой неизвестный мне недоброжелатель фломастером изобразил капли крови.

– Дело завертелось нешуточное, – сказал Мартынов. – И мы среди прочего занялись той странной историей с твоим некрологом.

Оказывается, это была не просто папка с бумагами. Это было все, что они накопали в связи с поисками неизвестного недоброжелателя. До недавних пор им такое и в голову бы не пришло – затевать целое расследование, но случился этот налет на банк, на прокуратуру давили со всех сторон, и им теперь приходится рассматривать все возможные версии без исключений.

– Шутника этого мы еще не нашли, – сказал Мартынов. – Но вся штука в том, что…

Захлопнул папку и посмотрел мне в глаза.

– В одном мы теперь уверены твердо. Это кто-то из твоего близкого окружения, Женя.

– Не верю! – дернулся я.

– Ошибки быть не может. Кто-то из очень близкого окружения. Тот, кто хорошо знает тебя и особенности твоей работы.

* * *

Я остановил машину. Узкая лента асфальта пролегла меж полей, которые, похоже, лет десять уже не засевались. Трава поднялась по пояс. Полная тишина. Казалось, что это и не Подмосковье вовсе, а позабытая всеми российская глубинка. По правую сторону от дороги тянулся неглубокий ярок.

– Хорошее место, – оценил я.

– Чем же оно хорошее? – спросила Светлана.

Мы с ней направлялись в деревню, к месту будущих съемок. Илья Демин сидел в той деревне уже три дня, готовя место событий.

– Здесь мы перевернем машину, – сказал я, указывая на ярок. – И сожжем ее. Представь: герой еще не приехал в деревню, а уже видит первые признаки того, что там, в деревне, что-то происходит.

– Психологическая подготовка?

– Что-то вроде того.

Светлана вышла из машины следом за мной. Пахло цветами. Теплый ветер гнал по небу облака.

– Что еще тебе сказал Мартынов? – спросила Светлана, продолжая прерванный разговор.

– Они ищут человека, который прислал мой некролог.

– Для чего?

– Хотят проверить, не связано ли это с последующим налетом на банк.

– А так может быть?

Я в ответ лишь неопределенно пожал плечами. Прокурорским виднее. У них все нити в руках.

– И вот, копая это дело, они нарыли что-то очень неприятное.

Светлана не спросила – что? Но в глазах был вопрос.

– Они считают, что это кто-то из наших.

– То есть? – округлились ее глаза.

– Кто-то из тех, кто работает в нашей съемочной группе.

– Не может быть! – вырвалось у Светланы.

Едва ли не то же самое и я сказал Мартынову в первый момент, когда услышал.

– Мартынов говорит об этом очень уверенно. Они допросили женщину, сотрудницу газеты, которая принимала текст некролога. Она, оказывается, перебросилась с подателем объявления о моей смерти несколькими фразами. А теперь вот тот разговор ей пришлось вспоминать. Прокурорские сопоставили все факты, и у них почти стопроцентная уверенность, что кто-то из наших.

– А он что, сказал, что именно ты умер, да? Тот человек, я имею в виду.

– Нет, женщине и в голову не могло прийти, что речь идет обо мне. Это уже позже все всплыло.

– Но – кто?

– Я не знаю, – честно признался я.

– Я, Илья, – стала загибать пальцы Светлана. – Наши операторы, водитель, двое гримеров, технари…

– Технари погибли, – напомнил я. – Их убили налетчики.

– Но погибли уже после того некролога.

– Они ведь недавно к нам пришли.

– И тем не менее тоже работали в нашей команде.

Чем неприятны проказливые шалости – тем, что подозреваются все. Даже мертвые.

Светлана закончила подсчет. Десяток людей, вряд ли больше.

– И что ты собираешься предпринять? – настороженно спросила она.

– Ничего, – сказал я. – Искать шутника будут прокурорские. Мартынов взял у меня фото.

– Какое фото?

– Наше, общее. Где мы все, вся группа. В прошлом году фотографировались, на дне рождения у Ильи. Помнишь?

– Помню. И что дальше?

– Фото покажут той женщине из газеты. Мартынов говорит, что почти наверняка человек, приносивший в редакцию мой некролог, окажется на фото.

– Какой кошмар! – оценила Светлана. – Ты представляешь – откроется, кто именно так нехорошо пошутил! И что тогда?

– Уволю его без выходного пособия, – буркнул я.

– Все шутишь?

– Нисколько. Потому что и без меня прокурорские так ему потреплют нервы – мало не покажется. Ему просто не повезло. Он пошутил в очень неподходящий момент. Если бы не этот налет на банк, он до сих пор пребывал бы в безопасности. И ничто не всплыло бы. Такие вот дела. Ну что, едем дальше?

Мы сели в машину.

– Ты говорил об этом кому-нибудь, кроме меня?

– Нет. Сегодня еще скажу Илье. И больше пока никому. Потому что вся работа сразу остановится. Все начнут коситься друг на друга.

– Да, ты прав, пожалуй.

Мы въехали на пригорок. Прямо перед нами раскинулась небольшая деревенька. Уникальное место. Несмотря на близость Москвы, здесь до сих пор не было дачников. До недавних пор в деревеньке дислоцировался военный совхоз, или как там оно называется. Военные никого не подпускали к своим угодьям до самого последнего времени, пока их самих отсюда не вывели. Остались только местные жители – два десятка человек. Демин чудом выискал это место для наших будущих съемок.

– Красота! – оценила Светлана.

– Что?

– Красота, говорю.

– Да, – запоздало признался я. – Хорошее место.

Я не сразу понял, о чем она, потому что как раз смотрел в зеркало заднего вида. За нами, метрах в трехстах позади, приклеилась темно-зеленая легковушка. Я ее давно заприметил. Еще у самой Москвы.

* * *

Первым аборигеном, которого мы со Светланой увидели, был древний старичок, возраст которого я лично определить затруднялся. Не исключено, что он ходил в один класс еще с маленьким Федей Керенским. Несмотря на годы, при виде нашей машины старичок резво рванул нам наперерез, прямиком под колеса. Мне пришлось остановить машину и выйти к старичку. Он лучился счастьем и лез целоваться.

– Ну надо же, – растрогалась Светлана. – Тут тебя даже старики знают, король эфира ты наш.

– Прошу ко мне! – тянул меня за рукав старичок. – Вот мой дом! Прошу!

Я пытался отказаться, ссылаясь на занятость. Но старичок не сдавался.

– Неудобно, – сказала Светлана. – Давай зайдем хоть на минутку.

Домик у старичка был крохотный. Крыша уже просела, и, если бы в этих краях жителей из ветхих домов переселяли в новостройки, как в городе, старичок бы получил ордер на вселение в новое жилье еще лет пятнадцать назад, не меньше.

– Дом отличный! – кудахтал старичок, с лица которого не сходило счастливо-озабоченное выражение. – Мне за него сто тыщ давали, а я говорю – нет!

– Это почему же? – вежливо поинтересовалась Светлана.

– А потому, что надо, чтоб люди были хорошие. Вот!

У крыльца отсутствовала половина ступенек.

– Здесь осторожненько, – посоветовал наш провожатый. – Шажочком, не бегом.

Сам он взобрался наверх с необыкновенной легкостью. Уже привык, наверное.

Вошли в дом. Пахло вековой пылью и чем-то кислым. Было сумрачно, как в пещере. Я не сразу рассмотрел давно не беленную печь, лавки вдоль стены, основательный, из досок сделанный стол.

– Дом хоть куды! – оценил собственное жилище старик. – А теплый! Зимой, бывает, как прижмут морозы, а мне тут хоть бы хны! В городе разве жизнь? Одна преступность! А у нас!

Он захлебнулся собственным восторгом.

– Комнат две, – сообщил через время, отдышавшись. – Вот сюда, посмотрите!

И вторую комнату показал. Мы посмотрели. Я подумал, что рановато все-таки мы полезли в космос. И на земле еще есть чем заняться.

– Вам я скажу, – прервал мои мысли старичок. – Как вас звать, кстати?

В лицо меня помнил, а имя вот запамятовал.

– Евгений, – сказал я. – Женя.

– Евгений, – попробовал имя на зуб мой собеседник. – Как артиста Матвеева, значит. Так вот, Женя. Места у нас замечательные. Армия у нас тут стояла, так что порядок кругом. У вас и в городе такого порядка нет, попомни мои слова. И отдыхать здесь можно!.. – И он опять потерял дар речи.

– Нам пора, – сказала Светлана. – Вы нас извините.

– Это жена ваша? – переключился на нее старичок. – А детки есть? Деткам-то тут хорошо!

Хлопнула входная дверь. Я обернулся. Демин.

– Смотрю – машина твоя стоит, – сказал Илья. – Куда, думаю, пропали?

– Я вот им тут дом показываю, – доложил старик.

– Дедуля! Не покупатели они! – веско сказал Илья. – Им твой дом ни к чему!

– А как же!.. А я-то подумал!..

Я медленно прозревал. Светлана все поняла первой и засмеялась. Демин вытолкал нас за дверь.

– Они тут все просто с ума посходили, – буркнул. – Дома свои принялись продавать. До сих пор нельзя было – военное хозяйство все-таки, зато теперь ждут не дождутся, когда на них прольется золотой дождь.

То-то я удивился, не обнаружив в доме у старичка телевизора. Еще подумал, откуда же ему знакома моя физиономия. А она ему совсем незнакома. Он принял нас со Светланой за покупателей.

– По пятьдесят тысяч зеленью некоторым тут предлагают, – сообщил диспозицию Илья. – И деревушка постепенно сходит с ума. Потому что больше пятидесяти рублей никто тут сроду в руках не держал.

Мы вышли к машине. Старик смотрел нам вслед сквозь вековую пыль, намертво прилипшую к стеклу.

– Что там, в Москве? – спросил Демин.

Я рассказал ему последние новости. И про таинственного шутника, затесавшегося в нашу группу, – тоже. Демин сразу встопорщил усы.

– Да я его сейчас же!.. Своими собственными руками!

– Кого? Где ты его найдешь?

– Построю всех в шеренгу! И каждому – в глаза! Вычислю и тут же, перед строем, расстреляю. Из газового пистолета.

Светлана засмеялась. Я тоже.

– Брось! – отмахнулся я. – Не будем поднимать шума. Даже если этого шутника вычислят – вышвырнем его, не поднимая лишней пыли. Нам не выгоден скандал. И так проблемы из-за этого банка, каждый день в газетах нас полощут. А если еще добавится история с тайным недоброжелателем в нашей же собственной группе…

– Женя прав, – сказала Светлана. – И без того скандал разгорелся нешуточный.

– Лучше скажи, что тут у тебя, – попросил я.

Демин стрельнул взглядом вдоль недлинной улицы.

– У меня все в порядке, Женя. Как всегда.

– Хвастун! – буркнула Светлана.

– Не хвастун, а человек, объективно оценивающий свои способности, – внес поправку Илья. – В общем, можно снимать.

– Я тебя еще попрошу найти какую-нибудь разбитую машину, – сказал я. – Лучше, если это будет грузовик.

– Зачем?

– Здесь рядом, перед самой деревней, есть хороший ярок. Столкнешь машину туда и сожжешь ее.

– Следы боевых действий? – уловил догадливый Илья.

– Точно.

Он кивнул, соглашаясь с моим планом.

– А где тот ярок, ты говоришь?

– Вот здесь, сразу за пригорком.

Я повернулся, чтобы показать рукой, и осекся. Темно-зеленая машина, та самая, стояла на краю деревни. В машине кто-то был, я видел силуэты.

– Черт побери! – не сдержался я.

– Что случилось? – не понял Демин.

– Машина, – я показал рукой. – Тащилась за нами от самой Москвы.

– Ту думаешь – слежка?

– Запросто.

– Кто они, как думаешь?

– Не знаю.

Демин покусывал ус, раздумывая.

– Может, отловим их и накостыляем? – предложил он после паузы. – Нас тут больше, как-никак.

Я невесело засмеялся и покачал головой.

– А вдруг это покупатели приехали дом присмотреть? Поди разберись.

Мы сели в машину.

– Куда ехать, командир? – сказал я Демину. – Показывай, что ты тут натворил за эти дни.

– Прямо, – указал путь Илья. – До предпоследнего дома.

Я тронул машину с места. И увидел в зеркале заднего вида, как темно-зеленая машина потянулась следом за нами. Никакие они не покупатели.

* * *

Вечером мы со Светланой возвратились в Москву. Темно-зеленая машина преследовала нас почти до Кольцевой дороги, а потом внезапно исчезла, как будто ее и не было.

Приехав домой, я позвонил Мартынову, рассказал о странной машине.

– Ты номер ее записал? – спросил Мартынов.

– Нет. Они ни разу не приближались.

– Жаль.

Подумал.

– Наверное, опасаться их не надо.

– Вы так думаете?

– Я почти уверен, Женя. Слишком демонстративно проделывают эти штучки. Хотели бы напакостить – не маячили бы.

– Пытаются запугать?

– Или просто на нервы действуют.

– Кому бы это могло понадобиться?

– А ты подумай.

Я подумал.

– Ласунский? – высказал предположение.

– Почему бы и нет?

– Ему-то что за радость?

– Они до сих пор считают, что ты можешь как-то быть причастен. И копают.

– Копают?

– Еще как. До меня тут слухи доходят.

– И что мне теперь делать?

– Ничего. Живи, как жил. В конце концов им это надоест. Или мы разыщем тех налетчиков.

– Смотрите нашу программу, – сказал я ему на прощание.

– Что за сюжет будет в ближайшем выпуске?

– Про ядерный удар по Америке. Мы показали этим проклятым янки, где раки зимуют.

* * *

У мебельного салона я оказался случайно. Попал в пробку, чудом успел из нее выбраться, пока меня со всех сторон не облепили такие же несчастные, как я, переулками стал пробираться в нужную мне точку города и вдруг обнаружил, что выехал прямиком к мебельному салону. Тому самому, жихаревскому, в котором мы когда-то снимали один из своих сюжетов.

Светились витрины. Входили и выходили покупатели. Жизнь текла, будто ничего и не случилось. Я вышел из машины и направился в салон. Охранник на входе всмотрелся в мое лицо и улыбнулся. Узнал. Кажется, он не дежурил в день съемок.

– Привет! – сказал я ему. – Как жизнь?

– Зарплату платят, – усмехнулся он.

Для него все в порядке.

Я прошел в торговый зал. Все стояло на своих местах. Все по-прежнему. Как в тот день, когда я был здесь в последний раз.

Подошел менеджер, пожал мне руку. На лице дежурная улыбка, а в глазах вопрос.

– Случайно заехал, – сказал я. – По старой памяти, можно сказать, зашел.

– Да-да, – кивнул он.

Я видел, как он напряжен. Это не было связано с моим визитом. Кажется, в таком напряжении он пребывал все последнее время.

– Неприятности? – понимающе сказал я.

– Вы же сами знаете, – с готовностью ответил мой собеседник.

– Уже приезжали к вам?

– Кто?

– Из прокуратуры.

– И из прокуратуры…

И откуда-то еще, судя по всему, но он не договорил. А я не стал переспрашивать.

– Чего хотят? – спросил я.

– Не чего, а кого.

– Жихарева?

– Да.

Вздохнул и признался:

– Здорово нервы помотали.

– Вы-то тут при чем?

– Когда что-то случается, виноватыми оказываются все.

Махнул рукой куда-то в зал:

– Работы совсем никакой. Парализована.

– Покупатели-то есть.

– Это одна видимость. Без Жихарева здесь все остановилось.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Он приезжал сюда накануне выходных. Как раз перед тем, как все произошло.

Перед налетом на банк, надо понимать.

– Как выглядел?

– В смысле? – переспросил менеджер, а в глазах плеснулась настороженность.

– Для меня было полной неожиданностью то, что случилось в банке. И я пытаюсь понять, предчувствовал ли Константин грядущие неприятности.

– Нет, – покачал головой в ответ. – По нему не скажешь. Все было как обычно.

– А «обычно» – это как?

– Все разговоры – только по делу. В разговоре он ровен. Я ему передал недельную сводку по продажам. Как обычно, я же сказал. Мы еще обсуждали дела на следующую неделю. Какие там неприятности? Никто и помыслить не мог. – Он говорил так, словно и сам поражался тому, что случилось чуть позднее.

– Я еще с его женой пошутил…

– С Ольгой?

– Почему с Ольгой? Ее Светланой звать.

– Да-да, конечно. Так он с ней заезжал?

– Да. Я ей кофе приготовил. Они потом, кажется, собирались в какой-то салон…

– В салон?

– Косметический. Хотя, между нами говоря, жене Константина Андреевича тот салон попросту не нужен.

– Женщине косметический салон не нужен только в двух случаях, – улыбнулся я. – Или когда косметолог все равно не в силах помочь, или когда женщина красоты неописуемой.

– Здесь второй случай.

– Неужели? – не сдержался я.

Я-то думал, что у Жихарева с Ольгой любовь потому, что его собственная жена… как бы сказать… ну, не совсем соответствует, что ли. Обычное дело, я таким историям уже и счет потерял. Почти все «новые русские» пришли к большим деньгам, уже имея жен, обретенных раньше, когда они оба были молоды и бедны. Деньги что-то сделали с этими ребятами. Наверное, собственная самооценка повысилась. Вроде бы жены им уже не соответствовали. И началась повальная замена спутниц жизни. Семьи «новых русских» по разводам, наверное, стоят на первом месте.

– Бедная Светлана, – пробормотал я.

Мой собеседник истолковал эти слова по-своему.

– Да, – кивнул согласно. – Ее сейчас трясут, как грушу.

– Кто?

– Все.

Опять он сказал во множественном числе. То, что прокурорские допросили жену Жихарева, – это понятно. Но кто же еще?

– Все – это кто? – уточнил я.

Мне надо было сначала заглянуть ему в глаза. И только потом спрашивать. Потому что в его взгляде я прочитал: не скажет. Есть граница, за которую он не переступит. Когда у человека начинаются неприятности, он старается соблюдать осторожность. Чтобы не навредить еще больше.

Менеджер пожал в ответ плечами, сказал неопределенно:

– Многие ведь интересуются.

Его отвлекли.

– Извините, – сказал он мне. – Дела.

– Да-да, конечно. До свидания.

Охранник мебельного салона стоял на улице, курил.

– Уже уезжаете? – спросил.

– Да. Тяжело работать?

– Почему? – приподнял он бровь.

– Мешают, наверное. То из прокуратуры гости, то…

– Это да, – признал он со вздохом. – Мы от них натерпелись. Наглые, гады. Ведут себя как хозяева.

– Кто? Работники прокуратуры?

– Не-е, эти строгие, но вежливые. Я про тех козлов.

– Про каких?

– Которые приезжали. Ну, «быки» эти.

– А кто они?

– «Быки», говорю же. Специально приехали, чтобы страху нагнать.

– А смысл?

– Весь смысл сейчас в деньгах, – веско сказал охранник. – За бабки свои они трясутся. Хозяин ведь с ними в доле.

– Хозяин – это Жихарев?

– Ну! А теперь вот он пропал, а те за бабки свои опасаются.

– А с кем Жихарев в доле?

И только теперь охранник проявил запоздалую бдительность.

– А это я не знаю, – ответил и затянулся сигаретным дымом.

Ничего больше не скажет. Уже затаился.

– Давно приезжали? – все-таки спросил я.

– Кто?

– «Быки» эти.

– Сразу и приезжали, как только хозяин пропал.

* * *

– Я могу поговорить с Евгением Ивановичем?

Женский голос в телефонной трубке.

– Это я.

– Моя фамилия Жихарева. Я слышала о вас от своего мужа.

Телефонная трубка в моей руке стала горячей.

– Прошу простить за то, что я вам позвонила…

– Ну что вы, – пробормотал я в ответ.

– Я бы хотела с вами встретиться. Это возможно?

– Да-да, конечно. Когда?

– Когда вам будет удобнее. Вы извините меня. Вы, наверное, очень заняты…

– Это не имеет значения. Сегодня вас устроит?

– Вечером? – спросила она нерешительно.

– Да, часов в семь.

– Хорошо. Где?

– Где угодно. У меня в офисе, у меня дома, у вас дома, где-нибудь на нейтральной территории.

– Приезжайте к нам. Вы адрес знаете?

– Нет.

Она продиктовала адрес. Я записал.

– В семь, – сказал я. – Буду непременно.

Я положил трубку и закрыл ладонью телефон. Светлана вопросительно смотрела на меня.

– Жена Кости Жихарева, – пояснил я.

– Удивлен?

– Не то слово.

– Предлагает встретиться?

– Да.

– Зачем?

– Не знаю. Но поеду обязательно.

– Хочешь, составлю тебе компанию?

– Нежелательно, – важно сказал я. – Говорят, эта женщина потрясающе красива.

– Я не шучу, – обиделась Светлана.

– Аналогично, – засмеялся я.

Вечером я отправился к Жихаревым. Они жили в обычной многоэтажке. У подъезда теснились автомобили. Жихаревской машины среди них я не увидел. А интересно, где она сейчас?

Дверь квартиры открыла невысокая тоненькая женщина.

– Здравствуйте, – сказал я. – Мне нужна Светлана Жихарева.

– Это я.

Я едва не спросил: «Вы?!» Потому что она никак не соответствовала сложившемуся в моей голове образу. Что-то менеджер из мебельного салона здесь напутал. Не дурнушка, конечно, но и не писаная красавица.

– Я – Колодин.

– Да, я вас узнала. Проходите, пожалуйста.

Я вошел в комнату. И почему-то сразу же вспомнил жилище Ольги Боярковой. Здесь все было по-другому. Другая мебель, другие книги и даже воздух другой. Здесь не пахло пылью и бедностью. Ухоженное жилье, настоящий семейный уют.

– Вы пьете чай? Или кофе?

Хозяйки бывают разные. Одни предлагают что-либо, но почему-то сразу же хочется отказаться. А здесь другое. Напоит душистым чаем, даже если не подумав скажешь ей: «Спасибо, не хочу».

– Чай.

Кивнула, словно и не ждала другого ответа. Выставляла на стол чашки завораживающе мягкими движениями. Лицо усталое. Неприятности никого не красят. А то, что она пережила, тем более.

– Спасибо вам за то, что согласились встретиться.

Я лишь пожал плечами в ответ. Пока не знал, как следует вести себя с ней.

– Костя рассказывал мне о вас. И даже обещал когда-нибудь познакомить.

Едва удержала вздох. Я ее понял. Кто же мог предполагать, что познакомимся по столь неприятному поводу.

– Он был так рад встрече с вами, – женщина задумчиво улыбнулась. – Костя вообще любит людей веселых.

– А я – веселый?

– Костя говорит, что да.

– А вы?

– Что – я?

– Вы тоже веселый человек?

И опять она улыбнулась.

– В обычной обстановке, – сказала после паузы.

Подразумевалось, что не в минуты неприятностей.

– Вы давно с ним знакомы? – спросил я.

– Да.

– А поженились когда?

– Уже когда работали. После института.

За стеклом книжного шкафа я видел фотографию: Жихарев, его жена и девочка, очень похожая на Константина. Тот же взгляд с интересом разглядывающих окружающую действительность глаз.

– У вас дочь?

– Да.

– Как зовут?

– Оля.

Меня будто током ударило. Я как раз отпил чай и только чудом не поперхнулся.

– Они друзья.

– Кто? – спросил я, пряча глаза.

– Муж и Оля.

Ну, наверное, она о дочери все же говорит.

– Дружит с дочкой?

– Еще как!

Да, о дочери. Интересно, знает ли она о существовании той, второй Оли?

– И она сейчас места себе не находит.

– Дочь?

– Да, дочь. После того как Костя исчез…

Мне показалось, что она едва сдержала слезы. А вообще плакала в эти дни, видно по глазам.

– Я не понимаю, что происходит. Это так неожиданно на нас обрушилось. И при чем тут Костя?

Я не ответил ей, ожидая продолжения.

– При чем тут он? Вы можете мне сказать?

Вот для этого, наверное, она меня к себе и пригласила – чтобы узнать.

– А что тут непонятного? – неопределенно сказал я.

Не знал пока, во что она посвящена.

– Костю и то ограбление банка каким-то образом связывают между собой. Или я чего-то не понимаю? Меня допрашивали в прокуратуре, довели до слез…

И сейчас на ее глаза навернулись слезы.

– Вы ведь что-то снимали там, в банке, да?

– Да.

– И при чем тут Костя?

В глазах ожидание и боль. Она его безумно любит, кажется.

– Он ни при чем.

– Но почему они в него вцепились? И почему вообще связывают его имя с тем случаем?

В подробностях она, похоже, ничего не знала. Только догадывалась, что с ее супругом случилось что-то нехорошее. Но глаза, глаза!.. Зеркало истерзанной души. Я подрастерялся, если честно. И лгать ей не хотелось. И правду сказать не было совершенно никакой возможности.

– Он ведь нам помогал, – сказал я не очень уверенно. – Вы были в курсе?

– Да, Костя мне рассказывал.

– И поскольку случилось то, что случилось, проверяют теперь всех: и нас, и тех, кто рядом с нами.

– Но к нему относятся как к преступнику!

– Кто?

– Люди, которые ведут следствие.

– Они просто делают свою работу.

– Они все хотят свалить на него!

У нее даже глаза разгорелись – так она была возмущена. Казалось, готова броситься на защиту безвинно обиженного. В ней был огонь, который я не рассмотрел вначале.

– Объясните мне, что происходит! Ведь вы были там! Были? – допытывалась она.

– Да, – подтвердил я.

– А Костя?

– Его не было.

– Тогда при чем же здесь он?

– Я и говорю – вы напрасно волнуетесь.

– Но он же исчез! – Женщина полыхнула взглядом.

Вот на это я мог ответить ей совершенно искренне.

– Это и для меня загадка, – сказал я. – Когда вы видели Константина в последний раз?

– В воскресенье утром.

– В то самое воскресенье?

– Да.

– Он сказал вам, куда отправляется?

– Сказал лишь, что у него дела.

– И вас ничто не встревожило?

– А что меня должно было встревожить?

– Например, то, что он не сказал вам, куда именно отправляется.

– Он редко говорил. Так что очень обыденная ситуация.

– Он не нервничал? Выглядел спокойным?

– Вполне.

– Значит, все происходило как обычно?

– Да. – Ответила не поспешно, стараясь убедить в несуществующем, а после краткой паузы, будто вспоминая, как там оно было на самом деле. Так не лгут. Я ей верил.

– До нас он так и не доехал, – сказал я.

– А должен был приехать на съемку?

Должен был. Но как ей объяснить – с какой целью?

Я лишь неопределенно пожал плечами.

– Вы мне не ответили, – настаивала она.

– Я и сам не знаю, – солгал я. – Он уехал из дома на своей машине?

– Да.

– А где машина сейчас?

– Не знаю.

Так, машина исчезла вместе с Жихаревым.

– Еще чаю?

– Да, пожалуйста.

И опять эти мягкие жесты. Можно залюбоваться, честное слово.

– Он всегда откровенен со мной, – сказала Светлана. – И прожили мы не один год. Я бы почувствовала неладное. – Говорила и будто самой себе объясняла. А через мгновение бесконечная боль полыхнула в ее глазах. – Мне кажется, что с ним что-то случилось!

Звякнула поставленная второпях чашка.

– Не надо, – попросил я. – Не терзайте себя понапрасну.

– И никто ничего не говорит! – сказала Светлана, вытирая слезы. – Никто!

И я тоже. Она обратилась ко мне в надежде, что я смогу ей помочь, но тщетно. Она оставалась одна – со своими страхами, со всеми этими неприятностями.

– А не может его исчезновение быть связано с его работой?

Светлана посмотрела непонимающе.

– Все-таки он бизнесом занимался, – подсказал я. – А там всякое случается.

– Нет-нет, он был очень разумным человеком.

– Не ввязывался в сомнительные сделки?

– Я уверена, что нет.

– Говорят, он с кем-то вошел в долю, – сказал я невинным голосом.

– Вы о чем?

О чем я действительно? И сам почти ничего не знал, кроме того, что мне сказал охранник мебельного салона.

– В него ведь деньги вложили, – сказал я наобум. – Разве не так?

– Да, они с Борисом затеяли что-то новое.

– С Борисом? С тем, который продуктами торгует?

– Да. Вы его знаете?

– Мы в его подземельях снимали один из своих сюжетов. Так что там за совместный проект у них?

– Я не в курсе. Знаю только, что они объединяют свои капиталы, чтобы открыть какое-то новое дело. Борис приезжал ко мне.

– Когда?

– Сразу после исчезновения Кости. Он сильно нервничал, как мне показалось.

– А нервничал почему?

– Ну, неприятности как-никак. Костя-то исчез.

– С деньгами? – вырвалось у меня.

– С какими деньгами?

– Вы же сами сказали: они объединили свои капиталы.

– Ах, вы об этом, – пожала плечами и вздохнула. – Я не знаю, в деньгах ли дело, просто Борис был расстроен – только это я и хотела сказать.

– Он чего-нибудь требовал от вас?

– А что он от меня может требовать? – удивилась.

Теперь что-то стало проясняться. Борис приезжал сюда, еще он приезжал ко мне, да и в мебельный салон скорее всего наведывались именно его ребята. Те «быки», о которых упоминал охранник из салона. Там они вели себя грубо, но только потому, что можно было не церемониться. А меня и Светлану на себя взял лично Борис. Все вместе – и Борис, и его люди – хотели одного: знать, куда запропастился Жихарев. Потому что какие-то деньги, судя по всему, Жихарев все же от Бориса успел получить. Но это уже вторая весомая причина исчезновения Жихарева.

– А вы говорили об этом следователю?

– О визите Бориса? Нет. А зачем?

– И о том, что у Бориса и вашего мужа есть какие-то общие финансовые дела, – тоже?

– И об этом не говорила.

– Ведь это важно.

– Для кого?

– Для следствия.

– Зачем? Прицепятся еще и к Борису. У человека начнутся неприятности.

Неужели она не понимала всей серьезности происходящего? Просто, наверное, не видела Борисовых «товарищей по работе», этих мальчиков-рэкетирчиков. А я вот видел. И потому придавал значение сказанному Светланой.

– От Бориса я не жду ничего плохого, – неожиданно сказала Светлана. – Костя когда-то ему помог.

У нее сейчас было спокойное лицо. И задумчивый взгляд. Я вдруг понял, кто передо мной. Человек, никому не делающий зла и не ожидающий зла от других. Там, внутри ее, всегда жило спокойствие. Это спокойствие не добавляло ей преждевременных морщин, а, напротив, служило защитой.

И через двадцать, и через тридцать лет она, наверное, будет выглядеть юной. По крайней мере, много моложе своих сверстниц, истерзанных завистью, пережитой чрезмерной страстью и унижающим других злословием. Тот менеджер из мебельного салона не ошибся, давая ей характеристику. Просто он раньше меня рассмотрел то, что я увидел только сейчас. Есть красота броская. А есть спокойная. Эта сохраняется дольше. На всю жизнь. Я видел старушек с сухой, будто пергаментной кожей, лица которых тем не менее сохраняли что-то неуловимо юное. Такое лицо будет и у Светланы, когда она состарится. И на улице люди будут оборачиваться ей вослед.

– Борис интересовался только тем, где искать Константина?

– Да.

Я отставил пустую чашку в сторону.

– У меня есть хороший знакомый в прокуратуре. Я мог бы переговорить с ним.

– О чем?

– О Борисе. Об этой истории с их совместным бизнесом.

– Это так важно, вы считаете?

– Думаю, что да.

Она покачала головой, будто удивляясь подобному обороту дела.

– Не знаю, – сказала она, подумав. – Поступайте, как считаете нужным.

И еще я хотел у нее спросить.

– В пятницу, в ту, еще до всего случившегося, вы заезжали в мебельный салон своего мужа?

– Да.

Светлана была, казалось, удивлена моей осведомленностью.

– А потом оттуда поехали в косметический салон?

– Да… – медленно ответила она.

Теперь ее лицо откровенно выдавало изумление. Явно хотела спросить, откуда я об этом знаю, но не успела. В дверь позвонили.

– Извините, – сказала мне Светлана. – Я открою.

Вышла из комнаты. Я слышал, как щелкнула задвижка замка.

– Здравствуйте. Вы Светлана?

Женский голос. Очень знакомый.

– Да, я Светлана. А вы кто?

– Сначала позвольте мне войти.

– Да, пожалуйста.

И тут я вспомнил. Ольга! Бояркова! Здесь, в этой квартире! И представить себе не мог, что подобное возможно.

– Проходите вот сюда, на кухню, – голос Светланы.

Шаги. А дверь не прикрыли.

– Меня зовут Ольга. И я люблю вашего мужа.

* * *

– Что, простите? – голос Светланы Жихаревой.

Явно растерялась.

– Извините меня за это вторжение. Это недостойно – то, что я сейчас делаю. Я не должна этого делать, я должна была бы затаиться и молчать, а иначе получается, что я предаю Костю. И Костю предаю, и нашу с ним любовь, но я не могу, не могу, не могу! – Ольга сорвалась почти на крик. Выплеснулось напряжение последних дней. Плачет. Бульканье воды.

– Вот, выпейте, – голос Светланы.

Могу себе представить, как она сейчас потрясена.

– Я просто не выдержала, – сказала Ольга после паузы. – Не вынесла того, что они делают с Костей.

– А что они с ним делают?

– Они же на него все хотят свалить! Сделать его виноватым!

– Кто?

– Следователи! Меня допрашивали, и я поняла, что на него хотят все свалить! Им так удобнее! А он ни в чем не виноват! Не виноват! Не виноват!

Она пришла взвинченная. И все выплескивала на Светлану.

– А я не позволю с ним так обращаться! Потому что я его люблю!

– Между прочим, вы сейчас разговариваете с его законной женой.

Светлана старалась говорить спокойно, но я чувствовал, какой неимоверной ценой ей это дается.

– Да какая же сейчас разница! – крикнула Ольга. – Неужели мы будем его делить, когда ему плохо! Забудем о том, кто кем ему приходится! Хотя бы на время! Ну неужели у вас нет сердца? Мы должны ему помочь!

– Как?

Этот вопрос был как неожиданное препятствие. Ольга споткнулась об это препятствие и ответила растерянно:

– Я не знаю.

Она шла сюда с единственной мыслью – помочь. А как это сделать – еще не знала.

– Я просто хочу его спасти, – голос Ольги.

Долгое, невыносимо продолжительное молчание. Как будто в квартире никого, кроме меня, нет. Потом голос Светланы:

– И давно это… у вас… с Костей?

– Прошу вас, не спрашивайте ни о чем.

– Я хочу знать.

– Да, – ответ через силу. – Уже давно.

– Год? Два?

– Больше.

– Больше?!

Было заметно, что Светлана не смогла сдержать изумление.

– Я умоляю вас, давайте оставим эту тему, – голос Ольги.

– «Больше» – это сколько? – не расслышала Светлана мольбы в голосе собеседницы.

– Мы с Костей вместе учились в институте.

– Вот как?

Долгая-долгая пауза в разговоре.

– Но все же это не дает вам права претендовать на него, – голос Светланы.

– Почему?

– То, что вы его любите, еще ничего не значит.

– Вы не поняли, наверное, – тихий голос Ольги. – Дело не в том, что я его люблю. Дело в том, что мы с ним любим друг друга.

– Ложь!

Светлана лишалась последней надежды, но еще пыталась ухватиться за спасительную соломинку.

– Я бы знала! Ведь он мне ничего не говорил! И даже никогда не упоминал о вас!

Как слепа бывает любовь. Светлана не догадывалась о том, что было известно даже мне, человеку, лишь недавно познакомившемуся с Жихаревым.

– Я вас прошу, – голос Ольги, – давайте не будем это обсуждать.

Она не торжествовала над поверженной соперницей. Напротив, пыталась оградить ее от неприятного.

– Я ни на что не претендую, – это слова Ольги. – Я готова уйти из Костиной жизни. Сделаю все, чтобы он меня забыл…

Пауза.

– Если сможет… Я уеду, исчезну. Но только чтобы у него все было хорошо! Чтобы от него отстали! Отстали! Отстали!

Снова сорвалась на крик. И было слышно, что плачет.

– Вы с ним встречались, да? – голос Светланы.

– Да, – ответ сквозь слезы.

– Часто?

– Зачем вы спрашиваете об этом?

– Часто? – с повышением голоса.

– Да.

– Где?

– Иногда здесь.

– Здесь?! – Неприкрытое изумление.

– Когда вы уезжали к матери… Ой, простите меня, простите…

Снова слезы. С Ольгой сейчас можно было делать все, что угодно. От горя и переживаемого унижения она потеряла способность мыслить рационально. Не надо было ей сюда приходить. Но любовь и страх за судьбу любимого оказались, как видно, сильнее.

– Я не верю вам.

– И правильно! – с готовностью согласилась Ольга. – И не верьте!

Но все было понятно. И мне. И Светлане тоже. Представляю, какой это был для нее удар.

– Вас тоже допрашивали?

– Да. – Голос Ольги.

– Почему именно вас?

– Потому что во мне была причина.

– Причина – чего?

– Тех событий. Когда банк ограбили.

– Причина была в вас?

Для Светланы это будет вечер потрясений.

– Да, – односложно ответила Ольга.

Не хотела углубляться в подробности. Я ее понимал. Потому что ей придется рассказывать о многом. И делать своей собеседнице еще больнее. Хотя куда уж больше.

– Расскажите, – попросила Светлана.

– Нет, не просите.

– Я требую. Дело касается моего мужа.

Для Ольги это был аргумент. Но она долго молчала, не решаясь сказать правду.

– Костя познакомился с Женей Колодиным.

Я подумал, не выйти ли мне к ним. Но не решился, не зная, как лучше.

– И решил сделать мне подарок. С Жениной помощью. Костя хотел, чтобы Колодин меня разыграл.

Пауза. Ольга явно не хотела продолжать свой рассказ.

– Но при чем тут банк? – спросила Светлана.

– В том банке, который потом ограбили, у меня был личный сейф. И Костя придумал историю про то, как я прихожу к своему сейфу, открываю его…

Запнулась.

– Что же дальше? – сказала Светлана, не дождавшись продолжения истории, крайне для нее удивительной.

– А в сейфе лежит подарок для меня.

– Подарок – от Кости?

– Д-да.

– И что же за подарок, если не секрет?

А в голосе сухость и почти нескрываемая неприязнь. Светлана жила, не делая людям зла. И не думала, что ее саму могут предать.

– Я не скажу. – Голос Ольги.

– Но мне же интересно.

Светлана пыталась говорить с иронией, но мне показалось, что еще немного – и сорвется, разрыдается.

– Колье. – Тихий голос Ольги.

– Колье?

– Да. Бриллиантовое.

Слова как пощечина. Я не видел, что там происходит, но мне почему-то представилось, что Светлана в эти мгновения закрыла лицо руками. Она любила и верила. И слишком внезапно на нее все это обрушилось.

– Простите меня, – сказала Ольга.

– Не прикасайтесь ко мне! – Выкрик Светланы.

Наверное, Ольга хотела обнять ее в порыве раскаяния.

– И что же было дальше? – спросила через время Светлана.

Справилась с охватившим ее отчаянием. И постарается держать себя в руках до последнего.

– А дальше случилось то, что случилось.

– Но Костя-то тут при чем?!

– Я не знаю.

– Будьте вы прокляты! – вырвалось у Светланы.

Для нее сейчас в Ольге персонифицировалось все зло, обрушившееся на их семью. Не будь Ольги, наверное, думалось ей, и не случилось бы всех тех несчастий, которые пришли в этот дом.

– Уходите!

– Вы не можете меня прогнать, – пробормотала обескураженная Ольга. – Забудьте, что я – это я. Умоляю вас. Речь идет о Косте, о его судьбе.

– С этим я как-нибудь разберусь сама!

– Мы должны вместе…

– Вон!

Мне показалось, что единственное, чего сейчас хочет Светлана, – это остаться одной. Так раненый зверь уползает в непроходимую чащу, чтобы в одиночестве зализывать нанесенные ему раны.

Я вышел в коридор. Ольга как раз шла к выходу и наткнулась на меня.

– Вы?!

Отшатнулась, словно я был призраком. За ней маячило заплаканное лицо Светланы.

– Я хочу, чтобы и вы ушли, – сказала мне Светлана.

И я тоже в ее глазах был виноват.

– Простите, – сказал я.

Я действительно чувствовал вину, хотя и не отдавал себе отчета – чем провинился.

Мы с Ольгой вышли из квартиры. За нашими спинами с грохотом захлопнулась дверь. Я вызвал лифт. И тут Ольга разрыдалась. Сегодня в ее жизни был не самый лучший день. И в лифте она плакала. Казалось, источаемое ею горе заполнило весь объем кабины. Ее лицо было совсем близко. Я кожей ощущал ее горячее дыхание. Неожиданно даже для себя самого привлек Ольгу и поцеловал, снимая слезинку с ее щеки. И больше ничего сделать не успел: Ольга отстранилась и отхлестала меня по лицу.

– Не смей! – кричала истошно. – Не смей! Не смей!

Настоящая истерика.

Лифт остановился на первом этаже. Створки открылись. И я увидел встревоженное лицо какого-то старичка. Наверное, он слышал крики.

– Все нормально, – пробормотал я. – Вам не о чем беспокоиться.

Кажется, он не очень-то мне поверил.

* * *

Сеня Муравьев работал в риэлторской фирме, одной из многих, занимающихся недвижимостью. Было ему немногим за сорок, он закончил технический вуз, успел поработать по специальности, но недолго – грянули перемены, и очень скоро выяснилось, что место работы придется менять. За последующие несколько лет он побывал рекламным агентом, менеджером по продаже мебели и даже торговал «Гербалайфом», пока не прибился к риэлторской фирме, где и трудился последние два с половиной года. Особых благ он не приобрел и работой, если честно, иногда даже тяготился, но вся неприятность капитализма заключается в том, что по собственному желанию уволиться с работы ты можешь в любой выбранный тобой момент, а вот устроиться на работу – это уж дудки, и Сеня Муравьев, четко усвоив это неприятное во всех отношениях правило, продолжал тянуть лямку, справедливо рассудив, что от добра добра не ищут.

Человеком он был совершенно безобидным и даже наивным, что и подметил его непосредственный шеф. Он, то есть шеф, и предложил нам разыграть своего сотрудника. Мы заочно познакомились с Сеней и решили сделать его героем нашего очередного сюжета.

Легенда была такая. В Подмосковье, где учтен каждый клочок земли и где торговля жилыми и нежилыми постройками происходит весьма активно, каким-то чудом обнаруживается совершенно не освоенная риэлторами местность. То есть ни один дом там еще ни разу не переходил из рук в руки, и даже дачники до сих пор там не появлялись. Шеф, обнаруживший столь привлекательное место, вызвал к себе Сеню Муравьева и поручил выехать туда с разведывательной миссией. К тому времени на территории бывшего военного госпиталя все было подготовлено к приезду московского гостя. Сопровождать Муравьева должен был наш Толик – местный житель, по легенде.

Толик забрал Сеню Муравьева у станции метро. Машина у Толика была древняя – чемоданообразный «четыреста первый» «Москвич», который, согласно народной легенде, являлся стопроцентным немецким «Опелем», техническую документацию на производство которого вывезли из поверженной в войне Германии в зачет контрибуции.

– Ого! – оценил авто Сеня. – А доедем?

– Запросто. Прет, как танк. В меня в прошлом году въехал «жигуль». У меня в итоге разбитая фара, а «жигуль» сдали в металлолом.

– Ну-ну, – усмехнулся Сеня. – В таком случае я спокоен.

Разгорался чудесный летний день. По ярко-синему небу плыли ослепительно белые клочья облаков. В открытое окно врывался теплый пахучий ветер. Загородное шоссе еще не раскалилось от дневного солнца и казалось рекой, протекающей меж зеленых лугов. Сеня зажмурился от удовольствия, обнаружив, что сегодняшний день ему нравится.

– А у вас там, наверное, вообще красота, – предположил он.

– Где?

– В деревне вашей.

– Да.

– Вы сами – местный?

– Да.

– И родились там?

– Там.

– Большая деревня?

– Да уж не маленькая.

– И лес рядом есть?

– А как же!

– А речка?

– Речки нет.

– Жалко. Может, из-за речки и дачники к вам не едут? Хотя странно.

Сеня задумался, но так и не пришел ни к какому выводу.

– У вас там действительно дачников нет? – уточнил Сеня.

– Нет, – подтвердил Толик.

– А отчего же не едут?

Толик в ответ лишь пожал плечами.

– Может, экология? – предположил Муравьев.

– Что – экология?

– Плохая, в смысле.

– Это вы зря, – оскорбился за родную деревню Толик.

Сеня затих. Что к чему, ему предстояло выяснить на месте.

С шоссе свернули на узкую, в выбоинах, дорогу.

– Уже скоро, – сказал Толик.

Его попутчик освободился от дремотной задумчивости и теперь с видимым интересом первооткрывателя обозревал окрестности. Вокруг не было ни души. Необрабатываемые много лет поля тянулись до горизонта и упирались в кажущийся ненастоящим лес. Из высокой травы вспархивали потревоженные шумом мотора птицы. Запах трав пьянил. Жизнь была прекрасна.

Въехали на пригорок. Впереди, справа от дороги, чернел остов сгоревшего грузовика.

– Авария? – заинтересовался Сеня.

– Партизаны сожгли, – ответил Толик. – На прошлой неделе.

Сеня Муравьев рассмеялся, оценив шутку. Смеялся он недолго. Потому что в следующее мгновение Толик выдернул из-под лежащего на заднем сиденье ватника автомат и положил его себе на колени. Автомат был старый, с круглым патронным диском. «ППШ» называется. Муравьев обмер.

– Настоящий? – спросил, не смея поверить.

– Понятно, что не игрушечный.

– А з-зачем?

– Говорю же – партизаны шалят, – отмахнулся Толик.

Перевалили через очередной взгорок. Впереди взорам открылась деревня. Старые, потемневшие от времени дома. Ровные квадратики огородов. И совсем не видно людей.

– Так у вас тут бандиты? – медленно дозревал Сеня. – Бесчинствуют, да?

– Вы поосторожнее с этим. И особенно при них.

– При ком? – изменился в лице Сеня.

– При партизанах. Назовете бандитами – поставят к стенке и шлепнут. У них это запросто.

Ничего еще не понявший Сеня был, наверное, готов тотчас же возвращаться в Москву, но машина уже въехала в деревню и катилась по пустынной улице, и Муравьев всматривался в подслеповатые окна домов с настороженностью и нарождающимся ужасом.

Остановились у одного из домов – на вид такой же, как и все прочие. Но именно здесь должны были разворачиваться основные события. Там, внутри, притаились наши операторы, которые и будут вести съемку.

– Приехали, – объявил Толик.

Из машины он вышел первым. Автомат не выпускал из рук. Муравьев не сделал ни малейшей попытки покинуть пропахший бензином салон.

– Вы чего? – будто бы удивился Толик.

– Я в Москву…

На крыльцо дома вышла преклонных лет женщина совершенно деревенского вида.

– Партизаны были? – буднично осведомился у нее Толик.

– Сегодня не приходили пока, – так же буднично ответила женщина.

– Может, и не будут, – сказал Толик.

Сказал только для Муравьева. Спектакль начинался.

Сеня несмело вышел из машины. Женщина смотрела на него с интересом.

– Из города, чай?

– Из Москвы, – пояснил Толик.

– Из Москвы! – восхитилась женщина.

Спустилась с крыльца и стремительно приблизилась. Глаза горели, а руки, было видно, сами собой тянулись к дорогому гостю. Но не смела притронуться, хотя и очень хотела убедиться, что не мираж.

– Из Москвы! – повторила она потрясенно.

– Вы у нас тут первый за долгое время, – пояснил Толик, обращаясь к Муравьеву. – Не ездят люди. Боятся.

Что-то уже для Сени прояснилось. Насчет дачников. Гиблое тут, судя по всему, место. Бандитский край. Ну надо же, всего в полсотне километров от Белокаменной.

– Проходите в дом, – пригласил Толик. – Пообедаем.

Сеня подчинился, не смея проявлять испуга. Перекусим наскоро, и обратно в Москву. И чем быстрее, тем лучше. Кажется, в глубине души он уже проклинал и сегодняшнюю поездку, и свою работу. Зарплата, если разобраться, так себе, а общаться приходится с людьми самыми разными. То с алкоголиками, то с наркоманами какими, а сегодня вот и вовсе бандиты попались.

Вошли в дом. В комнате, против ожидания, было чисто и светло. Горела яркая, в двести ватт, лампочка. В деревянные стены в двух местах были врезаны зеркала. Оттуда, из-за зеркал, из смежных комнат наши операторы вели съемку.

– Как там Москва? – спрашивала тем временем хозяйка, суетясь у печи. – Метро работает?

– Работает, – подтвердил Сеня.

– Ах ты, Господи! – восхитилась хозяйка. – Ну надо же – работает!

Сеня представлялся ей пришельцем из другого, неведомого мира.

– А еропланы?

– Что? – напрягся Сеня, не уловив смысла сказанного.

– Еропланы, говорю, летают?

– Самолеты, – подсказал Толик.

– Ах, самолеты. Летают, – кивнул Муравьев.

На стол тем временем выставлялась отварная картошка, малосольные огурчики, крупно порезанный домашний хлеб и мутноватая жидкость в литровой бутыли. Это не очень-то интересовало Сеню. Он осторожно и будто бы незаметно для окружающих смещался к окну. Наконец оказался рядом и выглянул наружу. Безлюдье. Никаких бандитов-партизан. Он даже несколько успокоился, по-моему.

– Прошу к столу, – пригласила хозяйка.

Толик сел первым. Автомат положил на лавку рядом с собой.

– А где лук, мать?

– Да нешто не знаешь?

– Просил же – выставляй на стол, когда обедаем! – пробурчал Толик.

Поднялся из-за стола, вышел из комнаты.

– А что тут такое про партизан говорилось? – поинтересовался Сеня, напуская на себя спокойный вид. Излишне спокойный.

– Известное дело – хозяйничают.

– Кто?

– Ну, партизаны, про кого вы спрашиваете.

– Они бандиты, да?

– Что же вы такое говорите-то! – замахала руками женщина. – Прям как полицай какой, честное слово!

– Какой такой полицай?

– Который за немцев. Для всех полицаев партизаны – бандиты.

– А у вас и полицаи есть?

– Сейчас нету.

– Почему?

– Опасаются к нам нового назначать. После того как прежнего ухлопали.

– А кто ухлопал?

– Партизаны, ясное дело.

– И давно его… того… ухлопали? – осторожно осведомился Сеня.

– Давно. Я совсем маленькая тогда была. Он вот тут жил, в соседнем дворе…

– Кто?

– Полицай. Немцы его назначили. Степанов фамилия. А партизаны ночью пришли и его застрелили.

– Год какой был?

– Да сейчас разве упомнишь? Сорок первый. Аль сорок второй.

– А потом, значит, немцев отбросили от Москвы…

– Кто отбросил, сынок? – не поняла хозяйка.

– Наши. Красная Армия.

Женщина посмотрела на Муравьева так, словно сомневалась в его душевном здоровье. Но Сеня ее взгляда не заметил и продолжал как ни в чем не бывало:

– Наши погнали фрицев на запад, вот у вас больше полицаев в деревне и не было.

Хозяйка тем временем совершенно потеряла способность что-либо понимать.

– Как же на запад? – спросила. – Как же погнали их? Ты ж разве не из Москвы приехал?

– Из Москвы.

– И что – не видел там оккупантов?

– Какие оккупанты?! – воскликнул Сеня.

– Ой, мамочки! – прижала руки к груди женщина.

Только теперь Сеня увидел ее глаза. В тех глазах были недоверие и растерянность – совершенно натуральные. И Сеня дрогнул.

– Ну что за чушь! – сказал он. – Какие оккупанты? Война еще в сорок пятом закончилась. Или вы об этом ничего не знаете?

– Да как же! Ведь борьба идет! Ведь оккупационный режим! Враги топчут родную землю! Я сама в газете про то читала!

– В какой газете? – спросил растерявшийся Сеня.

– Вот, я ее на печи прячу.

Откуда-то из тайника и вправду была извлечена газета. Сеня ожидал увидеть пожелтевшие, почти истлевшие листки бумаги, но газета оказалась очень даже нестарой.

– Вот! – сказала женщина, с любовью разлаживая газетный лист. – Тут как раз и читала.

Газета «Завтра». Месячной давности. Крупно над названием: «За нашу Родину – огонь! огонь!» Заголовки статей: «Ненавистный оккупационный режим скоро рухнет», «Выметем нечисть из Кремля!», «За Родину! За Сталина!»

– Э-э, – замялся Сеня. – Вы неправильно поняли.

Запнулся, не зная, как объяснить. Женщина терпеливо ждала.

– В общем, это аллегория, – не очень уверенно сказал Сеня. – Не надо понимать буквально.

– А как же надо понимать? – нахмурилась хозяйка. – Ведь написано же – «преступный режим». И вот еще, на другой странице – «русский народ стонет под гнетом оккупационного правительства». Это же в газете написано, не где-нибудь!

– Газеты тоже иногда неправду пишут.

– Газеты – неправду? – изумилась хозяйка.

Казалось, еще немного – и ее хватит удар. Сеня совсем уже растерялся, не понимал, что происходит.

Вернулся Толик. Выложил на стол несколько крутобоких луковиц.

– Угощайтесь, – предложил он Сене.

Растерянный Муравьев машинально взял луковицу, откусил половину, даже не очистив, скривился, закашлялся и только тогда пришел в себя.

– Послушайте! – сказал Сеня, обращаясь к Толику. – Ну вы-то были в Москве! Вы видели! Расскажите матери, что никаких оккупантов там нет!

– Бесполезно! – махнул Толик рукой. – Она у меня старой закалки. Верит всему, что пишут в газетах. Уж я бился с ней, бился – все без толку. Начитается, – кивнул на газету, – и ничем ее после этого не прошибешь.

– Привезите другую газету! – подсказал выход Сеня. – «Московский комсомолец», к примеру!

– Привозил. Еще хуже.

– Это еще почему?

– Про взрывы и убийства в Москве там есть? Есть! С фотографиями. И что мать на это сказала? Ты что сказала, ма?

– То и сказала. В войну, в лихую годину, извечно порядка нету. И бьют, и грабют…

– Вот! – с чувством подытожил Толик. – А то еще про Америку там пишут так, будто они нам закадычные друзья, чего раньше не было.

– И баб голых полно, – подсказала женщина.

– И еще вот рекламы немерено, – вспомнил Толик.

– Да, – подтвердила хозяйка. – При советской-то власти и слова такого – «рыклама», прости Господи, не знали. Это оккупанты все понапридумывали.

– Вот видите, – сказал Толик. – Все одно к одному.

– Но газета-то – «Московский комсомолец»! – не выдержал Сеня. – Комсомолец! Вам это слово ни о чем не говорит?

– А специально название оставили, – убежденно сказала женщина.

– Кто?

– Оккупанты, понятное дело. Чтоб народ, значит, дурить.

– Почему же вы так думаете?

– А потому, что комсомол и голые бабы рядом быть не могут!

Лично Сеня считал иначе и мог бы в подтверждение собственной правоты привести массу случаев из своей комсомольской юности, но что-то его в последний момент остановило.

Он медленно дозревал. Весь этот разговор про оккупационный режим и про газеты был всего лишь подготовкой к основному действу. Сейчас Сеня всего лишь растерян. А скоро ему придется удивляться по-настоящему.

– Тут вся деревня такая, – сказал Толик, хрустя луковицей. – Переубедить невозможно.

– Но ведь бред!

– Не скажите, – возразил Толик. – Дела тут серьезные.

В правдивости этого утверждения Сене Муравьеву довелось убедиться почти сразу. Хлопнула входная дверь, и в комнату ввалились несколько крепкого вида мужиков. Они были бородаты, не очень опрятно одеты и все – с автоматами. Кто с «ППШ», как у Толика, кто с трофейным немецким «шмайссером».

– День добрый, хозяева! – пробасил один из гостей.

– Добрый! – отозвался Толик, придвигая к себе автомат поближе.

Этот жест не укрылся от Муравьева.

– Немцы в деревне есть? – спросил бородач.

– Нету, – с готовностью отозвалась хозяйка.

– А это кто? – подозрительно глянул бородач, качнув стволом автомата в сторону Муравьева, и бедный Сеня едва не лишился чувств.

– Из города товарищ, – пояснил Толик.

– Из Москвы?

– Ну!

– Зачем приехал?

– По делам он, – ответил за потерявшего дар речи Муравьева Толик.

– По каким таким делам? На немцев работает? В управе, да? По сельхоззаготовкам ответственный? «Курка-яйка»?

– Я по недвижимости, – пробормотал потрясенный до глубины души Сеня.

– По какой такой недвижимости? По кладбищенским делам? Из похоронной команды?

– Совсем наоборот. Дома и квартиры. Продажа и аренда. Низкие цены. Гарантия конфиденциальности и надежности сделок.

Бедный Сеня и не заметил, что начал изъясняться фразами из рекламного буклета. Его никто не понял, кажется.

– Что он мелет? – еще более нахмурился бородач. – Он из полицаев, да? Мозги нам пудрит?

Про полицаев – это было по-настоящему страшно. Последнего полицая тут ухлопали еще в сорок первом, Сеня об этом уже знал. С тех пор полицаев в этих краях не видели, но ждали, когда объявится следующая жертва. Дождались…

– Я не полицай! – торопливо объявил Сеня.

– Не полицай, – подтвердил Толик.

Бородач посмотрел недоверчиво, но настаивать на своей версии все же не стал. Сел на лавку, положил автомат себе на колени.

– Что там в Москве? – спросил. – Фашисты бесчинствуют?

Сеня Муравьев беспомощно оглянулся на Толика.

– Бесчинствуют, – с невозмутимым видом доложил тот.

– Но народ-то не сломлен? Сопротивление оккупантам нарастает?

– Нарастает, – без тени сомнения подтвердил Толик.

Бородач удовлетворенно кивнул, давая понять – он и не сомневался в том, что земля горит под ногами оккупантов.

– Накорми-ка нас, хозяйка, – сказал бородач.

Мать Толика засуетилась у печи.

– А корову-то ваши у бабы Глафиры увели со двора, – неожиданно сказал Толик. – На прошлой неделе.

– Реквизировали, – не стал отрицать очевидного партизан. – В фонд обороны.

– Какой там фонд обороны? Сами же и сожрали.

– Понятное дело. Потому что мы та самая оборона и есть.

– Собственный народ грабите? – продолжал дерзить Толик.

Хорошо ему было дерзить – с автоматом-то в руках.

– Мы ни у кого ничего не отбираем. Нам люди сами отдают. Как своим заступникам.

– Рэкет, в общем, – дал определение Толик.

– Чего?

– В городе это называется рэкетом. А вы, само собой, «крыша».

– Можно и так.

Сеня Муравьев следил за происходящим остановившимся взглядом. Ничегошеньки не понимал, но ему было страшно. На его счастье, что-то там такое случилось на улице, партизаны всполошились и все, как один, выбежали из комнаты.

– Что происходит? – быстро спросил Сеня, то и дело оглядываясь на дверь. – Что вы им такое рассказываете про бесчинства оккупантов и сопротивление народа? Какие фашисты? Какие сельхоззаготовки? Какие курки-яйки?

– А что я могу поделать? – пожал плечами Толик и плеснул самогона в запыленные граненые стаканы. – Их вон сколько, а я один. Шлепнут в два счета.

– Ну не может же быть!

– Еще как может, – опечалился Толик. – В прошлом году к нам по случайности заехал фотокор из районной газеты. Приехал, а тут партизаны. Ну, он сразу начал правду-матку резать: что война, мол, давно закончена, то да се. – Толик вздохнул и закончил мысль риторическим вопросом: – Ну и где теперь тот фотокор?

– Где? – дрогнул Сеня. Заглянул собеседнику в печальные глаза, отшатнулся и снова сказал: – Нет, не может же быть! – Правда, уверенности в его голосе заметно поубавилось.

– Вон там его схоронили, – сказал Толик, указывая за окно. – Фотокора этого.

Сеня посмотрел. За плетнем, там, где заканчивался двор, бугрились узнаваемые холмы. Их, этих холмиков, было пугающе много.

– Что это? – дрогнувшим голосом осведомился Сеня.

– А это все партизанские, стало быть, штучки. Многих они тут в расход пустили. Чуть что не по-ихнему – сразу стрельба. Патронов-то много, а дури и того больше.

Муравьев уже совсем скис. Всего в часе езды от этих мест бурлила совсем другая жизнь. В той жизни люди днем ходили на работу, а по вечерам смотрели по телевизору «Поле чудес». Там банкиры вкусно кушали на фуршетах, а певица Алла Пугачева призывала позвать ее с собой. Там работало метро, в котором доблестная милиция отлавливала подозрительных лиц кавказской национальности. И рядом с той жизнью была другая. Ни на что не похожая. В этой жизни хозяйничали страшные бородачи с автоматами. Еще сегодня утром Сеня Муравьев и представить себе не мог, что подобное возможно.

– Но милиция-то! – пробормотал потрясенный Сеня. – Они-то куда смотрят? Неужели никто на этих, прости Господи, партизан заявления не написал?

– Отчего же, – пожал плечами Толик. – Местный учитель в восьмидесятом году заявлял.

– Ну и что?

– Приехал, понятное дело, участковый.

– И что?

– И до сих пор он здесь. Все разбирается, – недобро усмехнулся Толик и кивнул куда-то за окно.

Сеня проследил его взгляд и наткнулся на холмики – те самые.

– И его, значит, тоже? – обмер он.

– Ну. Он же в форме приехал. В милицейской. А она какого цвета?

– Серого, – пробормотал Сеня.

– Вот. Как у фрицев. Так его сразу же шлепнули.

– Сразу?

– Он отбрыкивался, конечно. Кричал, что из милиции. А эти ему не поверили. У нашей родной рабоче-крестьянской милиции, говорят, форма совсем не такая. Так что из полицаев ты, из зондер-команды. Ну ладно, давай выпьем, – предложил Толик безо всякого перехода.

Потрясенный услышанным, Сеня хлопнул стакан обжигающего самогона, хотя прежде никогда больше рюмки водки за раз не выпивал.

Лишь бы Толик его не напоил. Сорвут же съемку. А готовились сколько. То-то будет обидно.

– Откуда они? – спросил Сеня.

– Кто?

– Партизаны эти.

– С войны, стало быть.

– Война закончилась полвека назад! Они бы повымерли все, партизаны!

– Старики повымерли, конечно. Но у них же дети были. А у тех детей – свои дети. Это уже внуки тех, прежних партизан, воюют. А может, и правнуки.

Несколько поколений вооруженных старыми автоматами партизан жили всего в часе езды от Москвы, и никому до них не было дела! Сеня, кажется, медленно сходил с ума. Но заработать инвалидность по причине слабости психического здоровья он не успел. Вернулись партизаны. Они привели с собой тщедушного мужичонку в вытертых до белизны джинсах и рубахе в крупную клетку. Мужичонка вжимал голову в плечи и испуганно озирался по сторонам.

– Вот, – сказал один из партизан. – На прошлой неделе взяли. На немцев, гад, работал.

Ничего не понимающий Муравьев с ужасом воззрился на бедолагу. А у того лицо сморщилось так, будто готов был вот-вот расплакаться.

– На каких немцев? – пробормотал Сеня. – Что вы такое говорите? Ну неправда же это!

– Неправда? – грозно глянул на него бородатый партизан и повернулся к человеку в клетчатой рубахе. – Скажи-ка, откуда ты вез товар?

– Из Берлина, – проскулил несчастный.

– Вот! – рубанул воздух ладонью бородач. – Из самого логова фашистского зверя!

– Подождите! – торопливо сказал Сеня. – Давайте разберемся, товарищи!

Повернулся к человеку в клетчатой рубахе.

– Вы москвич?

– Да.

– Как здесь оказались?

– Я товар вез. А они мой грузовик сожгли.

– Так это ваша машина там, за деревней, сгорела?

– Моя.

– А товар в Берлине брали?

– Ну!

– Так скажите им! Что по контракту! Пусть накладную посмотрят!

– Я говорил! – заскулил несчастный водитель. – И бумагу показывал. Уж лучше б не показывал вовсе!

– Почему?

– Они бумаги раскрыли, а там… а там…

Скривился. Точно, заплачет.

– А там по-немецки. И ясно написано – Берлин.

– На фрицев, гад, работает, – зло отозвался кто-то из партизан.

– Да не на фрицев! – взвился Муравьев. – И чего вы к тому Берлину прицепились! Германия уже не та! Они не враги нам! Мы вроде как друзья!

– Это ты с Гитлером дружишь, родной? – негромко, но страшно осведомился главный из партизан, и Сеня, увидев его глаза, почему-то захлебнулся воздухом, в мгновение утеряв нить разговора.

Партизан придвинул к себе автомат.

– Э-э, вы его неправильно поняли, – вмешался Толик. – Он всего лишь хотел сказать…

– Все мы правильно поняли.

– Он против немцев, это же ясно. Гитлер капут! Правильно, Сеня?

Насмерть перепуганный Сеня Муравьев с готовностью кивнул.

– Вот видите! – сказал Толик. – Что же тут непонятного?

– Гитлер капут! – подал голос начавший прозревать шофер. – Смерть фашистским оккупантам!

– Ишь как запел! – не одобрил партизан. – Как товар ихний возить, так он с превеликой готовностью…

– Да не ихний это товар! – заскулил шофер. – И вовсе не германский! Телеки японские!

– Что японские – то мы разобрались, – степенно кивнул бородач. – Ясное дело, Япония – союзник фашистской Германии. Даром, что ли, им в тридцать девятом товарищ Жуков на Халхин-Голе накостылял. Все никак не уймутся японские милитаристы.

Для шофера с японским товаром получилось как с той накладной. Уж лучше бы рот не раскрывал. Только хуже себе сделал. Все не так, все против него, куда ни кинь.

– Ладно, пообедаем, – объявил главный из партизан. – Нечипоренко, неси продукты.

Нечипоренко исчез и вернулся через пару минут с огромным, невообразимого веса, баулом. В бауле обнаружились: рыба красная и белая, ананасы, дорогой ненашенский коньяк, несколько банок черной икры, французские колбасы и головка французского же сыра. Еще присутствовали бельгийские мясные консервы, запаянная в пластик аппетитно выглядящая выпечка и какие-то заморские фрукты, которые Сеня Муравьев видел в московских супермаркетах, но никогда не покупал по причине их дороговизны. Вообще съестные припасы, извлеченные из баула, стоили по первой прикидке столько, сколько Муравьев в своей фирме зарабатывал за два, а может, и за все три года.

– Трофейное, – объяснил Сене партизан. – Подкармливают нас проклятые оккупанты.

И Сеня представил, как выходят ночью к шоссе эти люди, останавливают большегрузные машины и грабят их, набивая свои безразмерные баулы дорогущей заморской снедью.

Коньяк разлили по граненым стаканам. Главный из партизан встал, приняв вид суровый и торжественный.

– За нашу победу! – сказал он. – Давайте поклянемся, что не сложим оружия до тех самых пор, пока хоть один фашистский оккупант топчет нашу родную землю!

Сеня, слушая его, все больше втягивал голову в плечи. Выпитый им стакан самогону уже давал о себе знать, и Сеня поплыл. Он уже переступил ту грань, которая отделяет веру от неверия, уже поверил в реальность происходящего. Или был близок к этому.

Выпили. Сеня свой стакан осушил до дна.

– Напьется ведь, – сказала стоявшая рядом со мной Светлана.

Я лишь вздохнул в ответ. Вмешаться в происходящее не было совершенно никакой возможности. Действо развивалось по присущим одному ему законам.

– Ни пяди родной земли врагу! – воодушевившись, рявкнул партизан. – Вычистим фашистскую нечисть!

– А фрицы-то боятся, – подключился Нечипоренко. – Не лезут в наш район. Уж сколько лет ни одного фашиста тут не видели.

– Оно и понятно, – кивнул главный из партизан. – Партизанский край. Тут не разгуляешься.

По Сене было видно, что он хотел было вмешаться, сказать, что не в том вовсе дело и что фашистов и днем с огнем не сыщешь… Хотел сказать, но не сказал. Не решился. Побоялся, что опять ляпнет что-то не то.

А главный тем временем неожиданно обернулся к нему:

– А как там вообще жизнь? Народ-то как?

И все тоже посмотрели на Муравьева.

– Бедствует, – осторожно стал нащупывать верную дорожку Сеня. – Плохо народу.

– Но земля-то под ногами оккупантов горит?

– Еще как горит!

– Теракты, наверное? Покушения всякие?

– Ого-го! – воодушевился Сеня. – Что ни день, в Москве кого-нибудь или застрелят, или взорвут.

– Да, вот это по-нашенски! – с воодушевлением признал партизан. – Ни минуты покоя врагу!

– А то вот еще демонстрации…

– Какие демонстрации? – не понял партизан.

– Трудящихся. На Первое мая. На Седьмое ноября. Под красными знаменами, по Тверской…

– По какой Тверской?

– Ну, бывшая Горького.

– Немцы, что ли, переименовали?

– Вроде того.

– Не дает им покоя наш пролетарский писатель, – оценил партизан. – Так что ты там про демонстрации говорил?

– И тысячи людей под красными знаменами идут, значит, по Тверской…

– Что-то я не пойму. Какие тысячи людей? Под какими знаменами? Это при фашистах-то?

Сеня понял, что зарапортовался. Так гладко все шло, и вот тебе, пожалуйста. Он замолчал, не зная, как все объяснить. Его счастье, что Толик пришел на выручку.

– Ночью все происходит, понятное дело, – уточнил Толик.

– Ночью? – не поверил партизан.

– Конечно! Как полночь, так народ в центре Москвы собирается и прет по улицам под красными стягами.

– А фрицы?

– А фрицев нет. Боятся. Как ночь, так они по норам прячутся. Ночью город наш.

– Ну надо же! – восхитился партизан. – Подпольный обком действует!

– Еще как! – подтвердил Толик. – Народ и партия едины.

Сеня Муравьев, выслушивая всю эту ахинею, медленно приходил в себя. Уже поверил, что отделался легким испугом. Поосторожнее с этими партизанами надо, а не то чуть что не по-ихнему – тут же в расход, как того фотокора.

– Ты-то сам как? С образованием?

– А? – очнулся Сеня.

Партизан склонился к нему и переспросил:

– Ты учился?

Сеня хотел было поведать ему про десятилетку и про институт, но Толик под столом торопливо прижал его ногу к полу, и Сеня, поперхнувшись, закашлялся.

– Безграмотный он, – сообщил Толик. – Три класса оккупационной школы. Некоторые буквы знает, но только и всего. Даже сложение-вычитание они не проходили.

Муравьев посмотрел на говорившего с благодарностью. Толик опять спас ему жизнь.

– Ну ладно, – взглянул на наручные часы партизан. – Будем закругляться.

А часы у него были замечательные. Швейцарские, в корпусе из белого золота. Такие стоят тысяч сто. Долларов, разумеется. Сеня был в курсе и оценил по достоинству. Не успел он удивиться этому обстоятельству, как и другие партизаны принялись сверять время, и такие же часы, как у их главаря, обнаружились у всех остальных. Так что одних только хронометров в этой комнате в данную минуту было на миллион долларов. Сеня дрогнул. По нему было видно, как он потрясен.

Партизаны потянулись к выходу. И Толик вышел. И его мать тоже. И как-то так само собой получилось, что Сеня остался в комнате с глазу на глаз с партизанским предводителем.

– Понравился ты мне, – признался партизан. – Сразу видно, что наш человек, советский. Может, к нам пойдешь?

– Не-е.

– Почему? – вроде бы даже удивился партизан.

Сеня знал ответ, почему именно он не хочет. Потому что дело это подсудное, и сколько веревочке, как говорится, ни виться… И хоть на смертную казнь у нас сейчас вроде бы мораторий, расстрельные приговоры тем не менее выносятся исправно, а если их выносят, то быть такого не может, чтоб когда-нибудь все снова к старому не повернулось.

– Ты подумай, – посоветовал партизанский командир. – Жизнь у нас не хуже, чем в городе. А ездим мы на чем! Ты в окно-то посмотри!

Сеня посмотрел. У дома стояли партизанские средства передвижения – вседорожники «Хаммеры». Двести тысяч долларов одна штука с учетом растаможки.

– Машину тебе дадим, – уговаривал партизан.

– Такую вот? – не поверил в скорое счастье Муравьев.

– Ну конечно. У нас их много. Я же говорю – хорошо живем. На базе нашей партизанской жизнь слаще, чем в царских покоях. Мебель итальянская, джакузи французские. Зарплату тебе опять же положим.

– Зарплату? – снова не поверил Сеня.

Про партизан, сидящих на зарплате, он слышал впервые в жизни.

– Двадцать тыщ тебя устроит?

– Рублей? – опешил Сеня. – Или этих… как их там… рейхсмарок?

– Каких рейхсмарок, темнота? – засмеялся партизан, впервые за весь их разговор. – Баксов, понятное дело.

– Двадцать тыщ?!

– Ты что? Обиделся? Мало? – обеспокоился партизан. – Ну ты же вроде как на стажировке будешь. А через три месяца добавим.

Три месяца – и шестьдесят тысяч. Таких денег Сеня никогда и в руках не держал. Он хотел что-то сказать, но не мог. Не получалось у него.

– Ты подумай, – предложил партизанский вождь. – Время есть. – Он похлопал Муравьева по плечу и вышел из комнаты.

Сеня совершенно обездвижел. В таком состоянии его и обнаружил появившийся через минуту Толик.

– Да какие же они партизаны? – пробормотал Сеня. – Они про доллары знают! И про джакузи! Они на «Хаммерах» ездят. И часы у них по цене в сто тыщ. – Он повернулся к Толику: – Вот ты мне скажи! Ну не может же быть!

– Может, – сообщил Толик. – Они хорошо устроились. Им нравится.

Толик опустился на лавку рядом с Муравьевым.

– Деды их уж точно здесь партизанили. И отцы. И они вот теперь – тоже. Просто иногда очень выгодно не выходить из леса, продолжать войну. Вот они и продолжают.

– И не знают, что война уже закончилась и немцев здесь нет? – не поверил Сеня.

– Знают, конечно. Но делают вид, что не в курсе.

– Зачем?

– Говорю же – им так удобнее. Создали свой, параллельный мир и не хотят из него выходить. Здесь, в нашем мире, были колхозные трудодни, хрущевская кукуруза, ядовитая колбаса за два двадцать и обязательный рубль с получки в Фонд мира. Еще были субботники, всеобщая воинская обязанность, уголовная статья за тунеядство и партком, разбирающий жалобу брошенной жены. А у них ничего этого не было. И нет. Они никому не подчиняются. Все, что им необходимо, берут силой. Вообще-то, если честно, – Толик завистливо вздохнул при этих словах, – самая привлекательная модель устройства жизни. Все иметь и ни за что не отвечать.

Было видно, что Сене эта формула понравилась. Он жил и редко задумывался о своей жизни. А ведь поводов для радости, как оказалось, было немного. Потому что другие люди жили гораздо лучше. И при этом ни за что не отвечали.

– Они приглашают меня к себе, – сообщил Сеня. – Партизаны эти.

– Да ну?! – не поверил Толик.

– Двадцать тысяч долларов дают. В месяц. И машину.

– А ты?

– А что я? – замешкался с ответом Сеня.

– Двадцать тысяч долларов! – с интонацией змея-искусителя подсказал Толик. – В месяц!..

– То-то и оно… – Тяжелый вздох.

– Машина бесплатно! – Это Толик.

И снова муравьевский вздох.

– Будешь трескать заморские продукты, – продолжал искушать измученную безденежьем душу торговца недвижимостью Толик. – Шмотки любые опять же. Телевизор японский, двадцать девять дюймов, и сотовый телефон. Хоть что-то из этого у тебя сейчас есть?

– Нету, – совсем уж закручинился Муравьев.

– И ты еще раздумываешь?

– Так ведь шлепнут! – озвучил собственные страхи Муравьев.

– Кто?

– Ну, не знаю. Милиция. Или спецназ какой пришлют.

– Чудак-человек! – признал Толик. – Люди эти пятьдесят с лишним лет в свое удовольствие живут, и никто их пальцем не тронул. Никто.

– Никто? – с надеждой переспросил Сеня.

– Никто. Никому до них нет дела. Творят, что хотят, и ничего им за это не делают.

Это был заключительный аккорд из песни про красивую жизнь. То, чего Сене подспудно не хватало. Два изначальных постулата устраивали его полностью – что можно жить, имея все, и ни за что не отвечать. А вот этого – что ничего за это не будет – до сих пор никто не произносил вслух. Толик первым произнес. Так сказать, нанес последний, завершающий мазок на картину предстоящей жизни. В той жизни не будет переполненных в «часы пик» вагонов метро и жадного Сениного шефа. Не будет извечной нехватки денег и поездок на лужниковскую барахолку за позорно дешевыми шмотками. Не будет боязни опоздать на работу и идиотов-клиентов, которым отныне не придется улыбаться через силу. Зато при полной безнаказанности получится достаток, хорошая еда, дорогие швейцарские часы и даже…

– А как ты думаешь – автомат мне дадут? – спросил Сеня и даже дышать перестал в предвкушении скорого восторга.

И вот тут Толик не выдержал и расхохотался. Крепился всю съемку, и наконец его прорвало.

Сеня смотрел непонимающе.

– Нормально, – сказал я оператору. – Снято. Конец фильма.

* * *

Мы не уехали из деревни сразу. Впереди было еще целых полдня, и мы решили остаться, сымпровизировав пикник, если уж представилась такая возможность. Сразу за деревней, в придорожном лесочке, нашли роскошную поляну, развели костер. Наши «партизаны» носили к костру высохшие до матовой серости ветки. Ошалевший от событий сегодняшнего дня Сеня Муравьев им помогал. Он уже почти вернулся к жизни, чему немало способствовало присутствие его шефа. Этого человека мы доставили к месту событий специально, чтобы переход Сени из «партизан» к мирной жизни произошел быстро и без эксцессов.

– Мне его жаль, – признался вполголоса Демин. – Такие перспективы открывались перед человеком. И вот все оказалось блефом.

– Обычное дело, – пожал я плечами. – Через это проходят многие из наших героев.

Вдалеке над залитой солнечным светом дорогой дрожал раскаленный воздух. Демин ушел к машине и вернулся с бутылкой минералки. Минералка оказалась теплой, почти горячей.

– Какая гадость! – оценила Светлана.

– Теплая вода – это не гадость, – наставительно сказал Илья. – Гадость – это теплая водка.

Наш администратор глубоко разбирался в этом предмете.

– Я вот сюжетец придумал, командир, – повернулся он ко мне. – Водопроводный кран, из которого течет водка! А? Впечатляет?

– Пока нет.

– Это не впечатляет, пока водка из крана не потекла. А как потечет – тут только успевай кассеты в видеокамере менять.

– В этом что-то есть, – признала Светлана. – Если идею довести до ума, может неплохо получиться.

– А где снимать? – спросил я. – В чьей-либо квартире?

– Пусть так.

– В квартире сложно. На своей территории человек чувствует себя достаточно уверенно. Да и съемку организовать непросто.

– Значит, в учреждении?

– Надо думать.

– Думай, командир, – напутствовал меня Демин. – А уж за нами задержки не будет.

И тут я увидел машину. Ту самую, темно-зеленую. Она преследовала меня все последние дни, и я уже узнавал ее с первого взгляда.

– Кому-нибудь знакома та машина?

Светлана и Илья проследили взглядом за направлением моей руки. Одновременно качнули головами.

– А что такое, командир? – озаботился Демин.

– Не знаю. Но эти ребята постоянно попадаются мне на глаза.

– Тайные недоброжелатели? Отечество в опасности?

– Ты бы не ерничал! – попросила его Светлана. – Лично мне это совсем не кажется шуткой.

– Какие шутки! – с совершенно серьезным видом парировал Илья. – А у нас тут десять автоматов. Возьмем гадов в кольцо…

Он не успел закончить свою мысль. Те, в машине, словно услышав его слова, наподдали газу, и иномарка рванула прочь. Через мгновение исчезла за деревьями, будто ее и не было.

– Они же нас боятся, – сказал беззаботно Демин. – Я, как только их увидел, сразу понял, что ребята они несерьезные.

* * *

Я привык к тому, что я нужен многим. Красиво отпечатанные приглашения ежедневно приходили в наш офис пачками. Если бы я на них отзывался, мне в один день предстояло бы посетить конкурс телевизионных программ региональных телекомпаний, войти в жюри парочки конкурсов красоты, выступить перед подрастающим поколением в трех-четырех школах города практически одновременно и еще успеть по целому десятку адресов, где именно меня, и только меня, жаждали видеть организаторы этих многочисленных мероприятий. Еще больше, чем присланных по почте приглашений, было телефонных звонков. Меня звали поприсутствовать то там то сям, и мне стоило немалых трудов объяснить звонившим, почему именно в назначенный ими день и час я не смогу быть. Иногда относились с пониманием, иногда обижались.

И хотя я привык уже ко всему, предложение Антона Бояркова сразило меня наповал. Он позвонил мне в один из дней и пригласил на встречу выпускников.

– Мы соберемся нашей группой, – сказал Антон. – Институтские друзья. Хотелось бы видеть вас.

– Я-то с вами не учился, – опешил я.

– Это не имеет значения! Мы все будем рады видеть вас!

Я и не сомневался. Но в какой роли меня представляет Антон? В роли свадебного генерала?

– Всем будет приятно, – сказал Антон.

Да, в роли свадебного генерала. Я не ошибся.

– Я не думаю, что у нас что-нибудь получится, – искренне признался я.

– Почему же?

Я рассказал ему про нашу работу, про нехватку времени, про график выхода наших программ и про все то, про что в подобных случаях всегда и рассказывается. Кажется, Антона я безмерно расстроил.

– Ну надо же, – протянул он. – А мы с Олей думали…

С Олей? Все верно. Они же учились вместе.

– Как хорошо было бы затащить вас к нам на вечеринку. Мы собираемся в одном маленьком ресторанчике…

И Оля там будет. Как же это я сразу не догадался-то? Присутствие Оли совершенно меняло дело. Ее я хотел видеть. Самому себе мог в этом признаться.

– Так мероприятие у вас назначено на вечер? – дал я задний ход. – Я-то думал днем, когда я сильно занят.

– Именно вечером! – воодушевился Антон. – В шесть!

– Разве что в шесть, – благоразумно потянул я время, прежде чем ответить согласием.

– Мы не будем в претензии, если вы несколько подзадержитесь. Но очень хотели бы вас видеть.

– Хорошо, – дал я себя уговорить. – Попробую. Куда приезжать?

Антон продиктовал адрес. Я записал. Оказалось, что совсем недалеко от нас.

К шести, конечно, не поехал, а когда с полуторачасовым опозданием прибыл к месту событий, веселье уже было в самом разгаре. Антоновы товарищи числом около двадцати оккупировали крохотный зал неприметного ресторанчика, который на сегодняшний вечер целиком перешел в их распоряжение. Было шумно, немножко бестолково и очень весело, судя по всему. Градус настроения уже, похоже, поднялся до приемлемой отметки, растопив панцирь позднейших наслоений, который каждый из нас приобретает, проживая год за годом. Происходящее с нами каждодневно цепляется за нас, как моллюски липнут к днищу корабля, и этот слой год от года увеличивается, покрывая душу коркой. Мы все меньше вспоминаем что-нибудь из прошлого и все больше живем сегодняшним днем. Нужна какая-то встряска, как вот эта встреча через много лет, чтобы от корки избавиться, вспомнить себя прежнего и других представить прежними – когда все были молодыми, беззаботными, да и добрее друг к другу, черт побери. Когда никто еще не строил карьеру, большинство были не женаты и друг друга можно было называть Женьками, Кольками и Ленками, что нисколько не выглядело вызывающе, а звучало так же естественно, как естественна сама юность.

При моем появлении случилось некоторое замешательство. Не ожидали. Я понял, что Боярков решил преподнести своим одногруппникам сюрприз. Сам Антон тотчас же оказался рядом со мной. Приобнял меня за плечи и сказал присутствующим:

– Прошу любить и жаловать. Думаю, здесь нет никого, кто не знал бы этого человека.

Еще бы. Каждую неделю наблюдают мою физиономию по телевизору.

Антон усадил меня рядом с собой. И я оказался лицом к лицу с Ольгой. Она была все так же ослепительно красива, но выглядела несколько уставшей. Неприятности последнего времени давали о себе знать. Я кивнул ей. Она слабо улыбнулась в ответ.

Антон явно взял надо мной шефство. Тщательно оберегал от посягательства со стороны своих институтских товарищей, которые уже успели немного поднабраться и теперь горели желанием поближе познакомиться с телезнаменитостью. Антон отшивал их с бесцеремонностью, право на которую обычно дают только былые совместные студенческие пирушки. На него никто не обижался. Мне показалось, что Антону доставляет немалое удовольствие процесс опеки надо мной. Кажется, и Ольга это заметила. И понимающе улыбнулась.

– Как у вас дела? – спросил я.

– Нормально.

Я заглянул ей в глаза, пытаясь определить, не сердится ли она на меня по-прежнему за тот поцелуй в лифте. Кажется, не сердилась.

– Ничего новенького? – поинтересовался я, имея в виду наши с ней общие проблемы.

Она поняла и поджала губы. Любое напоминание о происшедшем в банке было ей неприятно. К счастью, нас отвлек Антон. Он предложил выпить за меня. Из его длинного тоста я уловил лишь то, что я прихожусь ему, Антону, другом. Упоминая об этом, он явно вырастал в собственных глазах. И опять Ольга улыбнулась. Я не ошибался по поводу нее. Они с мужем очень разные. Ольга выглядит много моложе, но она мудрее. Взрослее душой. Он, несмотря на свои морщины, бороду и признаки ранней седины, – мальчишка против нее. Потому, наверное, она и тянулась к Жихареву. Тот тоже бывает легок и беззаботен, но все же добился гораздо большего. Он ближе Ольге, чем Антон.

А о Жихареве здесь, как оказалось, уже успели поговорить. Я обнаружил это очень скоро. Уловил обрывок разговора двух женщин, сидевших по левую руку от меня.

– Каждый сейчас зарабатывает на жизнь по-своему, – сказала одна.

– Да, – согласилась другая. – Такие времена. Прежде сидел бы он на ста сорока рублях, и никаких тебе мебельных салонов и ограблений банков.

– Кто бы мог подумать. Учились вместе и не знали, кому какая выпадет судьба.

Я посмотрел на сидевшую напротив Ольгу. Она опустила глаза и покусывала губы. Было видно, как ей сейчас тяжело.

На крохотном пятачке посредине зала уже кружились первые пары.

– Потанцуем? – предложил я Ольге.

Она с готовностью согласилась. На все была готова, только бы уйти из-за стола, где плелись эти ужасные разговоры. Мы вошли в круг танцующих. Я приобнял Ольгу. Привлек ее к себе ближе, чем следовало бы. Она не отстранилась.

– Как ужасно! – сказала едва слышно. – Все эти пересуды…

– Они осуждают Константина?

– А вы не осуждаете? – внезапно полыхнула она взором.

Это было для меня полной неожиданностью. Я даже замедлил движение в танце. А вспышка в Ольгиных глазах уже погасла. Что это было? Я так и не понял.

– Отвлекитесь от этого хотя бы на сегодняшний день, – предложил я.

– Не могу.

– А, по-моему, здесь очень мило, – проявил я упрямство.

Ольга невесело улыбнулась в ответ. Она будет мыслить так, как сама считает нужным. И никому ее не переубедить. Так следовало понимать.

– Вы удивлены этим приглашением? – вдруг спросила она.

– Если честно, да.

– Это задумка Антона.

– Но зачем?

– А вы не догадываетесь? – улыбнулась. – Вы никогда не думали о том, что такое встречи выпускников? Это не просто желание вспомнить юность. Это отчет о проделанной работе.

– О достижениях в жизни, да?

– Да.

– И я, следовательно, достижение Антона?

– Угадали. Больше ему в этой жизни похвастать нечем.

Я поймал ее взгляд и неожиданно обнаружил в том взгляде веселый испытующий интерес. «Что скажешь на это? – как бы спрашивала она меня. – Тебя используют, дружище, и как ты на все это будешь в конце концов реагировать?» Она действительно была мудрой и знала цену людям. Сейчас вот, похоже, определяла цену мне. У меня не слишком богатый опыт общения с женщинами, но одно правило я успел усвоить четко: с умными женщинами не юли и не сюсюкай.

– Я приехал сюда из-за тебя, – сказал я.

Я обнимал ее и сквозь тончайшую материю платья чувствовал ее манящее теплое гибкое тело. Ни она клеточка в ней не дрогнула, иначе я бы это уловил. Только опустила ресницы, отгородившись от меня.

– Все время думаю о тебе, – сказал я. – Это какое-то наваждение.

Какая-то теплота поднималась во мне. Когда она доберется до моей головы, я буду готов на любые глупости. Ольга что-то, наверное, уловила.

– Ты же знаешь, что это невозможно, – сказала она.

– Почему?

Она подняла наконец глаза.

– Если общая судьба начинается с чего-то неприятного, впереди, как правило, нет ничего, кроме проблем и несчастий.

– Но это же чушь! – вскинулся я. – Жизнь такая, какой ее строят сами люди!

– Прости меня. Я сейчас не готова ничего ни с кем строить.

Я ее понимал. Если вы пережили сильный шок, все чувства в вас умирают на время. И надо ждать, пока все вернется вновь.

– Я буду ждать, – пообещал я. – Столько, сколько нужно.

Сейчас для меня не существовало никого. Ни Жихарева, ни Антона Бояркова.

– Ты еще придешь в себя, – сказала с печальной улыбкой Ольга. – Любовь – это всего лишь болезнь. От нее излечиваются. Одни раньше, другие позже.

Я не нашелся, что ответить. А в следующую минуту Антон увел ее. Приобнял жену, улыбнулся мне, будто извиняясь, и увлек Ольгу за собой. Я вернулся к опустевшему столу. Моя соседка улыбнулась мне.

– Какая приятная неожиданность, – поведала она. – Никто и подумать не мог, что увидим здесь вас.

– М-да, – отозвался я неопределенно.

– Вы и с Константином дружили?

– Каким Константином?

– Жихаревым.

– Ну, не то чтобы дружил. А почему вы говорите о нем в прошедшем времени?

– Потому что после того, что он натворил…

– А что он натворил?

– Я же все знаю, – понимающе вздохнула она. – И все здесь знают.

– Откуда?

– Телевизор-то все смотрят.

Да, этот чертов ящик донес подробности происшедшего до самых отдаленных кишлаков.

– Еще ничего не ясно, – буркнул я.

– Вскрытие покажет, – усмехнулась моя собеседница.

– Вы медик?

– Это после «Плешки»? – засмеялась она. – Нет, конечно.

Перестала смеяться и вздохнула.

– А с Костей нехорошо получилось, конечно. Никто и подумать не мог.

Женщина раскатывала по столу хлебный шарик и задумчиво смотрела куда-то вдаль.

– Звезд с неба он, конечно, не хватал. Это я про те годы говорю, когда мы были студентами. И если бы не перестройка и капитализм, остался бы он сейчас личностью вполне заурядной, при его-то безалаберности. А вот поди ты – выбился в люди, мебелью торговал.

– Ну почему вы все время говорите о нем в прошедшем времени?

– Так ведь лично для него все закончилось. Когда его арестуют, о бизнесе ему придется забыть. И чего ему не хватало? Как сыр в масле катался.

Помолчала.

– Меняет жизнь людей. Одних – вверх, других – вниз.

Посмотрела на меня с интересом.

– А вы и вправду друг Антона?

– Допустим.

– Не очень-то верится, – засмеялась женщина.

– Почему?

– Кто – он, и кто – вы!

– Ничего странного не вижу.

– Лукавите! – опять засмеялась моя собеседница и даже погрозила пальцем. – Когда-то Антошка блистал, конечно. Он в нашей группе был самым перспективным. И в аспирантуру попал – единственный из всех нас. Сейчас бы был устроен лучше всех, если бы не перемены.

А в результате перемен – незначительная должность на каком-то заводике, внеурочная работа и вареная колбаса на ужин. Она правильно сказала: одних – вверх, других – вниз. Антона Бояркова жизнь швырнула вниз. Не на самое дно, но при его-то перспективах любое движение вниз неизбежно воспринимается как катастрофа. Ольга вышла за него замуж еще в институте. Впереди маячила аспирантура, и вообще казалось, что в дальнейшей жизни ее ждут одни только приятности. А потом все рухнуло. Крохотная квартирка, бесперспективный муж и вечная изматывающая нехватка денег. Мне все понятнее становилась ее судьба. И ее отношения с Жихаревым. Она тянулась к нему, как к огоньку в ночи.

– Антон еще выживет, – сказал я. – Голова у него светлая.

Моя собеседница ничего мне не ответила. Кажется, она была со мной не согласна.

К столу вернулись Боярковы. Компания уже распалась на пары и группки, за столом почти никого не оставалось, и Антон предложил выпить нашей четверке – он, Ольга, я и моя недавняя собеседница. Сам Антон выглядел повеселевшим. Как будто в сегодняшний вечер воспрял духом и распрямился, вспомнив, каким он был когда-то. Шутил, и глаза блестели. Кажется, я разглядел его прежнего. Когда он видел впереди перспективу, а жизнь еще не успела эту перспективу подправить.

– Какой вечер! – сказал Антон. – С ума можно сойти!

Ему нравилось.

– За нас! – предложил он тост. – За то, чтобы все задуманное сбывалось!

Его рука, державшая рюмку, подрагивала. Волновался.

Лично я пил за Ольгу. О чем и сообщил ей взглядом. Она поняла. А моя соседка тот взгляд перехватила. И что-то тот взгляд ей подсказал. Женщину не обманешь. Мне показалось, что она едва заметно улыбнулась. Улыбка была понимающей.

Мы выпили. Соседка моя закашлялась. Я предложил ей воды. Тем временем Боярков вспомнил что-то смешное из их студенческой жизни.

– Да-да, – вспомнила и моя соседка. – Было такое. Еще Костя Жихарев, помнится, тогда сказал…

И тут по Антонову лицу побежала какая-то тень. Улыбка исчезла, он в одну секунду постарел, превратившись в знакомого мне невеселого и издерганного бородача.

– Ну сколько можно об этом Жихареве! – произнес он глухим голосом. – Черт бы его побрал, в самом-то деле.

Повисла тяжелая неприятная тишина. Я взглянул на Ольгу. Она сидела неподвижно, и по ней ничего нельзя было бы угадать, если бы не ее глаза – они потемнели, как мне показалось.

Больше мы о Жихареве в этот вечер не говорили, но что-то уже произошло. Как будто Антон, окунувшись в атмосферу праздника, забыл на время обо всем, что лично ему было неприятно, и вдруг кто-то неосторожный вернул его из вечера грез в действительность, а здесь, в этой действительности, ему было плохо и неуютно.

Я уехал, не дожидаясь конца этого действа. Антон куда-то запропастился, и проводить меня вызвалась Ольга.

– Позвони мне, – попросил я. – Поужинаем вместе в ресторане.

Она качнула головой, показывая, что не в восторге от моих планов.

– Ты расстроилась? – сказал я. – Из-за того, что здесь говорили о Константине?

И снова ее взгляд полыхнул обжигающе.

– Будь он проклят! – прошептала Ольга.

– Что такое? – опешил я.

Она его защищала, как могла. До сегодняшнего дня, во всяком случае. И вдруг такая необъяснимая перемена.

– Что случилось?

– Он сбежал.

– Кто?

– Жихарев. А ты разве не знал?

– Нет! – изумленно ответил я.

– Мне вчера об этом в прокуратуре сказали. Жихаревскую машину нашли в шереметьевском аэропорту. Два дня назад.

* * *

– Что с той фотографией? – спросил у меня Демин.

Он, Светлана и я в нашем офисе как раз обсуждали следующую съемку, и вдруг этот вопрос – совсем не по теме. Я даже не понял сначала:

– Какая фотография?

– Которую у тебя попросили в прокуратуре. Для опознания.

Только тут до меня дошло.

Мартынов взял у меня фотокарточку, на которой были запечатлены мы все. Взял, будучи уверенным, что нехорошие письма мне слал кто-то из наших. И он же, этот шутник-невидимка, поместил в газете мой некролог. Женщине, сотруднице газеты, которая тот текст принимала для опубликования, должны были наш снимок продемонстрировать. А она – ткнуть пальцем в знакомое ей лицо. Мартынов, по крайней мере, стопроцентно был уверен в том, что шутник на том снимке присутствует. Но пока из прокуратуры не было никаких известий. Об этом я и сказал Демину.

– Странно, – пробурчал Илья. – Неужели так сложно и долго проводить опознание.

И Мартынов будто его услышал. Позвонил на следующий же день.

– Как дела? – осведомился после краткого приветствия.

– Работаем.

– Ну-ну. Я у тебя хотел спросить – все ли ваши запечатлены на снимке? На том, что ты мне передал.

Он мог бы ничего больше не говорить. Я и сам все понял.

– Нет там того человека? – вскинулся я.

– Сотрудница газеты никого не опознала.

Я шумно перевел дух.

– Ты вроде как не сильно опечален? – уловил мое настроение Мартынов.

– Если честно, то даже обрадован. Потому что неприятно было бы узнать, что среди нас есть кто-то подобный.

– Все-таки для тебя было бы лучше, чтобы мы его нашли, – буркнул Мартынов. – Пусть даже и в твоей команде.

Тут я мог бы с ним поспорить. Мне не хотелось узнать имя шутника такой ценой.

– Согласен, – ответил я. – Но все же чертовски приятно осознавать, что никто из наших не замаран.

– Это кто-то из ваших, – сухо сказал Мартынов. – Все равно кто-то из ваших. Человек, который очень хорошо тебя знает.

– Но в газете не подтвердили! Не опознали никого!

– К черту опознание! – буркнул в ответ Мартынов. – Он мог не лично занести в редакцию текст некролога, попросить кого-то.

Сделал паузу, обдумывая сложившуюся ситуацию.

– Ладно, – сказал. – Если что вспомнишь – звони.

– Минуточку! – заторопился я, боясь, что сейчас Мартынов положит трубку. – Мне сказали, что обнаружена машина Жихарева.

После паузы короткое:

– Да.

– В Шереметьево?

– Да.

– Значит, все-таки он?

– Что – «он»? – спросил Мартынов.

Я понял, как он не хочет говорить на эту тему, но проявил настойчивость:

– С банком, получается, – он? И за границу сразу же?

– Вылет гражданина России Жихарева за границу не зафиксирован.

– А если – не Жихарев?

– Разбираемся, Женя. Ладно, звони, если что.

Мартынов положил трубку. Они разбираются. Конечно, разбираются. Ищут. Брошенная в аэропорту машина – это уже что-то. Не зацепка даже. Полноценный след. И ничего, что в базе данных пограничной службы не значится вылет за границу человека по фамилии Жихарев. Он вполне может быть Ивановым. Или Петровым. Или Сидоровым. Паспорт сейчас при наличии денег сделать не проблема. Но поддельный паспорт! И поспешное бегство за границу! А перед тем тщательно спланированное и дерзко осуществленное ограбление банка! Все это я никак не мог связать с Жихаревым. Невозможно, невероятно, непостижимо.

– Звонил Мартынов, – сообщил я в тот же день Илье и Светлане. – Шутника среди наших они не обнаружили.

– Наконец-то сподобились, – буркнул в усы Илья. – А то мы тут друг на друга уже косо смотреть стали.

– А что – подозревал кого-то? – усмехнулась Светлана.

– Угу.

– Кого, если не секрет?

– Вот его, – ткнул мне в грудь Демин. – Думал, рейтинг свой повышает.

Пошутил, но невесело.

– Трепло, – оценила Светлана.

– Завистливое трепло, – уточнил я.

– Кому завидовать-то? – оскорбился за собственную репутацию Демин. – Человеку, имеющему в своем активе некролог на самого себя?

* * *

Продуктовый король Борис предложил мне встретиться. Обещал нечто интересное. Я поехал на встречу.

Борис за то время, пока я его не видал, не стал выглядеть лучше. Нет, с одеждой все было в порядке, а вот лицо его выдавало. С таким затравленным взглядом нельзя заниматься многомиллионным бизнесом. Сразу видно, что бизнес у человека не клеится и вообще у него сплошные проблемы.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Как видишь.

Уж я-то видел.

– Костян-то, а? – сразу заговорил о наболевшем Борис. – Ты слыхал?

– О чем?

– Об… этом!

В нашей программе, веди мы съемку, полфразы заняло бы целомудренное «пи-и-и». Значит, и для Бориса не было тайной обнаружение жихаревской машины в Шереметьево. Что он немедленно и подтвердил.

– На Канарах… отдыхает… козел. Чтоб ему там… акулы оторвали.

Через слово «пи-и-и» должно включаться. На нас оглядывались (мы сидели в летнем кафе), но Борис никого не замечал, похоже. Узел галстука ему мешал, и он сорвал эту стодолларовую тряпку. Казалось, порвал бы ее в клочья, если бы силы хватило.

Я попросил официантку принести нам пива. Пиво было разлито в пол-литровые кружки. Свою порцию Борис одолел одним махом.

– Ладно, это мы проехали, – определился он, медленно остывая. – Расскажи лучше, как там у тебя дела.

– Как прежде.

– Снимаете?

– Снимаем.

– Костян ведь в тебя деньги закачивал, кажется?

Посмотрел вопросительно. Я благоразумно промолчал. Если вы не знаете, что такое русский бизнес, я вам сейчас коротко это объясню. В этом бизнесе мало что держится на написанных на бумаге договорах, зато преогромнейшую роль играют собственно представления ведения дел вообще. Если, к примеру, в подписанном вами договоре говорится, что в случае срыва договора по вашей вине вы выплачиваете неустойку в размере десяти процентов от суммы договора, то не думайте, что как раз этими десятью процентами вы в случае чего и откупитесь от неприятностей. Процент определится по ходу дела. Когда к вам для разговора прибудут представители потерпевшей стороны. Скорее всего они как дважды два докажут вам, что потери составили никак не меньше пятидесяти процентов. Еще столько же надо отсчитать им. А кто они? Они «крыша». Защитнички потерпевшей стороны, в общем. Итак, сто процентов суммы договора вы уже должны отдать. Но это если отдать сразу, сейчас, из рук в руки. А если не так – плюс пять процентов за каждый день просрочки. Или десять процентов. Или двадцать пять. Уж это как вам назначат. И люди, как правило, платят. В большинстве. Про меньшинство, которое не может или не хочет платить, можете почитать в газете. В разделе криминальной хроники. Там, где про заказные убийства и прочие подобные неприятности.

– Подкармливал тебя Костян, да?

Так вот, о русском бизнесе. Борису сейчас несладко, судя по всему. Он на паях с Жихаревым раскручивал новое дело. Деньги свои вложил. А Жихарев вдруг исчез. С деньгами. И необязательно это были деньги самого Бориса. Он мог их у кого-нибудь взять на время. Под проценты. Деньги исчезли. А отдавать надо. Потому что не хочется, чтобы газеты о тебе написали. В первый и последний раз в твоей такой короткой жизни. И Борис ищет деньги. Хоть какие-то. Логика могла быть такой: Жихарев давал мне деньги, и это могли быть деньги, которые он получал от Бориса. Теперь, когда Жихарев пропал, его долг как бы переводится на меня. Я слышал о подобных случаях. И это меня нисколько не вдохновляло.

– А в чем дело-то? – осведомился я.

– Платил он тебе, говорю. А теперь вот не платит. Нелегко, наверное.

– Держимся, – сообщил я.

– Но бабки-то не помешают.

– Ты хочешь их мне дать? – ободряюще улыбнулся я.

– Да.

– Да?! – вырвалось у меня.

Признаюсь, я ничего подобного не ожидал.

– Не так много, как давал Костян, – сразу предупредил Борис. – И не за так, а за рекламу. Но ты внакладе не останешься.

Я смотрел на него во все глаза, ожидая продолжения. А Борис подозвал официантку, заказал еще пива.

– Мы должны помогать друг другу, – сказал он мне, когда официантка ушла. – Нам-то с тобой делить нечего.

Толстенькие пальчики мяли уголок салфетки. Волновался и сам этого не замечал.

– Наши расценки ты знаешь?

– Если честно, нет.

– Дай номер своего факса. Завтра я отправлю тебе прайс-лист. У нас самая дорогая минута рекламы на телевидении, но я дам тебе скидку.

– Большую?

– Двадцать пять процентов.

– Щедрый! – оценил Борис.

На самом деле мне просто было неловко перед ним. Он дал мне своего человека для установки видеокамер, а человека убили. Чувствовал я себя мерзко. До сих пор.

– От скидки я могу отказаться, – сказал Борис. – В твою пользу.

Я протестующе воздел руки, но он даже не стал меня слушать.

– Нет-нет, – сказал уверенно. – Я так решил. Эти двадцать пять процентов ты будешь получать лично от меня. Наличными.

Борис отхлебнул пенного пива. Только сейчас до меня дошло, что дело не в рекламе и не в его желании мне помочь. Это я должен был ему помочь, но пока я не знал – чем.

– А Алексея жалко, – неожиданно сказал Борис.

– Какого Алексея?

– Которого в банке в тот раз убили. Спеца моего по видеотехнике. Я теперь без него как без рук.

Извлек из кармана пачку дорогих сигарет, закурил.

– Нового взял пацана. Шустрый малый, но квалификация не та. Слабоват он против Алексея. Ему еще учиться и учиться… А девки-то, гля! – переключился внезапно.

Я проследил его взгляд. Две девчонки через столик от нас. Студентки. Ничего особенного. Если сравнить их с той же Ольгой…

– А Ольга переживает. Убивается прямо.

– Что? – вздрогнул я.

– Я про Ольгу. Про подружку жихаревскую.

Как будто мысли мои прочитал.

– Места себе не находит. А Костян вот – фью-ю-ють – и за границу. Ольга не собирается следом случайно?

– Я не знаю.

– И не обмолвилась ни разу?

– Откуда мне знать?

– А разве ты с ней не встречаешься?

Я посмотрел ему в глаза. В них угадывалось ожидание ответа и затаенный интерес.

– Не встречаюсь.

– А как же ресторан?

– Какой ресторан?

– Где друзья юности встречались.

– Откуда ты знаешь? – изумился я.

– Я много чего знаю, – не стал кривить душой Борис.

Отхлебнул пива и придвинулся ко мне.

– Тут такое дело. Я пораскинул мозгами, кто из них двоих за границу вслед за Костяном отправится: супруга его законная или Ольга. И получилось у меня, что Ольга.

У меня, наверное, было слишком изумленное выражение лица, потому что Борис даже ободряюще похлопал меня по руке.

– Костян уехал, а дама сердца тут осталась. Но это ненадолго. Ты бы свистнул мне, когда она засобирается.

– Кто? – глупо спросил я.

– Ну Ольга, кто же еще! И как только она начнет лыжи салом мазать…

– Так ты предлагаешь мне пошпионить?

– Ну че ты хвост распетушил? Я же сказал – мы должны помогать друг другу.

Я шпионю за Ольгой, а он за это платит мне деньги.

– Пошел ты к черту! – сказал я.

Кажется, он предусмотрел подобное развитие событий, потому что нисколько не расстроился.

– Я вижу, ты любишь жить по понятиям, – кивнул понимающе. – Чтоб, значит, за справедливость и никого не обижать. А я тебе диктую расклад. Меня Костян кинул так, что теперь кредиторы с меня не слазят. Он сейчас на Канарах, падла, а с меня скоро шкуру будут спускать и мясо солью посыпать. Это, значит, справедливо, это по понятиям. Теперь вот подруга его боевая за ним следом…

– Да ни при чем она!

– Вот если ни при чем – к ней никаких вопросов. А если все же засобирается за бугор – ты мне свистни. Справедливо ведь?

– Пошел ты к черту! – опять сказал я, поднимаясь со своего места.

– Значит, не договорились?

– Догадливый.

– Ну-ну. А все же свистни, если что.

Он тоже не стал задерживаться в кафе. Я слышал его шаги за своей спиной. Вышли из кафе одновременно. И я увидел темно-зеленый «Фольксваген-Пассат». Знакомая машина. Она таскается за мной изо дня в день на протяжении длительного времени. Сейчас иномарка припаркована на противоположной стороне улицы. В салоне маячили два типа. Я почему-то обернулся к Борису, а он с невозмутимым видом протопал мимо меня, пересек улицу, открыл заднюю дверцу «Фольксвагена» и по-хозяйски плюхнулся на сиденье. Его машина. И его ребята. Неспроста он сказал мне, что много о чем знает. Эти ребята следили за мной. Кто-то другой был приставлен к Ольге. Возможно, что и еще за кем-то присматривали. За жихаревской женой, к примеру. Борис искал свои деньги с завидным рвением. И надеялся до них добраться. И до них, и до Жихарева. А с Жихаревым потом известное дело. В живых пробудет всего ничего.

И машину свою темно-зеленую Борис мне сегодня неспроста продемонстрировал. Это как предупреждение. Я под колпаком. А может, он и меня в сговоре с Жихаревым подозревает?

* * *

– Привет!

Настя Полякова. Собственной персоной. Поздоровалась первой и даже улыбнулась. Не так давно мы ее разыграли, подсунули ей диктора-заику. Но ничего, улыбается и делает вид, что не помнит зла.

Было восемь часов вечера, рабочий день давно закончился, но пришлось задержаться. И вот на первом этаже, по пути к выходу, мы с нею встретились.

– Здравствуй, – улыбнулся я в ответ. – Хорошо выглядишь.

– Спасибо.

Дежурный комплимент и настолько же дежурный ответ. Подобных комплиментов Настя ежедневно выслушивает множество. Во-первых, мадемуазель при должности, а во-вторых, очень недурна собой. Интересно, кто ее мужчина?

– Как у тебя дела? – спросила Настя.

– Превосходно.

Она кивнула, но по ней было видно – не поверила. Просто здесь такие порядки. Жаловаться на судьбу не принято. И если бы я сейчас начал ей плакаться, она бы посмотрела на меня, как на идиота, на тряпку, на ничтожество. Ей следовало самой родиться мужчиной, брюки носить. Юбка ей мешает, это видно. И когда к ней пытаются относиться не по-деловому, а как к привлекательной женщине, Насте приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы доказать, что в работе она не хуже мужчины. Да, она бизнесвумен, но прежде все-таки бизнес, а вумен уже потом.

На улице было сумрачно. Небо затянули облака. Где-то далеко за городом полыхнула молния. Теплый ветер гнал над дорогой пыль. Будет дождь.

– Тебя подвезти? – спросил я.

– А тебя?

Вот так она показала, что у нее тоже есть машина.

Вообще-то ее мужчине я не завидую. В Настином лице он обрел не друга и утешителя, а ощетинившегося ежика. И ведь сегодня Настя находится не в самом дурном расположении духа. Каково же людям рядом с ней, когда она раздражена?

– Жаль, – протянул я. – Я-то рассчитывал заехать с тобой в какой-нибудь ресторанчик, поужинать.

Черта лысого я на это рассчитывал. Просто интересно было, как она отреагирует. Но дождаться реакции не успел, потому что мы уже дошли до моей машины. И я увидел торчащий из-под ее днища белый провод. Он выглядывал из-под машины совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы его можно было заметить. Я и заметил. И Настя тоже.

– Что это? – спросила она.

Я взглянул на нее. Удивлена, но спокойна. Еще не догадалась.

– Иди к своей машине, – сказал я ей и улыбнулся ободряюще.

Хотел, чтобы она ушла как можно дальше от этого места. Но она не уходила. Тогда я легонько ее подтолкнул. И вот тут она догадалась. Побледнела так стремительно, будто это вовсе не бледность была, а кто-то плеснул ей в лицо белой краской. Она вцепилась в мой рукав.

– Не подходи к машине! Не подходи!

– Хорошо, – согласился я. – Я пока побуду здесь, а ты иди к охранникам. Пусть вызовут милицию.

Она подчинилась. Побежала к выезду с автостоянки, выбивая каблучками испуганную дробь. Только тогда я опустился на асфальт и заглянул под днище своей машины. Белый провод торчал из обернутого в газеты свертка. Сам сверток был прикреплен к днищу машины. Мина.

* * *

– У меня есть отличный план! – сказал Толик.

Он сидел напротив, смотрел на меня с прищуром и потягивал ледяную фанту.

– Значит, так! Через два дня один мой знакомый прилетает из Италии. С ним летит его сослуживец. Возвращаются со стажировки. Можем их разыграть.

– Обоих сразу?

– Не-е. Того, второго. Сослуживца. Мой знакомый как раз и предложил. Прилетают они, значит, в Шереметьево, проходят таможенный досмотр, и тут у того мужчины в чемодане обнаруживается удостоверение сотрудника ЦРУ.

– Это удостоверение мы должны ему подбросить?

– Зачем? – засмеялся Толик. – Он же сам его и привезет.

– А где он его возьмет?

– Оно уже у него есть! Купил за три доллара прямо там, в Италии. Они по городу прогуливались и наткнулись на сувенирную лавку, где всякие прикольные штучки продаются. Ну, там, заряженные петардами сигареты, кружки с отделяющимся дном, якобы оторванные уши. И бланки удостоверений – какие хочешь. «Агент ЦРУ», «Агент МОССАДа», удостоверения английского лорда, международного террориста, удостоверение выпускника Оксфордского университета. На выбор. Все – туфта, блеф, но туристы раскупают – для смеха, понятное дело.

– И эти двое тоже купли?

– Ну! И заполнили уже! И фотокарточки свои вклеили! Я вчера со своим знакомым по телефону разговаривал. Он хвастался. Вот я и подумал. То-то будет потеха! Нам достаточно только наши камеры на таможенном посту установить – и снимай в свое удовольствие.

Тут открылась дверь и вошел Демин. Не вошел – влетел. Увидел меня и выдохнул:

– Уф-ф-ф!

Как будто уже не надеялся меня увидеть.

– А мне такие страсти понарассказывали! – задыхаясь, с ходу сообщил Илья. – Что там стряслось вчера, старичок?

– Четверг вчера был, – сообщил я.

– Мы с тобой потом пошутим. Что там за бомба на автостоянке?

– Ах, ты об этом, – будто только сейчас понял я.

Толик смотрел на меня во все глаза, не понимая, о чем речь.

– Бомбы не было, – сказал я. – Был сверток, а внутри – магнит. Попугали.

– Кто?

– Он своей визитки не оставил.

– Ч-черт! – ругнулся Демин. Отнял у Толика жестянку с фантой, сделал несколько жадных глотков.

– Горло береги, – посоветовал я. – Фанта холодная.

– У тебя игривое настроение, – определил Илья. – А что милиция говорит?

– Ничего. Забрали сверток на экспертизу.

– Как думаешь, вычислят этого минера?

– Попробуй угадать с трех раз.

– Да, – опечалился Демин. – Не найдут, ясное дело.

– А что случилось-то? – встрял в разговор Толик.

Он единственный из нас был не в курсе. Я коротко поведал ему про вчерашнее происшествие. Про то, как мы с Настей одновременно увидели белый провод, торчавший из-под машины. Как Настя вызвала милицию. Как приехавшие саперы не нашли в свертке ничего, кроме средних размеров магнита, с помощью которого эта липовая мина и крепилась к днищу.

– Взрывать тебя и не собирались, – сказал Демин. – Это понятно. Просто предупреждали. Кто-то очень тобой недоволен.

Смял жестяную банку в руке и швырнул ее в угол.

– Кто может быть тобой недоволен, Женька? С кем ты за последнее время хоть в чем-то не сошелся?

Не сошелся я с одним только Борисом. Единственная кандидатура. Но в его причастность к случившемуся я не очень-то верил.

– Не знаю, – сказал я. – Никого не могу вспомнить.

– Тебе бы уехать, старичок, – мечтательно произнес Демин. – Хотя бы на время.

– А вот это дудки. Работы полно. У тебя, кстати, никто из знакомых в шереметьевской таможне не работает?

– Проблемы? – подхватился Демин. – Надо вывезти за рубежи любимой Родины несколько золотых слитков?

– Совсем наоборот. Требуется достойно встретить прилетающих из Италии цэрэушников.

– Цэрэушников?! – округлил глаза Илья. – Настоящих?

– Стопроцентно. У них и удостоверения есть.

– Не знаю, что ты там задумал, но таможню я тебе сделаю.

– Через два дня, – сказал я. – Времени в обрез.

– Сделаю!

Илье можно было верить. Администратор он был классный.

– Значит, снимаем? – воодушевился Толик.

– Снимаем, – подтвердил я. – Но у меня к тебе просьба. Надо выяснить, какой у твоего знакомого чемодан и ко дню съемок достать точно такой же. Чтоб не отличить один от другого!

– Будет!

– И осторожненько подготовить своего знакомого к съемке. Так, чтобы его напарник ни о чем не догадывался. А как там все будет, я тебе позже расскажу.

– А Анастасия была с тобой? – внезапно спросил Демин.

– Что? – не сразу смог переключиться я.

– Вчера, когда ты мину увидел, – Настя была с тобой?

– Да.

– Ну и как она?

– Испугалась. Но старалась виду не показывать. И когда все закончилось и мы уже прощались – руку мне пожала. Как боевому товарищу.

Я усмехнулся.

– Какая баба пропадает! – вздохнул Демин. – Забыть бы ей про карьеру – золото была бы, а не человек.

Он произнес вслух то, о чем я сам думал вчера. Мужчины не то чтобы не любят выстраивающих собственную карьеру женщин, а вроде бы не понимают их. Относятся с настороженностью.

– Ты попробуй, – посоветовал я Илье. – Возьми Полякову под свое крыло.

– М-да, – ответил он неопределенно. – Я подумаю над этим.

* * *

Самолет из Италии прибыл с двадцатиминутной задержкой. У нас все было готово к встрече. Переодетый таможенником Толик скучал за стойкой в ожидании дорогих гостей. Прилетевший из Италии приятель Толика в лицо знал, зато его сослуживец – нет, и именно сослуживца мы и разыгрывали.

С пограничного контроля нам сообщили, что гражданин Загоркин границу пересек. Здравствуй, Родина! Толик его уже поджидал.

Загоркин дождался своего чемодана, который приполз по транспортеру откуда-то из аэропортовских недр, хотел было задержаться, чтобы подождать своего попутчика, но тот махнул ему рукой – не надо, мол, уж лучше занимай очередь к таможеннику, – и Загоркин послушно направился к выходу.

Хвост очереди был невелик, но Загоркин не успел к нему пристроиться. Девушка в синей форме указала ему рукой направление:

– Вот туда, пожалуйста!

А там уже маялся в ожидании Толик. Мы специально отсадили его подальше – чтобы не мешать остальным пассажирам и чтобы пассажиры не мешали нам.

– Здравствуйте! – изобразил радость встречи с соотечественником Загоркин.

– Декларацию! – сухо ответствовал Толик, протягивая требовательно руку.

В декларации добросовестно были указаны ввозимые тридцать шесть американских долларов, не представляющие никакой ценности три тысячи итальянских лир и двести рублей, честно возвращаемых Загоркиным на родную землю.

– Это все? – строго глянул на собеседника Толик.

– Все!

– Чемоданчик откройте!

Загоркин повозился с замком и открыл. Сверху лежали две упакованные в прозрачный пластик рубашки. Под ними обнаружился аккуратно сложенный пиджак. А под пиджаком…

– Что это? – приподнял бровь таможенник, беря в руки темно-синие корочки.

– Ах, это! – засмущался Загоркин. – Это так… безделушка…

На обложке было крупно вытиснено золотом: «Agent C. I. A.».

– Агент ЦРУ? – не поверил собственным глазам подкованный в иностранных языках таможенник и распахнул корочки.

– Это шутка! – с широкой улыбкой сообщил Загоркин. – Розыгрыш, так сказать. Ненастоящие. В виде сувенира.

Он говорил, а таможенник все так же хмуро рассматривал подозрительный документ, и чем дольше он его рассматривал, тем неувереннее становился голос Загоркина, и улыбка на его лице таяла, пока не исчезла совсем. И когда клиент окончательно спекся, таможенник поднял глаза и строго спросил:

– Ненастоящие? Фотография, что ли, не ваша? Или фамилия у вас не Загоркин?

Загоркин даже не успел ответить, потому что таможенник уже докладывал кому-то в телефонную трубку:

– Из Италии он прибыл, товарищ полковник. С цэрэушным удостоверением. Все как положено: фотография, личный номер, печать.

Бедный Загоркин хватал ртом воздух. Хотел что-то сказать и не мог.

– Этот? – ткнул его пальцем будто из-под земли выросший человек в штатском.

– Так точно, товарищ полковник! – отчеканил таможенник.

А полковник уже изучал документ.

– Как же так? – спрашивал он, углубляясь в изучение. – Агент ЦРУ, а в страну въезжаете по российскому паспорту? Подложные документы? Акция прикрытия?

– Да русский я! – возопил вконец растерявшийся Загоркин. – Со стажировки возвращаюсь!

– Со стажировки? – проявил профессиональный интерес человек в штатском. – На какой базе проходили стажировку? Не под Палермо случайно?

– В Милане я был! В Ми-ла-не!

– В Милане? – нахмурился рыцарь плаща и кинжала, вспоминая. – Новая какая-то база? Террористический центр? Империализм все шире разбрасывает свои щупальца?

Загоркин готов был взвыть от обрушившихся на него несчастий. Еще минуту назад все складывалась так хорошо, и не может же быть, чтобы вот так, с размаху, как с девятого этажа да об асфальт.

– Послушайте, – стараясь сохранить спокойствие, произнес он. – Это сувенир. Пять тысяч лир стоит. Или три доллара, по-нашему.

– По-вашему? – приподнял бровь человек в штатском.

– Не по-нашему, не по-нашему! – взвился Загоркин. – Оговорился я! Я сейчас же в рубли все переведу!

– Хорошо! – кивнул человек в штатском. – Там разберемся. Пройдемте!

«Пройдемте!» – это самое гениальное изобретение сотрудников правоохранительных органов всех времен и народов. Потому что до тех пор, пока это слово не произнесено, остается надежда на то, что все обойдется. Еще привычная обстановка вокруг, беззаботные люди и ты среди них, такой как все. И думается, что сейчас недоразумение разъяснится и ты отправишься домой – к жене, теплым щам и домашним тапочкам. Но произносится страшное «пройдемте!» – и в одно мгновение мир меняет свои очертания. Вроде та же обстановка, пока вокруг те же люди, но вместо них несчастному уже мерещатся вертухаи, лай сторожевых собак и нарушения прав человека, выражающиеся в недозволенных методах ведения следствия.

– Послушайте! – пробормотал раздавленный случившимся Загоркин. – Это чудовищная ошибка!

Взгляд его поплыл и вдруг наткнулся на знакомое лицо. Лицо принадлежало сотоварищу Загоркина по итальянской стажировке.

– Вот! – вскинулся Загоркин, обнаружив свое стопроцентное алиби. – Мы с ним вместе были! Петя, скажи им!

Петя почему-то ничего не захотел сказать, а, напротив, даже попытался перейти в другую очередь.

– Стоять! – властно сказал Пете человек в штатском. – Так вы вместе?

– Я этого гражданина впервые в жизни вижу!

– Как?! – изумился такому неприкрытому коварству Загоркин. – Петя! Что ты такое говоришь? Он со мной! Со мной! – Это уже человеку в штатском. – И у него есть точно такое же удостоверение! Вместе покупали! Говорю же – три доллара на наши деньги… Тьфу, черт!.. Не на наши, ясное дело. На американские.

– На американские, – понимающе кивнул человек в штатском и сделал жест рукой, побуждая таможенника Толика заняться чемоданом второго обладателя цэрэушного удостоверения.

Толик подхватил чемодан, швырнул его на стол, щелкнул замками.

– Сейчас вы убедитесь! – возбужденно-радостно поведал Загоркин. – Говорю же – мы вместе…

Толик поднял крышку чемодана.

– Ого! – сказал он.

– М-да, – сказал человек в штатском.

Зато замолчал Загоркин.

В чемодане лежала винтовка с оптическим прицелом. Винтовка была разобрана на несколько частей, но в том, что это самое настоящее оружие, не сомневался никто, даже такой сугубо штатский человек, как Загоркин.

– Так вы вместе? – задумчиво осведомился полковник, осторожно, двумя пальцами, извлекая из чемодана нечто черное вязаное.

Оказалось – маска с прорезями для глаз.

– С миланской базы, да? Стажировались там?

Из чемодана уже были извлечены три обоймы патронов и противопехотная граната.

Загоркин следил за манипуляциями полковника с завороженным видом. Так, затаив дыхание и забыв обо всем, наблюдают за действиями фокусника дети.

– Прибыли вместе и не знаете друг друга, да?

На этих словах изумленному Загоркину была предъявлена переносная радиостанция и пара сигнальных ракет.

– И оба вы с удостоверениями, но с российскими паспортами?

Под обшивкой чемодана, которую разрезали тут же, лежали толстенные пачки американских долларов и армейский штык-нож.

– Кликни наших. – Это человек в штатском сказал Толику.

А сам уже извлек из необъятных недр чемодана сложенный вчетверо бумажный лист. Развернул. Это был план с нанесенными легко узнаваемыми силуэтами зданий. Для самых непонятливых сверху крупно было написано: «План Кремля».

– Та-а-ак! – протянул человек в штатском и нервно сдвинул полу пиджака.

Под пиджаком у него обнаружилась кобура со всамделишным пистолетом. Но оружие ему не потребовалось. Потому что к таможенному посту уже спешили автоматчики в камуфляже. Родина готова была принять несчастного Загоркина в свои крепкие объятия.

– Это ошибка! – скулил Загоркин.

– И разведчики ошибаются, – кивнул в ответ человек в штатском. – Как коллега коллегу я вас понимаю.

Наконец-то обнаружилось и второе удостоверение агента ЦРУ. Точная копия первого, только оформлено оно было не на Загоркина, а на его сослуживца.

– В паре работают, – проявил способность логически мыслить полковник. – Веди их, ребята.

Ошалелого от обрушившихся на него несчастий Загоркина и его спутника препроводили в отдельное помещение. В той комнате по стенам были развешаны зеркала, из-за которых тоже велась съемка. Полковник из спецслужбы, не мудрствуя лукаво, тут же предложил миланским стажерам перевербоваться. Напарник Загоркина согласился не раздумывая. Взамен он требовал политического убежища на территории России для себя и своей семьи. Ничего не понимающий Загоркин следил за происходящим остановившимся взглядом. Пока он пребывал в растерянности, его собрат по несчастью успел подписать какую-то бумагу, – наверное, насчет той самой перевербовки, после чего случилось уж совсем невероятное. Полковник лично пожал перевербованному агенту руку, возвратил тому чемодан со всем содержимым, включая винтовку с оптическим прицелом, проводил до дверей и обещал звонить на днях. После того как Загоркин с полковником остались одни, полковник предложил подписать бумагу и ему.

– Я здесь ни при чем, – пробормотал бедный Загоркин.

– Но бумагу-то подпишете? – искушающе заглянул ему в глаза собеседник.

– А что там, в той бумаге?

– Обычное дело. Что обязуетесь сотрудничать. Сообщать то, что становится известным. Вербовать новых агентов.

– Я не умею… вербовать.

– Неужто не учили? – не поверил человек в штатском. – Там, в Милане.

– Я на стажировке был…

– Да-да, я в курсе.

– И ни о какой вербовке…

– Хорошо, вербовку я вычеркиваю, – великодушно пошел на попятную полковник и вычеркнул из текста несколько строк.

– Подписывайте! – требовательно сказал он.

– И сообщать…

– Что вас еще не устраивает?

– Сообщать, говорю, не буду. О том, что становится известным.

– Ну, знаете ли! – обиделся полковник.

– Вы специально!..

– Что – «специально»?

– Все подстроили! Чтобы завербовать!

– Тут вы не правы, – сообщил человек в штатском, но из текста вычеркнул еще несколько строчек. – Все! – сообщил он. – Больше ничего вычеркивать не буду! Или подписываете, или одно из двух.

Придвинул бумажный лист к собеседнику. Загоркин скосил глаза, пытаясь прочитать текст. А текста как такового и не было. Лист был испещрен одной-единственной фразой, повторенной многократно: «Любите ли вы смотреть программу «Вот так история!»?» Загоркин перестал дышать и поднял глаза. «Полковник» смотрел на него, широко улыбаясь. За его спиной маячило зеркало – такая узнаваемая деталь интерьера. Загоркин выхватил из-под себя стул и швырнул его. «Полковник» пригнулся. Но целился Загоркин не в него, а в то самое зеркало. Раздался звон стекла. Наш оператор едва успел отскочить в сторону.

– Псих! – оценил оператор. – Чуть камеру мне не расшиб.

* * *

– Кажется, они поссорятся, – сказал Толик.

Мы сидели в припаркованной у аэропорта машине, ожидая подзадержавшихся участников сегодняшних съемок.

– Кто поссорится? – не понял Демин.

– Эти двое, что из Италии прилетели. Загоркин рвет и мечет, – засмеялся Толик. – Как интересно было за ним наблюдать!

– За Загоркиным?

– Ну! Я и про обязанности свои позабыл. Комедия, честное слово. Ну почему люди всегда так реагируют?

– Как?

– Теряются.

– А ты бы не растерялся?

– Не знаю, – признался Толик.

Он счастливо вздохнул.

– Мне нравится работать с вами. Такого ни в одном кино не увидишь, как у вас на съемочной площадке. Лица без грима. Все, как в жизни.

– То ты еще ни разу в переплет не попадал, – хмыкнул Демин. – Оператора нашего вон сегодня едва стулом не зашибло.

– Да, жалко, я не видел.

– Налюбуешься, – пообещал Демин. – Все заснято на пленку.

– Наблюдать интересно, – признал Толик. – Вроде люди и при положении, и в возрасте, а чуть что – реакция самая непредсказуемая.

– Как в зоопарке, – буркнул Демин.

– Да. Зверинец, только людской.

– А ты наблюдатель, да? – осведомился я у Толика.

– В общем, да, – признал он. – А что?

– Ничего.

Просто я вспомнил Самсонова. Этот человек, когда-то придумавший нашу программу, тоже очень любил наблюдать. Он был естествоиспытателем, отслеживающим поведение букашек. А букашками для него были все вокруг. Он часто делал людям больно, чтобы посмотреть, какова будет их реакция.

– Каждый человек воображает о себе невесть что, – сообщил итог своих жизненных наблюдений Толик. – А чуть копнешь – там такое обнаруживается!

– Какое? – заинтересовался Демин.

– Настоящие чувства. Равнодушие. Жадность. Или страх. Без прикрас. Это вам не рекламный ролик, где все приукрашено, а жизнь.

– Кстати! – вспомнил Демин и обернулся ко мне. – Забыл тебе сказать. Пришли деньги за рекламу, я поднял все бумаги – а у нас с этими ребятами договора на размещение рекламы нет.

– Договора нет, а деньги перечислены?

– А я тебе о чем говорю!

– Что за фирма?

– «Союзпродукт».

Я не смог удержать вздоха.

– Отправишь эти деньги обратно, – распорядился я. – Считай, что они перечислены нам ошибочно.

– Ты что, командир? Заболел? – озаботился моим состоянием Демин. – Это же деньги! День-ги! Кто же от них отказывается?

– Мы отказываемся, Илья. Делай, что я тебе сказал.

Илья недовольно засопел, но перечить не стал.

А деньги пришли от Бориса. Он делал вид, что мы с ним все-таки договорились, и явно надеялся, что и я свою часть «работы» выполню. Пошпионю за Ольгой.

– Вот ты говоришь – наши съемки, – сказал я Толику со вздохом. – А жизнь иногда по таким сценариям развивается, что куда там нашим придуманным историям!

* * *

Ольга, как я узнал, преподавала на каких-то бизнес-курсах, которых в последнее время расплодилось превеликое множество. Курсы размещались в кирпичной трехэтажке бывшего ПТУ. Я приехал туда в конце дня. По моим прикидкам, минут через двадцать Ольга должна была освободиться.

Улица была почти пустынна. Я по привычке посмотрел в зеркало заднего вида, но зеленого «Фольксвагена» не было. Он исчез с того самого дня, когда мы мило побеседовали с Борисом. Наверное, он, сняв слежку, демонстрировал мне свое расположение.

Прошли мимо две старушки. Одна из них опиралась на палочку. На лавочке у подъезда ближайшего дома курил сигарету пацан, еще школьник, наверное. Старушки прошли мимо него, покосились, что-то сказали друг другу. Не одобряют. Оно понятно, молодежь нынче пошла не та.

Я приехал сюда, потому что очень хотел увидеть Ольгу. И еще – убедиться в том, что с ней все в порядке. Тревога, связанная с ней, была неосознанной, хотя я точно мог сказать, с какого именно момента стал чувствовать дискомфорт. С последней встречи с Борисом. До тех пор я жил, считая, что все идет как прежде. День сменяет день, жизнь течет по привычному руслу. Трагедия, случившаяся в банке, не забылась, конечно, но будто отодвинулась, ее заслонили более поздние события. И вдруг, в момент той самой встречи в летнем кафе, я обнаружил, что совсем рядом что-то происходит. От этого «что-то» веяло всеобщей подозрительностью, жестокостью и всеми теми вещами, которых нормальный человек всегда старается избегать. Я видел глаза Бориса. В его взгляде застыла холодная решимость и совершенно не угадывалось жалости. А жертвой он выбрал Ольгу. Наверное, поэтому я сюда и приехал. Хотя и не отдавал себе в этом отчета.

Ольга появилась через полчаса после моего приезда. Вышла из здания и направилась к метро. Я, честно говоря, пропустил момент ее появления. Запоздало завел двигатель и вдруг увидел странное. Мальчишка, тот самый, что курил на лавочке, поднялся и пошел за Ольгой следом. Он двигался по другой стороне улицы, но по тому, как бросал в сторону Ольги быстрые взгляды, можно было понять – именно Ольгу он так терпеливо и дожидался. Я тронул машину с места и поехал следом, не обгоняя парня. Ольга повернула налево, за угол. Парень перебежал дорогу прямо перед капотом моей машины, даже не взглянув в мою сторону, так был увлечен слежкой. Если бы я не наблюдал все это со стороны, ни за что не поверил бы, что этот пацан сможет за кем-то шпионить. Возраст не тот.

Я повернул налево. Мальчишка шел за Ольгой, предусмотрительно пропустив вперед какую-то тетку с авоськой. Он этой теткой отгораживался от Ольги, действуя по всем правилам шпионской науки. Когда Ольга вошла в магазин, оказавшийся на ее пути, мальчишка перешел на другую сторону улицы, встал в тень дерева, закурил. Я подъехал к нему вплотную, вышел из машины с незажженной сигаретой.

– Дай прикурить, – попросил я.

Он щелкнул зажигалкой, и вдруг его лицо расплылось в растерянной улыбке. Узнал.

– Ни фига себе! – сказал он. – Вы из телека?

– А что – похож?

– Да вы ж этот… ну как вас… приколист, в общем. Я вас видел!

Кажется, он искренне обрадовался встрече. И даже на время забыл о своих обязанностях шпика.

– Ну, блин! Скажу пацанам – никто не поверит!

Я загораживал ему вид на магазинную дверь, и он сместился, чтобы не пропустить появление Ольги.

– Шпионишь? – понимающе сказал я.

– Че? – Он неуверенно улыбнулся.

– Че слышал.

– Не-е. Стою, курю.

– Ну-ну, – кивнул я.

Он уже не улыбался, и щеки порозовели. Краснеет, когда врет. Совсем еще пацан. Я ему явно мешал, но он пока не придумал, как от меня избавиться.

Тем временем Ольга вышла из магазина. Я насмешливо смотрел в спину пацану. Он напрягся, но не двигался с места.

– Давай еще поговорим, – предложил я. – Когда еще свидимся.

Ему нужно было на службу. Ольга уже уходила. И он страшно нервничал.

– Кто тебя об этом попросил? – спокойно спросил я.

– Об чем? – Он даже не обернулся, но уши постепенно становились пунцовыми.

– За женщиной этой последить.

– Я не слежу ни за кем, – буркнул пацан.

– Да? Так садись в машину. Я тебя подброшу. Тебе куда?

Он наконец обернулся, и я укололся о его взгляд.

– Че ты подпрыгиваешь? – задирая голову, резко двинулся он на меня. – Че те надо?

Это был совсем другой человек. Не тот, что минуту назад. Этот был старше, и детского ничего в нем не угадывалось. Злое лицо, и острый, как бритва, взгляд бандита. Поразительная перемена.

– Ты ехай! – потребовал он.

Его правая рука скользнула куда-то за спину, а когда появилась из-за спины вновь, в ней уже был нож. Лезвие ножа выскочило с угрожающим щелчком.

– Ты чего? – будто бы удивился я.

А он спешил и шел на меня. Ему надо было как следует меня напугать и еще успеть за Ольгой, пока она не скрылась в проеме метро. Так я думал. Но я ошибался. Молодежь-то действительно пошла не та. Среди нынешних много откровенно отмороженных. Я-то думал, пацан хотел меня попугать, а он вдруг ткнул ножом мне в живот. Но попал в пряжку ремня. Только это меня и спасло. А иначе корчился бы в луже собственной крови.

Я ударил его кулаком в лицо, и он, пролетев метра два, шлепнулся об асфальт, успев в процессе полета потерять нож и зажигалку. Чтобы он не очень-то задавался, я врезал ему еще разок, хотя вот это уж точно было избиением малолетних. Отморозок отплевывался кровью и нещадно матерился. Я склонился, ухватил его руку и вывернул так, будто это и не рука была вовсе, а тряпка, которую требовалось отжать. Он взвыл, и тогда я ослабил захват.

– Кто тебя послал? – рявкнул я прямо в лицо малолетнему бандиту.

Проезжавшая мимо машина посигналила. Оно и понятно. Драка на проезжей части.

– Я тороплюсь, – сказал я отморозку. – Будешь говорить?

Вывернул руку посильнее.

– Ая-я-яй!

Я довернул еще.

– Жиртрест!

– Ах ты, гад! – не сдержался я. – Насмехаешься?

– Жиртрест послал! – завопил отморозок. – Говорю же тебе!

– Какой такой жиртрест?

– Толстый Боря!

– Борис?

– Да!

– Тот, что продуктами торгует? Толстый такой?

– Говорю же – жиртрест!

– Конкретно за этой женщиной послал следить?

– Да!

– Давно следишь?

– Давно.

– Сколько?

– Дней десять.

Я отпустил его руку, сказал напоследок:

– Еще раз рядом с ней тебя увижу – будет как в гестапо.

Рядом с нами раздался скрип тормозов. Я обернулся. Милицейская машина. Двое служивых в бронежилетах и с автоматами выскочили на пыльный асфальт.

– Что такое?

Я посмотрел на отморозка. Тот вперился в меня.

– Я ехал, – спокойно сказал я. – Он перед самым капотом выскочил. Чуть я его не сбил. Вышел вот посмотреть, не покалечил ли.

Милиционеры смотрели недоверчиво. Видели ведь, что вру.

– Вы – Колодин?

– Да. Документы показать?

– Я вас и без документов узнал. С тобой все в порядке? – Это уже к отморозку вопрос.

– Да.

– И никаких претензий?

– Никаких.

Еще бы у него были ко мне претензии! Его нож лежал под колесом моей машины. Это еще тот нож милиционеры не увидели. Если увидят – за такие игрушки положен тюремный срок.

Милиционеры потоптались в нерешительности.

– Поехали, – сказал один другому.

Сели в машину, уехали.

– Свободен! – объявил я отморозку. – И чтоб я больше тебя не видел! Борису передашь большой привет.

Его нож я забрал с собой. Отморозок даже не пикнул. Пройдет пара дней, и он обзаведется новым. Я в этом нисколько не сомневался.

Я нагнал Ольгу у самого метро. Еще бы несколько мгновений – и она бы исчезла.

– Привет! – крикнул я ей в окно машины.

Она вздрогнула и обернулась. Не ожидала.

– Спешишь?

– В общем-то нет, – пожала плечом.

– Садись! – Я распахнул перед ней дверцу.

Она села рядом со мной, одернула недлинное платье. Коротковато платьице для преподавателя бизнес-курсов, про себя невольно отметил я. Ольга перехватила мой взгляд, смутилась.

– Как ты здесь оказался? – спросила она, глядя в сторону.

– Случайно проезжал.

– Я тебе не верю.

– Правильно делаешь, – засмеялся я.

– Следил за мной? – удивилась Ольга.

– Нет. Просто ждал.

Не хотелось рассказывать про то, как я ждал ее у трехэтажки ПТУ, про отморозка и про нож.

– Давай поужинаем вместе, – предложил я. – Здесь недалеко. Очень приличное место.

– Я прямо с работы.

– Тем более.

– Спасибо за приглашение, но… – Она покачала головой.

– Тогда я тебя подвезу. Не возражаешь?

– Спасибо.

– Ты – домой?

– Да.

Я тронул машину с места.

– Как ты? – спросил я у Ольги. – Никто не тревожит?

– Иногда вызывают в прокуратуру.

– Открывают новые обстоятельства дела?

– Ничего нового. Мне иногда кажется, что они движутся по кругу. Одни и те же вопросы задают.

– А больше никто не тревожит?

– А кто еще мог бы? – удивилась Ольга.

Значит, слежку отморозка она не обнаружила.

– Да, действительно, – подтвердил я. – Больше некому.

Мелькали за окном дома и машины. Ольга смотрела прямо перед собой. Как будто отгородилась от меня.

– Думаешь о чем-то неприятном, – определил я.

Она не шелохнулась, только опустила глаза. Я угадал.

– Это, оказывается, ужасно – когда тебя предают, – сказала она едва слышно после долгой паузы.

Думала о Жихареве.

– Получается, он использовал меня.

Судорожно вздохнула.

– Лучше бы тебе об этом забыть, – подсказал я.

– Ты действительно настолько циничен? Или просто пытаешься меня успокоить?

– Пытаюсь успокоить, – избрал я безопасный для себя вариант.

Кажется, она не поверила. Замкнулась и молчала всю оставшуюся дорогу. Только когда машина остановилась у подъезда ее дома, обернулась ко мне.

– Зайдешь?

– Я, наверное, придам тебе забот, – неискренне попытался отказаться я.

– Нисколько. Идем.

Вышли из машины. Пустынный двор. Никого подозрительного. Отморозок, наверное, был единственным шпиком, приставленным к Ольге.

Сейчас шпарит где-нибудь в метро. Не успел еще добраться до места назначения.

Знакомая обстановка квартиры. Легкий беспорядок в вещах.

– Ты извини, – сказала Ольга. – Мы сегодня утром так спешно собирались…

Торопливо убрала разбросанные вещи. Среди прочего – кокетливая дамская пижама. Я отвел глаза. И встретился взглядом с Высоцким. Он смотрел на меня с портрета понимающе. Мужик мужика всегда поймет, ясное дело.

– Пять минут, – сказала Ольга. – И мы будем ужинать.

Ушла на кухню, и я слышал, как гремит посуда. Через пять минут на столе появился омлет с ветчиной и овощной салат.

– Вина я тебе не предлагаю, ты за рулем.

– Налей хотя бы себе.

Согласно кивнула и достала из холодильника початую бутылку дешевого испанского вина. Налила в свой фужер.

– А теперь мне, – попросил я.

– Хитрец! – засмеялась Ольга, но подчинилась.

– За тебя! – предложил я тост.

Вино, по чести говоря, оказалось дрянным. Единственная отрада – прохладный напиток на излете жаркого дня.

– Кислое, – оценила Ольга. – Надо сказать Антону, чтобы больше такого не брал.

– Где он, кстати?

– На работе, где же еще! Он за эту свою зарплату горбатится и до девяти, и до десяти вечера. Прямо как японский служащий.

Невесело улыбнулась.

– Почему бы ему не уйти оттуда? Заработка, как я понимаю, никакого, – пытался начать разговор я.

– О чем ты говоришь? С того завода его и калачом не выманить.

– Почему?

– Трудно объяснить. Антон вообще человек сложный. Для него важен статус.

– Статус, который не подкреплен приличной зарплатой?

– Я вряд ли смогу тебе это объяснить. Вот он кандидат наук. Единственный, кстати, на всем заводе. Директор с ним за руку здоровается. В общем – фигура. И для Антона это что-то значит. Переходить туда, где он будет одним из многих, он не хочет.

– Но ведь он и без того – один из многих. Спец. Экономист. Наемный клерк.

Ольга посмотрела мне в глаза. Кажется, она и сама все прекрасно понимала. Но плохой она оказалась бы женой, если бы не попыталась вступиться за мужа.

– Для мужчины важен статус, – сказала она. – Разве не так? Должна быть высокая самооценка. И я Антона понимаю.

Она опять заглянула мне в глаза. Что-то в моем взгляде угадала, наверное.

– Ты разве со мной не согласен?

– Нет, почему же, – вяло пожал я плечами.

– Не согласен! – утвердилась в своем мнении Ольга.

Вот уж правда – нельзя юлить, разговаривая с умными женщинами.

– Извини, я не хочу это обсуждать, – попытался я увильнуть.

Я мог бы ей сказать, конечно. Мне никогда не нравились люди, которые вместо настоящих побед довольствуются мнимыми успехами. Они придумывают иллюзорный мир, в котором назначают себе непомерно завышенную цену, и им этого вполне достаточно. Они не движутся вперед, а топчутся на месте, заменяя этим топтанием настоящее движение. Им комфортно, потому что они и сами верят в свои мифические успехи, и все бы ничего, если бы это касалось только их самих. Потому что рядом с ними живут другие люди. Их родные и близкие. Которым от их мнимых успехов не достается ничего. Даже морального удовлетворения. Та же Ольга – она достойна лучшей жизни. Красива, умна, и в ней не угадывается ни капли стервозности. Но она живет в малогабаритке и ест на ужин омлет. Потому что ее мужчина считает, что он уже всего добился в жизни. Ему лично от этой жизни уже не нужно ничего. А нужно ли еще что-либо Ольге, он не удосужился спросить. И потому в ее жизни появился Жихарев. А с ним – все те неприятности, которые на Ольгу обрушились.

– Он иногда, конечно, похож на ребенка, – вдруг сказала Ольга. – На подростка, такого, знаешь, максималиста.

Смотрела в окно, как будто не со мной разговаривала, а размышляла вслух.

– Но такую позицию можно, по крайней мере, уважать.

Неожиданно улыбнулась.

– Хотя иногда это выглядит просто смешно. Я сейчас вспомнила нашу встречу выпускников. Ведь это было мальчишество чистой воды.

– Что именно?

– То, что Антон пригласил тебя. Так надевают, отправляясь на встречу, свой самый лучший костюм. Дорогие часы. Или сооружают умопомрачительную прическу. Ты только не обижайся! – спохватилась она.

– Нисколько не обижаюсь. Потому что понял это еще там, в ресторане.

– Говорю же – мальчишеское в нем часто проступает.

– Он никогда не вырастет.

– Не верю.

– Никогда! – повторил я. – Он не принимает мир, в котором живет. Обиделся на него. Замкнулся. А такие люди останавливаются в развитии. Я уже видел подобное.

Я положил свою руку на руку Ольги. Ее ладонь была маняще-теплой.

– Ты взрослее, чем он. И эта разница будет сохраняться всегда.

Мне не следовало говорить ей того, что я сейчас говорил. Но остановиться я не мог. Потому что здесь, в этих стенах, с Ольгой жил человек, который не стоил даже ее мизинца. Он сидел по утрам на этой вот кухне и пил кофе из чашки, которая сейчас стояла передо мной. Ольга варила ему кофе, как это было издавна заведено, а он в ожидании кофе скучал и думал о работе. А на кухню он приходил, поднявшись из постели. Постели, которая еще сохраняла тепло Ольгиного тела. Ольга в своей бесподобной пижамке по ночам прижималась к Антону, и, когда эта мысль приходила мне в голову, я просто сходил с ума. Представить же, что его руки ласкали вот эту бархатистую кожу, я вообще не мог. Не смел. Потому что запросто мог лишиться рассудка.

– Не надо так говорить об Антоне, – попросила Ольга.

– К черту! Я все последнее время думаю только о тебе. Все время пытаюсь представить, чем ты в данную минуту занимаешься, о чем думаешь. И я не хочу, чтобы это продолжалось слишком долго.

– Что продолжалось?

– Мое неведение о том, где ты и что с тобой.

Я еще и боялся за нее. С тех самых пор, как понял, что ее не оставят в покое. Тот же Борис. Иногда мне представлялось, что вот как раз в эту самую минуту, когда я занят своими делами, кто-то бесцеремонный и грубый насильно усаживает Ольгу в авто и увозит туда, где ее не ждет ничего хорошего, и после этого все валилось у меня из рук.

Я привлек Ольгу к себе и поцеловал ее, а она не пыталась отстраниться. Мне казалось, что, когда я ее обнимаю, ни ей, ни мне ничего не угрожает. Шатер спокойствия укрыл нас, впервые за последнее время. Я очень быстро оставил ее без юбки и не собирался останавливаться, но тут Ольга прошептала умоляюще:

– Не здесь!

И я отнес ее в комнату, на диван. Высоцкий подмигнул мне ободряюще. Я бы ему ответил, если бы не был так занят.

* * *

Когда я вышел от Ольги, во дворе дома обнаружился отморозок. Он помахал мне рукой как старому знакомому. Я с удовольствием бы ему накостылял, но его теперь не догонишь, наверное. Я погрозил ему кулаком. Он предварительно сплюнул сквозь зубы и отвернулся, но так, чтобы все-таки меня видеть.

Я выехал со двора. По привычке посмотрел в зеркало заднего вида. Никого. Убрал все же Борис свой «Фольксваген». Вот еще отморозок ему доложит, что видел меня с Ольгой, и Борис окончательно уверует в то, что я взялся за ней присматривать.

Поворот, второй поворот. Бежевая «Лада» упрямо повторяла мой путь. Кажется, и утром я видел эту машину. Я еще дважды повернул. «Лада» не отставала. Плохо же я знал Бориса. Слежку он, судя по всему, не снял. Только поменял машину. Бежевая «Лада» проводила меня до самого дома. Остановилась метрах в ста, когда я вышел из машины. И утром, наверное, они на том же самом месте будут стоять. Я не пошел в подъезд, а направился к своим преследователям. Не успел пройти и десятка шагов, как они занервничали, газанули и уехали.

Вечером того же дня мне позвонил Борис.

– Жалуются на тебя, – без приветствий начал он. – Рукоприкладством занимаешься.

– Мальчишку от Ольги убери!

– Он ей худого не сделает. Гарантирую.

Я понял, что только ради этого он и звонит. Хочет меня успокоить и еще хочет, чтобы я ни во что не вмешивался.

– Общее дело делаем, – сказал Борис.

Подразумевалось, что вместе шпионим за Ольгой. Я готов был его в этом не разубеждать, только бы не лез к Ольге со своими проблемами.

– И еще эта машина, – вспомнил я.

– Какая машина?

Удивление было наигранным.

– Бежевая «восьмерка». Ты за мной слежку пустил?

– Нет, что ты!

Издевался, подлец, жиртрест, как его назвал мальчишка.

– Убери, иначе не оберешься проблем, – упорствовал я.

– Это не мои, – сообщил Борис. – А если кто-то тебя тревожит – в милицию заявление напиши.

Знал, что никаких заявлений я писать не буду.

Утром бежевая «Лада» оказалась перед моим подъездом. В машине сидели двое. Когда я вышел из дома, «Лада» выехала со двора, но я знал, что далеко уехать они не могли, и не ошибался. Уже на первом же светофоре они пристроились мне в след. Подставить им зад своей машины и после столкновения устроить скандал? На следующем светофоре я ударил по тормозам, но реакция у водителя «Лады» была отменная. Остановился, совсем немного не дотянув до моего бампера. А потом и вовсе пропустил вперед себя другую машину. Подстраховался.

Днем я подвозил Демина до одной фирмы, и знакомая «восьмерка» преследовала нас не отставая.

– Липкие какие! – сказал я в сердцах. – Не отцепятся!

– Кто?

Я рассказал ему про наших назойливых спутников. Демин обернулся и посмотрел.

– Двое, – оценил он вражьи силы. – Может, накостыляем?

– Без причины?

– Они же следят!

– Вот выходим мы из машины и даем каждому из них в ухо. Подъезжает милиция – как да что…

– Но следят же!

– Недоказуемо. Скажут – просто мимо ехали.

– А мы скажем…

– А кто поверит? Так что телесные повреждения у тех типов – вот они, имеют место быть. Их можно зафиксировать. А у нас одни только подозрения. Накостылять-то мы им накостыляем, сомнений нет, но у Бориса тогда будет для нас хороший крючок.

– Я бы не потерпел, – гнул свое Демин.

– И я не потерплю. Только обдумать все надо. По-умненькому.

* * *

– Он был тебе другом? – спросила у меня Ольга.

Антон знал, что она на работе, а на работе Ольга взяла отгул и сейчас лежала в моей постели, натянув до подбородка тонкое покрывало.

– Кто? – спросил я.

– Жихарев.

Я привлек ее к себе и поцеловал.

– Хотя бы сейчас ты можешь не думать о неприятном?

Она посмотрела на меня смешливым взором.

– О неприятном я могу не думать, только когда…

Засмеялась и спряталась под покрывало с головой. Я лишил ее этой призрачной защиты и сгреб в охапку. Короткая борьба закончилась очень быстро. Я победил.

– Это насилие, – сказала Ольга. – Я протестую.

– Протест отклоняется.

Я уже был с нею, я был в ней, я ощущал ее каждой клеточкой своего организма, но до того, как это безумие повторится снова, я еще спросил у нее:

– Ваше последнее слово?

– Да, – жарко шепнула она.

В мужчине от рождения заложено чувство ритма. Ему надо только разрешить. Это не я придумал. Это Жванецкий.

Я сделал все, что мог. Я старался, честное слово. Но через минуту после того, как все закончилось, Ольга спросила снова:

– Он был тебе другом?

Это она спрашивала о Жихареве.

– Милая, дай мне передышку, – попросил я, – десять минут. И ты снова забудешь о неприятном.

– Я не забуду. Никогда.

Я сел в кровати. Ольга лежала передо мной. Серьезный взгляд. Рот едва приоткрыт, видны ослепительно белые зубки. Я склонился и поцеловал ее.

– Он дурак, – сказал я. – Потому что никакие богатства не стоят столько, сколько стоишь ты. Он фантастически продешевил, променяв тебя на золото. Что касается нашей с ним дружбы…

Мне оставалось лишь вздохнуть.

– Никогда бы не подумал, что все именно так повернется. Жихарев казался мне очень порядочным человеком. И я даже готов был назвать его своим другом.

– Он нас обоих предал. И тебя, и меня. И тогда мы потянулись друг к другу. Вот и встретились два одиночества. – Ольга печально улыбнулась. – Несчастья липнут друг к другу. Мы с тобой и прилипли.

Про себя я точно знал, что это не так. Зато про Ольгу понял многое. Она сказала о том, что жило в ее душе. Она, преданная, осталась одна. Испугалась одиночества и еще того, что вокруг нет ни единой души, которой можно было довериться. Так пугается в ночном лесу человек, понявший, что он заблудился. Ни огонька вокруг, и всюду мерещатся хищные звери.

– Ты всегда будешь моей, – сказал я. – Что бы ни случилось. Верь.

– Верю.

Она потянулась ко мне благодарно. Еще несколько дней назад я и подумать не мог, что мы будем вместе. Ольга казалась мне далекой звездой, до которой никогда не добраться, не хватит жизни.

– Ты защитишь меня? – как вздох или стон.

– От кого?

– От всех.

– Да.

Я подрос в собственных глазах. Готовность защищать любимую всегда идет мужчине на пользу.

– И не предавай меня. Ладно?

– О чем ты говоришь!

Я привлек ее к себе и поцеловал. Она затихла, превратившись в маленького ребенка. Убаюкать бы ее, чтобы она, проснувшись позже, забыла про этот страшный сон.

С первого дня, как только я ее увидел, Ольга представлялась мне женщиной, всегда твердо знающей, чего она хочет. Умная и сильная. Она действительно сильная. Но где сила переходит в слабость – это неуловимо. Оболочка, а под ней – душа, которую можно растерзать, если не обращаться с ней бережно. Тот, кто через оболочку кажущейся силы прорвется, может сделать с той душой все, что заблагорассудится. Жихарев вот прорвался. И сильно там наследил. Ольга права. Она не забудет этого никогда. Такое не забывается.

– Хочешь, куда-нибудь уедем? – предложил я.

– Куда?

– Да хоть за границу. На три месяца, на пять, хоть на год.

– Не получится. – Она качнула головой.

– Почему?

– Потому что это будет похоже на бегство. И все грехи свалят на нас.

– Но мы-то знаем…

– Мы знаем. А другие – нет. Все это надо пережить. Подозрения, косые взгляды, допросы. Мы должны дождаться, пока его найдут.

– Кого?

– Жихарева. И вот когда он подтвердит, что он все это задумал и проделал сам, без нас…

– А если его не найдут?

– Совсем? – не поверила Ольга.

– Допустим. Такое ведь бывает.

– Тогда дело плохо, – опечалилась Ольга. – Нам придется всю жизнь жить с этим шлейфом из неприятностей.

– Каких таких неприятностей?

– Не успокаивай меня, я ведь не маленькая. Мы все под подозрением, Женя. И ты, и я, и многие другие. И это будет продолжаться до тех пор, пока Жихарева не найдут.

* * *

Нас было двое в машине: я и Демин. Илья нервничал и то и дело оборачивался. Бежевая «Лада» не отставала от нас.

– Действуют на нервы? – спросил я.

– Еще как, – хрустнул пальцами Демин.

Мы повернули на Каширское шоссе. Впереди по ходу, метрах в ста, маячили два гаишника. Мы миновали их беспрепятственно, а следовавшую за нами «Ладу» инспектор остановил.

– Попались, голубчики, – сказал я со злорадством.

– Вернемся, посмотрим на героев? – предложил Илья.

Мы вернулись к месту событий. Я даже вышел из машины. Инспектор хмуро взглянул на меня и отвернулся. Был занят «Ладой». Или не узнал.

Парни из «Лады» не выходили. Их было двое, и обоих я видел когда-то в одной компании с Борисом. Его ребята.

Инспектор вертел в руках документы. Было такое впечатление, что придраться ему особенно не к чему. Просто хочет денег.

– А че такое, командир? – спросил один из парней, тот, что был за рулем. – Мы никуда не торопимся, конечно…

– Откройте, пожалуйста, багажник.

Обычный гаишный трюк. Если хотят выудить водителя из салона, непременно просят открыть багажник. Никуда не денешься, выйдешь. Парень с улыбочкой распахнул дверцу. Разгадал уловку.

– А ты чего? – спросил у меня вполне дружелюбно. – Езжай!

– Посмотреть хочу, как тебя будут шмонать, – просветил я его. – Интересное зрелище.

– Так это ты их на меня натравил? – прозрел он наконец.

– Багажник! – напомнил с хмурым видом инспектор.

– Падла! – беззлобно выругался парень.

Это он мне.

Распахнул багажник, сохраняя полнейшее спокойствие. Второй инспектор тем временем ковырнул носом сапога бампер. Где-то тем бампером зацепили. Зияло отверстие.

– А это что? – спросил инспектор. – Подойдите!

Водитель подошел.

– Кого-то припечатал, да?

– А что, было чье-нибудь заявление? – засмеялся парень. – И именно номер моей машины указали?

Дешевые трюки психологического прессинга были ему знакомы. И никого он не боялся.

– Проверим, – строго посулил инспектор. – И номерок твой запишем.

– А вы мне не «тыкайте».

– Ваша правда. Извиняюсь.

– Гриша! – позвал напарника инспектор, который был у багажника. – На минуточку!

Напарник пошел. И парень за ним следом. А за парнем уже я.

Инспектор держал на ладони два патрона. Пистолетные, от «макарова».

– Смотри, что они в багажнике возят.

– Не мое! – обмер парень, вмиг теряя веселость.

– Разберемся.

– Не мое! Специально отвлекли! Подбросили! Под суд пойдете!

– Случай такой, что под суд кто-то из нас точно пойдет. Или я за лжесвидетельство, или ты за эти боеприпасы.

Парень заглянул инспектору в глаза и прочитал в них приговор себе. Черта лысого инспектор сядет. «Или я, или ты» – альтернатива для идиотов. Мент мента никогда не сдаст. Так что из них двоих выберут…

– Командир! Чего ты на меня наезжаешь? – запаниковал парень. Вспомнил обо мне: – Это он вас на меня навел, да?

А инспектор уже вызывал по рации подмогу.

Второй седок выглядывал из «Лады», имея крайне растерянный вид. Водитель отступил к дверце машины.

– Стоять! – прикрикнул на него инспектор и расстегнул кобуру.

Зрелище было такое, что у меня даже мурашки побежали по коже.

– А вы Колодин? – внезапно узнал меня инспектор.

Я улыбнулся им как мог широко.

– Колодин! – окончательно укрепился в своем мнении инспектор и засмеялся счастливо, сдвинув фуражку на затылок.

– То-то я смотрю – лицо знакомое, – подтвердил его хмурый напарник.

Они напрасно отвлеклись. Взревел двигатель, и «Лада» рванула прочь, унося своих насмерть перепуганных седоков.

– Куда! – завопил инспектор. – Стоя-я-ять!

Так они его и послушали!

– Пусть катятся, – сказал Толик. – И без того страху натерпелись.

Он сегодня у нас изображал хмурого инспектора.

– Теперь отстанут, – сказал Демин. – Залягут на дно минимум на полгода.

– Жаль, что гаишники мы ненастоящие, – вздохнул Толик. – Сейчас бы в погоню. Стрельба по колесам. И полная победа добра над злом.

– И орден от президента, – подсказал Илья. – За мужество и героизм.

– Ты думаешь – дали бы?

– Запросто. Они же особо опасные.

– Кто?

– Ну, бандиты эти. На них кровь.

– Да ну! – будто бы не поверил Толик.

– Точно! Да ты рожи их видел? По ним уже лет пять как расстрельная команда плачет.

– Да, – запечалился Толик. – И таких бандюг мы упустили!

– Ладно, поехали – всем спасибо.

– А хорошо мы их проучили, – оценил Илья. – Любо-дорого было смотреть.

Я полностью был с ним согласен. Разве что видеокамер сегодня с собой не захватили. А так – будто снимали очередной сюжет.

* * *

Борис по поводу случившегося мне не позвонил, не попенял за то, что я натравил на его людей гаишников. И отморозок куда-то исчез. Я обнаружил это, ежевечерне встречая Ольгу после работы. Наверное, Борис случай на Каширском шоссе воспринял слишком серьезно и попрятал своих людей от греха подальше.

Я воспринял это с облегчением. Прежде очень тревожился за Ольгу. Борис подозревал ее во всех грехах сразу, и от него, как мне казалось, можно было ожидать чего угодно.

Нашего времени у нас с Ольгой было по пять часов в день. В четыре она освобождалась, в девять вечера я привозил ее домой. Бизнес-курсы расширяли свою деятельность, несмотря на лето. Так Ольга объясняла мужу. Ложь – это налог, который любовники вынуждены платить за свои чувства.

Большую часть отпущенного нам времени мы проводили в моей квартире. В этих стенах Ольга смотрелась так гармонично, словно прожила здесь последние десять или пятнадцать лет, и вся обстановка создавалась при ее самом деятельном участии.

– Переезжай ко мне, – сказал я ей в один из дней. – Так будет лучше.

– Кому?

– Мне, тебе.

– Уж мне-то точно лучше не будет.

– Почему? – искренне удивился я.

– У меня муж.

Полная неожиданность. Я не предполагал, что для нее это действительно серьезно.

– Думаю, ты сможешь без него прожить.

– А он без меня?

– При чем тут он? – занервничал я.

– Он – мой муж. Я прожила с ним много лет. И замуж за него выходила по любви.

Тут я совершенно запутался.

– Ты хочешь сказать, что по-прежнему его любишь? – не поверил я.

– Он не переживет моего ухода. Я знаю Антона.

Это не любовь, а жалость. Не хотел бы я оказаться в ситуации, когда меня будут жалеть женщины. Ольга выходила замуж по любви. Была ли она ослеплена любовью и не видела подробностей? Наверное. Любовь, если разобраться, – это всегда ошибка. Всегда недооценка недостатков своего избранника. Тогда она любила. А потом любовь прошла, как проходит грипп или свинка. И Ольга обнаружила рядом с собой существо совершенно заурядное. Это существо носило бороду, ленясь бриться, получало мизерную зарплату и громко храпело во сне. Еще это существо никак не хотело вырастать и во многом походило на ребенка. Оно любило обманываться на свой счет и любило, чтобы окружающие эту завышенную самооценку подтверждали. У существа был довольно сложный характер, какой бывает у детей в переходном возрасте, и при всем при том существо обладало легкоранимой душой, требовало ухода и ласкового обхождения.

Антон жил в придуманном им самим мире, где он был уважаем и значим, а мир его состоял из кубиков: кубик с надписью «работа», кубик с надписью «дом», кубик с надписью «Ольга» и множество других кубиков, каждый из которых Антон собственноручно раскрасил и поместил в возводимую им конструкцию. И если сейчас кубик с надписью «Ольга» из конструкции убрать, все рухнет. Антон окажется среди развалин и вдруг обнаружит, как хрупок и призрачен был мир вокруг него. Открывшаяся правда его раздавит. Я нисколько в этом не сомневался.

– Хорошо, ты чувствуешь ответственность за него, – сказал я. – И что? Ты хочешь прожить с ним всю жизнь?

Я не мог поверить, что она действительно так мыслит.

– Да.

– Да?! – не поверил я.

– Я всегда буду оставаться с ним.

Если бы это сказала не Ольга. Если бы кто-то другой. Женщины, как правило, нерешительны. Им трудно сделать шаг. Они сомневаются и подолгу раздумывают. И если они говорят что-то такое, что кажется вам нелогичным и недопустимым, не надо отчаиваться. Женщина еще передумает. И у вас появится шанс. Но, насколько я смог изучить Ольгу, к ней эти умозаключения не имели ровным счетом никакого отношения. Она была умна. И если что-то говорила, то это «что-то» было уже обдумано и выстрадано.

– Мне это напоминает добровольное заточение в монастырь, – попытался я пошутить.

– Семья всегда немножко монастырь, – не приняла моего шутливого тона Ольга.

– Но я не хочу так жить! Встречаться с тобой тайком. Не сметь позвонить тебе, когда я этого хочу. Не сметь появляться с тобой на людях. Не сметь ничего, кроме как любить украдкой.

– Я останусь с Антоном!

Эта фраза значила гораздо больше, чем могло показаться человеку постороннему. «Мне хорошо с тобой, – как бы говорила Ольга, – я пришла к тебе, потому что чувствовала себя преданной и одинокой. Ты сейчас моя опора и оставайся опорой так долго, как будешь на это согласен. Но у меня своя жизнь. И с той жизнью я не расстанусь. Я могу расстаться с тобой, хотя это и больно. Но не с Антоном. Я не могу этого объяснить, это вообще не поддается объяснению. Жалко его? Да. Но не в этом главная причина. Много лет прожили вместе? И это тоже. Но и это не все объясняет. Говорю же – объяснить невозможно. Выбирай сам. И прости меня».

– Хорошо, не будем это обсуждать, – пожал я плечами.

Ольга поцеловала меня.

– Прости!

Видимо, чувствовала себя виноватой.

– И давай больше не будем затрагивать эту тему.

– Хорошо, – согласился я.

Жизнь, которой она жила, ей не нравилась. В той жизни ей было некомфортно. И она иногда убегала оттуда. К Жихареву. Ко мне. Так изможденный каждодневным рутинным трудом человек раз в год устремляется в отпуск. Уезжает далеко-далеко. Там, в других краях, все иначе. Забываются дурак-начальник, противный треск будильника по утрам и надоевшие макароны на ужин. Совсем другая жизнь. А потом отпуск заканчивается, и человек покорно возвращается в ту, прежнюю, жизнь. Он так привык. Он не хочет ничего менять.

Я не отчаялся. Женщину нужно завоевывать. Известное дело.

* * *

Мелькнул за окном машины сгоревший остов грузовика.

– Авария? – обернулась ко мне Ольга.

– Партизаны.

– Шу-у-утишь! – засмеялась она.

Настроение у нее было прекрасное. Как и у меня. Антон уехал в командировку. Два дня впереди были наши. Я повез Ольгу туда, где было много солнца, пахучей травы, петушиного крика и совсем не было дачников. Я повез ее в деревню, где мы недавно снимали сюжет про партизан.

– У тебя там дом? – спросила Ольга.

– Нет.

– Где же мы остановимся?

– Не знаю. – Я беззаботно пожал плечами. – Что-нибудь придумаем.

На въезде в деревню уже знакомый мне старичок бросился наперерез машине. Чтобы не начинать счастливые два дня со смертоубийства, я остановил авто.

– День добрый! – лучился счастьем старик. – Прошу ко мне! Вот мой дом!

Он явно меня не узнавал. И, как и в прошлый раз, готов был в лепешку расшибиться, но запродать мне свою хибару.

Я хотел ответить ему, что уже осматривал его дом, но Ольга шепнула:

– Пойдем, посмотрим, как он живет. Ты же видишь, как он тебе рад.

Она еще не знала, в чем секрет такого безудержного гостеприимства. Я не стал лишать ее удовольствия.

Вышла из машины.

– Сюда! – суетился старичок. – Дом отличный! Отличный, говорю, дом! Мне предлагали за него сто тыщ, а я ни в какую!

Он пел песню, которую я уже слышал.

– А почему отказались? – проявила вежливость Ольга.

– А потому, что хочет, чтоб люди были хорошие, – шепнул я ей на ухо.

– А потому, что надо, чтоб люди были хорошие! – сообщил старик.

Ольга не выдержала и прыснула.

Знакомое крыльцо. Половины ступенек нет.

– Осторожно! Шагом, а не бегом, – это я вполголоса.

– Осторожненько! Шажком, а не бегом! – это старик.

Ольга засмеялась.

– Откуда ты знаешь, что он скажет? Был здесь раньше?

– Чтение мыслей на расстоянии. Это свойство я открыл в себе еще в школе.

– Враль!

– Дом отличный! – восхитился видом собственного жилища старик.

– А теплый! – просуфлировал я.

– А теплый!

– Зимой как прижмут морозы…

– Зимой, случается, как прижмут морозы, а мне ничего!

– В городе разве так?..

– В городе разве жизнь?

– Одна преступность…

– Одна преступность!

– Ну, комнат у него две, – подсказал я Ольге.

– Комнат две, – подтвердил мою догадку старик. – Вот здесь, взгляните!

На Ольгу нельзя было смотреть без смеха. Она старательно давила в себе приступ безудержного веселья, но было видно, что держится из последних сил.

– Места у нас замечательные, – похвалил родные края наш провожатый.

– Военные тут у них стояли…

– Армия у нас тут стояла, так что порядок во всем.

– Не то что в городе…

– У вас в городе такого порядка нет, вы уж попомните мои слова.

– Отдыхать здесь хорошо…

– Отдыхать здесь можно.

И вот тут Ольга засмеялась. Это как в кинотеатре, когда идет смешной фильм. Приступ смеха, и невозможно остановиться. Старик замолк и подозрительно воззрился на нас.

– Мы не покупатели, – сообщил я. – Мы насчет аренды. Хотим снять комнату на два дня.

Старик нисколько не опечалился. Готов был привечать и арендаторов.

– А что ж, – воодушевился. – Вот тут и комната вам.

– Другой разве нет? – запаниковала Ольга.

Я был с нею солидарен. В предлагаемой дедом комнате при желании можно было хранить сельскохозяйственный инвентарь, но и только. На гнездышко любви эта каморка папы Карло никак не походила.

– Чем же эта вам не люба? – озаботился старик.

– Так ведь партизаны у вас!

Это была полная абракадабра. Потому что никакого отношения партизаны к этой пропахшей пылью полутемной каморке не имели. Но упоминание о партизанах произвело нужный эффект. Старичок заволновался и спросил бесцветным голосом:

– Какие партизаны?

– Такие, – обрисовал я ему. – С автоматами.

– Так то артисты. Кино тут снимали.

– Знаем мы ваше кино.

– А партизан у нас здесь отродясь не было.

– Знаем мы ваше отродясь.

– Неужто слух какой прошел?

– До самой Москвы докатился, – подтвердил я. – Так что комната ваша нам не подходит.

Я в своих собственных словах логики не видел. Зато старик рассмотрел. Оно и понятно, мудрость – дело наживное.

– Допустим, – сказал он степенно. – Ну так можно не у меня остановиться. У Анны.

– Кто такая?

– Сестра моя. Могу сходить, поинтересоваться.

– Далеко?

– Шесть домов отсель.

– Мы подождем.

Ольга посмотрела на меня с сомнением. Наверное, хотела пойти вместе со стариком. Но я повторил:

– Здесь подождем.

– Я быстро! – сообщил старик, подхватываясь с лавки.

– А торопиться не надо. Не в вашем возрасте быстро бегать. Нам рекорды ни к чему. Да и не торопимся мы.

– Оно и правда. Значится, ждите.

Вышел из дома. Хлопнула дверь.

– Я против! – сказала догадливая Ольга.

– Протест отклоняется.

– Он сейчас вернется!

– Я просто трепещу в ожидании.

Я шел к ней, а она пятилась, пока не наткнулась на стол из некрашеных, затертых до блеска досок.

– Сегодня это наше королевское ложе, – прошептал я.

– Я по-прежнему против!

– Угу.

– Ты обязан прислушаться!

– Угу.

– Ты насильник.

– Я готов в любую минуту ответить перед законом.

– Юбка.

– Я осторожен.

– Не смей снимать ее с меня!

– А мне все равно, куда ее – вверх или вниз.

А дед оказался совсем неторопливым. Мы уже вышли к машине, когда он появился.

– Ждет! – сообщил издалека. – Комната, как царские покои. Пятьдесят рублев.

– За сутки?

– За двое.

– Благодатные места, – вынужден был признать я очевидное. – Они здесь еще не знают, что сколько стоит. Еще не понаехали дачники. И все здесь по-простому, по-домашнему.

– Быстро научатся, – сказала Ольга. – И оглянуться не успеешь.

Мы сели в машину. Старик пошел вперед, показывая дорогу.

– Трусики-то ты мне отдашь? – спросила Ольга.

Я выдернул из кармана белый матерчатый комок. Из окна ближайшего дома на нас смотрела женщина. Ольга смутилась и спрятала комок в перчаточный ящик.

* * *

Воскресенье выдалось солнечным, но не жарким. Мы проспали до обеда, потом бабушка Анюта накормила нас блинами. От парного молока мы отказались.

– Потому и худые такие, – сделала заключение бабушка Анюта. – Не пьете парного. На городском своем молоке совсем отощали.

Мы ушли из деревни. Миновали казавшееся поначалу бескрайним поле, вспугивая шмелей и суетливых птиц. Дальше тянулся небольшой лес, но мы не стали в него углубляться, а расположились на опушке, где изумрудная трава переливалась под солнечными лучами. За нечастыми деревьями виднелось поле, по которому мы только что прошли, а за ним темнели крыши деревенских изб. Облака набегали на солнце, закрывая его на время, и тогда все вокруг меняло свой цвет.

– Не верится, что есть такая жизнь, – задумчиво сказала Ольга.

Покусывала травинку и смотрела куда-то вдаль.

– Как будто время остановилось. В Москве за последние десять лет все перевернулось с ног на голову, а здесь об этом даже не догадываются.

– Скоро все изменится. Заповедник прекратил свое существование.

– Какой заповедник? – не поняла Ольга.

Здесь было военное хозяйство. Жизнь текла так же, как и десять, и двадцать лет назад. Ни дачников на иномарках, ни сумасшедших долларовых цен за аренду дома на лето. Теперь военных нет. Ушли. И очень скоро сюда придет другая жизнь. Та, московская. Со своими нравами и своими деньгами. И местные жители за несколько месяцев пройдут тот путь, который мы все прошли за десятилетие.

– Жалко их, – со вздохом сказала Ольга.

– Почему? – засмеялся я.

– Лучше бы они жили как прежде.

– Ты хочешь лишить их той жизни, которой живешь сама?

– Мне не нравится моя жизнь, Женя, – сказала Ольга совершенно серьезно. – Наша нынешняя жизнь… Если честно, я хотела бы вернуться в прошлое.

– Шутишь?

– Нисколько. Мне там было лучше. Перемены – это всегда плохо. Жизнь ломается.

Ей было неуютно жить, я это видел.

– Антон бы уже, наверное, писал докторскую диссертацию. Преподавал бы, само собой. И я бы тоже преподавала.

– Ты и сейчас преподаешь.

– Это не то. Вернись на десять лет назад и вспомни, что такое был преподаватель вуза.

У нее была депрессия. Случилось то, что случилось, и ей было очень тяжело сейчас. И она обращалась мыслями в прошлое. Туда, где все мы были моложе и беззаботнее, и ей казалось, что там-то и осталась ее настоящая жизнь.

Я привлек ее к себе.

– Сейчас ведь тоже неплохо, – попытался я раскрыть ей глаза на действительность. – Мы лежим в теплой траве в миллионе километров от всех, кто нас знает. Мы сами по себе, мы существуем только друг для друга.

Ольга прильнула и едва слышно прошептала:

– Рядом с тобой все представляется простым и легким…

Пауза. Вздох.

– Но даже это меня тревожит.

– Почему?

– Потому что так же легко мне было рядом с Жихаревым.

Она жила в постоянном ожидании беды. Только теперь я это понял.

* * *

В этом магазине я оказался впервые в жизни. «Продукты». Тысячи раз проезжал мимо, но не было надобности заходить. И вот зашел. Понадобилась коробка конфет.

Небольшой зал. Два продавца и кассир. И почти нет покупателей. Конфеты во втором отделе. Множество коробок самых разных.

– Здравствуйте!

Я поднял голову. Продавец улыбалась мне как старому знакомому – у нее было совершенно счастливое выражение лица. Я улыбнулся в ответ.

– Вы не узнаете меня?

– Если честно – нет.

Хотя ее лицо уже казалось мне знакомым.

– Вы приходили к нам на вечер выпускников. Вас Антон Боярков привел. Помните?

Теперь я вспомнил. Она сидела рядом со мной. Мы разговаривали с ней о Жихареве. Она еще сказала в тот раз, что, если бы не реформы, быть бы Жихареву вполне заурядной личностью при его-то безалаберности.

– Вы здесь работаете?

– Уже пять лет.

– Нравится?

– Разве сейчас работают там, где нравится?

Вопрос, на который никто никогда не требовал ответа.

– Я сегодня в гости иду. Заехал вот к вам за конфетами.

– Вот эти возьмите.

– Наши? Может, лучше импортные?

– Запомните, наши конфеты лучше, – сказала женщина уверенно.

– Вы на этом настаиваете?

Она засмеялась и сказала вполголоса:

– За пять лет я их все перепробовала. Так что слушайте, что я вам говорю. – Она выложила передо мной роскошную коробку. – Вот. Краснеть вам не придется.

– Деньги в кассу?

– Да.

Я пошел к кассе. Девушка-кассир, до сих пор молча наблюдавшая за нашим разговором, спросила:

– Вы Колодин?

– Нет. Я его брат. Двоюродный.

Смотрела на меня во все глаза. Не знала, верить или нет.

Я вернулся за конфетами.

– А ко мне приходили из милиции, – неожиданно сказала продавец. – Интересовались.

– Чем? – не понял я.

– Шмыговым нашим. Он с нами вместе учился в институте.

Я лишь кивнул в ответ, не зная, зачем она мне это рассказывает.

– Это как-то связано с той историей. Ну, когда банк ограбили.

– Неужели? – проявил я запоздалый интерес.

– Да. Мне так показалось, по крайней мере. Потому что сначала они допытывались про Шмыгова, а потом про Костю стали спрашивать.

* * *

Я спросил о Шмыгове у Ольги, когда вез ее вечером домой. Спросил и не услышал ответа. Обернулся. Ольга сидела, глядя прямо перед собой на дорогу, и по лицу ее было заметно, что упоминание об этом человеке ей неприятно.

– Почему ты о нем у меня спрашиваешь? – произнесла она наконец.

– Так просто.

Пришлось рассказать. Ольга выслушала мое повествование с каменным выражением лица.

– Ко мне тоже приходили. Расспрашивали о Шмыгове. Сказали, что из милиции и что их интересует Шмыгов. Я не говорила тебе, потому что все это слишком неприятно.

– Давно это было? Когда они приходили?

– Несколько дней назад.

– Но почему к тебе?

– Я тоже сначала удивилась. А потом выяснилось, что они и к Антону приходили. И к Марине, если судить по твоим словам, тоже. Опрашивали всех, кто Шмыгова знал.

– Они тебе сказали, почему им заинтересовались?

– Прямо – нет, но я догадалась. Это все из-за того ограбления в банке.

– Считают, что Шмыгов мог бы…

– Да. Он и Жихарев. Такая вот необычная связка.

– Почему необычная?

– Надо было знать их обоих. Очень разные. И я удивилась, когда поняла, что их связывают воедино.

– А Шмыгов – он кто?

– Бандит.

– Бандит?

– Да. Криминальный субъект. Говорят, он в какой-то преступной группировке. Из тех, знаешь, что дань с бизнесменов собирают. Милиция им когда-то занималась, но доказать ничего не смогли, отпустили.

– Когда ты видела его в последний раз?

– Когда училась в институте.

– А Жихарев упоминал его фамилию?

Ольга невесело улыбнулась мне:

– Ты задаешь те же самые вопросы, которые задавал милиционер.

– Мне интересно. Я пытаюсь понять, действительно ли Жихарев был связан с этим Шмыговым.

– Константин никогда о нем не вспоминал.

– Но милиция почему-то на этого Шмыгова вышла.

– Вышла, – признала Ольга. – Но мне это кажется невозможным – чтобы они были заодно. Шмыгов – это откровенная шпана. Отбросы общества. Маргинал.

– Где он сейчас?

– Не знаю.

– Мне сказали, что на встрече выпускников его не было.

– Не было.

– А приглашали его?

– Приглашали всех.

– Может, до него приглашение не дошло?

Ольга лишь пожала плечами в ответ:

– Его, наверное, нет в Москве.

– Почему ты так решила?

– Его ведь не могут найти.

– Милиция?

– Да. Я так поняла, что они с ног сбились, его разыскивая.

* * *

– Они все-таки поссорились, – поведал Толик. – Те двое, что из Италии прилетели.

– «Цэрэушники»? – уточнил я.

– Да. Я звонил своему приятелю. Загоркин теперь с ним не разговаривает и руки при встрече не подает.

– Жаль.

– Почему?

– Потому что мы тому причиной. Это раз. И еще потому, что, когда сюжет с Загоркиным пойдет в эфир, хорошо бы ему поприсутствовать в нашей студии.

Мы всегда старались выдерживать такой порядок. Сначала сюжет с розыгрышем, а после короткое, на несколько минут, ток-шоу в студии с участниками событий.

– Хотя он придет, я думаю, – предположил я. – За участие в съемках ему положены деньги. Купит себе на те деньги телевизор. Японский, большой. И перестанет обижаться.

– А чего обижаться-то? – усмехнулся Толик. – Мы ничего не приукрасили и никого не принизили. Он вел себя так, как вел бы и без нашего розыгрыша.

Зазвонил телефон. Я снял трубку. Это был Мартынов.

– Женя, здравствуй, – сказал он. – Как жизнь?

– Как всегда.

– Молодец, держи хвост пистолетом. Я тут вчера сюжет твой смотрел. Про ядерный удар по Нью-Йорку. Смеялся до слез. Там еще офицер был смешной. Тот, что с партбилетом. Это артист твой, да?

– Конечно.

– А что-то я его на той фотографии не видел.

– На какой фотографии? – переспросил я, а у самого рука, сжимавшая телефонную трубку, даже взмокла, так мне вдруг стало нехорошо.

– Ну, ты мне давал, вспомни. Где вся ваша команда запечатлена.

– М-да, – промычал я неопределенно.

Толик сидел передо мной, беззаботно изучая прикрепленный к стене плакат.

– Значит, на фото его нет, но он из твоей команды? – продолжал Мартынов.

– М-да.

– Где он живет?

– А что такое?

Что такое, я уже и сам догадался. Но никак не мог в это поверить.

– Адрес его у тебя есть?

– Нет.

– А телефон?

– И телефона нет, – соврал я.

Ничего не подозревающий Толик был безмятежен.

– Как ты с ним при необходимости связываешься?

– Никак. Он сам приходит.

– А сегодня придет?

– Сегодня? М-м-м… У него отгул. Да в чем дело?

– Его узнала женщина. Та самая, из газеты. Смотрела вчера твою программу и признала красавца. Это он некролог в редакцию приносил.

Я все еще не мог поверить.

– Завтра к тебе подъедет от меня человек, – сказал Мартынов. – И как только этот твой артист появится, мой человек все сделает, как надо.

– А как надо? – грустно осведомился я, хотя уже испытал на собственной шкуре это «как надо».

– Он в курсе, – недобро засмеялся Мартынов.

Дело известное. Наденут наручники и увезут в прокуратуру. И начнется для Толика совсем другая жизнь.

– Только ты своему артисту ничего не говори, – предупредил Мартынов.

– Если это он, мы здесь сами во всем разберемся.

– А мы, значит, впустую носом землю рыли? – В голосе моего собеседника, казалось, не осталось и тени доброжелательности.

Механизм не должен работать вхолостую. Есть карательные органы – будут и те, кого эти органы должны карать.

– Так что до завтра, Женя, – спокойно и холодно завершил разговор Мартынов.

– Всего хорошего.

Я швырнул трубку на рычаг. Меня душила злость.

– Допрыгался, идиот? – накинулся я на безмятежного Толика.

– Что? – изумился не ожидавший от меня подобного обхождения Толик.

– Сходил в газету, пропечатал про меня некролог?

– Какой некролог? – переспросил он, а лицо уже заливала предательская бледность.

– Но зачем?! Зачем?! Тебе же сорок лет! Сорок, а не пятнадцать!

– Я не понимаю…

Чтобы он лучше понимал, я ухватил его за рубашку и основательно встряхнул. Горохом посыпались на пол пуговицы. Я видел его глаза и разглядел в тех глазах животный страх. Чаще всего, наверное, пакостят люди, не обладающие богатым воображением. Потому что, если бы они заранее представили себе все те неприятности, которые обрушатся на их голову после разоблачения, они бы развлекались каким-либо другим способом. Не таким, за который наказывают.

– Некролог – твой. И мое фото с фломастерной кровью – тоже твоих рук дело. А мина фальшивая под днищем?! И это ты?!

Он не поторопился с ответом, и тогда я тряхнул его еще разок. У него даже зубы клацнули.

– Ну!

Он мог ничего не отвечать. Я все читал в его взгляде.

– Для чего? Ты мне мстил? За что?

Толик по-прежнему молчал, и я с силой его оттолкнул. Он опрокинулся на пол вместе со стулом, на котором сидел. Как мне хотелось сейчас его отделать! За подлость, за дурость. Кто-то заглянул в комнату.

– Закройте дверь! – закричал я.

Ударил ногой в дверь. Она захлопнулась с грохотом. Это меня отрезвило. Я сел в кресло.

– Не знаю, посадят ли тебя, но нервы помотают. Ты в неудачное время решил пошутить. Прокурорские работники злые, как цепные псы.

Толик поднялся с пола. В растерзанной рубашке он смотрелся жалко.

– Я знаю, что тебя ждет, – сказал я ему. – И меня это нисколько не радует. Поэтому я тебе скажу. Завтра сюда приедет человек из прокуратуры. Приедет, чтобы тебя забрать. И даже если ты здесь не появишься, они тебя вычислят. Домашний адрес, место работы – все это они будут знать уже завтра. Поэтому – уезжай.

Несоизмеримо было то, что он сделал, и то, что в результате сделают с ним. Так бывает несправедлив судебный приговор мальчишке, укравшему из погреба две банки консервированных огурцов.

– Да, это я, – сказал он, пряча глаза.

– Неужели? – дурашливо изумился я. – Ну кто бы мог подумать! Хорошо, что сказал. А то бы я мучился в неведении!

– Прости, – промямлил Толик.

– Да чего уж! – Я откровенно ерничал. – Свои люди. Ладно, вали отсюда. И чтобы я никогда в жизни тебя больше не видел.

– Мне некуда ехать.

– Вот это уж не моя забота. В крайнем случае, двигай в партизанскую деревню. У них там цены за постой смешные.

Он взялся за ручку двери.

– Но ты хоть скажешь – зачем? – не выдержал я.

– Посмотреть хотел. – Он взглянул мне в глаза, впервые за последние пять минут. – Как ты прореагируешь.

– Ну и как? Достойно?

– Нервничал, – буркнул Толик.

– Нервничал, – признал я. – А паспорт где взял?

– Какой паспорт?

– Который в редакции газеты предъявлял. Когда текст некролога подавал.

– Нашел. Давно. Лежал без пользы.

– И наконец сгодился. За паспорт-то тебя и хлопнут, дурашка. Мало не покажется.

* * *

Наутро приехали два человека. Оба в штатском, оба под два метра ростом и оба такие неулыбчивые, будто еще в далеком детстве кто-то нехороший очень сильно их чем-то расстроил и до сих пор они не могут прийти в себя.

Они позвонили мне от охраны, я заказал на них пропуска, но здесь случилась заминка. У них обоих оказалось при себе оружие, с оружием охрана не пропускала никого, и они, помявшись, разделились. Один остался снаружи, забрал у товарища пистолет, второй прошел в здание. Пищалка на входе все-таки сработала, и ему пришлось предъявлять упрятанные в карман наручники. Наручники пронести ему разрешили.

Двухметрового звали Николаем. Едва мы вошли в лифт, он выдернул из кармана фотоснимок и показал его мне:

– Это и есть тот самый человек?

На фото был Толик. Снимок, судя по всему, сделали с экрана телевизора. Быстро же обзавелись подручным материалом.

– Да, – подтвердил я.

– Он сейчас на месте?

– Еще не приходил.

Я очень надеялся, что и не придет.

– Как его фамилия?

– Вы имеете ордер на его арест и даже не знаете фамилию человека, которого арестовываете?

– Ордера нет, – флегматично ответил Николай. – И это не арест, а задержание.

Вы бы много наработали, если бы в помещении, в котором вы находитесь, была устроена засада? Я придумал для себя причину покинуть офис. Николай остался нести службу. Я почти на сто процентов был уверен в том, что он потратит время впустую, но не хотел расстраивать своего неулыбчивого знакомого.

До обеденного перерыва Толик так и не появился. Я вошел в офис и обнаружил там сидящего в одиночестве порядком заскучавшего Николая.

– Не появился? – участливо осведомился я.

– Нет.

– Сочувствую.

– Вас просил позвонить Мартынов.

Я позвонил. К сожалению, Мартынов был на месте. К сожалению потому, что он был взбешен и кипел так, что в далекой Арктике, наверное, началось таяние льдов.

– Ты решил с прокуратурой потягаться? Про свои розыгрыши на время забудь, тут дело серьезное!

– Что случилось? – изобразил я кротость.

– Где этот твой составитель некрологов?

– Я и сам его жду с нетерпением! – воспылал я благородным гневом. – Хочу поквитаться с мерзавцем!

– Не юродствуй!

– Да как вы могли подумать! – вознегодовал я.

– Женя! – поумерил пыл Мартынов. – Отдай нам его!

Он говорил, как злодей в одном известном фильме. Я хотел ответить: «Не дождетесь!», но не мог этого сделать.

– Ваши люди здесь, – сказал я. – Все готово к встрече. И как только тот молодец появится…

– Ты предупредил его, да?

– Еще чего! – отверг я гнусные инсинуации.

– Почему же он не вышел на работу?

– Здесь не его работа. Он числится в каком-то рекламном агентстве. Я даже не знаю, в каком именно. А к нам прибился из любви к телевидению. На общественных началах, так сказать.

– Телефон!

– Что – телефон? – изобразил я тугодумие.

– Телефон его дай! Рабочий, домашний.

– Чего не знаю, того не знаю.

Я услышал, как он шумно вздохнул. Злился на меня, наверное. Я надеялся, что это ненадолго.

– Как работа? – попытался я перевести разговор на другое. – Про Жихарева никаких вестей?

– Бегает твой Жихарев, – буркнул Мартынов. – Где-нибудь под пальмами.

– Значит, все-таки за границей?

– Где же ему еще быть.

– А Шмыгова нашли?

– Какого Шмыгова?

– Товарища его по институту. Того, что из преступной группировки. Про которого вы сейчас всех спрашиваете. Я в курсе.

– Кто спрашивает? – раздельно произнес Мартынов.

– Вы, – не очень уверенно ответил я. – Или из милиции кто-то.

– От кого ты это слышал? Когда? Что за новости?

И я понял, что никакая милиция Шмыговым не интересовалась. И прокуратура тоже. Иначе не был бы сейчас у Мартынова такой удивленный голос.

* * *

Боярковы пригласили меня в гости. Инициатива исходила от Антона, Ольге мысль усадить меня за семейный стол и в голову бы не пришла. Мне казалось, что у нас с нею начинается жизнь, которой она жила с Жихаревым. Буйство любви и одновременно монашеская смиренность в рамках семьи при полном умолчании о той, второй, богатой событиями жизни. Ольга старательно вымарывала любое упоминание обо мне в их с мужем вечерних разговорах за ужином, но Боярков о нашем с ним нечаянном знакомстве помнил и был не против нашу встречу повторить. Ему, кажется, льстило знакомство со мной.

Я приехал к ним, не придумав причины отказаться. Антон излучал радость и с чувством жал мне руку. Ольга стояла подле него, улыбаясь приветливо и несколько настороженно. Взглядом я пообещал ей полное отсутствие неожиданностей.

– Оленька, собирай на стол, – проворковал Антон, препровождая меня в комнату с явным намерением занять разговором.

Он явно ощущал себя главой семьи, хозяином и повелителем близлежащих окрестностей. С достоинством справился о моих делах, поведал о собственной работе, причем, по нему было видно – гордится. Он казался мне актером, играющим одну и ту же давным-давно затверженную роль. Если бы не его самолюбование, ко всему этому можно было бы относиться без иронии – каждому человеку небезразлична его собственная судьба. Но не до такой же степени…

Появляясь в комнате то с одним блюдом, то с другим, Ольга вслушивалась в обрывки мужниных фраз, и мне казалось, что она едва заметно улыбается. Этот треп она слышала на протяжении многих лет, привыкла к нему и относилась со снисхождением, как обычно относятся женщины к рассуждениям своих подрастающих детей и в той же степени к рассуждениям собственных мужей, с которыми прожили десять и более лет.

Иногда мы с Ольгой встречались взглядами и тайком улыбались друг другу. У нас была общая тайна, одна на двоих. Антон здесь был третьим лишним.

– Сейчас прорабатываем контракт с корейцами, – вещал Антон. – Они заинтересовались, на днях встречаем делегацию.

Он ронял слова веско, значительно поджимая при этом губы. А я вдруг поймал себя на мысли о том, что любой успех мужа-рогоносца не стоит и выеденного яйца. Миф. Ноль. И этот ноль дает измена жены. Мужчина может полететь в космос или вывести какую-то мудреную формулу. Или выиграть бой с превосходящими неприятельскими силами. Или снять сумасшедше кассовый фильм. И тогда он победитель, герой и настоящий мужик. До тех самых пор, пока его успех не перемножат на ноль. Тот самый. А что получается в итоге, из арифметики знает каждый.

– Прошу к столу! – пригласила Ольга.

Мягкий голос и столь же мягкие движения. Как же все это было знакомо! Я узнавал ее каждодневно, в те недолгие часы, которые мы с ней похищали у судьбы. Как жаль, что Антон сегодня с нами и я могу прикоснуться к Ольге лишь взглядом.

Началось застолье. Обычное, русское. С короткими, только для проформы тостами. С размягчением душ и вязкостью разговоров, в которых фразы начинаются, но иногда не заканчиваются, и никто не обнаруживает ни отсутствия логики, ни смешной для человека трезвого бессвязности беседы. Антон, клянусь, менялся на глазах. Первое время еще пытался сохранять на лице пьяную многозначительность, но очень скоро вернулся к истокам. Стал смешлив и вполне непосредствен. Наверное, таким он был в юности. Когда все еще только предстояло совершить и ни перед кем форсить или что-то доказывать не было совершенно никакой надобности.

Я украдкой посматривал на Ольгу. Она была мила и маняща. В какой-то момент наши с ней руки на мгновение встретились. Удар молнии. Я все бы сейчас отдал за то, чтобы мы были с ней наедине. Мне не хватало ее – даже в те короткие часы, пока мы были вместе.

Когда Антон отлучился, я потянулся к Ольге и поцеловал ее долгим, безумно жарким поцелуем. Когда она отстранилась – прошептала:

– Сумасшедший!

А раскраснелась так, что, войди Антон в эту минуту, не миновать разоблачения.

– Он сам меня пригласил, – поведал я.

– Мне вспоминается поговорка про козла и про огород.

– Это про меня, – признал я. – Антон не знал, на что решился.

Тем временем он и вернулся. Мне пришлось срочно менять тему разговора.

– Что у вас с прокуратурой? – спросил я у Ольги с озабоченным выражением лица, через силу говоря ей «вы».

– Изображают бурную активность. На прошлой неделе вызывали дважды.

– Чем интересовались?

– Шмыговым.

При упоминании о Шмыгове Антон посуровел лицом.

– Вы его тоже знаете? – сказал я понимающе.

– Кто же Шмыгу не знает!

– Шмыгу?

– Кличка у него такая была.

– Не очень-то уважительная.

– К нему так и относились. Недолюбливали, в общем.

– Было за что?

– Не то чтобы он такой уж был плохой, – признал Антон. – Просто чужой для всех. И поэтому его сторонились. То он с фарцовщиками связался, то какие-то темные истории с милицией, обысками в общежитии и прочими неприятностями. Он жил не так, как все мы. Чужой нам, я же вам говорил.

Ольга задумчиво смотрела на мужа. Вспоминала, как там у них все было в институте.

– И теперь с ним какая-то история, – сказала она, медленно выплывая из залива воспоминаний. – Получается, что его не милиция искала.

– А кто?

– Не знаю. Те люди, которые приходили ко мне на работу и интересовались Шмыговым, – их теперь самих прокуратура разыскивает. У меня приметы их спрашивали, фоторобот составляли.

Значит, не ошибся я в тот раз. Неспроста голос Мартынова мне показался удивленным.

– И к Антону вот тоже приходили.

– Насчет Шмыгова?

– Сначала насчет Шмыгова, а потом – насчет тех, кто насчет Шмыгова, – невесело засмеялась Ольга.

– Но получается, что Шмыгова и то ограбление связывают воедино?

– Никто ничего не объясняет, – вздохнул Антон. – Эта прокуратура как черный ящик. Туда стекается вся информация, а оттуда ни гугу. Вам ведь тоже, наверное, ничего не говорят.

– Ничего, – признал я. – Все только спрашивают.

Сейчас Антон был настоящим. Ничем не подкрепленная спесь растворилась в употребленном им алкоголе, и он стал тем, кем и был на самом деле, – обремененным заботами неудачливым мужем своей прекрасной жены.

– К черту их всех! – нетрезво провозгласил он. – Шмыговых этих, будь они прокляты!

Его взгляд полыхнул всамделишной злобой. В его воспаленном выпитым мозгу неведомый мне Шмыгов олицетворял сейчас, наверное, всех тех нехороших людей, которые ему, Антону Бояркову, не дали возможности стать тем, кем он мог бы стать при более удачном стечении обстоятельств. Вот оно прорезалось в нем, настоящее. Неуверенность в собственных силах и неуважение к себе, недотепе. Это чувство жило в нем, в самых дальних уголках души. Только он никогда не признавался в этом.

– Ну что ты, – мягко сказала Ольга, осторожно коснувшись его руки.

Антон вздохнул и налил всем по полной. Мне показалось, он чувствует себя неловко.

– Все, поехали! – объявил он. – Давайте лучше о чем-нибудь приятном.

– Например, о женщинах, – подсказал я. – Позвольте предложить тост за вашу прелестную супругу.

Ольга взглядом умоляла меня не гусарить и соблюдать осторожность. Но ее страхи были напрасны. Антон уже здорово набрался и вряд ли что-либо замечал. Тост он поддержал. Мы выпили. Рюмки через три он будет уже никакой. Его можно будет транспортировать в другую комнату и тогда… Я оценил его бедственное состояние и обратил свой взор к Ольге. Она уже все поняла. «И думать не смей об этом», – прочел я в ее взгляде. «Ну почему же? Он будет спать и ничего не услышит», – так же безмолвно ответил я ей. «Ни за что!» – ее неслышимый протест. «Это мы еще посмотрим», – я не собирался сдаваться.

До третьей добавочной рюмки Антон так и не дотянул. Со стула он пересел на диван – там ему было уютно, мягко и удобно, и через несколько минут он уже попытался нас покинуть. Глаза его закрывались, и голова клонилась. Он вздрагивал, вскидывал голову, но эти упражнения, я видел по нему, его утомляли.

– Слабоват он у меня насчет этого, – призналась Ольга. – Нельзя ему много пить.

Антон этого не слышал. Уронил голову и спал. Я коснулся ладонью мягкого Ольгиного бедра.

– Не надо! – прошептала она, но не отстранилась.

Я продолжал ее ласкать и проделывал это всего в метре от ее спящего мужа. Прелюбодеяние, совершаемое с особым цинизмом. Если бы нас решили судить по законам шариата, побития камнями нам бы не избежать. Самым сладким для нас всегда является плод – какой? Ответ знает любой человек, пребывающий в репродуктивном возрасте.

Это тело я сжимал в своих объятиях не раз, но никогда оно еще не было столь желанным, как в эти минуты. Лифт. Коридор со множеством дверей, любая из которых может внезапно распахнуться в любую минуту. Пустынный до поры пляж, на который в самый неподходящий момент выйдут люди. Места, где любовь по-настоящему неистова. Любовь, подстегиваемая чувством близкой опасности. Как сейчас вот – в метре от посапывающего пьяного мужа.

Я сделал неловкое движение. Легкий шум. Я едва успел отстраниться от Ольги. Антон вздрогнул, поднял голову и воззрился на нас, явно в первый миг не узнавая. Наконец пробудился и улыбнулся кривой улыбкой.

– Заснул, – пробормотал. – Ну надо же.

– Я отведу тебя в другую комнату, – предложила Ольга.

– Не надо. Я в порядке.

Попытался подняться и не смог. Засмеялся пьяно.

– Я помогу, – сказала Ольга.

Вывела его из комнаты, поддерживая под руку. Со стороны это все смотрелось очень комично. Я слышал, как в соседней комнате Антон укладывается в кровать. Что-то бормочет. Успокаивающий шепот Ольги.

Я отхлебнул из стакана минералки. Мой старый знакомый Высоцкий смотрел на меня без осуждения. Я ему по-свойски подмигнул. Над портретом Высоцкого на полке я видел альбом с фотографиями. Протянул руку, взял. Фотографий было много. Цветные и черно-белые. На цветных все больше Ольга и Антон. На море. На загородном пикнике. На каком-то стадионе. Сколько я альбом ни листал, Жихарев мне не встретился ни разу. До тех самых пор, пока я не добрался до черно-белых фотографий. Они были более старые. Тогда еще не существовало такой прорвы фотосалонов, где за пятнадцать минут можно отпечатать кипу цветных снимков. Ольга, юная и прекрасная. Одна. С Антоном. А вот в большой компании. Наверное, Ольга тогда училась в институте. А вот и Жихарев. Не очень-то он изменился за эти годы, если честно.

Пришла Ольга, опустилась прямо на пол подле меня, так что ее голова была сейчас вровень с лежащим у меня на коленях фотоальбомом.

– Это ты в институте?

– Да.

На фотографии она и Жихарев сидят рядом. А Антон далеко, на дальнем конце стола. Я обратил внимание.

– И ты хранишь такой компромат? – засмеялся я.

– Жихарев сам тогда ко мне подсел. Очень уж он по мне убивался. А я выбрала Антона. Так что ему не обидно.

Молодые лица. Веселые. Счастливые. Девушки выглядят взрослее парней. Так обычно и бывает. Это парни долго-долго остаются мальчишками. Что этот. Что тот. И этот тоже… Я вдруг уперся взглядом в знакомое лицо. Захлебнулся воздухом и потому не мог ничего сказать. Тыкал в снимок пальцем – в одну и ту же физиономию.

– Ты его знаешь? – быстро спросила Ольга.

– Кто он?! – прорвало меня.

– Это Шмыгов. Тот самый. Ты его знаешь?

Знаю ли я его? Я это лицо запомнил на всю жизнь! Этот человек пришел с ключом от сейфа и бриллиантовым колье. Сказал, что его прислал Жихарев. В тот самый день. В банке. Когда все и произошло. И после всего он бесследно исчез.

* * *

Мартынова я вызвонил дома. Этот телефонный номер покоился в моей телефонной книжке много лет. Пригодился в конце концов.

– Я узнал Шмыгова! Я узнал его! Он на фотографии!

Я так спешил все рассказать Мартынову, что он вряд ли понял что-либо, кроме того, что случилось нечто экстраординарное.

– Ты сейчас где? – спросил он у меня.

– На Ленинградском шоссе.

– Что делаешь?

– Еду в собственной машине.

– Приезжай ко мне. Адрес знаешь?

– Продиктуйте, – попросил я.

Он продиктовал. Через полчаса я был у него. Мартынов заметно прихрамывал.

– Бандитская пуля? – спросил я.

– Ногу подвернул. Второй день сижу дома.

Из глубины квартиры доносились голоса.

– Мы ужинаем. Присоединишься?

– Я только что из гостей.

Мартынов втянул носом воздух.

– То-то я чувствую, от тебя спиртным попахивает, – сказал неодобрительно. – Ты же за рулем.

– Я в пределах нормы.

– Ненормальный, – оценил Мартынов. – Это у тебя до первой серьезной аварии.

– Типун вам на язык.

– Ладно, пошли на кухню.

На кухне никого не было. На столе лежали обрезки колбасной упаковки и пахло яичницей.

– Извини за беспорядок, – буркнул Мартынов.

В домашней обстановке да в спортивном костюме он совсем не был похож на грозного прокурорского работника. Домосед и книгочей. Пара лет до пенсии и шесть соток в ближнем Подмосковье, где он выращивает на зиму картошку.

– Так что там Шмыгов?

Я рассказал. Про то, как в то злополучное воскресенье должен был приехать Жихарев – с ключом от Ольгиного сейфа и приготовленным для нее колье. Про то, как Жихарев не приехал, а явился какой-то парень, которого я видел впервые в жизни. Как нас отказывались пропустить в банк и как я позвонил Жихареву. Жихарев подтвердил, что этот парень действительно послан им…

– Он так и сказал? – прервал меня Мартынов.

Он все время слушал очень внимательно, и по нему было видно – сопоставлял рассказываемое мной с тем, что он знал из других источников.

– Да. Парень пришел от него. И это был Шмыгов!

– Подожди, – опять прервал меня Мартынов. – Но тогда того, что его фамилия Шмыгов, ты еще не знал.

– Не знал.

Я рассказал о том, как упрашивал Жихарева позволить нам воспользоваться ключом и как он отказывался дать нужные распоряжения тому парню.

– Он настаивал? – спросил Мартынов. – Хотел, чтобы тот парень прошел в сейфохранилище?

– Да.

Потом я рассказал о расстреле в банке и об исчезновении жихаревского посланца.

– А сегодня я узнал его фамилию.

– Откуда?

Я рассказал про фотографию в альбоме.

Получилось, что кольцо замкнулось.

– Да, все сходится, – сказал со вздохом Мартынов.

Он совершенно не выглядел обрадованным. Скорее – раздосадованным.

– Просмотрели мы этого Шмыгова. Не там с самого начала искали. Жихаревское окружение прочесали частым гребнем, а вот в юность его беззаботную не заглянули. То-то эти ребята в Шмыгова так вцепились. Опередили нас. Знали, где искать.

– Кто?

Мартынов посмотрел на меня долгим взглядом, будто решая, достоин ли я быть посвященным в тайну.

– Мы ведь нашли их, – сказал после паузы. – Тех людей, что интересовались Шмыговым. Это люди Ласунского. Служба безопасности ограбленного банка. Я ведь тебе говорил когда-то: они дело на тормозах не спустят. Собственное расследование закрутят, им надо реабилитироваться. Вот они и копали потихоньку, незаметно для постороннего глаза. И Шмыгова этого раскопали раньше нас.

Последние слова Мартынов произнес глухим голосом, и я понял, что соответствующие выводы будут им сделаны. Чьи-то головы полетят. За неповоротливость и за нерасторопность.

– Как же так? – не поверил я. – Какая-то там служба безопасности проводит собственное расследование? И оказывается эффективнее прокуратуры и милиции, вместе взятых?

– А кто работает в той службе безопасности? – невесело усмехнулся Мартынов. – Ты бы заглянул в их послужные списки. Наши же сотрудники туда и ушли. Ушли со своими знаниями, умениями и связями, наработанными за десятилетия. Добавь к этому превосходное финансирование и тесные связи банкиров со структурами власти, и ты поймешь, что служба безопасности любого крупного банка главнее прокуратуры, – и опять он невесело усмехнулся.

Вроде бы шутил, но это была та шутка, в которой поди разбери, сколько шутки, а сколько истины.

– Работают, конечно, профессионально, – признал он без зависти, как профессионал признает хорошую работу другого профессионала. – Мы оказались в роли догоняющих. Но ведь и подумать не могли!..

Хлопнул ладонью по крышке стола. Угодил прямо в колбасные обрезки.

– Тьфу, черт!

– А Шмыгова не нашли?

– Исчез он. Как раз с того самого дня, когда ограбление произошло, о нем ни слуху ни духу. Так что все сходится. Жихарев. Шмыгов. Такая вот связка.

– Значит, все-таки Жихарев?

– Теперь без сомнения, конечно. Мы сопоставляли все, что люди говорят, что жена Жихарева говорит…

– Светлана?

– А ты ее знаешь?

– Ездил, разговаривал. Неудобно как-то. Думал: вот втянул я Жихарева во все эти дела, из-за меня все, мол…

– Не из-за тебя, Женя. Он – не безвинная овечка. Он все это дело и закрутил. И жена подтвердила…

– Неужели дала показания против мужа?

– Нет. Да и не знает она ничего такого особенного. Но и не скрывает ничего, что могло бы Жихареву в какой-то мере навредить. Очень искренняя. Я обратил на это внимание при встрече с ней.

Я представил Светлану на допросе. Придавленную обрушившимся на нее горем, но не сломленную. Стойкий оловянный солдатик. Все можно было бы простить Косте Жихареву. Но только не те трупы в банке и не предательство по отношению к тем, кто его любил.

– Значит, ты видел Шмыгова там, в банке, – сказал Мартынов. – И Жихарев сказал тебе, что это его человек. Все сходится, – повторил фразу, которую произносил несколько минут назад. – Ладно, теперь мы знаем, где искать.

– А может, Шмыгов уже за границей?

– Я бы тоже так думал. Если бы его с таким упорством не разыскивали люди Ласунского. Что-то они знают, наверное. Уверены, что он по-прежнему в России.

– А если у них спросить?

– Так они и сказали! – невесело засмеялся Мартынов. – Мы когда по поводу Шмыгова на них вышли, они такую комедию разыгрывать стали. Любо-дорого было смотреть. А-я-яй, говорят, ну надо же, а вы Шмыгова ищете, да? А кто это? Не-е. Мы-то не знаем, мы сами не местные и вообще просто мимо проходили.

– Но ведь в общих же интересах!

– Что в общих интересах, Женя? – посмотрел на меня Мартынов так, как смотрит учитель на двоечника, вдруг возомнившего, что он что-то понимает в никогда не поддающейся ему алгебре.

– Чтоб найти преступников. Чтоб это дело распутать.

– Их задача – действительно добраться до налетчиков. Но – вперед всех. Раньше, чем прокуратура. Потому что при расследовании ведь самые разные неожиданности могут выплыть. Что-нибудь пикантное из жизни банка. Или недочеты в системе их охраны. Что-нибудь, что Ласунскому совсем не хочется афишировать. Так что мы с ними не коллеги, а в первую очередь конкуренты. И каждый бежит за Жихаревым по своей тропинке.

– А если они успеют первыми? Первыми до Жихарева добегут. Ведь все равно должны будут передать его в руки правосудия!

Мартынов ничего мне не ответил. Но я все прочел в его глазах. И ужаснулся собственной догадке. Для Жихарева, оказывается, очень важно, в чьих руках он в конце концов окажется. Если Мартынов будет проворнее, Жихарева ждет суд, а в результате – ничего хорошего. Либо длительный срок заключения, либо, что вероятнее, расстрельный приговор. Но еще хуже, если люди Ласунского доберутся до него первыми. Тогда не будет даже суда. И вообще о том, что до него все-таки добрались, никто и никогда не узнает. Он сгинет. Как будто его и не было на белом свете.

– Неужели такое возможно? – пробормотал я. – Чтобы вот так, без суда… Ну не может же быть!

– Женя! – веско сказал Мартынов. – У нас ежегодно пропадает без вести пятьдесят тысяч человек. И ты думаешь, что к этим пятидесяти тысячам несчастных не может добавиться еще одна грешная душа?

* * *

Сюжет про бегущую из водопроводного крана водку мы все-таки сняли. Демин настоял.

– Сюжет на все времена! – вопил он. – Женька, этот розыгрыш будет пользоваться успехом!

– Опять скажут: очернительство, – попытался отмахнуться я. – Что грубая провокация. Что нетипично.

– Нетипично?! – задохнулся от благородного гнева Демин и угрожающе встопорщил усы. – И это в стране, в которой каждый взрослый мужчина хотя бы раз в жизни задумывался о чем-то подобном!

– Так уж и каждый!

– Только не говори, что ты лично ни разу ни о чем таком не думал, хотя бы смеха ради. Эй, милый! – Демин ухватил за рукав спешащего куда-то мужичка неопределенного возраста. – Как ты насчет того, чтобы из водопроводного крана набрать ведерко водочки?

– Водички? – не расслышал испытуемый.

– Водочки, балда! Водяры! Ферштейн зи? Шнапс!

– Да иди ты! – неуверенно улыбнулся мужичок и помчался дальше, но убежал недалеко, вернулся и спросил, преданно заглядывая Демину в глаза:

– А что, есть такое, да? Ведро я обеспечу.

Я расхохотался.

– Вот! – веско указал на мужичка Илья. – Эксперимент подтвердил догадки ученых. Науку не обманешь.

Вытащил из кармана десять рублей, сунул их в ладонь вконец растерявшегося мужичка с напутствием:

– Возьми и ни в чем себе не отказывай.

Светлана Илью поддержала.

– Можно снять, – сказала она. – Водка из крана. Или пиво. Или шампанское.

Остановились все-таки на водке. Чудо-источник должен был забить в одном учреждении, ютящемся в старинном здании. Здание, судя по его состоянию, возводилось еще во времена Юрия Долгорукого, хотя наука, понятное дело, будет это опровергать. Из-за того, что в последние пятьдесят лет ремонтные бригады обходили это здание стороной, его внутреннее устройство имело некоторые особенности. В частности, водопроводные краны были выведены прямо в коридор – по одному на каждом этаже, из-за чего вполне солидное учреждение имело вид общежития какого-нибудь влачащего жалкое существование вуза. Нам это существенно облегчало задачу. Мы провели предварительную рекогносцировку и обнаружили, что сможем установить свои скрытые камеры без особых проблем. Больше хлопот доставила техническая часть проекта. Мы должны были отключить водопроводную воду и обеспечить подачу водки. Сантехника пребывала в самом плачевном состоянии, и бедный Илья промучился вместе со специально нанятыми слесарями два дня, прежде чем добился требуемого результата.

На этот раз мы не разыгрывали кого-то конкретно. Героем мог стать любой, кто обнаружит чудо-источник первым.

Героем вознамерился стать немолодой, лет под пятьдесят мужчина. Вывернув из-за обшарпанной двери с буквой М, он приблизился к крану, повернул вентиль и с задумчивым видом сунул руки под струю первоклассной кристалловской водки. Поскольку органы обоняния человека функционируют независимо от того, насколько человек сильно задумался, с мужчиной что-то произошло. Но пока он и сам не знал, в чем дело. Завернул вентиль, но с места не двигался, стоял как будто в напряжении и даже, как можно было понять, принюхивался. Знакомый запах щекотал ноздри, и вот напряженный распознавательный процесс благополучно завершился – запах был идентифицирован. Мужчина поднес ладони к носу и тщательно их обнюхал. Последние сомнения оставили его. Еще не веря, он открыл кран, подставил под струю указательный палец, после чего этот палец лизнул. Безмерно удивленный, он пустил струю помощнее, но вода так и не появилась. Из крана продолжала бежать самая что ни на есть настоящая водка.

Наш потрясенный до глубины души герой вознамерился было мчаться за подобающих размеров емкостью, но жизнь внесла в его планы коррективы. Несправедливость судьбы воплотилась в образе некой женщины, которая прибыла к месту событий с цветочной вазой. Ну почему первооткрывателям часто так не везет? Вместо того, чтобы пользоваться плодами сделанного ими открытия, они вынуждены доказывать свое первенство.

– Извините, – попыталась отстранить нашего героя от крана женщина.

– Не работает! – рубанул тот, превращаясь в гранитную скалу.

– Ну как же…

– Неисправность. Завхоз побежал за слесарями. Меня попросил присмотреть.

С этого и надо было начинать. Лицо при исполнении, кто же будет спорить. Закон все уважают. Даже если приставленный для присмотра человек не имеет никаких знаков различия. Хотя бы красной повязки, к примеру.

– Ну надо же, – опечалилась женщина. – Может, на другом этаже работает?

– Может, и работает.

Женщина ушла. Но появился сослуживец нашего героя. Он шел мимо, разминая в пальцах сигарету.

– Перекур! – сказал он стражу водопроводного крана. – Пошли потравимся, Алексеич.

– Не могу. Слушай, у тебя банка есть?

– Какая банка?

– Обыкновенная, трехлитровая.

– Не-е, трехлитровой нету. А ты пивка хотел на обед нацедить? Так лучше бутылочного.

– А с бутылками у тебя, кстати, как?

– С пустыми?

– Ну ясное дело! Может, остались после праздников, а?

– Дома?

– Тьфу ты! Да зачем же дома! Здесь! – сказал Алексеич.

А его собеседник уже что-то учуял. Втянул носом воздух и сказал с сомнением:

– Вроде как водкой пахнет. А? Ты не улавливаешь?

– Показалось тебе! – запаниковал Алексеич.

– Скажешь тоже! Я этот запах и во сне распознать могу. Во, блин, идиоты. Разбили, видать, бутылку.

Стрельнул взглядом вдоль коридора, но нигде не было ни лужи, ни осколков.

– Или это от тебя попахивает? Ты что, надрался, Алексеич?

Приблизился, втянул носом воздух.

– Что ты, как собака, меня нюхаешь? – отстранился наш герой.

– Точно, Алексеич! От тебя ароматец! Ну ты дал! Так, значит, по пивку теперь решил ударить?

И еще один мужик подошел.

– Новость слышали? – спросил он мрачно.

– Что такое? – нервно осведомился Алексеич, готовясь любую новость принимать на свой счет и на счет тщательно оберегаемого крана.

– Абовян из шестого отдела разбил машину. И как вы думаете, во что этот идиот врезался?

– Во что?

Но ответа не последовало.

– Вроде как водкой пахнет, – пробасил хранитель тайны неведомого нам Абовяна.

– Ну! – поддакнул второй. – Я и говорю!

– Кажется! – отрезал Алексеич.

– Показалось бабе, что она не влипла, – задумчиво сообщил хранитель абовяновской тайны, обходя Алексеича справа.

– Вроде как от раковины, – сказал второй, заходя слева.

А в раковине обнаружилась неиспарившаяся влага, и именно оттуда, из раковины, запах и шел.

– Водку вылили, – удивился тот, что заходил справа. – Ну надо же, придурки!

– Не в настроении, видать, – поддакнул тот, что слева. – Хвать – и в раковину. Осерчал, видать. Или, может, уже не лезло. А отдать было некому.

– Надо раковину промыть.

– Ага, иначе все здесь провоняет.

Помертвевший лицом Алексеич не пытался воспрепятствовать. Следил за происходящим остановившимся взглядом.

Повернули вентиль. Ударила тугая струя. Запах не исчез. Напротив, даже больше его стало.

– Что за чепуха?

– Ох и воняет!

– Может, вода сильно хлорированная?

– Да разве это хлор? Водкой пахнет!

– Ты еще скажи, что водка из крана бежит.

– Но запах-то…

– Что запах?

– Точно тебе говорю! Ну водка же!

– Попробуй на язык, если умный такой.

– И попробую!

И тогда Алексеич, поняв, что сейчас потеряет все права первооткрывателя, поспешно выдохнул:

– Водка, мужики!

– Что-о-о??? – Оба воззрились недоверчиво.

– Водка, клянусь. Я сам сначала не поверил. Но – правда!

Тот, что недорассказал про незадачливого Абовяна, поспешно зачерпнул горсть струящейся из крана жидкости и осторожно отхлебнул из пригоршни.

– Во, блин!

– Кран-то закрой! – посоветовал рачительный Алексеич. – Неизвестно, сколько ее там. Вдруг стечет, и ничего нам не останется.

Их было трое. И у них была общая тайна. Одна на троих.

– Неполадки, видать, какие-то в системе, – сказал Алексеич.

– Думаешь, к ликеро-водочному по ошибке подключили магистраль?

– Запросто. Сам знаешь, какой сейчас бедлам повсюду. Чего-нибудь там слесаря нахомутали, и вот тебе, пожалуйста.

– Шанс упускать нельзя.

– Да, такое бывает раз в жизни.

– Кто бы мог подумать, а?

– Расскажем – не поверят.

– Кому расскажем? – возбудился Алексеич. – Ты что, спятил? Едва узнают, и мы сюда не протолкнемся.

– Да, желающих будет много.

– Так что – молчок! У кого что имеется из емкостей?

– У меня литровая банка…

– Ну ты сказал! Литровой банкой много начерпаешь!

– У женщин можно попросить трехлитровую.

– Нет, так не годится. Нужна канистра.

– У меня в машине. Но она с бензином.

– Бензин – на землю. Канистру – сюда!

– Спятил! Вонь-то какая!

– А перегоним!

– В смысле?

– Нам лишь бы продуктом запастись. А потом пропустим через самогонный аппарат – и никакого запаха.

– Да, он прав. Дуй за канистрой.

– Я еще у кого-нибудь попрошу.

– Ну! Побыстрее!

Алексеич остался с несостоявшимся курильщиком. Оба были взволнованы сверх всякой меры.

– Так, пару канистр он нам сделает, – сказал Алексеич. – Еще бы чего?

– Банки! – напомнил его соучастник. – У женщин можно спросить. У Голяковой есть, я знаю. У Позднеевой могу поинтересоваться. У Клавы.

– Давай! Только чтоб быстро! И никому ни слова!

– Даже Клаве?

– Ну что она тебе – жена, что ли, эта Клава?! – взъярился Алексеич.

– Жена. В четвертом отделе работает.

– Тьфу, черт! Ну потом расскажешь! Дома! Вечером!

Оставшись один, Алексеич являл собой защитника рубежей. Граница на замке. Ни пяди родной земли врагу. За время отсутствия его сообщников на драгоценный кран покушались дважды. Оба раза Алексеич вышел из стычек победителем. Мы снимали происходящее с трех точек одновременно. Алексеич стремительно продвигался к всероссийской известности.

Тем временем были доставлены две двадцатилитровые канистры.

– Ну и вонь! – признал Алексеич.

– Так бензин какой! Всякую дрянь мешают! От этого бензина, как от пестицидов, двигатели мутируют.

– Ладно, наливай.

Подставили первую канистру под водочную струю.

– Какой продукт гробят! – закручинился Демин.

– Неужели они потом будут пить эту гадость? – Светлану передернуло от одной мысли об этом непотребстве.

– Еще как! – сказал Демин. – Тут главное хорошо выдохнуть. А потом обязательно закусить малосольным огурчиком.

– Бр-р-р!

Примчался и второй гонец. Две трехлитровые банки, одна литровая и две пол-литровые бутылки – таков был его улов.

Алексеич суетился у источника живительной влаги, покрикивая на своих сообщников. Никто не обижался. Все сознавали важность момента.

Когда трое мужиков вдохновенно заполняют якобы водопроводной водой все имеющиеся в их распоряжении емкости и при этом над местом событий парит всамделишный алкогольный дух, это не может не привлечь внимания общественности. Через пару минут общественность материализовалась в виде нескольких наиболее любопытных своих представителей.

– Что случилось? – был озвучен всеобщий вопрос. – Для чего вода? Пожар?

– Пожар, – сквозь зубы процедил Алексеич. – В директорском кабинете. Бегите скорее, там некому выносить из огня сейф.

Дураков тащить тяжеленный сейф не нашлось. Зато подозрения наблюдателей укрепились.

– Вроде водкой пахнет.

– Вот-вот. Мне неудобно было сказать…

– А чего тут неудобного? Продукт. Такой же, как все.

– Только лучше, – мужской голос.

– Так я не пойму – из крана бежит?

– А вы не видите, как эта троица старается? Стали бы они так из-за воды убиваться.

– Э-э, извините, пожалуйста. Там у вас водка бежит?

Так им и ответили! Взмыленный от хлопот Алексеич едва успевал подставлять банки. Двое его соратников старательно загораживали спинами место событий.

– Водка! – голос в толпе. – Никаких сомнений.

– А эти-то – и не признаются! – отозвался другой обойденный.

– А вот у них уже емкости заканчиваются. Теперь и мы… – радостно поддакнули из толпы.

Кто-то уже принес двухлитровый металлический чайник.

– Вы не видите, здесь занято! – попытался осадить конкурента хмурый Алексеич.

– Я за вами, – застолбил место под солнцем обладатель чайника.

В толпе произошло движение. Поверили все одновременно. И градус волнения подскочил до невообразимой отметки.

– Только не навалом!

– Да в очередь, в очередь!

– Что вы толкаетесь!

– Ну здесь же все свои! К чему эта грубость?

– У вас и банки-то нет.

– А я вот очередь займу, а после схожу. Мне недалеко, вторая дверь.

– Михална! Михална! Вы не скажете, что я за вами?!

– Она за мной.

– Это я за вами, а не она. В порядке живой очереди.

– Да она стояла! С самого начала!

– Вы еще скажите, что со вчерашнего дня записывались.

– Хам!

– Спокойствие! – возвысил голос Алексеич. – Всем хватит! Чем организованнее будем, тем быстрее рассосется очередь.

Если не хочешь потерять контроль над процессом, этот процесс надо возглавить. Я мысленно поаплодировал Алексеичу. Он застолбил за собой место смотрителя благословенного источника.

– Да, как же, рассосется тут очередь! – Полный сарказма мужской голос. – Не за хлебом стоим. Тут очередь до полного истощения резервуаров.

Очередь волновалась и уплотнялась. Ее хвост терялся где-то в недрах старинного здания. Ажиотаж нарастал. Уже пронесся слух, что кто-то с улицы пытался поучаствовать в дележе не принадлежащей ему благодати.

– Чужих не пускать!

– Надо выставить дежурных у входной двери!

– Да! Несколько мужчин. Помоложе и покрепче.

Но никто не шелохнулся.

В многолюдной толпе не было никого, кто не держал бы в руке какую-нибудь емкость. Шли с бутылками, банками, пищевыми канистрами и даже с пластиковыми пакетами, предусмотрительно вложенными один в другой.

– Один человек – одна емкость! – внес предложение Алексеич.

– Нет! – загудели те, что стояли поближе.

– Да-а! – заволновались в конце очереди. – И не больше литра в одни руки!

– Вы этот социализм бросьте! – загудели те, что ближе к крану. – Хватит уравниловки! Даром, что ли, мы в девяносто первом на баррикадах стояли!

– Половину продукта высосали, – сообщил мне Демин, взглянув на датчик. – Ста литров продукта как не бывало.

С уменьшением запасов водки Демин медленно мрачнел. Расточительство всегда было ему чуждо.

В очереди тем временем началась запись. Какой-то доброволец проставлял фломастером номера на ладонях участников дележа общественного продукта. Все подставляли ладони с непередаваемой словами готовностью. Этим людям потом интересно будет взглянуть на себя на экране телевизора. Совесть моя была чиста. Я не делал ничего особенного. Просто пустил из водопроводного крана водку. Дальше уже люди сами играли свою игру.

Напарники Алексеича уже успели где-то опорожнить свои канистры. Они не без труда пробились к поддерживающему зыбкий порядок Алексеичу. Увидев сорок литров порожней тары, очередь возроптала. Алексеич веско заметил, что он здесь первый. Его слова поставили под сомнение. Градус взаимного недовольства подскочил. Алексеичу и двоим его сообщникам противостояла огромная толпа.

– Съемка может закончиться плачевно, – признала Светлана.

– Ну уж этого-то я не допущу, – успокоил ее я.

– И правильно! – воодушевился Демин. – Выйди к ним. Пора заканчивать!

Он говорил это, кося взглядом в сторону датчика уровня драгоценной влаги.

Когда я появился в коридоре, на меня, кажется, никто даже внимания не обратил. Алексеич с жаром отстаивал свои права. Толпа чуть ли не хором сообщала ему, что она думает о его правах и о нем лично. В этой суматохе я смог пробраться почти к самому крану. Но тут меня остановили.

– Вы куда?

– Вы за кем стоите?

– Да он вовсе не стоял!

– Ты бы еще с рюмкой пришел, парень!

А в руке я держал двухсотграммовую майонезную баночку. И страстно хотел поучаствовать во всеобщем сумасшествии.

– Да он же не наш!

– Точно, чужой!

– Нет, не чужой, – сказала какая-то женщина в очках. – Я его где-то видела.

Секундное замешательство. Потом прыснула, закрыла лицо руками и отступила.

– Ой, какой кошмар!

Узнала. И другие узнали тоже. Шелест прошел по рядам. Толпа коллективно застеснялась и отхлынула. Алексеич наконец-то получил прекрасную возможность наполнить свои канистры. Но внезапное паническое отступление бывших страждущих сбивало его с толку. Никто уже не хотел пробиться к крану. Толпа таяла и торопилась раствориться. Подвох обнаружился, и участники событий спешили исчезнуть, унося с собой свой стыд и предательски пустую посуду.

Наконец и Алексеич дозрел. Часто-часто захлопал ресницами и спросил с запинкой:

– К-колодин? Евгений Иванович?

Неверяще смотрел на меня.

– Так это съемка? Ваш розыгрыш?

Обернулся к крану. Розыгрыш розыгрышем, но…

– Но водка-то из крана настоящая! – пробормотал вконец растерявшийся Алексеич.

– Настоящая, – подтвердил я. – Там ее еще литров тридцать осталось. Так что я за вами.

* * *

Я вышел на улицу. Кроваво-красное солнце, придавленное сверху сизо-черной тучей, клонилось к закату. Туча занимала все небо, оставляя лишь неширокую полосу над горизонтом. Было душно. Город ждал дождя.

– Женя!

Я обернулся. Ко мне неторопливой походкой человека, который может позволить себе не спешить, направлялся Борис.

– Жду тебя. Вижу – машина твоя на месте. Ну, думаю, скоро появишься.

Так я ему и поверил – что он по машине сориентировался. Его на меня вывели те ребята, что за мной присматривали. Вроде бы никого я в последние дни не замечал, но это всего лишь вопрос профессионализма.

– А деньги от тебя вернулись, – сказал Борис. – Что случилось?

– Ничего. Мне твои деньги ни к чему.

– Ты зря форсишь. Я тебе отвечаю. Договорились – получи.

Я опять сказал ему, что его деньги мне не нужны.

– Ты че, обиделся? – вроде бы удивился Борис. – Это ты зря. Ты вон пацанов моих под ментов подставил – и то я без претензий.

– Да вроде сами они, – сказал я нейтральным голосом.

– Сами! – засмеялся Борис. – Как же! Лапшу мне на уши не вешай. А еще школьника обидел. Сиротку бедного.

– Тот сиротка на меня с ножом бросался.

– Горяч, – признал Борис. – Детство у пацана трудное. Улица хорошему не научит.

Мне, в отличие от Бориса, вовсе не хотелось шутить.

– Если я еще хотя бы раз того «сироту» увижу рядом с Ольгой, – посулил я, – руки-ноги повыдергиваю.

– Не-е, к Ольге он теперь на пушечный выстрел не подойдет. Ни к чему это. Как там она, кстати? За границу не собирается?

– Я ее об этом не спрашивал.

– А ты спроси, – с напускной мягкостью посоветовал Борис.

Мне не по нраву такое обхождение. Не люблю людей, которые лезут в окно после того, как их не пустили в дверь. Упрямо гнут свое, делая вид, что не замечают недовольства собеседника.

– Ты запомни одну вещь, – посоветовал я и ткнул Бориса пальцем в грудь, чтобы ему было доходчивее. – О том, о чем ты говоришь, и речи быть не может. И еще. Не приезжай сюда больше. Не звони. И вообще никак не обнаруживай свое присутствие на этой земле. Потому что с этой самой минуты я с тобой по-хорошему больше разговаривать не намерен. Уловил?

– Это ты зря, – засмеялся Борис, но в его глазах веселости я не обнаружил.

И палец мой от своей груди он отвел нерезким, но сильным жестом.

– Я тебе уже говорил и еще раз скажу. Меня кинули. На большие деньги развели. Я примерно знаю, где эти деньги надо искать. И только поэтому я еще живой. Но долго я искать пропажу не могу. В людях терпения мало. Уловил? – Это он употребил мое недавнее словечко. – К тебе у меня претензий нет. Хотя сначала мне показалось, что без тебя тут не обошлось. Ошибался, признаю. Но помочь ты мне должен. Чтоб все было быстро и без особых эксцессов. Подстилку эту жихаревскую я бы давно уже…

Вот об Ольге он напрасно так сказал. Я ухватил Бориса за грудки и встряхнул. Он не ожидал подобного обращения, и его голова непроизвольно описала замысловатую траекторию.

Хлопнули дверцы машины. И только теперь я обнаружил присутствие прочих действующих лиц. От припаркованной неподалеку «Тойоты» к нам спешили два амбала. Их лица не выражали ничего, кроме готовности отделать любого, на кого укажет хозяин. Хозяином был Борис. Когда они приблизились, я отшвырнул Бориса от себя. Он угодил прямо в руки своих горилл.

– Так я не все сказал, – продолжал Борис как ни в чем не бывало. Поправил ворот рубашки и снова приблизился. Сейчас ему нечего было бояться. При первой же моей попытке ухватить его за шиворот я был бы в два счета приведен в неработоспособное состояние.

– Насчет подстилки жихаревской…

И тогда я его ударил. Он кувыркнулся под ноги своим охранникам, а в следующее мгновение я оказался на земле.

– Не бить! – крикнул Борис.

Но один из распластавших меня амбалов все-таки врезал мне по ребрам. Сделал вид, что не успел среагировать на команду хозяина.

– Так вот ее я давно мог завезти в лес, – сообщил мне успевший встать на ноги Борис. – И побеседовать на все интересующие меня темы. Но не хочу. Я против таких методов. До поры.

Лицемерил. Он не был стопроцентно уверен в том, что Ольга имела отношение к неожиданному исчезновению Жихарева. Потому-то ее и не трогал. Просто она была для него главным подозреваемым лицом.

От здания телецентра уже бежала охрана. Увидели, что происходит нечто нехорошее.

– А ты меня разочаровал, – сообщил мне Борис. – Я думал, ты умнее. Ладно, поехали, – это он своим гориллам.

Только тогда я смог подняться. Видел, как они сели в машину. Газанули, умчались прочь. Подбежали охранники.

– Номер их запомнили?

– Проморгал, – соврал я. – Да и сумерки уже.

* * *

Мне позвонили из прокуратуры и пригласили для беседы. Для беседы – это так сказал позвонивший мне человек. Я вспомнил его сразу же, едва увидел при встрече. Похожий на баскетболиста здоровяк, который допрашивал меня после налета на банк. Семенов его фамилия. Я приготовился к долгому, обстоятельному разговору. А у Семенова, оказывается, для меня был заготовлен сюрприз.

– Что там у вас случилось с Уваровым?

– С кем? – не понял я.

Семенов посмотрел на меня красноречивым взглядом. «Милый мой! – говорил его взгляд. – Непонятливых я вижу в этом кабинете каждый день. Но ни один еще не ушел отсюда, не рассказав всего, что меня, следователя прокуратуры Семенова, интересует».

– Уваров, – проявил долготерпение мой собеседник. – Борис Александрович. Президент торгового дома «Союзпродукт».

Откуда же они проведали про Бориса? Только вчера случилась эта наша стычка, а сегодня вот прокуратура любопытствует.

– А что такое с Уваровым?

– Напал он на вас.

– Не было вроде такого.

– А вроде было.

Его готовность играть в эту игру до бесконечности мне не понравилась.

– В чем дело? – спросил я. – Чего вы от меня хотите?

– Что у вас произошло с Уваровым?

– Ни-че-го!

– А вот у нас сведения.

Похлопал ладонью по тощей папочке.

– Откуда сведения?

– От людей.

– Кто они?

– Есть такие, – ответил Семенов уклончиво. – Все-таки телецентр такое место… Особого присмотра требует. Было кому сообщить.

Или охранники просигнализировали. Или кто-то другой, кого я не заметил вчерашним вечером.

– Вообще, странно, что вы в милицию не обратились, – сказал Семенов и посмотрел на меня выжидательно.

Как будто ждал, что сейчас я начну суетиться и бормотать что-то о том, что хотел заявить, как раз сегодня собирался это сделать, но вот не успел. Но я ответил ему молчанием.

Семенов выдернул из папки чистый лист бумаги, придвинул его мне.

– Пишите, – сказал мягко, но настойчиво.

– Что?

– Заявление.

– О чем?

– По факту нападения.

– Нападения не было.

– И рубашку вам не порвали? – спокойно осведомился он.

И об этом знает. Точно, охранник просигнализировал. Он еще сказал мне вчера: «Эх, рубашечку вам попортили».

– У вас агентура? – спросил я. – Повсюду свои люди?

– Можете так считать, – и опять придвинул ко мне чистый лист.

– Я заявление не буду писать.

– Почему?

– Не буду.

Я никак не мог понять, зачем ему мое заявление. Спрашивать бесполезно. Не скажет.

– Это личная просьба Мартынова.

– Мне это безразлично, – сообщил я.

– Мы можем дать делу ход иначе. Не по вашему заявлению.

– Воля ваша.

Но им почему-то была нужна именно моя писулька. Семенов промучился со мной еще минут тридцать, заходя и с того боку, и с этого. Я твердо стоял на своем. В конце концов он ушел, оставив меня в кабинете одного, и отсутствовал довольно долго. Вернулся не один, а с Мартыновым.

– Привет! – буркнул мне Мартынов и невнимательно пожал мне руку.

Я было подумал, что он осерчал на меня, но очень скоро понял, что дело в другом. Он был занят чем-то очень важным, этот Мартынов, и Семенов оторвал его от дел, выдернул из круга обременительных и не очень приятных, судя по всему, забот – и Мартынов по-прежнему там, в этих своих заботах, а я для него сейчас лишь досадная помеха, отвлекающий фактор.

– Так что там у тебя случилось с Уваровым?

Я даже не успел ответить, потому что Мартынов тут же обратился к Семенову:

– Ты скажи ребятам, где я.

Сделал повелительный жест рукой. Семенов вышел.

– Ничего у меня с Уваровым.

– Евгений! – строго глянул на меня Мартынов. – Вчера ты схлопотал от Уварова по физиономии…

– Этого не было!

– Стычка была, – внес ясность Мартынов. – А куда там тебе досталось – не важно. Мы будем возбуждать дело по этому факту…

Вернулся Семенов.

– Сказал ребятам? – быстрый вопрос Мартынова.

– Да.

Что-то у них происходило. Подвалила работенка.

– Дело мы возбудим, – обернулся ко мне Мартынов. – Но нужно, чтобы первый импульс исходил от тебя. Заявление!

– В чем дело?

– Нам нужен Уваров! Любой ценой. Но зацепить мы его должны надежно!

Надежно – это с возбуждением уголовного дела, главным действующим лицом которого будет Борис. Он им нужен, Мартынов сам сказал. А лучшего способа взять человека в оборот, чем засадить его за решетку, еще не придумано.

– Это как-то связано с жихаревским делом? – спросил я.

– Евгений! – поморщился Мартынов.

Я задаю слишком много вопросов, так следовало его понимать.

В кабинет заглянул какой-то человек.

– Без меня! – коротко бросил ему Мартынов. – Возьми вот его.

Указал на Семенова. Семенов вышел.

– Евгений! – сказал Мартынов, усаживаясь напротив меня.

Теперь мы смотрели глаза в глаза.

– Нам нужен Уваров. И мы его заберем. Но по твоему заявлению! Все должно быть надежно. Нам никто не должен мешать с ним разбираться.

Они что-то накопали против Бориса. Но нет стопроцентной гарантии того, что он не вывернется. Его хотят упечь в следственный изолятор, обвинив в нападении на меня, и спокойно, без суеты и спешки, проводить следственные действия.

– Этим делом многие интересуются, – сообщил Мартынов. – И при малейшей оплошности можно погореть. Мои ребята должны знать, что наши тылы прикрыты.

Почти открытым текстом говорил. Это была его, Мартынова, личная просьба ко мне. Воспользовался тем, что мы с ним на время остались одни, и сказал гораздо больше, чем позволил бы себе в присутствии Семенова. Они не могут рисковать в истории с Борисом. Дело громкое, все на виду. И если произойдет какой-то срыв и Бориса не удастся припереть к стенке со стопроцентной надежностью, они хотят иметь запасной вариант – историю о нападении на меня. Бориса все равно осудят, и никто не обвинит прокуратуру в том, что они с ним ошиблись. Что же они так крепко-то в него вцепились?

– Неужели Жихарев нашелся? – озвучил я собственную догадку.

И опять Мартынов недовольно поморщился. Его ждали какие-то сверхважные дела, а вместо того, чтобы ими заниматься, он тратил драгоценное время на меня. У кого хочешь нервы не выдержат.

Вернулся Семенов. Я увидел, как выразительно посмотрел на него Мартынов. В том взгляде был безмолвный вопрос. Семенов понял.

– Там все нормально, – сообщил он. – Ребята уехали. Сейчас вторая группа отправится следом.

Мартынов обернулся ко мне. Было видно, как он спешит.

– Даю тебе две минуты, – определил он лимит времени.

Что будет потом – не сказал.

И тут распахнулась дверь, ввалился какой-то дядька при бороде и усах и выпалил с порога, обращаясь к Мартынову:

– С ног сбился, пока вас нашел. По жихаревскому трупу заключение патологоанатома готово.

Я увидел обескураженное выражение мартыновского лица и понял, что больше всего на свете он не хотел, чтобы я услышал вот эту последнюю фразу.

* * *

От загородной дороги, связывающей две небольшие деревушки, ответвлялся пролесок. По нему почти никто никогда не ездил, там и колеи-то порядочной не было, все заросло травой. Метров сто от асфальта, туда, где густой кустарник укрывал от любопытных глаз, потом еще шагов двадцать вправо от пролеска – там и был обнаружен труп Жихарева. Ехала легковушка с москвичами, решили съехать с дороги, перекусить, не дыша выхлопными газами, так, чтобы вокруг зеленая листва и птички пели. Перекусили. Ветер вдруг поменял направление, и откуда-то из-под близких деревьев дохнуло сладковатым смрадом. Приятного было мало, но кто-то один решился полюбопытствовать, прошел те самые двадцать шагов и наткнулся на труп.

При Жихареве не обнаружили ни документов, ни вообще каких-либо вещей. Он лежал лицом вниз. Руки не связаны. Убит выстрелом в затылок, на голову надет пластиковый пакет с эмблемой спартаковского клуба.

– Убили его где-то в другом месте, – пояснил мне Мартынов, – потом везли в машине. Чтобы не испачкать чего, надели на голову пакет.

Тот пакет он мне показал. Белый такой, с ярко-красной эмблемой.

Смерть наступила давно. Медэксперт склонялся к мысли, что жихаревская жизнь вполне могла оборваться в тот самый день, когда был совершен налет на банк. Или, в крайнем случае, в первые же дни после налета. Так что ни за какую границу он не улетал. Что-то здесь не стыковалось.

Лично для меня все это оказалось полной неожиданностью. Я испытал настоящее потрясение. Уже свыкся с мыслью о том, что Костя Жихарев меня подставил, поверил в его несуществующую вину, и той вине были тысячи подтверждений, как вдруг все круто переменилось. Костя не загорал в окружении пальм и крутобоких таитянок, наслаждаясь жизнью и проматывая наворованное. Он вообще не мог ничем наслаждаться. Он был мертв. Его убили и увезли далеко за город. Туда, где никто бы его не нашел еще очень долго, если бы не случайность. И такая смена участи меня потрясла.

– То, что он мертв, еще не говорит о его невиновности, – просветил меня Мартынов. – Все-таки что-то такое у них с Шмыговым было. Скорее всего – они сообщники.

– Но Жихарева убили!

– Тот же Шмыгов мог и убить. Не поделили что-то. Или другая какая причина.

Получилось, что Жихарева смерть не реабилитировала. Все равно у Мартынова оставались подозрения. Прояснилось только то, что Жихарева теперь не надо искать за границей.

– Но при чем тут Борис? – все еще не понимал я.

– Жихарева ведь кто-то убил.

– Шмыгов!

– Или Борис? – вопросительно глянул на меня Мартынов. – У него ведь с Жихаревым были общие дела.

– Они компаньоны!

– Вот! – подтвердил Мартынов. – Они вместе деньги крутили.

Согласно его логике одного этого было достаточно, чтобы Борис расправился с Жихаревым.

– Он же искал Жихарева! – просветил я Мартынова. – Все последнее время. Борис потерял деньги, которые передал Жихареву. Он сам мне говорил.

– А с какой целью говорил? – одним вопросом остановил меня Мартынов.

Я запнулся, обнаружив, что у него собственная логика. Он имел на это право. Проработал в прокуратуре много лет и всякого насмотрелся. В том числе не раз видел и то, как люди создают себе алиби. Например, сами пытаются предстать в роли потерпевшего. Вот как Борис сейчас.

Борис попал в переплет. Смерть Жихарева поменяла акценты. И другие люди теперь под подозрением. Труп обнаружили только накануне. И за прошедшее время прокурорские успели выстроить новые версии. Точнее, не выстроить, а изменить приоритеты. Того же Бориса и прежде проверяли, но среди многих прочих, не копая слишком глубоко. Теперь лично для него все поменялось.

– Нам нужно твое заявление, – сказал Мартынов. – Чтобы обстоятельно разобраться с этим Уваровым. У нас непростая ситуация. Сверху за нами присматривают и все время теребят. И люди Ласунского постоянно суют свои носы, куда не следует. И Уваров этот, если только мы допустим какую-либо оплошность, не откажет себе в удовольствии отыграться на нас.

Заявление я написал. Был в таком шоке, что мог бы подписать что угодно.

– У меня к тебе просьба, Женя. О том, что ты узнал, никому. Лучше, если сам забудешь.

Для них это было важно. Знать то, чего не знают все прочие, – неоспоримое преимущество и залог грядущей победы. Кто-то из тех, кто попал в поле зрения прокуратуры, был причастен к убийству Жихарева. Он, этот причастный, о смерти Жихарева знал. И никто другой, как он считал, не знает. Но он ошибался, хотя сам об этом и не догадывался. Мартынов хотел на этом сыграть. Он хитрый, он умеет.

– А жена Жихарева? – вспомнил я о Светлане. – Неужели и ей ничего не сказали?

– Как не сказать? – пожал плечами Мартынов. – Ее возили на опознание.

* * *

Я приехал в офис. Демин встретил меня преувеличенно внимательным взглядом.

– Ребра целы? – спросил он. – Голова не болит? Температура нормальная?

– Пошел ты к черту!

– Я все-таки волнуюсь, – дурашливо озаботился он.

– Кто тебе рассказал о вчерашнем инциденте?

– Слухи, – потупил очи Илья. – Сама земля вопиет о случившемся. Тебе Полякова, кстати, звонила, – вдруг спохватился он. – Разыскивала. Лично.

– Для чего?

– Кто ж скажет! Настенька у нас девочка занятая и самостоятельная. Посторонним дядям своих секретов не раскрывает.

Полякова перезвонила через полчаса.

– Как хорошо, что ты объявился. Мы подготовили сообщение для трехчасового выпуска «Новостей», но ждали тебя, чтобы согласовать.

– Что за сообщение? – закручинился я, заранее зная, что она скажет.

– О вчерашнем нападении на тебя.

– Не смей выпускать этого в эфир!

– С Кондаковым согласовано! – сухо сообщила Настя, переходя на птичий язык деловой женщины.

Руководитель телеканала дал добро, и теперь плевать она хотела на мои пожелания. Так следовало понимать.

– Сейчас зайду к тебе, – сказал я.

– Да уж потрудись!

Я швырнул трубку на рычаг.

– Стерва! – вырвалось непроизвольно.

– Полностью с тобой согласен, – выразил солидарность Демин.

– Какой это кошмар – женщина, занимающая хотя бы мало-мальски руководящий пост! В ней все женское умирает сразу! Все, кроме стервозности! Вот с этим у них все в порядке! «Да уж потрудись!» – передразнил я Полякову.

– Водички выпей, – посоветовал Илья.

Я посмотрел на него так, словно хотел испепелить взглядом.

Илья запечалился и удалился. От греха подальше.

Настя уже ждала меня в своем кабинете. При моем появлении воззрилась на меня так, как пять минут назад меня рассматривал Демин. Пыталась определить, под какой глаз мне угодили кулаком. Обнаружив, что я цел и невредим, вновь обрела неприступно-деловой вид, придвинула ко мне бумажный лист со словами:

– Ознакомься. Это дикторский текст.

Я прочитал. «Вчера вечером… внезапное нападение… трое неизвестных… используя численное преимущество… нашего товарища… скрылись в неизвестном направлении…»

– Что за чушь? – поморщился я. – Что ни фраза, то ошибка. Какие неизвестные? Почему нападение названо внезапным? В каком таком неизвестном направлении они скрылись? И их я знаю, и, куда они уехали, знаю, и напали они не внезапно, а после того, как я их главного на весу подержал…

– Женя, здесь не так важны подробности, – просветила меня Настя, – важен сам факт сообщения. Час назад наши конкуренты уже пустили новость в эфир. Мы отстаем и должны наверстать упущенное. Как-никак это имеет отношение к нашему телеканалу.

Подразумевалось, что они сами знают, что делать, а я свою миссию уже исполнил. По ребрам получил, информационный повод создал. Дальше уже не моя забота. И без меня справятся.

– Чья идея была? – спросил я. – Вот эта, с сообщением в «Новостях».

– Кондакова идея. Он о репутации канала печется. А мы люди маленькие, – мило улыбнулась мне Настя, – нам хватает и крох! Я вот увидела тебя целым и невредимым – и мне этого достаточно. Много ли женщине нужно для счастья?

Я хотел сказать ей, что она не женщина, а бизнесвумен, черт бы ее побрал, а это две большие разницы, но на подобное хамство я, хотя и был взбешен, все-таки не решился.

– Ладно, с Кондаковым я сам поговорю.

Зря старался. Многоуважаемый телевизионный шеф поведал мне, что дело это архиважное и остановить механизм никак невозможно.

– Конкуренты-то уже пронюхали, – сказал Кондаков. – И начали нагнетать страсти. Если мы будем отмалчиваться, это подольет масла в огонь, и тогда такой пожар разгорится…

Он даже вздохнул, чтобы я проникся. И я понял, что ничего остановить не смогу. Самые неприятные неприятности те, которые продолжаются даже после того, когда все, казалось бы, уже позади. Меня всего разок ударили по ребрам, но с поспешным бегством моих врагов лично для меня ничего не закончилось. Теперь вот будут мое имя полоскать.

Тоже мне откопали сенсацию! Знали бы они о том, о чем знал я, да по мартыновской просьбе помалкивал, – о том, что обнаружен труп Жихарева!

* * *

Когда я смотрел Ольге в глаза, мне не хотелось жить. Я знал то, чего пока не знала она, – правду о Жихареве. И неважно сейчас было, действительно ли что-то связывало Жихарева и Шмыгова, или же Жихарев погиб совсем безвинно. Он умер. А мертвым все прощают. Особенно люди, которые их любили при жизни.

Ольга только-только начала понемногу оттаивать, я это видел по ней. Непрочный ледок грусти в ее глазах таял, постепенно истончаясь, и я уже поверил, что смогу вернуть ее к жизни, как вдруг открылась правда о Жихареве.

Я встретил Ольгу после работы. Она шла мне навстречу торопливой походкой, ослепительно красивая и сияющая. Никаких слов, жаркий жадный поцелуй, обвила мою шею руками.

– Как ты?

– Нормально. – Я попытался улыбнуться.

Получилось, но с трудом. Что-то она, наверное, заметила.

– Что-то случилось, да?

– Было много работы. Устал, – придумал я примитивную отговорку.

Притронулась к моему лбу ладонью.

– Все ясно. Предписываю тебе постельный режим.

А глаза ее лучились озорством. Знала, что говорила. Наши с ней вечерние встречи всегда снимали с меня дневную усталость. Достаточно было сбросить с себя одежды, принять душ – и в следующие несколько часов я был резв, как молодое животное.

– Я отвезу тебя домой, – предложил я Ольге.

Подразумевалось – к ней домой. И сразу же уеду. Она поняла и забеспокоилась:

– Все-таки что-то случилось. Расскажи мне!

О чем рассказать? О том, что обнаружен жихаревский труп? Я бы этого ей не сказал и под пыткой. Смотрел в ее глаза и понимал, что буду молчать до последнего. Через какое-то время вся эта история всплывет, так пусть она узнает обо всем не от меня.

– Хорошо, поехали, – согласилась безропотно Ольга.

Я видел по ней, что она расстроилась. Но помочь ей ничем не мог.

Мы ехали и о чем-то разговаривали. Ольга спрашивала, я отвечал. Что именно отвечал, уже через минуту не мог вспомнить. У Ольгиного дома я остановил машину.

– Зайдешь к нам? – спросила Ольга.

– Нет, спасибо.

– Поужинаем. Антона дома нет.

– Мне безразлично.

– Да что с тобой? – обеспокоилась Ольга.

Она настояла, чтобы я поднялся с ней в квартиру. Казалось, не хочет меня отпускать до тех пор, пока не узнает, в чем причина. Усадила меня на кухне, поручив делать бутерброды. Сама готовила кофе. Изредка я ловил на себе ее обеспокоенный взгляд. В конце концов Ольга не выдержала, села мне на колени, обняла.

– Женя! Скажи мне, что происходит! Ты… Мы… Я в чем-то была не права? Ты хочешь разорвать наши отношения?

В ее глазах я видел неприкрытый страх. Наш с ней разрыв представлялся ей, наверное, самым ужасным, что только может произойти. И ей в голову не могло прийти, что бывают вещи пострашнее.

– Ты ошибаешься, – сказал я. – Все у нас с тобой как прежде. И расстанемся мы не раньше, чем ты сама этого захочешь.

Я попытался улыбнуться. Но она восприняла это как нежелание говорить всерьез. Соскользнула с моих колен, включила телевизор. Показывала, что сердится на мою напускную несерьезность.

Как раз шел выпуск «Новостей». Не наш канал, конкурирующий.

– Криминальная хроника, – прочитал с телесуфлера диктор. – В нашумевшем деле об ограблении банка «Русский вексель» произошел новый поворот. Константин Жихарев, которого не без оснований подозревают в причастности к этому ограблению, был найден убитым в Подмосковье…

Это называется утечкой информации. Мартынов хотел бы беречь тайну гибели Кости Жихарева до последнего. Для него, Мартынова, это было очень важно, потому что в непростой игре, которую он вел, он таким образом получал неоспоримое преимущество перед остальными игроками. Но его козыри не сыграли. Слишком много людей оказались посвящены в тайну. И кто-то информацию «слил», так это называется у журналистов. Из спортивного интереса, или по дружбе, или за деньги поделился информацией, которую нельзя было разглашать.

Я медленно повернулся к Ольге. Она стояла посередине кухни, закрыв лицо руками, и ее качало, как мне показалось.

– Так ты знал! – прошептала она. – Ты знал! И не сказал мне ничего!

Она была не в себе, и я боялся, что она вот-вот упадет. Поднялся со своего места, сделал шаг по направлению к ней, но тут Ольга отняла ладони от лица – все лицо ее было залито слезами – и крикнула:

– Не подходи ко мне! Не подходи! Уходи! Оставь меня одну!

* * *

На следующий день я все равно приехал к ней. Поставил машину напротив входа в Ольгин бизнес-колледж. Радио наигрывало нечто печальное. Как раз под настроение. Через пять минут к моей машине подошел какой-то парень. Он не склонился к окну, я видел только незажженную сигарету, которую он держал в руке. Наверное, попросит прикурить.

– Меня послал Борис, – сказал он неожиданно с высоты своего роста.

Я распахнул дверцу. Парень отступил на шаг и смотрел на меня взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть.

– Он просил тебя приехать.

– Почему же не позвонил сам?

– Откуда мне знать? – пожал он плечами.

Действительно, откуда.

– Мне некогда.

– Так ему и передать?

– Так и передай, – согласился я.

Он закрывал мне обзор, и я запросто мог пропустить тот момент, когда появится Ольга.

– А ее нет.

– Что? – не сразу сообразил я.

– Она поехала к Борису.

– Кто?

– Ольга. Ты ведь ее ждешь?

В его глазах по-прежнему нельзя было ничего прочитать, но я понял, что он не врет.

– А зачем она поехала к Борису?

– Откуда мне знать? – опять произнес он.

– Где Борис сейчас?

– Я могу тебя к нему отвезти.

– Ты для этого меня и поджидал?

– Да.

– Садись, – вздохнул я. – Поехали.

Я знал, как Борис относился к Ольге. И совсем не хотел, чтобы она оставалась у него. Ее надо увезти оттуда любой ценой.

– Поедем на моей машине, – сказал парень.

– А моя?

– Оставь ее здесь.

– Ну уж дудки!

– Как знаешь.

Он прищурился и отвернулся. Будет стоять на своем, понял я. Он предложил, а мое дело – соглашаться или нет. Все равно будет или так, как хочет он, или совсем никак. Я вышел из машины, запер замки.

– Идем, – сказал парень.

В припаркованном неподалеку «фиатике» нас дожидался его приятель. Он сидел на заднем сиденье, я сел впереди, а мой провожатый – за руль.

– Куда едем?

– Увидишь.

Попетляли по улицам. Уже близко была окраина. А дальше, за Кольцевой дорогой…

– Так мы к Борису в «Союзпродукт» едем? – осенило меня.

За город. Туда, где мы снимали сюжет про подземный центр управления стратегическими ядерными силами.

– Да.

Немногословный у меня собеседник. Где только Борис таких находит?

Я извлек из кармана телефонную трубку, набрал номер. Сидевший за рулем парень косил глазом, любопытствуя, куда же это я звоню. Звонил я Борису.

– Я еду к тебе, – сообщил я.

– Рад, – хмыкнул Борис.

– Ольга у тебя?

– А ты сейчас где?

– Проехали Кольцевую… Так я тебя об Ольге спрашивал.

– Ольга здесь.

– Дай ей трубку.

– Сначала дай трубку моим ребятам.

– Шеф на проводе, – буркнул я, ткнув телефон сидевшему за рулем парню.

Он и в общении с Борисом оказался не очень-то разговорчивым:

– Да…

После короткой паузы:

– Да…

И вернул мне телефон.

– Даю Ольгу, – сказал Борис.

– Женя, это я! – Голос отчего-то встревоженный.

Я не ошибался. Общение с Борисом не доставило ей положительных эмоций.

– Где ты сейчас?

– Еду к тебе.

– Женя, они меня украли!

– Как – украли?

– Я шла утром на работу, они подъехали на машине, затолкали насильно…

– Дай мне Бориса! – рявкнул я. – И ничего не бойся! Сейчас я буду на месте!

Голос Бориса:

– Я слышал, что она тебе тут наговорила. Полная чушь. Это она от испуга, в натуре.

– Сейчас приеду и разберемся! – пообещал я.

Отключился от Бориса, стал набирать другой номер – хотел дозвониться до Мартынова, но сделать этого не смог. Тот из моих спутников, что сидел на заднем сиденье, вдруг подался вперед и вырвал телефонную трубку из моей руки.

– Позже позвонишь, – процедил он сквозь зубы, пряча трубку в карман.

Все происходящее мне совершенно не нравилось. Там, возле бизнес-колледжа, поездка за Ольгой представлялась мне иначе.

– Ты не дергайся, – посоветовал тот, что за рулем. – Приедем к хозяину, там душу отведешь.

Мы уже свернули с шоссе на дорогу, ведущую к подземному бункеру. Здесь не было машин и вообще никого не было. Я чувствовал себя мерзко, как может чувствовать себя человек, обнаруживший, что его заманили в ловушку.

Очередной поворот. Впереди открылся черный провал уходящего под землю туннеля. Машина нырнула в эту черноту, не снижая скорости. Мелькнули, размазываясь в светящуюся линию, нечастые фонари. Первый зал. Длинные ряды однотипных ящиков. Оставленный у стены грузовик. Второй зал. Здесь мы остановились.

– Приехали, – сказал тот, что за рулем.

Я потянулся к дверной ручке и обнаружил, что ее, этой ручки, нет. Снята. И ручки, которой можно было бы опустить стекло, тоже нет.

«Они меня украли», – сказала Ольга. Меня, как оказалось, тоже. Только я этого сначала не заметил.

Какой-то человек открыл мою дверцу снаружи.

– Выходи!

Едва я выбрался из машины, этот тип, не говоря ни слова, грубо развернул меня и швырнул на машину. Ему на помощь пришел тот, который ехал на заднем сиденье. Вдвоем они споро меня обыскали. Я было дернулся, но тут один из них ударил меня под колено резиновой дубинкой, и я рухнул на бетонный пол. У меня забрали ключи от машины, бумажник с деньгами и даже сняли с руки часы.

– Напрасно вы так, – попенял я им.

И тогда они ударили меня дубинкой еще раз – чтобы я не очень-то задавался. После чего рывком подняли на ноги и подтолкнули в спину:

– Иди вперед!

Я пошел, прихрамывая. Никогда бы не подумал, что эти удары такие болезненные.

Вошли в большой коридор. Все двери закрыты. Не видно ни души. Одна дверь, другая, третья. Кажется, пришли. Один из моих провожатых не без труда распахнул тяжеленную металлическую дверь. Там, за дверью, сумрачно, только горит на столе единственная лампа. За столом курящий сигарету Борис. Увидел меня, прищурился – то ли от попавшего в глаза дыма, то ли от моего появления.

– Заходи, – пригласил на правах гостеприимного хозяина. – Поговорим.

Я зыркнул по сторонам. Ольги здесь не было.

– Ольга где?

– Об Ольге поговорим позже, – пообещал Борис.

Поднялся из-за стола, приблизился. Он был ниже меня и сейчас смотрел снизу вверх. Выражения его глаз я не видел, он стоял против света.

– Где Ольга? – повторил я.

– Дает показания, – хмыкнул Борис.

– Какие показания?

– По факту исчезновения Жихарева Константина Андреевича.

Борис чуть повернулся, и вот теперь я увидел выражение его глаз. Решимость и жестокость. Нехороший такой коктейль.

Но особенно мне не понравились сказанные им слова.

– А ведь я до тех самых пор, пока о смерти Жихарева не знал, на тебя и подумать не мог, если честно, – сказал Борис таким тоном, будто сожалея о собственной недавней недальновидности.

* * *

– Рассказывай, – предложил мне Борис.

– О чем?

– О Жихареве. Как это вы с ним?

– С ним – никак.

Он посмотрел на меня долгим недружелюбным взглядом. После чего посоветовал:

– Ты только хорошо подумай, прежде чем что-то говорить.

– Уж это непременно.

Борис сделал вид, что не разгадал иронии в моих словах, сказал как ни в чем не бывало:

– Так меня эта история с Жихаревым интересует.

– Спрашивай, я отвечу.

– Расскажи, как дело было.

– Какое дело?

– Ну, с бабками этими.

– С какими бабками?

– Которые были у Жихарева.

– Я ничего об этом не знаю.

– И про ценности не знаешь? Про те, которые из банка увели?

– Ну, милиция ищет, – просветил я его.

– Как ты думаешь – найдут? – озаботился Борис.

Мне послышалась издевка в его голосе.

– Может, и найдут, они ребята расторопные, – сказал я.

– Ну, это вряд ли. Ты ведь им не поможешь.

– Почему же?

– А какой тебе смысл? Невыгодно. Ты сам хочешь на этих деньгах сидеть.

Борис потянулся ко мне, даже на цыпочки привстал, и прошептал заговорщицки:

– И все равно у тебя ничего не получится. Придется делиться.

– Делиться – чем?

– Деньгами, братан. Бабки – они в работе должны быть, крутиться, а не в заначке прятаться. Когда ты мне их отдашь – большая польза будет всем. Улавливаешь?

– Нет, – искренне признался я.

– Мне подружка твоя все рассказала. Про то, как вы это дело крутанули, про то, как Костяна несчастного грохнули.

– Что за подруга? – спросил я, хотя по логике вещей кандидатура тут была одна-единственная – Ольга.

И мою догадку Борис тотчас же подтвердил.

– Мадам Бояркова, – сказал он. – Сидит сейчас в соседней комнате, сама на себя донос строчит. Бабы – они слабые. Чуть на них нажмешь, и вот он, результат.

Борис качнулся с пятки на носок.

– Ну ладно, братан, к делу. Бабки где?

– Какие бабки?

– Еще раз предупреждаю: думай, прежде чем отвечать.

Борис едва заметно кивнул кому-то за моей спиной. Жестокий удар дубинкой свалил меня с ног. Я корчился на бетонном полу и орал – от собственного крика в этом тесном бетонном мешке закладывало уши. Хорошо они меня приложили.

Когда я затих, Борис склонился надо мной.

– Восемьсот тысяч долларов, – сказал он внушительно. – Где?

Мне нечего было ему ответить. И тогда они всыпали мне еще. Двумя дубинками отмолотили так, что мне уже и подниматься не хотелось. Остаться бы вот так лежать, да и сдохнуть в конце концов. Все же легче, чем сносить побои. Борис следил за происходящим, сидя на краю стола и выкуривая сигарету за сигаретой злыми короткими затяжками.

– Мне ничего от тебя не надо, – проявил он добрую волю. – Отдай баксы и катись отсюда на все четыре стороны.

Мое истерзанное тело так нестерпимо болело, что я с удовольствием отдал бы ему эти деньги. Но вот незадача – их у меня не было.

– Я уже тебе говорил, сначала я и подумать не мог, что это ты, – сказал Борис. – Думал, Костян решил фраернуться. Сорвать банк и уехать под пальмы вместе с бабой своей. Потом смотрю, вроде и не его это баба, а твоя. Ну и ну, думаю. Костян там, на далеких островах, за жизнь свою трясется, а эта уже с тобой шашни крутит. И только когда я по телеку про Жихарева услышал, тогда наконец просек эту фишку. Ну, что вы его подставили, в смысле.

Я понимал, для чего он это все мне рассказывал. Демонстрировал собственную проницательность и то, что нас с Ольгой он видит насквозь.

– Ты ошибаешься, – сказал я. – Мы оба – ни я, ни Ольга – не имеем к этому никакого отношения. Я до сих пор не знаю, что там такое произошло.

– Я тебе расскажу, – с готовностью вызвался Борис. – Дело-то плевое, что там непонятного. Решили вы под шумок грохнуть этот банк. Ничего не имею против. Даже уважаю. Но тут вам под руку подвернулись еще и мои баксы, которые я Жихареву передал для наших с ним дел. И вы их тоже прибрали к рукам. Вот тут ни фига у вас не получится. Потому что за эти бабки вы мне ответите головой.

– Никаких денег я не видел.

Амбал с дубинкой выразительно взглянул на Бориса – позволь, мол, врезать этому фраеру еще разок. Но Борис не торопил события.

– Мы работаем лучше, чем менты, – сообщил Борис. – И бабу твою проследили, и тебя. Все сходится. Рано вы осторожность потеряли. Оно, понятно, если бы жихаревский труп не нашли, на вас бы никто не подумал.

Как много в жизни зависит от случайностей. Если бы жихаревский труп не нашли. Или нашли, но не допустили бы утечки в прессу. Ведь кто-то слил информацию журналистам. И даже, наверное, получил за это деньги. Теперь вот его дети жуют купленный на те деньги вкуснейший торт, а я корчусь на бетонном полу, и мне совсем не хочется жить.

– У тебя одна дорога отсюда, – сказал Борис. – Через баксы. Отдаешь баксы – уходишь с миром.

Я вдруг впервые за время нашего сегодняшнего с ним общения подумал о том, что не знаю, чем вся эта история закончится. Ольгу они захватили по пути на работу. Меня тоже фактически застали врасплох. И никто не знает, где я, где Ольга. Получалось, что с нами могут сделать что угодно, и никто не сыщет никаких концов. Вокруг бункера лес, и если хорошенько закопать трупы… А можно и не закапывать. Замуровать прямо здесь, в бункере. В лучшем случае найдут лет через сто.

– Ты подумай, – предложил мне Борис. – Минут пятнадцать. А потом я приду, и разговор у нас с тобой будет четкий. Сугубо конкретный разговор будет, братан.

Он ушел, а двое амбалов с дубинками остались. Один приблизился, вроде бы примерился ударить, но не решился. Приказа не было. И он отошел с явным неудовольствием.

* * *

Борис появился очень скоро, как и обещал. Вбежал в комнату, суетливо потер руки и спросил, не глядя на меня:

– Ну что, поговорим?

Я даже не успел ему ничего ответить. Он вдруг будто что-то вспомнил, потянул меня за рукав:

– Иди-ка сюда. Посмотришь.

Провел по коридору. Одна из дверей была распахнута. Борис подвел меня к ней, но через порог переступить не позволил. Я видел небольшую комнату и Ольгу в ней. Ольга сидела на стуле, ее руки были заведены за спину. В лице – ни кровинки. Я только сделал шаг вперед, как два Борисовых абрека тут же перехватили меня под локти. Ольга обернулась на шум, вскочила со стула:

– Женя!

Я видел, что у нее или связаны руки, или наручники на них – но она не свободна. Сразу же появилось новое действующее лицо – какой-то парень. Он грубо толкнул Ольгу обратно на стул. Она едва не упала. Борис предусмотрительно захлопнул перед моим носом дверь.

– Или вы выйдете отсюда вместе, – сказал он. – Или не выйдете вообще.

Я уже знал, что он нисколько не шутит. И даже более того, я вдруг понял, что мы с Ольгой вообще никогда отсюда не выйдем. Потому что так получалось, что в истории с пропавшими долларами обязательно кто-то окажется крайним. Если бы доллары действительно были у нас и Борису удалось бы ими завладеть, он запросто мог бы сохранить нам жизнь. Мы были бы для него не опасны. И даже по гроб жизни обязаны. Потому что, если мы действительно расправились с Костей Жихаревым, не в наших интересах предъявлять претензии Борису за наше похищение и его варварское с нами обращение. Мы будем молчать и благодарить судьбу в лице Бориса за то, что все так счастливо обошлось. Но на самом деле расклад иной. Нет у нас этих долларов. И ничего Борис от нас не получит. А коли так, отпускать нас ему нет никакого резона. Потому что в этом случае крайним окажется он. И ему будет выгоднее, чтобы мы исчезли.

– Деньги! – рявкнул Борис. – Я тебя предупредил, что теперь разговор пойдет конкретный.

– Ты назвал сумму в восемьсот тысяч долларов?

– У тебя хорошая память.

– Я тебе их привезу.

– Нет, привозить не надо, – остановил меня Борис. – Скажи, где их искать. Мои люди все сделают, как надо.

– Я еще не знаю, где искать.

– Прикалываешься?

– Я найду деньги. Дай мне пару дней.

Наверное, Борис решил, что я издеваюсь над ним. Потому что вдруг сорвался.

– Где баксы? – заорал он и ударил меня кулаком в живот. – Я тебя зарою прямо здесь!

Он бесновался и молотил меня кулаками, как боксерскую грушу, но опыта рукоприкладства у него было явно меньше, чем у его абреков, и поэтому я вышел из этой передряги с минимальным ущербом для собственного здоровья. Когда Борис притомился и оставил меня в покое, я сказал:

– У меня нет тех денег, о которых ты говоришь. Но я найду. Займу. Соберу среди друзей и компаньонов. Сумма немалая, но я ее осилю.

– Как же так, братан? – зло прищурил глаза Борис. – Бабки ты не брал, но отдать готов?

– Да.

– И с чего бы это?

– Жить хочется, – улыбнулся я. – Чего не сделаешь ради собственной шкуры.

По Борису было видно – не поверил. И уж, конечно, ни за какими деньгами он меня отсюда не выпустит. Даже на время. Потому что я запросто могу явиться не с деньгами, а с ОМОНом.

– Думай! – сказал Борис. – Думай, как сделать так, чтоб деньги были здесь! – Он указал куда-то себе под ноги. – Вспоминай, к кому из твоих знакомых могут отправиться за бабками мои ребята!

– Кто же такие деньги отдаст через посредника? – осторожно попытался я вразумить Бориса. – Это надо делать лично. Глядя людям в глаза. Давая им какие-то гарантии.

– Вот и придумай, – предложил Борис. – А чтоб тебе быстрее думалось…

Щелкнул пальцами, отсылая одного из своих головорезов.

– Займись бабой, – сказал ему Борис. – Пускай поорет.

Я рванулся, но они были к этому готовы. Сбили меня с ног и обработали дубинками. И почти сразу я услышал, как кричит Ольга. Это был истошный вопль безжалостно терзаемого живого существа. Я еще пытался доползти до порога, но тут меня стали избивать ногами, один из ударов тяжелого ботинка на толстой подошве пришелся мне в голову, и я провалился в вязкую темноту.

* * *

Я пришел в себя, обнаружив, что слышу звуки. Где-то рядом грохотали шаги – этот грохот отзывался гулом в моей голове. Почти сразу я обрел и возможность видеть. Я лежал на полу, в паре метров от стола, освещенного лампой, и в комнате не было никого, кроме меня, но дверь, ведущая в коридор, была распахнута, и я видел снующих туда-сюда людей. Я видел их как тени, скользящие по стенам.

Одна минута или час – трудно было определить, сколько продлилось мое беспамятство. Немного придя в себя, я поднялся и вышел, пошатываясь, в коридор. Здесь уже не было никого. Неярко горели лампы. Одна из дверей справа по коридору была распахнута. Там явно кто-то находился. Я дошел до двери и увидел Ольгу и двух парней с дубинками рядом с ней. На Ольге не было одежды. Она прикрывалась какими-то лохмотьями, в которых я не узнал остатков ее платья, и у нее был растерянный и безумный вид.

Я переступил порог. Парни одновременно обернулись. И Ольга тоже меня увидела. Не сказала ничего, только беззвучно заплакала, ее лицо исказила жуткая гримаса.

– Что они с тобой сделали? – пробормотал я, еще не смея поверить в случившееся.

– Угадай, – осклабился один из парней, поигрывая дубинкой.

В комнату вбежал Борис. Увидел меня, сказал озабоченным тоном:

– Ошибочка вышла. Теперь верю, что Костяна не вы завалили.

Теперь – это после того что они сделали с Ольгой. Измывались над ней, понуждая признаться, но ей не в чем было признаваться, и они с опозданием обнаружили, что ошибались на наш счет.

– Но для вас теперь большой разницы нет, – сообщил Борис.

То, что я и думал. Теперь нас не выпустят живыми. После того, что они натворили, нам дорога одна.

– Ведите девку, – распорядился Борис.

Щелкнул пальцами, поторапливая своих абреков, бросил мне короткое: «Останься здесь!» – и умчался, наверное, отдавать приказания насчет меня.

Парни споро подхватили Ольгу. Она закричала и забилась.

– Не ори, – сказал ей один из парней. – Все самое плохое для тебя уже позади.

Смерть он, наверное, считал для нее избавлением.

Лохмотья бывшего платья им мешали, они отшвырнули их в сторону, но тут Ольга изловчилась и укусила одного из своих конвоиров за руку. Он выронил свою дубинку, а я уже был рядом. Я подхватил увесистую резиновую палку и так от пола, снизу вверх, ударил парня между ног. Он рухнул как подкошенный. Второй, оставив Ольгу в покое, бросился на меня, но не с его росточком было со мной тягаться. Я приложил его аккурат между глаз, он кувыркнулся, но я для пущей надежности схватил его за куртку и штаны и, как куль, швырнул в стену. Он затылком впечатался в бетон, и я даже не был уверен, жив ли он теперь, но задумываться было некогда. Я схватил Ольгу за руку и потянул за собой. Она была медлительна и явно пребывала в шоке.

В коридоре не было никого. Я, увлекая за собой Ольгу, бросился по коридору туда, где, по моему разумению, находился выход. Мы добежали до зала, в котором стоял «Фиат», тот самый, на котором меня сюда привезли. Дверь не заперта, но ключа в замке зажигания не было. Я чертыхнулся. В коридоре, из которого мы только что выбежали, нарастал какой-то шум. Громкие голоса, топот многих ног по бетону.

Вперед, в соседний зал! Здесь мы нарвались на какого-то типа. Лицо знакомое. Кажется, это один из Борисовых людей. Нам бы не поздоровилось. Наверное, если бы не Ольга. Вид обнаженной женщины так поразил парня, что он не успел среагировать на мой удар. Я свалил его, и теперь никто не мешал нашему продвижению в следующий зал.

Здесь не было никого. Длинные ряды ящиков. Грузовик у стены. Я заглянул в кабину грузовика. Темно. На ощупь попытался найти ключ. За моей спиной полыхнул свет. Погоня приближалась. Я затолкал Ольгу в кабину грузовика, изнутри захлопнул дверцу. Шум двигателя, мечущийся свет фар. Две машины промчались через зал. Будут искать нас за пределами бункера. До того, как они убедятся в том, что мы все еще в бункере, у нас есть какое-то время. Минут пять, вряд ли больше.

Я осторожно выглянул из кабины. У въезда в бункер топтались двое. Значит, охрану выставить успели. Ловушка захлопнулась.

– Ты как? – шепотом спросил я у Ольги.

Она не ответила. Я привлек ее к себе, поцеловал. Почувствовал на губах соль ее слез.

– Все будет хорошо, – пообещал я.

Так взрослые лгут детям, когда сами не уверены ни в чем.

Ключ здесь все-таки был. Обнаружив его, я впервые за последний час поверил в то, что спасение возможно. Сел за руль, завел двигатель, включил дальний свет фар. Те, у выезда из бункера, заволновались. Свет фар слепил их, и они не могли понять, что происходит. Лишь бы у них не было оружия. Если они начнут стрелять, мы можем и не вырваться. Я утопил в пол педаль газа. Грузовик многотонной громадой стал надвигаться на засуетившихся стражей ворот.

К моменту, когда мы приблизились к выезду из бункера, скорость грузовика была за пятьдесят. По нам не стреляли. В последний момент эти типы успели отскочить. Мы промчались по туннелю и вырвались под синий купол неба. Легковушка, которая меня сюда привезла, стояла на обочине неширокой дороги. Двое Борисовых абреков бежали нам наперерез. Третий сидел в машине на водительском месте и попытался выйти, когда мы появились. Уж лучше бы он этого не делал. Распахнул было дверцу, и тут накатили мы. Грузовик вывернул дверцу играючи. Тот, в легковушке, натерпелся страху, наверное.

– Прорвемся! – рыкнул я, неизвестно к кому обращаясь.

Другая легковушка уже возвращалась к бункеру. Ее пассажиры, увидев, что происходит, развернули машину поперек дороги и сыпанули из салона. Их было четверо, и среди них я увидел Бориса. Он торопливо тянул из кармана пистолет, но сильно волновался и поэтому замешкался.

Я чуть довернул руль вправо, грузовик послушно вильнул и прошел между перегородившей дорогу машиной и вплотную к подступающим деревьям. Кузовом мы все-таки легковушку зацепили, ее крутануло по дороге.

– Прорвемся! – засмеялся я.

Ольга сидела рядом со мной и дрожала, как осиновый лист. Я сорвал с себя рубашку, бросил ей на колени:

– Прикройся!

Хотелось бросить все, обнять ее, утешить, но сзади нас уже настигала погоня. Впереди мчался «Фиат». Тот самый, с оторванной дверцей. За ним я увидел и вторую машину. Для этих ребят сейчас решалось все. Если они успеют наделать в нас отверстий прежде, чем мы доберемся до ближайшего гаишного поста, у них останется шанс выйти сухими из воды.

«Фиат» уже обходил нас слева. Я коварно позволил им поравняться с кабиной грузовика и только после этого крутанул руль влево, ударил легковушку – и для ее седоков сегодняшняя погоня закончилась. «Фиат» соскочил с узкой ленты асфальта и врезался в дерево. Я взглянул на спидометр. Восемьдесят километров в час. Те ребята не были пристегнуты ремнями безопасности. Вполне возможно, что никто из них не уцелел.

Вторая машина повисла у нас на хвосте. Я вилял по дороге, не давая им нас обойти. Но у них было хорошее средство борьбы против нас – пистолет Бориса. В зеркале заднего вида я видел, как Борис, высунувшись из окна по пояс, целился в колесо нашего грузовика. Наверное, сам себе он виделся сейчас Глебом Жегловым из говорухинского фильма. Только так эффектно у него вряд ли получится. Я крикнул Ольге: «Держись!» – и резко ударил ногой по педали тормоза. Водитель преследовавшей нас машины инстинктивно поступил так, как и любой другой шоферюга с многолетним стажем: ударил по тормозам и крутанул руль влево, уворачиваясь от стремительно приближающегося борта грузовика, но при этом он забыл о высунувшемся по пояс Борисе. Тот вывалился из машины и шмякнулся об асфальт. Я видел, что легковушка остановилась. Отряд обнаружил потерю бойца. Похоже, что погоня захлебнулась.

Я обернулся к Ольге. Она куталась в мою рубашку и нервно кусала губы.

– Все хорошо, родная, – утешил я. – Все позади. Я тебя люблю.

Я обязательно должен был ей это сказать. После того что она пережила – обязательно. Но Ольга не успела мне ответить.

– Смотри! – закричала она.

Слишком поздно я среагировал. Из-за поворота нам навстречу вывернул грузовой фургон. Наверное, вез в Борисовы подземелья какую-нибудь китайскую тушенку. Я принял правее, но мы все равно не разошлись бы, и даже экстренное торможение нас не спасло. Наш грузовик соскочил с асфальта и перевернулся.

Ольга навалилась на меня.

– Ты цела? – спросил я.

Она попыталась повернуться. Значит, в сознании.

– Надо выбираться отсюда, – сказал я. – Сейчас может рвануть.

Сильно пахло бензином. Если полыхнет, у нас не будет никаких шансов.

Я выволок Ольгу из искореженной кабины. Она была так же медлительна, как там, в бункере.

– Скорее!

Грузовик, из-за которого наша машина перевернулась, даже не остановился. Я слышал, как он гудит за деревьями, удаляясь.

– Бежим! – Я потянул Ольгу под деревья.

– Мне больно.

Она была босой. Отдавать ей свои туфли бессмысленно – при моем-то размере ноги. Я взвалил Ольгу себе на спину и побежал. Если бы мой фантастический бег видели олимпийцы, они бы плакали от зависти. Я явно шел на рекорд. Потому что впереди маячило нечто большее, чем банальная золотая медаль. Спасение жизни. Моей и Ольгиной.

* * *

Я не слышал шума погони, но очень скоро где-то позади ударили выстрелы. Кажется, у дороги. Сначала сухие пистолетные щелчки, потом раскатистые автоматные очереди. Что за странный бой? Я ничего не понимал.

– Ты в порядке? – спросил я у Ольги.

– Да, – жарко шепнула прямо над моим ухом.

– Тут рядом шоссе. Остановим машину, и тогда уж точно нам ничто не страшно.

Лес здесь был негустой, и я все всматривался в пространство перед собой, пытаясь разглядеть мелькающие меж деревьев машины, но не видел ничего. Время от времени я оглядывался. Погони не было. Но там, у дороги, по-прежнему слышались выстрелы. Они смещались куда-то левее, будто бы к бункеру, из которого мы только что вырвались.

– Кто там стреляет? – испуганно спросила Ольга.

– Не знаю.

– Машина! – вдруг выдохнула она.

Я и сам уже увидел. Впереди между деревьями мелькнула легковушка. Мелькнула и исчезла. И почти сразу – еще одна. Я прибавил шаг. Мы выходили к загородному шоссе. В густом кустарнике, за которым заканчивались деревья, я остановился, опустил Ольгу на землю. Впереди перед нами пролегло шоссе, по которому мчались машины. Я наконец-то перевел дух. Посмотрел на Ольгу. Моя рубашка на ней смотрелась недлинным платьем.

– Нормально, – оценил я. – Вперед!

Мы вышли на шоссе. Я поднял руку. Одна машина, другая, третья – все мимо. Наконец! Остановилась старенькая «Волга». Рыжеволосый парень в матерчатой кепке смотрел не на меня, а на Ольгу. Клюнул на длинные ноги.

– Земеля, до Москвы довези! – сказал я. – Я заплачу.

Только теперь он обнаружил мое присутствие.

– Садитесь.

Я усадил Ольгу на заднее сиденье, что не очень-то обрадовало рыжего, а сам устроился впереди.

– Где-то я вас видел, – обнаружил парень.

– Вполне возможно.

– Нет, точно. Вы москвич?

– Да.

– Странно. Вроде я вас где-то встречал. Но не в Москве.

Дорога тянулась через лес, и где-то впереди, если я не ошибаюсь, будет поворот к бункеру. Мы обязательно проедем мимо.

– Да вы же Колодин! – вдруг осенило парня. – Ха! Я же вижу – знакомое лицо!

Он счастливо засмеялся.

– Какими судьбами здесь? Что-нибудь снимаете?

– Нет, – буркнул я. – На отдыхе.

– Странно.

Не успел пояснить, что же странного он во всем этом видит, потому что Ольга сказала с заднего сиденья:

– Это они!

Впереди был поворот к бункеру, и на шоссе выворачивала легковушка. Та самая, из которой вывалился Борис. Самого Бориса я не видел, но двое его абреков в салоне машины присутствовали. Мы промчались мимо, и я не мог сказать, увидели ли они нас с Ольгой.

– Знакомые ваши? – обеспокоился наш водитель и сбросил скорость.

– Гони! – заволновался я. – Вперед!

Оглянулся. Та машина шла за нами следом и, набирая скорость, уже приближалась.

– Скорее, – поторопил я рыжего. – До ближайшего поста ГАИ!

– Так вы свое кино снимаете! – пришел он в восторг. – Ну я же знал!

Я не стал его разубеждать.

– Сколько можно выжать из твоей машины?

– Сто километров. Сто десять.

– А больше?

– Больше нельзя. Движок старый.

На этой развалюхе нам не уйти. Но еще осталась надежда на то, что Борисовы бандиты не успели нас увидеть в стремительно промелькнувшей мимо них машине.

– Ложись! – сказал я Ольге. – На сиденье! Чтобы тебя не было видно!

Она послушно свернулась калачиком.

– И ничего не бойся, – сказал я. – Все будет хорошо.

Легковушка нас уже нагнала, но пока не обходила – навстречу нам шел автобус. Едва он промчался мимо, легковушка пошла на обгон. Я обернулся. И встретился глазами с одним из наших преследователей. Теперь сомнений быть не могло. Видели они нас. Это погоня.

– Не давай им нас обогнать! – крикнул я рыжему.

– Как же я не дам?

– Руль крутани! – рявкнул я.

Чтобы показать ему, как это надо делать, я протянул руку к рулю.

– Не трожь! – испуганно завопил рыжий. – Разобьемся!

В руль вцепился так, будто это была самая дорогая ему вещица.

Впереди был поворот. Преследователи сбросили скорость и немного поотстали.

– Послушай! – попытался я вразумить хозяина «Волги». – Если эти ребята нас обойдут, нам придется несладко.

– Я же машину побью!

– Я куплю тебе новую!

– Новую «Волгу»? – не поверил он.

– Да. Или любую другую машину. На твой выбор.

Мы проскочили поворот. Преследователи снова пошли на обгон.

– А не обманете? – засомневался рыжий. – С чего бы мне вам верить?

Машина преследователей уже поравнялась с нами.

– Бей! – заорал я. – Бей его! Сбрасывай с дороги! Я тебе куплю «Тойоту»! Новую! Только бей!

– А «Мерседес»?

Глаза рыжего загорелись азартом.

– «Мерседес»! Кожаный салон! Автоматическая коробка! Бей! Ну бей же!

– Эх-х-хма! – решился наконец рыжий.

Довернул руль влево. «Волга» чиркнула бортом по машине преследователей.

– Резче!

Еще один удар. Нас швырнуло по дороге, но «Волга» устояла.

Борисовы абреки упорно пытались обойти нас. Одно из двух: или сбросят нас с дороги, или попробуют остановить, чтобы расправиться. Когда в очередной раз преследователи поравнялись с нами, я приказал рыжему:

– Руль! Влево! Резко!

– Но вы меня не обманываете? Насчет новой машины.

– Слово Колодина! Бей!

А мы как раз входили в очередной поворот. Лента шоссе сворачивала вправо. Рыжий крутанул руль. И нашим врагам некуда было деваться. Слева и впереди деревья, справа – мы их поджимаем. Вылетели с дороги, как миленькие. Но порадоваться нам не пришлось. Рыжий не смог вписаться в поворот, да еще начал тормозить – нас выбросило в кювет, и «Волга» перевернулась. Вторая авария за день. Хорошо еще, что скорость была невысокая.

Я вылез из машины, помог выбраться перепуганной Ольге.

– Во! – восхитился наш незадачливый спаситель. – Как в кино!

Он выполз через проем лобового стекла. Само стекло вылетело и рассыпалось на осколки.

– У тебя монтировка есть? – спросил я у рыжего.

– А зачем?

– Позже расскажу.

Те двое, из пострадавшей от нас машины, шли к нам. Один из них прихрамывал, но у обоих в руках я видел металлические прутья.

– Это бандиты? – обеспокоился рыжий.

– Настоящие головорезы, – не стал я его разубеждать. – Так что там у тебя с монтировкой?

У него нашлись две увесистые железяки. Теперь наши силы были примерно равны. Но узнать, кто сильнее, нам было не суждено. На обочину дороги вдруг выкатился фургон, тот самый, из-за которого мы с Ольгой перевернулись возле бункера, и из него высыпали автоматчики в камуфляже. Я не знал, кто они, а вот парни с железными прутьями уже, похоже, знали, потому что вдруг бросились наутек. Но далеко убежать не успели. Один из автоматчиков выпустил в небо короткую очередь, крикнул: «Стой!», и парочка беглецов синхронно плюхнулась в пыльную придорожную траву.

Только тогда я понял, что мы спасены.

* * *

Нас обыскали. Автоматчик, обыскивающий Ольгу, делал это с видимым удовольствием – из всей одежды на Ольге была только моя рубашка, едва прикрывающая ее наготу.

– Ты не очень-то старайся, – посоветовал я автоматчику и тотчас получил по ребрам от одного из своих опекунов.

Мы только что вырвались из лап бандитов, где нам пришлось не очень сладко, но попали к людям, у которых представление о чести было уж очень похоже на бандитское. Об этом я им и сообщил. Конечно же, это было неосторожно с моей стороны, люди в камуфляже с превеликим удовольствием поупражнялись в приемах рукопашного боя. Их общим спарринг-партнером был я. Через пару-тройку минут я уже был не я, а готовый пациент травматологического отделения больницы.

После всего меня, Ольгу и совсем уж непричастного к этим событиям рыжеволосого владельца разбитой «Волги» швырнули в фургон и куда-то повезли. Ольга, уткнувшись лицом в мое плечо, беззвучно плакала. У меня разрывалось сердце от жалости к ней, но пока я не мог ничего предпринять.

Везли нас долго. Судя по тому, как часто мы стали останавливаться, фургон приехал в город. Если это Москва, то самое плохое для нас уже позади. Я очень на это надеялся.

Машина остановилась. Топот тяжелых армейских ботинок, суета и лязг оружия. Распахнулась дверь фургона.

– Выходи!

Я первым ступил на асфальт. Двор-колодец. Со всех сторон выщербленные кирпичные стены. Несколько этажей. Многие окна забраны решетками.

– Вперед!

Толчок в спину автоматным стволом.

Железная дверь в стене, недлинный коридор, тускло освещенный единственной лампочкой.

– Стоять! Лицом к стене!

Стена, выкрашенная грязной масляной краской. Кое-где краска отстает лохмотьями. Я скосил глаза и увидел Ольгу, рыжеволосого водителя и двух парней, которые преследовали нас на шоссе, и еще каких-то парней, – кажется, я видел их в бункере у Бориса. Тепленькая подобралась компания. Вот только самого Бориса я почему-то здесь не видел.

Кто-то бесцеремонный снова ткнул меня автоматом в спину.

– Вперед!

Мы прошли по коридору, поднялись по лестнице на второй этаж. Конвоир завел меня в одну из комнат. Здесь ярко светила лампа. За старым, видавшим виды столом восседал человек в светло-сером костюме. Первым, что я увидел, когда вошел, была его лысина. Замечательная лысина. Обширная, гладкая, блестящая.

– Ну что, будем знакомиться? – сказал обладатель лысины и придвинул к себе бланк протокола.

Я бы с удовольствием присел, но здесь не было ни одного свободного стула. И я остался стоять посреди комнаты – избитый, без рубашки, со скованными за спиной руками. Художник Иванов. «Допрос коммуниста». Холст. Масло. И немного настоящей крови.

– Фамилия твоя как?

– Колодин.

Он записал.

– Имя? Отчество?

– Евгений Иванович.

Он писал, а ручка все замедляла и замедляла свой бег, пока не остановилась вовсе. Кажется, он даже не дописал мое отчество до конца. Долго всматривался в написанное, потом наконец-то поднял голову и воззрился на меня недоверчиво. Чем дольше всматривался, тем больше убеждался в том, что не ошибается. Наконец несмело улыбнулся.

– А я вас и не узнал сначала, – признался он с кривой улыбкой, незаметно для самого себя переходя на «вы».

– Немудрено, – хмыкнул я.

Меня так разукрасили, что и мама родная вряд ли признала бы родного сыночка.

– Как же вы-то… Какими судьбами, так сказать… Почему здесь?

– Мимо проезжал. Дай, думаю, зайду.

Но он уже понял, что произошло нечто нехорошее, рявкнул застывшему у дверей автоматчику в камуфляже:

– Бобова ко мне!

Тот вывалился из комнаты с превеликой готовностью. Через несколько мгновений появился Бобов. Тоже в камуфляже, никаких знаков различия, но он старший среди сорвиголов, похоже.

– Эт-то что-о? – вопросил обладатель лысины, тыча в моем направлении пальцем.

– Взяли вместе с остальными. Там, возле базы «Союзпродукт».

– Это что-о? – повторил обладатель лысины, приблизился и развернул меня так, чтобы Бобову лучше было меня видно.

Бобов смотрел на меня и медленно дозревал. Лицо пошло пятнами. Он бы вряд ли так волновался, если бы не интонации человека в сером костюме.

– Он и был без рубашки, – зачем-то доложил Бобов.

– И еще с разбитой физиономией, – подсказал я ему. – И с наручниками.

– Сними с него наручники! – рявкнул человек в сером костюме.

Бобов поспешно выполнил приказ.

– Свободен!

Бобов вышел. Мы остались одни.

– Накладочка, Евгений Иванович! – сказал обладатель лысины и нервно потер руки. – Мне очень жаль, что все именно так получилось.

Он еще не знал в подробностях, как именно все получилось, но чувствовал, что не очень хорошо.

– Там еще женщина, – сказал я ему. – И один парень, который помогал нам убегать от бандитов.

– Я распоряжусь. Что же вы сразу-то не сказали? – лицемерно попенял он мне. – Побудьте здесь, я быстро.

Но через минуту вместо него в кабинете появился Мартынов. Развернул меня к свету, всмотрелся. Вид у меня, похоже, был что надо.

– Кто тебя разукрасил? – спросил Мартынов. – Бандиты?

– Бандиты, – подтвердил я. – Сначала Борисовы, потом ваши.

Мартынову моя реплика не понравилась. Он поморщился.

– Ну, немного перегнули палку, – признал он.

– Кто из них? Люди Бориса?

– Женя, я понимаю, что ты зол…

– Я более чем зол. Я суперзол, – недобро засмеялся я. – И те, и другие бандиты молотили меня примерно одинаково. И если для одних это называется «перегнули палку», а для других все заканчивается тюремным сроком – то что же тогда называется справедливостью?

– Эти ребята просто выполняли свой служебный долг.

– Вы сами-то понимаете бредовость этого заявления?

Мартынов посмотрел на меня долгим взглядом.

– Да, – признал он очевидное. – Ты действительно суперзол. Чего ты хочешь?

– Чтобы подонков наказали. И тех, и других.

– Но справедливость все равно будет относительной. Одних осудят гласно и с большим шумом, а других в крайнем случае потихоньку уволят со службы.

– Давайте начнем хотя бы с этого.

– Ты вряд ли что-то изменишь этим. И большого резонанса тебе вызвать не удастся, я знаю этих людей, так что поверь мне.

– Пусть. Я хотя бы буду знать, что за непорядочность действительно можно наказать.

– Хорошо, – вздохнул Мартынов. – Пусть будет по-твоему.

– Вы дадите делу ход?

– Если ты напишешь заявление. Твоя фамилия кое-что значит.

Он не был мне врагом. И первого шага не хотел делать лично только потому, что знал этот механизм изнутри. В этом механизме все шестеренки плотно пригнаны друг к другу. А следовательно, все взаимосвязано. И невозможно на какую-либо из шестеренок воздействовать так, чтобы это не вызвало реакции в самом механизме. Попытайся Мартынов по собственной воле инициировать служебное расследование случившегося, его бы не поняли. Не принято так. Ему бы быстро объяснили правила игры, несмотря на то что сам Мартынов занимал очень немалый пост. Написанное мною заявление будет для него защитой. Он лишь прореагировал на поступивший сигнал, так что с него взятки гладки.

* * *

Борису падение с машины не прошло безнаказанно. Сейчас за его жизнь боролись врачи. Но шансов осталось мало. Об этом мне рассказал Мартынов.

Для захвата Бориса и его людей была разработана целая операция. Были созданы две группы захвата. Одна должна была взять под контроль московский офис Бориса, другая отправилась за город, к подземному бункеру. К бункеру направили фургон с автоматчиками, тот самый, из-за которого мы с Ольгой и перевернулись. Фургон выехал прямо на легковушку, стоявшую посреди дороги. Пассажиры легковушки, на время забыв о погоне, безуспешно пытались привести в чувство своего вожака. Увидев автоматчиков, они оставили Бориса в покое и бросились врассыпную, отстреливаясь от своих преследователей из пистолетов. Звуки того боя мы с Ольгой и слышали, когда пробирались к шоссе. Автоматчики так увлеклись погоней, что прозевали двоих бандюг. Те сделали круг по лесу и снова вышли к дороге, как раз к оставленной ими машине. У них были все шансы спастись бегством, но, выезжая со второстепенной дороги на шоссе, они наткнулись на «Волгу», в которой ехали мы с Ольгой, и дальше уже пошло так, как пошло.

– Чего же это он так в тебя вцепился? – удивился Мартынов, имея в виду Бориса.

Организовывая операцию по аресту Бориса, Мартынов и подумать не мог, что я тоже окажусь поблизости.

– Он решил, что я и Ольга виновны в гибели Жихарева.

– Каким образом? – непритворно изумился Мартынов.

– Мы сами организовали налет на банк, подставив Жихарева.

– Но почему ты – и Ольга?

– Из-за наших отношений.

– У тебя – с ней?

– Да.

– Поздравляю, – сказал Мартынов без улыбки.

– Надеюсь, вы не иронизируете?

– Нет. Она действительно эффектная женщина.

Он понимал меня как мужчина мужчину.

– Но Борис не за Жихарева, конечно, волновался, – сказал я. – У него пропали деньги. Восемьсот тысяч долларов. Он передал их Жихареву, и с тех пор о деньгах ни слуху ни духу.

– А виноваты, стало быть, опять же вы, – определил понятливый Мартынов.

– Да.

– В таком случае у вас почти не было шансов вырваться из рук Бориса.

– Он, в общем-то, и не скрывал того, что нас ждет. Похоже, что эти деньги очень не давали ему расслабиться. И он был готов на все.

– Эта ошибка ему дорого стоила.

Я знал, что Мартынов хотел сказать этой фразой. Борис ошибся, назначив виноватыми нас с Ольгой. Но разумно рассуждать он уже не мог. Неведомые мне кредиторы давили на него, с каждым днем все сильнее, и он уже видел впереди недобрый финал. Для него лично все могло закончиться смертью, и он засуетился, пытаясь лихорадочно вычислить злоумышленников, из-за которых так плачевно теперь складывались его дела. И ухватился за первых попавшихся. Ими и оказались я и Ольга.

– Но кое-что прояснилось, – сказал Мартынов. – Я теперь почти со стопроцентной уверенностью могу исключить этого Бориса из числа подозреваемых по жихаревскому делу.

– А до этого подозрения были?

– Были. И очень веские. У них был общий бизнес. А Жихарев исчез вместе с деньгами. Борис расправился с Жихаревым, завладел деньгами, а пропажу списал на покойника. Логично?

Было логично. До сегодняшнего дня.

* * *

Мартынов пообещал, что нас развезут по домам. Ольга уже была в безразмерных брюках цвета хаки. Я засмеялся и обнял ее.

– Смешно выгляжу, да? – без улыбки спросила она.

– Нет. Просто рад тебя видеть снова.

Во дворе нас уже ждала машина. Тот самый фургон. Мартынов вышел нас проводить. Ольгу пропустили вперед, а меня Мартынов немного попридержал.

– Извини, – сказал он, явно испытывая неловкость. – Мне сказали, что она пострадала…

– Ее изнасиловали, – внес я ясность.

– Да, об этом я и говорю. Но она отказывается проходить экспертизу.

– И что дальше? – сухо спросил я.

– Было бы лучше…

– Она сама способна решать, что лучше. Не принуждайте ее испытывать унижение еще раз.

У него и без того имелась куча поводов засадить бандюг за решетку.

Следом за нами во двор выскочил наш нечаянный спаситель. Свою матерчатую кепку он где-то потерял, но нисколько, кажется, о том не печалился. Его ждал новехонький «Мерседес». О чем он тотчас же мне и напомнил.

– Будет, – посулил я. – Позвони мне завтра.

Дал ему свой телефон. Ехать с нами он отказался. Ему удобнее было добираться на метро.

Мы с Ольгой забрались в фургон.

– Куда едем? – спросил затянутый в камуфляж водитель.

Я назвал свой адрес. Ольга посмотрела на меня вопросительно.

– Мы едем ко мне, – сказал я ей. – И это навсегда.

Она молчала. Я привлек ее к себе. Живой комок испытавшего неописуемый ужас существа.

– Я тебя люблю, – сказал я ей. – И никому больше тебя не отдам.

В первую очередь, подразумевалось, ее мужу.

– Мы будем вместе. Будем просто жить. Счастливо. Мы имеем на это право.

Ольга не выдержала и заплакала. Беззвучно и без слез, но догадался – плачет.

– Не надо.

Я нежно поцеловал ее прямо в теплые слезы.

– За все в своей жизни человек платит, – неожиданно прошептала Ольга. – Рано или поздно. Я за Костю сегодня заплатила сполна.

Это не было признанием вины. Одно лишь осознание того, что ее настигла расплата за счастливые дни, проведенные когда-то с Жихаревым. Не будь в ее жизни Жихарева, не случилось бы с ней того, что случилось сегодня.

– Не вини себя ни в чем, – попросил я. – Все самое плохое уже позади.

Приехав домой, я раздел Ольгу, отнес в ванную комнату и вымыл ее с нежностью любящего папаши, купающего свою годовалую дочь. После этого завернул в безразмерное махровое полотенце и отнес в спальню. Но сразу провалиться ей в сон я не дал. Принес бутылку крепкого ликера, и мы за какие-нибудь двадцать минут эту бутылку опустошили.

– Теперь спи, – попросил я. – Спи так долго, насколько только это возможно.

Ольга смотрела на меня нетрезвым сонным взглядом, но я видел – что-то хочет сказать.

– Я никогда не смогу быть твоей женой, – прошептала так тихо, что я больше угадал эту фразу, чем расслышал.

– Поговорим об этом завтра, – предложил я. – Спи.

Я постелил себе в зале. Мне хватило нескольких минут для того, чтобы уснуть. Ночью я видел Жихарева. Он совал мне в руки бриллиантовое колье и предлагал разыграть Ольгу. Но я уже знал, чем это все закончится, и отказывался. Меня немало тревожило то, что я не видел Ольги рядом, и я звал ее: «Оля! Оля!» Какое-то дуновение ветерка, как будто она прошла мимо меня, и вдруг резкий щелчок. Я вскинулся и сел на диване. Ночь уже ушла. В сером проеме окна угадывался новый день. Дверь в спальню была открыта. И когда я это увидел, я понял, что за щелчок я слышал во сне. Это у входной двери. Замок.

– Оля! – позвал я.

Ни звука в ответ. Я заглянул в спальню. Никого. Ольга ушла.

Я увидел ее в окно. Она шла по тротуару. И ни разу не оглянулась.

* * *

Утром я взял такси и поехал за машиной. Она так и стояла у здания, в котором вела свой бизнес-курс Ольга.

– Ваша? – спросил таксист.

– Моя.

– Зря так оставляете. Угонят.

– Месяц уже тут стоит, – буркнул я. – И ничего.

– Месяц? – не поверил он.

– Двадцать девять дней, – проявил я точность.

Расплатился с таксистом, вышел из машины. Было восемь часов утра. Глупо надеяться, что Ольга уже на работе. Я сел в машину, включил радио. Только теперь осмелился снять темные очки. Здорово меня вчера разукрасили. Хоть не появляйся в офисе.

Запиликал сотовый телефон – забытый вчера в перчаточном ящике.

– Женька?! – Обеспокоенный голос Демина. – Ты где?

– В Москве.

– С тобой все в порядке?

– А что – слухи какие-то бродят? – заранее запечалился я.

– Говорят – нападение. Милиция с превеликим трудом вырвала популярного телеведущего из лап бандитов.

– В общем, верно.

– Кости целы?

– Надеюсь.

– Насчет «надеюсь» – это ты пошутил?

– Я бы не прочь пройти рентген, – признался я. – Бока мне намяли.

– Бандиты?

– И бандиты тоже.

Трель милицейского свистка. От перекрестка мне наперерез бежал встревоженный инспектор.

– Конец связи, – сказал я Демину. – Меня тормознула милиция.

– Документы! – потребовал инспектор, напряженно всматриваясь в мое лицо.

Только теперь я понял, в чем дело. Представьте себе картину: в дорогой иномарке, болтая по мобильнику, едет престранный тип с довольно бесформенной физиономией отчетливо синего цвета. При виде подобного непотребства любому инспектору сразу же мерещится внеочередная лычка на погоны и благодарность в приказе за задержание угонщика-рецидивиста.

Я протянул водительское удостоверение. Фотокарточка на удостоверении и мое лицо катастрофически не совпадали.

– Выходи! – приказал инспектор и подал знак своему напарнику.

Тот направился в нашу сторону.

– Это я на фотографии, – сообщил я со всем возможным миролюбием. – Просто снимок сделан до встречи с вашими коллегами.

Инспектор выволок меня из машины, обыскал. Что-то не везло мне в последние дни. Наверное, пора брать отпуск. Если неприятности теснятся в очереди одна за другой – жди большой беды.

Второй инспектор тем временем тщательно изучал мое удостоверение.

– Неужели Колодин? – не поверил он.

Я обернулся к нему.

– Не-е, – сказал инспектор. – Не он. Ворованное, видать, удостоверение.

Я зло сплюнул. На ближайшие несколько часов распорядок моего дня не блещет интересными событиями. Свезут в участок и долго будут разбираться.

– Один телефонный звонок! – попросил я, еще надеясь хоть что-то исправить.

– Ты это брось, – посоветовал инспектор. – У нас тут не Запад.

Вот тут он не соврал.

– Руки! – требовательно произнес он, звякнув наручниками.

Увидел мои запястья с характерными следами от наручников – тех, вчерашних, – и присвистнул:

– Ексель-моксель! Да ты постоянный клиент, оказывается!

Мне нечего было ему возразить. Дважды попасть в такой переплет – тут уж точно почувствуешь себя рецидивистом.

* * *

Разбирались со мной часа два, после чего провожали с извинениями. Я говорил, что не в претензии, и обещал приехать в гости на милицейский праздник.

В моей машине разрывался мобильник. Это Демин безуспешно пытался выйти на связь со мной.

– Женька! Что случилось?

– Общался с гаишниками.

– Так долго?

– Они не хотели меня отпускать и клянчили автографы.

– Тебя разыскивает какой-то тип.

– Какой тип? – насторожился я.

– Не знаю. Каждые пять минут звонит в наш офис по телефону, просит позвать тебя и при этом говорит, что речь идет о какой-то машине.

– О «Мерседесе»?

– Да.

– Разговаривай с ним повежливее. Я задолжал ему «Мерседес».

– С тобой все в порядке? – озаботился Демин.

– А что?

– Что-то я не очень тебя понимаю.

– Я вчера попал в переплет. Было туго. Этот парень нас спасал…

– Нас – это кого?

– Меня и… В общем, не важно. Спасал – все. Ну, и его машина в результате вдребезги.

– «Мерседес»?

– Почему «Мерседес»?

– Ты сам сказал, что задолжал ему такую машину.

– Не такую, – поправил я Илью. – Разбили мы «Волгу», «двадцать первую»…

– А должны теперь «Мерседес»?

– Наконец-то ты понял.

В эфире установилось молчание. Абсолютная тишина. Я как раз въехал на автостоянку. Охранник узнал мою машину, приветливо взмахнул рукой. Я торопливо водрузил на переносицу солнцезащитные очки.

– Женька! – прервал молчание Демин. – Ты шутишь?

– Нисколько! – ответил я, выходя из машины.

Охранник улыбнулся мне.

– Я подарю ему «Мерседес», – сказал я в трубку. – Не могу же я не сдержать обещания.

У охранника вытянулось лицо. Я его понимал. У богатых, конечно, свои причуды, но не до такой же степени.

– Шутка! – шепнул я ему, проходя мимо.

Он на всякий случай кивнул, но по нему было видно, что не очень-то он мне поверил.

Охрана на входе в здание. Проверка документов. Сержант махнул рукой – проходите.

– У нас есть деньги на счете? – спросил я по телефону у Демина.

– Нет! – отрезал он, защищая наш общий пирог.

– Придется искать, – проявил я настойчивость.

– «Мерседес»! – возмутился Демин. Прорвало его наконец. – Да пятилетняя машина, знаешь, сколько стоит?

– Я обещал новую машину.

– Сорок тыщ долларов в автосалоне!

– Салон, кстати, кожаный.

– Еще тысяча или две, – закручинился Демин.

– И автоматическая коробка передач.

– Плюс пара тысяч, не меньше.

Я вошел в лифт, краем глаза увидев, как враз закаменели лица присутствующих. Очки очками, но вид у меня, похоже, был не ахти. Я на всякий случай повернулся к ним спиной.

– Женька! Я, как твой компаньон, говорю тебе твердо, – продолжал вещать Демин. – Не знаю, как сильно тебя били по голове…

Он думал, что шутит. И не представлял, насколько близок к истине.

– Но полсотни тысяч долларов!..

Я вышел из лифта.

– Илья, этот человек спас мне жизнь. За нами организовали погоню. Этот парень на своей «Волге» вез нас в Москву. Машину мы разбили.

– Какого черта ты обещал ему «Мерседес»!

– Очень хотелось жить, – не стал я кривить душой. – И поэтому был щедр, как никогда.

– Если он позвонит еще раз, я пошлю его к черту.

– В таком случае будешь иметь дело со мной.

– Никогда, – мстительно сказал Демин, – этот тип не получит купленного на наши деньги «Мерседеса». Он даже зачуханный «Запорожец» не получит! И если ты будешь настаивать…

Я распахнул дверь и вошел в офис. Демин сидел в кресле. Водрузив ноги в кожаных штиблетах на стол и как раз беседовал со мной по телефону.

Увидев меня, он замер, потеряв дар речи. Я для пущей убедительности сдернул с переносицы очки и предстал перед Ильей во всей красе. Он убрал ноги со стола, хотел, видимо, встать, но был так ошарашен увиденным, что вывалился из кресла. Наконец его голова поднялась над поверхностью стола.

– Ну что ж, – пробормотал он, не в силах оторваться от моего синюшного лица. – Подумаешь, «Мерседес». Ну и подарим, раз такое дело.

* * *

Второй психически травмированной в этот день оказалась Светлана. Вошла. Бросила жизнерадостное «привет!», я отворачивался, но она все же увидела мое лицо, ойкнула, и предусмотрительный Демин с возгласом: «Не пугайся, он в гриме!» – бросился к ней со стаканом спасительной минералки.

То, что это не грим, Светлана, выяснила уже через минуту, но первый шок был уже позади, это спасло ее от более серьезных последствий.

– Женечка! – протянула Светлана, глядя на меня с материнской жалостью. – Кто тебя так, родной?

Я рассказал ей о случившемся, не вдаваясь в подробности. Она выслушала мой рассказ с округлившимися глазами. Известие об обещании рыжеволосому спасителю «Мерседеса» нисколько ее не взволновало.

– Королевский подарок, – оценила Светлана. – Но тот парень его заслужил.

Поцеловала меня прямо в ссадину на щеке. Я поморщился, не сдержавшись.

– Больно? – всполошилась Светлана. – Бедненький!

– Машину мы тому горлохвату, конечно, отдадим, – сказал Демин. – Но не сразу.

Я понял, что первое потрясение от моего появления у него уже прошло, Илья снова стал тем, кем был всегда, – рачительным администратором, который ничего не делает за так.

– Как же не сразу? – спросил я.

– Мы все это отснимем, – сообщил Демин. – Скрытой камерой.

– Розыгрыш? – уточнила Светлана.

– Да. Сценарий примитивный, но смотреться будет что надо. Этот парень приезжает за машиной. Ему показывают его «Мерседес». И как только на машину оформлены все документы, «Мерседес» бьют. На глазах у Женькиного спасителя.

– Хорош подарочек! – оценила Светлана.

– Ничего, переживет. Зато потом, после всех этих передряг, получит новехонькую машину.

– А просто так подарить нельзя? – коротко осведомился я.

– Нельзя! – сказал, как отрезал, Демин. – И пускай еще радуется и нас благодарит!

Я понял, что он не отступится. Уж если мы несем расходы, то хоть какая-то польза нам должна быть. Вот сюжет очередной отснимем, к примеру.

Когда зазвонил телефон, я даже не двинулся с места. А трубку взял Демин.

– Алло! – сказал он. – Да, Колодин приходил и просил передать вам, что машину вы сможете получить через два дня. Вы перезвоните послезавтра, мы скажем, куда подъехать. Да, пожалуйста. До свидания.

Положил трубку на рычаг и повернулся ко мне.

– Нам ведь двух дней на подготовку хватит? – сказал он деловым тоном. – «Мерседес» присмотрим в салоне. Надо спросить у Настюхи, она как раз в курсе.

– У какой Настюхи? – не понял я.

– У Поляковой. Она купила себе мерседесовский внедорожник.

– Джип? – не поверила Светлана.

– Ну, джип, хотя название не совсем правильное.

– Зачем женщине такая машина? – недоумевала Светлана.

– Она не женщина, – веско ответил на это Илья. – Она менеджер. По-русски – гром-баба.

* * *

Если и видел я когда по-настоящему счастливого человека, так это в утро накануне наших съемок. Мой рыжеволосый спаситель прибыл к месту событий в отутюженном костюме, в галстуке-регате, с аккуратным пробором в ослепительно солнечной копне волос и в облаке одеколонного запаха, от которого чихали все окрестные собаки.

– Как тебя звать, счастливчик? – сухо осведомился Илья.

Он увидел будущего владельца «Мерседеса», и эта кандидатура явно не представлялась ему самой достойной из всех возможных.

– Алексей.

– Леха, значит, – перевел общение в область фамильярных отношений Демин. – Ладно, пошли, Леха.

Вручение чуда германской автопромышленности должно было происходить на территории одного из автопредприятий. На сегодняшний день отсюда были изгнаны все, кто мог помешать проведению съемок.

– Машину свою убери! – коротко сказал мне Демин.

Я бросил ее посреди обширного двора, когда приехал утром.

– Уберу.

– Значит, так, Леха, – сказал Демин. – Сейчас я покажу тебе твой «мерс».

Алексей счастливо вздохнул. Демин сделал вид, что не заметил взрыва чувств, и продолжал будничным тоном:

– Фирма, которая торгует машинами, как раз здесь размещается. У них мы и подобрали для тебя экземпляр. Вот он, кстати.

Машину для пущего эффекта предусмотрительно выкатили из бокса. «Мерседес» цвета «металлик». Кожаный салон. Автоматическая коробка передач. Пятьдесят тысяч долларов по прейскуранту.

– Ничего машинка, – оценил Демин, заботливо смахнув несуществующую пылинку с трехлучевой звезды на капоте. – Нравится?

Утерявший дар речи Алексей смог лишь кивнуть в ответ.

– Ну, тут тоже все в порядке, – сообщил Демин, поднимая капот.

Новехонький двигатель блестел на солнце. А в той машине, которую сегодня предстояло разбить, двигателя не было. И вообще там много чего не было. Предварительно поснимали с машины все, что только можно. Остались кузов и колеса. И к тому же то авто было из числа подержанных машин. Так что бить мы собирались не пятьдесят тысяч долларов, а тысячу или две, не больше. Об этом знали все, кроме Алексея. Ему же уничтожение его драгоценного детища предстояло пережить всерьез. Как он к этому отнесется, снимали наши скрытые камеры.

– Да, – пробормотал потрясенный видом роскошного авто Алексей, – приятно глазу глянуть.

О том, как приятно на этом чуде ездить, он еще не думал. Не дозрел.

– Садись за руль, – предложил Илья. – Привыкай потихоньку.

Давал возможность Алексею насладиться счастьем сполна, прежде чем это счастье превратится в груду искореженного металла.

В салоне Алексею понравилось. В его «Волге» было как-то не так. Он несмело щелкал всеми переключателями подряд и со стороны походил на подростка, которому взрослые позволили делать то, чего не разрешали никогда прежде. Демин наблюдал за происходящим с невозмутимым видом естествоиспытателя. В отличие от Алексея он знал, что будет дальше.

– Ладно, нам пора, – вернул он счастливчика к действительности. – Будем оформлять документы. Паспорт с собой?

– С собой.

– Тогда пошли.

Они пересекли двор. Двое рабочих копошились у бетонного куба, грани которого были выкрашены в желто-черную «елочку».

– Они тут машины бьют, – ровным голосом сообщил своему спутнику Демин.

– Зачем? – округлил глаза Алексей.

– Тесты проводят. На безопасность. Берут машины разных марок, сажают в салон манекен, разгоняют до пятидесяти метров в час – и об этот куб.

– Вдребезги?

– На машину потом нельзя смотреть без слез, – подтвердил Илья.

– А смысл-то в чем?

– Уж лучше с манекенами машины бить, чем с живыми людьми. Разобьют, а потом смотрят – где у машины слабые места, что там еще с безопасностью можно новенькое придумать. И конструкторы пыхтят, доводят машину до ума. Что где усилить в конструкции, к примеру, или какие новые ремни безопасности применить.

– Ну надо же, – не то удивился, не то опечалился Алексей. – И подумать ничего такого никогда не мог.

Они вошли в здание, миновали бокс, поднялись на второй этаж, и Демин распахнул дверь с надписью: «Автомаркет».

Здесь якобы был офис торгующей автомобилями фирмы. Несколько столов, компьютеры, плакаты с «Мерседесами» по стенам. И еще на стенах – зеркала. Через них мы снимали нашего героя.

– Вот, – сказал Демин. – Привел вам человека.

Неподдельная радость на лицах присутствующих.

– Будем оформлять? – благожелательно осведомился менеджер по продажам.

Он был улыбчив и учтив. Алексею такое обхождение понравилось. Он медленно привыкал к роскошной жизни владельца «Мерседеса». Теперь ему будут улыбаться, на дороге пропускать вперед. А при встрече с гаишниками он может не выходить из салона, а документы подавать в окошко – положение обязывает.

– Ваш паспорт, пожалуйста, – попросил менеджер.

– Пожалуйста.

– Это ваша первая машина?

– Нет, уже была…

Какая именно – Алексей благоразумно не стал уточнять.

А Демин стоял у окна и наблюдал за происходящим на улице с превеликим интересом.

– И часто тут бьют машины? – спросил он, привлекая внимание в первую очередь Алексея.

– Раз в неделю – это точно, – сообщил один из присутствующих.

И Алексей тоже подошел к окну. Рабочие тянули трос от странного устройства, стоящего за бетонным кубом.

– Упражняются будь здоров, – сказал менеджер по продажам, одновременно занимаясь оформлением бумаг. – Удар с перекрытием. Любо-дорого смотреть.

– С каким перекрытием? – поинтересовался Алексей, еще не подозревающий, свидетелем какого кошмара ему предстоит стать.

– Они разгоняют машину и бьют ее о куб, но не лоб в лоб, а так, что машина врезается только половиной передка – в жизни ведь обычно так и бывает. А этот удар страшнее, чем если бы машина билась всем передком. Получается, что энергия удара не распределяется равномерно по всей поверхности, а концентрируется в какой-то одной точке. От машины мало что остается.

Алексею сейчас рассказывали о близкой судьбе его только что обретенной автокрасавицы. Я из-за зеркального стекла увидел, как улыбнулся в усы коварный Демин. Демин закрывал нам Алексея.

– Ну чего он там стоит? – недовольно пробурчал наш оператор. – Ушел бы, что ли.

– Сейчас ему скажу, – кивнул я и отправился в «Автомаркет».

Вошел в офис, с озабоченным видом заглянул в бумаги:

– Все готово?

– Дописываю, – сообщил менеджер по продажам.

– Илья, ты мне нужен.

Демин оторвался наконец от картины за окном. Я занял его ничего не значащим разговором. Алексей же неотрывно следил за происходящим. Как раз сейчас, по моему разумению, рабочие во дворе должны были подцепить тросом Алексеев «Мерседес». Снимаются самые интересные кадры нашего сюжета. Перед нами человек, на глазах у которого его машину превратят в набор бэушных запчастей.

– Подцепили! – дрогнувшим голосом сказал от окна Алексей.

Еще не мог поверить, что именно с его машиной и случится это несчастье.

– Во дают! Тянут! Тянут тросом! – заволновался он. – Щас шваркнут!

Я не видел всего, что происходит во дворе, но догадывался по репликам чрезвычайно разволновавшегося Алексея. Он, похоже, никак не мог уяснить, что вот-вот произойдет.

– Ух-х! Разогнали!

Бац! Характерный звук за окном. Все присутствовавшие в комнате смотрели на Алексея.

– Готово! – сообщил он.

Обернулся. Восторженный, почти детский взгляд. И никакой паники. Сейчас он получит новую порцию эмоций.

– Леха! Машина-то была твоя, – сказал Демин, глядя на Алексея с сочувствием.

– Как – моя? – не поверил тот.

Выглянул в окно:

– Не-е, не моя.

– Твоя!

– Моя вон стоит.

Я бросился к окну. Леха не ошибался.

– Идиоты! – не сдержался я.

Моя машина, которую я оставил во дворе, стояла у бетонного куба. Под изуродованным двигателем расплывалась масляная лужа. Шестьдесят пять тысяч долларов хорошенько разогнали и шмякнули о бетон. Интересно, подлежит ли теперь это чудо на колесах восстановлению?

Ситуация была аховой, но я расхохотался, не в силах сдержаться. Рядом со мной бесновался разъяренный донельзя Демин.

– Они мне все выплатят до копейки! – орал он. – Я этих горе-испытателей сживу со свету!

Перепутали люди машины. С кем не бывает. Сам же Демин им все как следует и не разъяснил.

– Судьба наказывает хитрых, – сказал я Илье. – Не захотели человеку «Мерседес» просто так отдать, решили поискать выгоду – вот и получили.

А съемка наша, если подумать, вовсе не сорвалась. Только героем сюжета оказался не Алексей, а мы с Деминым. То-то будет потеха. Всегда разыгрывали мы, а сегодня сами попались.

* * *

Ольга не звонила. Будто пропала, исчезла, уехала из Москвы. У меня было такое чувство, что ее нет в радиусе ближайших тысячи километров. Заподозрив это, я почувствовал себя мерзко. Как будто кто-то в момент перекрыл мне кислород. Я понял, что жизни не будет, если я Ольгу не увижу.

Я перехватил ее утром неподалеку от ее дома. Моя машина была разбита, поэтому я приехал на такси. Машину не отпустил, сидел на заднем сиденье, ждал. Таксист косился на меня в зеркало заднего вида. Мое лицо понемногу приходило в норму. Но все еще не могло не внушать подозрений насчет моей благонадежности.

Когда появилась Ольга, я поспешно выбрался из машины.

– Эй! – заволновался таксист, приготовившись сражаться за свой заработок до последнего.

– Жди! – бросил я ему коротко.

Нагнал Ольгу. Она обернулась.

– Ох, как ты меня напугал!

Как она изменилась за последние дни! Четкие тени пролегли под глазами. А в самих глазах поселилось что-то такое, чему не сразу дашь определение. Полное отсутствие радости и знания о том, что в жизни бывают счастливые мгновения. Потухшие глаза. И такая же, видимо, тусклость в душе.

– Ты не звонила мне.

– Не звонила, – подтвердила она спокойно.

Следующим ее вопросом должен быть: «Ну и что?» Я угадал это по глазам.

– Ты в то утро так внезапно ушла.

– Да.

– Я тебя чем-то обидел?

– Нет.

С ней что-то происходило. Я привлек ее к себе и обнаружил ее полное бесчувствие. Безжизненная кукла. Делай с ней, что хочешь, не издаст ни звука.

– Оленька! – сказал я. – Все уже позади! Теперь у нас впереди ничего, кроме светлых и радостных дней.

Я излечу ее от этого. Я верну ей интерес к жизни. Она забудет обо всем плохом, что было прежде.

– Поедем со мной. Я отвезу тебя к себе…

– Я иду на работу.

– К черту работу! Ты забудешь об этой борьбе за кусок хлеба. Я дам тебе все, что ты пожелаешь. Все мечты, которые у тебя были, превратятся в реальность.

Я обещал ей близкое счастье, как ребенку обещают давно желаемую куклу. Все, что ребенок хочет, только бы не плакал. Но Ольга была непробиваема. Я никак не мог до нее достучаться. И даже смотрела она не на меня, а сквозь меня. Будто я отсутствовал вовсе. Фантом, призрак, пустое место, ноль. Я легонько ее тряхнул. Никакой реакции.

– Должно пройти время, – сказала Ольга, по-прежнему глядя сквозь меня. – Не знаю – сколько. Наверное, много. И тогда, когда все заживет… Когда забудется…

Она сделала неопределенный жест рукой. «Я не знаю, забудется ли, – будто хотела сказать она этим жестом, – но сейчас мне очень плохо».

Мы сошлись с ней тогда, когда оба поверили, что нас предал один и тот же человек. Это как общая беда, которая сближает. Ольге было тяжелее, чем мне, потому что она любила Жихарева, а ее любовь оказалась никому не нужной. И когда все это произошло и она, раздавленная, уже не видела солнца, я оказался рядом с ней и она ухватилась за меня, как за соломинку. Вряд ли она была так уж счастлива со мной. Просто ей стало легче, когда ее одиночество прервалось. И вдруг все рухнуло еще раз. Когда выяснилось, что Жихарев не предавал ее, быть может. И начавший было отстраиваться заново мир рассыпался, больно раня своими осколками.

– Извини, – сказала Ольга. – Мне надо идти.

– У меня такси. Я отвезу тебя.

– Спасибо, не надо.

Отмахивалась от меня, как от назойливой мухи.

– И не приезжай ко мне больше. Хорошо?

Я не нашелся, что на это ответить. Ольга развернулась и пошла в сторону метро.

– Эй! – крикнул мне таксист. – Ехать будем?

Целый день я занимался делами, а к вечеру уже знал, как поступить. Когда человек болен, его необходимо лечить. Не обращая внимания на его капризы.

Я поехал за Ольгой. Поднялся к ее квартире, позвонил. Дверь мне открыл Антон. Вот уж его-то я никак не ожидал увидеть. Обычно он допоздна пропадал на работе.

– Какие гости! – восхитился Антон.

С чувством пожал мне руку. Знал бы он, с чем я пришел. Впрочем, я не собирался таиться. Самые большие проблемы начинаются тогда, когда существует неопределенность. Гангрену не излечишь примочками. Только ампутацией.

– Мне нужна Ольга.

– Ее нет, – сказал Антон. – Но вот-вот должна прийти. Ты проходи, почаевничаем пока. Ты за рулем?

– Нет.

– Вот и отлично.

Он выставил на стол початую бутылку водки, свежие помидоры, нарезал колбасы и хлеба.

– По-простому, – хохотнул. – По рабоче-крестьянски.

– Я пить не буду.

– Почему? – удивился он.

– Я приехал за Ольгой.

– Что? – растерялся Антон.

У него был такой вид, будто его только что ударили по голове и он никак не мог понять, где он и что с ним.

– Я забираю ее.

– Это ты так решил? А сама Ольга? – осведомился Антон.

Он никак не мог поверить в то, что все происходит всерьез. Для него случившееся было полной неожиданностью.

– Она тоже «за».

– Ты уверен?

– Да, – ответил я со всей возможной твердостью.

Я совершал очень нехороший поступок. Мерзкий поступок. Я отбирал жену у ее законного мужа. Но что-то во мне уже произошло. Понятия «хорошо» и «плохо» сместились и никак не могли встать на свои места. Потому что я не знал твердо, что лучше. Или оставить все, как есть: чтобы истерзанная событиями последнего времени Ольга продолжала жить вот в этом мире, в котором ей было тяжело и который она ненавидела, в котором был ее никчемный муж, и этого мужа она должна была любить просто по заведенной кем-то обязанности, просто потому, что так принято. Должна была жить и медленно сходить с ума и от этого мужа, и от мерзостей окружающей ее жизни. Или я должен был вырвать Ольгу из ее мира. Почти насильно заставить забыть о прошлом и также насильно заставить верить в лучшее. Так больного усиленно пичкают антибиотиками, чтобы побыстрее вернуть его к нормальной жизни.

Антон замедленным движением плеснул в свою рюмку водки.

– Может, не будешь пить? – предложил я.

– Почему же?

– Поговорим спокойно.

– Мы и так поговорим, – пообещал он и выпил водку с задумчивым видом. Закусил помидором, так что брызнул сок. Спросил, не глядя на меня: – У тебя с ней что-то было?

– Да.

– Давно это у вас?

– Давно.

– Сволочь, – пробормотал он.

Я так и не понял – мне или Ольге он дал оценку.

За окном догорал день. Солнце еще не скатилось за крыши домов, но дневной зной уже ушел.

– Тебя в детстве не учили, что чужое брать нехорошо? – спросил Антон.

– Ольга – не вещь.

– Для мужчины женщина – всегда вещь, которой хочется обладать. Ты ведь тоже хочешь – обладать.

Посмотрел на меня, перебирая в руке свою жиденькую бороденку.

– Я не хочу об этом говорить.

– Конечно, о чем тут говорить. Пришел и взял!

В его голосе мне послышалась горечь.

– Этот разговор мы будем продолжать в присутствии Ольги, – сказал Антон. – Я прямо спрошу, она так же прямо ответит.

Он плеснул в рюмку водки. Выпил. Если будет продвигаться вперед этакими темпами, то к приходу Ольги окажется в таком же состоянии, в каком я его недавно видел.

– Почему-то вы всегда думаете, что имеете право, – сказал Антон, глядя за окно. – Лезете нагло и рвете с мясом все, что вам никогда не принадлежало.

– Вам – это кому?

– Новым хозяевам жизни. Вы разве не слышите проклятий, которые несутся вам вслед? Не видите, как вас ненавидят? Откуда у вас эта уверенность в собственном праве жить так, как вы живете?

Сейчас в его голосе не угадывалось горечи. Одна только ненависть.

– А так, как живешь ты, – так можно? – спросил я. – Придумать для себя мир, в котором ты герой, и жить, забыв о близких. Ладно, ты ненавидишь сегодняшнюю жизнь, не хочешь в нее встраиваться, тебе на все наплевать, но Ольга тут при чем? Ты спросил о ее желаниях?

– Она думает так же, как и я.

– Ошибаешься. Она не хочет оставаться в прошлом.

Антон скрипнул зубами. Взмахнул рукой, останавливая меня, задел тарелку с помидорами. Помидоры красными шарами покатились по столу.

– Будьте вы прокляты! – крикнул Антон. – И те, кто сломал налаженную жизнь! И те, кто бросился ловить рыбку в мутной воде.

Эта песня была мне знакома. Если бы не перемены… Если бы все шло, как прежде… Если бы не сломали то, что было… Он, Антон, писал бы сейчас докторскую диссертацию. Или даже уже защитился бы. А те, кто сейчас разъезжает на «Мерседесах», принимали бы от населения пустые бутылки или фарцевали бы по-мелкому. И доктор экономических наук Антон Боярков всю эту публику презирал бы. Не так презирал, как сейчас, когда они на «мерсах», а он вот давится негодной вареной колбасой, а по-другому. Они бы были ниже. Ничтожнее. В направленном снизу вверх презрении всегда есть что-то от зависти. Зато презрение сверху вниз – совсем другое дело.

– Ты увидишь, что ей на тебя наплевать, – пообещал Антон. – Уж ты мне поверь.

Он говорил это, глядя на меня с насмешкой. И ничего доброго я в его глазах не видел. Он знал, чем все закончится, и заранее упивался своей победой. Но я уже все для себя решил. Ольга не останется здесь. Даже если она будет меня проклинать и требовать оставить ее в покое – я сделаю так, как задумал. То, что с ней происходит, можно признать недееспособностью. Она за свои поступки не отвечает. Это почти болезнь. И я ее от этой болезни излечу. И уж потом, излеченную, спрошу наконец – чего же она хочет. Но – потом. Сейчас она не имеет права решать сама.

– Тебе бы лучше уйти, – просветил меня Антон, после чего опорожнил очередную рюмку водки.

Рассыпавшиеся из тарелки помидоры лежали перед ним на столе, но Антон взял тот, что оказался на полу. Вытер о рубашку и съел, громко причмокивая. Кажется, он делал это намеренно. Так дети что-то делают назло обидевшим их взрослым.

– А чего же ты не пьешь? – вдруг озаботился он, вмиг позабыв о том, что только что советовал мне уйти. – Водочку не уважаешь? Есть, кстати, один хороший способ. Добавляешь в водку лимон… – Он поднялся из-за стола, раскрыл дверцу навесного шкафа. И тут раздался звонок у двери.

– Ольга! – Антон даже вздрогнул.

И я понял, как он был напряжен все это время.

Антон выскочил из кухни, а я остался сидеть за столом. Сидел и смотрел в шкаф, который Антон не закрыл. Там лежали два лимона, но я сейчас видел не их, а яркий красно-белый пакет. Со спартаковской эмблемой. Пластиковый. Один к одному такой, каким неизвестный мне убийца заботливо обернул голову мертвого Жихарева – чтобы, значит, салон машины не запачкать.

* * *

– Ты?!

Ольга изумилась, увидев меня. Антон выглядывал из-за ее спины с недобрым прищуром.

– Я приехал за тобой.

Ольга опустила глаза, чуть повернула голову – будто хотела обернуться к Антону, но не посмела.

– Я все ему рассказал, – сообщил я.

Что именно успел рассказать, я уточнять не стал. Пусть думает, что хочет.

Антон в это время хранил гробовое молчание.

– Собирайся, – предложил я. – Нам пора.

И даже поднялся из-за стола, чтобы продемонстрировать, как мы спешим. А Ольга все так же стояла вполоборота к Антону. И по-прежнему не смела на него взглянуть. Боялась его? Или чего-то другого? Я никак не мог понять. Но оставлять Ольгу здесь, в этой квартире, я не собирался. Теперь уже твердо знал, что не оставлю. Потому что в кухонном шкафу лежал бело-красный пакет. И мне в глазах Антона чудилась недобрая загадка, отгадку которой я, возможно, знал, но никак не смел в нее поверить.

– Я никуда не поеду, – сказала Ольга, ни на кого не глядя.

– Хорошо, и это мы обсудим, – не стал перечить я, одновременно беря ее под руку.

Антон было дернулся, но Ольга высвободила руку сама, сказала мне:

– Не смей меня трогать!

– Я уведу тебя отсюда даже силой.

– Только попробуй, – угрожающе сузил глаза Антон.

Я понял, что, пока он здесь, Ольга ни на что не решится. И тогда я его ударил. Прямо в этот его злой прищур. Ольга завизжала, но я вытолкал ее из кухни и запер в комнате. Она молотила кулаками по двери и награждала меня нелестными эпитетами. Я вернулся в кухню. Антон уже поднялся с пола и мотал головой, будто пытался путем перемешивания привести в порядок разбежавшиеся было мысли. Я схватил его за рубашку и легонько припечатал к стене – лишь для того, чтобы он не барахтался.

– Не пытайся мне мешать, – пригрозил я ему. – Иначе будет плохо.

Он старательно отводил в сторону взгляд. Но по тому, как раздувались его ноздри, я понимал, до какого градуса разогрелось бушевавшее в его груди бешенство. Тогда я еще разок припечатал его к стене, на этот раз сильнее – чтобы ему и в голову не пришли никакие глупости. Он даже обмяк немного. Я толкнул его на табурет. Он плюхнулся безвольно, как куль.

Ольгу я нашел на диване в комнате. Она сидела, закрыв лицо руками. Сегодня она пережила очередное потрясение. Еще совсем немного, и ее психика не выдержит. То, что досталось ей за последние недели, другому выпадает за целую жизнь.

– Идем! – сказал я.

Взяв Ольгу за руку, поднял рывком. Она не сопротивлялась. Я не напоминал ей о вещах, которые она, возможно, хотела бы взять с собой. Все, что будет нужно, я ей куплю. Вывел из квартиры, захлопнул дверь. Антон даже не показался из кухни.

На город уже опустились сумерки. Пахло разогретой за день пылью. Две старушки у подъезда поздоровались с Ольгой и с интересом осмотрели меня с головы до пят.

Вышли на проспект. Я остановил такси. Мы вместе сели на заднее сиденье. Ольга подчинялась так безропотно, будто пребывала в полусонном состоянии.

Только теперь, когда мы с ней оказались в машине, я поверил, что она едет со мной.

– Прости, – сказал я.

Она не ответила. И только когда уже подъезжали к моему дому, Ольга произнесла негромко:

– Ты напрасно так поступил.

Я расплатился с водителем, взял Ольгу за руку, и мы поднялись в мою квартиру.

– Поужинаем? – предложил я.

– Не хочу. Если только сок. Или минералки.

– Сок. Персиковый нектар.

– Хорошо.

Я налил ей нектара и смотрел, как она пьет. Казалось, что еще немного – и она не будет справляться со стаканом, стекло застучит о зубы.

– Твой муж ненавидел Жихарева? – спросил я.

Она замерла в первое мгновение, потом поставила стакан на стол – получилось довольно громко.

– Почему ты так решил?

– Он ненавидел Жихарева, – уже совсем невопросительно произнес я. – За то, что тот из «новых русских», за то, что у Жихарева три магазина, дорогая иномарка и много денег, за то, что ты – с Жихаревым, а не с ним. За то, что он, Жихарев, вообще существует в этом мире.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Но ведь ненавидел – правда?

Она подняла на меня глаза и тут же снова опустила.

– Он знал о том, что ты встречаешься с Константином?

– У нас с ним никогда не было разговора на эту тему.

– Но он мог догадываться?

– Наверное, мог.

Когда-то Ольга сказала мне, что она старательно не упоминала о Жихареве в разговорах с Антоном и об Антоне – в разговорах с Жихаревым. Ей представлялось, что так она сбережет душевное спокойствие их обоих. Как будто если о чем-то не говорить – этого явления и не существует вовсе. А Антон все равно знал. Или хотя бы догадывался.

– И все-таки – он ненавидел Жихарева? – вновь вернулся я к интересующему меня вопросу.

– У нас не было разговора на эту тему, – повторила Ольга слова, которые я незадолго перед тем уже от нее слышал. – И вообще я не хочу об этом говорить.

Если бы она знала то, что знал я. Но я не мог решиться на то, чтобы озвучить свои подозрения. У меня самого эти подозрения еще не выкристаллизовались.

Но про пакет тот ярко-красный я у нее все же спросил. Как бы между прочим.

– Какой пакет? – не поняла Ольга.

– Со спартаковской эмблемой. Антон открыл кухонный шкаф, и я увидел. Антон – футбольный болельщик?

– Я бы не сказала.

– И много у вас таких пакетов?

Она пожала плечами в ответ, не придавая значения моим словам.

– Но не один? – уточнил я. – Два, три, пять?

– Было много. Покупали их с десяток, наверное.

– Давно покупали?

– Еще месяца два назад.

До того, как был убит Жихарев.

– В чем дело? – все еще не понимала Ольга.

Ей надо было сказать. Обязательно сказать. Потому что все случившееся касалось ее непосредственно. Но я никак не мог решиться. Слишком страшная тема. Только поэтому.

– Мне кажется, ты что-то скрываешь от меня, – сказала Ольга.

В ее взгляде была мольба истерзанного несчастьями человека. Хотела знать правду, но боялась, что эта правда окажется ужасной. Как было ужасным все то, что ей довелось пережить за последнее время. И она боялась заранее.

– Вся штука в том, – сказал я, – что такой красно-белый спартаковский пакет я уже видел.

– Где?

– В прокуратуре. Мне его показал Мартынов.

– И что?

– Тем пакетом, который мне показывал Мартынов, была обернута голова Кости Жихарева. Тогда, когда его нашли за городом.

Надо было видеть глаза Ольги в этот момент. Неверие и ужас.

Вряд ли она была способна осознать то, что я ей сказал. Этот ужас вошел в нее не через мозг, а через поры кожи.

– Неправда, – прошептала она.

– Я не лгу.

– Неправда!

Глаза ее стремительно наполнялись слезами.

– Неправда! Он не мог! Антон не мог! Лжешь! Зачем ты лжешь?

Она уже кричала.

– Это неправда! Он не убивал! Он не мог! Не мог!

Я попытался обнять Ольгу, чтобы ее успокоить, а она исступленно молотила меня в грудь кулаками, и такая во всем этом была безысходность и такой неподдельный ужас перед раскрывшейся вдруг бездной, что мне стало не по себе.

– Возможно, это ошибка, – пробормотал я. – Просто совпадение. Ничего ведь неизвестно.

Ольга рыдала, уткнувшись мне в грудь лицом. Я почему-то чувствовал себя подонком. Уж лучше бы не говорил ей ничего. Моя нелюбовь к Антону понятна. И не этим ли объясняется моя попытка связать его с тем страшным событием.

– Этого не может быть, – прошептала Ольга. – Он не любил Костю, это правда. Но сделать это…

Она часто-часто замотала головой, то ли отрицая саму возможность подобного, то ли пытаясь освободиться от наваждения.

Я так и не смог ее успокоить. Она уже не плакала, но глаза были черны и так глубоки. Чтобы заглянуть туда – надо иметь мужество. Ольга будто иссохла и истончилась. Лишилась части жизни. Того живого, что было в ней. Она не разговаривала со мной и даже на вопросы отвечала с долгой задержкой и невпопад. Ушла в свой мир, куда мне не было доступа. Я уложил ее в постель и сам остался с ней. Не хотел, чтобы она незаметно исчезла, как в прошлый раз.

За окном было темно. Весь мир съежился до размеров этой вот комнаты, в которой мы с Ольгой находились. В этом мире отсутствовала радость, зато было много печали. Черным-черно.

– Как страшно, – вдруг сказала в полной темноте Ольга. – Страшно. Если это окажется правдой – я не хочу жить. Я не буду жить. Я уйду.

И я понял, что напрасно считал себя мерзавцем. Потому что то, что я думал, запросто могло оказаться правдой. И слова о том, что это невозможно, были лишь первой реакцией испытавшего неимоверный ужас человека. Когда первый шок прошел и она смогла о чем-то подумать и сопоставить – что-то ей, наверное, вспомнилось. Какие-то мелкие детали, штришки, которым она прежде не придавала значения, просто не обращала на них внимания, но вот сопоставила с тем, что узнала в последнее время, – и открывшаяся ее взору картина была действительно ужасной. Просто она боялась поверить. Потому что поверить в это означало зачеркнуть всю свою прежнюю жизнь. Она спросила у себя, сможет ли, и убедилась, что зачеркнуть не получится. Мерзкое свойство человеческой памяти: плохое не забывается. И зачеркнуть все в памяти можно только вместе с самой жизнью.

– Я уйду, если это окажется правдой, – прошептала Ольга.

Я знал, что именно так она и сделает.

* * *

Утром за завтраком я спросил Ольгу:

– Вечером встретимся здесь?

Невнимательно кивнула в ответ. Как будто была не со мной. Мне стало тревожно за нее. Может случиться все, что угодно.

– А хочешь, можешь поехать со мной, – предложил я.

– Куда? – без удивления спросила Ольга, думая о чем-то своем.

– Ко мне в офис.

– У меня работа.

– К черту работу!

– У меня работа, – все таким же ровным голосом сказала Ольга.

Я не ошибся вчера. Какая-то живинка из нее ушла. И вернется ли когда-то вновь – неизвестно.

– Прошу тебя, – я заглянул ей в глаза, – не возвращайся домой. Туда, к Антону. Не звони ему. Не пытайся встретиться. И ни о чем его не спрашивай. Хорошо?

Ольга долго и задумчиво смотрела на меня, будто решала, соглашаться или нет.

– Знаешь, мне очень хочется с ним поговорить, – сказала наконец. – Но я боюсь.

Боялась, что все окажется правдой. Он будет юлить и оправдываться, но обмануть ее не сможет, как бы ни старался. И когда она поймет, что все правда… Что это он… Что тогда? Она, наверное, ужасалась самой мысли об этом. Хотела знать, как все было на самом деле, и боялась этого знания.

– Я отвезу тебя на такси, – сказал я ей, когда мы вышли на улицу.

– Спасибо, не надо. Я в метро.

Она будто сторонилась меня. Ей нужно было время на то, чтобы прийти в себя. Она испытывала непреодолимое желание уйти от всех и затаиться.

– Хорошо, – сказал я. – Вот тебе ключи от квартиры. Я, возможно, сегодня немного задержусь.

Ольга молча кивнула в ответ. Ключи спрятала в сумочку.

Мы попрощались до вечера. И я, когда смотрел ей вслед, вдруг подумал, что совсем не уверен в благополучном исходе нашей с ней истории. Она может сломаться. А я окажусь не в состоянии чем-нибудь ей помочь.

В офисе все было как обычно. Кроме того, что все валилось у меня из рук. Пытался просмотреть скопившиеся за последние дни бумаги – и отложил папку в сторону, так ни во что и не вникнув. Когда мне звонили по телефону, я долго не мог понять, что от меня требуется, и в конце концов всех звонящих стал переадресовывать к Демину.

– Витаешь в облаках, Женечка, – определила Светлана. – Большая и светлая любовь?

– Что-то вроде того, – буркнул я в ответ.

Мысли мои были в полном беспорядке, и я никак не мог собрать их. История с Антоном выбила меня из колеи. Я уже почти утвердился в мысли, что он каким-то образом причастен к случившемуся с Жихаревым. Но это мое знание никак не оформлялось в действия. Потому что если все окажется правдой, это будет правда, которая лично мне не нужна. Она недопустима, такая правда. Потому что я видел глаза Ольги и слышал сказанное ею. Она такой правды просто не выдержит. Сломается. Уйдет. Ее не будет. И глупо потом рассуждать, кто больше виноват в случившемся. Потому что потеряю-то ее я.

Начиная с пяти часов вечера я стал названивать к себе домой. Ольга не поднимала трубку. В пять часов, в шесть, в семь. Ее не было в моей квартире. Тревога вплывала в меня горьким ядом. Я еще что-то делал, с кем-то говорил и иногда почти осмысленно отвечал на чьи-то вопросы, но уже знал, что это не имеет ровным счетом никакого значения. В конце концов тот самый горький яд окончательно меня парализовал. Бессмысленно было оставаться в этих стенах. Я позвонил в последний раз. Ольга мне не ответила. Она не пришла. Не вернулась в мой дом. Все-таки решилась на поиск правды.

Был девятый час вечера. Я уже знал, что поеду к Боярковым. Меня тянуло туда как магнитом.

– До завтра! – сказал я остающимся.

– До завтра.

Я заметил, как переглянулись Илья и Светлана. Я казался им странным весь этот день. И не мог объяснить, что со мной происходит. Не имел на это права.

Я решил взять такси. Вышел к дороге, поднял руку, и тотчас же рядом со мной остановился неприветливо черный мерседесовский внедорожник.

– Вам куда, товарищ? – Насмешливый женский голос.

Настенька Полякова собственной персоной.

– С работы? – спросил я.

– Ага. С чувством исполненного долга.

– Вообще-то я такси ловлю.

– Вот и садись. Пить не будете? Голые при луне танцевать не будете? Эх, прокачу!

– Это из Ильфа и Петрова? Приятно общаться с начитанными людьми.

– Так тебе куда?

Настя явно гордилась своей машиной. И непременно хотела, чтобы я оценил ее приобретение. Свой «Мерседес» вела аккуратно, с прилежностью школьницы.

– Я слышала, твоей машине пришел капут, – вдруг сказала она невинным голоском.

Ну надо же так уметь! Как хорошо и как вовремя коллега «вспомнила» о моей недавней неудаче. Она вот за рулем новенького, пахнущего дорогой кожей внедорожника, а я как раз безлошадный. У Настеньки бесспорное умение вызывать у окружающих комплекс неполноценности. Так она самоутверждается, наверное.

– Да, разбил свое авто, – подтвердил я.

– Говорят, как-то вы там оконфузились. Хотели кого-то подставить, да сами попали впросак.

Старательно меня дожимала. Ей бы не женщиной родиться, а пантерой.

– Увидишь, – пообещал я. – Мы это отсняли на пленку. И непременно выпустим в эфир.

– Интересно будет посмотреть.

– Да, зрелище незабываемое.

Некоторое время ехали молча. Потом Настя спросила, внимательно глядя на дорогу прямо перед собой:

– Тех подонков арестовали?

– Которых? – не понял я.

– Которые напали на тебя.

Похоже, решила пройтись по всем моим неприятностям последнего времени.

– Да.

– Туго пришлось? Лицо-то до сих пор не зажило.

– Заживет, – проявил я оптимизм.

– Не везет тебе в последнее время.

– Я не жалуюсь.

– Заметила.

Она как будто под панцирем, подумалось мне. Наверное, несладко ей живется. Повсюду мерещатся не поклонники, а конкуренты по жизненной гонке. И она тянется за лидерами, напрягая все силы. Заигралась в карьеру. Теперь уж не остановится. Старательно лепит собственный имидж. Деловая женщина. Никаких сантиментов. Я бы испытал немалое потрясение, доведись мне увидеть ее плачущей. Только нужные знакомства. Целый ворох идей, и при этом все идеи тщательно выверены и обоснованы. Во всем старается быть чуть более мужественной, чем окружающие ее мужчины. И даже этот агрессивно-черный «Мерседес» – всего лишь часть ее имиджа. Гром-баба, как сказал о ней Демин. Я неожиданно почувствовал к ней нечто сродни жалости.

Она могла бы прожить совсем другую жизнь. Пусть не такую заполненную сверхважными хлопотами, но более счастливую, как мне представлялось. Потому что в той, другой, жизни ей не пришлось бы каждодневно воевать. Она ведь красивая. И умная. Вот только характер мужской. С добавлением женской ядовитой стервозности.

– Здесь останови, пожалуйста, – попросил я.

– Тебя подождать?

– Спасибо, не надо. А машина у тебя отличная, – искренне признал я.

Настино лицо расплылось в счастливой улыбке. Не должна была бы проявлять столь явно свои чувства, но не сдержалась. Наверное, не совсем еще потеряна для общества.

* * *

Я позвонил в квартиру Боярковых. Никто мне не открыл. Это было полной неожиданностью. Я ехал сюда и знал – знал! – что Ольга здесь. Но ее не было. И это открытие повергло меня в шок. Я как будто заблудился в лабиринте, из которого не было и не могло быть выхода. Мой мобильник был со мной. Я позвонил себе на домашний номер, и опять никто не ответил. Там Ольги не было. И здесь ее тоже не было. Я подумал, что все складывается слишком плохо. Так плохо, насколько только может быть.

Снизу кто-то поднимался по лестнице. Если соседи – спрошу, не видели ли они сегодня Ольгу. Почему-то я думал, что она непременно сюда приходила. Раз не появилась у меня, значит, была здесь. А куда делась потом – этого я не знал.

Это был Антон. Увидев меня, он остановился одним пролетом ниже. Наверное, шел с работы. В руке портфельчик неопределенного возраста. Стоял и смотрел. Было видно, что не ожидал встретить меня.

– Здравствуй, – сказал я.

Мой голос вернул его к жизни. Первое изумление отступило, он опустил глаза, пряча пробуждающуюся ненависть.

– Где Ольга?

– Этот вопрос я хотел задать тебе, – сказал он сквозь зубы.

Значит, сегодня он ее не видел.

Поднялся на лестничную площадку, загремел ключами, открывая дверь. Он стоял совсем рядом, и я физически ощущал излучаемую им ненависть.

– Заходи, – сказал он внезапно.

Я замешкался, и он повторил глухо:

– Заходи. Все равно ведь надо поговорить.

Первым прошел в комнату, бросил на диван свой потертый портфельчик. Движения были порывисты. Он плохо себя контролировал. Мне предложил стул, а сам ушел в ванную и долго там плескался. Излишне долго. Как будто весь смысл был именно в уединении. Мое появление здесь оказалось для него полной неожиданностью, он не был готов к разговору и потому нуждался в спасательной паузе.

Я сидел к нему спиной и рассматривал портрет Высоцкого. Он явно недоумевал, что я здесь делаю. Этот портрет за стеклом жил какой-то своей, обособленной жизнью. Некоторые мои поступки Высоцкий одобрял, некоторые – нет. Я видел это по его глазам.

Было слышно, как Антон прошел в кухню, и снова никаких звуков. Он выдерживал паузу. И избегал меня. И хотел бы поговорить. Я терпеливо ожидал.

Он наконец появился. Я сидел к нему спиной и с преувеличенным вниманием рассматривал портрет Высоцкого. В стекле отражался силуэт Антона. Я видел, как он потянулся к своему портфелю, как копошится в нем, демонстрируя собственную занятость. Он был крайне нерешительным человеком. Придется помочь ему начать этот разговор. И едва я об этом подумал, как Антон распрямился. По его неясному отражению я догадывался, что он смотрит мне в спину. И вдруг – резкий взмах за спиной, я едва успел рвануться со стула в сторону, как страшной силы удар обрушился на стул, как раз туда, где я только что сидел, и щепки полетели в стороны. Я вскочил на ноги, а Антон был передо мной, в каком-нибудь метре, и в руке он цепко сжимал топорик. Я еще успел его ударить, но с ног сбить не смог, он лишь отскочил к окну и стоял, держа свой остро отточенный топорик наготове.

– Брось! – сказал я ему, глядя гипнотизирующим взглядом удава. – Топор свой брось!

– А ты отними, – предложил он, качнув своим орудием.

– Где Ольга?

Он не ответил, только зло сузил глаза.

– Где Ольга?! – крикнул я, обнаружив, что он с нею мог сделать все, что угодно.

Слишком безумным был его взгляд.

И опять он не ответил, медленно пошел на меня. Чтобы вернуть его к действительности, я швырнул в него стул. Не попал, но заставил отступить.

– А ведь это ты – с Жихаревым-то, – сказал я. – Теперь уже никаких сомнений.

Антон полыхнул в ответ полным затравленной ненависти взглядом.

– Сволочь, – подобрал я наиболее соответствующее ему определение. – Злобная, завистливая мразь.

У него подергивалась щека. И я понял, что слишком долго пребывать в бездействии он не будет. И когда он окончательно спятит, никаким стулом его уже не остановишь. Я медленно, не спуская с него глаз, вытянул из кармана мобильник.

– Убери! – резко потребовал Боярков.

– Это еще не страшно. Страшно будет, когда за тобой приедут.

Он вдруг бросился на меня. В мгновение преодолел разделяющее нас расстояние. Мне было нечем защититься от него, я попытался увернуться от топора, но лезвие все же чиркнуло по руке, и со второго удара он бы, безусловно, со мной покончил, но ударить еще раз не успел. Я опрокинул его на пол, топор отлетел к дивану. Боярков рванулся было следом. Но я встретил его сильным ударом, потом ударил еще раз. Он плюхнулся на пол, и лично для него этот бой закончился. Неспроста в спорте атлетов разводят по разным весовым категориям.

– Все! – подвел я итог. – Приплыли!

Я осторожно наклонился и взял в руку топор. Мой соперник был обречен. Вырваться он уже не сможет. До самого прибытия милиции. Я поднял с пола мобильник. Антон смог подняться, и выглядел он страшно. Кровь стекала по его разбитому лицу и напитывала всклокоченную бороду.

– Не балуй, – посоветовал я, ожидая от него очередной бессмысленной атаки. – Здоровье тебе еще очень и очень пригодится. Сейчас за тобой приедут…

А он не стал ждать, когда приедут. Отступил к окну и рванул незакрытую створку. Я только успел осознать, что происходит, а Боярков уже стоял в проеме окна.

– Назад! – только и крикнул я, еще не веря в то, что он решится.

Так он меня и послушал! Обернул ко мне напоследок свое безумное лицо и сделал шаг в разверзнувшуюся за окном пустоту. Он падал без крика. Только глухой удар в самом конце.

Я метнулся к окну. Антон лежал на асфальте вниз лицом, неловко подвернув руку. Я торопливо набрал телефонный номер:

– «Скорая»? Человек выпал из окна!

И продиктовал адрес.

* * *

Антон был мертв. Сердце его уже не билось, когда я спустился вниз. И никто теперь не мог мне сказать, где находится Ольга и что с ней. Почему-то именно эта мысль пришла мне в голову первой.

«Скорая» приехала быстро. Сумрачного вида врач склонился над Антоном. Из освещенного окна первого этажа выглядывала любопытствующая старушка.

– Все, – сказал врач. – Ему уже не поможешь.

Больше мне нечего было здесь делать. Я думал об Ольге.

Первым делом я отправился к себе домой. Хотя почему-то заранее был уверен, что Ольги там нет. Дверь была заперта. Мне никто не открыл. Я звонил долго, не отдавая себе отчета в том, что это бессмысленно. В квартиру я не мог войти, свой ключ я отдал Ольге и, когда вновь вышел на улицу, обнаружил собственную полнейшую неприкаянность.

Зачем-то я поехал туда, где работала Ольга. Запертое здание встретило меня чернотой неосвещенных окон. Я подергал дверную ручку, безотчетно надеясь на чудо. Чуда не произошло. Таксист, с которым я приехал, смотрел на меня с нескрываемым подозрением.

Мне негде было искать Ольгу. Я даже не представлял себе, где она может находиться.

Сел в такси.

– Куда теперь? – спросил водитель.

Куда? Я обнаружил, что мне некуда ехать. Многомиллионный город был для меня пустыней.

– Вперед, – сказал я.

Водитель нервно тронул машину с места. Мы начали свое путешествие по пустыне. Вокруг сиял огнями город. Нас обгоняли автомобили. Я ничего не замечал. Я думал, но ни одна мысль не оформилась в моей голове до конца. Первый признак приближающегося сумасшествия. Мне нужна была Ольга. Только Ольга. Я хотел увидеть ее. Больше ничего. Я вытянул из кармана мобильник.

– Как ты думаешь, – спросил я у таксиста. – Есть ли что-то вроде общей справочной у моргов?

– У к-кого? – опешил он.

– Морги. Места, куда свозят трупы.

– Не знаю, – пробормотал он и поспешно свернул на проспект, туда, где светлее.

Ехали мы недолго. Заприметив на противоположной стороне дороги милицейский патруль, таксист резко затормозил. Я едва не впечатался лицом в приборную панель.

– Расплатись, – сказал таксист, предварительно распахнув дверь со своей стороны.

– Разве мы уже приехали?

– А куда мы едем? – неожиданно зло спросил он.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Я поднял голову и осмотрелся. Мы остановились на каком-то проспекте, но где именно находились, я не мог сказать с уверенностью. И куда мы ехали, я тоже не знал.

Я достал деньги и расплатился по счетчику.

– Теперь выходи! – приказал таксист.

Я подчинился. Он резко рванул с места, с нарушением правил пересек проспект поперек и подъехал к милицейскому патрулю. А я уже тормозил другую машину. Остановилась «Нива».

– Куда? – спросил добродушного вида усач.

Первое, что пришло мне в голову, мой собственный адрес.

– Садись, – кивнул водитель.

Мы тронулись с места. Я оглянулся. Таксист что-то говорил милиционерам, показывая вслед нашей «Ниве».

– Здесь направо, – подсказал я усачу.

– Прямо же! – не поверил он.

– Делай, что говорю. Там авария, дорогу перекрыли.

Он послушно повернул. На следующем перекрестке я велел повернуть еще раз. И снова он подчинился. Я оглянулся. Погони не было. Теперь затеряемся в лабиринте улиц, не найдут.

Мы уже подъезжали к моему дому, когда меня осенило.

– Ты не торопишься, земляк? – спросил я.

– А что?

– Поедем-ка по другому адресу.

К Демину я отправлюсь. Я позвонил ему, чтобы не обрушиться как снег на голову. Никого. Фатальное невезение.

– Стоп! – сказал я водителю. – Приехали.

Он хмыкнул в усы, остановил машину. Всем, кто со мной сегодня сталкивался, я, наверное, представлялся крайне странным типом. Я расплатился с ним и вышел в ночь. По опустевшему проспекту проносились редкие машины. Я набрал телефонный номер.

– Алло! Девушка, мне нужны телефоны моргов. Всех, которые есть в Москве.

* * *

Ольги не было среди мертвых. По крайней мере, так мне говорили там, куда я смог дозвониться в эту ночь. Оставались телефоны, которые, видимо, оживут только с наступлением утра. Я продолжал набирать их номера с маниакальным упорством.

В четвертом часу утра я сдался. Я сидел на парапете набережной, и молчаливая река несла мимо меня свои темные воды. От реки тянуло сыростью. Редко – настолько редко, что я непроизвольно отмечал каждый такой случай, – по набережной проезжали автомобили. Казалось, что они существуют в каком-то параллельном мире. В том мире у людей свои, совершенно никчемные в моем представлении заботы, и там не было таинственной черной реки, на которую я смотрел, не в силах отвести взгляд. Я никуда не звонил. Я сдался. Меня больше не было.

В шесть утра мое уединение нарушила влюбленная парочка. Они были беспечны и веселы. Девушка что-то шепнула на ухо своему спутнику. Тот посмотрел на меня и засмеялся. Они прошли мимо, храня недолгое и озорное молчание. От девушки пахло духами, молодостью и любовью. Я понял, что пора возвращаться в этот неуютный мир, в котором я по-прежнему был невообразимо одинок.

Я приехал в офис, где в этот ранний час не было никого, и смог поспать пару часов, прежде чем пришел Демин. Я сел на диване, когда услышал щелчок замка, но не пробудился окончательно, и вид у меня, наверное, был соответствующий.

– О! – изумился Демин и встопорщил усы, обозревая открывшуюся ему картину.

Кажется, в первый момент он собирался произнести что-либо необидно-шутливое, но быстро передумал.

– Что-то случилось, Женька?

– Не мог попасть домой.

– Не пускают? – пошутил он.

Знал, что я живу один.

– Ключей нет.

– Потерял?

– Нет, отдал Ольге.

– Какой Ольге?

– Боярковой.

У Демина вытянулось лицо и усы обвисли. Безмерно удивился. Для него все это было полнейшей неожиданностью. Никак он нас с Ольгой не связывал.

– У тебя с ней…

Замялся, подыскивая определение.

– Да, – не стал я дожидаться завершения вопроса.

– И это всерьез?

– Да.

– Не ожидал.

Илья потерзал свой ус.

– И вчера она не пришла домой, – сказал он после паузы.

Я молча кивнул.

– Может, вернулась к мужу?

– Туда она не приходила.

Илья внимательно посмотрел на меня.

– Это он тебя?

– Кто?

– Ее муж? – и показал на забрызганный кровью, рассеченный рукав моей рубашки.

Зацепил меня вчера обезумевший Антон.

– Ч-черт! – чертыхнулся я. – То-то охранник на входе так странно на меня смотрел.

Демин поднялся, открыл дверцу шкафа и выбрал одну из нескольких рубашек, которые там были. Иногда он отправлялся на свидание со своей очередной пассией прямо из офиса, и набор рубашек он пополнял по мере убывания.

– Вот, возьми эту, – предложил он. – Ну надо же, какой у твоей подружки горячий муженек. Сильно прыгал, да?

Слово «прыгал» меня задело. Потому что я знал то, чего не знал Илья. Для него это всего лишь сленг, и он даже не представлял себе, насколько точно дал определение тому, что случилось накануне с Антоном Боярковым.

– Да, – пробормотал я. – Это была битва титанов.

– Но ты, надеюсь, вышел победителем?

– Как видишь.

– Враг повержен? Ты забрал его уши в качестве трофея? – веселился Илья.

– Он погиб.

– Что?!

– Он выпал из окна. Выпрыгнул. Сам.

– Сам? – вырвалось у Демина.

И я угадал его мысль. Мне впервые открылось то, о чем я в эту беспокойную ночь даже не задумывался.

– Сам, – пробормотал я, поражаясь нелепости того, как может быть истолковано случившееся накануне. – Сам, поверь мне. Я до него даже не дотронулся. То есть я ударил его, конечно, – он бросился на меня с топором, мне ничего другого не оставалось… Да что за чепуха! – прорвало меня. – Не выбрасывал я его из окна! Не выбрасывал! Ты-то мне веришь?

– Я-то верю, – сказал Илья.

Вот это его «я-то верю» прозвучало очень красноречиво. Ведь дело не во мне, говорил этой фразой Илья. Для тебя важнее, чтобы другие поверили. Это гораздо серьезнее.

* * *

Я позвонил Мартынову.

– Женя? – вроде бы даже удивился он. – Ты разве не в командировке?

В какой к черту командировке!

– Я хотел вам рассказать о Бояркове.

– Так-так, интересно, – сухо ответил он.

Я, наверное, отвлекал его от очень важных дел.

– Вы ведь помните тот спартаковский пакет, который был на убитом Жихареве?

– Какой пакет?

– Ну, голову ему обернули. Вспомнили?

– Допустим.

– Я точно такой пакет видел в квартире Антона Бояркова! Вы представляете? Оно, возможно, и простое совпадение, но…

– Давай поговорим об этом после твоего возвращения из командировки.

– Из какой командировки? – пробормотал я.

– Ты мне рассказывал, что собираешься. Вот и поезжай. Если ты едешь прямо сейчас, я могу подбросить до вокзала. В дороге и поговорим.

Что-то случилось. Определенно что-то случилось. Мартынов предлагал мне уехать. Срочно, прямо сейчас, немедленно. Почти открытым текстом говорил. Настолько открытым, насколько мог себе позволить, чтобы не быть ни в чем обвиненным, если вдруг его телефон прослушивается.

– Ты на недельку ведь уезжаешь?

Он и минимальный срок для меня определил, в течение которого мне лучше бы находиться подальше от Москвы.

– Д-да, – ответил я не очень уверенно.

– Так я заеду за тобой.

– Я закажу вам пропуск.

– Не надо. Ты лучше выйди.

Мартынов положил трубку. Даже не положил – бросил. Так мне представилось.

– Плохи дела, – сказал я.

Демин вопросительно посмотрел на меня.

– Мартынов хочет, чтобы я уехал.

– Из-за этой истории с Боярковым?

Вполне возможно. Я поначалу об этом даже не подумал.

– Он тебе плохого не посоветует, – сказал Илья.

Да, как-то так получалось, что Мартынов всегда помогал мне выбираться из передряг. Мой персональный ангел-хранитель, так сказать.

– Так ты уезжаешь? – деловито осведомился Илья.

Как человек практичного склада, он всегда был готов к действию.

– Документы у тебя при себе? Деньги нужны? Может, что-то еще?

Я сидел за столом и никак не мог дозреть до полной спелости. Ну что за чепуха? Почему это я должен уезжать?

Демин щелкнул пальцами и помахал рукой у меня перед глазами. Возвращал к действительности.

– Часы тикают, – сообщил он. – Время бежит.

– Значит, так, – определился я. – Если до вечера я не появлюсь, значит, уехал. Позвоню потом.

– Что отвечать любопытствующим?

Любопытствующие – это те, кто будет меня искать. А таковые найдутся, после разговора с Мартыновым я был в этом уверен.

– В отпуске я. Оформишь со вчерашнего дня.

– Сделаем, начальник.

– Черт побери! – не сдержался я. – Ну надо же!

Я чувствовал, как подступают вплотную настоящие неприятности. В такие минуты у меня в груди появляется характерный холодок.

– Не дрейфь! – напутствовал меня Демин. – Возможно, все закончится быстро и безболезненно.

Он проводил меня до лифта. Когда створки раскрылись, мы увидели в кабине Полякову.

– Мадам едет вниз? – с игривой учтивостью осведомился Илья.

– Вниз.

– В таком случае я попрошу мадам присмотреть за моим племянником.

Илья втолкнул меня в лифт.

– Я надеюсь на вас, мадам.

Створки закрылись.

– Он бывает когда-нибудь серьезным? – поинтересовалась Настя.

– Только во сне.

Она стрельнула взглядом.

– Как твоя вчерашняя вечеринка?

– Бесподобно, – ответил я, медленно распаляясь.

Я заранее знал, как пойдет наш с ней разговор. Она станет задавать вопросы, глядя на меня насмешливо-холодным взором, и с каждым моим ответом все больше будет утверждаться в собственном превосходстве надо мной и над всем мужским родом.

– Именно поэтому ты сегодня небрит?

В ход пошла тяжелая артиллерия. Уже перешли на личности.

– Да, ночь была бурной, – процедил я. – Дело только в этом. Хотя, по чести говоря, лучше бы я провел ее с тобой.

Ее глаза распахнулись, выдавая крайнюю степень изумления.

– Вот как? – только и смогла произнести Настя.

– Понимаешь, бывают моменты, когда на тебя пытаются навесить всех собак, хотя ты вовсе ни при чем, но вся штука в том, что это никого не волнует. Ни-ко-го! Совершенно! Потому что у тебя нет алиби! Ты знаешь, что такое алиби?

Настя смотрела на меня, как на сумасшедшего. А я и был в некотором роде сумасшедшим. Чтобы дойти до такого состояния, нужно для начала пережить то, что я пережил вчера, потом целую ночь разыскивать любимую по моргам и не найти ее, но быть почти на сто процентов уверенным в том, что все равно в конце концов ее найдешь, и найдешь именно в морге, ну и в довершение всего для достижения требуемого эффекта всю эту ночь надо провести на свежем воздухе в полном одиночестве.

– У тебя проблемы? – спросила Настя.

Хотела сохранить деловой и чуть отстраненный тон, но не получилось. Было видно, что я ее напугал.

– Извини, – пробормотал я. – Сам не знаю, что на меня нашло.

Мы вышли из лифта. Настя нервно теребила ремешок своей сумки. Кажется, я угадал в ней растерянность. Ледяной панцирь на время дал трещину, и в эти секунды можно было видеть, что там, под панцирем, происходит.

За постом охраны меня уже поджидал Мартынов. Достаточно было лишь заглянуть ему в глаза, чтобы понять, насколько все серьезно.

– Вы знаете про Бояркова? – спросил я.

– Знаю.

– Он сам сиганул. Но у меня нет ни одного свидетеля.

Мартынов выразительно посмотрел на Полякову. Она была встревожена не на шутку.

– Извините, – сказал ей Мартынов.

Взял меня под локоть и увлек за собой.

– Дела плохи, Женя. Не знаю, что там у вас произошло, но я тебе верю. Жаль, что не верят другие.

Я даже не успел у него уточнить, кто они, эти другие. Они сами обнаружились в следующее мгновение. Подошли трое и скоро надели на меня наручники, я и сообразить ничего не успел.

– Не сметь! – оскалился Мартынов.

Он их знал, кажется. И они его тоже.

– У нас ордер, – сказал один из этой троицы.

Мартынова он явно побаивался, но ордер для него был надежной защитой.

– Причина ареста? – резко спросил Мартынов.

– Гибель Бояркова.

– Допустим. Он-то тут при чем?

Я видел, что Мартынов с лихорадочной поспешностью пытался нащупать тропинку, по которой он надеялся вывести меня на твердую почву, где я буду в безопасности.

– Он был там.

– Не был! – сказал Мартынов. – Не было его!

Все складывалось очень плохо для меня. Еще пять минут назад я и представить себе не мог, насколько плохо. Мартынов пытался меня выцарапать, но сила, которая ему противостояла, была неодолимой.

– Снимите с него наручники! Немедленно! Иначе я ничего хорошего вам не обещаю!

Он просто не успел. Он очень хотел мне помочь и надеялся, что сделает это прежде, чем здесь появятся вот эти трое с ордером на мой арест. Но они были проворны. Кто-то очень хотел видеть меня в наручниках. Я пока не знал – кто.

– Нет ни одного человека, который бы видел его вместе с Боярковым! Потому что рядом с Боярковым его и не было! Он вообще находился в другом месте! – бесновался Мартынов.

Мне показалось – что от сознания собственного бессилия.

Один из этой троицы едва заметно кивнул своим товарищам. Те с готовностью взяли меня под белы рученьки.

– Он все в прокуратуре объяснит, – сказал со скрытой насмешкой тот, что кивал. – Где был прошлой ночью, что делал…

– Он был со мной, – сообщила из-за его спины Полякова.

Немая сцена. Как в «Ревизоре». Помните? Один с таким лицом стоит, другой с этаким, третий и вовсе руки в стороны развел. Один к одному. Со стороны наша компания, наверное, смотрелась что надо.

– Мы встретились вчера вечером, после работы, – сказала Настя. – И на моей машине поехали за город. На природу. Вернулись только утром.

Это она не для них говорила, а для меня.

Она лгала с отчаянностью человека, которому нечего терять. С совершенно каменным выражением лица. С надменностью во взгляде. И нисколько не зарделась.

Я знал, что она лжет. И Мартынов наверняка знал. А вот те трое никак, кажется, не могли понять, как следует относиться к словам Поляковой.

– Я предупреждал вас, ребята! – первым очнулся Мартынов. – Приказы, конечно, надо выполнять. Но иногда все-таки следует прежде думать головой.

Повернулся к Поляковой.

– С нами поедете!

Она была его козырем. Он проигрывал игру, я же видел, он не хотел сдаваться, но если карта так легла, то проигрыш – лишь вопрос времени, тут ничего не попишешь, и вдруг среди своих карт Мартынов обнаружил козырь. В общем-то получалось, что он его из рукава достал, но никто из его соперников этого не понял до поры, а Мартынов тем козырем уже играл. И нисколько не раскаивался в мухлеже. Потому что те, кто играл против, тоже были явно не святые. Игра ответственная. Ставки слишком высоки.

* * *

Мы приехали в прокуратуру. Мартынов не отходил от меня ни на шаг. Здесь же была Настя. Нервно покусывала губы. Впервые в жизни я видел ее такой расстроенной.

– Сюда! – указал направление Мартынов, когда мы вошли в здание прокуратуры.

Он хотел, чтобы все происходило в его кабинете. Игра уже началась, понял я, и стратегически важно определить, на чьем поле она будет проходить. У этой троицы, похоже, имелись четкие инструкции на этот счет, и я должен был попасть не в мартыновский кабинет, а в какой-то другой, но здесь, в стенах прокуратуры, они не чувствовали себя уверенно, потому что Мартынов явно был выше их по рангу, и они очень четко это осознавали. Замялись на мгновение, и тогда Мартынов повторил, добавив голосу еще жесткости:

– Сюда! – и резко указал рукой, где именно я должен находиться.

Подчинились. Двое повели меня в мартыновский кабинет, третий исчез. В дверях кабинета Мартынов пропустил меня и моих конвоиров вперед, сам задержался с Настей в коридоре и даже дверь прикрыл, а когда вошел (без Насти), у него было какое-то умиротворенное выражение лица, как будто он только что узнал нечто такое, что позволяло ему смотреть на будущее с оптимизмом. Он взглянул на меня выразительно, и я понял, что это означает: «Не дрейфь! Дела плохи, но не безнадежны».

Тут в сопровождении моего третьего конвоира пришел человек в прокурорской форме. Я узнал его. Он очень активно взял меня в оборот после памятного налета на банк. У него даже был ордер на мой арест. В тот раз Мартынов, недолго думая, тот ордер порвал. Чувствовал свою силу и не опасался последствий. На этот раз все складывалось иначе. Что-то у них нашлось против меня. Что-то такое, что позволяло им бестрепетно обвинить меня в гибели Бояркова. И поступить так, как в тот раз, Мартынов не мог себе позволить. Так я все происходящее представлял.

– Мы забираем его для допроса, – с порога объявил человек в форме.

Действовал напористо. Победа добывается в атаке.

– Допрашивать будете здесь, – сказал Мартынов. – Я хочу войти в курс дела.

Он и над этим, в форме, тоже главенствовал, похоже, потому что я увидел, как тот замешкался. Не мог запретить Мартынову присутствовать, не по чину это было. И портило в итоге всю игру.

– Садись, – предложил ему Мартынов. – Поговорим.

Его оппонент опустился на стул с явной неохотой. Мартынов сел напротив, их разделял лишь стол, какой-нибудь метр пространства, и они сидели лицом к лицу, неуловимо кого-то мне напоминая.

– Что у тебя на него? – спросил Мартынов.

Тот, в форме, бросил на меня быстрый взгляд, потом выразительно посмотрел на Мартынова. Давал понять, что разговор состоится, но не в моем присутствии. У Мартынова, как оказалось, был иной подход. И он повторил свой вопрос, демонстративно делая вид, что не заметил выразительного взгляда собеседника. Я видел сейчас не того Мартынова, которого знал прежде. Сейчас это был чиновник. Наш, родной, узнаваемый. Тот, что прошел всю карьерную лестницу ступеньку за ступенькой. Его часто били на этом пути и унижали, дерьма он нахлебался сверх всякой меры, и страдания чиновничьей души выплавили все человеческое в нем – остался один чиновник, закаленный, заматерелый, грубоватый, способный хамить, но не способный сострадать, особая каста. Членом которой становятся не по происхождению, а добиваются исключительно длительной беспощадной выучкой, схожей с дрессировкой. Субординация здесь сродни армейской. Я начальник – ты дурак. Оттуда правило, из жизни той самой касты. И оттуда же вот этот мартыновский взгляд, которым он смотрел на собеседника. Тупое упрямство во взгляде и осознание собственной всегдашней правоты. Я начальник, ты – сам знаешь кто. Послужи с мое, сынок. Похлебай…

– Накануне погиб Боярков, проходящий свидетелем по делу «Русского векселя», – сказал человек в прокурорской форме.

– Это мне известно.

«И что дальше?» – следовало понимать эти слова.

– Есть основания подозревать, что к случившемуся причастен Колодин.

– Есть свидетели?

– Его видели там.

– Соседи?

– Допустим, – уклончиво ответил мартыновский собеседник.

– И они готовы подтвердить свои слова?

– Да.

– Ты уверен, что они не откажутся от своих слов после того, как я предупрежу их об уголовной ответственности за дачу ложных показаний?

Последнюю часть фразы – про уголовную ответственность и про ложные показания – Мартынов произнес с таким видом, что даже я догадался, что имелось в виду. Он этих несчастных свидетелей так предупредит об уголовной ответственности, что на них, если только они не свихнувшиеся дураки и не самоубийцы, тотчас же нападет не поддающаяся лечению амнезия, и ни одно медицинское светило не сможет избавить их от необъяснимых провалов памяти.

– В квартире обнаружены следы борьбы, – не сдался мартыновский собеседник.

– Какое отношение это имеет к Колодину?

– Ну, следы его присутствия мы там найдем. Отпечатки пальцев, к примеру.

– Кто отрицает, что он бывал там прежде?

– Врач «Скорой», – продолжал как ни в чем не бывало человек в прокурорской форме, – почти наверняка его опознает.

– Если опознает.

Я уже понял, кого это они мне неуловимо напоминали. Игроков за карточным столом. Они разыгрывали партию. Один бросал на стол очередную карту, другой тут же ее перебивал.

– С врачом вообще сложности, – сказал Мартынов. – Его показания защита легко поставит под сомнение. Ночная темнота. Да и обстановочка та еще. Труп опять же. Врач при исполнении. Он хлопочет и очень занят. Куда уж ему тут внимательно смотреть по сторонам.

– Когда я посажу их друг против друга – врача и Колодина, – врач непременно узнает.

– А его любой человек узнает. Он у нас телезвезда, король эфира. Примелькался. А врач твой, якобы Колодина увидев перед собой, даже автограф у него не попросил, что уж совсем невероятно. Неувязочка! – Мартынов развел руками. – В суде это дело развалится. Но у меня есть серьезные сомнения в том, что оно вообще дойдет до суда.

Это была и игра, и торг одновременно. Кто кого перехитрит. Как на восточном базаре. А торгуются они за мою голову. Очень, наверное, увлекательно наблюдать со стороны, когда тебя это не касается. Меня, к сожалению, касалось.

– До суда это дело не дойдет, – с нажимом на каждом слове проговорил Мартынов. – Потому что у Колодина железное алиби. Его вообще не было в городе прошлой ночью.

Его, Мартынова, козырь. Надежда на общую победу в игре.

– Есть люди, которые это подтвердят?

– Да. Ты эту женщину видел в коридоре, когда шел сюда.

– Романтическое путешествие вдвоем? – понимающе улыбнулся человек в прокурорской форме, пытаясь этой улыбкой превратить козырь в обычной масти карту. – Надеюсь, ее показания будут более весомы, чем показания врача «Скорой»?

– Не сомневаюсь. Она возглавляет службу «Новостей» телеканала. Это тебе не бабушка-пенсионерка.

Мартынов знал, что говорил. Полякова занимала одну из главных должностей на телеканале. И дело было вовсе не в том, что скажет она, а в том, кто стоял за ней и за ее телеканалом. Только теперь мартыновский собеседник обнаружил, какого калибра орудия вводятся в бой. По нему было видно – не ожидал такого оборота дела. Для человека несведущего отправление законности есть четко и слаженно работающий механизм, действующий по раз и навсегда определенному для него алгоритму. Но человек в прокурорской форме знал, как все обстоит на самом деле. В жизни все гораздо иначе, как любил говорить один мой знакомый. В некоторые дела лучше не лезть вообще. Потому что звезд там точно не заработаешь, зато сгореть легко. Там не властвует закон, там царят иные силы, и когда эти силы сталкиваются, а ты, такой маленький, такая песчинка, оказываешься между ними…

– Ты напрасно в это ввязался, – по-отечески попенял собеседнику Мартынов. – Потому что преступника надо поймать, а не назначить. Тебе вот поручили назначить. А ты с готовностью в это дело бросился.

«И сломаешь себе шею», – угадывалось далее.

Но тот, в прокурорской форме, явно закусил удила. Оно и понятно – ему теперь только вперед. Остановится – растопчут.

– Надеюсь, мы это дело распутаем, – сухо сообщил он. – Вместе с вами.

Предлагал и Мартынову поучаствовать.

– Не-е-ет, – засмеялся Мартынов. – Ты уж давай сам выполняй поручение.

Перестал смеяться, склонился через стол и произнес с неожиданной жесткостью, глядя собеседнику прямо в глаза:

– Я не самоубийца. А дело развалится, вот увидишь. Через десять дней надо предъявить Колодину официальное обвинение или выпустить его из-под стражи. Ты знаешь, по какому из двух вариантов будут развиваться события? Колодина выпустят. Потому что предъявить ему обвинение не решатся. Дело-то скользкое. Против него ничего нет. А он, – ткнул пальцем в мою сторону, – будет все эти десять дней молчать, потому что это единственное, что от него сейчас требуется.

Я понял, что он сказал это только для меня. Чтобы я знал, как поступать. И человек в прокурорской форме тоже все очень хорошо понял. Но не протестовал. Игра шла в открытую.

– Так что занимайся им, – напутствовал собеседника Мартынов. – Но учти, если его кто-то хоть пальцем тронет…

Бить не будут. Десять дней мне доведется провести в каталажке, а там уж как сложится.

* * *

Вот и минули те десять дней, которых лучше бы в моей жизни не было. Следственный изолятор – не самое лучшее место на земле. Каждое утро меня доставляли в прокуратуру на допрос, к тому самому человеку в форме прокурорского работника. Я был немногословен в общении с ним. Здоровался при входе и после этого играл в молчанку. Вроде бы в знак протеста против незаконного ареста. По несколько раз на дню к нам заглядывал Мартынов. Каждый раз задерживался не более чем на пару минут и непременно осведомлялся:

– По-прежнему молчит? Ну надо же! И что нам с ним делать?

Мой мучитель при этом багровел и начинал нервно дышать, и я должен отметить, что с каждым днем он чувствовал себя все неувереннее, даже я это замечал. Как-то скисал. Сдувался. Дела были плохи. Не мои – его. В этих стенах происходило что-то такое, о чем я не имел ни малейшего представления, но я уже поверил в то, что все обойдется. На десятый день моего заточения меня вновь доставили к этому мучителю. Он, старательно глядя мимо меня, сообщил, что выпускает меня под подписку о невыезде.

– Первый шаг к твоему полному оправданию, – сообщил Мартынов, когда я – без наручников и вполне счастливый – заявился в его кабинет. – Они не могут сразу дать «полный назад», боятся перегрузок. При сильных перегрузках, чтоб ты знал, можно запросто вывалиться из кресла.

Засмеялся. Сейчас совсем не был похож на того чиновника, каким он мне представлялся десять дней назад. Милейший человек, если разобраться. Просто иногда ему приходится надевать маску.

– Я думал, будет плохо, – признался я.

– Дал повод. С Боярковым нехорошо получилось.

– Он выпрыгнул сам!

– Верю. Но ты там был. И они об этом знали.

– Откуда?

– Выследили.

– За мной следили?

– Да. Ты не замечал?

– Следили люди Бориса.

– Не-е-ет, – невесело засмеялся Мартынов. – Про тех забудь. Те дилетанты. За тобой присматривали и люди Ласунского. Это серьезнее.

– Какого Ласунского? Банкира?

– «Русский вексель», – сказал Мартынов. – Ограбленный и опозоренный банк. Они ничего не собираются тебе прощать.

– Считают меня своим врагом?

– Вроде того. С самого первого дня копают. Без шума и пыли. Так, что ты ничего не замечал. Я говорил тебе когда-то: там работают настоящие профи. И у них серьезные подозрения в отношении тебя.

– В чем подозревают?

– Соучастие в ограблении.

– Ошибочка!

– Ну-ну, – согласно кивнул Мартынов. – Только все неприятности начались с тебя.

– Не с меня, положим.

– И Жихарев спустя время обнаружился. Мертвый.

– Я его и убил, по-вашему?

– И с его женщиной ты как-то быстро подружился.

– Уже после всего случившегося!

– Но познакомились-то раньше. Свидетели есть. Получается, что разыграли как по нотам. Это не моя точка зрения. Это я конструирую возможную версию тех, кто вцепился в тебя мертвой хваткой. И конструкция получилась крепкая, сам посмотри. Они накопали против тебя кучу компромата и в любую минуту были готовы этот компромат слить. Но нужен был повод. И этот повод ты им дал.

Я даже не стал уточнять, что за повод. Потому что знал: гибель Бояркова. Убийство из ревности. Выглядело очень убедительно.

– Они были там, у дома Бояркова? – спросил я.

– Кто?

– Эти люди, которые за мной следили.

– Скорее всего – да. Потому что слишком споро завертелось колесо. Ночью все случилось, а к утру уже был готов ордер на твой арест. Так что они успели и посовещаться, и компромат на тебя слить, и подписание ордера организовать.

– У них свои люди в прокуратуре?

– Мы здесь не сами по себе, а чьи-то, – засмеялся Мартынов. – Прокуратура, как система, служит не закону вообще, а конкретным людям и кланам. Знаешь, какой первый вопрос возникает у всех, когда в прокуратуру приходит новый работник? Чей он человек? И в зависимости от ответа на этот вопрос с ним строятся отношения. Здесь война, Женя. Клан на клан. Правила суровы.

Тот клан, что обслуживал интересы Ласунского, попал впросак. Они вцепились в меня, а их противники – тот же Мартынов, к примеру, – очень быстро обнаружили шаткость воздвигаемой конкурентами конструкции и решили использовать оплошность противника. Стали вставлять палки в колеса. Одно из непреложных правил чиновничьей игры: не давай усилиться конкуренту. Умыли их, словом. И теперь могли праздновать победу. Мне просто повезло. Если бы не раздрай в прокуратуре, меня бы съели в два счета.

– Подписку о невыезде они с тебя в конце концов снимут, – сказал Мартынов. – Это лишь вопрос времени. И заживешь как прежде. Женишься наконец. На этой своей красавице. Ну, с телевидения которая.

– Полякова?

– Да. Теперь ты, как честный человек, должен на ней жениться.

– До сих пор не могу понять, почему она так поступила.

– Любит, – определил бестрепетно Мартынов.

– Плохо вы ее знаете. У нее вместо сердца – пламенный мотор.

– Но вытащить тебя она помогла, – засмеялся Мартынов.

Лично мне было не до шуток.

– А вы знаете, что исчезла Ольга Бояркова? – озвучил я терзавшие меня все десять дней страхи.

Мартынов перестал смеяться:

– Неужели?

– Да. Еще тогда, до моего ареста.

– Она в больнице, Женя, – сказал Мартынов, глядя на меня внимательно и с состраданием, как мне показалось. – Попала туда в день гибели своего мужа.

– А в чем дело? – осведомился я, похолодев, потому что видел лицо Мартынова и уже понял, что ничего хорошего он мне не скажет.

– Она вскрыла себе вены. Пыталась покончить жизнь самоубийством.

* * *

Ольгина палата была заперта на ключ. Мой провожатый, немолодой уже доктор, долго возился с замком, прежде чем его открыл. В палате обнаружилась кровать, на которой лежала бледная лицом Ольга. Единственное окно было забрано решеткой, дополненной мелкоячеистой сеткой. Не больница, а тюрьма.

– Это все в интересах самих больных, – сказал за моей спиной доктор, чутко уловив мои мысли.

Я обернулся к нему. Он понял и сделал шаг назад, за порог, но дверь не прикрыл и остался стоять в проеме двери безмолвным стражем.

Ольга скосила глаза, но головы не повернула. В ее взгляде не угадывалось ничего. Я опустился на пол у ее изголовья. Теперь мы были рядом.

– Здравствуй, – сказал я.

Чуть дрогнули ресницы. Поздоровалась.

– Прости, я не мог прийти раньше.

Никакой реакции.

– Доктор сказал мне, что тебя скоро выпишут, – солгал я, выдавая желаемое за действительное.

И снова никакой реакции. Мне показалось, что Ольга не в себе.

– Теперь я буду приходить к тебе каждый день.

Ее руки были укрыты стареньким больничным одеялом. Я не видел запястья, по которому Ольга полоснула лезвием.

– Я тут тебе принес кое-что. Ты скажи, чего тебе хочется, я завтра привезу.

Она смотрела на меня и явно слышала все, что я ей говорил, но молчала, будто в результате всех неприятностей потеряла способность говорить. В палате было сумрачно и прохладно. Сильный запах лекарств. И этот Ольгин взгляд. Под ним мне стало холодно.

Доктор за моей спиной выразительно кашлянул. Я сделал вид, что не услышал его призыва обернуться.

– Тебя не ограничивают в рационе? – спросил я у Ольги. – Я мог бы принести фруктов.

Слабое движение уголком рта в ответ. Фрукты ее не интересуют.

– Может быть, какие-то соки, – не сдавался я. – Или шоколад. Ты хочешь шоколада?

Та же гримаса в ответ. Доктор в дверях снова кашлянул. Я обернулся. Доктор показал взглядом, что для первого раза достаточно.

И тут Ольга заговорила. Я даже вздрогнул от неожиданности, услышав ее голос – обычный, совсем не слабый, против ожидания.

– Я не хочу жить, – сказала она. – Я не буду жить.

– Ну что ты! – заволновался я, но Ольга меня оборвала.

– Уходи! – сказала она.

Перевела взгляд на потолок. «Если это правда, я уйду», – сказала она мне совсем недавно, как раз перед тем, как погиб ее муж. Ей уже сообщили про Бояркова.

– Ты знаешь об Антоне?

– Да, – ответила Ольга односложно.

– Извините, – подал голос доктор.

Пора уходить. Я поднялся.

– Приду завтра, – пообещал я Ольге.

– Не надо.

Я склонился и поцеловал ее. Кожа была прохладной. Ольга как будто удалялась от меня, становилась чужой. Я вышел из палаты. Доктор закрыл дверь, загремел ключами.

– Переведите ее из этого карцера, – попросил я. – Иначе она сойдет с ума.

– Нельзя.

– Почему?

Он посмотрел на меня профессиональным взглядом врача – взглядом человека, который знает больше, чем может сказать.

– Вы же видите, в каком она состоянии, – сказал он со значением.

– Думаете, может повторить попытку?

– Она непременно ее повторит. Сразу, как только доберется до какого-нибудь острого предмета. Тяга к самоубийству у нее прямо маниакальная. Это болезнь, поймите.

– И вы ее лечите?

– Да.

Они не приводили ее в чувство после первой попытки самоубийства. Они пытались предотвратить новые.

– Значит, она еще побудет у вас?

– И довольно долго.

– Вы говорили с ней?

– О чем? – не понял доктор.

– Почему она это сделала.

– Неприятности, – ответил он коротко.

– Неприятности – вообще? А не какие-то конкретные?

– Иногда в жизни человека начинается черная полоса. Ничего радостного, накапливаются одни отрицательные эмоции. Дальше дело известное. Депрессия, состояние непрерывно ухудшается, выхода не видно, и заканчивается все нервным срывом.

– Попытка самоубийства?

– Например. Хотя это вовсе не обязательно.

Я догадывался о причинах. Ольга держалась до тех пор, пока не верила, что ее муж был способен убить Жихарева. Стоило ей поверить, и она сломалась. Я уже знал, что она пыталась покончить с собой утром того дня, когда я в последний раз ее видел. Мы распрощались, я отдал ей ключи от своей квартиры, и Ольга поехала на работу. До начала занятий оставалось минут пятнадцать. Ольга заперлась в туалетной кабинке и полоснула себя лезвием по венам. Кровь брызнула на кафельный пол, а дверцы кабинок были приподняты над уровнем пола, и кто-то ту кровь увидел. Только это Ольгу и спасло.

Вот этот час – от нашего с ней прощания до брызнувшей на пол крови – все для Ольги решил. В этот час она и поверила. Сопоставила что-то такое, что знала только она, и пришла к заключению: ее муж не мог не быть виноватым. И с этой мыслью ее душа жить не могла.

* * *

Демин разговаривал с женщиной, которую я видел впервые в жизни. Светлана пристроилась в уголке. Когда я вошел, женщина посмотрела на меня и всплеснула руками:

– Ой, вы! Ну прям как в телевизоре! Только вовсе не похожи!

– Логично, – признал я.

– Нет, правда! Вы не обижайтесь, я по-нашему, по-простому. Лицо у вас…

Она взяла себя за щеки и оттянула вниз. Да, лицо у меня, должно быть, мерзкое. Уже успело зажить, но следы побоев еще просматривались.

– Автокатастрофа, – не стал юлить я. – Было много жертв, я чудом спасся.

– Ой!

– Самое страшное позади. Обошлось небольшой пластической операцией.

– Ну надо же!

Она смотрела на меня с неподдельным сочувствием человека, не привыкшего скрывать свои эмоции.

– Это хорошо, что вы пришли, – дала женщина оценку моему появлению. – Я тут с вашим товарищем беседую, а он неподдающийся. Черствый, словом, человек.

Демин заскучал.

– У меня муж. – Голос женщины в мгновение стал плаксивым.

В том, что она сказала, я пока не видел особой трагедии и потому терпеливо ждал продолжения.

– Изводит меня! Все про многоженство талдычит!

Илья демонстративно вздохнул. Наверное, ему не улыбалось повторно выслушивать душераздирающую историю нашей гостьи.

– Я, грит, вторую жену возьму. Как только указ, грит, подпишут…

– Какой указ? – не понял я.

– Ну, про многоженство который.

– А что – готовят такой разве?

– Почем мне знать? Он мне и грит…

Я понял наконец, что означает ее «грит». Говорит.

– Я, грит, присмотрел одну молодку. Так что ты вторую постель готовь. Как только, грит, указ выйдет, я ее тут же в дом и приведу.

– Он шутит, – попытался я внести ясность.

– Хороши шутки! – Моя собеседница смахнула с лица взаправдашнюю слезинку. – Вы ведь его не знаете! Приведет!

– Уверены?

Она, чтобы было доходчивее, перекрестилась. Значит, точно приведет.

– Мы-то тут при чем? – спросил я.

– Ну как же! На всю страну идиота этого надо показать! Чтобы, значит, понимал. Чтоб, в общем, покислее ему жилось.

– Мы ведь не «Фитиль», – попытался я ее вразумить. – И не журнал «Крокодил».

– Вы хуже!

– Неужели? – опешил я.

– Да. Он боится вас!

– Муж?

– Ну! Как ваша передача по телевизору, так он грит: «Ну, блин, не хотел бы я туда попасть». В программу вашу, в общем.

Демин выразительно посмотрел на меня – мол, разобрался с этой красавицей? Гнать ее взашей, и все дела. Но мне ее гнать не хотелось. Что-то в ней было. Вот если бы и муженек ее был такой же непосредственный, как она…

– А вас как зовут?

– Анна Николаевна.

– Где работаете, Анна Николаевна?

– На стройке. Штукатуром. «Каждой семье – отдельную квартиру». Слыхали такое?

– А как же.

– Вот. Стараемся. Мне наш мэр лично руку жал. Вот эту.

Подняла руку, показала. Ей бы быть героиней нашего очередного сюжета – уж для такой женщины я бы сценарий придумал что надо.

– А супруг ваш по какой части?

– По женской.

– В смысле?

– В прямом. У них женская бригада. Восемь баб. А он у них бригадиром.

– А занимаются-то чем?

– Блудом! – прорвало несчастную. – Он же как козел в огороде! Это не мужик, а котяра на колбасной фабрике!

– Но не все же время вот так – блудом-то, – осторожно предположил я. – В свободное от – гм! – блуда время что-то они все-таки делают.

– Шпалы кладут, – произнес молчавший до сих пор Демин. – В трамвайном депо ее муж работает.

– В депо! – с готовностью подтвердила Анна Николаевна. – В депо работает аспид проклятый!

– От нас-то вы чего хотите? – снова вернулся я к интересующему меня вопросу.

– Проучить! – прижала руки к груди женщина и преданно заглянула мне в глаза. – Чтоб знал! Чтоб не выкобенивался! Чтоб никакой второй жены!

– Мы не партком! – встопорщил усы Демин. – Не по адресу пришли, гражданочка!

К нам в офис не так-то просто было попасть. Чтобы миновать неприступную охрану, надо было иметь выписанный загодя пропуск. Выписать мог только кто-то из наших. Наверное, сам Демин пропуск и заказал. И теперь злился на самого себя и на всех вокруг за то, что так попал впросак. Женщина позвонила ему снизу, от охраны, что-то наплела, он не разобрался сразу, и вот тебе теперь, пожалуйста. Лично я большой трагедии не видел.

– Любите мужа? – спросил я у женщины.

Анна Николаевна зарделась, потупила очи и сказала, страшно стесняясь:

– Что ж, мужчина он справный. Росточку, правда, невеликого, но в мужчине-то главное не рост.

– А что? – насторожился Демин.

– А то сами не знаете!

– Нет, вы все-таки скажите! – проявил охотничий азарт Илья.

– Душа! – вконец засмущалась Анна Николаевна. – Чтобы, значит, он веселый был. Ну, добрый, понятное дело. Чтоб с лаской к жене.

– Он к вам без ласки, – сказал я понимающе.

– Отчего же? Очень даже с лаской. Только душа у него большая, и он с лаской не к одной ко мне только, а и вообще, вокруг.

– Кобель! – дала оценку Светлана.

– Кому кобель, а мне муж, – поджала губы женщина.

Все было ясно. Надо спасать семью.

– Сделаем! – пообещал я. – Только вы пока мужу – совсем ничего. Ни словечка!

– А как же! – всполошилась женщина. – Полная тайна! Я понимаю! У меня шесть классов, но я сметливая!

– А у мужа вашего сколько классов? – спросил я с надеждой.

– Он пообразованней меня будет! – с гордостью за суженого ответила Анна Николаевна. – Десять лет в школе проучился.

– Значит, среднее образование? – утерял я надежду.

– Не-е, восемь классов у него. Он в седьмом и восьмом классе по два года учился.

Уф-ф! Можно сказать, подфартило нам. С этим экземпляром мы сюжет отснимем что надо.

В больничном коридоре я столкнулся с вихрастым парнем, лицо которого было мне знакомо. Я видел его в прокуратуре, он работал у Мартынова, и мы с ним даже как-то раз общались. Я бы и внимания на него не обратил, если бы не бросающееся в глаза несоответствие. Парень носил свободного покроя рубашку в крупную клетку, вытертые до белизны и очень древние на вид джинсы и мокасины с бахромой. Прибавьте сюда еще его пшеничные непослушные вихры и получите образ беззаботного фермера с Оклахомщины. Но в руке это чудо в джинсах держало крайне дорогую папку рыжей кожи. Когда по телевизору показывают заседание каких-нибудь очень влиятельных банкиров, именно такую папку вы и можете увидеть. И папка эта никак не гармонировала с внешним видом ее вихрастого владельца. Я обратил на это внимание, поднял глаза и наконец узнал его.

– Здравствуйте! – поздоровался он первым.

– У Ольги были? – спросил я вместо приветствия.

– Да.

И в больнице не оставляли ее без своего внимания.

– Что же вы ее в покое-то не оставите! – вырвалось у меня.

Он захлопал пшеничными ресницами.

– Так ведь следствие, – сказал, будто оправдываясь. – Проводим дознание по вновь открывшимся обстоятельствам. По факту гибели Бояркова.

– Ольга тут при чем? Ее и близко не было в тот вечер. В больнице находилась, с перерезанными венами.

– Жена все-таки. Могла быть в курсе. Или хотя бы догадывалась.

– О чем?

– О готовящемся преступлении. Он ведь охотился за вами.

– Кто? – изумился я.

– Боярков. Его видели в тот день возле вашего дома. Мы ваших соседей опросили, фотографию показывали. Признали его. Как раз со своим портфельчиком он начиная часов с шести вечера вас и подкарауливал. А в портфеле топор.

– Топор соседи тоже видели? – недоверчиво усмехнулся я.

– Он, вернувшись домой, топор достал непосредственно из портфеля. Вы ведь сами об этом дали показания.

– Ну, допустим.

– Значит, с топором вас караулил.

Мне несказанно повезло, оказывается. Если бы я не поехал на квартиру Боярковых, а вернулся домой, лично для меня все могло закончиться очень даже печально. Ослепленный ненавистью Антон подкрался бы сзади, да и рубанул топором по темечку.

– Не дождался он вас, – сказал мой собеседник. – Возвратился домой, а там вы.

Он посмотрел на меня так, как будто удивлялся тому обстоятельству, что я остался жив.

– Но Ольга-то при чем? – вновь озвучил я свое раздражение.

– Ни при чем, – легко согласился парень. – Но порядок такой.

У меня все время было впечатление, что он как бы оправдывается. Не привык еще к своей роли вершителя человеческих судеб.

– Папочку смени, – посоветовал я на прощание. – Не гармонирует.

Он погладил мягкую кожу папки и улыбнулся.

– Это подарок! – сказал со значением. – Одного туза нехорошие люди хотели больших денег лишить, а мы вмешались, не позволили. Он расчувствовался и нас всех одарил. Мартынову новый сотовый телефон на память, мне вот папочку. А что? Я доволен. Каждому по чину. Мы пехота, нас кашей вовремя накорми, и мы уже счастливы.

* * *

У мужа Анны Николаевны было самое разобычное имя: Алексей. Роста он имел метр шестьдесят четыре, был тощ и жилист и издалека походил на подростка. В трамвайном депо, где он трудился, к нему прилепилось смешное и нелепое прозвище Бздык.

– Женщины в нем души не чают, – сообщила проведшая рекогносцировку местности Светлана. – А мужики зубоскалят. Думаю, в глубине души завидуют его успеху у прекрасного пола.

– Голова у этого Бздыка закружилась от женского внимания, – оценил Демин. – Надо спасать товарища. Возвратить его на грешную землю.

Сценарий возвращения на землю уже был разработан до мельчайших деталей. Главным действующим лицом с нашей стороны становился Демин. Все было готово к съемке.

В один из вечеров, возвратившись с работы, наш Алексей обнаружил в собственной квартире совершенно постороннего мужчину. Незнакомец был одет в выцветшие спортивные штаны с огромными пузырями на коленях, несвежую майку и домашние тапочки. Эти тапочки, единственные из всей экипировки странного гостя, были Алексею знакомы – он как раз только что обыскал прихожую в их поисках, но так и не нашел. А вот они, родные, на чужих ногах.

– Вы кто? – спросил безмерно удивленный Алексей.

– О! – обнаружил возвращение домой хозяина незнакомец. – А ты, наверное, муж Анки?

Поднялся с продавленного дивана и пошел к Алексею, радостно топорща усы и протягивая для пожатий сразу обе руки.

– Звать как?

– Алексей.

– Леха, значит, – не стал церемониться усач. – А я Илья. Будем, стало быть, знакомы.

Лицо нашего Демина светилось взаправдашним счастьем, но Леха-Алексей восторгов этого человека почему-то не разделял.

– Анна где? – спросил он.

А Анна Николаевна уже вплывала в комнату.

– Кто это? – спросил у нее Алексей.

Женщина потупила очи.

– Вот, – сказала она. – Илюшка это. Знакомьтесь.

– Да знакомы мы уж! – доложил Демин и панибратски хлопнул своего визави по плечу. – Ты не дрейфь, пехота! Жизнь теперь веселее пойдет!

– Брат твой, что ли? – все еще не признал Алексей. – Не-е, не похож.

– Какой брат? – расправил плечи Илья. – Муж я теперь ей! Законный! Без дураков!

Алексей округлил глаза и обернулся к жене. Анна Николаевна пунцовела и теребила рукавчик халата.

– Расписались мы, Лешенька, – пролепетала счастливая женщина. – Счастье-то какое!

– К-как? А я?

– И ты мне муж.

– И он тебе муж, и я тоже муж? – попытался уловить логику медленно теряющий рассудок Алексей.

– Теперь модно! – сообщил не знающий сомнений Илья. – Теперь, брат, полная свобода и, в общем, облегчение женской участи. Всецело рад я за наших баб. Подфартило им, однозначно.

Его уверенность подавляла Алексея.

– В чем дело? – пробормотал он.

– Ну как же! – воодушевился Илья. – Ты разве не слыхал? Указ! С сегодняшнего дня! Матриархат, елы-палы, наступает! Женскому полу послабление! До четырех мужей включительно! Как в Коране, только совсем наоборот! Целый день сегодня передают по радио!

– А вот как раз объявляют, – подсказала Анна Николаевна. – Сделай громче, Илюшенька.

Демин повернул рукоятку громкоговорителя.

– Дорогие россияне! – произнес знакомый всей стране голос.

– Президент! – многозначительно поднял палец к потолку Демин.

– Сегодня я подписал указ, который, без сомнения, давно ждали наши дорогие женщины. Сейчас у всех нас много проблем. Тяготы жизни давят на всех. Но особенно трудно приходится нашим славным женщинам. На их плечи легла основная забота о нас, мужчинах. Забота об отцах, о мужьях, о сыновьях. Пришло время облегчить жизнь наших спутниц жизни. Пора нам, мужчинам, взять на себя часть женских тягот, распределить их между собой. Отныне, в соответствии с подписанным мною указом, каждая женщина вольна сама определять, сколько мужчин в семье ей необходимо – один, два, три или четыре мужа. Пока мы решили остановиться на этой цифре – четыре. Думаю, этого достаточно для того, чтобы женщина действительно почувствовала облегчение. Один или двое ее супругов ходят на работу, зарабатывают деньги, другой воспитывает детей, а следующий занимается уборкой квартиры и приготовлением обедов. Женщина же, освободившись от ежедневной рутины, сможет сосредоточиться на создании в семье доброжелательной атмосферы и домашнего уюта, которых многим сейчас так не хватает.

Алексей слушал обращение к народу с остановившимся взглядом. До сих пор не мог поверить, но уж больно узнаваемым был президентский голос, да и реальное воплощение поразительного указа вот оно, рядом, – в несвежей майке и в его, Алексея, домашних тапочках.

– Сегодня как раз и расписались, – не дал ему опомниться Илья.

Ушел в прихожую и возвратился с паспортом.

– Вот, – сказал с гордостью. – Все честь по чести. Все по закону.

В паспорте действительно стоял штамп о регистрации брака. Так, мол, и так, зарегистрирован… с Голобородько Анной Николаевной… дата сегодняшняя.

– А я? – снова подал голос стремительно сходящий с ума Алексей.

– И ты! – подтвердил Демин. – И ты тоже муж. Ань, покажи ему свой паспорт.

– Вот! – с готовностью распахнула книжку женщина.

В ее паспорте штампов о регистрации было сразу два. Один старый, другой свеженький, сегодняшний. Два мужа. Честь по чести. И еще свободное место осталось. Как раз для двух штампов достаточно. Итого четыре мужа может быть. Все как указом и предусмотрено.

– Значитца, так! – определился наконец Алексей. – Пшел вон! – Это он новоиспеченному второму мужу. – А с тобой щас будет беседа. – Это неосмотрительно воспользовавшейся президентской милостью жене.

– Да ты что! – попытался вразумить его по-доброму Демин.

Но Алексей уже шагнул к супруге.

– Илюша! – обеспокоилась та. – Держи его! Сейчас начнется!

Демин успел ухватить за рубашку взбесившегося мужа в последний миг. Алексей рвался и ругался нехорошими словами. Анна Николаевна визжала, и было видно, что испугалась по-настоящему. Побивал ее периодически муженек, наверное. Знала его тяжелую руку.

– Держи! – верещала многомужница. – Держи его! Ой, мамочки! Спаси и сохрани! Сделай что-нибудь, Илюшенька! Ну муж ты мне или просто вышел погулять?

Илюшенька вспомнил, кто он есть с сегодняшнего дня, и наконец решился на действенные меры. Приподнял барахтающегося Алексея повыше и отпустил. Тот упал на пол, тут же вскочил, бросился, разгоряченный, вперед и налетел на вставшего на пути Демина. Илья по жизни был не очень-то высок, но комплекции вполне достойной, да еще внушительный пивной животик, и как раз в этот животик Алексей и ткнулся. Налетел и отскочил, как резиновый мячик.

– Ты это, – сказал Демин, – ты не очень-то. Я тебя, как Анюткиного мужа, уважаю, тут, блин, никаких сомнений, но ты, в натуре, полегче. Не для того президент бумагу подписал, чтоб нашим женщинам непотребства всякие терпеть.

Алексей готов был броситься в бой, но несовпадение их с Деминым весовых категорий его останавливало. Первоначальный запал иссяк, и Анна Николаевна уловила это чутьем прожившей в многолетнем браке женщины.

– Ну вот и ладненько, – проворковала она. – Вот и побеседуйте. А я на стол соберу. Сголодался небось, родненький, – и поцеловала своего Бздыка в макушку.

Алексей дрогнул. Повеяло родным и до деталей знакомым. Если бы еще не этот чертов Илюшенька…

– Нам теперь в мире надо жить, – сказал Демин, когда мужчины остались вдвоем. – Семья, блин, как-никак. Ячейка общества. Анютка у нас одна. Так что мы, елы-палы, в лепешку должны расшибиться, а жизнь ее в натуре сделать счастливой. Чтоб мир, чтоб лад, чтоб улыбки, блин, там всякие, и полный консесис.

Мудреное слово «консесис» заставило Алексея помимо своей воли зауважать собеседника.

– А ты по какой части? – осведомился он.

– Бизнес, елы-палы. Акула капитализма. Воротила из ихних капиталистических джунглей.

– Илюшенька у нас на рынке торгует, – просветила первого мужа Анна Николаевна, появившись в комнате с украшенными снедью тарелками. – Бананы у него и ананасы всякие. Хорошие деньги получает.

– Да, «капусту» рубим регулярно, – не стал скрывать своего финансового состояния Демин.

– Я уже все продумала. Илюшенька у нас будет по финансовой части. Ну, спонсор, в смысле. Чтоб деньги в дом. Чтоб вкусная колбаса по праздникам. Чтоб новый телевизор к Новому году.

– Как будто я мало зарабатываю, – пробурчал с хмурым видом оскорбленный Алексей.

– Э-эх! Зарабатываешь! – с чувством ответствовала супруга. – Твоих денег хватит на один только «Вискас»! А что дочка подрастает – тебе наплевать, я вижу!

Вышла из комнаты, рассерженно хлопнув дверью.

– Ты с ней не спорь, – посоветовал Демин. – Деньги в семье лишними не бывают.

– А мне, стало быть, вы какую функцию определили? – язвительно поинтересовался Алексей.

– Обычную. Ты че, не понял ни шиша? Муж ты ей, елы-палы. Жизнь течет как прежде. Она для тебя, Леха, все же неспешна и легка. Все ништяк, Леха.

– Ну, допустим, – медленно сказал Алексей, и на лице его отобразились задумчивость и нешуточный мыслительный процесс.

Снова появилась Анна Николаевна.

– Столковались, голубки? – проворковала она.

Поставила на стол очередную партию тарелок, после чего поцеловала обоих своих мужей в макушки. Сначала Алексея, потом новоприобретенного супруга. Когда она вышла из комнаты, Алексей как раз разобрался со своими мыслями.

– А с сексом как? – спросил, задумчиво-мрачно глядя в стол.

– В смысле?

– Ну, в общем, как бы сказать… Ты тоже претендуешь?

– А как же! – выдохнул Илья, вытаращив глаза. – Леха! Мы с тобой теперь не просто так. Мы партнеры, Леха!

Бедный Бздык посмотрел на невесть откуда свалившегося на его голову партнера с нескрываемой ненавистью. Демин демонстративно этого взгляда не заметил.

– По графику! – сказал убежденно. – График с тобой составим. Я, допустим, по четным числам, ты по нечетным.

– Я против! – процедил Алексей сквозь зубы.

– Хорошо, тогда ты по четным…

– Я вообще против!

– Как это?

– Никаких графиков! И попробуй только к Анке полезь…

Алексей продемонстрировал проклятому конкуренту свой кулак. Кулак был так себе, маленький. Поэтому Демин нисколько не испугался. Отвел руку раздухарившегося Алексея в сторону и сказал веско:

– Ты это брось. Накажу.

– Посмотрим.

– И смотреть нечего. Вычеркну тебя на недельку из графика, сразу шелковым станешь.

– Из какого такого графика?

– Из сексуального. Я, брат, анархии в семье не потерплю. У меня порядок будет, как в армии.

Это известие потрясло бедного Алексея до глубины души. Жизнь менялась кардинально, и менялась далеко не в лучшую сторону. Как с этим бороться, он еще не знал.

– И откуда ты на мою голову взялся? – пробормотал он, не в силах скрыть обуревавших его чувств.

– Нас много таких, – сообщил Илья. – Флибустьеров жизни. Мы живем, в натуре, как хотим. Вольные, короче, хлеба. Девочки, вино, кино и домино. А потом однажды утром просыпаешься, блин, и думаешь – а семья? Где она, спокойная гавань? Где утешение души? Где вкусный борщ и чистые рубашки? Оглядываешься, а вокруг одни замужние женщины. И все, абзац. Куда податься?

Демин засмеялся и, не дожидаясь объявления о начале трапезы, подхватил с тарелки ломтик жирной колбасы, отправил в рот. Прожевал, причмокнул, после чего продолжил свою мысль:

– И президент наш родной – я за него, кстати, на выборах голосовал и, как видишь, не ошибся, – так вот президент с этим своим указом, если разобраться, на нашей стороне сыграл. За мужиков, в общем, вступился. Мог ли я еще месяц назад мечтать о такой жене? И хозяйка, и телом хороша…

Сильно изменившийся в лице Алексей вышел в другую комнату, минуту отсутствовал и в конце концов вернулся с чем-то, завернутым в тряпку. Это «что-то» оказалось в итоге деньгами. Не очень толстая, но и не тощая стопка дензнаков, от которых рачительный Алексей отнял несколько верхних банкнот, а остальные положил перед Деминым на стол.

– Вот! – сказал с чувством. – Забирай!

– Зачем?

– Забирай! – с надрывом повторил впавший в отчаяние Алексей. – Все, что нажито! И уходи!

Сделку, оказывается, предлагал. Демин с невозмутимым видом пересчитал купюры, после чего сложил их аккуратной стопкой и эту стопку положил рядом с собой. Подумал, забрал у Алексея несколько банкнот, которые тот держал в руках, и присовокупил их к остальным деньгам.

– Ты так легко деньгами не разбрасывайся, – посоветовал. – Это ведь теперь не только твое. Это наше, общее.

Обнаружив, что и толку нет, и деньги уплывают, Алексей сделал было резкий выпад, норовя схватить стопку банкнот, но Демин оказался проворней. Выхватил деньги из-под самой Бздыковой руки и сказал веско, как прежде:

– Ты это брось!

Деньги спрятал куда-то в свои застиранные штаны. Алексей понял, что эти дензнаки уже можно списать на невосполнимые потери.

– Ну ты! – осерчал он. – Горлохват! Фруктовый король! Падла базарная! Отдай бабки!

– Ну-ну!

– Отдай, я тебе говорю!

Не дожидаясь реакции собеседника, схватил со стола тарелку с винегретом и запустил ее в голову обидчика. Демин едва избежал производственной травмы. Увернулся в последний момент. Винегрет впечатался в стену, оставив на бледно-розовых обоях живописную картину, мечту абстракциониста. Леху-Алексея уже нельзя было остановить. Он рванулся, опрокидывая стол на противника, после чего и сам бросился на Демина, издав устрашающий вопль монголо-татарского захватчика. Первый его наскок Демин отбил, но было понятно, что в небитом состоянии Илье оставалось пребывать всего минуту или две. Ворвавшаяся в комнату Анна Николаевна заверещала. Задетая пролетающим стулом люстра осыпалась осколками. На поле боя постепенно воцарялся хаос.

Мы наблюдали картину происходящего на мониторе. Наш фургон был припаркован во дворе дома, в одной из квартир которого и разгоралась нешуточная битва.

– Мебели переломают на большие деньги, – высказала предположение Светлана.

– Купим им новую, – пожал я плечами.

Тем временем семья Голобородько лишилась цветного телевизора.

– Илье приходится нелегко.

– Он парень крепкий.

Рухнул перевернутый сервант.

– Соседи, наверное, уже вызвали милицию.

Демин не сумел увернуться от очередного удара.

– Жень, тебе пора! – встревожилась Светлана.

Я кивнул и выбрался из фургона. На мне была новенькая, с иголочки, милицейская форма. Настоящий сержант.

Тем временем события в квартире Голобородько развивались своим чередом. Леха-Алексей уже несколько притомился, измотанный в ближнем бою, и раз за разом шел в атаку больше по инерции, но было ясно, что надолго его не хватит. Илья вяло отмахивался от противника, как от надоедливой мухи. Анна Николаевна беззвучно плакала, потрясенная видом учиненного разгрома. Наверное, уже успела пожалеть о необдуманно принятом решении разыграть собственного мужа.

Демин наконец изловчился и сгреб притомившегося соперника в охапку.

– Все, – сказал почти нежно. – Потешились – и будя.

Смахнул пот со лба усталым жестом.

– Хорошо еще, что четырех мужей разрешили иметь, а не четырех жен. Во где, в натуре, был бы бой. Буря в пустыне, блин. Битва за Сталинград.

А я уже позвонил в звонок у двери. Открыла мне Анна Николаевна. Прижала руки к груди. Натерпелась страху, бедняга.

– Нарушаем? – строго спросил я.

Женщина пыталась что-то ответить, но у нее не получилось. Я прошел в комнату. Демин прижимал к груди безутешного Бздыка. Тот пребывал в достаточно плачевном состоянии. Не пускал скупую мужскую слезу, но был к этому близок. Алексей воззрился на меня, и я в своей милицейской форме наверняка представился ему продолжением сегодняшних несчастий. Но сосчитать положенных ему за безудержное буйство арестантских суток он не успел, потому что смог оторвать взгляд от погон и перевести его на мою физиономию. Лицо у него вытянулось.

– Э-эх! – выдохнул, выпучив глаза.

И в тех глазах я прочитал приговор себе.

– Держи его! – велел я Демину, поспешно отступая в глубину комнаты, но избежать расправы мне не удалось.

Леха все-таки вырвался, бросился на меня, и мы с ним угодили прямо в шкаф. От сотрясения спрятанная на шкафу среди вещей съемочная камера перевернулась. Наша сегодняшняя съемка закончилась. Но главный наш актер и слышать об этом не хотел. Он мутузил меня с энтузиазмом висельника, которому смертный приговор только что заменили полным оправданием с одновременным присуждением Нобелевской премии в трехкратном против обычного размере.

– Указ! – вопил он. – Президент! По радио! Четыре мужа!

Удары сыпались на меня градом. Хорошо еще, что мужичок тщедушный. А не то не миновать бы мне травматологии.

Демин с трудом оттащил от меня разъяренного Бздыка. Тот тяжело дышал и рвался продолжить схватку. Я поправил истерзанный мундир. Раскаявшаяся Анна Николаевна обнимала мужа.

– Ну хорошо, – сказал я. – Будем считать это началом всероссийского референдума о реформе семьи. В ходе опроса о возможности иметь четырех мужей один голос был подан против…

Леха-Алексей нервно задышал.

– …а другой голос…

Я вопросительно посмотрел на Анну Николаевну. Она прониклась важностью момента, поправила прическу, засмущалась и сказала, покраснев:

– Тут без разъяснительной работы нельзя. Мужчин необходимо подготовить. Иначе они нервничают.

Я понял, что один голос вполне можно засчитать «за». Но не стал уточнять, чтобы не разрушать семьи.

* * *

Мартынов позвонил мне в середине рабочего дня.

– Может, пообедаем? – предложил он.

Я безмерно удивился. Никогда прежде, по-моему, мы с ним беспричинно не встречались.

– Есть повод? – поинтересовался я.

Мартынов засмеялся.

– С тобой в последнее время столько всяких событий происходит, что в моих же собственных интересах находиться к тебе поближе. Может, удача мне и улыбнется.

– Где мы встречаемся?

– Я не очень хорошо представляю, где сейчас в Москве столуются приличные люди. Для меня до сих пор верхом шика является «Арагви». Но, кажется, я выпал из времени.

– Да, – признал я. – Вы в своей жизни упустили много интересного. Где вы сейчас?

– На работе.

– Я заеду за вами.

– Хорошо. Ты позвони прямо из машины, я выйду.

– Договорились.

Машину я выпросил у Демина. Он не удержался от того, чтобы посоветовать в следующий раз повнимательнее присматривать за собственным автомобилем. Намекал на тот случай, когда моего четырехколесного друга шмякнули о бетонный куб.

– Если бы не твоя дурацкая задумка, – оскорбился я, – ездить бы мне на той машине до сих пор.

У ворот, преграждающих въезд во двор прокуратуры, меня уже дожидался Мартынов. Сел в машину, хлопнул дверцей.

– Куда едем?

– Недалеко, – сказал я. – Пешком пять минут.

Мы приехали к старинному особняку, на котором не было никакой вывески. У входа теснились дорогие иномарки. Машина Демина смотрелась здесь убогим чужеродным вкраплением.

На входе нас с Мартыновым встретил администратор сего почтенного заведения. Мне кивнул приветливо, по лицу Мартынова скользнул быстрым оценивающим взглядом. Проводил нас до столика. Людей в зале было немало. Обеденное время. Мартынов осторожно оценивал обстановку вокруг. Видел много знакомых лиц. Эти лица постоянно мелькали на страницах газет и на экранах телевизоров.

– Куда мы попали, Женя? Закрытая столовая для номенклатуры? Кафешка для банкиров?

– Что-то вроде этого. Закрытый клуб и ресторан при нем. Членов клуба всего-то человек двести. Вступительный взнос десять тысяч долларов плюс необходимо представить три рекомендации членов клуба. Рекомендации получить сложнее, чем заработать миллион долларов.

– Гетто для богатых, – хмыкнул Мартынов. – Я понял.

Нам принесли меню. Я даже не стал его раскрывать. Спросил у Мартынова:

– Вы действительно хотели пообедать?

Имелось в виду – не использовал ли он это предложение лишь как повод для встречи.

– Да, – сказал Мартынов. – Чего-нибудь вкусненького я бы откушал.

Я кивнул официанту. Он подхватил меню и удалился.

– Надеюсь, он понял, что именно должен принести, – пробурчал Мартынов.

– Они здесь понятливые. Принесет то, что я заказываю обычно.

Окна ресторанного зала были задрапированы материей. На каждом столике стояла лампа. Эти островки света создавали уют и одновременно позволяли обитателям каждого из островков почувствовать себя отгороженными от остальных посетителей погруженного в полумрак зала.

– Ты постепенно приходишь в порядок, – оценил Мартынов, всматриваясь в мое лицо.

– Да, люди на улице уже перестали от меня шарахаться.

– Твоими «крестниками» сейчас занимаются. Теми, кто отрабатывал на тебе удары.

– Надеюсь, занимаются не без пользы?

– Посадят, – определил их дальнейшую судьбу Мартынов.

– И Бориса?

– Что – Бориса? – переспросил Мартынов, и мне что-то особенное почудилось в его голосе.

– Как он там?

– Уваров умер.

– Умер? – дрогнул я.

– Да. Скончался от полученных травм.

Вряд ли какая-то другая новость могла бы сейчас потрясти меня сильнее, чем эта. Борис обошелся со мной плохо и вообще хотел убить, но все это теперь заслонилось тем, что сам он был мертв. Он гнался за мной, я вильнул по дороге, их машина резко повернула, избегая столкновения, и Борис вывалился на асфальт. Я, как ни крути, был к этому причастен.

– Не надо, – сказал Мартынов, чутко уловив мое состояние. – Никто не виноват в случившемся более, чем сам Уваров.

Кажется, ему было неприятно, что мы коснулись этой темы.

– Расскажи лучше, как ты сейчас. Работаешь?

– Только накануне сняли очередной сюжет.

– О чем?

– Один дядька извел свою жену разговорами о скором разрешении каждому мужчине иметь по четыре жены. Мы решили его проучить.

Я рассказал про Леху-Алексея и его супругу.

– Да, это вы завернули. У любого мужика крыша от подобных сюрпризов поедет, – признал Мартынов, и взгляд его как-то само собой затуманился.

Наверное, примерял на себя ситуацию, когда лично он возвращается домой, а там в его любимом кресле расположился второй законный муж. Дублер и спонсор, так сказать. Эти невеселые думы подвигли его на обсуждение околоамурных тем.

– Ты со своими женщинами разобрался?

– С какими женщинами? – не понял я.

– У тебя их много. Одна, помнится, тебя спасала. Другая…

– У меня одна женщина – Ольга.

Мартынов оценивающе посмотрел на меня. Наверное, понял, что шутить на эту тему не надо.

– Ездишь к ней?

– Да.

– Как она? Поправляется?

– Ее давно следовало бы выписать. Врачи чего-то тянут.

– Врачи плохого не пропишут, – убежденно сказал Мартынов.

Помолчал, думая о чем-то своем.

– О муже своем она что-нибудь говорит?

Нам принесли заказ. Мартынов жадно втянул носом воздух.

– Да, – признал он. – Это лучше, чем «Арагви».

Официант с невозмутимым видом разливал по бокалам вино. Мартынов посмотрел на меня подозрительно.

– Вам можно, – просветил я его. – Вы же не за рулем.

Сам я пить не стал.

– Так я насчет Боярковой, – вернулся к теме нашего разговора Мартынов.

Чего он к ней прицепился! Я бы с удовольствием побеседовал с ним о чем-нибудь другом.

– Выздоравливает Ольга.

– А про мужа вспоминает?

– Ну при чем тут ее муж! – вспылил я.

– Да, – сразу же заскучал мой собеседник. – Ты прав, безусловно. Хотя муж ее тебя не может не волновать. Потому что очень уж он хотел до тебя добраться.

– Мне об этом говорил один из ваших ребят. Неужто и вправду Боярков меня караулил в тот вечер?

Мартынов кивнул в ответ.

– Сведения абсолютно точные. Он явно хотел поквитаться с тобой, Женя.

– За Ольгу?

– Возможно, и за Ольгу.

– Почему возможно? А за что же еще?

– За глазастость твою, к примеру. За то, что ты рассмотрел кулечки эти спартаковские на кухне Боярковых.

– Одним из которых обернули голову убитого Жихарева?

– Да.

– Ну, про кулечки-то он не знал. Я и вида тогда не подал, что заметил что-то подозрительное.

– Ему ты не сказал о своей находке?

– Нет.

– А Ольге?

Я растерянно посмотрел на Мартынова. Он делал вид, что всецело занят своим антрекотом. Но обмануть меня его вид не мог.

– При чем тут Ольга? – спросил я.

– Так все-таки ты Ольге сказал? – уточнил Мартынов, будто не расслышав моего вопроса.

– Сказал. Но это ничего не значит.

Я вдруг понял, что у Мартынова что-то есть. Какие-то мысли нехорошие. Я рад был бы ошибаться, но почти наверняка знал, что не ошибаюсь.

– Черт бы вас побрал! – пробормотал я. – Да вы сошли с ума! Вам заговоры уже мерещатся повсюду. Еще неизвестно, действительно ли Антон причастен к убийству Жихарева или это просто чудовищное совпадение, а вы уже ниточку протягиваете и к Ольге. Следующим подозреваемым стану я, а после меня уже и вы окажетесь под колпаком.

– Ирония в подобных вещах неуместна, – сказал Мартынов. – Можно только выстраивать логические цепочки. Ты увидел подозрительные пакеты в квартире у Боярковых, сказал об этом Ольге, и сразу после этого Антон попытался тебя убить.

– Пытался убить из-за Ольги!

– А если нет?

– Но тогда получается, что это Ольга передала ему мои слова!

– Вот! – веско бросил Мартынов.

И я потерял дар речи. То, что я сказал с иронией, как нечто такое, что по причине смехотворности даже не подлежит обсуждению, Мартынов оценивал иначе.

– Как она относилась к своему мужу? У тебя с ней был когда-нибудь разговор об этом?

Я стремительно прозревал. Неожиданное поначалу мартыновское предложение встретиться и вместе пообедать теперь обретало смысл. Смысл зловещий.

– Информацию решили подсобрать? – зло сузил я глаза.

Появился официант, сменил блюда на нашем столе.

– Женя, этого разговора нам все равно не избежать, – сказал Мартынов. – Поэтому постарайся все воспринять спокойно.

– Я не верю в вашу версию.

– Ты ее еще не знаешь, эту версию, – произнес Мартынов. – Мы много чего накопали интересного.

– Например?

Он подумал, перебирая в уме то, что мог бы мне поведать без ущерба для расследования.

– У обоих Боярковых нет стопроцентного алиби на день исчезновения Константина Жихарева.

– А вы их спрашивали о том, где они были в день налета на банк?

– Конечно.

– И они не смогли поведать вам ничего вразумительного?

– Они же не самоубийцы. Конечно, каждый из них поведал, что он был там-то и там-то, причем в разных местах. Но – не подтверждается. Не нашли мы людей, которые бы их видели в то время в том месте, на которое Боярковы указывают.

– Что-то я не пойму. Ольгу в тот раз привезли прямо в банк. Значит, где-то ее разыскали? Дома, наверное?

– Дома, – подтвердил Мартынов. – Но в момент происходящих в банке событий она якобы ходила в булочную за хлебом. Хотя там ее не видели, это установили почти сразу.

– И где же она была, если не ходила в булочную?

– Дома она и была, Женя. Но там ее никто видеть не мог. Вот она булочную и придумала.

– Зачем?

– Чтобы мы не подумали, что в то время, когда ее никто не видел, она была в каком-то другом месте. Она сама себя перехитрила. Сказала бы – была дома, и поди ее проверь. А она себе алиби зачем-то решила заработать и по неопытности придумала такое, что сразу и раскрылось. А с Антоном и вовсе неясно. Он появился дома только вечером.

– Он на работе пропадал.

– Это я знаю, – махнул рукой Мартынов. – Контракт с иностранцами, работа в выходные дни.

– Вы не очень серьезно к этому относитесь?

– Мы проверяли, Женя. Боярков действительно выходил на работу по воскресеньям. И в то воскресенье якобы тоже. Но это нигде не фиксировалось. Никаких следов пребывания Бояркова на рабочем месте.

– И что – никто его там не видел?

– Видели, причем неоднократно. Но никто не смог подтвердить, что и в то воскресенье он тоже был. Понимаешь? Примелькался человек. Да, выходил на работу, да, видели его, но в какой день – тут провал.

– И что означает отсутствие алиби?

– То, что Боярков мог участвовать в расправе над Жихаревым.

– Как и любой из миллионов людей, которые на то проклятое воскресенье не удосужились предусмотрительно запастись алиби.

– Миллионы людей не держат на кухне подозрительно совпадающих с найденным на месте преступления пакетов, и жены этих миллионов не являются любовницами убитых.

Он говорил страшные вещи, этот Мартынов. А самым страшным было то, что он говорил все очень уверенным тоном. Как нечто, уже давно ставшее для него определенным.

– Боярков убил Жихарева, – начал я выстраивать ту самую логическую цепочку, о которой недавно говорил мне Мартынов, – потому что у него был повод это сделать. Но с ограблением банка-то как? Там был Шмыгов, я видел его. Шмыгов принес колье от Жихарева. И тут уж сам черт ногу сломит. Жихарев организовал ограбление? И тут же его самого убили?

– Он ничего не организовывал, Женя. Он жертва.

– И это ваша версия? – осведомился я, все еще не веря.

– Да. Его подставили. И я подозреваю, что он об этом даже не догадывался. До самого конца. До того момента, как ему выстрелили в голову.

Шмыгов, Антон Боярков – и Ольга?

– Этого не может быть, – ответил я. – Шмыгов связан с бандитами, да и сам он бандит, это почти наверняка. Но связывать с ним Бояркова… Вы ведь видели Антона. Расслабленно-бездеятельный интеллигент.

– Этот расслабленно-бездеятельный едва не проломил тебе череп.

– Он был не в себе, это ясно. А загнанный в угол человек способен на любые безрассудства.

– Но дело даже не в нем. Дело в Ольге.

– А что Ольга? Участвовать в заговоре, результатом которого будет гибель ее любимого человека, она просто не могла. Она верила Жихареву.

– Она его ненавидела.

– Что? – опешил я.

Не от неожиданности, а от безапелляционности мартыновского тона.

– Ольга ненавидела Жихарева.

– Этого не может быть! – не поверил я.

– Тебе известно о том, что она настаивала на разводе Жихарева со своей женой?

– Нет.

– Это было, Женя. Примерно полгода назад Ольга поставила Жихарева перед выбором: или он разводится, или между ними все кончено.

– Это вам жена Жихарева сказала?

– Она вообще была не в курсе. Да я думаю, что про ту историю она не знает до сих пор. Но мы докопались. Жихарев Ольге отказал.

– И вы знаете причину?

– Могу только догадываться. Скорее всего дело в семье. Прошли годы, жизнь устоялась, Жихарев не захотел ничего ломать. Ты же знаешь, мужчины часто в подобных случаях проявляют нерешительность. Так что у Ольги были причины невзлюбить Жихарева.

– Этого не может быть! – опять повторил я.

– Ты ешь, – озаботился Мартынов. – К еде не притронулся.

Я отодвинул тарелку от себя. Какая там еда! Я пребывал в шоке, иного определения не подобрать.

– У тебя был разговор с Ольгой о ее муже?

Этот вопрос Мартынов задал мне в третий раз за сегодняшний день. Но сейчас я уже был готов обсуждать с ним избранную тему.

– Она прекрасно к нему относилась.

– Любила?

– Думаю, да. Его трагедия в том, что он не соответствовал… А так у них все было в полном ажуре.

– Не соответствовал – чему?

– Ольгиным представлениям о настоящем успехе. Сложившимся жизненным обстоятельствам. Да много чему еще. Он выпал из жизни. Понимаете? Все ушли вперед, а он остался там, в прошлом. А отставшие всегда выглядят нелепо и несерьезно.

– Поэтому Ольга рвалась прочь из семьи?

– Да.

– А как же любовь к мужу, о которой ты говорил?

Тут мне нечего было ему сказать. Я не знал, как объяснить.

– Женщин иногда трудно понять, – признал я. – Но все было именно так, как я вам рассказываю. Я сказал Ольге, что мы будем жить вместе. Она отказалась.

– Из-за мужа?

– Да. Ответила мне, что с Антоном не расстанется. Странно, конечно.

Я посмотрел на Мартынова и вдруг обнаружил, что лично он странностей в происходящем видит меньше, чем я. Та логическая цепочка, о которой он мне говорил, уже выстроилась в его мозгу, и когда он проверял ее безупречность, задавая мне вопросы, эта безупречность моими ответами никак не нарушалась. Все совпадало с тем, что и предполагал сам Мартынов. Его версия не давала трещин. Она становилась все прочнее и монументальнее.

– Странным это кажется только на первый взгляд, – сказал Мартынов. – Если только не предположить, что они – сообщники. И Ольга. И Антон. И Шмыгов.

Наверное, выглядел я неважно, потому что Мартынов придвинул мне бокал с вином:

– Выпей, Женя.

Он был похож на доктора, предлагающего больному микстуру. Выпьешь, и полегчает.

– И давно?

– Что – давно? – не понял меня Мартынов.

– Давно вы Ольгой заинтересовались?

– На причастность к ограблению мы всех проверяли с самого начала. Но всерьез я на нее обратил внимание после того случая, когда Ольга пришла к жене Жихарева и сказала той, что была любовницей ее мужа. Ты не догадывался – зачем?

– Нет.

– И я, – сказал Мартынов. – Пока не обнаружил, что после визита Ольги Светлана Жихарева сменила тон высказываний о своем пропавшем муже. До визита он был у нее чуть ли не святым. А после все изменилось. Нимб куда-то делся. И женщина уже не отрицала с горячностью предположений следователя о том, что ее исчезнувший супруг мог быть замешан в чем-то криминальном. Ты понимаешь? Она уже допускала подобную мысль. А если даже жена допускает подобное, у окружающих о Жихареве складывается мнение – какое?

– Значит, Ольга пришла к Светлане специально, чтобы подвигнуть ту на соответствующие высказывания о муже?

– Да. Она хотела вывести вдову из равновесия, чтобы павшее на Жихарева подозрение укрепилось и стало аксиомой. И когда я это заподозрил, мы вплотную занялись Ольгой.

Через час мы вышли из клуба. Мартынов нервно покусывал зубочистку и выглядел задумчивым. Он не смог убедить меня в своей правоте, но мое неверие было лишь неосознанной попыткой удержаться на том, что до недавних пор представлялось мне бесспорным. Пройдет время, и червь сомнения источит мою душу. Я страшился наступления этого момента, но сделать ничего было нельзя.

Большинство иномарок разъехалось. Мы с Мартыновым стояли в пустынном переулке. Ветер гнал по асфальту мелкий мусор. Пахло близким дождем.

– Вас отвезти обратно в прокуратуру? – спросил я у Мартынова.

Он молча кивнул в ответ. Я не знал, помог ли ему сегодня хоть чем-то. Ольга превратилась для Мартынова в главное подозреваемое лицо, и, по большому счету, у него, кроме нее, не оставалось никого, кто мог бы пролить свет на события в банке «Русский вексель» и на гибель Жихарева. Антон Боярков погиб, Шмыгов числился в розыске, и Ольга была последней надеждой Мартынова. Он пока не знал, как лучше к ней подступиться, и обратился к человеку, который мог ему хотя бы что-то поведать об Ольге, то есть ко мне.

– Но может же быть такое, что вы ошибаетесь? – не выдержал я.

Мартынов выплюнул зубочистку и посмотрел вдоль переулка.

– У нас нет прямых доказательств, – ответил он после паузы. – Но мы их получим. Обязательно.

Колесо расследования завертелось, и его уже нельзя остановить. У Мартынова профессиональный опыт и фантастический нюх на подобные вещи. Будь иначе, он не дослужился бы до своих немалых звезд.

– История приняла неприятный для тебя оборот, – сказал Мартынов. – Но это надо пережить. По большому счету, ты не виноват в том, что все сложилось именно так. Тебя просто использовали.

Как и Жихарева. Я до сих пор не мог поверить.

– Я спрошу у нее прямо! – не выдержал я.

– Спроси, – с неожиданной легкостью согласился Мартынов, глядя на меня с холодным интересом.

Наверное, ожидал, что моя инициатива ускорит развязку.

– И еще у меня к тебе будет просьба, – продолжил Мартынов. – Никому ни под каким предлогом не говори того, о чем мы сегодня с тобой беседовали.

Я невнимательно кивнул в ответ, и Мартынов, обнаружив, что я не слишком серьезно отнесся к его словам, сказал после недолгого раздумья:

– О том, что в случившемся может быть замешана Бояркова, знаю я и не знают другие люди, которым знать это попросту нельзя.

– Почему?

– Потому что в таком случае они попытаются дотянуться до Ольги.

– Кто они?

– Это люди Ласунского. Те, которые ведут свое собственное расследование. Если они включат Ольгу в число подозреваемых, она обречена.

Я не очень-то ему поверил. И тогда Мартынов сказал:

– Позавчера в Люберцах были ранены двое людей Ласунского. Тех, что занимались поисками Шмыгова. Они рассказали, что подверглись нападению неизвестного, который стрелял в них из пистолета. Но это не вся правда. На них никто не нападал. Напротив, они сами, судя по всему, устроили охоту на свою жертву, но провели ее бездарно, за что и поплатились.

– А что за жертва?

– Шмыгов. Они добрались до него. Сами. Но не смогли взять.

– Вы уверены, что это был он?

– Пострадавшие были ранены возле дома, в котором проживала бывшая одноклассница Шмыгова. Они учились вместе в одной московской школе, и у них даже была любовь. Потом девушка вышла замуж за жителя Люберец. Он погиб через два года, а она осталась в Люберцах с малолетним сыном. Такая вот история.

– Вы думаете – это не простое совпадение?

– Это не совпадение, Женя. Шмыгов был там. И смог вырваться. Тем самым он продлил свою жизнь еще на какое-то время. Когда они до него доберутся – он не жилец.

– Но если Ольга причастна…

Мартынов закончил мою мысль:

– Если Шмыгов скажет об этом, когда его схватят люди Ласунского, она обречена.

Я вскинул голову.

– Мы за ней уже присматриваем, – упредил мой вопрос Мартынов. – В больнице, где она лежит, установлен милицейский пост. Как только врачи дадут «добро», мы вообще заберем ее оттуда.

– Садитесь в машину, – буркнул я.

Ветер усилился. Вот-вот должен был начаться дождь.

– Мы близки к тому, чтобы распутать наконец это дело, – сказал Мартынов. – Когда Ольга заговорит, многое прояснится и без Шмыгова.

Он говорил о причастности Ольги как о чем-то само собой разумеющемся.

* * *

Я приехал к Ольге вечером того же дня. Город заливало дождем. Мутные потоки воды бежали по дорогам. Дороги превратились в каналы. Новоявленная Венеция.

В больнице, у лестницы, ведущей на второй этаж, меня остановил плечистый малый в бронежилете и с автоматом.

– Вы к кому?

Задал вопрос и тут же смешался, улыбнулся неуверенно – узнал.

– Вы Колодин?

– Да.

– Извините.

Его лицо расплылось в широкой улыбке. Посторонился, освобождая проход к лестнице. И не спросил больше, к кому я направляюсь. Если бы я сказал, что к Ольге, он почти наверняка завернул бы меня, несмотря на то что узнал. Он был Ольгиным сторожем, судя по всему. Одним из тех, о ком говорил Мартынов. Второго стража я обнаружил у двери Ольгиной палаты. Этот был поменьше ростом, но тоже в бронежилете и с оружием. Дверь в палату была распахнута. С Ольгой беседовал врач. Он увидел меня и осекся. Будто что-то с ним произошло. Вышел ко мне, прикрыл неплотно дверь. Я стоял перед ним, держа охапку кульков: фрукты, сладости и прочая приличествующая моменту снедь. Доктор смотрел на мои презенты так, будто решал в уме какую-то задачу.

– Посещения отменены, – озвучил он наконец возникшую проблему.

Страж дверей вырисовывался за его спиной непреодолимым препятствием.

– Я в курсе, – сказал я. – Прокуратура распорядилась, да?

– Да.

– На меня это не распространяется. Я только сегодня говорил на эту тему с Мартыновым.

– Я не знаю никакого Мартынова.

– Естественно. Он лишь отдал указание. А пост выставляли совсем другие люди. Рангом пониже. Вы хотите побеседовать с Мартыновым?

Я с готовностью достал свой мобильник. Во взгляде доктора плеснулась растерянность.

– Хорошо, – неожиданно быстро сдался он. – Только недолго.

Его слова что-то значили для служивого с автоматом. Тот посторонился. Я вошел в палату. Хотел прикрыть за собой дверь, но автоматчик не позволил мне этого сделать. Строгости в обращении с Ольгой уже начались. Что-то будет, когда ее сочтут выздоровевшей и заберут туда, куда ее определит Мартынов.

Ольга обрадовалась мне. Но в ее взгляде я угадывал тревогу.

– Тут люди с оружием, – сказала она. – Я ничего не понимаю.

Я в ответ пожал плечами со всей возможной на этот момент беспечностью.

– И посещения отменили.

– Я-то здесь.

– Я слышала, как они тебе сказали, что нельзя.

– Ну, не знаю. У них какие-то свои соображения.

Я обнаружил, что моя решимость куда-то испарилась. Я сказал Мартынову, что спрошу у Ольги обо всем напрямую, но только сейчас понял, что не могу этого сделать. Мы с нею сейчас были как бы на двух льдинах, каждый на своей, и стоило сделать одно неловкое движение, как наши льдины начнут стремительно расходиться, разделенные бездонной промоиной черной воды. Я страшился этого.

– Я принес тебе апельсины.

– Спасибо.

Слабый голос и море благодарности во взгляде. Она все еще была плоха, но явно оттаивала. Жизнь постепенно возвращалась к ней. Первый шок после случившегося с Антоном остался позади, и сейчас она вряд ли уже полоснула бы себя по венам.

– Тебе делают какие-либо уколы?

– Да.

Торжество медицины. Попытку человека самолично распорядиться собственной судьбой нейтрализуют какой-то сильнодействующей дрянью. Дрянь помогает. Ничто не изменилось вокруг Ольги, и жизнь такая же мерзкая, но ей теперь хоть бы хны. Румянец появился на щеках, и жить дальше готова.

– Я рад за тебя, – сказал я искренне. – Ты изменилась.

Ольга ничего не ответила, порывистым движением взяла мою руку, прижала к своей щеке. Я не мог поверить в то, о чем говорил мне Мартынов. Не могла она. Так не бывает.

Я неловко опустил свои свертки на стол. Апельсины раскатились.

– Почистить? – предложил я.

– Лучше порежь на дольки.

Я извлек из кармана нож, нажал на кнопку, лезвие выскочило со щелчком.

– Ого! – восхитилась Ольга. – Откуда это у тебя?

– Добыл в честном бою, – не стал кривить я душой.

Это был нож отморозка. Того самого, который когда-то следил за Ольгой, а когда я вмешался, едва меня этим самым ножом не порезал.

– Враль! – засмеялась Ольга.

– Немножко, – пошел я на попятный.

Не рассказывать же ей, как там все было на самом деле.

– Держи, – я протянул ей ароматно пахнущие оранжевые дольки.

Ее левое запястье было по-прежнему перебинтовано. Ольга перехватила мой взгляд, сказала с неловкостью в голосе:

– Смалодушничала я тогда.

– Почему? – обозначил я осторожный интерес.

– Не выдержала правды. Хотелось уйти и никого больше не видеть.

– Дело в Антоне?

– Да. Все было так внезапно. И страшно.

Она в тот раз все сопоставила и поверила в виновность мужа. После всего не выдержали нервы.

– Как ты думаешь, он действительно виноват? – не удержался я.

– Да.

– В чем?

Мой вопрос поставил ее в тупик. Она дрогнула, я это почувствовал, и короткая пауза после этого была похожа на замешательство. Я даже опешил, обнаружив, что плавно начавшийся разговор неожиданно для нас обоих затормозился, налетев на подводный риф. Ее короткое «да» в ответ на вопрос о виновности мужа было таким поспешным, что в этой поспешности чудились расчет и коварство. А в чем муж был виноват? Это и есть тот самый подводный риф.

– Виноват – в смерти Жихарева? – подсказал я Ольге.

– Ну, допустим, – ответила она после паузы.

И опять я уловил какую-то неискренность. Наши льдины стремительно расходились в разные стороны. Черная промоина становилась пугающе широкой.

– А ограбление банка?

– Что? – вскинула ресницы Ольга.

– Антон мог быть к этому причастным?

– Откуда же я знаю?

Она была очень осторожна. Справилась с замешательством.

– Зачем ты спрашиваешь меня об этом? – спросила с кротостью, предлагая этим вопросом мир и дружбу на все времена.

Я чувствовал, как она напряжена. Видимым проявлением этого была подрагивающая в руке апельсиновая долька. Обнаружив это, Ольга положила предательскую дольку на край стола.

– Помнишь, ты когда-то пришла к вдове Жихарева? – спросил я. – Еще когда не нашли Константина.

– И что?

Ольга на меня не смотрела. Разглядывала что-то чрезвычайно интересное на потолке.

– Я хотел себя спросить – зачем?

Только тогда она перевела взгляд на меня.

– Ты ведь не сам пришел, правда? – сказала как о чем-то само собой разумеющемся. – Тебя Мартынов прислал, да?

– Никто меня не присылал.

– И охрану поставили. Меня в чем-то подозревают?

Я не мог ей ответить. Был не в силах переступить запретную черту.

– Ты не ответил.

– Потому что не знаю ответа, – соврал я.

– Почему вы все в меня вцепились? – негромко, но отчетливо произнесла Ольга.

В ее голосе я угадал отчаяние. Только-только она начала выкарабкиваться, и тут подступили новые неприятности.

– Я ни при чем! – сказала Ольга, – Ни при чем! Зачем же из меня делать виноватую? А?

Требовательно посмотрела мне в глаза. А за требовательностью еще что-то проступало. Я поначалу не рассмотрел.

– Это ложь! – прорвало Ольгу. – Все – ложь! Я любила Костю! И сейчас люблю!

Я бы поверил этим ее словам, если бы в ее любви к Жихареву не было провала. Того периода в жизни Ольги, когда она засомневалась в порядочности исчезнувшего Константина.

– Зачем ты приходила к жене Жихарева? – снова спросил я, как будто надеялся, что вот сейчас она развеет мои страхи и сомнения и все снова станет, как прежде.

Но вместо этого Ольга сказала, не глядя на меня:

– Уйди!

Не добьюсь я от нее ответа. И на следующий свой вопрос я тоже ответа не получу. И все-таки я спросил:

– Это правда, что полгода назад ты предлагала Константину жить вместе, но он отказался?

Ольга резко повернула голову и опалила меня взглядом. Вот теперь я рассмотрел, что же еще там в ее взгляде скрывалось. Страх.

– Вон! – сказала она. – Я не хочу тебя больше видеть!

Я был смят и раздавлен. До недавних пор жизнь представлялась мне менее мерзкой штукой. Я еще не поверил в виновность Ольги стопроцентно. Но и ей самой уже не верил. Первый шаг к кошмару неприглядной правды был мною сделан.

Я стремительно вышел из палаты. Безмолвный охранник с готовностью захлопнул дверь и повернул ключ замка.

– Сигаретки у вас не будет? – спросил парень.

– Не курю.

– Жалко, – вздохнул он.

Мальчишеское лицо. И бриться, судя по всему, начал совсем недавно. Сними с него бронежилет и отними автомат – перед вами предстанет лопоухий призывник.

– Курить вредно, – озвучил я банальность.

– Жить тоже вредно, – засмеялся он в ответ. – Сами знаете, чем жизнь заканчивается. А ничего. Мучаемся, но живем.

* * *

Я приехал домой. Чувствовал себя плохо. Такое настроение, что хоть бритвой по венам. Как Ольга недавно. Когда я о ней вспоминал, во мне вскипало бешенство, опасной примесью к которому было отчаяние. Я чувствовал себя так, будто меня предали. Да так, наверное, на самом деле и было.

Ближе к полуночи позвонил по телефону Демин.

– Пропал ты совсем, – оценил он мою способность выпадать из жизни. – Поехал пообедать – и с концами. Отравился? Бифштекс был несвежий?

– Мне не до шуток, Илья.

– Охотно верю, – поубавил игривости в голосе Демин. – Насчет завтрашнего дня звоню. У нас съемка – ты не забыл?

Если честно, забыл. Прямо как отрезало.

– Черт! – не сдержался я. – Это про заправочную станцию?

– Ну! Где вода вместо бензина.

– Все готово?

– Обижаешь, начальник! – оскорбился Демин. – Я у тебя администратор или ты меня просто на стажировку взял?

– Ты молодец, – оценил я его способности.

– Зарплату, может, прибавишь, если такое дело?

– Непременно прибавлю. Три рубля устроит?

– Ну что ж, с чего-то надо начинать, – нисколько не обиделся Демин. – Начнем хотя бы с трех рублей. Так я все-таки насчет завтрашнего дня.

– Буду непременно.

– Машина там моя как?

– Ничего, бегает. Я еще ею попользуюсь. Ладно?

– За своей надо было присматривать! – в сотый раз ворчливо попенял мне Илья.

Но вернуть автомашину не потребовал. Я поблагодарил его за великодушие. На том и расстались.

Почти сразу раздался еще один звонок. Это был Мартынов.

– До тебя не дозвонишься, – попенял он. – Ты где сейчас?

– Вы же на квартирный телефон звоните, – напомнил я. – Где же я в таком случае, по-вашему?

– Ты один?

– Да.

– Я к тебе подъеду.

Он прибыл неправдоподобно быстро. Будто звонил из автомата на углу моего дома. Две минуты прошло после того, как я положил трубку, а тут и звонок в дверь. Я поначалу даже не подумал, что это Мартынов. Но это оказался он.

– Так быстро! – опешил я.

Мартынов переступил через порог, и только тогда я увидел его лицо. Губы сжаты, кожа лица серая и старая, взгляд цепкий и беспокойный.

– Ты один?

– Я же уже говорил…

А следом за Мартыновым в квартиру ввалились трое автоматчиков в камуфляже. Я опешил от неожиданности. Ничего не понимал. Мартынов отстранил меня движением руки, прошел в квартиру. Когда я вошел в комнату следом за ним и его спутниками, Мартынов уже закончил поспешный осмотр моего жилища. У него был вид собаки, внезапно потерявшей след. Потоптался на месте в нерешительности, после чего, вспомнив о чем-то, распахнул балконную дверь, сказал в темноту:

– Зайдите!

И с балкона в квартиру вошли невесть как туда попавшие двое в камуфляже, наверное, спустились по канатам сверху. Что-то подобное я видел по телевизору. Моя квартира, похоже, была обложена со всех сторон.

– Ты сегодня был у Ольги, – сказал Мартынов. – О чем с ней разговаривал?

Я рассказал. Он слушал внимательно, и было такое впечатление, что сопоставлял мои слова с тем, что ему уже было известно. Наверное, все совпало, потому что Мартынов кивнул, когда я закончил.

– После этого ты поехал домой?

– Да.

– И Ольгу больше не видел?

– Нет.

– Она звонила тебе?

– Из больницы? – усмехнулся я. – Телефона у нее там нет.

И только когда это уже сказал, догадался, что мартыновский вопрос прозвучал не просто так. А еще его лицо – пепельно-серое. И эти люди с автоматами в моей квартире.

– Что случилось? – спросил я, поняв, что действительно что-то произошло.

– Бояркова исчезла.

Из запертой палаты? Из палаты с зарешеченным окном? Да еще при наличии вооруженных охранников?

– А охрана? – не поверил я его словам.

– Охранник убит. Второй охранник, который остался в живых, ничего не видел.

Мартынов говорил это, стараясь не смотреть на меня. Ему было очень тяжело сейчас. Дело приняло совсем уж скверный оборот.

– Ее выкрали?

– Нет. Она сбежала.

– А убитый охранник?

Я хотел спросить – а кто же убил?

– Она убила, – сказал Мартынов. – Никаких сомнений.

Достал из кармана несколько фотографий, одну из них продемонстрировал мне:

– Вот этим ножом.

Изображение дрогнуло у меня перед глазами.

– Что? – уловил мое состояние Мартынов. – Знакомый ножичек?

Еще бы я его не узнал. Я лично отобрал его у отморозка. Сегодня вечером резал этим ножом апельсины для Ольги. А потом, уходя, забыл.

* * *

Съемку на АЗС мы назначили на пять часов утра. Уже светло, а машин нет – снимай сюжет в свое удовольствие, никто не помешает. В половине пятого я прибыл к месту событий. Светлана крепила миниатюрный микрофон над окном, за которым маячил дежурный по АЗС. Демин покрикивал на одного из наших операторов, который поставил съемочную камеру так, что ее было видно издалека. Обычная суета. Такое мы переживали не один десяток раз.

– Привет, командир! – махнул рукой Демин. – Можем начинать.

Оставил в покое затурканного оператора, подошел ко мне и только теперь обнаружил мое незавидное состояние.

– Что случилось, Женька? Плохо спал?

– Не до сна было.

– Какие-то проблемы?

– Вчера вечером Ольга Бояркова убила приставленного к ней охранника и сбежала.

Стоявшая на стремянке Светлана покачнулась и с трудом удержала равновесие. Все слышала и испытала немалый шок.

– Спустись на землю, – посоветовал я. – Убьешься.

Демин теребил меня за рукав, как это делает ребенок, требуя продолжения сказки.

– Как – убила? – жаждал он подробностей.

– Ножом. Ударила в шею.

– А он? Как такое могло случиться?

– А он был без штанов! – зло сказал я.

– Я серьезно.

– И я серьезно! Не знаю уж, чего она ему посулила, но парень был без штанов. Я видел фотографии.

Демин присвистнул.

– Мартынов считает, что Бояркова могла быть замешана в той истории с ограблением банка.

– Не может быть! – не поверила Светлана.

Я мог ее понять. Она сейчас испытывала то, что лично я уже пережил и что для меня осталось в прошлом. Бывают вещи, в которые невозможно поверить сразу, с первого раза. Должно пройти время, прежде чем ты приведешь свои мысли в порядок. А сначала полное смятение. Вот как сейчас у Светланы.

– Их как-то связывают воедино, – сказал я. – Ольгу Бояркову, ее мужа и этого неуловимого Шмыгова.

– И Жихарева, – подсказал Демин.

– А Жихарев как будто вовсе ни при чем.

– Ты лично этому веришь?

– Он, единственный из всей этой компании, умер насильственной смертью. Пал от руки убийцы, так сказать. Мартынов говорит, что Константина просто подставили.

– Как и нас, – пробормотал стремительно прозревающий Демин. – Да? Специально втянули нас в ту чертову съемку?

Я скрипнул зубами. Светлана хмурилась и задумчиво рассматривала пропитавшийся бензином бетон.

– Что будем делать, командир? – спросил Демин.

– Ты о чем?

– О сегодняшней съемке. Отменяем?

– Ты сошел с ума!

Работа есть работа. Невзирая на обстоятельства и собственное настроение.

– Все готово? – Я пошел вдоль ряда заправочных колонок. – Светлана! Что у тебя с микрофоном?

– Закрепила.

– Убирайте стремянку! Так, колонка какая у нас подготовлена?

– Та, что под 95-й бензин, – ответил Илья.

– Проверь еще раз! Операторы готовы?

– Готовы!

Я втягивал их в работу, потому что без настроя, без куража здесь делать нечего. Каждая съемка – вспышка страстей. Когда мы начнем снимать наши сюжеты без куража, считая свое дело всего лишь каждодневным ремеслом, – нашу программу можно будет закрывать. Из нее уйдет дух, который приковывал к нам внимание миллионов. Я не желал нашей программе скоропостижной смерти. Она не заслуживала подобной участи.

– Все готово? Илья, кое-где, мне кажется, уже заждались твоего звонка.

– Сейчас я им просемафорю, – кивнул Демин.

Мы давно готовились к этой съемке. И готовили других. В один из дней Илья позвонил в организацию из числа тех, коим предназначено контролировать. Контролеров в окружающей нас жизни немало. Одни проверяют талончики в автобусах, другие терроризируют мелких торговцев требованиями предъявить сертификат на реализуемый товар, третьи следят еще за чем-нибудь. Социализм – это учет и контроль. Социализм по указу сверху отменили, учет и контроль остались. Наши контролеры, которых мы вознамерились снимать, присматривали за деятельностью заправочных станций, где нарушений, надо признать, всегда немало. Но то, что, не называя себя, сообщил в контролирующие органы Демин, вообще ни в какие ворота не лезло. Ему даже не поверили сначала. И потребовали личной встречи. Илья в тот раз отказался, напомнив о вездесущей бензиновой мафии, которая его, Илью, может запросто уничтожить как нежелательного свидетеля. Но пообещал все перепроверить еще раз и результаты своего расследования незамедлительно предоставить для ознакомления. Вчера как раз он по известному ему телефончику и позвонил. Опять, якобы опасаясь за собственную жизнь, не представился. Но информацию выдал бесценную. На следующий день, сообщил Илья, на одной из АЗС будут реализовывать тот самый якобы бензин. Ну, в смысле, о котором в прошлый раз докладывалось. Не бензин, а… Ну да вы понимаете. И надо бы жуликов схватить за руку. На какой АЗС будет твориться беззаконие? Тут загвоздочка. Жидкость, которую преступники так беззастенчиво называют бензином, обычным бензовозом доставят ночью на одну из городских заправок, спустят в емкости и тут же начнут продавать. И как только выяснится, на какую из множества заправок поступило это якобы топливо, Илья непременно своим собеседникам сообщит. Вот как только узнает, так сразу и сообщит. Сколько бы времени часы ни показывали.

– Звони! – сказал я и протянул Демину свой мобильник.

Где-то сейчас в полной готовности сидели люди. Измаялись за ночь, ожидая сигнала на выступление. Лишь бы не подрастеряли охотничий азарт.

– Але! – произнес в трубку Демин. – Эт я. В общем, засветились они. Бензовоз уже опорожнился и ушел. Записывайте адрес.

Продиктовал.

– Не-е, я лично не буду. Я вам наводочку дал, с меня взятки гладки. У вас своя работа, у меня своя. Аллес! До новых встреч в эфире!

Возвратил мне мобильник.

– Судя по всему, будут здесь минут через двадцать.

– Значительно быстрее, – качнул я головой. – Улицы пустые, никаких пробок. Им здесь ехать всего ничего. Так что по местам.

Все разошлись, и теперь любому случайному путнику открывалась ничем не запоминающаяся картина: пустынная заправка, дежурный после бессонной ночи клюет носом за окном своей будки. Утро. Город еще не проснулся. Самое время для необычных событий.

Очень скоро примчался старенький «жигуленок». Из своего укрытия мы видели пассажиров: двое мужчин и женщина.

– Они! – определил Демин.

– Может, и не они, – засомневался я.

– Женька! – веско сказал Илья. – Я всяких разных подсадных чую за версту! Мента переодетого в толпе вижу за триста метров! Контролера в троллейбусе определяю еще на входе, когда он только на первую ступеньку взошел! Ты на них взгляни! У них азарт на рожах! Они заранее представляют, как повяжут бедного дежурного! А туда вон посмотри!

Я проследил за направлением его руки. Чуть поодаль стоял неприметного вида фургон, которого минуту назад еще не было.

– Группа поддержки! – убежденно сказал Илья. – Клянусь мамой! Сейчас эти трое, из «Жигулей», сделают контрольную закупку, и ты увидишь, что насчет фургона я не ошибся.

Женщина, приехавшая на «Жигулях», отправилась платить за бензин. Один из ее спутников тем временем извлек из багажника машины пустую канистру и пристроил ее так, чтобы канистру не было видно оператору АЗС. Женщина, расплатившись, пококетничала с оператором. Мужчина вставил заливочный пистолет в горловину канистры. Я уже перестал сомневаться. Контрольная закупка. Сейчас бензиновых жуликов схватят на горячем.

Когда двадцать литров жидкости были залиты в канистру, из «Жигулей» вышел и второй мужчина. Плеснул из канистры себе на руку, потом руку тщательно осмотрел и обнюхал, и было видно, как он потрясен результатом экспресс-теста.

– Вода водой! – сказал он. – Бензином даже не пахнет. Совсем обнаглели. Зови наших, Миша.

Его напарник махнул рукой. Двери фургона, того самого, по поводу которого у Демина были самые серьезные подозрения, распахнулись, и оттуда, словно чертики из табакерки, стали выскакивать вооруженные молодцы в камуфляже. Благодаря превосходству в живой силе и технике ребята в камуфляже за пять секунд победили. АЗС была взята штурмом, а бедный дежурный извлечен из своего укрытия и представлен пред грозные очи кровожадной троицы из «Жигулей».

– Чем торгуешь, родной? – ласково спросил у дежурного один из той троицы, и от его ласковости почему-то даже у меня похолодело в груди.

– Бензином, ясное дело.

– Бензином! – восхитился спрашивающий и обернулся к своим товарищам, спеша поделиться с ними своим восхищением.

Те сохраняли на лицах мрачное выражение людей, которым эмоции противопоказаны по службе.

– Вот это ты называешь бензином, родной?

Мужчина толкнул ногой незакрытую канистру. Та упала, и из нее полилась жидкость без цвета и запаха.

– Не многовато ли водички в твоем бензине?

– У меня сертификат!

– Проверим, – согласно кивнул мужчина и требовательно щелкнул пальцами.

Одного из людей в камуфляже будто ветром сдуло. Он умчался в будку дежурного и вскоре вернулся оттуда с толстой папкой каких-то бумаг.

– Проверим, – опять сказал мужчина и раскрыл папку. – Сертификат, говоришь? Все документы в порядке, говоришь? Комар носа не подточит, да?

Нашел нужную бумагу.

– Ой! – изумился дурашливо. – Ну надо же! Американский у него бензин! Класс «супер»! Подкласс «100»!

– Это значит – 100 процентов воды, – с мрачным видом пошутил его товарищ.

– Если это вода – выпейте стаканчик! – дерзко предложил дежурный.

– Ты пошути. Я бы на твоем месте рот не раскрывал. С бензином этим вы тут все вляпались. Дело пахнет тюрьмой, родимый.

– Бумаги явно поддельные, – сказал второй мужчина.

Обернулся к канистре и всмотрелся в бесцветную лужу.

– Ну вода же! – произнес убежденно. – Сколько там бензина, интересно?

Я в своем укрытии толкнул Демина в бок.

– Илья! Тебе пора появиться на сцене!

А он уже торопливо натягивал на себя выцветшую рубашку и неопределенного возраста брюки. Через минуту появился на месте событий. Глядя со стороны, Илью можно было принять за забулдыжку, которого утреннее похмелье подняло с кровати в столь ранний час. В руке он держал столь же непрезентабельный, как и он сам, кулек, в котором что-то подозрительно позвякивало.

Выйдя из-за будки дежурного и обнаружив странное скопление народа, Илья остановился и оценил обстановку. Увиденное явно ему понравилось.

– И правильно! – рубанул он ладонью воздух. – Давно пора! К ногтю воров! Разбазарили Россию! Вяжи их, ребята!

Один из приехавших на «Жигулях» мужчин поморщился. Второй сказал с неприязнью в голосе:

– Проходи! Не мешай!

– Ты мне рот не закроешь! – не согласился Демин. – Мы, гегемоны, сейчас в загоне, но я молчать не буду! Они тут воду вместо бензина продают…

– Так вы местный?

– Ну!

– А про бензин разбавленный откуда знаете?

– Про него у нас все знают. И не бензин это вовсе, а вода.

– Ну да, разбавленный…

– Зачем разбавленный? Вода! Натурально!

Демин расслабленной походкой измученного утренней жаждой субъекта подошел к упавшей канистре, склонился, втянул носом воздух, после чего осведомился:

– Здесь покупали?

– Здесь.

– Вот она и есть, водица родимая.

Плеснул жидкости из канистры в свою ладонь и жадно выпил. На него смотрели, как на человека, только что добровольно принявшего яд, и ожидали последствий.

– Ждете, пока загнусь? – озвучил общие чаяния Илья. – Не дождетесь. Говорю же, вода. Аш два о. В школе химию учили?

Он действительно не собирался умирать. И розовость щек до сих пор не исчезла.

Те, что приехали на «Жигулях», испытали, судя по всему, немалое потрясение.

– Чистая вода? – пробормотал один из них.

По службе ему всякое видеть доводилось. И бензин разбавляли безбожно, и прочие всякие нарушения, но чтоб вот так… обычную воду… под видом бензина… да прямо в бак машины…

– Специальный бензин! – запаниковал дежурный. – Американский! Экологически чистый! Чтоб природу не губить!

– Да, природу таким не загубишь, – признал очевидное Демин. – Природе от такого одна только польза.

Достал из своего кулька запыленный граненый стакан, до краев наполнил его жидкостью из канистры и, прежде чем кто-либо догадался остановить самоубийцу, влил в себя содержимое стакана. Довольно крякнул, спрятал стакан в кулек, после чего подвел итог научного эксперимента коротким выводом:

– Вода!

Он подтверждал свое заявление упрямым нежеланием умирать и вполне благополучным видом. Вполне здоров и доволен жизнью. Ему бы еще водочки граммов двести…

– Да он же алкаш! – нашел объяснение необыкновенной живучести гегемона дежурный. – Ему же все равно что пить! Хоть самогон, хоть бензин американский! Его ничто не берет!

– Ты полегче! – оскорбился Демин. – За оскорбление и в суд подать можно!

Я в своем укрытии не сумел удержать смешок, представив себе, как такая вот помятая личность заявится в судебное присутствие с иском о защите чести и достоинства и с требованием возместить нанесенный ему моральный ущерб. В размере стоимости двух поллитровок. Но люди, приехавшие на «Жигулях», встали на деминскую сторону.

– Товарищ правильно говорит! – сказал один из них веско. – Никому не позволено, в общем. Так что без грубостей!

Он сделал знак своим людям, и парни в камуфляже засуетились. Защелкнулись наручники на запястьях дежурного. Он молил о пощаде и просил во всем беспристрастно разобраться. Его никто не слушал. Колесо завертелось. История с выдаваемой за бензин водопроводной водой грозила стать самым громким бензиновым процессом сезона. Судя по хлопотливо-озабоченным физиономиям снимаемых нами людей, они уже устраивали в умах расклад, прикидывая, какими благами обернется громкое разоблачение для них лично. Я их понимал. Не каждый день приваливает подобная удача.

Я нажал клавишу переговорного устройства, коротко скомандовал:

– Пошла машина!

Там, на АЗС, события еще совсем не закончились. Наши герои о том пока не догадывались. Но очень скоро должны были узнать много нового.

Судьба нередко подбрасывает сюрпризы. Для наших сегодняшних героев сюрприз воплотился в стареньком защитного цвета «УАЗе», лихо вкатившем на заправку. Он въехал под навес и встал как раз напротив колонки, заряженной подозрительно похожим на воду «американским бензином». Кто-то из людей в камуфляже замахал руками:

– Закрыто! Нет бензина! Проезжай!

Но вышедший из «УАЗа» мужичок сохранял невозмутимость.

– Я те щас проеду, – посулил он беззлобно. – Ты щас мой броневичок сам толкать будешь. Не видишь, я еле до заправки дотянул? Бензина в баке ноль целых ноль десятых.

– Товарищ! – вмешался один из тех, что приехали на «Жигулях». – Тут спецоперация. Вскрыты злоупотребления. Проводятся оперативные мероприятия.

– Я понимаю, – кивнул мужичок.

– Покиньте территорию АЗС, не мешайте осуществлению следственных действий.

– Это я мешаю? – совершенно неожиданно озлобился мужичок. – Инвалидов забижаете? Притесняете трудовой народ, оставивший здоровье на производстве? Произвол! В то время как я под Урус-Мартаном… А вы тут… Да я раненный! Две ноги прострелены! Мне сам народный профессор Федоров Святослав операцию делал!

– Это какой Федоров? – уловил несоответствие один из борцов за чистоту бензина. – Который по глазам специалист?

– А ты мне в глаза своим Федоровым не тычь! – взвился мужичок. – Кто такой Федоров? Родственник твой? Че ты ко мне прицепился? Да у меня два ранения… В голову… Одно сквозное, одно так… У меня железная пластина в голове! Врачи уже махнули рукой, один только профессор Кашпировский… Да где ты был, гад, когда я Родину защищал? Когда мы с китайцами на острове Даманский… Империалистов проклятых… Каленым железом… И вы туда же…

– Дайте вы ему бензин, – поморщилась женщина. – Иначе это никогда не прекратится.

Всем уже и так было ясно, что лучше закончить дело миром, а иначе без потерь из этой истории не выйти.

– Обслужи его! – сказал сквозь зубы один из мужчин закованному в наручники оператору АЗС.

Тот продемонстрировал свои скованные руки.

– Справишься и так! – рявкнул на него мужчина.

Повернулся к владельцу «УАЗа»:

– С какой колонки будете заправляться?

– А вот с этой.

Та самая, где вода вместо бензина.

– Это невозможно.

– Да что же это такое! – мгновенно сорвался на крик мужичок. – Неужто я прав не имею…

Его пытались увещевать, объясняя ситуацию, он никого не слушал и ругался страшными словами.

– Какая к черту вода! – орал он. – Я здесь заправляюсь тридцать лет! Идите в баню со своей водой!

– Говорил же я вам – бензин, – встрял отчего-то воодушевившийся оператор АЗС. – Американский! Экологически чистый!

– Чистый! – подтвердил мужичок. – Экологически! И всякими другими способами! И вы мне, как инвалиду войны и труда…

– Включай! – не выдержал один из борцов за чистоту бензина. – Давай твой чудо-бензин на колонку!

Схватил заливочный шланг и, когда колонку подключили, нажал рычаг. Из пистолета ударила прозрачная, без запаха, струя. Мужчина подставил под струю ладонь, после чего эту ладонь с горячечной решимостью демонстративно лизнул.

– Вода! – произнес удивленно-обрадованно. – Чистая вода!

И торжествующе посмотрел на владельца «УАЗа». Но на того, как ни странно, увиденное не произвело ни малейшего впечатления.

– Экологически чистый, – сказал мужичок невозмутимо. – Я же говорил. – Перехватил шланг, вставил пистолет в заливочную горловину бака своей машины. – Бензин умные люди на язык не пробуют, – сообщил он обескураженному естествоиспытателю. – Умные люди бензин пробуют в деле. Ежели работает двигатель, все с бензином в порядке. Ежели глохнет, то тут беда.

Нажал на рычаг. Было слышно, как струя воды ударила о металлическую стенку пустого бензобака. Все смотрели на мужика так, как обычно смотрят на людей, которые непременно вот-вот попадут впросак, надо лишь им не мешать и подождать минуту или две. Тридцать литров «экологически чистого топлива» перетекли в бак машины.

– Заводи! – мстительно произнес один из наблюдавших за процессом. – Теперь твой броневичок будет лететь по трассе птицей.

Кто-то засмеялся. Смех был обидный. С лиц людей уходила недавняя суровость. Все знали, что сейчас произойдет, но мужичка никто не жалел. Он сам нарвался. И все жаждали посрамления подозрительного инвалида. Но бывший пациент Федорова и Кашпировского сохранял невозмутимость. Сел в машину, завел двигатель. Двигатель заурчал сыто и ровно. У присутствующих вытянулись лица.

– Это у него в карбюраторе бензин оставался, – сказал кто-то нервно. – Сейчас заглохнет.

Но прежде, чем это произошло, мужичок выбрался из «УАЗа» и направился к толпе своих недавних притеснителей. Подошел к тому, который пробовал странный бензин на язык, сказал со строгим прищуром:

– Ты запомни, мужик! Народ не обманешь! Ежели на этом бензине машина ездит, то хоть вода это, хоть сироп лимонный – без разницы как называется.

Сел в машину, газанул и уехал. Еще целую минуту его было видно на пустынном утреннем шоссе. Он удалялся, и двигатель не глох. Двигатель, который работал на воде. Хорошие двигатели, например, у танков. Они всеядны, и заливать в них можно много что: солярку, бензин или просто чистый спирт. И на всем этом они будут работать, но не на воде же.

Над АЗС воцарилась полная тишина. Это был не просто шок. Настоящее потрясение. Нечто подобное испытывают, наверное, представители племен, находящихся на стадии каменного века, впервые увидев самодвижущийся экипаж. Продемонстрированный фокус был безупречен. И совершенно не поддавался объяснению.

– Женька! – затеребила меня Светлана. – Ну как вы это сделали?

Она не была посвящена в детали и требовала подробностей.

– Потом расскажу.

Я включил переговорное устройство, сказал операторам:

– Будем заканчивать. Пора наших героев приводить в чувство. Достаточно на сегодня чудес.

А один из тех, на заправке, вдруг воскликнул, обращаясь к своим товарищам:

– Ну ведь вода же! Вода!

И было заметно, что он находится всего лишь в полушаге от истерики.

Вода, милый, вода. С техникой надо быть знакомым, если уж бензином в этой жизни занимаешься. В «УАЗе» два раздельных бензобака, чтоб ты знал. Один слева по ходу машины, другой – справа. В одном горючее закончится, переключаешь специальный рычажок, и только тогда в двигатель поступит топливо из второго бака. А пока тот рычажок не переключил, можешь во втором баке хоть воздух возить, хоть воду, хоть сок томатный – двигателю никакого ущерба. Никакого фокуса, а одно лишь торжество технической мысли и отечественного автомобилестроения.

– Ты выйди к ним, Женя, – поторопила меня Светлана. – Пока их кондратий не хватил.

* * *

Шесть часов утра. Меня разбудил телефонный звонок. Звонил Мартынов. У него был такой голос, будто он прободрствовал всю ночь.

– Ты мне очень нужен, – сообщил Мартынов.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Шесть часов утра! – возмутился я.

– Не имеет значения. Мне нужен список всех мест, которые вы с Боярковой когда-либо посещали или хотя бы обсуждали. А также имена и местожительство лиц, о которых хотя бы раз в твоем присутствии упоминала Бояркова.

Ищут Ольгу. Прощупывают все ее связи. Проходят частым гребнем в надежде ее найти.

– Список составлю, – пообещал я. – Прямо сейчас. И отправлю вам его по факсу. Можно?

– Можно. Но быстро!

Мартынов, наверное, действительно не спал эту ночь. И предыдущую, вполне возможно, тоже. Десятки версий выдвигались и сразу же проверялись. Титаническая работа, невидимая со стороны. Настоящий аврал. Как в былые времена на каком-нибудь заводе в конце квартала. Только там бились за проценты плана и квартальные премии, а здесь ставкой было что-то другое. Ольга оставалась их последней надеждой. С ее помощью Мартынов рассчитывал разобраться со всей этой историей.

Полтора часа мне понадобилось на то, чтобы все досконально вспомнить. Получилось почти две страницы убористого текста. Изучив собственноручно составленный список, я обнаружил, что жизнь нас с Ольгой завертела. Мы успели побывать с ней во многих местах. Не отдельно я и отдельно она, а мы вместе. Я и сейчас легко мог вспомнить, как все у нас начиналось. Было ощущение новизны и предчувствие близкого счастья. Еще не все утряслось, и проблемы одолевают, но вот еще чуть-чуть, совсем немножко, и все будет у нас хорошо. По крайней мере, лично мне все так и представлялось. И Ольге, как я тогда думал, тоже. Я впустил ее в свой мир, думая, что там ей будет уютно. Мне казалось, что я ее оберегаю от приключившихся с ней несчастий, и был горд от осознания того, что именно мне она и доверилась. Случившееся позже оказалось катастрофой. Сейчас мне почему-то очень хотелось увидеть Ольгу. Ни о чем у нее не спрашивать – просто посмотреть ей в глаза.

В восемь часов я отправил Мартынову факс, прямо из своей квартиры. После чего выпил кофе и спустился вниз, к деминской машине. Оказавшись в салоне, я обнаружил осколки стекла на заднем сиденье. Ночью кто-то разбил стекло задней правой дверцы. Я чертыхнулся и первым делом оценил состояние салона. Магнитола на месте, из перчаточного ящика тоже ничего не пропало – жуликов, наверное, кто-то спугнул. Надо будет подсказать Илье, чтобы он поставил на машину сигнализацию.

Я ехал по набережной, когда запиликал мой мобильник.

– Колодин? – вопрос вместо приветствия.

Этот голос был мне незнаком.

– Да, это я.

– Прими вправо и остановись.

Неужели звонивший видел меня в эту минуту? Я посмотрел в зеркало заднего вида. Следом за мной шли сразу несколько машин. Тот, кто мне звонил, вполне мог находиться в одной из них.

– Кто вы?

– Это неважно. Останавливайся.

– Еще чего! – буркнул я в ответ.

Но прежде, чем я выключил свой мобильник, неизвестный произнес:

– Тебе ведь небезразлична та история, что случилась в банке?

Вот тогда я включил правый поворот и прижался к бровке. Машины, следовавшие за мной, ушли вперед. Ни одна не остановилась.

– Хорошо, – оценил мой невидимый собеседник. – Теперь посмотри, что там лежит под правым передним сиденьем.

Я запустил руку под сиденье и вытащил небольшой газетный сверток.

– Не бойся, это не бомба, – произнес голос в телефонной трубке.

Он видел меня! Видел! Я обернулся. Никого. Только от дальнего светофора тронулся автомобиль. И те, что меня обогнали, уже ушли далеко вперед.

– Посмотри, что там внутри, – посоветовал голос.

Что-то твердое, я чувствовал сквозь газету. Развернул. И обомлел. Это было колье. Бриллиантовое. Я узнал бы его среди тысяч других. Это колье Жихарев собирался подарить Ольге, подбросив его в банковский сейф.

– Красивая вещица, да? – спросил голос в трубке.

Я распахнул дверцу и вышел из машины. И только тогда увидел своего собеседника. За рекой, на противоположной стороне набережной, стоял мотоциклист и держал у уха мобильник.

– Ты на мотоцикле? – спросил я.

– Да, – он засмеялся и посмотрел в мою сторону.

Я не видел его лица – его прикрывали очки.

– Я хочу встретиться с тобой.

– Зачем? – спросил я.

– Передать тебе кое-что интересное. То, что мы нашли в одной из ячеек банка. Убойный материал. Настоящая сенсация. Тебе понравится.

Получалось так: он ночью разбил стекло машины, на которой я сейчас передвигался по городу, и подбросил колье, чтобы я сразу поверил в то, что никакого розыгрыша нет. Чтобы я поверил ему лично, вот этому мотоциклисту.

– Почему бы тебе сейчас не подъехать ко мне? – предложил я. – Поговорим. Давай, я подожду. Тут тебе до моста пятьсот метров. Через минуту будешь рядом со мной.

– Не могу, братан. Во мне в два счета дырок понаделают.

– Кто?

– Те ребята, что за тобой сейчас следят.

– Я никого не вижу рядом.

– Зато я вижу. Их машина, белый «Опель», стоит в ста метрах от тебя, в переулке. Они все время тянулись за тобой, потом, когда ты остановился, проехали вперед и свернули в переулок.

– Ты их знаешь?

– Еще бы.

– Кто они?

– Это люди Ласунского. Из службы безопасности банка.

Вот почему он их так опасался.

– Я сегодня смогу встретиться с тобой только в том случае, если ты оторвешься от «хвоста», – сказал мой собеседник. – Сможешь?

– Допустим.

– Я прослежу. Если у тебя все пройдет гладко, подъезжай к двенадцати часам дня к дому Боярковых. Один. И никаких сюрпризов. Иначе я исчезну – и это уже навсегда.

– А гарантии моей безопасности?

– Ты боишься, что я тебя шлепну? Я мог бы сделать это в любое время, если бы была необходимость. Хотя бы сегодня утром, когда ты вышел к машине.

Логично, был вынужден признать я.

– До встречи! – буркнул я на прощание в трубку и сел в машину.

Через сто метров справа по ходу был переулок. Я повернул голову. Белый «Опель». Как и говорил мотоциклист.

Когда я выехал на проспект, белый «Опель» обнаружился у меня на хвосте. Упрямые ребята.

* * *

К полудню мы подготовили «гаишников». Как в прошлый раз, когда нам потребовалось припугнуть следивших за нами абреков Бориса. «Гаишники» на своей машине выдвинулись в заранее намеченную точку, и, когда они сообщили, что прибыли на место, я отправился на встречу с мотоциклистом. В свои планы я не посвятил никого, кроме Демина. Опасался, что мотоциклиста спугнут, он исчезнет, как и обещал, и никогда больше не объявится.

Белый «Опель» тянулся за мной. Я вывел их прямиком на наших ряженых «гаишников», где их машину и остановили. Теперь я был спокоен. Условие мотоциклиста выполнено.

Без пяти минут двенадцать я подъехал к знакомому мне дому. Едва остановил машину, запиликал мобильник. Уже знакомый мне голос:

– Выходи из машины.

Я вышел.

– Возвращайся на проспект и пройди метров пятьдесят в сторону от метро.

Он вел меня и явно находился где-то рядом, но где – я не мог понять. Выйдя к проспекту, я прошел полсотни метров и остановился. Прошла минута, и мой мобильник снова ожил:

– Видишь маршрутное такси?

Слева ко мне приближалась «маршрутка».

– Подними руку, чтобы он остановился. Садись и езжай до метро.

Я сделал все, как он требовал. В салоне «маршрутки» было только два пассажира. Я прошел в конец салона и сел за их спинами. Мобильник держал в руках, но тот сейчас бездействовал. Подъехали к метро, здесь у «маршрутки» была конечная остановка, я это знал, но водитель почему-то не остановил машину, проехал через перекресток, игнорируя красный свет светофора.

– Эй, останови! – всполошился я.

И тогда один из тех двоих, кого я принял за пассажиров, вдруг обернулся и четко произнес:

– Ти-хо!

У него в руке был пистолет.

– Все будет хорошо, если будет хорошо, – скаламбурил он.

Пересел ближе ко мне. И второй развернулся так, чтобы держать меня в поле зрения. Меня просто украли, с запозданием обнаружил я. И получилось у них четко, как по нотам.

Мы петляли по улицам, будто стремились оторваться от «хвоста».

– За нами никто не гонится, – пробурчал я.

Но они не успокоились, пока не убедились в этом лично. Наконец остановились. Какой-то переулок. Старинные дома в два-три этажа. И никого вокруг.

– Выходи! – скомандовал тот, что сидел рядом со мной.

Руку с пистолетом сунул в карман брюк. Карман теперь подозрительно топорщился.

Вдвоем «пассажиры» вывели меня из машины, которая тотчас же отъехала, провели в арку, мы миновали пустынный двор, вошли в сырой и темный подъезд, поднялись на второй этаж. Это был нежилой дом. Разбитые лестницы, осыпавшаяся штукатурка, снятые двери, за которыми открываются взорам захламленные помещения. Жильцов отселили, но ремонт еще не начался.

– Сюда! – сказал один из моих провожатых.

Ввел в одну из комнат, и я увидел стоящего у оконного проема человека. Самого окна не было. Кто-то уже вынес раму. По комнате гулял ветерок. Человек обернулся, и я его узнал. Шмыгов. Собственной персоной. Неуловимый Шмыгов, которого так безуспешно разыскивал Мартынов.

– Узнал? – засмеялся человек у окна.

Кажется, он и был тем самым утренним мотоциклистом. Лица его я утром не рассмотрел. А вот одежда очень даже похожа.

– А ты прямо как в телевизоре, – оценил Шмыгов.

Даже голову набок склонил, рассматривая меня. Его приятели дышали мне в затылок. Пренеприятнейшее чувство. Хотя Шмыгов и предупреждал, что убивать меня не будет, а все равно мороз по коже.

– Ты понимаешь, житья мне совсем не стало, – пожаловался Шмыгов. – Обложили, сволочи, со всех сторон. Недавно вот вообще чуть не подстрелили.

– В Люберцах? – проявил я осведомленность.

– Да-а, – засмеялся Шмыгов, несколько, как мне показалось, удивленный. – А ты в курсе, да?

– Слышал кое-что.

– Охоту на меня открыли, падлы. Еле от них ушел. Одного подстрелил…

– Двоих, – поправил я.

– Двоих? – Шмыгов засмеялся, счастливый. – Значит, того я все-таки тоже зацепил!

В его глазах были удаль и азарт. Человек из другого мира. Со своими собственными представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо. Его представления нисколько не совпадали с моими. Его можно назвать отморозком. Опасный хищник, подлежащий обязательному отстрелу. Для него человеческая жизнь – ничто.

– Понимаешь, мы ведь в тот раз сейфы в банке бомбили вслепую. Наудачу, в общем. И залезли не туда, куда надо. Хватанули, в общем, чужое. А люди обиделись…

Шмыгов засмеялся, а глаза оставались холодными, словно были прикрыты корочкой сверхпрозрачного льда.

– Хочешь взглянуть?

– На что?

– На это вот.

Он извлек из-за пазухи видеокассету.

– Это мы нашли в одной из ячеек. Бесполезная, думали, вещица, но все равно прихватили второпях. А когда уже после всего просмотрели… О-о-о! Там такое заснято!..

– Компромат?

– Ну! – обрадовался он моей догадливости.

– На кого?

– Посмотришь на досуге. Этот фейс тебе знаком. Тыщу раз ты видел его по телеку. Большая шишка. Лицо, приближенное сам знаешь к кому.

– У меня другой профиль. Я журналистикой не занимаюсь.

– Но ты ведь с телевидения! У тебя там все завязки, все концы. Знаешь, кому кассету эту сплавить. Мы пробовали кассету передать журналюге одному, а он, дурак, стал информацию перепроверять. Позвонил в банк Ласунскому, стал расспрашивать, что там с этой кассетой. А ему – с какой кассетой? Да вот с этой, которая у меня. А вы приходите к нам, говорят. Мы посмотрим и скажем – действительно наша или нет. Он к ним отправился, а по дороге на него нападают, натурально, хулиганы, портят ему фотокарточку, отнимают бумажник и кассету, само собой, в результате этот идиот попадает в Склиф, и лично для него это еще не самый плохой итог. Хорошо еще, что мы ему не ту самую кассету отдали, а копию.

– Думаешь, Ласунский охотится за этой кассетой?

– Ну!

– А ему-то что за забота?

– Почем мне знать? Наверное, тот, кто хранил кассету в ячейке его банка, претензии предъявил. Замочить пообещал или разорить, к примеру, дочиста. Вот Ласунский и старается. Своих псов по моему следу пустил, еще чуть-чуть, и мне башку снесут. Я это чувствую.

– Отдай им кассету, – посоветовал я.

– Я что – больной на голову? Если все сделать тихо, они все равно меня порешат. Тут нужен шум. Ты понял? Надо, чтобы кассету много людей увидело. Чтоб, в общем, кипеж поднять. Чтоб по телеку, на всю страну.

Он боялся их. Так боялся, что был готов на все. Знал, что в покое его не оставят. Он может уехать из Москвы, вообще покинуть пределы России, спрятаться хоть в Антарктиде – и все равно до него доберутся. Вычислят и убьют. Не пожалеют на поиски ни времени, ни денег. А возможности у них, судя по всему, есть. И Шмыгов отдает себе в этом отчет. Наверное, сейчас клянет себя за то, что в тот раз вскрыл в банке именно эту ячейку, с кассетой. И дело было не в кассете, а в том, что он, Шмыгов, с содержанием кассеты ознакомился. И отныне его жизнь не стоила ровным счетом ничего. Ни единой копеечки. Так будет до тех пор, пока содержание кассеты не станет известно многим. Сотням тысяч, миллионам людей. В этом безмерном море посвященных Шмыгов растворится, превратится в молекулу, одну из миллионов других, и тогда к нему потеряют всякий интерес. Конечно, если он демонстративно объявится, его убьют, хотя бы в отместку за произведенный шум, но если будет сидеть тихо, то выживет, потому что специально его искать уже никто не будет. Овчинка выделки не стоит.

– Почему ты решил, что я захочу тебе помочь?

– А как же? – засмеялся Шмыгов. – Как не помочь человеку, на которого открыли настоящую охоту?

– Этот человек, между прочим, виновен в гибели людей.

Шмыгов перестал смеяться.

– Ты организовал налет на банк? – спросил я.

– Какая разница!

Помолчал, после чего признал неохотно:

– Ну, в общем, я там был.

– Я это заметил. И с Жихаревым – ты?

– А что с Жихаревым? – попытался отмахнуться мой собеседник.

Он смотрел мне в глаза, но я выдержал, взгляд не отвел, и тогда Шмыгов сказал сквозь зубы:

– Какая разница!

Были темы, которые он совсем не хотел со мной обсуждать.

– Кассету я возьму, – пообещал я. – Но ты для меня прояснишь некоторые вопросы.

Я предлагал ему сделку. Их, конечно, было больше. И они были вооружены. Но в том-то и дело, что убить они меня никак не могли. Я нужен был им живой. И готовый на передачу кассеты по нужному адресу. В этом весь смысл. Я уже понял. Они один раз обожглись на журналисте и теперь хотели действовать наверняка. Им было нужно, чтобы кассета достигла цели. Только так они могли выжить.

– Договорились? – произнес я.

Шмыгов качнулся с пятки на носок. Раздумывал. С большим удовольствием, наверное, ответил бы мне «нет», но боялся все испортить. Столько усилий приложили, чтобы устроить эту встречу со мной, и неужели же все зря?

– Ну! – сказал Шмыгов односложно.

– Ведь это ты организовал налет?

– Ну!

Глаза его смотрели настороженно. Боялся сказать что-либо лишнее.

– А Жихарев?

Пауза.

– Что – Жихарев?

– Его ведь подставили, – сказал я голосом человека, не подверженного сомнениям.

Шмыгов не произнес ни слова, но ответ я прочитал в его глазах. Зачем же спрашивать, будто говорил он, если ты и сам в курсе.

– Чья была идея? – спросил я.

– Шибздика этого.

– Какого шибздика?

– Бояркова.

– Антона?

– Ну!

– Тебе удобно все свалить на него?

– Зачем удобно? Так и было. Он меня разыскал, предложил поучаствовать…

Я не верил. Потому что знал Бояркова в жизни. Ни на что не способный самовлюбленный павиан. И уж тем более придумать план ограбления банка… Не может быть.

– Жена его ячейку в банке взяла, – продолжал как ни в чем не бывало Шмыгов. – Потом Боярков вышел на Костяна…

– На Жихарева?

– Ну! Навешал тому лапши на уши, что вот подарок жене хотел бы сделать…

– А он был в курсе?

– Кто?

– Антон. Он знал, что у Ольги с Жихаревым что-то было?

– Знал. Собачились Боярковы по этому поводу. Ольга мужу – что он ничтожество. Он ей – что потаскуха. Весело жили. Я наслышан.

Ольга говорила мне, что Антон вряд ли что-либо подозревал насчет их с Жихаревым отношений. А он, если верить Шмыгову, не просто подозревал, а знал наверняка. Кто же говорит неправду? Ольга? Шмыгов? Пару дней назад я бы сказал, что Шмыгов. Но не теперь. Ольга исчезла, бестрепетно лишив жизни приставленного к ней малоопытного стража. И теперь все, что рассказывал Шмыгов, обретало вид почти что правды. Оставалось только этому поверить.

– Антон хотел расправиться с Жихаревым? – спросил я. – Втянув в эту историю с банком.

– Он не просто хотел расправиться. Он хотел разбогатеть.

– Чтобы доказать Ольге…

– Ну, в натуре! – засмеялся Шмыгов. – А ты просекаешь! На лету схватываешь. Мы берем банк, все бабки пополам. Это Антон мне предложил.

– Почему тебе?

– А кому? Ты думаешь, он сам бы смог? Это же чмо, он ни фига не смыслит в жизни. В нем форсу по самые уши, а как до дела доходит – пользы, как от сквозняка. Единственное, на что сгодился, – Костяну голову задурил да выманил того за город.

– Убивал Жихарева кто?

– Пошел к черту! – внезапно озлобился мой собеседник.

Переход от благодушия к агрессии оказался столь стремителен, что для меня все было ясно и без пояснений. Антон выманил Жихарева и дождался прибытия Шмыгова. Шмыгов, вполне возможно, приехал сразу после налета на банк. И Жихарева не стало.

– Жихарев посылал тебя в банк с колье?

– Боярков.

– А Жихарев?

– Жихареву Антон сказал, что может доверить ключ от сейфа жены только своему человеку. Забрал у Жихарева колье и передал его мне. С Костяном мы не встречались. Он даже не знал, что это буду я.

Еще бы! Узнал бы, что ко всему этому причастен Шмыгов – отказался бы наверняка. О криминальной жизни своего бывшего однокашника был наслышан не меньше других.

– А Жихарев говорил мне, что историю с колье придумал он.

– Ну, они так с Антоном договорились. Как будто презент от Костяна. Просекаешь? Вроде бы Антон и ни при чем.

– Сюрприз для Ольги?

– Сюрприз для Жихарева, балда! – засмеялся Шмыгов. – Его, дурака, как пацана, обвели вокруг пальца.

– А потом ты оставил с носом и Антона, – подсказал я.

Шмыгов перестал смеяться, окинув меня задумчивым взглядом.

– Ну, допустим, – признался нехотя.

Ничего из награбленного он Бояркову не отдал. Не стал делиться. Потому что не видел в этом необходимости. Ничего с ним Антон поделать не мог. Разные представления о жизни. И разные весовые категории. Получилось, что вор у вора дубинку украл, если вспомнить народное выражение.

– И восемьсот тысяч долларов, – вспомнил я.

Взгляд Шмыгова полыхнул изумлением. Не ожидал от меня услышать. Думал, я не знаю. Еще бы мне не знать, если из-за этих чертовых долларов я едва не погиб. Борис вычислил меня как главного виновника всех его бед и горел желанием расправиться со мной.

– Мы не о том говорим, – сказал Шмыгов. – Давай заканчивать.

И доллары достались ему. Вполне возможно, что случайно. Наткнулся на них, когда уже расправился с Жихаревым. Чемоданчик-»дипломат», туго набитый пачками ненашенских денег.

Шмыгов протянул мне кассету. Я ее взял.

– Тоже, наверное, копия? – сказал понимающе.

Шмыгов усмехнулся в ответ. Точно, копия.

– Отдашь кому посчитаешь нужным, – сказал он и кивнул тем двоим, что были за моей спиной.

Я услышал шаги. Они уходили.

– Ну, бывай, – сказал мне Шмыгов.

Вышел следом за своими дружками. Я остался один. Шаги внизу, во дворе. Я подошел к оконному проему. Те двое, что привезли меня сюда, пересекли двор и скрылись под аркой. Прежде чем исчезнуть из поля моего зрения, один из них обернулся и махнул Шмыгову на прощание рукой. Я видел, как Шмыгов вошел в соседний подъезд и через секунду выкатил оттуда свой мотоцикл. Толкнул ногой педаль стартера. Чихнул двигатель.

Я пересек комнату и пошел вниз, старательно переступая через разнообразный хлам, наваленный на лестнице. Когда я спустился вниз, Шмыгов все еще воевал со своим мотоциклом. Двигатель никак не хотел заводиться. Я остановился в дверях. Смотрел Шмыгову в спину и постепенно созревал. Поискал глазами что-нибудь поувесистей. Прямо под моими ногами среди прочего мусора лежал обрезок старой трубы. Я подхватил его и направился к Шмыгову. Тот был так увлечен сражением с непослушным мотоциклом, что не обнаружил моего появления до последнего момента.

Я ударил его с такой силой, что насквозь проржавевшая труба рассыпалась, Шмыгов опрокинулся вместе со своим мотоциклом. Я поспешно ощупал его карман, нашел пистолет, проверил, заряжен ли, и только после этого со своего мобильника позвонил в милицию.

* * *

Милицейский наряд примчался так быстро, что Шмыгов даже не успел очухаться. Ему, еще находящемуся в беспамятстве, надели наручники. Милиционеры прочесали близлежащие улицы, но двое шмыговских сотоварищей как сквозь землю провалились.

Шмыгова отвезли в ближайшее отделение милиции. Я к тому времени уже связался с Мартыновым и сообщил ему о случившемся. Он прислал своих людей, чтобы доставить Шмыгова в прокуратуру. Я поехал вместе с ними.

За прошедшие сутки, как мне показалось, Мартынов даже похудел. Темные круги под глазами. Ему бы отоспаться.

Мартынов увидел меня, похлопал по плечу. Я хотел рассказать ему, как все было, но он лишь бросил коротко:

– Позже!

Из машины выволакивали едва очухавшегося Шмыгова. Я только сейчас рассмотрел, как горят глаза у Мартынова. Они сбились с ног, разыскивая Шмыгова и Ольгу, и вот такая неожиданная удача.

– Ко мне его! – бросил своим парням Мартынов.

Обернулся ко мне. Взгляд-то у него горел, но озабочен он был сверх всякой меры. Как будто появление Шмыгова лишь на время отвлекло его от более важных дел.

– Ты мне будешь нужен, – сказал он. – Я тебе кое-кого покажу.

– Хорошо. А пока возьмите вот это.

Я протянул ему кассету.

– Что это? – озаботился Мартынов.

– Шмыгов добыл ее в банке у Ласунского. И после этого на Шмыгова устроили облаву.

– Посмотрим, – заинтересовался Мартынов. – Ты подожди меня. Договорились?

Я кивнул в ответ.

Мартынов вновь появился через час с лишним. Я уже было подумал, что он обо мне забыл.

– Извини, Женя, – сказал он мне озабоченно. – Очень уж интересно этот Шмыгов рассказывает. Заслушаться можно.

Он невесело засмеялся. Мы вошли в здание прокуратуры. Пока шли по коридору, Мартынов о чем-то напряженно размышлял. У одной из дверей мы остановились, и мне показалось, что Мартынов замешкался. Будто в нерешительности пребывал, не зная, стоит ли ему открывать эту самую дверь. Наконец распахнул ее:

– Входи!

Никого в том кабинете не было. Спертый воздух, кислый запах горелого табака и гора окурков в пепельнице. Мартынов прошел через кабинет, тронул рукой лежавшую на столе папку, но не раскрыл ее. Стоял над столом, понурив голову. Наверное, он все же чертовски устал.

– Спасибо тебе за список, – вдруг сказал он. – Очень пригодился. Мы хорошо по нему поработали.

Забарабанил пальцами по той самой папочке. И только теперь я понял, что он напряжен. Хочет что-то сказать и никак не решается. И когда я сопоставил это его напряжение с его же обещанием кого-то там мне показать…

– Вы нашли Ольгу?! – выпалил я.

Мартынов поднял голову и посмотрел на меня так, будто хотел понять, откуда я такой догадливый свалился на его голову.

– Я хочу ее видеть! Она здесь? У вас?

Мартынов выбивал пальцами тревожную дробь.

– Я хочу ее видеть! – упрямо повторил я.

– Это невозможно.

– Почему?

– Ее нет, Женя.

И я натолкнулся взглядом на печальный взгляд Мартынова. Сердце мое оборвалось и упало в ноги.

– Как – нет?

– Она умерла. Несколько часов назад.

– Что вы с ней сделали? – спросил я тихо и страшно.

У Мартынова дрогнула щека.

– Она сама, Женя. Своими собственными руками.

И раскрыл наконец ту самую папочку. А в ней были фотографии. Много. Совсем еще свежие. Я всмотрелся в ту, что лежала сверху, не выдержал и закрыл глаза. Имели ли вы когда-нибудь несчастье видеть повешенного человека?

– Мы приехали за ней, – словно откуда-то издалека послышался голос Мартынова. – Не знали точно, там ли она. Просто проверяли. Местные сказали, что она там. Мы начали поиск, но не успели. Наверное, она увидела нас. И поспешила сделать это…

Мартынов закрыл свою ужасную папку.

– Она была мотором всему. Неизвестно за что так хотела отомстить Жихареву, что натравила на него собственного мужа. И до последнего, кажется, надеялась, что все сойдет ей с рук.

Помялся, прежде чем продолжить:

– Прости, Женя. Мне очень жаль.

Как будто он был в чем-то виноват.

– Вы мне обещали кого-то показать.

– Ах, да, – воодушевился Мартынов, обрадовавшись возможности сменить тему разговора. – Пойдем.

Вывел меня в коридор. Мы поднялись на следующий этаж. В одном из кабинетов, куда мы пришли, находились двое. Милиционер у двери, и еще один человек – он сидел на стуле спиной ко входу, когда мы вошли.

– Встань! – буркнул ему в спину Мартынов.

Человек поднялся со стула, обернулся, и я его узнал. Толик. Тот самый, что настрочил на меня некролог. Вот его увидеть здесь я никак не ожидал.

– Там же его взяли, – сообщил Мартынов. – Где и Бояркова была. Только в разных домах.

Теперь я понял, где скрывалась Ольга. Где было то место, о котором они оба могли бы знать – и Ольга, и Толик. Деревня в Подмосковье. Та самая, в которой якобы хозяйничали оставшиеся с войны партизаны. Деревня, по прихоти судьбы на время выпавшая из суеты жизни. Там не было никого посторонних, ночлег стоил какие-то копейки и можно было укрыться от свалившихся на голову невзгод.

Я обернулся к Мартынову. И он спросил меня взглядом – что будем делать? Сегодня он закончил большую и еще совсем недавно казавшуюся невыполнимой работу. И потому был способен на широкий жест. Еще он хотел мне потрафить, чтобы хоть чем-то сгладить то неприятное, что я совсем недавно от него услышал.

– Пусть идет, – сказал я Мартынову.

Он согласно кивнул.

– Пошел вон! – бросил я Толику.

Толик не поверил, воззрился на Мартынова.

– Тебе же сказали! – проявил тот строгость.

Милиционер снял с Толика наручники. Лично для него весь этот кошмар уже закончился. Но он все равно не ушел. Дождался меня на улице. Когда я вышел из прокуратуры, он приблизился, но ничего не мог сказать. Прятал глаза. Но лично мне он был уже безразличен. Я даже не злился на него. Уже почти забыл о его существовании. Слишком много событий произошло за последнее время.

– Ты видел ее там? – спросил я.

Он понял, что речь идет об Ольге.

– Да. Ее там звали принцессой.

– Почему? – удивился я.

– Очень уж не похожа на местных. Столичная штучка.

Принцесса. Она мне всегда такой и представлялась. Рожденная блистать. Обреченная на успех. У нее должна быть феерическая судьба и жизнь, полная прекрасных и радостных событий. Но не сложилось. Так и осталась Золушкой. Что-то сломалось в механизме жизни. Не получилось сказки. Принцесса умерла.

* * *

Что было на той кассете, которую мне передал Шмыгов, я так и не узнал. Она будто пропала, и о ней никто не вспоминал. Я через некоторое время спросил у Мартынова, он отчего-то засмеялся и обещал при случае рассказать преинтересную историю. Еще сказал, что с того самого момента, как кассета оказалась в прокуратуре, я могу более не опасаться Ласунского и вообще забыть о его существовании. Что я и сделал, насколько это было возможно.

* * *

Я сидел в летнем кафе и думал. Никого не было вокруг. Город перестал существовать. Полный вакуум.

– Здравствуй! – позвал знакомый голос. Как призыв вернуться оттуда, где я пребывал. Я очнулся и обнаружил вокруг людей. По улице катились машины. Где-то недалеко гремела музыка. Город не вымер. Это я ушел из него на время. Я поднял голову и увидел Настю Полякову. Рубашка в мелкую клетку, потертые джинсы. Не знаю, чему я удивился больше – ее столь непривычному для меня наряду или самому Настиному появлению. Я не видел ее больше месяца. С того самого дня, когда меня пришли арестовывать, а она вмешалась.

– Какая неожиданность! – пробормотал я. – Садись, пожалуйста. Я тебе что-нибудь закажу?

– Только безалкогольное.

– Ты за рулем?

– Да.

Я увидел ее «Мерседес».

– Как твоя лошадка?

– Бегает.

– Ты довольна?

– Да.

Подошел официант, я заказал два кофе. Когда он ушел, сказал Насте:

– Хотел тебя поблагодарить. Ну, тот день, когда…

Она махнула рукой, останавливая меня:

– Не надо.

С ней что-то произошло. Она была другая. Не та, что прежде. И не в одной одежде дело. Что-то в глазах. В жестах. В повороте головы.

– Где ты сейчас? – спросил я.

– Нигде.

– Неужели?

Она ушла с телеканала еще тогда, месяц назад. Оставила должность, которая приносила ей десять тысяч долларов ежемесячно. Никто не мог понять почему. И все считали, что Полякова уходит не просто так, а куда-то. Еще одна ступенька вверх по лестнице.

– Ты ушла в никуда? – не поверил я.

– Да.

Спокойный ответ и безмятежный взгляд. Не вызывающе безмятежный, это бы я понял, а действительно бестрепетный.

– Почему? – спросил я.

– Ты не поймешь.

– Я постараюсь. В детстве мне говорили, что я смышленый.

Настя рассмеялась:

– Какой ты смешной! Как твоя программа.

Я никогда не видел Настю смеющейся так беззаботно.

– Трудно все рассказать, Женя, – она уже не смеялась. – Работаешь, и все получается, но ты – это не ты. Все время играешь роль. Ты свою, а все вокруг – свою. Сплошной театр. Хочется быть живой, а приходится носить маску.

– Но это же жизнь.

– А разве ты так живешь?

Ее вопрос поставил меня в тупик.

– Почему ты живешь так, как тебе хочется, а я – так, как этого от меня ожидают?

– И что теперь? – осторожно поинтересовался я.

– Не знаю. Еще не придумала.

Это у нее каникулы. Позволила себе расслабиться.

– Жить надо своей жизнью, – сказала Настя. – А не придуманной. Ты согласен?

Согласен ли я? Она еще спрашивает! Я знал одну супружескую пару, которая как раз и жила придуманной жизнью. Он был великим экономистом, а она прекрасной принцессой, разбивающей мужские сердца. Они оба считали, что все именно так и обстоит, как им представлялось, а жизнь постоянно вторгалась в их придуманный мир, и тогда краски блекли и становилось просто невыносимо. Они решили уничтожить тот, внешний, непридуманный, мир, который им мешал. И закончилось все очень плохо. Так не заканчиваются сказки. Так заканчиваются чьи-то жизни.

– Ты разобрался со своими проблемами? – спросила Настя.

– В общем, да.

– И тебя уже ни в чем не обвиняют?

– Кажется, нет.

– Виновных нашли? Того, кто все организовал.

– Одна женщина, – сказал я. – У нее была любовь. Сколько-то лет назад, еще в институте. Но она тогда вышла замуж за другого. У которого были прекрасные перспективы. Через какое-то время выяснилось, что она промахнулась. И что ее избранник – ничтожество. Она попыталась все переиграть. Но когда-то отвергнутый ею человек не захотел сделать решающего шага ей навстречу. И она решила ему отомстить.

– Ты как-то так это говоришь… С горечью.

– Я думал, что эта женщина – моя судьба. А в итоге оказалось, что я лопух.

Настя опустила глаза:

– Прости.

– Да нет, ничего.

Она вдруг улыбнулась:

– Когда я увидела тебя в этом кафе, ты был такой задумчивый.

Старательно переводила разговор на другое.

– Я придумал новый сюжет, – легко подчинился я ее желаниям.

– Для своей программы?

– Да.

– Расскажи! – И глаза у нее загорелись.

– Еще не придумал, кого именно мы будем разыгрывать. Но этот человек попадет в небольшой городок, где все люди не на своих местах. Мэр города имеет два класса образования, в своей жизни побывал и блатным, и портным, и вообще пень пнем. Местный врач медицинских институтов не кончал, а все болезни норовит лечить заговорами и святой водой. Директором школы там бывший боцман, у которого два слова из трех – матерные. Дикторы местного радио сплошь немые, а водители автобусов слепые. У начальника милиции четыре срока за плечами, и вообще он половину жизни провел за решеткой за разбой и грабеж. Веселенькое, словом, местечко. Нашему герою понравится.

– А меня ты в свой сюжет возьмешь?

– Кем?

– Например, заведующей загсом, у которой личная жизнь не сложилась. Представь, приходят молодожены регистрироваться, а я ору на них: «Недоумки! Вы хоть головой подумали? Ну, зарегистрирую я вас сейчас, и что вы с этого будете иметь? Ссоры и раздоры? Муженек твой, милая, будет пить, я по роже его, прости Господи, вижу. А ты на кого клюнул? Она же тебя охмурила, пенек ты этакий. Обычные бабские штучки, а ты-то нюни и распустил!» Жених в сомнении, невеста в истерике. И в результате за пять последних лет – в том городке ни одного зарегистрированного брака.

– Это ты такой терминаторшей будешь, да? Разрушительницей браков?

– Что-то вроде этого, – засмеялась Настя.

– Я согласен.

Ее кофе так и стыл в чашке. Она про него, кажется, совсем забыла.

– Я хотел спросить тебя. Про тот случай. Почему ты тогда вмешалась? Сказала, что провела со мной ночь.

– Испугалась за тебя. Боялась, что угодишь в тюрьму.

– И за многих ты так… э-э… пугаешься?

– Ну, за одного-то я испугалась точно.

– Я его знаю?

– Почти наверняка. Попробуй угадать. У тебя три попытки.

Content

Владимир Гриньков
Министерство мокрых дел

* * *