Наталья СОЛНЦЕВА ЗЕЛЕНЫЙ ОМУТ

Все события вымышлены автором.

Все совпадения случайны и непреднамеренны.

«За часом час бежит и падает во тьму,

Но властно мой флюид прикован к твоему.

Сомкнулся круг навек, его не разорвать,

На нем нездешних рек священная печать.

Явленья волшебства – лишь игры вечных числ,

Я знаю все слова и их сокрытый смысл.

Я все их вопросил, но нет ни одного

Сильнее тайны сил флюида твоего.

Да, знанье – сладкий мед, но знанье не спасет,

Когда закон зовет и время настает.

За часом час бежит, я падаю во тьму

За то, что мой флюид покорен твоему.»

Н.Гумилев

ПРОЛОГ

Над рекой стоял зеленый туман. Солнце садилось, малиновым огнем ложась на воду, растекаясь по ней ярким свечением, подкрашивая мутную дымку тумана розовым. От земли шел теплый пар. Густые заросли шиповника на высоком берегу покрылись нежной, по-весеннему свежей листвой.

– Дышит земля. Запах какой… Чувствуешь?

Артур согласно кивнул. Теплый вечерний воздух был полон горьким ароматом первоцвета и сырой травы. С реки тянуло прохладой. Иван зябко поежился. Весеннее солнце не согревало его.

– Выпьем?

– Давай.

Водку закусывали солеными огурчиками, салом, печеной картошкой. Крупно нарезанная домашняя колбаса пахла дымом и чесноком, напоминая Артуру студенческие походы с палатками, легким смехом, беззаботностью юности, закопченными котелками у огромных костров, гитарами и бесконечными спорами, которые стихийно начинались и никогда ничем не заканчивались…

Кроме неподъемных рюкзаков они таскали с собой этюдники, краски, кисти. «Ловили настроение», какие-то лирические пейзажи, необыкновенную, дикую красоту выветренных скал, ярких пятен листвы, цветов.

С тех пор, начиная чувствовать тяжесть застоя, когда кисть становилась неповоротливой, а краски ложились трудно и нерадостно, Артур надолго уезжал в какое-нибудь тихое место, в лес, на реку или в Крым. Крымская весна пахла морскими ветрами, солью, горячей листвой и мимозами. Она возбуждала, вызывала болезненную остроту и взволнованность, смятение чувств. Иногда не хватало именно этого. Но сейчас Артуру хотелось чего-то другого. Покоя. Свободного и легкого дыхания, приятной лени. Умиротворения. Согласия с самим собой и с чем-то непонятным в себе. Он искал новых ощущений, оттенков и переживаний, новых мотивов, зыбких, как речной туман, как полет вечернего облачка на горизонте…

Иван смотрел на реку, на малиновую воду. Сегодня он был странно молчалив. Артур с трудом поймал его взгляд. Дядя Ваня любит поговорить, да только никто ему давно не верит. Кроме Артура. Дед Илья, старый лесник, у которого привык останавливаться художник, не перестает удивляться, как это городской, «по всему видать ученый и приличный человек», может часами слушать «ахинею», которую дядя Ваня выдает безостановочно и с неиссякаемым энтузиазмом. Однако столичный художник Ивана не обрывал, не смеялся над ним, и слушал всегда с неподдельным интересом.

«У этих городских – свои вывихи» – решил дед Илья. Постояльцу он, конечно, ничего такого говорить не стал. Зачем? Взрослых людей учить бесполезно: все равно, что старый пень поливать. Ростков молодых все едино не дождешься, а время и силы зря переведешь. Поэтому лесник так себе посмеивался, да наблюдал, что из всего этого выйдет.

– Дядя Ваня, о чем ты сейчас думаешь? – Артуру стало интересно, отчего это Иван вдруг замолчал. – Где ты пропадал вчера? Я с тобой побеседовать хотел, на ночь глядя. Звал, искал… А ты как сквозь землю провалился.

Глаза Ивана метнулись в сторону, он весь сжался и как будто оцепенел. Наконец, все же решив, что Артур ему зла не причинит, ожил, подумал еще, поморгал глазами и тихо-тихо прошептал:

– Клад я ищу.

Глаза Артура загорелись. Или это солнце, напоследок, полыхнуло в них малиновым отблеском?

– Ты не гляди мне в душу! – рассердился дядя Ваня.

– Да я и не гляжу вовсе. А потом, разве в душу можно заглянуть? Это же непроницаемый омут зеленый… Как думаешь?

Иван оглянулся, как будто в поисках кого-то невидимого, кто не должен был подслушать тайного разговора его с Артуром, заерзал беспокойно. Его одолела досада, что не может уже удержать «это» в себе. Эх, сколько раз он давал себе слово никому ничего не рассказывать! Но Артур – дело особое. Артур всегда слушал его с открытым ртом, не смеялся и не называл его «пришибленным старикашкой», как другие.

– Я теперь уже точно знаю, где он, – произнес дядя Ваня художнику в самое ухо, вплотную придвинувшись, так что Артур ощутил нервную дрожь его тела.

– Кто? – Артур невольно тоже перешел на шепот и оглянулся.

Вокруг стояла торжественная, теплая и неподвижная тишина, нарушаемая только плеском реки.

– Да не «кто», а … клад. Экий ты, братец, непонятливый! Нашел я его. По старинному методу.

– Это как же?

– Лозой! Весь берег проверил, лес прибрежный обошел… и ничего. Ну, думаю, ошибся дядя Ваня, не действует, и все. Ан нет! – Иван замолчал, что-то обдумывая.

Артур сидел, не шелохнувшись, боясь сбить его с мысли.

– Ловлю я однажды рыбу в озере. Ну, ты знаешь наше озеро! – продолжал дядя Ваня. – Спокойное оно, сонное… Я потому и люблю ловить там, что рыба в нем тоже сонная, жирная и ленивая. Сама на крючок просится. Не то, что в реке. Сижу я, смотрю на поплавок, – может, я и уснул тогда маленько… только вдруг слышу голос ниоткуда, тихий такой, сладкий… «Проверь озеро…» И словно эхо пошло над водой.

– Может, тебе приснилось это?

– Может, и приснилось, – охотно согласился Иван. Он всегда соглашался со всем, что ему говорят. А потом продолжал свое, как ни в чем не бывало.

– Вот я и говорю: где лоза-то? Лозу я завсегда с собой ношу. У меня в ватнике внутренний карман есть, огро-о-мный…Там я ее, родимую, и ношу. Нащупал… есть! Ну, с Богом! Тут ее сразу в глубину потянуло. Как магнитом прямо. – Он снова оглянулся и прошептал на ухо художнику: – Указала мне место. Я от страху из лодки-то выпрыгнул, да и поплыл к берегу. Как только выбрался, не знаю! Барахтался изо всех сил, не помня себя… Лежу на берегу, обсыхаю. Тут и заметил, что проснулся.

– Так ты все-таки спал?

– Ну… – дядя Ваня замялся, не находя, что сказать. – Вроде как спал.

– И тебе все это приснилось?

– Ага…

Артур не скрывал своего разочарования. Он-то думал!

– Только…

– Что?

– Так ведь это… проснулся я на берегу, а лодка там. Ну, на середине озера то есть… Как же она там смогла оказаться, если мне все приснилось? А?

– Может, ее отнесло от берега?

– Она завсегда у меня привязана. Пошел я смотреть, а веревка от лодки вокруг дерева обмотана. Если б она сама отвязалась, разве могло б такое быть?

Артуру пришлось признать, что такого, конечно, никак быть не могло. Ему нравилось слушать Ивана и наблюдать за его мимикой, жестами, непосредственными, как сама дикая природа зеленого леса, колдовского озера и этого влажного, пахнущего молодыми травами берега.

– А что потом было?

– Ничего… Пошел я вдоль берега. Кто, думаю, мне голос подал? Русалка длинноволосая, али сам озерной хозяин? Не зря же старые люди это озеро называют «нечистым»! Вода в нем в одних местах прозрачная, а в других мутная. Почему это?

– Не знаю.

– То-то! – обрадовался Иван. – Детей опять же не пускают рыбу в озере удить. А она там крупная, жиру нагуляла, самая вкусная! Давно за этим озером худая слава ведется…

Совсем стемнело. Последние малиновые отсветы на воде погасли. Над лиловым горизонтом зажигались низкие звезды. Похолодало. Но уходить не хотелось.

– Может, костер соорудим?

Артур с удовольствием отправился за хворостом, поднимаясь по густо заросшему деревьями и кустарником склону. Узкая крутая тропинка вилась, петляя между стволами; резко пахло лопнувшими почками, вербой, березовой пыльцой. Прошлогодняя листва мягко ложилась под ноги.

Дядя Ваня уже разжигал сырые сучья, когда художник с огромной охапкой веток спустился к реке. Костер разгорелся, обдавая жаром, рассыпая в темноте искры.

– Так ты, дядя Ваня, теперь разбогатеешь? Достанешь сундук с золотом… – с мечтательной иронией произнес Артур, устраиваясь у огня.

Иван принял его слова всерьез.

– Не так все просто… Озеро то глубокое. Я шестом пробовал, – до дна так и не достал в том месте. Одному мне сундук не вытащить. Может, костюм водолазный понадобится, с баллонами.

Артур не выдержал и рассмеялся. Так нелепо прозвучали в устах дяди Вани слова про водолазов и баллоны.

– Это называется акваланг.

– Ак… Неважно, – смутился Иван, не сумев выговорить незнакомое слово. – Главное, ты меня понял, да?

– Понял, понял, – успокоил его Артур, все еще смеясь.

– Ты денег-то много получаешь, али как? – неожиданно проявил меркантильный[1] интерес дядя Ваня.

– Как сказать…

– Ну, на этот… акла… ак… тьфу ты, язык сломаешь…

– Акваланг?

– Ну да, видишь, ты понятливый какой. Хватит у тебя денег?

– На акваланг с костюмом? Хватит!

Дядя Ваня видимо обрадовался и повеселел. Эта мысль не давала ему покоя, и теперь он обрел уверенность, что клад непременно будет найден.

– Там на дне – огромный железный сундук, и охраняет его сама Царица Змей… Обмануть ее нелегко, да и боязно мне одному. Разве что ты подсобишь, а? Больше ведь меня никто даже и слушать не станет!

Как ни всматривался Артур в глаза Ивана, так и не понял, шутит тот или говорит серьезно. В свете костра окружающий мир казался таинственным и полным причудливых образов, скрытых в густой тени деревьев, за стеной темного непроницаемого леса, кромка которого четко выделялась на залитом луной небе, в жуткой дали которого ухал филин и гулко отдавались странные звуки…

Художник Артур Корнилин приехал погостить к деду Илье, старому, седому как лунь, леснику, забравшемуся в такое глухое место, что до ближайшего шоссе нужно было добираться по разбитым колеям около суток. Артур собирался устроить персональную выставку в Харькове, городе своего детства, ради чего приехал из Москвы, купил небольшой домик с мансардой и засел за работу. Все, казалось, было готово. Но Артур никак не мог прийти к согласию с самим собой. Ему казалось, что самая главная, особенная и потрясающая воображение картина все еще им не написана. Она словно висела в воздухе, жила в его сердце, занимала его мысли, но… никак не могла проявиться в виде форм, образа и настроения… осуществиться хотя бы в его сознании. Мучительное чувство раздвоенности и какой-то необыкновенной внутренней тяжести заставляла Артура метаться от замысла к замыслу, хвататься то за одно, то за другое, безжалостно отвергать сделанное, проклинать свою неспособность, проводить ночи без сна в утомительных блужданиях по темным извилистым путям своего воображения, из непроницаемых далей которого никак не появлялось желанное видение.

Устав от борьбы с самим собой, Артур приехал к деду Илье, поселился в лесной глухомани, подчинившись интуитивному чувству, что каким-то непредвиденным способом идея картины возникнет именно там, в тишине и загадочности вековой чащи, где сам воздух наполнен величавой и мрачной романтикой старинных преданий, легенд, рожденных из самого сердца тайны, из самой укромной ее сути.

– … Он бежал на корабле с огромными сундуками, полными разного добра и книг, на своем корабле, на носу которого морская дева, вырезанная из дерева и покрытая позолотой, смотрела широко раскрытыми глазами в синюю даль моря. Ветры Понта Эвксинского[2] надували полосатый парус, и судно резво летело по соленым волнам в страну медведя… – долетел до Артура голос дяди Вани.

Художник очнулся, посмотрел на старика мутными глазами, переспросил:

– О чем ты, дядя Ваня? Какого медведя?

– Ты, чай, уснул, сынок? Я ж тебе об чем толкую? Об ей, об Змеиной Царице…

– А медведь при чем?

– Страна Медведя… Так называлась наша земля в те далекие времена. – Иван вздохнул.

– А кто на корабле плыл?

– Мудрец один, из теплой страны, полной прекрасных храмов с колоннами, фонтанами и мраморными статуями сказочной красоты.

Артура удивляли познания дяди Вани в совершенно неожиданных областях, и те слова, которые старик находил в своем небогатом лексиконе сельского жителя, ни разу не выезжавшего дальше деревенской околицы.

– Откуда ты узнал эту историю? А?

Иван виновато опустил голову и почесал заросший седыми волосами затылок. Он не мог ответить на этот вопрос. Слова сами лились и выговаривались сами собой, без малейшего его участия. Но разве людям объяснишь такое? Старик покряхтел, да так и не нашелся, что сказать Артуру.

– Ты слухать-то будешь, али как? – спросил он, не поднимая глаз.

– Конечно, буду! Ты говори, не обращай внимания на мое любопытство. Городские, они все такие… недоверчивые.

– А-а… ладно. Тогда вот что… началась страшенная буря. Огромные волны перекатывались через палубу, ломая мачты и смывая за борт матросов. Море кипело, с низко нависшего неба обрушивались потоки воды. Все добро погибло, сундуки утонули, разбитый корабль выбросило на каменистый берег, но… мудрец чудом остался жив. Видать, счастье его такое! Одну только книгу удалось ему спасти, полную таинственных знаков, никому не известных. Деваться некуда – шел, шел мудрец, пока ему не надоело… А вокруг все простор, леса да поля, да реки, в которых рыба сама в сети прыгает. Ну, поселился он в наших местах. Женился. И сын у него был, недалекого ума, – слугой бегал.

Артур вспомнил, как, листая в библиотеке историю лесного края, куда не раз приглашал его дед Илья, наткнулся на легенду об отшельнике, жившем в срубленном им самим диковинном доме в самой глуши, куда ни зверь не добежит, ни птица лесная не доберется. Никто того отшельника не видел, только слухи о нем ходили, да из уст в уста передавались. Не о нем ли дядя Ваня свою сказку придумал?

– Однажды застал его в лесу сильный дождь, – продолжал тем временем Иван. – Куда спрятаться? А тут – пещера между скалистых холмов, мхом вековым поросших. Нырнул туда сын мудреца, не раздумывая, чтоб от дождя укрыться. Да и то сказать, думать-то он вовсе не любил. Так и жил себе, как Бог на душу положит. Ну вот… Огляделся он в той пещере, когда глаза к темноте привыкли, а посередине ее, между гладких валунов, – колодец! Что за диво? Откуда в дикой пещере колодцу взяться? Любопытство его одолело. Подходит…

– А как его звали? – Артуру стало интересно, что ответит дядя Ваня на такой каверзный вопрос.

– Кого?

– Сына мудреца. Ты же о нем рассказываешь?

Иван ничуть не растерялся, и, даже не задумываясь, выпалил:

– Звали неумного парубка Эфесий.

Артур прыснул со смеху: «парубок Эфесий» привел его в неописуемый восторг. Такое нарочно не придумаешь. Иван понял веселье художника по-своему.

– Ну да… Город так назывался в далекой стране, из которой мудрец был родом – Эфес.[3] Тосковал он очень, вот и назвал сына в честь того города.

– Понятно, – вытирая слезы, с трудом выговорил Артур. Давно он так не веселился. – Эфесий, значит… Продолжай, братец, будь любезен!

– Так я и продолжаю, – дядя Ваня не обиделся, а напротив, тоже повеселел. Раз Артур смеется, значит, байка ему по душе. – Подходит сей парубок… глядит в колодец, а воды не видно, только холодом повеяло из глубин непроницаемых. Он ниже наклонился… еще ниже… Ума-то ведь Бог не дал. И свалился так в колодец. Уж он кричал и вопил, да никто его не услышал. Кому там слышать-то?

– Да, я полагаю, что некому, – охотно подтвердил Артур.

– Видишь? Вот и Эфесий это понял, осмотрелся и удивился. Колодец – а воды нету! Сухо там и темно. И только несколько ходов подземных ведут в разные стороны. Задумался парубок. А поскольку умом не вышел, то ничего это занятие ему не дало. Увидел он, что маленький зверек какой-то в один из ходов юркнул, да и пошел за ним. Сколько он так шел, неведомо. Усталый, голодный, Эфесий совсем было отчаялся, желая только одного – сесть и умереть побыстрее. Как вдруг… увидел свет. Горит старинная масляная лампа. Он глядь себе под ноги – а там уж не земля, а пол гладкий, мраморный, как жар сияет. Поднял он голову-то – перед ним дворец подземный! Большой круглый зал, с потолка туман зеленый струится, мерцает и рассеивается… Со всех сторон смотрят лики каменные, с раскосыми очами, сверкают изумрудными зрачками, кривятся зловеще. Оторопь его взяла, ноги подкосились, тело все испариной покрылось, в горле пересохло от страха. Вошел он в коридор, вдоль которого, между малахитовыми колоннами стоят и поддерживают драгоценные своды холодные мраморные фигуры, богато изукрашенные, с жуткими лицами, – жрецы и жрицы неведомых и грозных Богов. Еле шел между ними Эфесий на подгибающихся от ужаса ногах… и подошел, наконец, к трону, который держали с двух сторон страшные каменные женщины со змеиными хвостами, скрученными в тугие блестящие кольца. Лица их, скуластые и недобрые, смотрели отрешенно; на головах тускло светились массивные золотые короны. Спинка трона была покрыта непонятными знаками и символами, а посередине – два наложенных друг на друга треугольника и внутри них огромный, черный и пронзительный Глаз.

– Египетский символ Око Гора[4] в Соломоновом пентакле, – подумал художник, затаив дыхание.

Он с юности увлекался символами, тайными знаками, астрологией,[5] всевозможными мистическими учениями средневековой Европы, философиями Востока, магией, спиритизмом,[6] оккультизмом.[7] Чего он только не изучал? Чего только не пробовал? Сейчас он слушал, как полоумный сельский старик Иван, сидя у потухающего костра, после нескольких чарок водки, рассказывает ему о подземном дворце, Звезде Соломона и египетских иероглифах, и… не верил ушам своим. Ситуация оказалась до того комичной и неправдоподобной, что Корнилину стало даже не смешно. Он чувствовал себя глупо, и одновременно в нем проснулся жадный интерес к этому примитивному и жутковатому рассказу.

Дядя Ваня тем временем вошел во вкус и так увлекся, что сам воображал себя в заколдованном подземелье.

– И тут… над троном показалось золотистое облачко, легкое и прозрачное, которое неуловимо превратилось в тонкую фигуру девушки с жемчужными спиралями, украшающими ее голову, шею и руки. Сотни тончайших золотых ленточек дрожали и обвивали ее текучее тело. Длинные зеленоватые волосы, спадали сверху вниз причудливыми локонами… Эфесий от неожиданности упал к подножию трона, он боялся смотреть на прекрасную Царицу, но не мог отвести глаз. Ткань ее платья, казалось, вздымалась от его дыхания, клубилась, подобно облаку, струилась изумрудным туманом.

Внезапно Эфесий начал умолять о пощаде, хотя на него никто не нападал. Захлебываясь, он объяснял, что ему ничего здесь не надо, что он попал сюда случайно. Он плакал, ломал руки, извинялся и клялся, что никому ничего не скажет. Хозяйка подземного дворца долго и терпеливо слушала, пока поток его слез и просьб не иссяк.

– Ты пришел сюда не случайно… – ее голос звучал очень нежно, вкрадчиво и мелодично, проникая прямо в сердце испуганного юноши, звеня под высоченными сводами хрустальным колокольчиком. Изумруды в ее огромной и невероятно тяжелой короне переливались густой зеленью, отбрасывая на грудь и плечи мягкие блики. – Никто не может попасть сюда просто так. Случай – всего лишь покорный раб повелителя!

Эфесий с трудом понимал смысл ее речи. Волосы Царицы как-то странно шевелились сами по себе, приводя его в оцепенение. Незадачливый парубок лихорадочно молился про себя всем Богам, которых только смог вспомнить. То тут, то там, в зеленоватых кудрях Царицы расцветали и исчезали нежные лилии, источали странный запах, похожий на запах моря, его глухих соленых глубин. Золотистые ленточки оказались миниатюрными змейками, глазки которых сверкали, как драгоценные камни. На секунду Эфесию показалось, что он сходит с ума, когда вокруг Царицы прямо в воздухе проплыли яркие змееобразные рыбки с разноцветными плавниками и хвостами. Он горько заплакал, жалея себя, и, сквозь слезы, почувствовал себя золотистым и невесомым, затихая в волшебном сне, внутри большого сияющего шара…

Иван замолчал. Молчал и Артур Корнилин, известный и модный столичный художник, экстравагантный, весьма обеспеченный интеллектуал и душа шумных компаний,

«король богемы», как называли его еще со студенческих времен, загадочная и неординарная личность, вызывающая острый интерес публики и критиков.

Над рекой стояла глубокая ночь. Костер давно погас. В черном небе висел призрачный лунный диск.

Спускаться вниз на тропинку в темноте было нелегко. Иван, довольный произведенным впечатлением, шел легко, мягко и грациозно, как кот. Он вообще двигался очень изящно, словно танцевал менуэт. Артур же постоянно спотыкался, хватаясь за мокрые стволы деревьев и ветви кустарника.

Он уже видел свою новую картину. Ту, о которой мечтал нескончаемыми душными ночами, полными неясных снов и томительных предчувствий…

ГЛАВА 1

Гера переходил от картины к картине, замирая от восторга. Он ничуть не жалел, что приехал из Москвы на выставку Артура Корнилина, своего сокурсника и друга. Артур всегда выделялся среди них всех, он действительно был талантлив, ярок и неповторим. Его фантазия, неистощимая и изощренная, какая-то нездешняя, гипнот,ическая, прекрасная и жуткая, брала за душу, никого не оставляя равнодушным. Его или яростно ругали, или поклонялись истово, как умеют поклоняться искусству только славяне.

Выставочный зал Харьковского художественного музея был полон. Слышалась разноязыкая речь; элегантно одетые люди небольшими группами собирались то у одной картины, то у другой, негромко переговаривались. Много внимания привлекали японцы, странно и мрачно одетые мужчины, похожие чем-то на самураев.[8] Было много немцев, французов. Картины Корнилина нравились иностранцам, они охотно и много покупали, что-то громко и бесцеремонно выясняли у жены художника Нины. Самого Артура никто еще не видел, он словно в воду канул. Стая настороженных корреспондентов с утра стояла у входа, в надежде взять интервью.

Нина Корнилина растерянно оглядывалась, близоруко щурясь, высматривала в толпе посетителей Сергея, с которым давно хотела поговорить о муже и обо всем, что ей казалось странным, пугало ее. С того момента, как Артур вернулся из лесного дома деда Ильи, счастливый и одержимый новыми идеями, необычными замыслами и словно околдованный дикой чащей, туманными озерами, пахучими папоротниками в первобытном сумраке, между могучих и сырых стволов, прозрачными родниками, высоким и чистым небом, – он начал лихорадочно писать. Буквально за пару недель до выставки были закончены несколько картин, в том числе жемчужина экспозиции – «Царица Змей».

Нина помнила то оцепенение, почти шоковое состояние, которое охватило ее, когда Артур, на несколько дней закрывшийся в мастерской, питавшийся только водой и хлебом, не сомкнувший глаз, небритый и изможденный, пошатываясь, вышел и позвал ее. Он даже не имел сил говорить и позвал ее жестом. Она нерешительно вошла. В мастерской пахло красками, скипидаром, лаком, холстами и пылью. На картину падал призрачный свет летнего утра – «Царица Змей» не то улыбалась, не то кривилась недовольно, сияла зелеными очами, бездонными, как темные колодцы, блестящими и страшными. Нина почувствовала, как волосы зашевелились у нее на голове. Наверное, она потеряла сознание. Открыв глаза, она увидела Артура, постаревшего лет на десять, с тяжелыми, набрякшими веками, ввалившимися щеками. Он принес ей сердечные капли в рюмочке, смотрел недобро, досадуя на такое ее поведение, неожиданную слабость. Он ожидал восторга, изумления и восхищения, показывая ей первой свой шедевр, а тут вдруг обморок…

С того дня Артур неузнаваемо и окончательно изменился, что-то скрывал от нее. Им овладела странная идея бежать, исчезнуть, спрятаться. От кого? Куда? Нина не знала. Знал ли сам Артур? Ей хотелось поговорить с кем-то, выплакаться, облегчить душу. Когда из Франции позвонил Сергей, она обрадовалась.

Сергей Горский помогал Артуру с организацией и проведением его первых выставок в Питере, был свидетелем на их студенческой свадьбе, самым близким другом в те дни, нелегкие, но по-своему чудесные, полные бурных и непримиримых споров, гуляний по Невскому в серебристом тумане белых ночей, надежд и грандиозных планов. Нина училась на искусствоведа вместе с Сергеем, через нее он и познакомился с Корнилиным. Их неудержимо влекло друг к другу. Сергей угадал в Корнилине недюжинный и мощный талант, будущую известность, блестящие творческие успехи, – именно это привлекало его к художнику.

– Сережа!

Нина оставила двух маститых столичных искусствоведов, которым невнятно пыталась объяснить отсутствие на столь представительной выставке главного действующего лица внезапной болезнью этого самого лица, – что у нее весьма плохо получалось, – и поспешила навстречу старому другу. Сергей был потрясающе красив – спортивная фигура, широкие плечи, модная стрижка. Элегантен, подтянут, безупречен, с лицом, которое не всегда увидишь даже на экране: синие глаза, мужественный подбородок, высокий лоб, губы красивой формы, светлые волосы и такие же светлые усики при темных бровях. Герой-любовник, да и только! Нина подумала, что он стал еще красивее с тех пор, как они в последний раз виделись, хотя теоретически это казалось абсолютно невозможным. Красавца сопровождали две девушки-француженки, которым он служил гидом и переводчиком одновременно.

Французский язык Сергей знал с детства. Его мама работала переводчиком в посольстве, а отец – повар экстракласса, звезда столичных ресторанов, – и вовсе безупречно владел пятью языками. Такая вот интересная семья. Родители Сергея несколько последних лет работали во Франции, куда и устроили сына сначала на практику после института, а потом подыскали ему работу в редакции одного искусствоведческого журнала.

– Нина! Рад тебя видеть! Мадам Корнилина, – представил он жену художника француженкам, которые улыбались, кивали головами и выражали свой восторг по поводу выставки.

Сергей перевел Нине хвалебные отзывы. В другой раз она бы обрадовалась, но сегодня ей было не по себе. Сергей заметил ее нервозность, замешательство.

– Что с тобой? А где Артур?

Нина ждала этого вопроса, и все равно он застал ее врасплох. Она замялась. Не хотелось объясняться при всех.

– Ему нездоровится.

– Что?! – у Сергея при всей его сдержанности едва глаза на лоб не вылезли. Такая потрясающая экспозиция, столько иностранцев, покупатели так и кишат, публика млеет от восторга, корреспонденты жаждут интервью, а дражайшему Артуру, видите ли, нездоровится! Да у него звездная болезнь развилась не на шутку!

– Я тебе потом все объясню, – торопливо пробормотала Нина, опустив глаза. – Вечером будет банкет для избранных. Мы сможем поговорить?

– Без проблем. А что все-таки случилось?

– Случилось. – Нина усиленно сдерживала слезы. Не хватало только расплакаться тут при всех! Она живо представила себе яркие обложки художественных журналов, свое заплаканное лицо на переднем плане, потекшую тушь… Кошмар! Шмыгая носом и отворачиваясь от вездесущих и нахальных корреспондентов, она отправилась отдавать последние распоряжения насчет банкета. Вечером ей предстоит, несмотря ни на что, быть гостеприимной хозяйкой и интересной собеседницей, женой гения, так что ударить в грязь лицом никак нельзя. Злость и раздражение на Артура, свалившего на нее всю эту нелегкую ношу, непроизвольно возникли и так же растаяли, уступив место беспокойству и озабоченности. Все-таки ей стало немного легче. Вечером она сможет поговорить с Сергеем, посоветоваться, просто высказать все, что наболело.

Горский с недоумением смотрел ей вслед. Атмосфера выставки на мгновение показалась напряженной и неспокойной, может быть, опасной, – но только на мгновение. К нему обратилась пожилая пара, по-видимому, англичане, желающие приобрести одну из картин, и Сергей начал объяснять им, как правильно оформить вывоз и отвечать на вопросы. Он оказывался постоянно занят то одним, то другим, переводил, показывал, знакомил, помогал разобраться, что к чему, непонятливым иностранцам, и посмотреть картины без суеты, основательно и со вкусом, как он любил это делать, ему никак не удавалось. Так, беседуя, и мимолетом глядя на работы Артура, он не переставал поражаться удивительному дару этого молодого художника, его роскошному, щедрому, великолепному, неистощимому воображению, филигранной технике, необычной сочности, смелости живописи. Дает же Бог людям! Сергей думал об Артуре без зависти. Восхищение и наслаждение – вот что он испытывал, не будучи в этом оригинален. Большинство посетителей бурно выражали те же чувства.

Он поискал взглядом девушек-француженок, которых привез в Харьков и привел на выставку. Они стояли у одной из картин, оживленно переговаривались. Сергей подошел. «Изгнание из рая» – название, в общем, не особо оригинальное, но вот сама картина… Он невольно застыл, очарованный странным полотном.

…Безупречно, первозданно-чистое небо, синее и ясное. В ореоле кругового золотого сияния – прекрасный и грозный Архангел Михаил с мечом в руке. Суровое и мужественное лицо, ослепительно сияющий меч, могучее тело воина в драгоценных доспехах, алое пятно плаща. Лик его грозен. Он смотрит на женщину… и…Светлые шелковистые кудри волос придают его непоколебимому виду мягкие черты нежного возлюбленного… У Сергея просто челюсть отвисла, настолько откровенный и жаркий намек читался в полуопущенном взгляде стража, стоящего между двух столбов небесных врат.

Сами столбы увиты морскими змеями и драконами, изумрудно-зелеными, с алыми плавниками и хвостами. Слева – Шива[9] в тяжелой золотой короне держит в руке лотос. Справа – восточная богиня любви, красавица Лакшми, вся в пышных гирляндах бело-розовых цветов, в золотом шлеме и с золотым копьем. А на переднем плане – самая обычная современная постель, смятая и скомканная, на которой, обхватив руками голову, скорчившись от нестерпимого ужаса и безнадежности, вниз лицом лежит сильное мускулистое мужское тело…

Сергей невольно оглянулся. Ему отчего-то показалось, что все без исключения посетители выставки забросили свои дела и разговоры и уставились на него. Но ничего похожего на самом деле не происходило. Люди продолжали рассматривать картины, обсуждать что-то, просто сидели и беседовали. Никому не было никакого дела до Сергея. Внезапно возникшее без всякого повода чувство неловкости не проходило, а, напротив, усиливалось. Горский вдруг ощутил себя безумцем, который не понимает, ни где он находится, ни что он представляет собой. Его модная одежда показалась ему нелепым шутовским нарядом. Такие же «шуты гороховые» расхаживали с умным видом вокруг него, высказывали свои мнения, от которых хотелось истерически хохотать, хохотать без остановки…

– Что они все делают здесь? – подумал вдруг Сергей, стремительно утрачивая чувство реальности происходящего. – Кто они? Зачем они пришли сюда? И зачем я сам пришел сюда? Что мне здесь нужно? И что здесь нужно всем этим людям?

Нелепая напыщенность и важность мужчин снова рассмешила его. Он с трудом сдержался. Женщины сплошь поражали глупостью и пустотой взглядов, самодовольным выражением на раскрашенных масках лиц. Внешний лоск таял с неимоверной быстротой, обнажая убогую суть собравшихся. Сергей спохватился, что его нагота, не столько физическая, сколько душевная, тоже станет всем заметна, всем видна, что он больше не сможет ее скрывать ни при помощи интеллектуальных бесед, ни при помощи денег. Он лихорадочно размышлял, чем можно прикрыть ее, и ничего не находил… На лбу выступила испарина, руки задрожали, сердце забилось сильными, неровными толчками, усиливая мучительный и позорный страх, охвативший его. Горский машинально полез в карман, достал носовой платок и вытер лицо. Что это с ним?

Неожиданная дурнота отступила так же внезапно, как и началась. Сергей перевел дыхание, не сразу поверив, что наваждение схлынуло. Запах женских духов, мужской парфюмерии, красок, мастики для пола, холстов, пыльных портьер наполнил легкие тяжестью. Да здесь просто душно! В глазах у него прояснилось, и он снова увидел, что стоит у картины «Изгнание из рая»…

Суровый и одновременно затуманенный страстью взгляд грозного Архангела был направлен на женщину, которую отчего-то Сергей не сразу рассмотрел на картине. Волнистые каштановые волосы рассыпались по ее спине, карие глаза стыдливо опущены, но в них нет и тени страха. Она слегка прикрывает свою классическую, без худобы, обнаженную фигуру, которой золотистое сияние и розовые тени придают пленительный и нежный объем… Между ней и Архангелом словно протекает невидимый мощный ток, соединяющий их в одно целое, поверх всего – Шивы, Лакшми с ее копьем, всех этих драконов в серебряной чешуе, поверх самих небесных врат…

Сергей не успел додумать неожиданно возникшую крамольную мысль, как снова почувствовал сильный жар и головокружение. Может, он болен? Женщина сошла с картины и стояла перед ним, глядя огромными карими глазами… Он провел дрожащей рукой по лбу.

– Что с вами? – голос у нее оказался мелодичный и приятный, губы сложились в улыбку.

Сергей перевел взгляд на картину – там все так же смотрели друг на друга женщина и Архангел, создавая в окружающем пространстве мощные вибрации нежного влечения, выходящие далеко за пределы полотна.

Какой же Артур все-таки гений! – в очередной раз подумал Сергей, в этот раз с особой силой, по-новому признавая талант друга.

– Вам плохо?

Женщина, которая показалась ему сошедшей с картины, все еще улыбалась. Короткая юбка, длинные блестящие волосы, маленькая сумочка через плечо – вполне земное создание.

Сергей, наконец, сообразил, что перед ним – девушка из плоти и крови. Черт! Он сходит с ума на этой выставке. Тут кто угодно сойдет с ума! Он тряхнул головой и рассмеялся.

– Артур просто волшебник! Я решил, что женщина на этой картине – вы!

– А это действительно я.

Непонятно было, шутит она или нет. Сергей подавил новую волну дурноты. Да что же с ним такое происходит? Его замешательство развеселило девушку.

– Артур Михайлович приезжал к деду Илье, в лес, там он меня и уговорил позировать. Долго уговаривал. Я стеснительная очень. – Ее глаза смеялись.

– Правду она говорит, или нет? – подумал Сергей, а вслух спросил. – Дед Илья? Кто это?

– Это мой прадедушка. Ему почти сто лет. Живет в глухом лесу. Похоже на сказку?

– Честно говоря, да.

– А вот и нет. Это чистая правда! – девушка с удовлетворением наблюдала за производимым ею и ее рассказом впечатлением на красивого мужчину, который вполне мог быть покупателем картины.

Артур Корнилин действительно долго уговаривал Алену, правнучку деда Ильи, послужить моделью для задуманной им картины «Изгнание из рая», для которой он так и не смог найти подходящую натуру в городе, перебрав тысячи женщин. Все было далеко от того, что ему виделось, и он почти уже отчаялся… И тут Алена! Ну надо же! Какой красоте дед Илья начало дал! Правду говорят, что он колдун, и бабка его колдунья. Алена отнекивалась, и согласилась только после того, как художник пообещал, что картина будет полной ее собственностью, что она сможет делать с ней все, что захочет.

У Алены была мечта – выучиться на актрису. Она приехала в Киев из своей глухомани и пыталась поступить в театральный институт, что ей, конечно, не удалось. Зато ее потрясающая внешность произвела должное впечатление, и девушка чуть было не выскочила замуж за пожилого ректора, у которого недавно умерла жена, и который совершенно потерял голову от Алены и ее огромных карих глаз. Взбалмошная правнучка деда Ильи вовремя опомнилась, решила, что карьеру можно сделать не только при помощи замужества, но и при помощи денег, и укатила к себе в село, оставив безутешного жениха в тоске и печали. Тут нежданно-негаданно приезжает Корнилин, пишет с нее картину, которая, по его словам стоить будет немалых денег, и которую Алена сможет продать после выставки какому-нибудь иностранцу.

Алена бродила по выставке, размышляя о том, какую цену запросить за полотно, и тут увидела Сергея, которого по одежде и манерам приняла за иностранца. Она решила, что такого покупателя упустить нельзя. Мужчина оказался таким красивым, что у нее, что называется, челюсть отвисла. Пожилой ректор, за которого она чуть было не вышла замуж, показался ей чуть ли не Кощеем, который пытался заполучить такую красавицу, как Алена, всего лишь ценой ее артистической карьеры. Какой будет эта карьера, Алена особо не задумывалась. Она представляла себе, как будет выходить на сцену, в блестящих роскошных нарядах, и играть ослепительных женщин, как зрители в восторге будут осыпать ее цветами, а поклонники толпами поджидать у выхода. Ее лицо появится на обложках журналов, она будет разъезжать на заграничные курорты, а режиссеры будут наперебой предлагать ей умопомрачительные роли в художественных фильмах. На основании чего строились подобные иллюзии, Алена не думала, и думать не собиралась. Зачем? Ее фантазии всегда были полны удовольствий, которые она должна получать. И в них всегда напрочь отсутствовало то, что ей придется отдавать. Мысль, что ей придется что-то делать в обмен на все блага, которые ей грезились во сне и наяву, никогда даже не приходила в ее очаровательную головку.

Сейчас, глядя на Сергея, она пыталась принять решение, сколько запросить за картину. Сумма в тысячу долларов, которую ориентировочно назвал ей Корнилин, казалась ей, выросшей в глухом селе и никогда не видевшей доллара в глаза, фантастической. Она не верила, что кто-то может выложить такие деньги за какую-то картинку, пусть и весьма красивую. Однако, назвался груздем, полезай в кузов, – как говаривал дед Илья. Поэтому Алена зажмурилась и выпалила:

– Хотите купить картину?

– К-купить? – Сергей не сразу сообразил, что ему предлагают.

– Ну да. Разве она вам не нравится?

– Что вы! Очень нравится. Но ведь это собственность художника, а я еще Артура не видел. Во сколько он оценил эту работу?

– «Изгнание из рая» – моя собственность, – заявила Алена уже смелее. Она видела, что Сергею картина понравилась и решила «ковать железо, пока горячо».

– Вот как? – он посмотрел на девушку с интересом. – И сколько же вы просите?

– Тысячу.

Сергей задумался. Картина стоила этих денег. Она стоила гораздо больше. Он сразу согласился. Наличных денег он имел достаточно. Пожалуй, он даже сможет выплатить ей задаток прямо сейчас. Желание владеть этой картиной вдруг стало нестерпимым.

– Договорились.

Алена с трудом подавила удивление тем, как быстро удалось задуманное. Она смущенно опустила глаза, скрывая удовольствие и жадный блеск.

Сергей полез в карман. У него было при себе шестьсот долларов. К ним подошла Нина Корнилина, поздоровалась с Аленой.

– Сделка состоялась? – жена художника знала историю картины. – Довольна, Аленушка?

Алена была довольна. Она взяла задаток и попрощалась. Ходить с деньгами по выставке показалось ей неразумным.

– Посмотри, Сережа, кто это? – в глазах Нины появился испуг.

По залу медленно шел мужчина в черном, недобро разглядывая посетителей, будто разыскивая кого-то. Он остановился у картины «Искушение».

– Тебе он не нравится?

– Он у этой картины уже несколько раз стоял. Смотрел, как безумный.

– Ну и что? На выставках такое бывает, ты же знаешь. У людей психика расстроена. Не обращай внимания.

– Он подходил ко мне, расспрашивал, где Артур. Сказал, что хочет купить картину. Я ему предложила поговорить о цене, а он настаивал, что только с Артуром будет говорить об этом. Мне от его взгляда аж жутко стало. Странный человек, нехороший.

– Ты просто устала. Много было хлопот? – Сергей не хотел признаваться самому себе в том, что отсутствие Артура, настроение Нины, человек в черном, Алена, встревожили его. Вся атмосфера выставки производила на него тягостное впечатление и вместе с тем влекла к себе какой-то гибельной тягой, одновременно ужасной и восхитительной. Он был доволен, что купил «Изгнание», ощущая всем телом непонятную внутреннюю дрожь, словно в преддверии значительных событий, которые перевернут всю его жизнь.

– Да, конечно, – Нина вздохнула. – Ты все посмотрел?

– Почти. А что за девушка эта Алена?

Нина усмехнулась.

– И ты туда же! Артур чуть с ума не сошел, пока уговаривал ее позировать, прямо одержимым стал. А потом написал картину, и успокоился. Как будто сила вся из него вышла, интерес пропал. Совсем.

– И все-таки, кто она?

– Да правнучка деда Ильи, к которому Артур любит ездить. Странная семья. Дед с бабкой, почти столетние, живут в глухом лесу, одни. Рядом деревня, там их дочка живет – баба Надя. Поэма, а не женщина. «Кулак» в юбке! У нее есть единственный сын Иван, который с ней проживает. То ли помешанный, то ли убогий какой. Молнией, говорят, его стукнуло, с тех пор он изменился до неузнаваемости, выглядит стариком, хотя ему еще пятидесяти нету. Жена у него была красавица, сбежала с любовником в город, бросила его с трехлетней дочкой. Это Алена твоя и есть. Баба Надя и ее, и Лиду вырастила.

– А Лида кто?

– Сестра Аленкина. Чудесная девушка. Откуда она у них взялась, непонятно. В деревне говорят, что жена Ивана, шалава непутевая, нагуляла ее в городе, да и привезла Ивану. Они, дескать, с бабой Надей, вырастят. Так и вышло. Обе сестрички уже взрослые: Алене двадцать три, а Лида на пару лет моложе…

Банкетный зал тонул в полумраке. Гости уже основательно подвыпили и развеселились. Сергей никак не мог успокоиться. Нина долго сидела с ним за отдельным столиком и рассказывала об Артуре, о том, что с ним происходит в последнее время. Какие непонятные вещи творятся в их доме на окраине города, какие странные люди приходят к художнику. Не удивительно, что Артур впал в депрессию, стал бояться собственной тени. Вот и на персональную выставку не решился прийти. На что это похоже?

Сергей пришел к выводу, что все выглядит действительно странно и зловеще. Человек в черном успел и к нему подойти пару раз, спросить не предвещающим ничего хорошего тоном, где Артур и когда можно будет с ним поговорить. Какие-то мрачные японцы, какой-то дед Илья. Сами картины и запечатленные на них образы возмущали спокойствие и вызывали неопределенный зуд в душе, манили в запредельное, туманное и волнующее.

Не признаваясь себе в этом, Сергей напряженно искал взглядом Алену. Неужели она не придет? Нина сказала ему, что девушка непременно явится на банкет, только попозже. Такое мероприятие она ни за что не пропустит. Негромкая музыка и сигаретный дым напомнили Горскому небольшой французский городок, где он влюбился в худющую, коротко стриженую Лили, которая курила ментоловые папироски, вставляя их в темный полированный мундштук, изящно держа его длинными пальцами. Она страшно любила серебряные украшения и унизывалась ими, как рождественская елка. Ее духи пахли хвоей и свежестью, а взгляд вечно блуждал, непонятно, где.

Сергей совершенно потерял голову, рассказывал ей о России в снегах, о Троице-Сергиевой лавре, о красных гроздьях рябины, сладких от мороза. Почему именно это? Он в который раз поразился тому, как мало себя знает. Он никогда не был ни сентиментальным, ни, тем более, верующим. Тем более странно, что его глаза наполнялись слезами, когда он представлял себе, как закутает тощую Лили в дорогую шубу и покатит ее на санях по Москве, или по питерской набережной, закрывая от сырого, пронзительного балтийского ветра своим телом, как будет согревать ее холодные узкие ладошки своим дыханием… Боже, какой идиот! Откуда взяться саням? Да и Лили вряд ли оценила бы подобную прогулку. Для этого нужно иметь совершенно другую душу!

Сергей был необыкновенно самолюбив. Когда родители Лили недвусмысленно намекнули ему, что дадут свое согласие на брак, только когда он представит доказательства своей материальной обеспеченности, способности достойно содержать их дочь, – он едва не рехнулся от любви и унижения. В течение года он умудрился в незнакомой стране найти компаньона и наладить свой собственный бизнес в дополнение к той работе, которую ему помогли найти родители. Питерская академия художеств дала ему прекрасную базу, да и сам он если не был талантлив, то, по крайней мере, способностями его Бог не обидел. Дела пошли в гору, деньги потекли, а вот желание жениться непонятным образом испарилось.

Сергей писал статьи об искусстве, помогал западным коллекционерам приобретать понравившиеся им произведения, давал консультации, делал переводы и еще многое другое, что поглощало его целиком. Он любил искусство и умел получать от него не только эстетическое наслаждение, но и неплохой доход. У него появились деньги, и теперь ему захотелось еще и славы. Его противоречивая натура жаждала крайних проявлений. Пускаясь без страха в самые бурные жизненные волны, он умудрялся оставаться холодным и беспристрастным в своей внутренней глубине. Даже любовь к Лили была скорее игрой, ролью, маской, под которой скрывалось равнодушие. Выполнив условия ее родителей, чтобы доказать то ли им, то ли самому себе, что никто не смеет сомневаться в его состоятельности, Сергей ощутил в сердце привычную пустоту. Лили там больше не обитала. Да и обитал ли там на самом деле хоть кто-нибудь? Холодное сердце вновь забилось ровно, как только он добился своего.

Им овладела новая страсть. Не к женщине. Эта страсть называлась по-другому – желание славы. Он решил написать книгу. Бестселлер. Чтобы о нем заговорили. Сергей не понимал, как это многие писатели, которых он знал, предпочитали оставаться в тени, скрывая себя под псевдонимом, избегая прессы и известности. Они не любили публику, и писали скорее потому, что нечто, переполнявшее их, должно было каким-либо образом вылиться, проявиться в видимых формах. Они не могли более держать это «нечто» в себе, и потому переносили его в свои произведения. Сергей желал совсем другого. Внутри него ничего не накапливалось, он, напротив, искал сюжетов у жизни, пытаясь какой-то экстравагантной темой взорвать общество, заставить его говорить о себе и восхищаться собой. Он решил написать роман о ведьмах. Не вымышленных, о которых писали многие, а самых настоящих, которые живут себе среди обыкновенных людей, ни о чем таком не подозревающих, и творят свои темные дела.

Итак, тема была определена. Но вот сюжет, натура… Где взять их? Ведьм он сам ни разу в жизни не видел. И если уж говорить серьезно, то и не слышал ни о чем подобном. Глупые сплетни и пустая, ничем не подкрепленная болтовня – вот и все, что ему удавалось выудить в попытках обнаружить героев для задуманного им романа. Он начал понимать Артура Корнилина, который готов был ехать за тридевять земель в поисках натуры для своих картин. Но Артуру было легче – его воображение давало ему неиссякаемое богатство образов, он видел странные сны, полные чудесных видений, из которых черпал вдохновение и сюжеты для своих необычных картин. Сергей же на этот счет не заблуждался: его фантазии были скромными и бедными, как воображение прилежного клерка, не простирающееся дальше его бумаг и рабочего кабинета. Он был превосходным исполнителем, но никудышним творцом. Горский признавал это за собой с неизменной холодной рассудочностью, которая была его внутренней сущностью, скрытой от глаз людей. Внешне он был способен сыграть любую роль, надеть любую маску с неизменным успехом. У Сергея было, впрочем, еще одно замечательное свойство характера – он никогда не отступал от задуманного, независимо от того, насколько невыполнимым оно казалось ему и другим.

– Нельзя так задумываться! – Нина Корнилина внимательно смотрела на него. – А то леший душу унесет!

Сергею показалось, что она подслушала его мысли, но этого, конечно, не могло быть.

– Откуда ты знаешь?

– Дед Илья рассказывал. Я с Артуром пару раз гостила в деревне, там много чего наслушалась.

– Куришь? – Сергей протянул ей сигареты.

– Спасибо, нет. Год назад бросила.

– А я закурю. Не возражаешь?

– Пожалуйста, – Нина застенчиво улыбнулась. Она была очень милой женщиной, кроткой и терпеливой. Только такая и могла быть рядом с Корнилиным.

– Расскажи мне еще об Алене.

– Ты что, уже влюбился? – она засмеялась. – Быстро она тебя…

– Да нет… – Сергею стало неловко. Он и сам не мог бы объяснить, чем так заинтересовала его Алена. Может, картина эта с Архангелом так подействовала, а может еще что. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Еле удалось спровадить француженок, которые ему еще за несколько дней в Питере, где он водил их по городу, смертельно надоели. У него просто скулы сводило от подавляемой зевоты. И чем это французские женщины так славятся? Он решительно не понимал. Ни в сексе, ни в общении – ничего особенного. Скука и пустота.

– А что же тогда?

– Просто интересно. Давно не был на родине. Белые ночи… Ностальгия. Вот картины Артура душу разбередили. Черт! Сам не знаю.

Сергей говорил это, глядя на себя как бы со стороны. Красивый, умный, обеспеченный мужчина, слегка разочарованный, слегка пьяный, – шикарный. Он сам себе понравился.

– Ну, ладно. – Нине хотелось немного расшевелить его. – Я тебе, конечно, расскажу, но ты с этой Аленой поосторожнее.

– В каком смысле?

– Прабабка у нее самая настоящая колдунья. Ведьма. Слышал о таком? Напоит чем-нибудь, или приворожит – очнешься только в ЗАГСе, с обручальным кольцом.

Сергей едва не подпрыгнул. Вот это удача! Он как чувствовал, когда звонил Нине из Парижа, что ехать надо обязательно. Интуиции ему не занимать. Слова Нины про ЗАГС он пропустил мимо ушей. Такую штуку с ним провернуть будет не так-то просто. Какая бы там ведьма не была!

– Ты серьезно?

– Про ЗАГС? Серьезней не бывает!

– Да нет, про ведьму.

– Если бы ты сейчас на себя посмотрел, то не стал бы задавать мне этот вопрос.

Нина откровенно забавлялась. Неужели Сергей, этот прожженный ловелас, попался на Аленину удочку? Такого карася не каждый день подцепишь! А девочка и впрямь молодец. Не растерялась. Вот тебе и деревня…

– Ну, так что там за семейство? – Сергей сгорал от нетерпения.

– Семейство и в самом деле интересное. Баба Марфа, жена деда Ильи, личность весьма темная и загадочная. Ей уже под сто, а на голове – ни одного седого волоса. Прямая, как молодая сосна, крепкая, а взгляд – не захочешь, перекрестишься. Но по лицу видно, конечно, что лет ей уже немало. Не то, чтобы морщины там, а… не знаю, как и сказать.

– А познакомиться с ней можно?

– Что ты! Они никого чужих не любят. Только Артура принимали, и то я удивляюсь, почему ему такая привилегия вышла? Баба Марфа к родной дочери в деревню не ходит, ни внука, ни правнучек не проведывает. Только если они к ней в гости явятся, тогда она вроде как рада. Не поймешь ее. Ночь беззвездная, а не человек. И дом у них странный, огромный, деревянный, прямо как терем. Две печки. Чердак большущий. Сундуков всяких полно. Они на них и сидят, и спят. Баба Марфа – это… – Нина задумалась, подбирая слова, – мрак таинственный в женском обличье. А вот муж ее, дед Илья, – совсем другое дело. И поговорить, и пошутить, и не страшный совсем. Только он больше молчит и смотрит. Как будто насквозь тебя видит. Это он от бабы Марфы научился. Представляешь, прожить с такой женщиной около восьми десятков?

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Их дочери, бабе Наде – под семьдесят, или больше. У них возраста не разберешь. Выглядят все прекрасно. Только мужчины у них седые да старые – что Илья, что Иван. Между прочим, этот самый Иван и подсказал Артуру идею «Царицы Змей».

– Слушай, расскажи мне все, что знаешь. Иван – отец Алены, как я понял?

– Вот именно. Я же тебе, по-моему, уже говорила.

– У меня все в голове перепуталось. Слишком много информации. – Сергей почувствовал, что нашел золотую жилу. Материал для книги, который все ускользал от него, наконец, сам плывет в руки. – Так его, говоришь, молнией ударило?

– Это вообще целая история. Я тебе лучше все по порядку изложу. – Нина погасила улыбку. Ей был понятен интерес Сергея: он еще со студенческих лет обожал все необычное, из ряда вон выходящее. Да и она сама, когда гостила у деда Ильи, не могла наслушаться всех этих лесных рассказов, от которых веяло стариной, лешими, русалками, духами деревьев, колдовскими травами и всякими древними обрядами, языческой Русью или друидами, Бог знает, чем. Одним словом, гремучая смесь!

Жгучий интерес – вот как можно охарактеризовать то, что переживала Нина во время житья-бытья в затерянной лесной деревушке, куда ее затащил Артур в поисках свежих творческих идей. Теперь, похоже, то же самое ожидает Сергея. Что ж, Париж Парижем, а лесная чаща тоже свою неповторимость имеет…для русской души особенно.

– Баба Надя знаменитая, на которую и взглянуть-то страшно – уж больно грозна да сердита, – была когда-то обыкновенной девчонкой Надькой, с длиннющей косой до пяток и жаркими глазищами. Благодаря бабе Марфе, Надьку иначе как «колдуньиной дочкой», не называли. Мужика она себе выбрала не по возрасту и любви, а по рангу – не больше, не меньше, самого председателя колхозного окрутила, да так, что он и сообразить не успел, как под пятой своей юной жены очутился со всеми потрохами. Вертела она им, как хотела. Деревенские говорят, мужчина он был властный, суровый и несговорчивый, рубил с плеча, и всегда все по-своему повернуть умел. Это распространялось на всех, кроме жены. Перед ней он неизменно робел, терялся, бормотал что-то невразумительное, и, в конце концов, соглашался на все. Смеяться над ним по этому поводу не решались. Во-первых, у него самого характер был крутой, во-вторых, Надьки боялись. Вдруг, матери пожалуется? Тогда жди беды – сухота или ломота изведет, света белого не взвидишь; урожай град побьет, а скотина болезнь худую подцепит, невесть откуда.

– И что, правда эта баба Марфа такая зловредная? – поинтересовался Сергей.

– Да кто его знает? Вроде нет. А молва ходила… Страх – он не обязательно почву под собой имеет.

– Я не согласен. Люди зря бояться не станут.

– Да, наверное. – Нина вздохнула. Она вспомнила панический страх, который вдруг, без видимого повода, овладел Артуром. Должна же быть какая-то причина? Да и сама Нина невольно тоже начала бояться. А спроси, чего? Она и не ответит. Так… страшно, и все.

– Ну вот, родила Надька грозному председателю сына Ивана, под огромным столетним дубом. Шла по дороге, и тут гроза началась – давно такой не видели. Молнии так в землю и били одна за другой. Светло, как днем, и грохот, как в преисподней. А тут женщина на сносях. Там, под дубом, и родила. Отлежалась, завернула сына в передник, и принесла домой – босая, мокрая, грязная, вся в крови, – страшная. Но…все обошлось благополучно. Вырос Иван, женился на красавице, сельской учительнице, родилась у бабы Нади внучка Алена. Муж ее к тому времени умер давно. Так что домом своим огромным и хозяйством она единолично правила железной рукой. Слова поперек не скажи! Как есть гренадер! Домострой такой установила, что во сне не приснится. Невестка и не выдержала, сбежала. А кто говорит, просто гулящая оказалась, – таких не остановишь.

– Так Иван в грозу родился? Под дубом?

– Выходит, да.

– Потрясающе! – Сергей налил себе и Нине коньяк в рюмки. – Выпьем?

– Я пьяная потом как домой доберусь?

– Я тебя на руках донесу. – Сергей сам слегка опьянел, то ли от коньяка, то ли от необычного рассказа, а скорее всего – от предчувствия удачи. – Только расскажи до конца историю!

– До конца?.. – Нина странно улыбнулась, повела плечами. – Это невозможно. Конец неизвестен… А начало ты уже почти все знаешь. Осталось совсем немного. Иван жил с матерью, вел хозяйство – оно у них большое – работал. По-моему, электриком. Однажды он обходил линию, то ли провода проверял, то ли… точно не знаю. Оказался далеко за деревней. И тут разразилась гроза, ужасная, с ливнем и ветром. Иван вмиг промок до нитки и спрятался под тем самым дубом, где родила его баба Надя. Больше он ничего не помнит. Попала ли в него молния, или еще что случилось, а только упал он замертво, и не скоро в себя пришел. А когда очнулся – земля уже высохла, светило солнышко, пели птички, в сочной траве жужжали пчелы, и бабочки порхали с цветка на цветок. Но самое удивительное, по его словам, то, что неподалеку от него играла маленькая девочка, годика полтора – два. Он подумал, что где-то поблизости должны быть ее родители, звал их, кричал, искал. Потом устал, да и вечерело уже. Взял он девочку с собой. Баба Надя как-то оформила все это в сельсовете, и стали они ее растить, как родную дочь и внучку. Люди, правда, говорили, что это Марийка, непутевая жена Ивана, нагуляла девочку и привезла ее бывшему мужу. Как все было на самом деле, никто так и не знает. Девочку назвали Лидией. Это сестра Алены.

– Слушай, это же нарочно не придумаешь! Ну и дела… А эта баба Марфа правда ведьма?

Нина пожала плечами.

– Вон твоя красавица, – она привстала и помахала рукой Алене, которая в полумраке не сразу их заметила. – Я вас оставлю. Так мы с Артуром тебя завтра ждем.

– Хорошо. – Сергей разглядывал Алену по-новому, как бы примеряя ее к рассказу Нины о странном лесном семействе. Жгучий интерес овладел им. Нина оказалась права.

Было уже довольно поздно. Гости потихоньку расходились. Сергей пригласил Алену за свой столик. Поговорить им не удалось. Девушка была задумчива, на вопросы отвечала неохотно. Настроение испортилось, непонятно, от чего. Сергей курил, не зная, как поддержать знакомство, напроситься в гости, в «ведьмину избушку». Разумеется, ничего подобного он вымолвить вслух не смел.

– Я завтра в село уезжаю, – неожиданно сказала Алена. – Хотите со мной? Вам, наверное, интересно будет. Видели когда-нибудь настоящий праздник Ивана Купала?

– Никогда. – Сергей ликовал в душе. Ему необыкновенно везет!

– Тогда поедем?

Сергей помолчал немного, собираясь с мыслями. Завтра ему нужно повидаться с Корнилиным, поговорить. А вечером он свободен. Так он и сказал Алене.

ГЛАВА 2

За окнами джипа, который Сергей нанял, помня предостережения Алены о расхлябанных дорогах, тянулась нескончаемая полоса леса. Теплый летний день клонился к закату, от заросших полынью и цикорием обочин тянуло пыльной горечью, синее небо без единого облачка дышало покоем. Водитель что-то тихонько насвистывал себе под нос.

Сергей невольно вспомнил разговор с Артуром, небритое, изможденное лицо художника, на котором словно отпечаталось ощущение смертельного страха. Корнилин пытался что-то объяснить, бессвязно перескакивая с одного на другое, путаясь и чуть не плача. Сергея неприятно поразила такая перемена в друге, которого он, уезжая в предыдущий раз во Францию, оставил полным творческих планов, надежд, грандиозных замыслов, жажды приключений и открытий, любви к жизни. Куда все это делось за столь короткий срок? И, главное, почему?

Сбивчивый шепот Артура напоминал горячечный бред больного. Эта удручающая картина отчетливо стояла перед глазами Сергея, и ему никак не удавалось отогнать ее мыслями об Алене и том приятном, что ожидало его в заманчивой поездке. В полутемной мастерской, освещенной почему-то керосиновой лампой, стоял запах опасности, невыносимого напряжения и тревоги. Артур бормотал о каких-то символах Книги Тота,[10] – нечто египетское, как подсказал развитый интеллект Горского, – о тайной сущности мира, о том, что люди до сих пор находятся в неведении относительно самого главного…

– Это гораздо серьезнее, чем ты можешь сейчас даже представить, – шептал Корнилин, нервно подергивая небритой щекой. – Осирис…[11] суть мага… его никогда нельзя постичь до конца. Это откровение… Ему подвластно все. Понимаешь?

Сергей согласно кивал, хотя не понимал решительно ничего. Ему казалось, что Артур не в своем уме, что он заговаривается. Взгляд художника, направленный в ведомые ему одному дали, горел лихорадочным огнем.

– Твой дух еще не пришел в движение… – продолжал бормотать Корнилин. – Поэтому для тебя сокрыта цель…

– Ужасно! – думал Сергей. – Что могло так повлиять на него?

Артур рассказывал ему о грозящей опасности, о скорой смерти, о черном человеке, который, якобы, приходил к нему с недобрыми намерениями…

– Приехали! – Водитель обернулся с веселым видом, ему порядком надоело трястись по ухабам и кочкам, вздымая тучи желтой пыли.

Сергей расплатился.

– Обратно как договаривались?

– О кей, шеф! Буду как штык.

Джип развернулся и понесся прочь в облаке пыли. Сергей с сожалением посмотрел на свой шикарный светлый костюм, с недоумением задав себе вопрос: чего он так вырядился? Неужели эта деревенская Алена произвела на него такое впечатление?

Жаркое солнце все еще стояло высоко, когда Сергей подошел к нужному ему дому. Во дворе никого не было. Пахло мятой и цветами, которые росли повсюду – мальвы, дикая гвоздика, резеда, календула; множество кустов шиповника были облеплены жужжащими насекомыми. На большом гладком белом камне лежала кошка и нежилась в оазисе васильков и ромашек. Кошка мурлыкнула, сладко потянулась и неторопливо направилась к гостю, подставляя ему спинку.

– Попался, мил человек! – услышал Сергей позади себя голос, не предвещавший ничего хорошего.

В двух шагах от него, невесть откуда взявшись, стояла высокая дородная женщина, нарядно одетая, с закрученной на затылке толстой косой. Женщина усмехалась, перекладывая из руки в руку вилы. Ему стало не по себе. Все в этом дворе было неожиданным: множество диких цветов, половину из которых Сергей впервые видел, высокий резной деревянный забор, камень посреди двора, колодец с надстроенным сказочным домиком. Сам дом казался большим и, по-видимому, просторным, – каменный, с деревянной отделкой, высоким чердаком, опоясывающим его балконом, на который вела красивая лестница с перилами. Окна застекленной веранды закрыты вышитыми белыми занавесками.

Хозяйка дома смотрела на гостя с интересом, ожиданием и скрытой угрозой, которая читалась в ее улыбке и движениях.

Сергей поздоровался со всей возможной учтивостью, заготовленной им для «приличного общества», и которую он вовсе не собирался демонстрировать в какой-то глухой деревне. Однако жизнь лишний раз показала ему, что не все можно предугадать.

– Меня Алена пригласила, – он улыбнулся с изрядной долей робости и разозлился на себя. Какого черта? Чего он выпендривается перед сельской бабкой?

– Гуляй, гуляй, Ладушка, пушистенькая моя девочка! – проворковала бабка, обращаясь к кошке, направившейся к грядке с шалфеем и вербеной и нюхавшей горячий аромат трав с нескрываемым удовольствием.

– Наркоманка! – подумал Сергей, наблюдая, как кошка, помахивая хвостом и щуря глазки, пробирается в яркую гущу цветов.

Баба Надя, как он уже догадался, вспомнив рассказ Нины, перевела умильный взгляд с кошки на него. Как будто только что заметила гостя. Упоминание об Алене сделало свое дело. Она решила не гнать со двора непрошеного «татарина», как она называла всех без исключения мужчин, с которыми была не знакома.

– Алена дома? – вновь напомнил о себе Сергей. Он чувствовал себя нелепо в модном костюме и галстуке, видя, что не производит должного впечатления, а вроде как над ним даже смеются.

Баба Надя, наконец, удостоила его своим вниманием.

– На Ивана Купала девку у реки искать надо, мил человек, а не по домам шляться! – громко и назидательно проговорила она, окидывая Сергея сердитым и оценивающим взглядом. Он вновь ощутил себя испуганным школьником перед строгой учительницей.

Что ему оставалось делать, как не послушно повернуться и направиться к реке? Если бы он еще знал, где эта самая река находится, было бы неплохо. Баба Надя по-своему истолковала его колебания.

– Ты бы переоделся, сокол, – произнесла она насмешливо. – Куды так нарядился, хлопче? Как бы жалеть не пришлось!

Сергей наотрез отказался сменить одежду. Он не взял с собой ничего, даже спортивного костюма, и теперь это казалось ему ошибкой. Представив себе, что может предложить ему надеть баба Надя, он зажмурился от ужаса и поспешно спросил:

– Куда мне идти?

– Ну, тебе виднее, милок. – Она неопределенно махнула рукой вправо, смилостивившись над незадачливым кавалером. Видать, совсем разум у парубка отшибло, не ведает, что творит. Хоть и городской, а, поди ж ты, с ума спрыгнул от Аленки…

Баба Надя удовлетворенно усмехнулась. Что ж, внучка вся в нее! Она сама такая в молодости была, бедовая – страсть! Сам председатель не устоял.

Пока баба Надя предавалась неожиданно нахлынувшим на нее воспоминаниям юности, Сергей шел вдоль рощи, пока деревья не расступились, и он не оказался на большой цветущей поляне, где несколько девушек плели венки. Зрелище для него, выросшего на городском асфальте, оказалось экзотическим. То есть, он видел, конечно, в кино… Здесь, среди сочной травы, на звенящем чистотой и прозрачностью воздухе, все выглядело иначе. Одна из девушек подняла голову, и он, словно во сне, узнал в ней Алену.

– Я остальные деньги тебе привез. – Сергей с трудом выговорил эти слова, чувствуя себя шутом на чужом празднике. Господи, почему все так глупо складывается?

– У меня кармана нет! – засмеялась Алена.

– Что? – Он не понимал происходящего. Может, это свежий воздух так на него действует? Голова кругом идет…

– Кармана, говорю, нет!

– Ой, девочки, глядите, какой красавец! Может нам его Купалом нарядить, вместо чучела? Чего зря маяться, когда такой экземпляр сам в руки идет?

Девушки захохотали, подбегая к Алене и Сергею.

– Аленка, отдай нам своего парубка, – уж очень красивый! А одет как! Загляденье! Мы его листьями ивы приберем, будет лучше куклы!

– Бежим! – сквозь смех крикнула Алена, хватая Сергея за руку и увлекая прочь от разошедшихся девчонок. С сожалением глядя на его дорогой костюм и представляя, что с ним будет, если они задержатся еще хоть на минуту, она резво бежала впереди. Молодому человеку ничего не оставалось, как, проклиная все на свете, пуститься вслед за ней. Модные туфли скользили в траве. Сергей чувствовал себя идиотом. Что его принесло сюда? Воистину, искусство требует жертв! Захотелось прославиться – вот и терпи, – говорил он сам себе, стараясь не отстать от Алены.

В селе хлопцы таскали между домов ведра, полные то ли жидкой грязи, то ли воды с илом; отчаянно визжали девушки; взрослые выходили к заборам, смеялись и подзадоривали молодежь. Алена с Сергеем еле успели отскочить в сторону, как на одну из пробегавших мимо девушек выхлюпнули полное ведро болота, брызги которого полетели во все стороны. Всю эту дикость сопровождали крики восторга и непонятное, дурацкое веселье.

Сергей просто остолбенел, когда несколько хлопцев и девчат, подхватив ведра с грязной водой, направились к нему. Что это? Они что, собираются облить его этой гадостью? Его костюм от французского кутюрье? Он почувствовал, как на него самого накатывает приступ неудержимого истерического хохота. Так ему, дураку, и надо! Хотел острых ощущений? Получай сполна!

Алене не нужно было больше тащить его за руку, он сам осознал, что нужно бежать без оглядки, иначе… Они летели к дому бабы Нади со всех ног, не думая более ни о чем, кроме спасительного убежища.

– Успели, сладкие мои? – Баба Надя, улыбаясь с ехидцей, закрыла тяжелую дверь, протянула Сергею переодеться: какие-то брюки, рубашку с вышитым воротом. Не новые, но чистые, пахнущие сушеными травами.

Переодеваясь, Сергей почему-то вспомнил предостережения Нины насчет ворожбы и колдовства. Ну нет, ни таким, ни любым другим путем они его в ЗАГС не затащат. Не хватало еще жениться на деревенщине неотесанной! Его аж в дрожь бросило от этой мысли. Ничего у них не выйдет! Он всегда сам придумывает сценарии пьесы под названием жизнь, а все остальные только послушно исполняют предназначенные им роли. Все идет именно так, как он, Сергей, задумал, и не иначе. Он давно решил, что играть будет исключительно по своим собственным правилам. А другие пусть остаются в неведении до поры, до времени. Если они обманутся в своих ожиданиях, что ж, это их вина. Он только расставляет ловушки, а уж попадаются в них те, кто клюнул на приманку. Не надо было… Сергей злорадно улыбнулся про себя.

Он сам был достаточно безрассуден, чтобы идти на таинственный зов не колеблясь, не медля ни секунды. Окунаясь с головой в жизненные водовороты, впитывая жадно необычное и неизведанное, погружался в их остроту без остатка. Но… напитавшись всласть новизной бытия, будучи принят им, – он вдруг срывался, все бросал, уходил в сторону, и, наблюдая все уже со стороны, с ледяным бесстрастием и полной трезвостью, оставался в самой глубине себя спокойным и равнодушным. Его снова влекло куда-то, как будто все плоды благ земных он должен был вкусить, все изведать, всем насладиться и все оставить. Уйти. Куда?.. Этого он не знал.

Сергей любил жить мгновением: взять все, что жизнь дает, использовать и бросить без сожаления. Он не замечал и не жалел никого вокруг. Он ненавидел скуку, и все, кто были склонны грустить, исключались из его игры. Печаль тяготила его. Кто хоть раз сталкивался с ним в жизненных битвах или на дорогах наслаждений, запоминали его холодную несгибаемую силу, безжалостную и влекущую, как смертоносный клинок. Многие продолжали обожать его, как иногда жертва обожает острую сталь, рассекающую ее нежную плоть. Неисповедимы мотивы людских привязанностей, запутанных и мутных земных страстей… Сила разрушения иногда бывает гибельна и прекрасна, как сокрушительный ураган, сметающий все с лица земли, вызывает одновременно ужас и восторг.

Попав неожиданно в деревенский дом бабы Нади, в поисках «дыхания ведьмы», как он сам это называл, Сергей сначала почувствовал себя неловко, словно незваный гость, который, как известно, хуже татарина. Но потом… переодевшись в чужую, незнакомо и приятно пахнущую одежду, он вдруг принял бесповоротное решение: пропустить эти чудом сохранившиеся в лесной глуши первозданные дикости, он ни в коем случае не хочет. Отказаться? Ни за что! Это все для него. Раз уж он попал сюда, – то будет в самом сердце происходящего ритуала.

На него вдруг повеяло скифским степным духом, когда ветер свистит в ушах, а земля поет под копытами летящей конницы; запахами ночных костров, кровью, струящейся по телам каменных идолов, алчущих новых жертв; весной священной, в цветах и хмельном меде… Забытые песни зазвучали в его давно остывшем сердце, грозя растопить его, как жгучие лучи Ярилы-Солнца, зажигающие огонь любви, растапливают зимние снега. Под этими лучами рождается в природе целебная сила: и в травах, и в воде, и в росе. Когда-то он умывался этой росой, ломал березовые ветки, топил баню, бросал в огонь огненную руту… Когда все это было с ним? А может быть, только еще будет?..

Сергей ни в чем больше не сомневался. Он здесь, чтобы испытать все сполна. Все, что ни выпадет ему в эту купальскую ночь! А там… будь, что будет!

Он с интересом рассматривал дом бабы Нади. Полы деревянные, чистые, покрытые плетеными и лоскутными дорожками, безо всяких современных ковров. На окнах повсюду горшки с пышно цветущей геранью, вышитые занавески. Вдоль стен – сундуки и лавки, покрытые гобеленами с бахромой, большой диван с высокой спинкой, без подлокотников. Массивный стол покрыт плюшевой скатертью, на столе – блюда с пирогами, накрытые чистыми полотенцами, глиняный ковш с ключевой водой, большая кружка, вокруг стола – стулья с гнутыми спинками. В доме несколько просторных комнат, и в каждой непременно есть шкаф, набитый добром. На стене в горнице – свадебные фотографии бабы Нади и ее мужа. В углу – красивые дорогие иконы в золоченых окладах, с серебряными лампадками.

– Что-то на жилище ведьмы совсем не похоже, – невольно подумал Сергей. Уж больно добра много, икон. А колдовских атрибутов никаких не видно. Он поймал себя на мысли, что понятия не имеет, какие эти атрибуты должны быть.

В комнате Алены – большие портреты эстрадных звезд и голливудских героев неприятно поразили его, резанув своей неуместностью в этом уютном доме, с выбеленными печками, громоздкими деревянными кроватями и комодами, свечами на серебряных подставках, сухими цветами в глиняных вазах. Как это баба Надя с ее домостроем, позволила такое непотребство?

– Бабушка все время плюется, когда в мою комнату заходит, – словно прочитала его мысли Алена. – А мне нравится. Ну, давай, помоги мне!

Повсюду в комнате девушки были разложены венки из цветов и трав.

– Ты знаешь, из каких цветов венки на праздник плетутся? – спросила Алена. – Смотри! Это рай-цветом величают. – Она показала ему гроздья желтых цветочков. – А это – заря садовая. Красиво, правда? Обычное название – любисток. Между прочим, приворотное зелье именно из него варится.

– А это что? – Сергей показал ей голубые цветы.

– Барвинок! Неужели даже этого не знаешь? Это цветок долгой любви…

– Неужели бывает такая? – усмехнулся Сергей.

Алена пожала плечами. Любовная тема ее не интересовала, она просто рассказывала заезжему гостю о травах. Говорить она была мастерица, но все на простые темы – сплетни всякие, или про одежду. А чем такого гостя развлекать? Слава Богу, бабушка Марфа их с Лидой с детства всякую траву отличать научила. Для городских это интересно.

– А вот это знаешь, что такое? – Она поднесла к носу молодого человека венок из душистой желтоватой травы с мелкими листьями. – Это Иванов цвет!

– По-моему, это зверобой, – нерешительно протянул Сергей.

– Правильно! – обрадовалась Алена. – Ну, давай, складывай!

Они расстелили на полу скатерть и начали складывать венки, которых оказалось слишком много.

На горе у реки их уже ждали. Горели огромные костры, поднимая к небу снопы искр. Запах горячей листвы, венков, дыма, кружил голову. Это была та самая гора, на которой Иван рассказывал Артуру Корнилину о Царице Змей. Ни Сергей, ни Алена этого, конечно, не знали. А жаль… Тогда бы все священное действо приобрело совсем другую окраску. Впрочем, и так было здорово.

Все венки сложили в заранее вырытое и выстланное мятой и листьями папоротника углубление. Алена залезла туда и начала раздавать венки. Весь фокус, как понял Сергей, заключался в том, что она не видела, кому какой венок дает. Если венок попадался мятый, это плохая примета, значит, его обладателя в будущем году ничего хорошего не ждет. Но никто особенно не огорчался. Все были взволнованы, увлечены самим действием – в красноватом свете костров, у реки, над которой стояло бездонное темное небо, полное звезд, которые отражались в почти неподвижной тихой воде.

Сергею казалось, что столетия повернули вспять, к славянским игрищам, к древним, как сама земля, обычаям, к самому дыханию мира цветов и звезд, воды и огня, этих первозданных стихий сотворения. К таящейся на самом донышке души жажде смертного греха… Проклятой и желанной, как истинная свобода сердца.

Алена завязывала кому-то глаза, девушки шептались, посмеивались украдкой. Все были в венках, пышных и ароматных, как сама купальская ночь. Началась игра: кто-то с колокольчиком должен был убегать, а кто-то с завязанными глазами ловить его. Пойманную девушку можно поцеловать. Половина хлопцев и девчат разбрелись, кто куда, водили хороводы вокруг костров, пели:

У пана Ивана посреди двора

Стояла верба,

На вербе горели свечи, с той вербы капля упала,

Озером стала,

В озере сам Бог купался,

С девками игрался…

Сергею забава с колокольчиком показалась слишком простой. Однако, когда ему самому пришлось ловить Алену, все вышло по-другому. Он запыхался, устал и чувствовал себя неловко от того, что так долго не мог поймать ее. Казалось, что все смотрят на него, смеются. Потеряв терпение, он сорвал повязку, растерянно оглянулся: никого нет рядом. Они с Аленой оказались далеко от остальных. Далеко на горе парубки и девчата с визгом и криками прыгали через костры. Где-то в глубине леса кричала ночная птица.

– Эй! – Ему показалось, что он один во всей вселенной.

– Я здесь, – отозвалась Алена и со смехом закрыла ему глаза холодными ладошками.

– Что это?

От реки и костров доносились непонятные ритмичные звуки, мерные, почти зловещие.

– Это Купало играет! – ответила шепотом Алена. – Слышишь? Пойдем…

Сергея возбуждал ее шепот. Он нашел в темноте ее лицо, поцеловал. Пошел за ней, как пьяный.

На горе у костров возвышалась огромная куча сухой соломы, крапивы, каких-то веток. Хлопцы с гиканьем и криками притащили что-то огромное, нескладное, похожее на куклу. Четыре человека с разных сторон подожгли солому. Пламя взметнулось к самой луне, под восторженные крики, визг и хлопанье. Чучело горело, распространяя запах жженой соломы, тряпок и чего-то удушающего и сладкого одновременно. Сергей не мог отвести взгляд от этого жуткого зрелища. Ему вдруг показалось, что Купало не хочет, чтобы его сжигали; на сердце навалилась тоска, голова закружилась…

– Что с тобой? – Алена блестела глазами, ее лицо непрерывно менялось в отсветах пламени.

Теперь уже все подряд прыгают через костер. Девушки и парни, держась за руки, вдвоем. Руки разъединять нельзя, – плохое предзнаменование. Хлопцы посмелее прыгают по одному. Это и страшно, и интересно.

– Прыгай! Купальский огонь очищает от всех болезней, от всех злых помыслов… – шепчет Алена.

Несколько девчат в высоких венках с лентами бьют в небольшие бубны, все быстрее и быстрее. Так вот, что это за звуки! Купало играет… Сергей и Алена прыгают, замирая от страха и восторга; огонь слегка касается ног, очень ласково, почти неощутимо. Приятное тепло разливается по телу.

От повторяющегося ритма, треска костров, запаха горящей соломы, трав, венков, захватило дух. В голове возникла звенящая пустота, наполненная только этим языческим пульсом земли, зеленого леса, реки, извивающейся среди заросших цветущим кустарником берегов. В глазах Алены отражалось горящее купальское чучело. Сергей отшатнулся. Потом крепко обнял ее, целуя, прижал к себе. Искры рассеивались в темном небе огненными хвостами. Легкий ветерок приносил с реки запах ила и ряски.

Все побежали к воде, и Алена тоже. Она зажгла свечу, приладила ее к венку и пустила по течению. Сергей смотрел на нее, страстно желая ее, не понимая, что она делает и зачем это, теряя голову…

– Смотри, – Алена показала ему на плывущий венок. – Достанешь его, тогда…

Она смеется, на губах – свет огня. Звезды качаются на темной воде. Сергей бросается в воду, не медля, не раздумывая. По реке плывет уже не один Аленин венок, но множество венков, мерцая тонкими свечками, чуть покачиваясь. Где же тот, который нужен ему? Глаза разбегаются. Отчаяние сковывает сердце. Он даже не заметил, что плывет в одежде. Ритм на берегу все ускоряется, отдаляясь… Венков становится все больше. Они плывут по реке, справа и слева от него, скапливаясь у небольшой естественной запруды, образованной то ли старым бревном, то ли еще чем. Он уже не слышит купальского ритма, только плеск воды, шум камыша на берегу… Множество венков окружили Сергея. Какой их них он должен принести Алене? Сергей лихорадочно пытается дотянуться до самого первого венка, при этом утопив несколько других. Утонувший венок – знак беды. Но он не думает об этом, не думает ни о чем, кроме Алены, ее глаз, в которых горит купальское чучело…

Как он выбрался на берег, сжимая в руке измятый и мокрый венок, Сергей потом никак не мог вспомнить. Одежда прилипла к телу. Холод пронизал его до костей. Костры и крики девушек остались далеко позади. Где же Алена? Он растерянно оглядывался. Куда идти? Побрел вдоль берега, спотыкаясь и вздрагивая от холода.

– Скажу ей, что это ее венок, – решил Сергей. – Как она сможет отличить его от множества других, таких же мокрых и растерзанных? Только сейчас он обратил внимание, что венок, который он достал из воды, – с лентами. А у Алены были ленты? – Нет, не помню, – с досадой бормочет он. Рука сама собой тянется вверх. Он сам в венке! О, черт!

Сергей в бешенстве срывает с головы венок и отшвыривает его прочь.

– Идиот! – в который раз уже думает он о себе. – К черту такие игры! Где девушка, наконец? Проклятие! Какой же он идиот! Поверил! Как первоклассник, кинулся за дурацким венком… – он сжал зубы и застонал.

– Это мой? – Алена словно выросла из-под земли, протягивая руку к венку. Она улыбалась. В глазах больше не было огня, они были темны, как ночь. – Иди сюда, – прошептала она, заходя в густые заросли. Опустилась на расстеленные ветки. – Тебе надо раздеться, а то простудишься.

Сергей снимал мокрую одежду, Алена ему помогала, посмеиваясь, развешивая рубашку и брюки на дереве.

– Скоро высохнет. Чувствуешь, какая теплынь? – спросила она, прижимаясь к нему всем своим молодым и горячим телом. Он ощутил, как сильно бьется ее сердце, хотел сказать, что ему холодно, но не успел. Она сама поцеловала его, и он забыл обо всем, в том числе и о том, что замерз.

Снова стали слышны купальские ритмы, визг девушек, песни и смех. Парубки шумно прыгали в воду, плыли за венками, громко переговариваясь. Сергей почувствовал, что ему становится жарко. Тело Алены под ним двигалось как-то странно, сбивая его с толку. Он никак не мог приноровиться к ней, ее движения были непонятны. Он почувствовал, что задыхается, не в силах сдерживать свою страсть, что сейчас… Вдруг его осенило. Она двигается в такт ритму, доносящемуся с горы. Вот в чем дело!

Это был ритм Изиды,[12] – Женственности, Нежности и Страсти, из которых происходит все – наше начало и наши цели, то, кем мы станем… откуда мы пришли, куда идем. Единство разделилось на две части и сотворило Двойственность: Мужское и Женское. Это Великая Жрица, которая говорит:

– Если хочешь узнать, что скрыто за занавесом, если желаешь постичь невидимое… Когда настанет подходящее время, я открою дверь… и ты постигнешь великий закон Сева и Жатвы, ибо все, что ты делаешь…

Сергей напрягся и сосредоточился, стараясь попасть в такт Алениных движений, одновременно ловя обрывки странных мыслей, звучащих в его сознании как бы ниоткуда. Постепенно это ему удалось. Мысль он потерял, а ритм уловил и вошел в него. Он почувствовал теплоту ночи, ее сладкий аромат мяты и папоротника, ее влажную негу, мягкую и душистую, обволакивающую его ласково и медленно, растворяя в себе и подчиняя себе безраздельно. О, Господи, Господи! – только и подумал он, утопая в ее роскошной и нежной глубине…

Ни разу ничего подобного он не испытывал. Никогда. Купальские огни догорали над тихой рекой. Лунный свет падал на прогретую за день листву. Ночные цветы рассыпались по лесу белыми звездами.

– Как странно, – подумал он. – Это ночь любви Бога Солнца и Богини Зари. Да! Только в эту ночь рождается прозрачная и волшебная роса, которая смывает любую хворь с тела и тяжесть с души. Купальская роса – это слезы счастья, пролитые любовниками. Какие они светлые! Какие чистые! Как они сверкают в утренних лучах! Словно упали с заколдованных небес…

Они с Аленой разжали объятия только под утро, когда Заря расплела свои алые косы, и темное небо начало едва заметно светлеть.

Сергей проснулся от того, что солнце пекло немилосердно. Его одежда давно высохла, хотя вид ее оставлял желать лучшего. Он с трудом сообразил, где он и что с ним произошло. Голова гудела, не то от бессонной ночи, не то солнце напекло. Громко трещали сороки, постукивал дятел, пестрые сойки перелетали с ветки на ветку. Алена исчезла. А может быть, все это, – купальская ночь, костры, венки, хороводы, горящее чучело, зазывный смех, непонятный морок, – ему приснились? Он тряхнул головой, начал одеваться.

Несмотря на жару, над рекой и в лесу стоял густой горячий туман. Между деревьями, там, куда падало солнце, он был золотым. Сергей потянулся, глубоко вздохнул. Какая красота – не верится, что все это наяву! Вокруг ни души, деревья стоят тихие в медовом тумане, как в зачарованной дымке… На яркой, сочной зелени сверкает роса. Узкая тропинка, одна единственная, ведет в темноту чащи. Похоже, особого выбора у него нет, – решил Сергей и направился по тропинке вглубь леса.

Вскоре деревья стали реже, а потом и вовсе расступились. Небольшое озеро, неподвижное и сказочное, блестело темным зеркалом, отражая высокие сосны с желтыми стволами и плакучие ивы, купающие в его прозрачной воде свои длинные ветки. Над озером стоял тот же золотой туман, поэтому Сергей не сразу увидел девушку, совершенно обнаженную. Она сидела на большом плоском камне и смотрела в воду. Длинные русые волосы спускались по спине. Что-то сверкнуло, и Сергею показалось, что серебристо-чешуйчатый хвост изогнулся и скользнул по камню. Он протер глаза… Русалка оказалась обладательницей двух самых обычных женских ног, которые осторожно ступали по дну озера. Девушка неслышно поплыла, разгребая руками листья лилий, среди которых тихо покачивались на воде белые чашечки цветов.

– Мне уже мерещиться стало черт знает, что, – подумал с досадой Сергей, не выказывая, однако, своего присутствия. Ему нравилось подглядывать за ни о чем не подозревающей «русалкой». Она была абсолютно спокойна, плавала в свое удовольствие, сверкая зелеными глазищами. Лицо у нее оказалось узкое и худое, губы небольшие, розовые. Мокрые волосы облепили тело, по которому стекала озерная вода… Русалка посмотрела прямо на то место в кустах, где прятался Сергей, и мурашки побежали по его спине. Стало неловко.

Девушка, впрочем, его не заметила. Она натянула на мокрое тело длинное светлое платье, выкрутила волосы и заколола их узлом на затылке. Постояла немного, подставив лицо солнечным лучам, и пошла себе медленно, опустив голову и что-то высматривая в высокой траве. Сергей не сразу сообразил, что она собирает цветы. Ему пора было идти, но ноги словно приросли к земле. Как будто земля вобрала в себя всю его силу, и он теперь не мог сдвинуться с места.

– Что ж это за наваждение такое? – думал он, снова вспомнив предостережения Нины. – Может, это и есть ведьма, собирающая колдовское зелье? – спросил он сам себя. Его представления о ведьмах и о том, какими они должны быть, совершенно не совпадали с тем, что он видел перед собой. Девушка была тоненькая и нескладная, как подросток, с маленькой грудью, светло русая, зеленоглазая. Какая-то робкая. До ведьмы ей было далеко по всем параметрам.

Пока он предавался своим нелегким раздумьям, «русалка» скрылась между деревьев, и как он ни старался, найти ее так и не смог. Она словно растворилась в тумане. Исчезла. Зато он снова вышел на знакомую тропинку.

– Который час, интересно?

По солнцу он время определять не умел, а часов на руке не оказалось. Сергей вспомнил, что вчера вечером оставил их у Алены.

Алена… Кажется, у них была бурная и долгая ночь любви. Он плавал за дурацким венком, выбился из сил, ужасно замерз, потом… Ему никак не удавалось вспомнить, был ли он у Алены первым мужчиной, или нет.

– Черт, в любом случае жениться они меня не заставят! Ни за что. Никакими силами. Девчонка сама была не против.

Приняв это непоколебимое решение, Сергей увидел вдалеке знакомый резной забор. Дом бабы Нади стоял на самом краю села. Кто-то топил баню. Во всяком случае, из трубы маленького деревянного домика шел дым.

Алена явилась домой под утро, уставшая и довольная. Поездка в Харьков оказалась удачной – картина продана, и за хорошие деньги. Купальская ночь тоже удалась на славу. Опасения Сергея были совершенно напрасны: Алена так давно распрощалась со своей невинностью, что уже и забыла об этом. По старинному обычаю, заниматься любовью в купальскую ночь не только не предосудительно, а, напротив, к счастью. Девушка могла запросто позволить себе это раз в году, и упустить такую возможность считалось плохой приметой. Баба Марфа в жизнь правнучки не вмешивалась, а баба Надя свято верила, что в такую ночь грех не пристанет. Вот если бы Алена себе позволила что-то подобное в другой день, ей бы не поздоровилось. Баба Надя могла и кочергой приласкать, и в погребе запереть на неделю. С ней шутки плохи. Она сама была исключительно строгих правил и требовала того же от Лиды и Алены.

Сергей Горский понравился Алене. Он был молод, красив, при деньгах. Эти качества она считала в мужчине самыми главными. Ночью он тоже не обманул ее ожиданий, несмотря на то, что промок и замерз. Все равно, он оказался лучше, чем любой из сельских хлопцев, с которыми Алена изредка грешила в полное свое удовольствие. Самое интересное, что никто не смел о ней плохого слова сказать – такой страх наводила на всех «лесная бабушка», как они с Лидой называли бабу Марфу. Алену такое положение вещей более чем устраивало. О замужестве она пока не задумывалась. Ее влекла артистическая карьера, театр, поклонники, цветы и рукоплескания. Домашнее хозяйство? Брр-р! Это не для нее. Во всяком случае, не сейчас. К тому же, в процессе семейной жизни обычно появляются дети, а это приводило Алену в самый настоящий ужас. От этого может испортиться фигура… и прощай, сцена!

Пока Сергей прокручивал в уме всевозможные способы избежать женитьбы и вместе с тем «сохранить лицо», Алена беззаботно парилась в бане, ни о чем таком не помышляя. Единственное, чего ей хотелось, – это продолжить понравившееся знакомство. С Сергеем не стыдно показаться ни в селе, ни в городе. Вон, какие взгляды бросали на него другие девчонки! Они все завидовали Алене, и это было очень даже приятно.

Когда Сергей вошел во двор, его встретила баба Надя, со словами:

– Иди мыться, баня натоплена, веники там найдешь, а после пообедаете. Проголодались, а?

После бани, которая доставила ему такое удовольствие, какого он не ожидал, баба Надя накрыла стол во дворе, под старой яблоней. Он боялся встречи с Аленой, но, как оказалось, напрасно.

Горский был поражен, что никаких упреков и намеков Алена ему не делала, вела себя так, как будто ничего не произошло, смеялась, шутила, была сама любезность. Ни тени недовольства или напряжения. Постепенно он успокоился, убедившись в том, что никто не собирается ему предъявлять никаких претензий.

На обед был куриный бульон с домашней лапшой, отбивные, пирожки с картошкой, капустой, ягодами, вареники с творогом и сметаной. Обедали вчетвером – он, баба Надя, Алена и ее отец, молчаливый мужчина, почти совсем седой и старый.

Иван был не в духе, поэтому историй своих не рассказывал, смотрел себе в тарелку и хмурился. Алена с трудом сдерживала игривое настроение, строя Сергею глазки, что неожиданно начало его раздражать. Ему пора было собираться в город. За обедом он думал, что с ведьмами на этот раз встретиться не удалось. Но зато знакомство состоялось, и приглашение в гости он обязательно получит, судя по игривому виду Алены.

Когда за ним приехал «джип», Сергей, уже садясь в машину, поразился тому, что так и не видел Лиду, вторую внучку бабы Нади.

– Однако, это странно, – подумал он, но тут же другие мысли отвлекли его.

Трясясь по пыльным дорогам, заросшим крапивой и полынью, Сергей задумался. Заунывное насвистывание водителя располагало к неторопливым и обстоятельным размышлениям. Вспомнились Нина, выставка, разговор с Артуром, необычные и завораживающие картины, особенно одна, довольно-таки мрачная, которая неприятно поразила его. Как же она называлась? Кажется, «Натюрморт с зеркалом». Да! Именно так. Сергей сначала просто рассматривал необычное полотно, как вдруг одна, незначительная на первый взгляд, деталь, приковала к себе его внимание. На него нашло оцепенение, которое быстро перешло в бешенство. Так, значит, его обманули?! Проклятая Лили! Она все же отомстила ему! Какой идиот! Выложить такие деньги за подделку, за дешевую вещичку, которую может приобрести любой!

– Успокойся, – говорил он сам себе. – Еще ничего точно не известно. Все можно выяснить, разузнать у Артура. Не стоит делать поспешных выводов.

Весь остаток времени, проведенный на выставке, он сильно волновался, с нетерпением ожидая встречи с художником. Только на банкете, слегка выпив, испытывая приятное возбуждение от рассказа Нины, от встречи с Аленой, он немного отвлекся. Впрочем, Сергей отменно умел держать себя в руках и контролировать свои эмоции. Только очень внимательный наблюдатель мог бы заметить его истинное состояние. Ни Алена, ни, тем более, Нина, таковыми не являлись, поэтому ничего и не заподозрили.

Сергей вспомнил лицо Лили, ее огромные на худом лице черные глаза, широко раскрытые, когда она согласилась ему помочь в приобретении какой-то неординарной, необычной вещи на память о Франции. Любовь ко всему экстравагантному, экзотическому, а в последнее время и эзотерическому,[13] толкала его на безрассудные поступки. Ему хотелось увезти из Франции нечто магическое, редкое, чего нет ни у кого, а у него, Сергея, будет. Но подобную вещь не приобретешь в магазинах. И тогда… ему, как обычно, повезло. Он везунчик. Он всегда получает то, что хочет.

Лили сказала ему, что знает одну девушку, которая имеет старинные раритеты,[14] и которая продает их потихоньку только очень хорошо знакомым людям, с величайшими предосторожностями и в глубокой тайне. Она наотрез отказалась назвать имя этой своей подруги или приятельницы, и предупредила, что если Сергей будет излишне любопытен, то сделка не состоится. Деньги неизвестная дама потребовала вперед, причем довольно значительную сумму. Когда Сергей робко поинтересовался, что же ему предлагают, и нельзя ли на это посмотреть перед тем, как расплачиваться, Лили заявила:

– Или давай деньги и получишь вещь, или договор считается расторгнутым. Никто тебя не уговаривает, дорогой Серж, тебе оказывают услугу, одолжение. Понимаешь?

Он понял. И не стал настаивать. Вся эта таинственность забавляла его, щекотала нервы. Черт с ними, с деньгами! Покупать «кота в мешке» ему еще не приходилось. Он любил риск, и пускался в авантюры с немалым наслаждением.

Вечером в бистро, полном сигаретного дыма и запаха бифштексов, Лили положила ему в карман пальто небольшой сверток. У них был договор, что рассмотреть вещицу он сможет только у себя дома. Сергей едва дождался того момента, когда дверь его квартиры, которую он снимал в небольшом городке под Парижем, захлопнется. С замиранием сердца он развернул сверток…

На ладонь легла старинная подвеска из золота высокой пробы, грубо сделанная, с выбитым на поверхности геометрическим рисунком. Невольно возникшее разочарование сменилось восторгом. Вещь оказалась по-настоящему древней. Сергей был очень хорошим искусствоведом, экспертом по старинным ювелирным украшениям и многим другим раритетам. Он не мог ошибиться. Сама цепочка, на которой висела подвеска, была старой флорентийской ковки, а возможно, еще более древней. Сергей похвалил себя за то, что не пожадничал и заплатил. Вещь того стоила. Она, вероятно, была намного дороже. Продавец снизил цену, потому что сами условия сделки были необычны – таинственность, нежелание назвать себя, невозможность предварительного осмотра изделия, да и многое другое. Горский не сомневался, что приобрел именно то, о чем мечтал.

И вдруг, бродя по выставке Артура Корнилина, он увидел «Натюрморт с зеркалом», мрачная и своевольная эстетика которого странно поразила его. В вытекшем зеркале непонятным образом отражалось красивое, страстное и недовольное лицо женщины, черноволосой, жгучей, с пронзительным взглядом… На ее лбу – золотая подвеска. Не может быть! Сергей подошел поближе. Да нет, он не ошибся. Точная копия купленного во Франции украшения! Он почувствовал, как по спине побежали неприятные ледяные мурашки, а на лбу выступил холодный пот. Неужели его обманули? Где Корнилин мог видеть украшение? Что происходит? Неужели ему всучили подделку?

Сергею даже не денег было жалко, его возмутил хитро подстроенный обман. Лили неплохо изучила его, она знала, на какую приманку он может пойматься. И он не обманул ее ожиданий! Отчасти, ее можно было понять, – в ней заговорила отвергнутая женщина. Такая женщина, оскорбленная и униженная, мечтает о мести, лелеет ее, тщательно готовит, и, наконец, с успехом осуществляет.

– Что ж, поздравляю! – подумал Сергей о Лили с некоторым восхищением. Вряд ли он сам смог бы отомстить лучше. Коварства ей не занимать! Но он-то, он-то каким лопухом оказался! «Бестолковый русский Иван», – как они, наверное, называли его между собой с этой ее таинственной «приятельницей».

Сергей то закипал от бешеной обиды, то готов был расхохотаться. Он умел ценить хорошую игру, пусть даже и чужую. Черт! Как тощие французские девчонки обвели его вокруг пальца!

– Надо уметь проигрывать достойно, – сказал он сам себе и несколько успокоился. Но желание немедленно повидать Артура и поговорить становилось нестерпимым.

Когда после нескольких рюмок коньяка и бесконечных причитаний и жалоб художника, Сергей, наконец, вытащил из кармана и показал золотую подвеску, Артур, что называется, позеленел. Глаза едва не выскочили у него из орбит, он хотел что-то сказать, но закашлялся. Губы его посинели, и Сергею показалось, что он сейчас свалится замертво со стула.

– Г-где ты эт-то взял? – наконец, стуча зубами, выговорил он еле слышно.

ГЛАВА 3

Человек в черном провел на выставке два дня, и ему так и не удалось увидеть Корнилина. Утешало его только то, что он мог досыта налюбоваться портретом Евлалии, который назывался «Искушение». Название очень даже правильное. Она смотрела, откровенно соблазняя, пробуждая запретные желания, делая их невыносимыми. Когда становилось невмоготу, человек выходил на улицу, бродил по засаженному каштанами и кленами скверу, пытался успокоиться, слушая шелест упругой листвы, вдыхая горячий летний воздух. Не получалось. Сама атмосфера Харькова была наполнена тлением, запахом еловых веток, разрытой земли, увядших цветов… Здесь ее похоронили, Евлалию, засыпали навеки ее прекрасное лицо, которое приходит к нему теперь только в снах, душных и тяжелых, тесных, как ее последнее пристанище. Человек сжал зубы от очередного спазма в черепе, жуткой болью растекшейся вниз, до самой шеи. Он хотел пойти на кладбище, и не мог. Вдруг, он не найдет ее могилу? Или найдет? Чего он больше боялся?

Если надо будет вытряхнуть душу из этого Корнилина, он ее вытряхнет! Он вытряхнет душу из кого угодно, чтобы узнать, где они увидели ее? На картине Евлалия как живая. Очень хороша копия, которую он увидел на Арбате, но с подлинником ни в какое сравнение не идет. Проклятый художник – настоящий гений! Он словно подсмотрел в душу Евлалии… понял ее до конца и написал ее такой, какой она была, а не казалась.

Если Корнилин и сегодня не явится, придется искать его, дома или где еще, – не важно. Человек в черном давно разузнал, где живет художник, и теперь дело оставалось за малым.

К ночи улицы опустели, все затихло. Особенно окраины. Даже бродячие собаки улеглись спать в теплых, нагретых за день укромных уголках. Редкие фонари почти не давали света. Человек в черном никогда не позволял себе быть беззаботным. Он оставался незаметным даже на этих пустых и сонных улочках, двигался бесшумно и легко, как тень.

Дом художника был окружен высоким деревянным забором, за которым раскинулся густой дикий сад, залитый лунным светом. Калитка была закрыта на замок. Одинокий прохожий ловко перебрался через забор, не издав ни звука, скользнул вдоль стены. Все окна в доме, кроме окна спальни, были темными. Сквозь зеленые шторы пробивался тусклый свет ночника. В щелку было видно, как Нина, жена художника, расчесывает волосы перед зеркалом; у нее измученное лицо, синие тени под глазами.

Человек в черном ни за что не стал бы пугать женщину. Он повернул за угол, в поисках открытого окна или любого другого способа проникнуть в дом без лишнего шума. Если постучать, Корнилины не откроют. Они чего-то боятся. Интересно, чего? Или кого? Особенно сам Артур. Он вообще не высовывает носа из дому. Даже на выставку так и не пришел. Странно все это и непонятно.

Одно из темных окон оказалось слегка приоткрытым. Честно говоря, незваный гость не ожидал такой беспечности от насмерть перепуганного Артура. Нехорошее предчувствие сжало сердце. Кажется, это окно мастерской… Он помедлил всего мгновение и скользнул внутрь. Это действительно мастерская: пахнет красками, лаками, старым деревом… Глаза проникшего в дом человека быстро привыкли к темноте. Он любил мрак ночи. Это была его стихия. Его ремесло подразумевало покров тайны. Он предпочитал оставаться невидимым.

Незваный гость осмотрелся. Что-то вызывало его беспокойство. Пожалуй, стоит воспользоваться фонарем. Единственное окно, через которое он проник внутрь, было занавешено плотной темной шторой. Человек в черном позаботился, чтобы не было ни малейшей щелочки, и только после этого зажег фонарь.

В помещении был творческий беспорядок – множество подрамников, целые штабеля картона, неоконченные картины, старые этюдники, пыльные драпировки, какие-то вазы, старинная этажерка в углу, сваленные в кучу тряпки, тюбики и баночки с краской, уголь, мелки, карандаши, цветные стекла – чего тут только не было. Непрошеный посетитель медленно освещал деталь за деталью. На низком овальном столике – керосиновая лампа. У стен стояли железные стеллажи, с расставленными на них гипсовыми бюстами, масками, небольшими скульптурами, иконами, фигурными бутылками, разными ящичками, кистями, кусками воска, толстыми свечами и всякой всячиной.

Один из стеллажей упал, да так и валялся на полу. Все, что на нем стояло, рассыпалось вокруг в виде осколков и обломков, среди которых лежал сам хозяин мастерской, художник Артур Корнилин. Человеку в черном даже не нужно было наклоняться, – и так понятно, что знаменитый живописец мертв. И что никто еще этого не знает, даже его супруга. Пришлось все же подойти к трупу поближе: на его виске виднелась темно-синяя ссадина. Незваный гость потрогал рукой в тонкой перчатке углы стеллажа. Острые! Все понятно, кроме одного, – сам упал стеллаж, или кто-то ему помог? В стене, у которой он стоял, зияли глубокие дыры. Оказывается, стеллаж был закреплен, и довольно прочно. Тогда случайность отпадает.

Незваный гость вдруг почувствовал приближение приступа дурноты. Необходимо сесть. Иначе он может свалиться тут, рядом с покойником, и неизвестно, чем это для него кончится. Странный посетитель не боялся мертвых, он боялся приступов головной боли, которые случались у него время от времени. Найдя подходящий стул, он уселся и закрыл глаза. Если немного посидеть так, боль отступит, и он сможет спокойно уйти.

Сознание заволокло мутным туманом, к горлу подступила тошнота, в ушах заложило. Человек судорожно вздохнул и затих. Перед глазами заполыхали огненные круги, переходя в неясные и болезненные картины, смысл которых чаще всего был непонятен. В этот раз ему показалось, что он вновь видит мастерскую, только при свете керосиновой лампы. И вдруг все, что произошло здесь с Артуром Корнилиным, ясно предстало перед ним вполне отчетливым видением…

Корнилин рисует что-то углем на картоне. Он неспокоен. То и дело оглядывается, нервно вздрагивает. Вот подошел, закрыл окно. Подкрутил фитилек лампы так, чтобы она ярче светила… Что это? В самом темном углу мастерской кто-то стоит. Контуры фигуры размыты, лица не разглядеть. Как он сюда попал? Художник его не замечает… Вдруг вскакивает, в страхе смотрит в тот самый угол, закрывается руками, трясется, пятится назад, как раз к злополучному стеллажу… И тут происходит самое невероятное из всего, что доводилось видеть когда-либо человеку, ремеслом которого было убийство по заказу. Стеллаж как бы сам по себе, со страшной силой, вырывая с грохотом и пылью крепления, соскакивает со стены и падает на Корнилина. Тот и пикнуть не успевает, как острый металлический угол с хрустом ломает его височную кость…

В голове немного прояснилось, боль отступила, дышать стало легче, и киллер открыл глаза. Что это ему показалось во время приступа? Кто-то был здесь и убил Корнилина? Но каким образом? Он подошел к такому же точно стеллажу, который упал, и попытался оторвать его от стены. Ничего не вышло. Ему, при его немалой силе, даже не удалось сколько-нибудь расшатать металлическое сооружение. Киллер еще раз осмотрел представшую перед его глазами картину – мертвый художник, упавший стеллаж, куски стены, вырванные «с мясом» крепления, – и задумался. Так и не придя ни к какому выводу, он покинул дом Корнилиных так же, как и проник в него.

Ночь встретила его запахом цветов, шумом ветра в саду, дорогой в лунном свете. Он шел, не спеша, стараясь дышать ровно и прислушиваясь к отголоскам боли в затылке. Все, что он увидел в мастерской столичного художника Артура Корнилина, очень сильно ему не понравилось.

– А вот это, Лидушка, медвежье ушко, – говорила баба Марфа, разбирая травы, принесенные правнучкой. – Это так люди привыкли называть, а есть у этого растения другое имя, красивое – «царская свечка». Почему, знаешь?

Лида отрицательно покачала головой. Ей не хотелось разговаривать. После купания в лесном озере она долго ходила, как во сне.

– Знаешь что, бабушка? Мне сегодня, во время купания, все казалось, будто на меня чудовище лесное смотрит.

– Откуда там чудовища? – усмехнулась баба Марфа. – Их в нашем лесу сроду не водилось.

– Не знаю, а только мне все казалось, что кто-то смотрит, аж в затылке зазвенело.

Баба Марфа развешивала мяту сушиться. Она отвлеклась на минуту, глядя на Лиду, задумчиво прищурилась.

– Судьба это твоя на тебя смотрела, а вовсе не чудовище…

– Как это?

– Придет время, узнаешь, – вздохнула баба Марфа. – Подавай-ка мне мяту, скорее будет. Знаешь, что древние греки считали мяту цветком мертвых?

Лида опустила нос в самую гущу лиловых метелочек мяты и от неожиданности чихнула.

– Фу ты, бабуля, зачем говоришь такое?

– А ты на смерть не обижайся, не бойся ее. Царство смерти – это только пауза перед новым путешествием, что-то вроде привала перед следующим переходом. Великая Волна Жизни катится неостановимо… минералы, животные, растения, человек, дух, – все охватывает она своим течением. Ищи ответы на вопросы, и получишь их. Иди своим путем, и в какой-то момент сможешь прийти к самой себе.

– Как это? – Лида далеко не всегда понимала бабу Марфу, но слушала ее внимательно и с удовольствием.

– Дитя ты еще, силы своей не ведаешь, потому и печалишься. Ничего-то ты о себе не знаешь! – баба Марфа вздохнула легко и погладила правнучку по русой головке. – Я тебе в детстве много сказок сказывала, а одну, самую главную, так и не поведала.

– Это какую же?

– О Царице – владычице земли, звезд, и всего, что есть! У ее ног – зеленый цветущий луг, в ее короне – луна и солнце; она есть везде и во всем, она – неисполненное обещание…

– Вот бы посмотреть на нее, – мечтательно протянула Лида. Рядом с бабушкой Марфой она чувствовала себя маленькой девочкой, верящей в чудеса, которые непременно произойдут, рано или поздно.

– Кто ж тебе мешает? – усмехнулась баба Марфа. – Вон зеркало, иди да смотри, сколько влезет!

– Ай, бабушка, ты шутишь, а я серьезно спрашиваю. Кого же я в зеркале могу увидеть, кроме себя? Мне хочется на Царицу посмотреть!

– Так я тебе и говорю, – иди, да смотри. Ты ж у меня смышленая девочка, неужто не понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что это я и есть? – от разочарования и обиды у девушки вытянулось лицо. – Ну, бабушка, это совсем неинтересно даже. Ты бы что-нибудь получше выдумала.

– Ох-хо-хо! – баба Марфа уселась на длинную лавку и положила руки на колени. – Ничего лучше тебя я сроду не видывала. – Она засмеялась негромко. – Ладно, хватит болтать, давай мальву разложим, а потом шиповник. Зимой, небось, пригодится!

Лида насобирала много зверобоя, и стала складывать его на деревянные полочки, специально для этого предназначенные. Она любила эту траву – Иванов цвет. Собранный в ночь на Ивана Купала, он служил надежной защитой от любой порчи, сглаза, чертей и колдовства. Это одно из двенадцати растений розенкрейцеров.[15] Так ей объясняла бабушка. Лида впитывала науку о травах и их необычных свойствах с младенчества, когда баба Марфа брала ее с собой в лес или на луг, показывая всякие цветы и растения, деревья, ягоды и грибы.

Иван любил Лиду сильнее, чем родную дочь, частенько ходил вместе с ней на речку, или к скалам в глубине леса, рассказывая свои фантастические истории о волшебных кладах, леших, русалках, лесном хозяине. В лесу он был как дома, к чему приучил и младшую из своих девочек. Алена была не любительница слушать сказки, а когда выросла, стала открыто стесняться отца, избегать его общества. Его разговоры казались ей глупыми выдумками. Лиду она считала тоже немного полоумной, как и отец, и относилась к ней снисходительно, как к дурочке. Что, дескать, с нее возьмешь? Так она и бабе Наде говорила, и та молча соглашалась.

С Лидой было трудно найти общий язык. Она вроде была робкой и послушной, но до поры до времени. Если ей что-то не нравилось, или она с чем-то была не согласна, то упрямо гнула свое, и никто ничего с ней поделать не мог. Иван кряхтел недовольно, баба Надя выходила из себя, ругалась и пыталась вразумить непокорную внучку, а баба Марфа с дедом Ильей только посмеивались. У Лиды под мягким и покладистым с виду нравом скрывалась несгибаемая воля, которая одна была ее советчицей и руководителем в жизни. Она вынашивала свои идеи под сенью деревьев или на берегу лесного озера, глубоко внутри своего сердца, и не торопилась делиться ими с окружающими. Она казалась скрытной и непонятной. «Не от мира сего», «себе на уме» – такое мнение сложилось о ней у жителей села. Молодежь ее сторонилась, а старики, наоборот, любили и частенько вели с ней степенные, неторопливые разговоры. У Лиды хватало терпения выслушивать их воспоминания о прошедшей молодости, сетования на детей и на современное житье-бытье, жалобы на здоровье и прочее.

Задушевных подруг у Лиды не было. Все сокровенное она хранила в стороне от чужих и частенько недобрых глаз, никому не рассказывала, о чем мечтает долгими зимними вечерами, когда негромко потрескивают дрова в печи, а за окном падает крупный пушистый снег, неслышно опускаясь на землю, на ветки старого сада, на деревенские крыши. Из труб на крышах поднимались к небу сизые дымы. В домах пекли хлеб, пироги, жарили жирных гусей к Рождеству.

Лида любила гаданье на Крещение и Святки, – прабабушка научила ее всем тонкостям этого полузабытого искусства. Многие девчонки, а то и молодые бабы бегали к ней тайком: узнать суженого или как судьба сложится. Лиду приходилось долго упрашивать, но уж если она бралась за дело, то гаданье всегда чудесным образом сбывалось.

Иногда она пыталась узнать свою собственную судьбу, но все предсказания оказывались настолько невероятными и далекими от реальности, от того, чем она жила, и что действительно могло с ней произойти, исходя из ее окружения и людей, с которыми она была знакома и общалась, что казались совершеннейшей ерундой и путаницей. В конце концов, она перестала заглядывать в свое будущее и просто жила, словно в ожидании того несбыточного и волшебного, что непременно должно было с ней произойти, если верить ворожбе. Она как будто спала, подобно заколдованной душе в преддверии пробуждения. Каким оно будет и что принесет с собой? Стоит ли гадать?

Сергей проспал почти сутки, вернувшись из деревни. Ему снились купальские огни, роса на утренних лугах, лесное озеро, над которым стоял зеленый туман, черные в свете костров глаза Алены. Девушки в венках увлекали его к реке, и в лунном блеске он видел у них вместо ног длинные серебристые хвосты. Он пытался плыть, разгребая руками венки со свечами, которые покрывали уже всю поверхность реки, они были повсюду, пахнущие мятой и зверобоем, мокрые и полуувядшие. Он нырнул, чтобы проплыть под ними, и почувствовал, как что-то незримое и сильное не дает ему подняться на поверхность, увлекая все ниже и ниже, на самое дно. Когда он, наконец, достиг этого дна, оказалось, что оно зыбко и не может задержать его движения вниз, куда-то в страшную и бездонную зеленую глубину…

Его разбудил телефонный звонок. Не сразу сообразив, где он, Сергей сел и вытер испарину со лба. Господи! Что это ему снилось? Слишком много впечатлений: сначала Артур с его страхами, выставка, «Изгнание из рая», Алена, потом купленный им во Франции амулет, который непонятно, как, оказался изображенным на картине «Натюрморт с зеркалом», какой-то неприятный человек в черном, купальская ночь, ведьмы… Все это – слишком сильное испытание для его психики. Сон пропал, захотелось выпить крепкого чаю и выйти на балкон, подышать свежим воздухом. Двухкомнатная квартира в Харькове досталась ему в наследство от бабушки. Приехав на выставку, он вместе с француженками остановился в гостинице – так удобнее, да и хлопот меньше. Но после поездки на деревенский праздник вернуться в гостиницу показалось невозможным. Он не мог объяснить, почему.

Бабушкина квартира, за которой присматривала соседка, встретила его чистотой и аскетизмом обстановки. Ничего лишнего – диван, комод, шкаф, стол и холодильник на кухне, пустой и отключенный, – вот и все. Однако, что-то его разбудило? Телефон снова зазвонил. Ну, конечно! Телефонный звонок! Сергей вздохнул с облегчением. Звонила Нина Корнилина.

– Сережа… – она заплакала, тихо и безнадежно, жалобно всхлипывая и шмыгая носом.

– Что случилось?

– Артур…

– Нина, успокойся, прошу тебя. Может быть, мне приехать? Почему ты плачешь?

– Да, конечно, только… – она судорожно вздохнула. – Артур умер.

– Что? – Сергей ожидал чего угодно, но только не этого. Вид Артура и его речи ему очень не понравились, но на смертельно больного человека он был не похож. Напуган, – да, но и только. Он этого не умирают, во всяком случае, молодые и крепкие мужчины. Сердце у него было здоровое, давление в норме. Что за чушь?..

– Он что… – Сергей хотел спросить, не покончил ли Артур с собой сам, но тут же отмел это предположение. Артур вовсе не собирался лишать себя жизни, он, напротив, был озабочен тем, как ему спасти свою жизнь, которой угрожала неведомая опасность, он прятался, он хотел уехать, скрыться. Он и не помышлял о самоубийстве. Но тогда?..

– Нина, как это случилось?

– На него упал стеллаж в мастерской. Ночью. Я спала, ничего не слышала… – она снова заплакала, горько, навзрыд, как плачут маленькие дети.

– Какой стеллаж? – он понимал, что задает глупый вопрос, но ничего другого просто не приходило в голову.

– Железный… Помнишь, на котором маски всякие стояли, бюсты? Там их два, рядом. Оба были прикреплены к стене. Не представляю, как это могло случиться?!

Сергей пытался вспомнить обстановку мастерской Корнилина. Кажется, там действительно были металлические стеллажи. Ерунда какая-то…

– Отчего умер Артур? Я имею в виду…

– Я понимаю. – Нина помолчала, собираясь с духом. Ей было тяжело говорить об этом. – У него разбита голова, – висок. Наверное, угол стеллажа… – она всхлипнула. – Я вызвала скорую, но было поздно. Они сказали… Они… что он умер мгновенно, сразу. Не мучился.

– Я сейчас приеду, только оденусь. – Сергей не стал объяснять, что до сих пор спал мертвецким сном, а Нина не спросила. Ей было не до этого.

– У нас полно милиции…

– Милиция? Но почему?

– Ну… они не знают точно, несчастный случай это, или нет.

– То есть как, нет? Они что, думают…

– Да. Они думают, это может быть…убийство.

– Боже мой, какой абсурд! Кому могло понадобиться убивать Артура? Он что, депутат, журналист, бизнесмен?

– Я тоже так думаю, но он был так напуган последнее время… Он тебе рассказал, чего он боялся?

Сергей только сейчас осознал, что Артур пытался ему что-то объяснить, втолковать, но так и не смог этого сделать. То ли говорил непонятно, то ли Сергей не сообразил, что к чему…

– Ты знаешь, я так и не понял. Я подумал, у него нервный срыв, от переутомления, от работы. С творческими личностями это случается.

– Да… – Нина вздохнула. – Ты видел «Царицу Змей»?

– Конечно! Потрясающая вещь… Как только Артуру это удается?…– он осекся.

– Она твоя.

Сергей не понял.

– Нина…

– Да, Сережа, она твоя. Я имею в виду, он хотел подарить ее тебе, когда выставка закончится. Он говорил, что она должна быть только у тебя.

– Но почему?

– Я не знаю. Но я хочу выполнить последнюю волю Артура. Возьми картину. Пусть будет, как он хотел.

– Хорошо… – Сергей был растерян. – Когда похороны?

– Послезавтра.

Разговор с Ниной казался продолжением кошмарного сна. Сергей приехал в дом Корнилиных с некоторой внутренней дрожью, смятением в сердце. Тело Артура уже увезли. В мастерскую никого не впускали. Несколько милиционеров расспрашивали Нину, соседей, знакомых, приехавших выразить соболезнование. За забором толпились «почитатели таланта» и просто любопытствующие. Слух о внезапной смерти известного художника облетел город мгновенно.

Сергею тоже пришлось отвечать на вопросы, которые в основном сводились к одному: были ли у Артура враги, не одалживал ли он кому-нибудь крупную сумму денег, и не был ли он сам кому-то должен. Расспрашивали об интимной стороне жизни художника, подразумевая ревность как мотив убийства. В общем, извечные алчность, любовь и страх – как самые неукротимые из людских страстей. Учитывая талант Корнилина, могла присутствовать еще и зависть. Ну и, конечно, не исключалось, что на художника мог совершить нападение маньяк. Величайшие шедевры человеческого гения порой оказывались слишком сильным испытанием для нарушенной психики – картины, бывает, режут, обливают кислотой, и прочее. Сам автор тоже может оказаться мишенью для личности, одержимой разрушением.

Ничего существенного Сергей рассказать не смог. Артур жил в ладу со своей женой, денег никому не одалживал и сам в долг не брал. Явных завистников у него не было. За женщинами не ухаживал, некогда было. Впрочем, его это, кажется, не интересовало. Нападение маньяка? Возможно… хотя и маловероятно.

Исходя из фактов, которые удалось выяснить, милиционеры склонялись к версии несчастного случая: стеллаж оторвался от стены и упал. Как? Всякое бывает. Раз в сто лет и незаряженное ружье выстрелить может. Никаких других объяснений не находилось. Следствие будет продолжаться, но… Никто серьезно не верил в то, что удастся установить истину. В конце концов, несчастные случаи как причина смерти занимают не последнее место. Кто сказал, что случайность исключается?

Вечером, когда все разошлись и дом опустел, Сергей решил, что необходимо поесть чего-нибудь, особенно Нине, которая выглядела ужасно – бледная, измученная, одурманенная лекарствами, с черными тенями под глазами. Он порылся в холодильнике, нашел сосиски, сыр и большие куски торта, сварил кофе.

– Съешь хотя бы немного, нам предстоит много работы.

– Да… – Нина отвечала вяло и безучастно. Она пыталась есть, но это у нее плохо получалось.

– Ты поможешь мне продать картины?

– Конечно. Что именно ты решила продать?

– Все. – Она смотрела куда-то в пустоту за окном.

– Не понял.

Сергей подумал, что он ослышался.

– Я хочу продать все – картины, рисунки, наброски, эскизы…все. От всего избавиться. Даже от его личных вещей. Чтобы ничего не напоминало мне об этом кошмаре. Сережа! – Из ее опухших глаз вновь полились слезы, – Эти последние пару лет мы прожили как в страшном сне. Что происходило с Артуром? Ты не можешь мне ответить?

Сергей покачал головой. Он действительно не мог.

– Вот и никто не может… – она помолчала. – Он не спал ночами, все смотрел какие-то свои «видения».

– Какие видения?

– Не знаю, он так это называл. Может быть, это были галлюцинации? Бред больного разума? Но если бы не они… то не было бы его картин. Ни «Магии», ни «Искушения», ни «Лесных ведьм», ни «Царицы Змей», ничего… Он находил свои сюжеты внутри себя, в тайных уголках своей души, темной и непонятной. Я перестала его воспринимать как того Артура, с которым мы целовались на Невском белыми ночами, гуляли до утра по Петербургу. Он говорил, что это город призраков. Пожалуй, он уже тогда был странным, только я этого не замечала. Как ты думаешь?

– Наверное… – Сергей задумался. Артур всегда отличался от всех, он просто был другим, вот и все.

– «И лишь посредственность одна нам по душе и не странна»…

– Что? – Нина словно очнулась.

– Да это Пушкин.

– А…

– Твой кофе совсем остыл. Налить горячего?

Нина отказалась. Ей хотелось рассказать об Артуре все, что она накопила в своей душе тяжким грузом, избавиться от этого внутреннего гнета, выплеснуть его наружу, освободиться. Она говорила, плакала, вздыхала, снова говорила и снова плакала… Это был болезненный и горький поток, который иссяк только к утру.

Сергей помог ей лечь в постель, подождал, пока она уснула тревожным и неглубоким сном, и сел писать статью об Артуре Корнилине и его картинах, о том, каким он был, каким его знали, о выставке. Работа предназначалась для французского журнала. Ему необходимо было чем-то заняться, переключить внимание.

Потом он подумал, как лучше помочь Нине с распродажей, и позвонил Игорю, давнему знакомому. Игорь работал в адвокатской конторе и пообещал оказать содействие в оформлении документов и прочем, что могло понадобиться. Кажется, все.

Сергей обошел дом, поражаясь разнообразию интересов Артура – вещей, вещиц и вещичек было напихано куда только можно и нельзя. Только что с потолка ничего не свисало, а все остальное пространство было уставлено старой мебелью, какими-то мрачными гравюрами в стиле Дюрера,[16] декоративными панно, древними картами морей и океанов, глобусами разных размеров, индейскими масками, потемневшими от времени деревянными ларцами, треснувшими вазами, багетными рамами, ритуальными фигурками всех времен и народов, японскими ширмами, изделиями из кости и коралла, раковинами, засушенными плодами экзотических растений… Легче перечислить, чего тут не было.

Библиотека, которая занимала отдельную комнату, была полна редкостных букинистических изданий. Очень много книг по истории искусств, различным эзотерическим практикам, буддизму, спиритизму, астрологии, нумерологии,[17] хиромантии,[18] оккультизму. Много старых рукописей, пожелтевших от времени, в довольно плохом состоянии, разных свитков, дореволюционных журналов. Где Артур все это раздобыл?

Нина рассказала, что Артур предчувствовал свою смерть. Перед выставкой он несколько раз заводил с ней разговор о том, что с ним может случиться плохое.

– Тогда ты бросай все и беги, – говорил он, нервно вздрагивая и оглядываясь.

– Куда? Зачем?

– Не знаю, куда. В глушь, где никто не найдет. А то они и до тебя доберутся!

Ей казалось, что он сходит с ума. Или она.

– Кто? Что им от нас надо? Артур, прошу тебя, расскажи мне все.

Но он не пускался в дальнейшие объяснения, только давал советы: сменить фамилию на девичью и никому, ни одной живой душе не оставлять нового адреса.

– Но, ради Бога, Артур, почему? Что происходит? Ты кого-то боишься?

– Они нашли меня. Как им это удалось, а? – он спрашивал сам себя. – Что их навело на след? Если бы я знал! Если бы я только знал!

Дальнейшие расспросы ни к чему не вели. Художник замыкался в себе, становился угрюмым и раздражительным. Почти все свободное время проводил в мастерской.

Сергей вспомнил, какое впечатление произвела на Артура золотая подвеска, которую он привез из Франции. Корнилин так и не сказал ему, где видел такую же.

– Погоди, ты ведь нарисовал ее… «Натюрморт с зеркалом»! Значит, видел?

– Ну, видел. Если я скажу, где, ты поверишь?

– Конечно! – у Сергей не было повода не доверять старому другу. Правда, сейчас он в таком состоянии, что…

– Я ее во сне видел, – прошептал Артур, оглядываясь. Эта его новая привычка здорово бесила Сергея.

– Шутишь?

– Ну, вот, я же говорил…

– Ладно, – кивнул головой Горский. – Во сне, так во сне.

– Или не во сне… Я сам не знаю! – Артур смотрел на свои руки, которые мелко дрожали. – Ко мне тут черный человек приходил…

– Негр, что ли?

– Да нет. Не негр. Одет он был во все черное. Как к Моцарту!

– Что? – Сергей не сразу понял, о чем речь. Моцарт и Сальери! Гений и злодейство! Вот оно что! Милейший Артур возомнил себя великим маэстро? Или это такая разновидность сумасшествия – мания величия?

– Черный человек, насколько я понял, заказывал Моцарту «Реквием».[19] А ты по музыкальной части не того… не умеешь. Что ж он от тебя хотел в таком случае?

– А того же, что и ты. Где я видел то, что пишу? Он чуть душу из меня не вынул! Где, говорит, видел ту женщину, что у тебя на картине нарисована? И за горло меня взял, мягко так, ласково. Признавайся, а то задавлю, как цыпленка! Сам не знаю, как от него отделался. Что-то несусветное ему наговорил со страху! Но он мне не поверил. Ушел, и пообещал, что вернется. Напоследок так и впился в меня глазами:

– Без той женщины мне не жить!

Страшно так сказал. Я после этого ночь не спал, все думал…

– О чем?

– Да ты все равно не поймешь.

Сергей в глубине души согласился, что это так. Артур словно стоял на другом берегу, откуда и видится, и слышится иначе.

Все это пришло ему в голову, когда Нина изливала ему свое горе, недоумение и обиду на Артура, на жизнь, на все. Она не понимала, почему это произошло с ней? Все должно было сложиться не так. Прекрасно и счастливо.

– Нина, а ты не помнишь, к Артуру приходил кто-нибудь… – Сергей хотел сказать «подозрительный», но удержался. Впрочем, женщина поняла, что именно его интересует.

– Однажды я пошла к портнихе, она моя знакомая, ну и после примерки мы обычно кофе пьем, болтаем… А в этот раз она куда-то спешила, и я вернулась домой раньше времени. У Артура кто-то был. Вообще-то я не любопытна, но в тот раз… – она замялась. – Мне захотелось подслушать. Не знаю, почему. Интуиция. Всего разобрать не удалось. Поняла только, что они требовали у Артура «не лезть в чужие тайны».

– Ты уверена?

– Да, эту фразу повторяли несколько раз, про чужие тайны. Еще требовали сказать, где он видел…

– Что?

– Не знаю. И еще. Что он за это поплатится. Что мы оба получим по заслугам.

– Ты не видела, кто это был?

– В том то и дело, что нет. Весь разговор мне ужасно не понравился, и я решила во что бы то ни стало посмотреть, кто это. Выход у нас один. Вот я и пристроилась у окна так, чтобы мне дверь входная была видна. Только ничего не получилось.

– Почему?

– Черт его знает! То ли заснула, то ли отвлеклась. Смотрю, времени уже много. Голоса давно затихли, а никто так и не вышел. Пошла к Артуру, а он уже на кухне сидит, коньяк пьет, злой такой, взъерошенный. Аж подскочил, когда я вошла. Ты меня напугала! – крикнул. – Откуда ты взялась? Ты же к Фаине отправилась, я тебя раньше десяти не ждал, как обычно. Я ему объяснила, что Фаина в гости торопилась, и я давно дома. Кто это был у тебя? А он как закричит:

– Не смей меня об этом спрашивать! Никогда не смей меня ни о чем спрашивать!

Я расплакалась, конечно. Мы почти совсем не ссорились, и к грубости я не привыкла. Артур по натуре был мягкий, никогда не кричал. Потом ему стыдно стало, он извинялся… Но осадок неприятный от того случая все равно остался. Может быть, потому он мне так и запомнился.

– Ты так никого и не видела?

– Нет. – Нина с сожалением покачала головой. Она устала, выплакалась и хотела спать.

– Пойди, отдохни. Может быть, удастся заснуть.

– Я боюсь оставаться одна.

– Не бойся, я побуду с тобой. Поработаю. Мне нужно еще статью об Артуре написать.

– Хорошо… – Нина вздохнула. – Сережа, посмотри вещи, книги, во сколько примерно все это можно оценить…чтобы не очень дорого. Я хочу, чтобы это кончилось, и поскорее. Пожалуй, я поступлю так, как говорил Артур – уеду. Никто об этом не знает, кроме тебя.

– Можешь на меня рассчитывать.

Сергей считал делом чести помочь жене друга, да еще в таких трагических обстоятельствах. Он тщательно осмотрел и оценил все предметы, книги, наброски, – составил подробный список. Его удивило одно обстоятельство: никаких личных бумаг Артура в доме не оказалось – ни писем, ни дневников, ни записных книжек. Дневники он мог и не вести, но какие-то бумаги все равно должны были быть. Нина дала ему ключи от стола Корнилина, от секретера, и от мастерской. Единственное место, где он не мог искать, была мастерская, опечатанная милицией. Но они там сами все перевернули вверх дном, и, похоже, с тем же успехом, что и он. Факт странный. Мансарда, которую Сергей осмотрел в последнюю очередь, тоже ничего существенного в качестве информации не добавила. Он спустился на кухню, сварил себе крепкого кофе, вытянул ноги и закурил.

Вспомнилась Алена, ее молодое тело, горячие глаза, постель из трав, темная купальская ночь, утренний золотой туман, русалка, лесное озеро… Когда закончится вся эта канитель с похоронами, распродажей имущества, оформлением бумаг, он снова поедет в село, в дом к бабе Наде.

Сергей почувствовал желание, несмотря на усталость и бессонную ночь, неожиданную смерть Артура. Как он может думать о женщине в такой момент? Вот так обычно и действует колдовство – исподволь, неявно. Тут впору напиться и уснуть мертвецким сном, а ему секс мерещится. Кстати, бабу Марфу ему так и не удалось увидеть, а она, судя по всему, и есть главная ведьма. Он стал раздумывать, какие подходы ему найти к хитрой старухе, чтобы раскрыла она ему свои колдовские секреты. Сюжет несуществующей книги не давал ему покоя. Ни с того, ни с сего вспомнилась «Царица Змей», ее изумрудные очи, темные, как пучина морская… Почему Артур решил подарить ему именно эту картину? Что это? Намек? Предупреждение? Предсказание? Что?…

ГЛАВА 4

Сергею не спалось. Ночь здесь была совсем другая – безмолвная и великая, вечная, как жизнь. И, как жизнь, темная. Непонятная.

Сад затих, уснувший. Дорога простерлась в залитую луной даль, туда, где раскинулись влажные от росы поля. И вселенная, как стоокий дракон, смотрела сияющими глазами звезд на эти поля, на дорогу, на человека на ней…

Вселенной управляют одни и те же законы – как миром видимого, так и миром, который остается незримым для нас. Никто не может их избежать. Поэтому – две короны на голове Фараона, Императора, Повелителя Миров; поэтому два скипетра в его руках. Божество определяется триединством. Если к открытому треугольнику добавить прямую линию, получится квадрат – символ Космоса.

Сергей так задумался, что ушел довольно далеко от дома бабы Нади. Что за странные мысли стали посещать его? Раньше такого не было. Не без того, чтобы он размышлял о чем-нибудь, анализировал…но то совсем другое. В последнее время, вдруг, откуда ни возьмись, в голову приходили невероятные идеи, вот как сейчас. Когда это началось? Если бы Сергей верил в потустороннее, или был склонен к предрассудкам, он бы сделал вывод, что все возникло с появлением у него талисмана – старинной флорентийской подвески, купленной во Франции. Кстати, на ней – именно треугольник, квадрат и круг.

Он вздохнул и осмотрелся. Над землей стояла теплая летняя ночь, пахнущая скошенными травами и цветущей гречихой. Вдалеке черная кромка леса скрывала тайну колдуньи Марфы, за которой вновь приехал сюда Сергей. Он применил все свое умение, чтобы выудить хоть что-то существенное у бабы Нади. Господи! Сколько ему пришлось выслушать! Он едва зубы не раскрошил от бешенства, сдерживая негодование. Но ничего так и не узнал. Чего только она не рассказала… кроме того, что он хотел узнать.

Баба Надя занималась приготовлением обеда, когда приехал городской гость. Она лепила вареники, и Сергея приспособила себе в помощники. Он не посмел отказаться. Вдруг, бешеная баба обидится, и никакого разговора с ней тогда не выйдет?

Баба Надя по ходу дела поведала ему о своей свекрови – царствие ей небесное! – славная была женщина!

– Не бабушка, а настоящая генеральша! – Такую оценку у бабы Нади заслужить было непросто. – И фамилия у нее под стать: Суворина. Она меня научила самому главному: чтобы деньги мужикам ни за что не давать! Это у нее первейшее жизненное правило было. Ну, вот. За полгода до смерти закомандовала она поросят купить, чтобы кормить их к пасхе. Велела выбрать самых лучших, на всем базаре. Иду и думаю: все бабкины идеи – на мою голову! Кто ж за поросятами этими ухаживать будет? У меня своих четверо. Козу, которую она в прошлом году купила, и корову – всех кормить и обихаживать мне приходилось. Так это еще не все! Полон двор курей с цыплятами, утки, гуси, индюки! Все, думаю, – хватит! И так свету божьего не вижу! Ну, и решила пойти пива попить, посидеть в праздности, как это мужики делают, а свекрови сказать, что поросят хороших на всем базаре не нашлось.

– И что же? – поддерживал беседу из вежливости Сергей. Он вымазался в муке и проклинал про себя и бабкину разговорчивость, и ненавистное тесто, которое приклеивалось к пальцам, рвалось и упорно не желало слушаться.

– Ах, антихрист! – завопила вдруг баба Надя. – Ты что ж делаешь, окаянный! Это ж не вареники, а рванина цыганская! Брось сейчас же! Лучше я сама.

Почему «рванина», Сергей понял. Но почему «цыганская»? Переспрашивать ему не хотелось. Он промолчал и возблагодарил провидение, что вареники ему лепить больше не надо.

– Ну, что? – продолжала, как ни в чем не бывало, баба Надя. – Посидела я в той забегаловке, пива напилась, и домой. С рук мне это не сошло, – люди выдали. Ох, и разбушевалась Катерина, свекровь моя! Не разговаривала со мной больше месяца. Она бы и до самой смерти меня не простила, если бы не случай.

– Еще случай! – с ужасом подумал про себя Сергей, но решил бабе не перечить и слушать со вниманием. Авось, это окажется то, что его интересует!

Не тут-то было! Рассказ пошел витиеватый и подробный, но снова про другое.

– Волосы у меня были в молодости – загляденье! Ты, мил человек, в городе своем сроду такой красоты не видел. Диво дивное, а не волосы – косища толстенная и тяжеленная, ниже пояса. Я ее когда расплетала, вся деревня глядеть сбегалась…

– Что за наказанье с этой бабой! – подумал про себя Сергей, вежливо улыбаясь и демонстрируя живой интерес. – Сколько она будет меня морочить? Я ей про одно, – а она мне про другое. Может, это колдовство уже действует? – Ему стало смешно от этой мысли.

– Да ты чего смеешься? Ты хоть раз видел, чтоб волосы по пяток спускались, густые да блестящие, как плащ волшебный? Смеется… а у самого, небось, челюсть бы месяц на место не встала! Так бы и ходил с раскрытым ртом! Эх, молодежь! Убогие вы какие-то…

– Да я вовсе не потому… – неуклюже оправдывался Сергей.

– Не потому! – окончательно рассердилась баба Надя. – Знаю я вас! Ты мне это… мозги не пудри!

Горский не выдержал и открыто рассмеялся, так дико прозвучало новомодное выражение в бабкиных устах. Но сбить ее с мысли оказалось не просто.

– Как мне с этими волосищами тяжело да жарко было, и голова часто болела! Коса мне ее назад оттягивала, а люди думали, что это я такая гордая – вечно с задранным носом хожу. Ну вот… – баба Надя ни на минуту не прекращала ловко лепить вареники, которые у нее получались ровненькие, аккуратные и все один к одному, как близнецы. – Я когда спать ложилась, – косу рядом на тумбочку укладывала, иначе нипочем не уснешь! Она будто змея толстая вилась между мной и мужем… Ну, в один из дней, знойно было, пошли мы искупаться в озере, и Ванюшка с нами. А в озере этом с берега глубоко, он оступился, и сразу ко дну пошел, прямо как камень. Я бросилась за ним… И будто меня кто за ноги вниз потянул, даже вздохнуть не успела! Мужик-то мой видит, что нас нету, – нырнул, намотал на руку всю мою косу, Ваню под мышку взял, да так нас обоих и вытащил на берег. Мальчонка быстро очухался, а я… – она помолчала. – Скорая помощь на этот свет вернула. Никто и не верил уже. С тех пор пришлось мне косу обрезать!

– Почему? – удивился Сергей. Он раздумывал, как половчее перевести внимание бабы Нади на ее мать.

– Ох… мужик мой сказился! Как глянет на косу, так аж зеленеет весь! И зубами скрежещет. Ночью со мной спать не стал, ушел на другую половину дома. Тогда Катерина мне и велела волосы обрезать. Он, говорит, видеть ее не может.

– Кого?

– Ну косу, косу! Она ему скользкой в воде озерной показалась, и живой, как змея. Оторопь его берет. Не может мужик себя пересилить. Противно ему и страшно. Так и обрезала я свои дивные волосы! – баба Надя мечтательно подняла глаза к потолку. Было видно, что косу свою она любила и жалела о ней по сей день. – Больше они у меня так и не выросли…

Она перехватила взгляд, брошенный гостем на ее прическу, уложенную массивной короной на затылке, и махнула рукой.

– Это не то! Куда… мышиный хвост, а не коса. Нет, Бог дал, Бог и взял! – баба Надя с сожалением вздохнула.

– Расскажите еще что-нибудь о бабушке… «Марфе», – хотел сказать Сергей, но баба Надя с готовностью откликнулась, и опять не про то.

– Свекровь моя, Катерина Суворина, жесткая была, как наждак! И властная. Сама велела мне косу обрезать, и сама потом плевалась, на меня глядючи! Испоганила ты себя, Надежда, аж с души воротит, – говорила. Ну, это давно было. А померла она не старая совсем. Сначала дед ее на Рождество отдал Богу душу, а вскоре и она за ним. Огород сажала, да поранилась, – видно, кровь нехорошая стала, попала в нее грязь, ну и…заражение.

– И что, ничего нельзя было сделать? Ваша матушка, кажется, знаменитая травница на всю округу… – Сергей, наконец, получил шанс направить разговор в нужное ему русло.

– Отказалась Катерина наотрез от услуг моей матери! Не велела ее за калитку пускать! А Марфа – она гордая. Нет, так нет.

Сергей отметил, что баба Надя о матери говорит «Марфа», словно о посторонней женщине, с оттенком почитания и некоторой зависти. Ему показалось, что теперь-то он точно услышит нечто интересное и необычное. Но этому не суждено было сбыться. Проклятая баба снова завела свою волынку.

– Слегла Катерина, а все равно домом продолжала командовать до последнего своего вздоха! Созвала всех невесток перед пасхой, и велела кулич испечь на четыре семьи. Да еще прибавила, что у кого кулич самый вкусный получится, самый пышный да сладкий, тот получит все ее наследство, богатство, за всю жизнь накопленное. Я куличи печь вовсе не умела, а наследство бабкино очень хотела получить. Пришлось научиться. Уж как я старалась! Ради такого случая, вечером, в потемках сбегала к матери в лес, ни жива, ни мертва от страха. Та мне секрет кулича пасхального рассказала, что дело не столько в тесте да изюме, сколько в поленьях, которыми печь топится; их, оказывается, по-особому собирать и подготавливать нужно. Кулич вышел огромный, пышный, душистый, сладкий – и на вид загляденье, и на вкус во рту тает! Все ахнули, когда я его внесла в горницу и на стол поставила.

Ожидала я похвалы, ну и денег, конечно, или чего там у Катерины накоплено было. А она мне вручила три рубля! При всех родственниках! Это, говорит, все, что у меня есть. Теперь ты, Надежда, владеть будешь моим наследством как самая искусная и хлебосольная из всех моих невесток! Я от позора не знала, куда мне деваться… Забилась на сеновал и проплакала там до самого вечера. Очень я на Катерину обиделась тогда.

– Жестоко она с вами обошлась, – подтвердил Сергей.

– Да нет, не жестоко. Такой уж она была – генеральша! А после пасхи померла Катерина. Когда пришел ее последний час, никого возле нее, кроме меня, не было. Я ведь любила ее… Она правильная! Порядок знала и умела его в доме поддерживать. – Это прозвучало в устах бабы Нади как наивысшая похвала и признание. – И все мужики ее порядок знали, и дед, и сыны, – никто перечить не смел. А работников она нанимала всегда по одному правилу: если ест много, значит, хороший человек, не ленивый. А если чарку за обедом не пропустит, да анекдот веселый расскажет, дух веселый за столом держит, – тот для Катерины генерал, мужик, что надо…

Сергей ожидал, пока возникнет хоть какая-нибудь пауза, чтобы вставить словечко, с ужасом наблюдая за неудержимым потоком бабкиных речей. «Порядок», судя по всему, был тем самым идолом, которому она молилась. И заставляла молиться других.

Надеждам гостя на перерыв в рассказе бабы Нади не суждено было оправдаться. Она только перевела дух и с новой силой принялась за свое.

– Как почуяла Катерина свой последний час, позвала меня. Говорить-то она уж не могла, так, жестом еле заметным велела подойти. Я наклонилась. Она дрожащей рукой ключ на шнурочке с шеи сняла и дала мне, и сказала шепотом, где богатства спрятаны. Ключом тем самый большой сундук открывался, что на чердаке стоял. Я как глянула – так и обомлела…

– И что в сундуке оказалось? – поинтересовался Сергей из вежливости. Россказни бабкины порядком его «достали», и он с трудом сдерживался, чтобы не запустить в бабу увесистым куском теста.

– Иконы там лежали старинные – много, и все большие и красивые. Каждая завернута в белое полотенце. Я их потом продала и вот этот дом построила. Еще много денег осталось! А из остальных вещей, когда наследство Катеринино делили, я себе только макитры взяла, – девять штук, все с узором по краю и обливные, как жар горят, – уж очень они мне по сердцу пришлись.

К этому времени вареники сварились, в воздухе распространился запах наваристого деревенского борща, и Сергей почувствовал, что он голоден.

Баба Надя поставила на стол глиняные узорчатые глубокие тарелки для первого, огромную миску с дымящимися варениками, тарелки и тарелочки с разнообразной зеленью, сметаной и соусами, холодными солеными помидорами и огурцами, прямо из погреба. Запахло чесноком, зеленым луком, укропом и петрушкой. Из печки она достала кастрюлю с борщом и запеченное с овощами мясо.

Сергей вспомнил, что привез из города торт, коньяк и конфеты, разные сладости. Баба Надя поставила на стол только выпивку и коробку с рахат-лукумом. Все остальное к чаю она испекла сама и считала, что «домашняя еда здоровее и сытнее». Огромный посыпанный орехами торт благоухал ванилью и корицей, дымились пампушки и рогалики, на которых таяла сахарная пудра.

– Садись к столу, гость дорогой! Сейчас я Аленку кликну, да Ивана – обедать будем!

Сергей никогда в жизни не видел такого стола и такого обилия еды. Заграничная прозрачная ветчина, безвкусные пирожки, синий обезжиренный бульон и смертельно надоевшие бутерброды показались вдруг не просто гадостью, а настоящей отравой.

Алена явилась с большим кожаным чемоданом. Вещи баба Надя приобретала исключительно «добротные», прочные и «основательные». Сергей поймал себя на том, что уже почти освоил бабкин лексикон. Однако, куда собралась Алена? Уезжает, что ли? Это его несколько огорчило. Купальская ночь любви странным образом на него подействовала. Ему все время хотелось испытать еще раз нечто подобное… но вот что? Этого он, как ни старался, ни вспомнить, ни осознать не мог. Собираясь в село, надеялся не только выйти на «ведьму Марфу», но и с Аленой поразвлечься, если случай представится. Похоже, последнее ему вряд ли удастся. Ах, какая досада! Была бы хоть какая-то компенсация за выслушивание болтовни проклятой бабы!

Оказалось, что Алена едет в Харьков, где будет то ли готовиться к поступлению, то ли заниматься в какой-то театральной группе. Баба Надя написала письмо своей дальней родственнице, которую лет десять не видела, и та согласилась приютить в своей городской квартире внучку Аленку, возжелавшую непременно стать актрисой.

Иван обедать не явился, и Сергей, чтобы поддержать разговор, поинтересовался, почему.

– Ох, не знаю, – вздохнула баба Надя, набирая борщ в тарелки и обильно сдабривая его сметаной. – Только если он пропадает куда-нибудь, – жди беды! Раз пропал – девочку домой принес, Лидушку нашу. И ведь не добьешься толком, где взял! Второй раз пропал – женщину немую привел. Наказанье, а не мужик!

– Что за женщина?

– А… – баба Надя махнула рукой, – Леся это. Мы ее так сами назвали. Она же ни слова вымолвить не может. Смотрит только и молчит. И где он откопал ее? Он, окаянный, любит к порогам ходить.

– К порогам?

– Ну да, там очень далеко, за лесом, потом еще за дубовой рощей, где камни огромные навалены, река сверху спадает, водопадом. Иван туда ходить повадился. В порогах, говорит, дух реки живет, а он с ним разговаривает. То совета спрашивает, то за помощью обращается.

– Дух реки? Это интересно!

– Да! Поэтому там вода кипит, бурлит, ревет, – это речной дух тешится.

Увлекшую Сергея тему перебила Алена, предлагая гостю мясо и вареники с разными соусами.

– Ты с чесноком будешь? – она не церемонилась и перешла на «ты», а глаза ее все так же игриво посматривали из-под блестящих бровей. Сергей понял, что его шансы все еще велики. Не стоило отказываться от такого лакомого кусочка. Но как же найти ее в Харькове? Он знал атмосферу театральных кружков, богемную, чересчур свободную, распущенную. Алена будет пользоваться успехом. Если не как талантливая актриса, то как женщина. Какой-нибудь провинциальный режиссеришка… Сергей аж скрипнул зубами. Ну нет, ребята! Такую птичку нужно держать в клетке! И он придумает, как это осуществить. Во что бы то ни стало.

Мясо было сочное и таяло во рту, вареники оказались удивительно вкусными, и хозяйка угощала от всей души. Видно было, что она любит кормить, и смотреть, как люди едят. Это доставляло ей неподдельное удовольствие. За столом она излучала радушие: неторопливая, степенная, дородная, – такая и пахать, и блины печь не оплошает. Не баба – воин в юбке, и щиты ее непоколебимы! Весь порядок жизни она держала твердой рукой. Отцу в семье, по ее словам, были почет и уважение, ну а власть – у бабы Нади, полная и безоговорочная.

– Место женщины – на кухне! – поучала она внучек, а теперь и Сергея. – Ее дело – кормить! Чтобы в доме всегда было наварено, нажарено, напечено, чисто убрано, постирано. Огород чтоб был в идеальном порядке, скотина держалась в холе и сытости. Обязательно должны быть во дворе корова, поросята, куры, утки, гуси, индюшки!

Чисто вымытая, обильная и сытая кормушка – вот что представляла собой картина мира в глазах бабы Нади. И если женщина крепко стоит у руля этой кормушки – значит, картина мира незыблема, и все идет как надо!

Алена скорчила забавную гримаску, и Сергей едва сдержался, чтобы не прыснуть со смеху. Уж больно вид был важный и значительный у бабы Нади, когда она все это говорила, с благоговением, будто молитвы читала своему Богу! А Бог у нее один – Порядок.

Сергей вдруг почувствовал себя неуютно за этим ломящимся от еды столом, в этом набитом до отказа добром доме, с чисто выскобленными полами и горками белоснежных подушек на высоких деревянных кроватях. Ему на миг показалось, что он заперт в этой вкусно пахнущей пирогами и борщом, уставленной иконами и хорошей посудой ловушке, которая вот-вот захлопнется… Кусок застрял у него в горле. Он закашлялся, чувствуя, как сдавил шею воротник модной рубашки. Что за черт!

С трудом дожидаясь конца обеда, он больше не слушал болтовню хозяйки, размышляя, как бы ему сделать так, чтобы Алена не выскользнула у него из рук. Нужная мысль пришла неожиданно, так что он снова чуть не подавился огромным куском торта, заботливо положенным ему на тарелку бабой Надей. Сергей так объелся, что стало нечем дышать, все его тело стало тяжелым и неподъемным. Его мучил нешуточный вопрос: как вырваться из-за этого смертельного стола?

Выручила Алена. Ей пора было уезжать. Баба Надя засуетилась, складывая внучке в дорогу огромное количество еды и давая ей наставления, как жить в городе.

– По столовкам не вздумай ходить, язву желудочную себе заработаешь в один миг! – причитала она. – По вечерам дома сиди, не шастай! Себя в порядке соблюдай! Не дай Бог, я что узнаю, от меня и в городе не спасешься!

Алена показала ей за спиной язык, счастливая, что уезжает.

– А где ты жить будешь? – с незаинтересованным видом спросил Сергей.

Девушка сразу помрачнела. Бабка, которая согласилась ее приютить, жила на самой окраине, в старом доме с частичными удобствами. Такое место обитания никак не подходило молодой, красивой, подающей надежды артистке. Да и людей туда не пригласишь. Стыдно. Но ей, как всегда повезло! Сергей предложил свою двухкомнатную квартиру в центре, с телефоном.

– Я могу пожить в гостинице. А там и вовсе за границу уеду, – вот только соберу материал для книги. Так что сможешь жить, сколько понадобится. Мебели там, правда, мало, а пыли много. Но это, я думаю, дело поправимое! – он улыбнулся, бросая многозначительный взгляд на Алену. – Возьми ключи. Мне еще придется задержаться здесь немного – не со всеми познакомился.

Девушка просияла, и, как ни странно, баба Надя тоже. Она не подумала о том, что Сергей может в любой момент явиться в свою квартиру; ее занимало только то, чтобы ее любимой внучке жилось в городе хорошо и удобно.

– Такое дело благословения требует!

Баба Надя вынесла икону Божьей Матери, с драгоценным позолоченным окладом, темную, старую и величественную. У Сергея захватило дух, когда он прикинул, сколько такая вещь стоит. Наверное, из сундука Катерины Сувориной, – подумал он. Да, немалое наследство бабка отхватила, и за что? Кекс какой-то испекла! Что за сюрпризы преподносит нам жизнь нежданно-негаданно!

Алена перекрестилась, поцеловала икону. Сергей смотрел на все это, как во сне. Когда девушка наклонилась, короткая юбка высоко открыла красивые ноги, мелькнули кружевные трусики, и он почувствовал, как сразу пересохло в горле. Какое счастье, что у него оказались при себе запасные ключи от квартиры! Он ведь чуть не оставил их соседке, чтобы она прибралась к его приезду, пыль вытерла, полы помыла. В последний момент остановился. Интуиция!

Проводив Алену к автобусу, он вернулся в дом. Сильно перегруженный желудок неприятно ныл. Глаза слипались. Послеобеденное солнце ложилось на светлые полы, плетеные дорожки, горячими золотыми полосами. Баба Надя постелила на диване, принесла пуховую подушку.

– Ты отдохни, милок, – дневной сон сладкий, как мед! Ложись, я тебя разбужу к ужину.

– Опять заставит есть! – с ужасом подумал Сергей, проваливаясь в приятную дремоту. Под потолком кружилась случайно залетевшая на запах клубничного варенья пчела, монотонно жужжала, убаюкивая…

Перед отъездом в село он улаживал последние дела Нины, связанные с продажей картин и имущества. В адвокатской конторе стояла духота. Через открытые настежь окна влетал тополиный пух.

– Ну, где твоя дама? – спросил нотариус, теряя терпение.

Нины не было уже целый час. Сергей не выдержал и позвонил ей, чего он старался не делать, так как ее сильно нервировали телефонные звонки. Наверное, страх распространяется, как инфекция. Нина заразилась им от Артура, а Сергей от Нины. Не желая сам себе в этом признаваться, он начал с опаской входить в темные подъезды, оглядываться на улицах, неспокойно спать. Никакой видимой причины для этого не было. Милиция определила смерть художника Корнилина как несчастный случай.

Сергей по просьбе Нины ходил в мастерскую, смотрел на вырванные из стены металлические крепления, пожимал плечами. Ему тоже было невдомек, как могло произойти подобное. Он даже попытался оторвать второй стеллаж, но безрезультатно. Парень он был спортивный, далеко не хилый, и то, что ему не удалось даже расшатать железную конструкцию, наводило на размышления. Вряд ли кто-то в силах был сделать это. К тому же, стеллаж нужно было оторвать от стены мгновенно, – ведь не стал бы Артур стоять и терпеливо ждать, пока убийца отдерет это громоздкое сооружение и бросит его. Даже очень сильному человеку такое не по плечу. Видимо, стечение обстоятельств, случайность… одна на тысячу. Всякое в жизни бывает.

Нина ответила на звонок не сразу: ее голос дрожал.

– Сережа, приезжай немедленно. Я так боюсь…

– Что случилось?

Она заплакала.

– Приезжай…

В трубке раздались гудки. Сергей чертыхнулся и вызвал такси. В машине он ругал сам себя за то, что поддается паническому настроению Нины. Женская истерика, не стоит обращать внимания. Он вспомнил, как сегодня утром решил посмотреть на купленную им подвеску, и не смог ее найти. Она хранилась в шкафу на верхней полке. Но на месте ее не оказалось. Что за черт! Он перерыл весь шкаф – безрезультатно. Сердце билось тяжелыми, болезненными толчками. Неужели, кто-то проник в квартиру и украл амулет?

«Амулет» – так назвал подвеску Артур, когда они вместе ее рассматривали. Сергей с ним согласился – вещица явно была ритуального назначения. Для ювелирного украшения слишком проста и, на первый взгляд, неказиста. Но была в ней какая-то сила притяжения, присущая только изделиям, имеющим скрытое значение, наделенным тайным смыслом.

После лихорадочных поисков, сменившихся минутой отчаяния, амулет обнаружился в ванной, висящим на крючке для полотенец. Это уж было совсем невероятно! Неужели Сергей оставил его там? Но зачем? Он вообще не носил его в ванную. Вчера вечером, конечно, он был в изрядном подпитии после поминок… Но не до такой же степени пьян, чтобы не помнить, что он куда кладет? Выходит, до такой.

Такси остановилось у дома Корнилиных. Сергей расплатился и вышел. Сад показался ему заброшенным и опустевшим, хотя внешне в нем ничего не изменилось. Вокруг старой вишни жужжали осы, посреди двора цвели красные и белые пионы. Разросшиеся повсюду любимые Артуром дикие ромашки остро пахли лекарством. Они были примяты автомобильными шинами. Кто-то весьма бесцеремонно въезжал во двор, видимо, в связи с похоронами. А может быть, мебель грузили.

Нина долго не открывала. Наконец, за пыльным стеклом веранды показалось ее бледное испуганное лицо.

– Сережа, ты?

– Открывай, не бойся. Что случилось?

Она вышла на крыльцо, прислонилась к Сергею и заплакала. Плечи ее, накрытые шерстяной шалью, судорожно вздрагивали.

– Мне холодно. Видишь, жара на улице, а я никак согреться не могу. – Она вся дрожала.

– Ты чем-то расстроена? Мы тебя ждали, нужно подписать бумаги…

– Кто-то приезжал сюда ночью, – Нина говорила шепотом, так, что он едва слышал. – Видишь? – Она показала на следы шин. – Я встала утром, и… Кто это, как ты думаешь? Они меня убьют, так же, как Артура! Если бы хоть знать, за что… Что им нужно?

– Кому? Тебе кто-то угрожает?

– Нет…– она растерянно оглядывалась вокруг, как будто никак не могла понять, где находится.

– Пойдем в дом!

Сергей обнял ее за плечи и чуть ли не силой увел со двора. В комнатах было сумрачно и прохладно, пахло еловыми ветками, свечами и увядшими цветами. Печальный запах утраты, невосполнимой ничем. Почти все вещи и картины были проданы, голые стены наводили уныние, в углах висела паутина.

– Я вышла утром, очень рано, часов в пять… никак не могла уснуть. Захотелось подышать свежим воздухом. И увидела… следы шин, прямо посреди двора. Вечером их точно не было, я знаю. Я никому не разрешала въезжать сюда, портить ромашки… Артур их так любил.

– Мало ли, кто…

Она не дала ему договорить; она его не слушала, озабоченная тем, что ей нужно было объяснить, высказать.

– Я спрашивала соседей, никто ничего не знает… Значит, это было ночью. Опять ночью. Артура тоже убили ночью.

– С чего ты взяла…

– Я знаю. – Нина очень серьезно посмотрела на Горского. – Артура убили. Он чувствовал. А я ему не верила…– ее глаза лихорадочно блестели. – Он боялся. Теперь я тоже боюсь.

Она вышла и через минуту вернулась с толстой, очень старой книгой в кожаном переплете.

– Пойдем. Ты будешь держать свечу, а я читать. Одной мне это никак не удавалось. Возьми! – она дала ему в руку желтую церковную свечку.

… Подите вы, силы праведные, к такому-то сякому-то вору, убийце, – забормотала Нина, глядя в книгу, – Будь ты, вор-убийца, проклят моим сильным заговором, в землю преисподнюю, в смолу кипящую, в золу горячую, в тину болотную, в плотину мельничную, в дом бездонный; будь прибит в притолоке осиновым колом, иссушен суше травы, заморожен пуще льда, окривей, охромей, ошалей, одеревеней, обезумей, оголодай, отощай, валяйся в грязи, с людьми не свыкайся, и не своей смертью умри…

Сергей не верил своим ушам. Он ходил за Ниной по опустевшим комнатам, держа горящую свечу, и не понимал, на каком он свете. Где-то невероятно далеко остался Париж с Елисейскими полями, кордебалетом[20] Мулен-Руж, огнями фонарей на набережной Сены, островом Ситэ со знаменитым собором Нотр-Дам, громада которого напоминала ему об Эсмеральде[21] и о любви несчастного уродца, Эйфелевой башней, маленькими уютными бистро, запахом жареных каштанов на узких улицах…

Он вернулся на родину. Свеча потрескивала, и расплавленный воск обжигал ему пальцы. Женщина в шерстяной шали, с тяжелым узлом волос на затылке, бормотала прерывающимся голосом:

– …Пойду, благословясь, из избы дверями, из дверей в ворота, из двора во двор, под красное солнышко, под чистое поле, в чистом поле стоит святая Божия церковь, сами царские двери растворяются, сам раб Божий заговаривается от колдунов, от ведунов, кто на меня лиху думу думает, тот, считай, в лесах лесок, в море песок, а на небе звезды, во веки веков, аминь, аминь, аминь…

Сергею казалось, что он видит заколдованный сон. Между синих елей стоит высокий терем, а в тереме том царь-девица, из окошка ему улыбается, ручкой белой манит… И стоит в том лесу зеленый туман, и пахнет в том лесу то ли смертью лютой, то ли любовью, как стрела, острой, что впилась в сердце молодецкое. И стекает кровь алая по кафтану парчовому, жемчугами заморскими расшитому, стекает в землю сырую, вся, до капли…

– Сережа, что с тобой? – Нина пыталась разжать его пальцы. Свеча догорела почти до конца и жгла ему ладонь, а он не замечал этого. – Я уже закончила. Идем пить кофе.

Запах кофе вернул его к реальности. Напротив него сидела его бывшая однокурсница, искусствовед, современная, интеллигентная и очень интересная женщина, жена, – вернее, вдова его друга, знаменитого столичного художника Артура Корнилина. И все. И никакой мистики.

– А может, это колдовство действует?

– Ты что, Сережа? О чем ты?

Сергей пришел к выводу, что смерть мужа оказала разрушительное действие на психику Нины, что она явно не в себе, и что общение с ней нехорошо влияет на него самого. Поэтому он передал ей все бумаги, все адреса, телефоны, координаты адвоката и нотариуса, с которыми предварительно договорился, и уехал в лесную деревню, к Алене, бабе Наде и прочим интересующим его личностям. В конце концов, ему пора заниматься своими делами! Книга не движется, потому что нет материала. Значит, необходимо предпринять определенные шаги, чтобы таковой появился, и засесть за работу. Хватит болтаться без дела. От лени и праздности всегда чепуха в голову лезет.

– Вставай, гость дорогой, ужин на столе! – медовым голосом пропел кто-то у него над ухом.

Мысль о еде отозвалась тошнотой и судорогами в желудке. Господи, только не это! Сергей не сразу сообразил, где он. Через раскрытое окно доносился птичий гомон, кудахтанье, хлопанье крыльев. Цып-цып-цып-цып… Цып-цып-цып-цып-цып… – выводил кто-то во дворе тонким голосом. Ветер раздувал вышитые крестиком белоснежные занавески, шевелил листья герани, которая пышно цвела на подоконнике. На стене мирно тикали ходики. Интересно, с кукушкой они или без?

Сергей встал и подошел, рассматривая. Только сейчас он обратил внимание на редкостные картинки, вставленные в деревянные неполированные рамочки. Вся стена была в этих картинках.

– Да это вышивки?! – удивился он.

Работы поразили его своей миниатюрностью, изящной тонкостью и необычностью цвета. Он не мог оторвать от них глаз. Все картинки были на одну и ту же тему – цветы и травы. На белом атласе сочная и яркая гладь изображала всевозможные оттенки зеленого: травинки, стебельки, листья, переплетающиеся дивными узорами, образующие всевозможные сочетания – от серебристо-салатового до темно-изумрудного. На этом чудном фоне, словно живые, застыли прозрачные стрекозы, мохнатые и блестящие шмели и пчелы. Но больше всего привлекали взор светящиеся изнутри соцветия вербены, нежно-розовые, с белыми звездочками посередине, маленькие сиреневатые цветочки кошачьей мяты и листья шалфея. Каждый цветочек имел свою собственную золотую, сияющую ауру, крошечную, как росинка. Все вместе они создавали непередаваемое словами ощущение трогательной и чистой прелести зеленого мира, его немеркнущей красоты, которой невозможно пресытиться, сколько бы ни смотрел.

– Это все Лидушка, моя младшая внучка вышивает, – раздался у Сергея за спиной голос бабы Нади.

Он вздрогнул от неожиданности, повернулся.

– Вышивки потрясающие! – он не кривил душой. Вещи действительно уникальные. Как искусствовед, он никогда не видел ничего подобного, а как коммерсант, сразу подсчитал в уме, сколько могли бы стоить такие работы, если их выставить в художественном салоне, особенно за рубежом. Сумма складывалась немалая.

– Марфа их обоих учила вышивать, и Аленку, и Лиду. А получилось только у Лиды. Аленка непоседа – ее разве что привязывать надо было, иначе нипочем не удержишь. Работа очень кропотливая, усердия и аккуратности требует, душевной тонкости. Лиду бывало не оторвешь – как усядется за пяльцы,[22] ни есть, ни пить не дозовешься. Она и Лесю потом научила. Но у той натура другая, сумрачная.

– Как это? – не понял Сергей.

– А вот пойдем, покажу, – тогда поймешь! Лесины вышивки я в другой комнате развесила. Здесь не поместились.

Сергей пошел за бабой Надей в другую комнату, где вся стена тоже оказалась увешана вышивками, похожими по исполнению, но совершенно отличными по настроению, подбору тонов. Здесь на каждой картинке в том или ином виде присутствовала вода. Фон темный, и на нем грустные и мерцающие в лунном свете ночные цветы, кувшинки на черном зеркале пруда, желто-коричневые шарики череды, бледно-зеленые, седые листья болотной мяты и тоже вода… Очарованный сон, печальный и изысканный, неподвижный…

У Сергея захватило дух от этой мрачной и торжественной эстетики приглушенных тонов и чувств, под которыми угадывалось кипучее и страстное напряжение сил. Так тихая вода скрывает глубокий омут, откуда нет возврата…

– Нравится? – баба Надя усмехалась, глядя, как вытянулось лицо у заезжего гостя. Видать, «проняло». Это слово имело у нее много разнообразных оттенков смысла. В данном случае имелось в виду, что рукоделие ее внучек произвело впечатление на городского человека. Городские в представлении бабы Нади были людьми бестолковыми, неумелыми, рассеянными, вечно голодными и отравленными ядовитым воздухом. Оттого они такие «чумные», ничего им не втолкуешь, не объяснишь. И еще одна их особенность – спешка. Они постоянно спешат. Вот только куда?

– Очень нравится, – ответил Сергей. – Такая работа немалых денег стоит.

Он уже прикинул про себя, что деревенские девчонки, ничего в коммерции не смыслящие, будут полностью зависеть от него. Так что он сможет неплохо заработать, и они довольны останутся. А те гроши, что они получат за свою работу, покажутся им манной небесной. С этими приятными мыслями он отправился на прогулку к лесному озеру. Проводить Сергея вызвался Иван, который нежданно-негаданно к вечеру явился домой.

ГЛАВА 5

Благословенная земля Тосканы,[23] в прозрачной дымке остывающего вечернего воздуха, нагретая горячим итальянским солнцем, источала запахи перезревшего винограда и густой цветочной пыльцы. Флоренция, страстное сердце Тосканы, затихла в преддверии ночи. Отгремела ослепительная рыцарская джостра, триумф отважных, коварных и обольстительных братьев Медичи[24] – Лоренцо и Джулиано. На райские флорентийские сады опустилась влажная темнота, полная таинственных звуков и ароматов. Дивные римские мраморы отражались в освещенных луной бассейнах уснувших фонтанов.

Вдоль сложенной из крупных камней стены, за которой мерцали тусклые кресты и унылые надгробия, осторожно пробирались две закутанные с ног до головы в темные плащи фигуры.

– Сюда!

Неизвестные скользнули в темный проем в стене. Тишина стала еще плотнее, окутав их своим душистым покрывалом. В колючих кустах дикой розы были заранее припрятаны орудия труда – две железных кирки и лопата.

– Скорее…

В глухом уголке кладбища двое принялись раскапывать свежую могилу. Тот, что повыше, все время оглядывался; второй, чуть пониже и поплотнее, быстро копал, тяжело дыша. Земля, жирная и рыхлая, поддавалась легко. Показалось завернутое в плотную ткань мертвое тело. Неизвестные взяли его с двух концов и понесли к забору. Тело оказалось тяжелым и отвратительно пахло.

Недалеко от кладбища, в глубине заброшенного сада, стоял мрачный каменный дом с высокой крышей и узкими окнами. Окованная железом дверь открылась с неприятным скрипом. Двое в плащах втащили мертвеца внутрь дома, заперлись и придвинули к двери тяжелую дубовую лавку. Только после этого тот, что повыше, зажег медный светильник.

– Манфред, ты проверил окна?

– Да,учитель, – почтительно ответил молодой человек, стройный и широкоплечий, удивительно красивое лицо которого имело благородные, полные достоинства черты.

Комната, с высоким деревянным потолком из грубых балок, была почти пуста. У северной стены стоял массивный стол, на который неизвестные положили мертвое тело. У стола, в каменной нише в стене стояли множество склянок и бутылочек с остро пахнущими снадобьями, лежали ножи, пилы и различные железные крючки жуткого вида.

Высокий человек снял плащ, повесил его у двери, и принялся разглядывать мертвеца. Тело принадлежало мужчине лет сорока, худому и длинному, черноволосому, со смуглой кожей, которая приобрела тусклый серо-зеленый цвет. Глаза трупа ввалились, бескровные губы разъехались, волосы прилипли к обтянутому кожей черепу.

Молодого человека едва не стошнило. С трудом преодолевая спазмы в горле, он подошел, помогая учителю разрезать и снять с трупа одежду, в которой уже копошились черви. Мертвых он давно не боялся, но никак не мог превозмочь отвращение к пролежавшим некоторое время в земле трупам. Особенно летом, когда жара, влага и черви быстро делали свое дело.

Манфред старался отвлечься, чтобы тошнота и судороги в желудке не мешали ему помогать учителю, известному врачу и астрологу Луиджи, к услугам которого прибегали самые богатые и знатные флорентийские семейства, Веспуччи и Торнабуони, и даже сами братья Медичи. Чахотка преследовала изысканных и меланхоличных женщин, скучающих в роскошных, блистающих мрамором и позолотой, просторных палаццо. Искусство врача высоко ценилось, ибо болезнь не признавала различий между благородными сеньорами и простыми людьми. Под ярко сияющим небом Тосканы свирепствовали эпидемии холеры, чумы, черной оспы и чахотки. Жизнь становилась призрачной и упоительной, подобной скоротечному сну, готовому прерваться в любой миг. И отношение к ней поэтому было особым, как к драгоценному и пьянящему напитку, кубок с которым нужно успеть осушить до дна. Будет ли завтрашний день? Этого никто не знал.

Луиджи сделал продольный разрез трупа, и вытащил скользкие, покрытые гнилостным налетом, дурно пахнущие внутренности. Манфред смотрел на эти отвратительные останки того, что не так давно было человеком, и содрогался.

Память совершенно неожиданно вернула его к блистательной, яркой и пышной джостре царственных братьев, волшебному видению, с развевающимися знаменами из восточного шелка, которые несли быстрые оруженосцы за каждым участником рыцарского турнира. Отважный Джулиано выступал впереди, в ослепительном наряде из серебряной парчи, разукрашенном жемчугом и рубинами. На штандартах[25] Медичи сияло золотое солнце, символизирующее жар любви, и Минерва[26] в белоснежном одеянии, вооруженная щитом и копьем, взирала на великолепных всадников. Лошади в золотых сбруях, султанах из разноцветных перьев, с изумрудными звездами на благородных лбах, лениво помахивали заплетенными в косички хвостами. Крупные бриллианты жарко горели в лучах полуденного солнца на шлемах рыцарей. С увитых цветами и лентами трибун еще жарче светились глаза прекрасных дам, провожающих тайными и явными взглядами своих возлюбленных…

Перед Манфредом предстали вытянутые к вискам, сонные и загадочные, полные притушенного огня зеленоватые глаза прекрасной генуэзки Симонетты. Она была в бледно-голубом платье, расшитом золотыми и серебряными лилиями, сама такая же бледная, как прозрачный газ на ее хрупкой груди, со сгибающейся от тяжести драгоценного ожерелья длинной шеей. Ее завитые льняные локоны покрыты тончайшей паутинкой золотой сеточки. Изредка она подносила к розовым губам белоснежный кружевной платок. Симонетта была больна, она кашляла, и все чаще на ее шелковых кружевах появлялись зловещие кровавые пятна. Лихорадочный румянец играл на ее нежных щеках, и Джулиано то и дело бросал на нее полные тоски и беспокойства взгляды.

Луиджи почти каждый день, а иногда и ночью посещал в закрытой карете огромный палаццо сеньора Веспуччи, – он пытался если не вылечить красавицу, то хотя бы продлить ее жизнь, которая висела на волоске. Он, как врач, ясно понимал это. «Прекрасная роза Флоренции» умирала, и ничто не могло ее спасти, – ни любовь всесильного, блистательного и храброго Джулиано Медичи, ни напоенный ароматами мирта и лавровишни прозрачный воздух Италии, ни несметные богатства ее пожилого супруга, ни молитвы кардиналов и епископов, ни красота, данная ей Богом, ни обожание поэтичных и порывистых флорентийцев, ни врачебное искусство ее лекаря, лучшего среди лучших.

Манфред иногда сопровождал Луиджи в палаццо Веспуччи, шелка и бархаты которого, диковинные гобелены, мягкие ковры, пышные букеты в заморских вазах, и даже драгоценные мраморы пахли смертью.

Розовый миндаль, благородный лавр и свечи кипарисов, качающиеся на ветру,

Залитые солнцем пинии и дикие белые розы у их подножия,

Загадочные окна дворца, и белое лицо дамы в золотой вуали,

Запах магнолий в прохладной тени – и все это… смерть…

– Видишь? Этот человек умер от болезни сердца, а вовсе не от теплового удара. О чем ты думаешь? – недовольно прервал Луиджи мысли своего самого способного ученика. – Вернись с небес на землю! Туда ты еще успеешь отправиться, и, возможно, гораздо быстрее, чем кажется!

Врач обладал тяжелым характером, постоянно ворчал и был всем недоволен. Угодить ему мог один только Манфред, да и то не всегда. Молодому человеку частенько доставалось от желчного и вечно раздраженного учителя. Но все это было незначительным по сравнению с теми знаниями, которыми был буквально напитан Луиджи. Он знал все о звездах, растениях и минералах, умел приготовить любое снадобье, бальзам, мазь или косметическое средство, и охотно обучал этому Манфреда, полюбив его как родного сына.

Богатые родители молодого человека долго не имели детей. Отчаявшись заполучить наследника и продолжателя рода, они обратились к знаменитому целителю, который пообещал им рождение мальчика, столь же красивого, сколь умного. Однако врач выдвинул странное условие: достигший юного возраста сын славного рода должен стать учеником астролога, алхимика и мага, и перенять все его знания. Только достигнув совершенства в науке врачевания и всех прочих науках, которые пожелает передать ему учитель, он может вернуться под родительский кров и унаследовать все земли, золото и прочее имущество своих отца и матери, продолжая жить так, как он сам захочет. Но до той поры Манфред, как целитель велел назвать мальчика, будет находиться на обучении и в услужении у своего учителя, как обыкновенный подмастерье и беспрекословно подчиняться всем требованиям, которые ему будут предъявляться.

Потерявший надежду иметь наследника отец, который к тому же не был склонен особенно верить докторам, дал необдуманное согласие. А дальше все пошло как по писаному. Прекрасный ребенок родился точно в срок, указанный врачом, и рос здоровым и на удивление смышленым мальчиком, превратившимся в красивого, образованного и весьма учтивого юношу. Пришла пора выполнить данное целителю обещание. И Манфред, оплакиваемый безутешной матерью, отправился во Флоренцию, как было велено, с несколькими грошами в кармане и узелком самых необходимых вещей.

Город поразил его обилием богатых палаццо, фонтанов, площадей, садов и мраморных скульптур. Печальные римские богини отражались в искусственных прудах, овеваемые прохладным ветром с реки, приносящим запах спелого инжира и апельсинов. Солнце нагревало старинные колонны и мускулистые тела мраморных Гераклов.[27] По мощеным камнями улицам гарцевали разодетые всадники, проносились, гремя колесами, кареты знатных сеньоров, на шумных рынках ругались толстые торговки, над площадями медно звонили церковные колокола.

Густо-синее небо лилось сверху, горячее, как раскаленная лазурь. Купол флорентийского собора Санта Мария дель Фьоре царил над морем домов, превращая роскошный и изысканный город в сказочный мираж, блестящую оправу к самым темным, трагическим, зловещим и кровавым страницам своей истории. Этот город – «царство вечного праздника», любезный душам всех дерзких мечтателей, храбрых и отважных кондотьеров,[28] знатных патрициев, политиков, проповедников, художников, философов и прекрасных женщин, – околдовывал сразу и навсегда.

Флоренция любила живопись, поэзию, воинскую доблесть, ум и золото, золото, золото… Ее купцы торговали не только в Европе, но достигали Азии и Африки, снабжая горожан товарами самыми изящными и диковинными, редкостными и драгоценными, особенно ценившимися родовитыми сеньорами. Дух легкого и восторженного безумия царил повсюду – под высокими сводами дворцов и в вихре карнавала, на рыцарском состязании, дружеской пирушке и в интеллектуальном споре.

«…счастливы те блаженные духом, которые в своем безумии приятны себе и другим…» Это, пожалуй, было кредо флорентийцев.

Манфред с трудом отыскал неприметный и мрачный дом Луиджи, притаившийся среди одичавших деревьев старого сада. Маленькие окошки были плотно закрыты толстыми темными ставнями, дверь оказалась заперта. Молодой человек долго стучал, и совсем отчаялся, когда, наконец, послышался скрип заржавевших петель и на пороге появился молодой мужчина, очень высокий, крепкого телосложения, с колючим и настороженным взглядом.

Луиджи знал все и обо всем, он был кладезем самых неожиданных сведений, невероятных и чудесных. Манфред, получивший хорошее образование, понятия не имел ни о чем подобном.

Несколько комнат в доме были отведены для производства алхимических опытов, приготовления лекарств, и разных других вещей, о которых Манфреду не было известно. На чердаке Луиджи установил подзорную трубу и подолгу запирался там, рассматривая звезды и планеты. По ночам к нему приходили таинственные незнакомцы, желавшие оставаться неизвестными. Они закутывались в темные плащи и надевали на лица плотные маски, нервно оглядывались, заметно трусили и говорили прерывающимся шепотом. Луиджи выслушивал их просьбы и почти никогда не отказывал. Он что-то выносил им, закрывая полою плаща, и незаметно передавал из рук в руки. Карманы Луиджи всегда были полны золотом, которому он не придавал абсолютно никакого значения, и о котором вспоминал только тогда, когда надо было покупать еду, одежду или составляющие для лечебных снадобий. В углу каминной залы стоял большой резной сундук-кассоне из темного дерева, – в нем тоже было насыпано золото, которое никто не считал. Манфред и Луиджи просто брали оттуда, сколько надо, на свои нужды.

Посудный шкаф был заполнен не тарелками и стаканами, а склянками для микстур, капель и мазей, ступками с пестиками для растирания порошков, ситечками, мерными ложками, разными баночками и бутылочками. В каменных нишах на деревянных полках сушились травы и лекарственные растения.

Луиджи научил Манфреда приготавливать яды, которые в малых дозах исцеляли. Эта грань – порция, не убивающая, а исцеляющая, – была настолько тонка, что перейти ее невзначай ничего не стоило. Искусство врача как раз и состояло в умении отмерить дозу, удержавшись на «лезвии бритвы».

Молодой человек впервые увидел цикуту – страшный и не оставляющий следов яд, убивающий безболезненно.

– Сократ[29] в предсмертные часы не ощущал ничего, кроме холода, – сказал Луиджи, раскладывая на подносе ядовитое растение. Им оказался болиголов пятнистый: Манфред не раз его видел, играя ребенком в зарослях, которыми покрылся старый ров, некогда окружавший замок его предков, а ныне почти сравнявшийся с землей. Мальчишки рубили страшное растение игрушечными мечами, не подозревая о его тайне.

– Как проявляется действие яда? – спрашивал Манфред. Он неизменно получал полный и подробный ответ на любой возникающий у него вопрос. Так случилось и в этот раз.

– Если человек побледнел, не может глотать, и у него постепенно, снизу вверх, отказывают все органы, но сознание ясное, можно подозревать отравление цикутой, – объяснял Луиджи, обычно добавляя от себя еще множество интересного. Например, что лекарство из болиголова готовить нужно, когда растение цветет и у него свежие зеленые листья.

Однажды Луиджи взял с собой Манфреда для сбора цветов болиголова. Место, куда они пришли, оказалось настоящими зарослями ядовитого растения, стволы которого внизу были покрыты отвратительными красными пятнами, напоминающими бурую несвежую кровь. В этом ядовитом лесу, где растения достигали двух метров, резко пахло мышами, от душного чада кружилась голова. Манфреду вдруг стало по-настоящему страшно. Необъяснимая паника нарастала стремительной и тяжелой лавиной. Какое-то время он боролся с ней…

Очнулся он уже на поляне. Луиджи поливал ему лоб родниковой водой.

– Ну, как ты?

– Что случилось? – Манфред ничего не понимал.

– Это с непривычки, яду надышался.

Манфред попытался встать, но голова закружилась, желудок свела судорога, и его вырвало, на горячую от зноя траву.

Цветы и листья болиголова Луиджи насобирал сам, сложил в сумку из бархата, крепко закрыл.

– Вставай, пошли, – сказал он молодому человеку. – Голова кружится?

– Нет.

На самом деле голова была пустой и туманной, сознание мутилось и глаза резало, но признаваться в своей слабости Манфреду не хотелось. Поэтому он поднялся и пошел за Луиджи, удивляясь, как это тому удалось не отравиться ужасным ядовитым чадом и идти, как ни в чем не бывало, насвистывая что-то себе под нос с самым непринужденным видом. Луиджи словно не замечал бледного лица своего ученика, которого все еще тошнило, так что он едва переставлял подгибающиеся в коленках ноги.

– Надо бы его отвлечь, – подумал врач, искоса поглядывая на неверную походку молодого человека. Вслух он сказал:

– Напрасно ты скрываешь свое недомогание. В этом нет ничего позорного.

– Но ведь ты тоже дышал ядовитым воздухом? Почему же на тебя он не оказал никакого действия?

Врач усмехнулся, помолчал, обдумывая ответ.

– Во-первых, я привык. А во-вторых…у меня с ядами особые отношения. Видишь ли, Манфред, – я их понимаю. Поэтому и не боюсь. Вот они и бессильны против меня. Своим страхом ты придаешь им силу. Тебя они наверняка отравят насмерть, а я отделаюсь промыванием желудка. – Луиджи засмеялся.

Непонятно было, шутит он или говорит серьезно. Молодой человек решил не расспрашивать больше, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. Но Луиджи как будто читал его мысли.

– Знаешь, в чем твоя беда? Гордый ты больно.

– Что ж, это плохо, по-твоему? – обиделся юноша.

– Вулкан гордости тлеет под пеплом бессилия и неудач, – ответил врач и засмеялся. – Тебе повезло, что ты учишься у меня. Не огорчайся так, я расскажу тебе, как исцеляли розенкрейцеры.

– Кто-кто?

– Потом объясню, – снисходительно похлопал его по плечу Луиджи. Он подошел к огромному дубу и очень уважительно погладил его шершавый, нагретый солнцем ствол. – Посмотри, какой красавец, настоящий Игградсиль.

– Что? – Манфред почувствовал себя маленьким несмышленышем.

– Игградсиль – это дуб древних кельтов.[30] Они считали, что дерево хранит силу богатыря. И если повредить дерево, то непобедимый воин станет беспомощным, словно младенец. Здорово придумано, а? Как ты считаешь?

Луиджи улыбался, и Манфред предпочел не отвечать. Учитель смеется над ним. Ну, ничего, он еще пожалеет. Ученик не только впитает все знания своего учителя, но и станет намного искуснее его. Каким образом это произойдет, Манфред пока не знал. Но то, что он исполнит обещание, данное самому себе, сомневаться не приходилось. Наследник богатого и благородного рода был упрям во всем, что касалось его чести.

Врач удовлетворенно хмыкнул, ему пришелся по душе такой подход к делу. Похоже, мальчику полегчало. Он уже способен злиться и принимать ответственные решения. Что ж, неплохо. Пожалуй, из него выйдет толк.

Луиджи недавно исполнилось двадцать восемь, но он казался сам себе таким старым, таким мудрым, таким равнодушным к перипетиям жизни и смерти, что ему иногда становилось страшно. Его возраст не исчислялся цифрами земных лет, поэтому все происходящее казалось ему такой бесполезной и ничего не значащей суетой, что…

– А мальчик, кажется, влюбился, – подумал Луиджи и прислушался к себе. Нет, вопреки ожиданию, ничто в нем не встрепенулось, не отозвалось приятным волнением, острой болью не резануло по сердцу, сладкой волной не затопило сознание. Увы! Все то же спокойствие, все та же привычная, невыносимая скука. Скука… О, Господи, как же скучно жить на этой земле!

– Хороша жена Маттео Альбицци… – мечтательно сказал врач.

Молодой человек вздрогнул. Откуда Луиджи знает? Он дьявол! От него ничего невозможно скрыть. Даже то, что Манфред тщательно скрывал от самого себя, сразу становилось известным учителю. Как это ему удается? Мысли юноши пришли в смятение. Впервые явно прозвучало то, что он мучительно подавлял в себе, в чем не смел себе признаться. Прекрасная Антония приходила к нему в беспокойных снах, все чаще… Сердце останавливалось и дыхание прерывалось, – Манфред просыпался, долго приходил в себя, открывал узкое окно в ночь, вдыхал запах кипарисов и миндаля…Когда к нему пришла эта болезнь? Во время джостры братьев Медичи он встретился с Антонией взглядом, случайно… Случайно ли?

– В тени божественной Симонетты она невидима. Все взгляды прикованы к генуэзке, и это хорошо для тебя, мой друг. – Луиджи усмехнулся. – Иначе не видать бы тебе ее, как своих ушей!

– Так ты что, полагаешь… – Манфред не поверил тому, что услышал.

– Именно, мой молодой друг. Я полагаю, у тебя есть шанс.

– Ты…

– Не перебивай учителя, нечестивец! – Луиджи потешался, он веселился, как никогда. Нужно же хоть чем-нибудь развлекать себя в этом смертельно скучном мире! – Старый Маттео болен. Ты будешь ходить во дворец Альбицци вместо меня. Иногда…

Сергей Горский почувствовал усталость. В лесу было жарко. Пахло хвоей, сосновой смолой и цветами, над которыми жужжали пчелы. Лес был сухой, смешанный. Деревья росли поодаль друг от друга, и между ними густо цвели травы. Горделиво стояли высокие и сочные папоротники, словно хозяева этого первобытного, древнего царства природы.

Иван шел быстро, не останавливаясь и не оглядываясь. Он как будто торопился. Куда? Сергей хотел спросить об этом, но не мог. Что-то мешало ему. Какое-то неясное, непередаваемое ощущение… томительное, нетерпеливое ожидание, предвкушение… он сам не понимал, чего. Как будто настало время перейти черту. Что за странное настроение? Что за тоска? Может быть, это, наконец, долгожданное колдовство? Он засмеялся над своими мыслями.

– Мы как будто ждем, чтобы занавес открылся, – сказал вдруг Иван, повернувшись к Сергею и ожидая, пока тот догонит его.

– Что?

– В этот мире все самое главное, скрыто за занавесом. Понимаешь?

– Вы о чем? – Сергей ощущал нереальность происходящего, как это происходит во сне. Вроде все, как в жизни, а где-то в глубине сознания есть эта подсказка – что все не наяву, что сон творит свое собственное запутанное, зыбкое бытие. И что потом обязательно наступит пробуждение и расставит вещи по их привычным местам.

– Не все можно открыть человеку в любой миг. На это есть свое подходящее время. Чтобы проникнуть за занавес, нужен ключ.

Сергей смотрел на Ивана, не находя, что сказать. Это было невероятно. Речь и ее смысл настолько не соответствовали облику человека, который стоял перед ним, покачивая головой с боку на бок, как бы оценивая, готов гость его выслушать, или еще нет, что Сергей растерялся. Он устал, ему было жарко и досадно, сердце сжимала ноющая боль, лоб покрылся испариной. Поведение Ивана оказалось неожиданным.

– Какой ключ? Не могли бы вы…

– Ты стоишь на пороге Начала, в котором сокрыт смысл всех вещей, которые тебе еще не известны. Это мост, который приведет тебя… – Иван вдруг дурашливо приложил палец к губам. – Ш-шш… Тише. Смелость и безмолвие идут рука об руку. Иди за мной.

– Послушайте, – Сергей потерял терпение. – Говорите толком… Или не говорите вообще.

Иван согласно кивнул головой и отправился дальше, как ни в чем не бывало. Горскому ничего не оставалось, как следовать за ним, чертыхаясь и проклиная свое любопытство. К счастью, лес ненадолго стал гуще, потом расступился, и путешественники оказались на большой светлой поляне, посредине которой стоял рубленый деревянный дом, с высокой крышей и узкими окнами. Дом опоясывали несколько галерей с резными лестницами и колоннами. Чем-то он отдаленно напоминал жилище бабы Нади, но выглядел гораздо более древним и необычным, непохожим на все, что Сергею приходилось до сих пор видеть. Как искусствовед, он не смог определить стиль и время постройки, что немало его озадачило. Кто мог построить такой дом в глухом лесу? Сколько они шли, кстати? Часы показывали, что не больше двадцати минут. Не может быть! Сергей готов был поклясться, что Иван водил его по лесу не менее двух часов. А может быть, у него просто путаница в голове, от жары? Ну и с непривычки, конечно.

– Так это и есть знаменитая лесная сторожка? – спросил Сергей.

– Не… Сторожка не тут, дальше… – Иван неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. А это терем нашей царицы.

– Что за царица? Марфа?

– Пусть будет так, – еще неопределеннее ответил Иван, пряча глаза. – Ну, заходи, коль пришел, гостем будешь.

– Не я пришел, а ты меня привел. Только вот зачем, не пойму. Я озеро лесное посмотреть хотел.

– Озеро тут рядом, успеешь поглядеть. Ну, я пойду…

– Ты что ж, одного меня оставить хочешь? – удивился Сергей. Дом казался необитаемым, хозяев нигде не было видно. Вокруг стояла неподвижная, какая-то настороженная тишина. Прозрачный воздух струился легкими потоками, в которых каждая травинка, каждый цветок и дерево казались хрустально-четкими, ясными, светящимися изнутри особым зеленоватым сиянием.

– Зачем одного? – усмехнулся Иван. – Да ты не робей, парень! Все только начинается, а ты уже на попятный. Почему тогда приехал, если нерешительный такой? А? Иди в дом.

Сергей не хотел показать своего внезапно подступившего страха перед этим деревенским чудаком, и двинулся к дому. У самого порога оглянулся – Ивана нигде не было. Молодой человек глубоко вздохнул и толкнул дверь, открывшуюся внутрь без единого звука.

Чистый коридор оказался коротким и привел его в светлую горницу, с большим деревянным столом и стульями с высокими закругленными спинками. Мебель была по-настоящему древняя, неполированная, гладко оструганная и простая. Стены из бревен медового цвета украшали бронзовые канделябры с оплывшими свечами, что выглядело диковато и не соответствовало развешанным пучкам бессмертника и огромным плетеным сундукам в углах. Старинное зеркало, длинное и узкое, блестело туманно и тускло, словно его поверхность была из серебра. Сергей подошел, с интересом рассматривая собственное лицо, черты которого стали неопределенными и зыбкими. На минуту ему показалось, что из дрожащего тумана выступает незнакомая фигура в бархатной одежде, с черными, слегка вьющимися волосами, массивной золотой цепью поверх одежды. Сердце неистово забилось, и…

– Что вы здесь делаете?

Он едва не подскочил от неожиданности, резко обернувшись и погасив панику. Стыд какой! Чего это он шарахается, как напуганный ребенок в пустой квартире?

За его спиной стояла тонкая невзрачная девушка, высокая, длинноволосая и немного смущенная. Глаза ее, зеленовато-прозрачные, раскосые и удлиненные, какие-то отрешенные и вместе с тем нежные, казались удивительно знакомыми. Где он мог ее видеть?

– Простите… Меня Иван привел. Я… – Сергей с трудом подбирал слова, ощущая дрожь во всем теле, тугой комок в горле. – Мне сказали, здесь живет лесник с женой.

– Это так и есть. А я их правнучка, – девушка застенчиво улыбнулась. В ее улыбке сквозили незащищенность и печаль.

– Вы Лида? – догадался Сергей. Он чувствовал себя как-то странно, словно актер на сцене, внезапно забывший ту роль, которую ему нужно играть.

– Нетрудно догадаться, – снова улыбнулась девушка. – Илья и Марфа вернутся через день. Вы будете ждать?

– Если это удобно.

У Сергея пересохло в горле. Лида рассматривала его с интересом и…жалостью. Это было самое удивительное. Он, уверенный в себе, деловой человек, привыкший вести себя непринужденно в любом обществе, при любых обстоятельствах, вдруг вызвал сочувствие у этой деревенской девчушки. Наверное, он выглядит действительно нелепо.

Разговор, который поначалу не клеился, постепенно наладился и стал, вопреки ожиданию, интересным для обоих. Сергей рассказал, кто он, и зачем приехал. Он как-то незаметно признался, что хочет написать книгу о ведьмах и собирает материал. И что…

– Так вы обо мне писать будете? – то ли в шутку, то ли всерьез спросила Лида.

– А вы ведьма?

– Разумеется! Что же, по-вашему, я тут делаю?

Сергей развеселился. Ему было хорошо, удивительно и тревожно, – непонятно, отчего. Через окна лились медно-красные лучи заходящего солнца, глаза девушки светились от них, ее взгляд ускользал и непрерывно менялся. В какой-то момент она напомнила ему боттичеллиевскую Флору.[31] Ее угловатая и легкая фигурка, неустойчивая и как бы танцующая походка, длинное белое платье из хлопка, вызвали в памяти строки:

«Она бела, и в белое одета…»

Продолжения Сергей не помнил. Он наслаждался необычным ощущением провала времен, погружаясь все глубже и глубже в таинственное и мистическое очарование этой встречи. Его завораживали глаза Лиды, которые жили своей собственной, совершенно отдельной и загадочной жизнью на ее довольно обычном лице с неправильными чертами. Губы явно были великоваты, щеки слишком худы, лоб несколько высок, линии подбородка слабые. Девочка, хранящая непонятную, глубочайшую тайну. Какую? Сергей не знал. Он даже не мог предположить. Но сердце, бьющееся неровными толчками, говорило ему, что такая тайна есть, она существует…

– Может быть, ты и вправду ведьма?

– Может быть. – Ее глаза улыбались, а губы дрожали.

У Сергея слегка закружилась голова. Совершенно неожиданно он рассказал Лиде историю своей первой любви, которую приказал себе забыть и думал все эти годы, что смог это сделать. Но тут, словно и не было всех этих долгих лет, встала перед ним девочка с курносым носиком и огромными бантами, в белых носочках на тонких ногах с выступающими коленками. Чем она так привлекла его? Может быть, зелеными глазами, прозрачными, как лед на реке? Или своим молчанием? Он нес ее портфель, и всю дорогу девочка молчала, потом так же молча брала портфель у него из рук и заходила в подъезд. И его жизнь измерялась теми часами, когда он мог украдкой, во время уроков смотреть на нее, получая двойки и длиннющие замечания в дневник. Но это было неважно. По ночам он мечтал о завтрашнем утре и о том, что увидит ее…

Однажды произошло страшное: ее место справа у окна оказалось пустым. Сначала Сергей подумал, что девочка заболела, но дни шли, а она все не появлялась. Ее родители переехали в другой город. Сергей не мог вспомнить, как он узнал об этом. Новость обрушилась на него с такой силой, что он на некоторое время ослеп и оглох. Он ходил в школу, делал уроки, ел, пил и отвечал на вопросы, но на самом деле все это делал за него кто-то другой. Сам же Сергей застыл, оцепенел и как бы заснул от боли, слишком сильной, чтобы ее выносить.

Он проклинал себя за то, что так и не рассказал ей о своей любви, о том, как она дорога ему, как она много значит для него… Откуда он знал про любовь? Просто знал, и все. Сергей решил написать девочке письмо. Он узнал ее адрес, долго мучился, ночами сочиняя свое послание, самое важное, от которого зависела вся его жизнь. Горский до сих пор помнил, как перехватило от волнения горло и задрожали руки, когда он подошел к выкрашенному синей краской почтовому ящику, чтобы опустить заветный конверт.

Наступили дни ожидания, отчаяние сменялось надеждой, которая все таяла. Прошло томительных пол года бессонных ночей и тоскливых, беспросветных дней. Жизнь стала серой и унылой, как осеннее небо. Потом Сергей понял, что ответа не будет. Никогда.

Мир померк, а переполненное любовью сердце уснуло летаргическим сном, долгим, как вечность. Он принял роковое решение: никогда, никогда и никого, ни одну вероломную женщину, девушку, девчонку – не любить искренне. Он представлял свое сердце растоптанным и истекающим кровью, валяющимся в грязи и пыли, в забвении.

Больше никогда! Ни за что! Они не достойны его любви, его поклонения…

Сергей превратился в мстителя, нанося страшные и болезненные раны направо и налево, разрушая и смеясь, заглушая этим свою боль, которая не хотела уходить. Далекая тонконогая девочка, желанная и ненавистная, закрыла его сердце на ключ, а потом забрала этот ключ с собой. Это она лишила его сострадания, сделала монстром, наглым и спокойным, неотразимым, великолепным, холодным, искушенным и равнодушным. Мертвым. Вот так, пожалуй, будет правильно. Она убила его. Молча и безжалостно.

Лида слушала, не перебивая, сияя глазами, – так, как будто ей все было понятно, как будто она знала о нем и о себе что-то такое, что делало естественной эту исповедь. Сергею стало легче, как будто лед в его сердце тронулся, не сковывая больше его тяжелым панцирем, недоступным для солнечных лучей.

– Хочешь в бане искупаться? – они незаметно перешли на «ты», естественно и просто, как происходит в жизни все самое значительное. – Для гостя в первую очередь баньку истопить надо, а потом уж на стол накрывать.

Баня была срублена позади дома, в кустах можжевельника. Лида наломала свежих веток, бросила в сложенный из гладких камней очаг.

– Эти камни Иван с порогов принес.

Сергей сходил за дровами и помог ей разжечь душистый огонь. Острый запах можжевельника и сухой липы наполнил помещение, в котором становилось жарко. Девушка принесла полотенце и вышитую одежду.

– Ну, теперь ты сам хозяйничай, – она подала деревянный ковшик, показала, где вода, и прикрыла за собой дверь.

Лида была воспитана бабой Надей в лучших традициях, поэтому отправилась готовить ужин. Ведь гостя накормить как следует надо. Сергей ей понравился, он был красив и строен, хорошо одет, вежлив, и совершенно не похож на сельских хлопцев, ни видом, ни манерами. Он был, как бы это сказать… изыскан, изящен, силен и прекрасно воспитан. Его несколько пренебрежительное общение выдавало в нем аристократа, хотел он того, или нет. Что он делает в лесном доме деда Ильи? Зачем пришел? Эти вопросы волновали ее. Лида знала, что ничто не случайно, и за всем стоят скрытый смысл и скрытые причины. Она понимала, что разговор – это просто один из способов сохранять в тайне истинные намерения, – и не придавала особого значения словам. Возможно, Сергей сам не знает, что его привело сюда. Истина порой лежит на самом дне, до нее так просто не доберешься.

Сергей Горский мылся, размышляя о том, что ведет себя не так, как собирался. Его обычные приемы не сработали, а новые надо было придумывать на ходу, чего он не любил. Импровизация хороша в искусстве, но в жизни это может привести к неудаче. Свои «импровизации» он привык тщательно продумывать. Идти на риск не хотелось. Вместе с тем, надышавшись травяного пара, устав от напряжения, которое он испытывал, Сергей почувствовал непреодолимое влечение. Ему захотелось женщину. Прямо сейчас. Немедленно. Лида не соответствовала его вкусам, но он захотел именно ее. Что-то сильное, странно знакомое вдруг проснулось в нем, охватило и не отпускало. Здравый смысл угас быстрее, чем уголек, который выкатился из очага и на который пришлось плеснуть водой. Пожар в сердце разгорался так стремительно, что время шло на минуты…

Лида вытащила из печки глиняные горшочки с мясом, запеченным с грибами, поставила на стол тарелки, нарезала хлеб. Баба Марфа умела печь хлеб, который оставался мягким и свежим несколько дней. Мытая зелень, помидоры и огурцы лежали на плоском деревянном подносе. Где же гость? Пора бы ему явиться. Может, угорел с непривычки, плохо стало? Как же быть?

Она подошла к дверям баньки и прислушалась. Тишина. Ни плеска воды, ни шипения пара. Чуть приоткрыв дверь, она заглянула внутрь. В лицо ударило жаром, запахом мокрого можжевельника, душистым дымком. Ей показалось, что гость лежит без движения, окутанный влажным туманом; его тело белело на потемневшем деревянном полу. Лида колебалась. Она закрыла дверь и задумалась. А что, если… Лечит же баба Марфа мужчин, массажи им делает! Редко, правда, бывает такое. Но ведь бывает же?! Вдруг у Сергея закружилась голова? Упал, ударился? Не умирать же ему теперь, если он голый?

Что-то подсказывало ей правильный ответ, но она не прислушалась к голосу рассудка. Неверным движением приоткрыла дверь и направилась к распростертому в глубине телу, робко наклонилась…

Сильные руки подхватили ее и увлекли вниз, на горячий деревянный пол. Лида попыталась вырваться, но бесплодные попытки пришлось оставить. Ее платье, под которым ничего не было, прилипло к телу. В баньке стояли пар и полумрак; Сергей целовал ее шею, лицо и губы, что-то тихо шептал… что любит ее, что она – та девочка из его снов, что она не может снова обмануть его, убить во второй раз… Ей хотелось чувствовать его ласки, отдаться им, не думать ни о чем… Все померкло, отступило далеко-далеко, за пределы этого можжевелового тумана, горячего, как поцелуи этого красивого мужчины, как его вкрадчивые слова. Ее сознание растворилось в душных парах, она ощутила его руку между бедер, и не смогла оттолкнуть ее, а может быть, не захотела… Сладкая истома сжала ее сердце и дыхание, и она забыла все… лес, травы, свои мысли. Только лицо бабы Марфы встало на какой-то миг перед нею, не осуждая, а глядя на нее долгим странным взглядом, который постепенно подернулся слезами страсти, и все спуталось в один слепящий и жаркий шар, смертельно опасный и влекущий неодолимо в свои огненные глубины, из которых нет возврата… Она почувствовала, сквозь туман, как Сергей овладел ею, и отдалась его воле, позволив ему делать все, что он хочет.

Боли почти не было, только очень необычное ощущение страха и удовольствия от того, что свершается нечто запретное, очень интимное и тайное, о котором никто не должен узнать. Темнота, наполненная цветочным паром, влагой, шепотом и прерывистым дыханием, делала происходящее нереальным, как тревожный, неглубокий сон, прихотливую эротическую игру воображения, наслаждение не наяву, а по ту сторону бытия и сознания. Платье, разорванное, мокрое и жалкое, на миг напомнило ей лягушачью шкурку из сказки…Было странно видеть капли воды на своей обнаженной груди, чувствовать горящей кожей другое, мужское тело, сильное и тяжелое, слышать сбивчивые и умоляющие слова, обращенные не к ней, Лиде, а к какой-то другой, желанной и обожаемой женщине…

Когда она немного пришла в себя, то именно это, – слова – показались особенно ни на что не похожими. Как он мог говорить их ей, если сегодня впервые ее увидел? Она даже не знала толком, кто он, зачем пришел? Что ищет в лесном доме? Ведьму? Как вообще могло произойти между ними это ? Ни с того, ни с сего…

Лида тихонько засмеялась, или заплакала, – она не ответила бы точно. Сергей решил, что настало время объяснения. Еще в пылу страсти он понял, что оказался у девочки первым мужчиной. Конечно, она напугана! Она просто в отчаянии. И теперь единственное, что может ее успокоить…

– Не плачь, не волнуйся ни о чем. Я же люблю тебя. Ты мне веришь? Ты должна мне верить… – Он подхватил ее на руки и вынес из баньки в теплую лунную ночь, полную росы и дрожащих звезд. – В такую ночь невозможно солгать! Пусть свидетелями моей клятвы будут это небо и этот лес…

Самое удивительное, что Сергей сам верил в то, что говорил. Он был искренним, как никогда. На мгновение у него мелькнула мысль об Алене, но и ту он прогнал, как лишнюю и совершенно в данный момент ненужную. Он до утра говорил Лиде о своей любви и об их будущей жизни, о том, что он только завершит свои дела, и они поженятся. О том, что она поможет ему написать книгу, и еще о тысяче разных вещей, которые приходят в голову мужчинам, оказывающимся в том же положении, что и Сергей.

Лида об этом не знала. У нее не было никакого опыта. Сергей оказался первым во всем, что касалось ее отношений с противоположным полом. Действительно первым. Она ему поверила.

Утром Сергей сказал, что ему пора в город. Про встречу с бабой Марфой он напрочь забыл, и про лесное озеро, о котором ему рассказывала Алена, тоже. Ему пришлось дать Лиде свой городской адрес. Обратную дорогу он нашел очень легко, и уже на станции, поджидая электричку, вспомнил, что ключи от своей квартиры дал Алене.

– Ну, ничего, как-нибудь выкручусь! Не я первый, не я последний, – решил Горский, который сильно не любил обременять себя заботами и излишними мыслями. Дурман, завладевший им внезапным и необъяснимым образом в лесном доме, рассеялся. Сергей очнулся, опомнился и пришел в себя. Он проснулся. И снова стал самим собой.

В поезде, глядя на пробегающие залитые солнцем поля, зеленые рощи и заросшие камышом речушки, он вспомнил русалку, плывущую по неподвижной глади лесного озера, и ему показалось, что он узнал ее… Его холодное сердце сладко встрепенулось, всего на одну секунду. И снова забилось спокойно.

ГЛАВА 6

Алена выглянула в окно. Снова у подъезда стоит этот парень, с которым она познакомилась в театральной группе. Удовлетворенная, почти плотоядная улыбка, искривила ее губы. Так, наверное, улыбается кошка, съевшая упитанного воробушка, отряхивая перышки со своего нежного носика и облизываясь.

Парня звали Богдан, он работал на студии звукозаписи, и по совместительству был звукорежиссером в театре. Алена сразу, с первого взгляда поняла, что ей не понадобится особых усилий, чтобы она могла делать с Богданом все, что захочет. Изображая мнимую холодность, она заставила его настойчиво ухаживать, и теперь делала вид, что начинает проявлять интерес к своему кавалеру, который был готов дневать и ночевать под ее окнами.

Это удивляло всех, кто знал Богдана, как абсолютно равнодушного к женщинам, рассудительного и умного мужчину. Давно и тесно связанный с театральной и богемной средой, он, тем не менее, оставался как бы в стороне от их тусовок и образа жизни, никогда не изменял свои принципам и не подстраивался ни под чье мнение. Девушки и женщины, которые его не знали достаточно близко, пытались привлечь его внимание, но безрезультатно. Ходили слухи о его «нетрадиционной ориентации», но и те со временем развеялись, потому что ничего такого, что могло бы подтвердить подобные предположения, не происходило.

Богдан оставался загадочным, недоступным, непонятным, и оттого еще более привлекательным мужчиной. Он был хорош собой, внимателен, ровен и неизменно корректен в поведении, надежен в дружбе, приятен в компании – и только. Близких друзей у него не водилось. Женщины если и были, то никто о них не знал. В Москве у Богдана, якобы, проживал родной брат, еще более таинственный. Брат приезжал исключительно редко, жил у Богдана в хорошей трехкомнатной квартире, которую помог ему купить, любил дорогой коньяк, дорогие сигареты и дорогие произведения искусства. На выставке Артура Корнилина он купил за немалые деньги картину «Искушение». Судя по всему, человеком он был вполне обеспеченным, но необщительным и нерадостным. Оба брата придерживались похожих взглядов на жизнь, имели репутацию крутых и серьезных мужчин, себе на уме. Женщины их не интересовали. Или они слишком хорошо научились этот интерес скрывать.

Тем более удивительным казалось увлечение Богдана Аленой всем, кто его давно знал. Такого безрассудства и исступления никто не мог ожидать от него. Он буквально не сводил с девушки глаз, готов был предупреждать любое ее желание, идти на любое унижение, на любой компромисс.

Происходило что-то из ряда вон выходящее. Об этой пикантной новости шептались за кулисами и в пропахших пудрой гримерных, в театральном буфете, на репетициях, и даже на сцене. На Богдана бросали многозначительные взгляды, которых он не замечал, и делали намеки, которые он игнорировал. Он словно ослеп и оглох, одержимый единственным желанием – завладеть вниманием Алены любой ценой. То, что для других было обычной бравадой, пустой болтовней и поверхностной, фальшивой игрой, своего рода фарсом под маской трагедии, – для Богдана неожиданно оказалось подлинной драмой, которая разыгрывалась у всех на глазах, и не на сцене, а в самой настоящей надоевшей всем и приевшейся жизни. Истинная страсть разгоралась, словно вселенский пожар, вовлекая в свою жестокую орбиту случайных зевак и прочих любопытных. В игре делалась крупная ставка. Оказалось, что есть еще игроки, готовые платить любую цену. Действительно любую. Это взбудоражило нафталинный театральный мирок, гордо именующий себя «богемой», взвинтило нервы, разогнало скуку.

«Эрос[32] всесильный явился, и доказал, как смертоносно могут разить его стрелы…»

Сколь ни давно были написаны кровью из сердечных ран подобные строки, как ни изменились чисто внешние формы жизни, – тайная сердцевинка ее, невидимая, осталась прежней. Что и было продемонстрировано зевающей публике в отдельно взятом театральном коллективе отдельно взятого города. История любви Богдана к Алене стала «бомбой», взорвавшей неторопливый пыльный уклад провинциальной жизни.

Алена, переехав в город, сразу изменилась до неузнаваемости. Вряд ли кто-нибудь из односельчан, случайно повстречав ее на многолюдной улице, узнал бы в стильно одетой, модно причесанной самоуверенной красавице внучку бабы Нади, которая гоняла хворостиной гусей и уток к пруду, да грызла семечки на сельских посиделках. Откуда только взялись изящные манеры, правильная речь, умение поддерживать светскую беседу?

Благодаря деньгам, полученным за «Изгнание из рая», деревенская девчонка получила возможность учиться в профессиональной студии при театре. Актриса она была никакая, зато «светская дама» получилась то, что надо. На репетициях режиссер отводил глаза, а партнеры с трудом сдерживали смех, но открыто никто протеста не выражал. Намеков же Алена не замечала, так как свято верила в свою неземную красоту и природный талант. Она станет звездой, в этом нет и не может быть никаких сомнений!

Мужская половина труппы ухаживала за ней, а женская, как водится, скрыто ненавидела. Злобные сплетни тянулись за Аленой, как длинный яркий хвост за павлином. Справедливости ради, следует сказать, что добрая половина их имела под собой реальную почву. Алена вела себя нагло, презрительно и беспардонно с теми, кого считала ниже себя, и хитро, расчетливо и умело с теми, кого считала так или иначе полезным. Внимание Богдана льстило ее самолюбию, развлекало. Она с удовольствием принимала подарки, цветы и приглашения, ездила с ним на природу, ходила в гости, на выставки и премьеры.

Про Сергея она почти забыла, тем более что он, приехав из деревни, сразу отправился в Москву, приводить в порядок дела. Алена предпочитала синицу в руке сейчас, вместо журавля в небе, неизвестно, когда. Ее звездная карьера должна была состояться во что бы то ни стало, и для этого все средства хороши. Сергей Горский превратился в далекое и померкшее воспоминание, как и та призрачная купальская ночь, которая то ли была, то ли пригрезилась.

Алена последний раз посмотрела на себя в зеркало, и, очень довольная, выпорхнула из подъезда. Богдан предложил ей провести вечер у его друзей за городом.

Муж и жена, оба художники, встретили их радушно. Во дворе под липами развели костер, жарили мясо, коптили маленьких карасиков, которых мужчины наловили в заросшем камышами и ряской пруду. Хозяйка внимательно присматривалась к Алене. Она давно знала Богдана, и ей было интересно, кто же, наконец, покорил ледяное сердце неприступного «мистера Икс», как харьковская богема называла звукорежиссера.

– Девочка потрясающе красивая, но пустая, – сказала художница мужу, когда он помогал ей варить кофе. – Богдан долго выбирал и все-таки промахнулся. Она его погубит.

– Ну, я не стал бы так мрачно…

– Погубит, погубит, – убежденно прервала супруга художница. – Непременно погубит. Вот увидишь. Посмотри на его лицо. Это печать рока.

Художник добродушно рассмеялся. Он знал, что его жена очень любит усматривать во всем знаки всесильной судьбы, «фатума». Почему бы и нет, раз это ее развлекает? А Богдан действительно изменился…

Вечером, возвращаясь домой по залитому огнями городу, Алена и Богдан много смеялись, долго целовались в полутемном подъезде, пугая кошек и шокируя пенсионерок, которые выходили прогуляться с собачками.

– Мы с братом однолюбы, – неожиданно сказал Богдан, отстраняясь и глядя девушке в глаза. – У нас может быть только одна женщина, на все времена.

Алена не понимала, о чем он говорит. Его взгляд стал жестким, на переносице образовалась складка, которая так ей не нравилась. Она поспешила распрощаться, сославшись на усталость и головную боль.

– Прости, мне завтра рано вставать, – она высвободилась из его объятий.

– Да, конечно. – Богдан проводил ее до двери квартиры, помог открыть. – Спокойной ночи.

Алена смотрела, как он выходит из подъезда, ловит такси. Когда машина, светя красными огнями, свернула на шоссе, девушка спустилась вниз, к почтовым ящикам. Ей показалось, там что-то есть. Может быть, письмо от Сергея? При Богдане его доставать не стоило. Она долго не могла открыть заржавевший замочек. В ящике действительно оказались письма – целых три. Все они были Сергею Горскому от Лиды.

Алена вернулась в квартиру, села на диван, не зажигая света, и крепко задумалась…

…И тогда я отвязала лодку, села в нее и поплыла, без весел. Озеро наше лесное спокойное, словно зеркало. А только лодку всегда относит к одному и тому же месту – зеленому омуту.

Над водой летали стрекозы, теплый воздух переливался на солнце прозрачным золотом. Стояла сонная тишина, неподвижная и влажная, с запахом лилий… И показалось мне, сквозь толщу воды, в зеленоватой глубине – как будто там лицо, белое, словно луна, и волосы, длинные и светлые, а в волосах жемчуг речной. То была сама Царица Змей… Глаза у нее горели, как два изумруда, а рот, словно коралл алый. И сказала она мне:

– Не печалься, Антония, снов вечных не бывает. Ни снов, ни смерти, ни забвения, ни покоя… Только любовь никогда не кончается. Никогда…

Почему она назвала меня так? Ведь меня зовут Лида. Начала я думать об этом, и тут все куда-то исчезло, и только на дне – зеленые водоросли, а среди них жемчуг насыпан, белый и розовый. Я ниже наклонилась, и вижу, что это ожерелье жемчужное у меня на груди, на тонком шелке, а платье у меня из парчи и бархата, все золотом расшито. На тонких пальцах кольца драгоценные, на волосах убор из камней, и стою я у высокого полукруглого окна. И будто не я это вовсе, а другая, хрупкая и бледная женщина, во дворце с мраморными полами. Вокруг мебель старинная, резная, кровать с высоким пологом, сундуки большие, шкафы с золотой посудой, вазы, картины, серебряные светильники…А за окном стоит полная луна, огромная, как праздничное блюдо. Апельсиновая роща залита ее светом, и ночь благоухает миндалем, цветущим в долинах.

У меня же словно камень на сердце, мучительная тревога разрывает его на части. Мне идти куда-то надо, бежать немедленно, а я не знаю, куда, зачем. Будто с далекого холма зовет меня кто-то…Выхожу я из дворца, сама себя не помня, вокруг стоит ночь, великая, как мироздание, неподвижная, как черное зеркало. Мраморные статуи глядят пустыми зрачками, горько пахнут высокие травы, в которых путается длинный подол моего платья.

Где-то далеко, на самой окраине города, встречает меня высокая женщина с горящими глазами, зовет к себе, показывает кассоне[33] с дивной резьбой, из сандалового дерева.

– Вот мои сокровища, – говорит, – Смотри!

– Какие же это сокровища? Это ж растения всякие засушенные, цветы, да корни! Пахнут как крепко, голова кругом идет…

– Мне спешить некуда, – отвечает женщина с зелеными глазами, в платье из бархата, с волосами черными, как крыло ворона. – Дождусь, когда придешь за ними, просить будешь, как о последнем спасении! – и засмеялась.

Проснулась я , а лодку уж к берегу прибило. И такая тоска по тебе наполнила мое сердце, что словами и не выскажешь. Люди от такой тоски умирают, а я вот жива осталась. Видно, ты мне слишком дорог, чтобы умереть, тебя не увидев. Теперь мне нет обратной дороги, – сама Царица Змей посмотрела мне в глаза, а взгляд ее крепче всего на свете! Никакая разлука, никакая даль, никакое время не властны теперь над нами. Скоро мы встретимся…

Алена отбросила прочитанное письмо и поспешно распечатала следующий конверт. Ее охватило какое-то безумие. Листы дрожали в руках, строки расплывались перед глазами, буквы прыгали. Все, что было написано Лидой, казалось бредом, несусветной чушью. Тем не менее, странный текст волновал, вызывал непонятные, жгучие чувства. Ее охватила зависть, смешанная с негодованием, бешенством. Как Лидка посмела? Проклятая тихоня! Где они с Сергеем познакомились? Ведь «святая сестричка» постоянно сидит в лесном доме у Ильи с Марфой. Неужели?.. О, нет, только не это! Там, в доме, все по-другому, там просыпаются неведомые воспоминания, фантазии, или видения. Сразу и названия-то не подберешь. Люди внезапно начинают ощущать необъяснимые влечения, сердечную тоску… Горькая отрава тайны и обещания вползает в душу, и потом уж от нее не избавиться. Если Сергей и Лида… Почему она сама не додумалась заманить Сергея в лесной дом? Марфы побоялась. Та только своей Лидушке позволяет все, что угодно! Алене могло и не поздоровиться, приведи она в жилище прабабки кого попало.

…Если писать этюд в сырую погоду, то на влажном листе все предметы тают, как в туманном сне. Видится, как медленно опускается мокрая снежная завеса на акварельные деревья, светлые крыши, дворцовые сады, на мраморные волосы греческих богинь…Дороги становятся призрачными, и могут исчезнуть, когда на них ступишь. Ночная изморось ложится на византийские купола, римские своды, на гулкое безлюдье площадей и храмов. Тихий едва слышный стук разбудил меня.

– Кто там?

– Снег…

Снег укрывает Флоренцию прозрачной вуалью. Это бывает так редко! Над крышами появляются дымки, сизыми столбами уходят в низкое небо, напитанное белой влагой. Издалека доносится колокольный звон, и по каменным мостовым скачут всадники с факелами. Я жду тебя, слышу твои шаги в саду, и открываю тебе потайную дверь. В темном коридоре пахнет лавром и снегом. Ты принес с собой дымный, холодный воздух и ожидание встречи, мучительное и тревожное.

В очаге горит жаркий огонь, и я чувствую твое прерывистое дыхание во время объятия длиною в жизнь. Сладкое замирание сердца отсчитывает наши мгновения любви, ибо они единственные – – все, что есть. Тот, кто еще не понял этой простой истины, бредет вслепую по дорогам бытия, бесконечным, как пустыня безмолвия, – вечная бесплодная пустыня, где жажда неутолимая сжигает душу, и где нет приюта заблудшему страннику…

Когда я смотрю на тебя, на твое лицо в отблесках пламени, – мне нечего больше желать. Отдаваясь твоим ласкам, я произношу молитву, чтобы они никогда не кончались, как никогда не кончается звездный свет, льющийся из глаз ночи…

– Что себе позволяет эта мерзавка! – задыхаясь от ненависти, спрашивала сама себя Алена. – Когда это они успели? Пишет она, конечно, дурацкие выдумки, которые сочинила от скуки, сидя в лесу и перебирая сушеную траву. Чего ей еще делать?

Это ж стыдно рассказать кому-то! Родная сестра всякую женскую гордость потеряла, вешается мужику на шею так откровенно, что даже Алене за нее неловко. И слова какие понаходила… Скромница лесная! Нет, Сергея она ни за что не получит! Уж Алена постарается, все силы приложит!

– Я что-нибудь придумаю, – лихорадочно твердила себе под нос Алена, разрывая письма на мелкие кусочки. – И что Лидка нашла в нем? Ей такие никогда не нравились. Ей вообще никто не нравился. Она ни в чью сторону сроду не смотрела, и тут на тебе! Змея подколодная! Настоящая змеюка лесная, хитрая и опасная! Ну, я тоже Марфе родня, и как-нибудь от соперницы избавиться сумею! А Сергей?! Хорош гусь! Везде успел! Ну, ничего, и на тебя найдем управу! Никуда не денешься, будешь делать то, что я захочу, как миленький!

Алена долго не могла успокоиться. На нее нашло какое-то исступление. Она, словно одержимая, придумывала один план за другим, и все отбрасывала. Зависть, которую зажгли в ней письма, невыносимой злой болью терзала ее надменное сердце. Страсть к Сергею вспыхнула с такой силой, что затмила собою всякий здравый смысл. Даже карьера актрисы не казалась ей теперь более желанной, чем этот мужчина.

Сергей закончил все дела, связанные с продажей картин Артура Корнилина, сдал в столичный журнал, с которым сотрудничал, несколько своих статей, переговорил с нужными людьми, уладил все проблемы, посетил интересующие его выставки. Все складывалось как нельзя лучше, кроме книги. Ни одной страницы он так и не написал. Москва отвлекала его своим шумом, суетой, жарой, пылью и сутолокой. Захотелось в Харьков, к друзьям. Нужно было повидать Нину.

Квартира поразила его обилием фотографий Алены в самых разных позах, ракурсах, нарядах и ролях. Театральный фотограф постарался на славу.

– Какая у нее глупая улыбка! – с досадой подумал Сергей. – Где она, кстати? Чем занимается?

То, что Алена занимала его квартиру, особо не волновало. Он мог вернуться в гостиничный номер, мог снова уехать. Это, так или иначе, разрешится. Сергей заглянул в холодильник, набитый едой, обрадовался, что сможет перекусить дома. Он уже несколько раз звонил Нине, но никто не брал трубку. На свободной стене висели две картины Артура – «Изгнание из рая» и «Царица Змей». Белокурый Архангел смотрел Сергею в самое сердце, так, что почувствовался неприятный холодок.

– Что это со мной? Устал с дороги?

Он налил себе коньяку, выпил и закрыл глаза. Голова медленно кружилась, взгляд Архангела буравил душу.

– Черт, сколько времени потеряно, и все зря! Книга не сдвинулась с места. Ведьму он так и не увидел. Если это Марфа, то она умело избегает его. Интересно, почему? Ладно, хоть вышивки продадутся. Сергей сделал с них цветные фотографии, показывал в Москве знающим людям, советовался. Вышивки понравились.

– Хоть на этом заработаю! – удовлетворенно подумал он, наливая себе еще выпить. Какая-то непонятная тревога закралась внутрь и не уходила, несмотря на выпитое и усталость с дороги. Царица Змей кривила алые губы, сияла глазами. Хотелось закрыть картину, как закрывают зеркало, когда в доме покойник. Почему ему приходят в голову такие мрачные мысли?

Сергей еще выпил, принял горячий душ и заснул на диване.

Его разбудила Алена. Часы показывали двенадцать. В открытую форточку налетели комары, противно зудели. Девушка жарила на кухне яичницу с салом, резала огурцы и домашний окорок, который привезла из деревни. Как вовремя она управилась! Баба Надя, провожая ее позавчера на электричку, давала последние наставления. Алена как чувствовала, что у нее есть только один шанс, который непременно нужно использовать, иначе…Впрочем, провала быть не должно. Ей повезло, что неожиданный приезд Сергея не застал ее врасплох. Это хороший знак. Знак удачи.

Баба Надя удивилась визиту внучки, но расспрашивать ничего не стала. Истопила баньку, приготовила вкусный ужин. Поздно вечером, когда тонкий месяц повис над высокой крышей дома, и раскрылись ночные цветы, Алена поведала бабке свою печаль и тревогу.

Дочь Марфы надолго задумалась. Обращаться за помощью к матери ей совсем не хотелось. Так же, как и Алена, она в глубине души чувствовала, что в этом деле им от Марфы пользы не будет. Баба Надя и сама была не промах, но с матерью себя и близко не ровняла. Однако, кое-что ей было известно.

В доме, где растут девочки, необходимо совершать магическое таинство – срывать самые первые распустившиеся цветы, будь то дерево, куст или трава. Чтобы ничья чужая воля, ничья недобрая рука не смогла воспользоваться силой «первого цвета» и украсть у девушки первенство в любви. Это было самое первое, что рассказала ей мать, как только родилась Алена. Она вывела Надьку в распускающийся весенний сад, благоухающий сиренью и молодой клейкой листвой. На краткий миг все показалось им в ореоле лунного света волшебной мечтой, сказкой о девическом счастье. У обеих на глазах показались слезы – ведь они тоже были женщинами на этой Земле.

– Гляди-ка, – сказала Марфа негромко, – какие цветы! Они словно рассыпавшиеся звезды… Это дантовские поющие души в раю, навевающие воспоминания о горькой и неостывающей любви. Есть только один огонь, который никогда не погаснет…

– Что? – Надька почти никогда не понимала, о чем говорит ее мать. Мудрено очень. И где это она таких слов нахваталась? Живет безвылазно в лесу, книжек не читает. Диво!

– Дите ты еще, – вздохнула Марфа. – Когда повзрослеешь? Долго ждать…Ну ладно, тебе особо понимать и не надо. Слушай, главное, да запоминай. Все первые цветы у дома срывай сама, собирай и суши, храни в «красном углу», для своих любимых внучек.

– О чем это она? Внучка Аленка одна родилась, – подумала Надька. – Странная мать у меня, недаром люди перед ней робеют. Может, она наперед все знает? И будет у меня еще одна внучка?

Теперь баба Надя вспомнила тот ночной разговор, словно воочию все вновь увидела и услышала. Стрекотали сверчки, и мохнатые бабочки слетались к освещенным окнам веранды.

– Пойдем в дом, – сказала она Алене. – Любую девушку надо выдавать замуж. Таков порядок. А по порядку ты первая.

Баба Надя достала из заветного угла вышитый мешочек, протянула внучке.

– Наберешь завтра воды из колодца, в пять утра, чтобы никто не опередил. Цветы эти сухие заваришь, и помоешь ими голову в пятницу, на заре.

– Это что, все? – Алена сомневалась в действенности такого простого метода. Задача перед ней стояла сложная и ответственная, и провалить дело было никак нельзя.

Баба Надя разделяла ее беспокойство и осознавала важность задуманного.

– Любисток еще тебе дам. Мне он помог когда-то с дедом вашим сладить. Как он ни вертелся, ни крутился, однако никуда не делся. Женился, и ни разу ни в чью сторону не посмотрел.

Баба Надя с Аленой выкопали вместе огромный куст любистка, «зари садовой», порезали его мелко-мелко: и корень, и ствол, и листики, и цветочки. Ссыпали в холщовый мешочек. В настое любистка надо было купаться.

Спать им не хотелось. Сидя на кухне за чаем с пирогами, обе размышляли, каждая о своем. Алене казалось недостаточно того, что предложила ей баба Надя. Слишком незатейливые приемы. До сих пор она ни в какое колдовство не верила, считала все ерундой и причудами Марфы. Но сегодня ей страстно хотелось, чтобы некий магический обряд, мощный и неотвратимый, как сама судьба, подействовал на того мужчину, которого она решила заполучить в мужья любой ценой.

– Не о том думаешь, девонька, – вдруг тихо шепнула ей на ушко Марфа, блестя глазами. – Мужчина должен стать не мужем, – это пустое… Возлюбленным! Любовником! Преданным в жизни и в смерти. Чтобы вся его кровь закипала при одном взгляде твоем…И был он весь в твоей власти, безвременно, на всех путях земных и небесных…

– Что ты говоришь, бабушка? Где ты?

– Ты чего? – обеспокоенно посмотрела на внучку баба Надя. И впрямь не в себе девка! Вот беда. Что она в этом хахале городском такого нашла? Как будто мало ей сельских хлопцев?! Да любой бы посчитал за счастье…

– Мне показалось, что Марфа здесь, шепчет что-то мне на ухо. Какие она странные слова сказала!

– Устала ты. Иди спать. Утро вечера мудренее. А я посижу, подумаю, чем еще посодействовать можно.

Алена лежала без сна, глядя в черноту ночи, полной неясных звуков, и терзалась дурными предчувствиями. Затея впервые показалась ей опасной. Далекий голос пел за околицей незнакомую песню. Старинный напев вызвал в ее измученной душе тоску. А может быть, ей все только показалось?

Баба Надя зажгла свечу и полезла на чердак, где стоял ее девичий сундук, покрытый толстым слоем пыли и паутиной. Тяжелая крышка натужно заскрипела. Тонкий неистребимый запах лилий сразу заполнил легкие. Женщина закашлялась. Сколько лет прошло! Она достала из-под стопки вышитых полотенец покойной свекрови плоскую бутылочку из толстого стекла. Необычная форма флакона вызвала недоумение, как и тогда. Откуда такая вещица? Флакон до половины наполнен маслянистой жидкостью неопределенного цвета. Зеленовато-желтовато-прозрачной. Иначе не скажешь. Жидкость такая легкая, что плотно пригнанную крышку открывать без надобности нельзя, сразу начнет испаряться летучее зелье.

«Халдейская[34] трава», как назвала ее Марфа. Лунное растение. Сила его уменьшается и вырастает согласно фазам Луны. Корни лилии и белоснежные листья ее собраны были, когда Марс, Венера и Луна находились в знаке Весов, времени, возбуждающем любовную тягу. Сок лилии наливался в хрустальную чашу, читался нужный псалом, после чего надобно было произнести имя Анаэля и любимой особы.

– Имя ангела напиши на кипарисовой щепочке, опусти ее в летучий лилейный сок, помажь себе тем брови, а кипарисовую щепочку привяжи к правой руке и в благоприятный момент коснись ею к правой же руке того, кого желаешь всем сердцем иметь своим возлюбленным… Соверши это в пятницу, при новой луне, при восходе солнца…

Шепот Марфы растаял под сводами нагретой за день крыши. Баба Надя вздрогнула. Показалось ей, что ли? Глаза матери возникли перед нею, мерцающие и томные, полуприкрытые нежными веками. Какая же она все-таки красавица! Возраст ничуть не повлиял на то ошеломляющее впечатление, которое она производила на людей. И мужчин, и женщин.

Кипарисовые щепочки были завернуты в белый платок. Баба Надя достала и их тоже, сложила все в наволочку от маленькой подушки, которую вытащила из того же сундука, закрыла крышку, села и задумалась. Она забыла о том, что сундук пыльный, а у нее новая юбка. Сегодняшние события выбили ее из привычной колеи.

Богоугодное ли дело они с Аленкой затеяли? Марфу такие вопросы никогда не волновали. Она жила по своим собственным законам, и подобные вещи даже не приходили ей в голову. Баба Надя же, предпринимая какие-нибудь необычные шаги, как, например, в случае со своим собственным замужеством, а теперь с Алениным, не хотела брать на себя ответственность. Она подходила к иконам, которых имела великое множество, молилась, испрашивала одобрения и благоволения Господа и Божией Матери на то, что собиралась содеять. Если задуманное Богу угодно, то пусть оно свершится, а ежели не угодно, то оно, по мнению бабы Нади, никак произойти не сможет, ибо на то не будет воли Божией. Помолившись и вздохнув с облегчением, она перекладывала всю ответственность на Высшие Силы и чувствовала себя легко и свободно, не отягчая более свою совесть размышлениями о праведности или неправедности того, что должно было произойти.

Так и сейчас, помолившись и испросив «помощи свыше», она пришла к убеждению, что ничего злого они с внучкой не делают, и на том успокоилась. На следующий день, дав Алене необходимые наставления, баба Надя велела ей непременно прочитать псалом, записанный на отдельном листочке, когда та будет свершать задуманное, и благословила внучку с Богом.

Сергей, проснувшись, немало удивился. Алена ничуть не напоминала ту деревенскую девчонку, пусть и очень красивую, которую он впервые увидел на выставке Артура Корнилина и с которой провел хмельную купальскую ночь. Перед ним сидела холеная и уверенная в себе, со вкусом одетая и причесанная городская девица.

Он неважно себя чувствовал после выпитого, что было ему не свойственно. Спиртное он переносил хорошо, а в таких мизерных дозах оно и вовсе на его могучий организм не действовало. Недомогание и туман в голове он списал на усталость с дороги, напряжение последних дней. Неудача с книгой здорово задевала его самолюбие, больше, чем он мог себе в том признаться.

Он смотрел на Аленины ноги, гладкие и соблазнительно высоко открытые, ощущая, как стремительно нарастает тяжелая, непереносимая волна желания. Забыться, потерять себя в объятиях женщины, сжечь в огне страсти навалившуюся невесть откуда тоску – все это заволокло сознание, помутило рассудок. Он овладел ею с яростью, которая ошеломила его. Дикие, необузданные ласки, которым он ужасался и которые не мог и не хотел останавливать, затопили его и понесли, как несет бурная стремнина потерявшего силы пловца, чтобы сомкнуть над ним удушливые бездны зеленой воды.

Придя в себя, Сергей долго не мог понять, что привело его в такое исступление. Лежащее рядом красивое тело Алены вызвало у него приступ тошноты. Горький, вызывающий головокружение, запах трав напомнил ему увядшие, смятые венки, среди которых он пытался выловить Аленин, надоедливый ритм, доносящийся от высоко разгоревшихся костров, смоляной дым тлеющего чучела… Что с ним? Вялая мысль о колдовстве промелькнула и исчезла, уступив место резкому спазму в желудке.

Алена уже несколько минут что-то говорила ему, с беспокойством заглядывая в лицо. Она сбегала на кухню, не одеваясь, и эта фамильярность неприятно поразила его. Она уже считает его своим? Ну, нет! Это, мадам, у вас так просто не получится. Что это вообще на него нашло? Как будто он сто лет баб не видел! Набросился на девчонку, как маньяк, порвал белье. Кажется, у нее на теле ссадины… Господи, этого только не хватало! Придется заглаживать вину.

Девушка восприняла перемену в настроении Сергея по-своему. Наконец, подействовало зелье, которое она предусмотрительно добавила в коньяк. Теперь можно заводить разговор о женитьбе.

– У нас будет ребенок…

– В самом деле? – Сергей уже ничему не удивлялся. На этот крючок она его не поймает.

– Ты…

– Вот деньги, – он потянулся к стулу, на котором висел модный пиджак, достал несколько купюр. – Сделай все, что нужно, и больше не говори мне такого.

У Алены пропал дар речи. Из глаз горячими ручьями хлынули слезы. Он равнодушно слушал ее истерические вопли, просьбы и проклятия, потом повернулся на бок и заснул. – Никакого покоя в собственной квартире, – подумал он, уже в полудреме, проваливаясь в неспокойный, удушливый сон.

Ему снился Артур Корнилин, небритый, с мутными глазами, который уговаривал не бороться больше.

– Я пытался, и видишь, чем все закончилось? – Артур заплакал, размазывая слезы испачканными в краске руками. – Теперь твоя очередь. Но ты будь умнее, отдай им все, что они просят.

Сергей не понимал, что он должен отдать. Амулет из старинного золота качался перед глазами, как маятник. Какая-то женщина с глазами Царицы Змей наливала желтоватый напиток в два кубка. Напиток пах лилиями, или это через раскрытые настежь окна ветер приносил аромат нежного мирта и гранатовых деревьев?.. За окнами стояла густая чернота ночи, доносился затихающий грохот колес по вымощенным камнями мостовым, крики сторожей…

– Пей, не бойся, – шелестел шепот. Или это шелестели листья в оливковой роще? Или шелестело по плитам мраморного пола платье из золотой парчи, с корсажем из зеленого бархата, в которое одета стоящая рядом с ним женщина, испуганная и печальная?..

Она говорит ему что-то о ребенке. В светло-бездонных глазах отчаяние и решимость. Под мрачными сводами гулкого зала стоит шелест и запах смерти. Он берет бледную женщину за руку, и его сердце сладко замирает, как будто свершается магическое и интимное таинство, суть которого непостижима.

И вот он уже стоит между двумя женщинами, у одной из которых в волосах цветы, а у другой – змеи. Он должен сделать свой выбор. Невидимый наблюдатель следит за ним. Колеблющиеся темные контуры фигуры в плаще сменяются могучей статью Архангела, который целится из своего огромного лука в пространство между мужчиной и женщиной, у которой белые цветы в волосах. Ее тонкая текучая фигура, нежная и изящная, теряется в зеленоватой дымке…

Царица Змей протягивает мужчине золотой флорентийский амулет.

– Вы узнаете друг друга по нему…

– Кто кого должен узнать? О чем говорит эта женщина? – спрашивает Сергей у Артура Корнилина. – Ты же знаешь Царицу, объясни мне, что происходит?

Корнилин пьяно качает головой, отмахивается дрожащими руками. Не то, мол, спрашиваешь, не то…

Сергей просыпается с привкусом лилий во рту, с тяжелой головой и страхом смерти в сердце. Может быть, у него развивается сердечная болезнь? Где-то он читал, что все начинается с «черной меланхолии», с грызущей душу необъяснимой тоски.

«…аще пойду посреде скорби, живиши мя, на гнев враг моих простеря еси руку Твою и спасет мя десница Твоя! Господь воздаст за мя. Господи, милость Твоя во век, дел руку Твоею не презри…»

Горячий шепот Алены сменился ее долгими поцелуями, от которых снова все помутилось. Сергей на миг вспомнил Нину со свечой в руке, шепчущими губами, и свое смятение, замешательство… Он снова отдался сумасшедшей страсти, в угаре которой не ведал, что творит. Клялся в любви Алене, обещал жениться, быть верным до гроба, носить ее на руках, осыпать деньгами и ласками немерено, бормотал что-то о Флоренции, ее мандариновых садах, сладком инжире, прохладе фонтанов… Он словно сошел с ума, его куда-то несло, и не за что было уцепиться, чтобы остановить пьяный ураган желания, неутолимого, как жажда под раскаленным добела солнцем.

Ему показалось, что за эту ночь он прошел через горнило «геенны огненной», в гуле и пламени которой сгорело все, что еще оставалось в нем от того Сергея, который писал письмо о любви девочке с большими глазами и бантами в тоненьких косичках.

Утром, взглянув на Алену, он отшатнулся, в ужасе. Ненавистная красавица спала, прижавшись к нему гибким горячим телом, от которого хотелось отодвинуться подальше. Сергей вспомнил все, что говорил ей ночью, во время бешеных, больше похожих на насилие, ласк, и понял, что он сделал свой выбор, и уже не сможет отказаться от него. Роковой круг замкнулся, и в середине его была печать лилии. Странное сравнение несколько позабавило его.

О Лиде он так и не вспомнил. Находясь еще под влиянием сна, он потянулся рукой к амулету, который надел на шею перед отъездом в Москву, чтобы не оставлять дорогую вещь, да так и не снимал с тех пор. Украшения не было. Сергей вскочил, холодная волна прокатилась по позвоночнику, покрывая тело мурашками; в голове стало пусто до звона.

– Цепочка такая прочная, что порваться никак не могла, значит…

Он перерыл постель, не обращая внимания на недовольство Алены, обыскал свой единственный чемодан, одежду, карманы, потом ванную, и, наконец, всю квартиру. Медальон исчез бесследно.

– Где амулет? – он готов был убить проклятую девчонку. Если это ее рук дело…

– Чего ты орешь? – она лениво перевернулась на другой бок, не потрудившись даже прикрыться. И это взбесило его по-настоящему.

– Где подвеска, я спрашиваю? – действительно заорал он, теряя контроль над собой.

– Откуда я знаю? Ищи!

Сергей развернулся и отправился в ванную принимать душ и бриться. Лучше всего. если он встретится с Ниной, поговорит с ней. Впомнился пьяный Артур, который во сне плакал. Сергей набрал знакомый номер, но ему снова никто не ответил. Нина то ли уехала, то ли не подходила к телефону. Он понимал ее. Сейчас ему самому хотелось бежать, куда глаза глядят. Только тогда он сможет успокоиться, все обдумать. Поискать без нервов пропавший медальон. Куда он мог деться из квартиры?

Одеваясь перед зеркалом, Сергей вздрагивал от воспоминаний прошедшей ночи, не находя никаких объяснений своим чувствам и поступкам. Бросив в очередной раз взгляд на свое отражение, он застыл, пораженный. Золотой флорентийский амулет, как ни в чем не бывало, висел у него на шее, на толстой витой цепочке.

– Черт, я схожу с ума? – Он вытер испарину со лба и потрогал подвеску. Она была твердой и горячей, как его тело, приятно льнула к пальцам.

Сергею показалось, что белокурый Архангел на картине пожимает мощными плечами, смеется над ним. Царица Змей сверкает глазами, ее бледное текучее лицо дрожит; она хочет подать ему знак, только не уверена, поймет ли он.

В дверях комнаты показалась Алена, раскрасневшаяся после бурной ночи, с синими тенями под глазами, довольная.

– Когда свадьба? – спросила она, как о само собой разумеющемся, окончательно решенном деле.

– Когда захочешь! – ответил Сергей одеревеневшими губами, не в силах оторвать взгляд от золотой подвески на груди. Он был растерян и сломлен. Во всяком случае, так он чувствовал в этот момент.

Выходя из подъезда, он едва не столкнулся с высоким, одетым во все черное, мужчиной. Уже в такси, Сергей подумал об Артуре и «черном человеке», который его якобы преследовал, как Моцарта. Злой гений? Или просто прохожий?

Дом Корнилиных, с закрытыми ставнями, встретил Сергея тишиной и запустением. Дверь была закрыта. На стук никто не вышел.

ГЛАВА 7

Луиджи вернулся из палаццо Альбицци в глубоком раздумье. Маттео выздоравливал медленно и как бы нехотя. Молодая жена его, «дитя певучее печали», как называл ее про себя врач, молча ухаживала за ним. Она ни на что не жаловалась, ни о чем не просила, только смотрела своими огромными блестящими глазами.

Луиджи во время своих вечерних визитов часто заставал ее, одиноко стоящей у окна и глядящей в темные, пахнущие лавром и дикой розой, заросли дворцового сада. В ароматной тьме густо звенели цикады; изредка проезжали всадники, факелы которых освещали бледное лицо Антонии, бросая на него багровые отблески.

Честно говоря, Луиджи гораздо больше волновало состояние здоровья молодой женщины, нежели ее престарелого супруга.

Маттео был человеком вспыльчивого и необузданного нрава, его жестокость и коварство давно стало притчей во языцех. Подобные качества сгущают кровь и ведут к возникновению целого ряда тяжелых недугов, что и произошло с сеньором Альбицци. Вылечить его было так же невозможно, как и изменить его отвратительный и злобный характер. Луиджи терпеть не мог таких типов, но его ремесло предполагало бесстрастие и милосердие к больному, а вовсе не его перевоспитание или наказание.

Как врач, Луиджи желал своему пациенту скорейшего выздоровления, но как мужчина и аристократ духа, просвещенный и мудрый человек, не мог не отметить, что Маттео достоин суровой расплаты за все, что успел натворить в своей бурной и длинной жизни. Чего стоит эта его женитьба на Антонии, богатой наследнице славного флорентийского рода, робкой и неопытной девушке, которую выдали за старика, чтобы не распылять достояние элиты. И семья Антонии, и семья Альбицци совершенно не брали в расчет разницу в возрасте и характере супругов. Одни лишь деньги, золото, дворцы, земли, флорины и дукаты – вот боги, которым принесли в жертву эту нежную и чистую молодость.

Луиджи вовсе не был ни сентиментальным, ни излишне жалостливым, но Антония ему нравилась. К тому же очень хотелось насолить Маттео Альбицци, утереть нос старому мерзавцу. Поэтому врач поставил в известность своего знатного пациента, что теперь к нему будет приходить его ученик, молодой Манфред, который в искусстве целительства давно превзошел своего учителя. Его свежий взгляд и необычные решения могут быстрее найти способ добиться перелома в болезни. Брюзгливый старик после долгих препирательств и придирчивых расспросов, наконец, согласился. Луиджи оставил ему очередную порцию микстуры из морозника, которую умели приготовлять только он и Манфред, и которая ценилась на вес золота, и ушел, напевая что-то себе под нос и потирая руки.

Придя домой, и застав дверь плотно закрытой, он понял, что Манфред чем-то занимается в алхимической лаборатории. Ученик оказался действительно очень способным, и Луиджи не особенно кривил душой, заявляя, что молодой человек превзошел своего учителя. Иногда это так и выглядело. Манфред вдруг высказывал такие мысли, что знаменитый целитель не знал, что и думать. Не раз и не два ученик подсказывал ему настолько оригинальные и интересные идеи, что Луиджи только диву давался.

– У меня есть хорошая новость!

Манфред поднял голову от сосуда, в котором что-то кипело, и посмотрел на учителя отсутствующим взглядом. Алхимия очень увлекала его. Первый урок он получил от Луиджи в этой самой лаборатории год назад и за это время сделал значительные успехи. То, что целителю давалось ценой нелегких раздумий и многочисленных утомительных опытов, Манфред улавливал интуитивно. Он помнил, как музыкой зазвучали в его ушах слова Луиджи: «…Построй, мой друг, храм, который не имеет ни начала, ни конца; внутри этого храма помести источник чистейшей, блестящей как солнце, воды. Проникнуть туда можно с мечом в руке, ибо вход узок и охраняется драконом. Убей дракона…и попадешь в храм. Найдешь там то, что ищешь, ибо жрец – этот медный человек, что сидит у источника, меняется в своей природе и превращается в серебряного человека и может, если ты этого пожелаешь, превратиться и в золото…Не открывай никому этого…»

– У меня тоже новость для тебя, Луиджи. Сегодня я видел какого-то странного человека, который прятался в саду за домом. То ли монах, то ли странник. Мне он не понравился. Не мог ли он следить за нами, когда мы выкапывали трупы людей на кладбище?

Луиджи задумался. Вскрытие трупов было опасным делом, и приходилось тщательно скрывать это. Кто-то мог стать случайным свидетелем. Теперь можно ожидать или доноса, или требования денег за молчание.

– Не думаю, – наконец, ответил он. – Сегодня мы не занимались ничем таким. Может быть, это нерешительный посетитель, или случайный прохожий.

– Пусть будет так. – Манфред пожал плечами. – А у тебя что за новость?

– О! – врач воодушевился. То, что он собирался сказать молодому человеку, забавляло его. – Завтра пойдешь к старому Маттео, отнесешь ему бальзам, который мы приготовили. Кстати, поговори с Антонией. Мне кажется, она нездорова.

Манфред оставил в покое огонь и кипящую жидкость, уставившись на Луиджи. Он что, шутит? Или говорит правду? Мысль о том, что завтра ему представится возможность увидеть женщину, о которой он думал бессонными ночами, полными лунного света и аромата жасмина, привела его в трепет. Неужели это произойдет? Загадочная Флоренция, с ее жгучей тайной и очарованием, откроет, наконец, и для него свои жаркие объятия, в которых властительные принцы грезили о крови, золоте и любви. Сон о необычайной жизни начал сбываться…

Осень пришла тихо, как прохладный туман опускается в долины. Золотые листья опадали в синие воды прудов. Рубиновыми огнями горели на солнце клены.

Алена сшила на свадьбу платье из желтой парчи, с корсажем из зеленого бархата и такими же отворотами длинных, спадающих складками рукавов. Эта ее причуда привела в ужас портниху, которая никак иначе не могла себе объяснить подобного, как только экстравагантностью вкуса, присущего легкомысленной богеме.

Приглашенных практически не было. Свидетельницей в ЗАГСе попросили быть молоденькую гримершу из студии, с которой Алена более или менее часто сплетничала обо всех остальных знакомых, а свидетелем, конечно, оказался Богдан. Это получилось как-то само собой. Он не мог оказаться в стороне от такого значительного события в жизни своей возлюбленной, и если он понадобился ей в таком качестве, что ж… Судьбу не выбирают, в нее ныряют с головой, а там…как получится.

Лида помогала бабе Наде и Ивану собирать груши и яблоки, густой запах которых стоял в поредевшем саду. Дымился костер из облетевших листьев.

Почтальон принес конверт с приглашением на свадьбу. Алена писала сестре, чтобы та обязательно приезжала, но только одна. Все будет очень скромно, по-домашнему. Никакого обильного застолья, пьяных гостей и бестолковой сутолоки. Это нынче не в моде. Да и денег много тратить не стоит. Бабе Наде, Марфе с Ильей и Ивану ничего говорить не надо, а то обидятся, что их не пригласили. Пусть уж эта новость для них окажется приятным сюрпризом, когда молодые приедут в деревню провести медовый месяц.

Алена хотела, чтобы Лида непременно удостоверилась в том, что ей больше не на что рассчитывать, что Сергей никогда не будет принадлежать ей. Он муж Алены, и только она имеет на этого мужчину все права. Лида должна все увидеть своими глазами, осознать и отказаться от своих притязаний. Почему-то глупая процедура росписи и пресловутая печать в паспорте казались Алене надежной гарантией любви и преданности Сергея, и их совместного счастья. Она словно помешалась, думая только об одном – чтобы Сергей, не дай Бог, не достался Лиде. Для достижения этой великой цели любые средства шли в ход. В том числе и главное – привести Лиду в шоковое состояние, подавить ее свершившимся фактом, неотвратимостью происходящего.

Исступление и одержимость, как ни что другое, предрасполагают к ошибкам. Роковым ошибкам. Решения, принимаемые в подобном состоянии, это начало конца. Грядущая катастрофа явственно маячит в обозримом будущем, видимая всем, кроме автора разворачивающейся драмы, или фарса. Это уже зависит не столько от события, сколько от точки зрения.

Богдан прожил эти последние недели, словно в угаре. Его никто не узнавал, приятели шарахались в испуге, встречаясь с его воспаленным, горящим нехорошим огнем взглядом. Только одна Алена не замечала перемены в его состоянии, как не замечала вообще ничего, кроме Сергея, который ежедневно напивался и спал мертвецким сном. С той памятной ночи они ни разу не были близки, почти не разговаривали друг с другом, но соглашение о свадьбе продолжало действовать. Алена готовилась, Сергей пил, не осознавая по-настоящему, что происходит. Оба почему-то верили, что заключенный между ними договор расторгнуть невозможно.

Лида приехала вечером, в разгаре веселья, если можно было так назвать происходящее. Алена в парчово-бархатном свадебном платье была пьяна и плакала. Богдан ее утешал. Он не мог смотреть, что делает с его любовью этот «заграничный хлыщ», как он про себя называл Горского. Что она в нем нашла? Ему же наплевать на ее чувства, на ее нежную, ранимую душу! Напился, как свинья, даже головы от стола поднять не в силах…Жених, называется! Не такой свадьбы достойна его Аленушка, его милая девочка, его цветочек аленький.

Если бы не суровый и жесткий характер, Богдан и сам бы заплакал. Но слезы не приходили. Холодная, неукротимая ненависть затопила разум, сдавила стальными тисками сердце, высушила мысли и эмоции. В глубине души появилось и крепло страшное решение – отомстить подлому, равнодушному мерзавцу.

Богдан с детства испытывал обостренное чувство справедливости. У них с братом по отношению к женщинам выработались свои собственные законы чести: любить одну и навсегда; стать преданным навеки, телом и душой; защитить от любого зла, земного или потустороннего, это уж как придется. Щадить себя или искать для себя оправданий – об этом речь не шла. Не допускались сомнения, колебания, нерешительность. Все эти проявления, позорные для мужчины, приравнивались братьями к трусости. Ну а трусость считалась и вовсе последним делом. Она просто не предполагалась возможной.

Все последнее время Алена то хохотала, как безумная, то плакала, упрямо сжимая губы, молча и так горько, что у Богдана сердце кровью обливалось. Ему хотелось уничтожить Сергея, сделать так, чтобы он исчез, и ничто никогда не напоминало Алене о нем. Откуда он вообще взялся? Свалился на голову, как стихийное бедствие. Чем он покорил Аленушку? Чем приворожил к себе? Что есть в нем такого, чего нет, например, в Богдане? Деньги? Так их, если задаться целью, можно заработать сколько надо. Брат поможет. Москва – город богатый и щедрый; и дела найдутся, и те, кто готов за них платить. А Богдан для Алены готов на все, что угодно. Хоть в рай, хоть в преисподнюю, хоть в любой другой мир, со всем, что может там ждать его, – лишь бы вернулась улыбка на ее измученное лицо, лишь бы она снова была с ним! Он хотел встречать ее у театра, провожать домой по ночному городу, ждать у подъезда, смотреть в ее темные, горячие глаза, исполнять любую ее прихоть, любое желание…

Сергей ее погубит. Богдан просто знал это. Как это произойдет, он не задумывался. Но то, что Алена стремительно несется к своей гибели, было для него настолько очевидным, что говорить об этом казалось лишним. Она его, конечно, слушать не станет. Она полностью под злым влиянием этого невесть откуда взявшегося страшного человека. Что он сделал с ней? А, главное, зачем? Ведь он ее не любит! Зачем же тогда женится? Вернее, уже женился. Богдан скрипнул зубами, подумав об этом.

– Поздравляю вас! Желаю счастья и согласия на долгие годы!

Богдан поднял ничего не понимающие глаза. Худенькая, светленькая, похожая на подростка девушка, протягивала ему огромный букет цветов. Она сама была бледна, словно вот-вот упадет в обморок. Черт! Она принимает его за жениха! Проклятие!

– Спасибо. Только это не мне полагается вручать. – Он с трудом выдавил из себя улыбку. – Вон жених, в том конце стола. Ему нехорошо.

Лида растерялась, и Богдану тут же стало ее жалко. Он сегодня не узнавал сам себя.

– А вы кто? – Мягко спросил он и взял у нее цветы.

– Я сестра Алены. Приехала на свадьбу, а… – Лида расстроилась. Она опоздала на свадьбу сестры. Как это могло случиться? Неужели числа перепутала? Вроде не должно такого быть. – Это что, уже конец всего? – Слова вырвались у нее сами собой, неосознанно.

– Вы очень наблюдательная девушка, – сказал Богдан. – Это действительно конец!

В этот момент он вдруг отчетливо увидел Алену мертвой. Внутри него все похолодело. Что это? Он сходит с ума? Богдан обвел глазами комнату. Пьяная Алена спала у него на плече, Сергей уткнулся головой в стол, маленькая гримерша наливала сама себе и непрерывно жевала, не замечая ничего и никого. Закуска стояла почти нетронутая – икра, балык, копченый окорок, салаты, разные варенья и соленья, жареная птица, заливная рыба. Почему никто не ест? Все только пьют. Он и сам, не закусывая, выпил один бутылку коньяка.

Его внимание вновь переключилось на Лиду. Какая она тоненькая и бледная! Глаза, как бездонные зеленые озера. Она в смятении. Или в отчаянии? Богдан не догадывался об истинном положении вещей. Да и откуда ему могло быть это известно? Интуитивно он улавливал, что девушке так же страшно и неуютно здесь, как и ему. Но почему?

Платье Алены – вот что поразило Лиду, как только она вошла. Откуда она знает? Неужели прочитала письма? Но как они попали к ней? И тут Лида поняла то, что давным-давно находилось прямо перед ней. Адрес! Как же она сразу не додумалась?! Ведь это квартира Сергея! Но почему свадьба именно здесь?

Ужасная правда, в которую не хотелось верить, начала проявляться в ее сознании, словно выплывая из тумана заблуждений и ложных данных, обретая ясность и твердость. Эта правда вонзалась в сердце Лиды, словно обоюдоострая сталь, отнимая жизнь и остатки благоразумия. Алена и Сергей… Вот в чем состояла эта убийственная, беспощадная и жестокая правда. Зеленый туман заполнил ее сознание, гулкий медный звон наплывал из его темных глубин, отдаляясь и затихая…

Богдан едва успел подхватить девушку. Что с ней? Наверное, здесь слишком душно. Да и картина безрадостная. Все пьяные, отрешенные…Не свадьба, а поминки. Он с трудом привел Лиду в себя. Ей не хотелось возвращаться в эту страшную комнату, где пьяный Сергей праздновал свое предательство. Сомнений больше не было, – это он там, нетрезвый и безразличный. Как она сразу не узнала его?

Сергей поднял мутные стеклянные глаза, скользнул ими по лицу Лиды, бесстрастно, совершенно спокойно, как будто он видел ее впервые в жизни, ничего не обещал ей, не стоял на коленях в жарко натопленной баньке, не целовал ее страстно, до самозабвения, не носил на руках под звездным небом, не произносил клятв любви…

Как он мог так поступить с ней? Как он вообще мог поступать подобным образом? Это не только необъяснимо, это чудовищно! И зачем? Почему так жестоко? К чему вся эта ложь? Что заставило его?

Лида знала, что поведению Сергея нет оправданий, и все-таки искала их. Он любил ее, там, в лесном доме. Такое ни с чем не перепутаешь. Лида вспомнила его нежность, его страстные ласки, его шепот и те слова, которые идут прямо из сердца. Их нельзя придумать заранее. Нет, так притворяться невозможно! И все-таки он притворялся…

Все, что произошло с ними, оказалось ложью.

Марфа всегда говорила ей, что ложь – это страх. Это щит, которым человек пытается защититься от атак жизни, закрыться от нее. Он прикрывает этим свое бессилие, неспособность справиться с обстоятельствами иным, более достойным образом.

Лида развенчивала своего кумира и горько рыдала над обломками. Она молилась все это время идолу, который не стоил порывов ее души, ее привязанности. Она предала себя, свою мечту, свой сон о счастье! Сергей оказался жалким шутом, а не романтическим рыцарем и принцем ее царства, бездонного, полного ангельских тропинок и светящихся вод, в которых отражаются белые цветы. Она презирала его за его ложь и себя за то, что в нее поверила, но ничего не могла поделать с неодолимой тягой к этому мужчине. Узы, связывающие их, оказались прочными и неразрывными, несмотря ни на что.

Лида не знала, что бывает такая боль, такая бесконечная, неизбывная печаль. Она не верила, что может испытывать такое и все еще жить. Неужели это она дышит, это ее сердце бьется? Почему оно не разорвалось в ту самую минуту, когда она узнала в женихе Сергея? Она закрыла глаза, которые не могли даже плакать, и увидела перед собой лицо Марфы. Или это лицо Царицы Змей? Все смешалось в ее помутившемся от боли разуме. Царица Змей, золотая и сияющая, протягивала ей зеркало, в котором ничего не отражалось, кроме пустоты.

– Ничего нет, – говорила она. – Нет счастья и нет печали. Жизнь – это всего лишь ядовитый напиток из соблазнов. Все знают об этом… И все пьют его! Люди проклинают жизнь и предают ее, они тысячу раз от нее отказываются. Но попробуй отнять у кого-нибудь этот золотой кубок, полный любви и ненависти, и увидишь истинное положение вещей. Никто добровольно не расстанется с ним. А, расставшись, тут же пожелает вернуть обратно.

Царица Змей засмеялась, и изумруды на ее короне нестерпимо засверкали, а жемчужные нити в волосах зашевелились, как живые.

– Посмотри в это зеркало, – требовала она.

– Но в нем ничего нет!

– Правильно! Счастье и печаль – создания людей. Все зависит от того, что ты хочешь увидеть в зеркале, какое решение ты примешь. Ты можешь сдаться, и тогда этот мужчина никогда не будет твоим! Им будет владеть другая женщина, которой ты сама отдашь его. Но ты можешь решить, что он любит только тебя. Это будет твоя правда и более ничья! Все остальное – только обстоятельства. Сегодня они одни, завтра другие. Жизнь – это приливы и отливы, в ней нет покоя…

– Что со мной? Я брежу? – Лида посмотрела на картину Артура Корнилина и испугалась своих мыслей. Ей показалось, что она прекрасно знает это лицо, зеленовато-зыбкое, прозрачное и вместе с тем яркое, горящее и страшное. Оно навевало смертный сон, долгий, как вселенская ночь…с привкусом лилий на губах.

Ей вдруг захотелось проснуться, наконец, вынырнуть из пустоты, в которой только тишина и лилии. Впрочем, не только. Там еще тоска, тяжелая и холодная, как камень. А может быть, это ледяная толща воды, сомкнувшаяся над головой?

Как бы там ни было, Лида приняла свое решение – Сергей принадлежит ей, он любил и будет любить ее, единственную, на все времена. Все остальное не имеет никакого значения. Вся эта свадьба – всего лишь комедия на подмостках жизни. Рано или поздно занавес закроется, декорации и костюмы изменятся, и актеры будут играть другие роли. Как это случится, неважно. Главное, что все будет именно так, как она задумала. Она сильнее всего, что есть этот мир вещей и событий. Больше она ни за что не предаст себя, решив, что существуют препятствия, которые больше, чем она, Лида, правнучка бабы Марфы, выросшая среди трав и цветов, под старинные песни, полные любви и обещания счастья, которые не могут обмануть.

Сергей, в странной и дикой какой-то эйфории, поднимается со своего места, на неверных ногах пробирается к Алене, пытается разбудить ее, гладит, как безумный, ее платье, целует ее бесчувственное лицо. Он плачет пьяными слезами, опускается перед своей молодой женой на колени и говорит ей о любви, о неземном сне, о золотых дворцах и садах, где танцуют эльфы и феи, и где розовые птицы поют райские песни. Он говорит, что хочет унести ее туда, берет Алену на руки, тяжелую в парчово-бархатном наряде, полубесчувственную…

– Помешался от пьянки, гад, – процедил сквозь зубы Богдан, темнея от ненависти. – Я убью тебя!

Маленькая гримерша засобиралась домой. Она достаточно много выпила и основательно объелась. Стало быть, делать ей тут больше нечего. Никто ее не задерживал, все были поглощены своими мыслями и переживаниями.

Молодые удалились в спальню, а Богдан и Лида остались сидеть за столом. Свидетель был мрачен и непримирим.

– Я убью его! Не знаю, как, но убью! Ты мне веришь? Месть сладка, как мед. Что может быть лучше? – Его глаза горели лихорадочным огнем.

Лида испугалась. А что, если это не пустые слова, продиктованные отчаянием и ревностью? Пожалуй, Богдан способен выполнить то, что задумал.

– Как ты собираешься это сделать?

– Пока не знаю. Я буду думать. Разве есть еще что-то, о чем мне стоит заботиться? Я должен спасти Алену. Она не ведает, что творит. Она губит, губит себя…Если я не встану на ее защиту, этот негодяй уничтожит ее! Посмотри, – он перешел на шепот, наклоняясь к Лиде, словно они были союзниками, товарищами по несчастью, – этот Сергей ненормальный. С тех пор, как он приехал из Москвы, я ни разу не видел его трезвым. Стоит ему чуть-чуть прийти в себя, как он смотрит на Алену с такой злобой, что мне страшно за нее. Как ты думаешь, зачем ему все это?

– Что? – спросила Лида дрожащим голосом. Нетерпение и любопытство Богдана невольно передалось и ей.

– Ну… – он неопределенно повел рукой в воздухе, – эта свадьба, Алена…Он не только не любит ее, – она ему противна. Я же вижу! Это дьявол! Он решил погубить девушку.

Лида была иного мнения. Она была далека от мысли, что сестра – невинная жертва рокового соблазнителя. Алена сама хороша. Вот и платье не зря такое сшила, хотела поразить Лиду в самое сердце. И на свадьбу не зря пригласила. Кто здесь жертва, а кто охотник, еще надо разобраться. Но почему Сергей оказался таким беспомощным? Что все это значит?

– Я убью его! – упрямо твердил Богдан, сжимая кулаки. – Убью! Только так можно остановить этого ублюдка!

Лида почувствовала, что ей хочется того же самого, но только в отношении Алены. Сестра не должна была так поступать с ней. Что она сделала с письмами? Наверняка, смеялась, а потом…порвала. Она всегда смеялась над Лидой, дразнила ее и обманывала. А теперь отняла у нее Сергея. Она должна заплатить за все, сполна. Заплатить…смертью? Неосознанно возникшая мысль становилась все определеннее и тверже. Умереть должна Алена. Именно она придумала эту отвратительную свадьбу, она что-то сделала с Сергеем, превратила его в животное. Она заслуживает смерти. Ничто иное ее не остановит.

Лида ужаснулась тому, что она думает. Неужели такое могло прийти ей в голову? Выходит, могло. Значит, она не такая уж хорошая! Убийство – это страшное зло. Разве она имеет право отнимать жизнь у другого человека, у собственной сестры, с которой они вместе выросли? И как это сделать, чтобы никто не смог обнаружить истину? Убийца всегда надеется на то, что он не будет разоблачен. Как убить человека и не оставить следов?..

– Господи, о чем я думаю! Как я могу? Неужели, это я?

– Как вас зовут? – Голос Богдана вывел ее из забытья. Похоже, она говорила что-то жуткое…

– Лида.

– А меня Богдан. Вы очень расстроены. Я тоже не в себе. Понимаете, Лида, я очень люблю Алену. Я всегда был убежден, что со мной такого произойти не может. И вдруг… Она для меня – все! – Горячо убеждал он то ли Лиду, то ли самого себя. – Разве я могу дать ее в обиду?

– А я люблю Сергея… – произнесла Лида безжизненным голосом. – Вернее, любила. Он обманул меня. Поэтому я…– она взглянула на свидетеля, – помогу тебе.

Богдан смотрел на нее с недоверием. Девочка сама не знает, что говорит. Этот подонок разрушил и ее сердце. Он не заслуживает того, чтобы жить среди людей и дышать с ними одним воздухом. Таких нужно давить. Безжалостно, как ядовитых тварей. Только тогда можно быть уверенным, что они больше никого не укусят.

– Ты серьезно? – Он решил тоже перейти на «ты»: не до церемоний.

– У меня по-другому не бывает.

– Понял. Что ты предлагаешь?

– Яд.

Несмотря на то, что у него на душе кошки скребли, Богдан чуть не рассмеялся.

– Ты что, Агаты Кристи начиталась? Где мы яд возьмем? И какой? Мышьяк? Цианистый калий? А может, крысиное что-нибудь? Или от тараканов? А? – Ему и вправду стало смешно.

– Ты напрасно смеешься. Я не шучу. Отравить можно по-разному. Мышьяк или дихлофос – это грубо. Яды – дело тонкое.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, – неопределенно качнула головой Лида. – Положись на меня. Я травы знаю. В них и жизнь, и смерть заложены. Что освободишь, то твоим и будет.

– Как это… «освободишь»?

– Долго рассказывать. Можно такой яд изготовить, что ни вкуса, ни цвета, ни запаха иметь не будет. И следов никаких не оставит. – Лида перешла на шепот. – Действовать он будет медленно и естественно.

– Естественно? – не понял Богдан.

– Ну да. Так, что смерть сама собой придет, тихо и незаметно, как сон. Никаких мучений. И никто никогда ни о чем не догадается.

– И ты что же… – он посмотрел на Лиду по-новому, и почувствовал, как по спине побежали мурашки, – сумеешь сотворить такое?

– Сумею. Меня прабабушка научила.

– Яды приготавливать? Оригинальная у тебя бабуля, однако! Познакомишь?

– Да не яды, а лекарства. Это одно и тоже. Все зависит от дозы и от условий. Каждое растение свою силу имеет. Это не физические вещества, а «сущность», душа трав, их жизненная сила. Ее освободить надо. Называется она бальзам. Получить его можно посредством огня. Великий Парацельс[35] называл бальзам «арканом», бестелесным и бессмертным. Сущность бальзама, его свет – затемнен материальной оболочкой, которую нужно разрушить…

Богдан вдруг ощутил могильный холод, предчувствие беды или чего-то страшного. Он не мог заставить себя посмотреть в потемневшие, горящие зеленым огнем глаза Лиды.

– Вокруг нас растут смертельно опасные цветы и травы. Аконит, например, заменяет яд кураре.

– Аконит? Не слышал о таком.

– Семейство лютиковых, – засмеялась Лида. – Что, испугался? Или передумал?

– Нет. Я упрямый. Если что задумал, обязательно исполню. Твоя идея мне нравится. Вот только по части изготовления ядов я профан. Так что распоряжайся мною, как считаешь нужным. На подсобных работах я могу пригодиться. – Он помолчал. – Ты уверена, что у нас все получится?

Лида усмехнулась. Если она и была в чем-то уверена, так это в том, что она хочет отравить Алену и спасти Сергея. У Богдана цель совершенно противоположная. Пока он об этом не знает, можно пользоваться его поддержкой и помощью. А потом… она что-нибудь придумает.

– Ну, собирайся, коль не шутишь!

– Куда это? – удивился Богдан.

– Как это куда? В лес, за травами. Из чего зелье готовить?

– Прямо сейчас, ночью?

– Известное дело. Ночь – она для злодеев наилучшее время. Ночь черна, и замыслы наши с тобой черны. Стало быть, одно к другому подходит. Когда же, по-твоему, травы ядовитые в самом соку? При полной луне, когда вся нечистая сила будет нам с тобой помогать!

Богдан не понял, шутит Лида, или говорит серьезно. На ее лице блуждала мечтательная улыбка, но глаза светились мрачной решимостью. Странное это сочетание придавало ее юному девическому лицу удивительную прелесть. Злые замыслы ничуть ее не портили, она продолжала вся светиться неясным, загадочным и каким-то колдовским светом.

– Ты серьезно предлагаешь нам отправиться в лес? – на всякий случай уточнил он.

– Конечно. А ты что, уже струсил?

Этого ей лучше было не говорить. Богдан вскочил и начал собираться. Он надел куртку, взял деньги, нож, фонарик, спортивную сумку. Лида уже была готова. Ни слова не говоря, не оставив никакой записки, они вышли из квартиры. Автоматический замок хлопнул, гулким эхом отозвавшись в темном подъезде. Одна-единственная тусклая лампочка на первом этаже почти не давала света.

Они вышли на ночную улицу. Богдан с удовольствием вдыхал прохладный воздух, лениво шел вслед за Лидой. Троллейбус привез их на вокзал. До электрички оставалось полчаса. Лида прогуливалась по пустынному перрону и не узнавала сама себя. Из города уезжала другая Лида, не та, что была вчера, даже еще сегодня, полдня назад. Что-то внутри нее сломалось, неугасимый огонь сменился опустошением, цветущий сад стал унылой и бесплодной пустыней…

Сергей проснулся под утро, словно очнулся от тяжелого забытья. Вид Алены вызвал у него отвращение. Ее красивое лицо казалось хищной и размалеванной маской. Тушь растеклась под глазами, губная помада размазалась. Вчера, будучи пьяным, он всего этого не видел, сходил с ума от вожделения, от восторга. Восхищался ее прекрасным телом, волосами, необыкновенным платьем. Он посмотрел на свою правую руку: обручальное кольцо сдавило палец. Сергей попытался снять его и не смог. Наверное, рука отекла за ночь. Он много пьет в последнее время.

Повсюду в комнате разбросаны вещи Алены. Платье из золотой парчи валялось на полу, как мертвая жар-птица. Сергей вздохнул, тяжело поднялся и подошел к окну.

В холодном и ярком свете осеннего утра дома и тротуары казались четкими, как на гравюре. С деревьев со звоном слетала оранжевая листва.

…Смертные не могут заметить скрытых и недоступных законов, позволяющих исполнить Божественный План. Сын мой, тебе следует стремиться к проникновению в бескрайнее…Все сотворенное направляется Высшей Волей. Вечный является преданным. Никогда не оставляй свою цель, стремись к ней во что бы то ни стало, научись находить покой в этом постоянстве. Научись делать выбор между добром и злом. И то, и другое неразрывно связаны. Все служит Великому Плану…

– Черт! Бред какой-то… Надо меньше пить. Вот уже голоса начинают звучать в голове! Так и до белой горячки недалеко, – подумал Сергей, потирая лоб. Голова гудела после вчерашнего, все тело ломило. Не хотелось ничего делать, никуда идти. – Великий План… померещится же такое!

Сергей плюнул с досады. Отчего-то проверил, на месте ли флорентийский медальон. Слава Богу, он так и висит на шее. Лучше его совсем не снимать, так сохраннее будет. Кстати, его план так и не начал осуществляться: книга о ведьмах не идет. Материал так и не удалось раздобыть. Как же поговорить все-таки с этой неуловимой бабой Марфой? Лида ему обещала… Воспоминание о Лиде вызвало смутную тревогу. Ему показалось, что она была здесь. Приезжала на свадьбу? Проклятие, он так напился, что ничего не помнит!

– Алена!

Девушка даже не пошевелилась. Бесполезно спрашивать. Скорее всего, она тоже ничего не сможет вспомнить.

Сергей бросил взгляд на «Изгнание из рая». Глаза белокурого Архангела вспыхивали странным, недобрым и любопытным огнем.

ГЛАВА 8

В лесу стояла непроницаемая тьма. Только там, где деревья росли реже, светило желтое полное око луны. Под ногами трещали сучья, пахло мокрой корой и травами. Богдан еле успевал за Лидой, которая шла быстро и легко, изредка оглядываясь и подзывая его вполголоса. Где-то высоко в ветвях кричал филин, хлопали крыльями ночные птицы.

К счастью, чаща скоро расступилась, открыв большие поляны. Яркая луна позволяла им находить все, что нужно, без фонаря. Богдан выломал большой острый сук и помогал Лиде выкапывать какие-то растения и корешки, складывал их в сумку.

– Черт! Долго еще? Ты что, собираешься «на весь крещеный мир» отравы наготовить? – не выдержал он.

– Нет, – засмеялась девушка. – Исключительно на особо ценных представителей рода человеческого. Остальные пусть живут и не тужат. А ты смелый! – неожиданно сказала она. – Не побоялся со мной идти ночью в лес. А вдруг я тебя заведу в глушь, запутаю, да и оставлю одного? Как тогда дорогу найдешь? Ты же про меня самого главного не знаешь! – Она засмеялась тихим низким голосом.

Богдан удивился. Что-то было в этой тоненькой девушке необычное. Вот голос, например. Такое хрупкое сложение, нежные и мягкие черты лица предполагают тоненький звонкий голосок. А у нее низкий, грудной и глуховатый.

– Я не из робких, – ответил он. – К тому же и лес тут небольшой. Не тайга, выберусь.

– Лес лесу рознь, – сказала Лида. Она присела на корточки, выкапывая длинный пахучий корень. Шелковистые волосы девушки щекотали Богдану лицо. Ее зеленые глаза вспыхивали лунным блеском. – Здесь заблудиться легко, а вот выйти… Илом пахнет, чувствуешь? Тут озеро недалеко. Хочешь посмотреть?

– Не хочу. Давай быстрее, собирай свою отраву и пошли.

Богдан не любил бродить по ночам, тем более по лесу. Вот Вадим, его брат, другое дело. Тот обожал ночные вылазки. Они выросли на окраине Москвы. Недалеко от дома останавливалась загородная электричка. Однажды вечером Вадим предложил сьездить на кладбище, побродить там, когда стемнеет как следует. Это называлось у них «закалять характер». Бабушка их здорово отругала, но на этом дело и кончилось.

– Марш в ванную! – сказала она. – Вымазались как, смотреть страшно! Ладно хоть одежду не порвали.

Тогда, после купания, за чаем с малиной, Богдан и услышал семейное предание о роде Протасовых, к которому, якобы, принадлежали братья по бабушкиной линии. Род был дворянский, старинный, богатый. Только очень невезучий. Особенно злой рок преследовал мужчин. Всем, казалось, Бог их наделил в избытке: здоровьем, красотой, умом, храбростью, знатностью и сильными страстями. Только счастья не дал. Игроки, авантюристы, блестящие военные, высокопоставленные вельможи, – Протасовы умирали молодыми, разорялись, попадали в опалу, дрались на дуэлях. Громкие любовные истории мужчин этого рода потрясали то северную столицу, то патриархальную Москву, то Париж, то Вену, то Лондон.

После этого разговора братья еще больше изменились, замкнулись в себе. Друзей у них не было. Все мальчишки во дворе их уважали, но побаивались. Братья слыли отчаянными задирами, бесстрашными и безжалостными, сильными и умелыми в драках, которые затевать были большие мастера. Откровенными, и то не до конца, они бывали только между собой. Они читали одни и те же книжки, увлекались боевыми искусствами, спортом, отлично учились. Несмотря на это, учителя их не жаловали, и вздохнули с облегчением, когда братья, сначала Вадим, потом Богдан, закончили школу.

Чем они интересовались, никто не знал. За девочками братья не ухаживали, на вечеринки не ходили. Они любили бродить по старым районам Москвы, где в одном из заросших огромными липами и тополями переулке стоял небольшой ампирный особнячок. В этом доме разыгрывалась последняя драма старинного рода Протасовых, потомками которого они себя считали не столько по крови, сколько по духу.

Богдан не заметил, как рассказал все Лиде, занимаясь в темноте выкапыванием растений. Один из поразивших его причудливых корешков он неосторожно поднес к лицу и понюхал. Показалось, что дыхательное горло свело судорогой. Мгновение, пока воздух не проходил в легкие, длилось вечность. На глазах выступили слезы. Наконец, ему удалось вдохнуть.

– Тьфу, вот зараза. Чуть не задохнулся!

– Ты что? – испугалась Лида. – Не смей ничего нюхать! Вообще к лицу не подноси…

Существующие до сих пор у Богдана сомнения насчет яда окончательно рассеялись. Если в его сумке хотя бы половина растений такие же, как злополучный корешок, то отрава получится высшего качества. Осечки не будет.

Пока они шли к лесной сторожке, где дед Илья хранил свои охотничьи принадлежности и трофеи, а баба Марфа сушила собранные травы, Богдан рассказывал Лиде о роковых историях протасовского рода.

– Мы все однолюбы. Если уж какая женщина западет в душу, то навеки.

– Разве так бывает? – тоскливо произнесла девушка. Она вспомнила пьяные, пустые глаза Сергея. Захотелось плакать.

– У нас бывает, – ответил Богдан. – Мне Вадим рассказывал, что в московском особняке жил Мишель Протасов, блестящий офицер, красавец. И полюбил он на свою беду Александру Баскакову. Познакомились они в Лондоне, там он ей и серьги те рубиновые подарил. Если бы не рубины, может, ничего бы и не было.

– А что случилось? – Лиде хотелось отвлечься от своих невеселых дум.

– Из-за этих серег они все погибли. Сначала Мишель, потом Александра…

– Но почему?

– Никто не знает. – Богдан вздохнул. – Мне брат показывал заброшенную могилу Мишеля в Донском монастыре, говорил, что и брат его Николай погиб при странных обстоятельствах. Под особняком есть подвал, который сохранился еще с боярских времен. В него можно войти, и не выйти.

– Как это?

– Ну, не знаю. Вадим мне говорил, там много людей пропало.

– Подвал не лес, в нем не заблудишься…

– Кто его знает? Вот ты же грозилась, что если меня в лесу одного бросишь, то я уж и не выберусь.

– Я – другое дело, – улыбнулась Лида. – Я ведьма!

– Этого только не хватало!

Богдану стало почти весело. Он считал себя Протасовым, а они все были любители авантюрных приключений, захватывающих и опасных.

Луиджи смотрел, как Манфред идет по выложенной потрескавшимися каменными плитами дорожке сада. Мальчишка чертовски красив! Есть все-таки в проклятых патрициях порода , этого у них не отнимешь. Врач усмехнулся. Пока все шло по плану.

Манфред, насвистывая, вошел в красивые большие ворота палаццо Альбицци, обошел круглый фонтан, у которого три грации из римского мрамора полоскали свои каменные волосы. Тихо журчала зеленоватая вода, благоухали жасмин и гранатовые деревья. Высокие душистые пинии закрывали черный вход дворца от любопытных взглядов.

Молодой врач удивился, что его никто не встречает. Обычно или слуга, или сама молодая хозяйка поджидали его в полутемном коридоре с лампой или свечой. В каменных запутанных переходах дворца, сырых и холодных даже в самую жаркую погоду, можно было легко заблудиться. Антония говорила ему, что сама боится ходить узкими, тесными и извилистыми ходами, в темноте, которую едва рассеивает свет свечи.

Несколько раз ей казалось, что кто-то крадется за ней по каменному коридору. Маттео упорно не хотел нанять еще несколько слуг. На старости лет его скупость приобрела признаки неизлечимой болезни. Он маниакально считал каждый флорин, экономил на всем, кроме своего здоровья. Несметно богатый, он занимал только третью часть роскошного дворца, в остальных помещениях которого царили пыль и запустение. Две женщины, которые вели хозяйство, да кухарка – вот и все, кого согласился оставить в палаццо больной сеньор Альбицци.

Антония не любила пышность и суету, предпочитая тихое уединение, к которому привыкла в родительском доме, поэтому скромная и размеренная жизнь ей была не в тягость. В палаццо Альбицци ей не нравилось только одно: страх. Она не могла объяснить себе, что именно его вызывало. Но с тех пор, как она здесь поселилась, ее начали преследовать кошмары. Ночью она не могла сомкнуть глаз в своей огромной холодной спальне, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу. Иногда ей казалось, что на первом этаже кто-то ходит, невидимый в темноте.

Служанки ночевали рядом со спальней сеньора, чтобы подавать ему все необходимое – лекарства, бутылки с горячей водой или лед. Старый Маттео давно страдал бессонницей и зачастую не столько действительно нуждался в уходе, сколько капризничал и придирался, требуя к себе неусыпного внимания круглые сутки.

Кухарка спала на сундуке в кладовой, возле кухни, а иногда уходила в деревню к своим родственникам. Так что ночью громадный гулкий дворец, пустынный и неуютный, холодно блистающий золотом, становился похожим на богато изукрашенный саркофаг. В сердце Антонии закрадывался леденящий душу страх.

Маттео не хотел даже слушать ее.

– Это все женские штучки, – говорил он. – Я попрошу у Луиджи успокоительные капли для тебя.

Антония перестала жаловаться, но продолжала наблюдать. Постепенно она выяснила, что сам ее супруг никогда не ходит один по запутанным темным коридорам, а в одно крыло первого этажа вообще никогда не наведывается. Однажды он накинулся на одну из служанок, которая хотела навести там порядок, и едва не побил ее. Брызгая слюной и размахивая руками, он требовал, чтобы больше «ни одна тварь» не смела приближаться к этому коридору и расположенным в нем помещениям!

Запретный коридор заканчивался дверью, которая ни разу не открывалась, по крайней мере, при Антонии.

Молодая хозяйка перестала интересоваться всеми этими странностями, но сон ее от этого только ухудшился. Она еще больше побледнела, и Луиджи серьезно опасался, чтобы она не подхватила чахотку, как Симонетта и женщины из семейства Медичи. Антония часто болела простудами, здоровье ее было хрупким, как ее тонкая прозрачная фигурка. Луиджи нравилась эта молодая женщина, с умным проницательным взглядом. Они с Манфредом подошли бы друг другу. Напыщенный старый индюк, сеньор Альбицци, не достоин такой прекрасной жены.

Маттео обрадовался приходу молодого врача. Юноша был гораздо покладистее Луиджи, он внимательно слушал разглагольствования сварливого старика, не перебивал его и не терял терпения. Бальзам, который он рекомендовал своему пациенту, оказался превосходен. Болезнь, кажется, пошла на убыль. Маттео повеселел и велел принести из кладовой бочонок кипрского вина, легкого и искристого, как глаза юной красавицы. У него появилась привычка выпивать с Манфредом вдвоем, закусывая виноградом и копченым мясом. Луиджи ни за что бы не позволил старику подобных вольностей, он требовал строгого соблюдения диеты и воздержания во всем.

Манфред давал Антонии указания, как ей лучше ухаживать за больным, всматривался в ее осунувшееся лицо, усталые глаза, в глубине которых притаился страх. Молодые люди подолгу разговаривали обо всем на свете, им не хотелось расставаться. Они все больше привязывались друг к другу. Антония не признавалась в этом даже себе, Манфред тоже тщательно скрывал свои истинные чувства.

Однажды, в один из ненастных зимних вечеров, молодой врач задержался дольше обычного, так как у сеньора Маттео был приступ. Такие приступы у него повторялись особенно часто при плохой погоде. Манфред допоздна провозился с больным, и когда тот, наконец, уснул, спустился вниз, в залу, где служанка накрыла на тяжелом, огромном дубовом столе горячий ужин. Антония ждала его. У нее не было аппетита, и она рассказала Манфреду о своих страхах…

Сергей никак не мог сообразить, что произошло. Как Алене удалось женить его на себе? Его голова все еще не была ясной. Мысли путались, перегоняя друг друга. Он решил заняться, наконец, делом и отправился в село. Единственная ведьма, которая находилась в поле его зрения – баба Марфа. Пора с ней познакомиться поближе.

В лесном доме его встретил дед Илья, скучный и неразговорчивый. Он все время молчал, на вопросы отвечал односложно и невпопад. Сергей бродил по комнатам, рассматривая все, словно впервые. Смутно вспомнилась тоненькая девушка с зелеными глазами. Нет, он ничего не забыл, просто случившееся тогда почему-то стало таким далеким, как кажется далеким облако высоко в небе. Оно вроде как есть, а вроде его и нет. Рукой не достанешь, не потрогаешь. Летит себе, невесомое, как лебяжье перышко в бездонной синеве. Поди, докажи, видишь ли его на самом деле, или только представляешь?

Сергей вздохнул. Была все-таки Лида на свадьбе, или ему показалось спьяну? Черт! И что на него нашло? Алкоголизм никогда не входил в богатый набор присущих ему вредных привычек. Перед Сергеем встал другой вопрос: а была ли сама свадьба? Обручальное кольцо на пальце говорило, что была. А сердце молчало, глухо и упрямо отрицая очевидное. От напряженных раздумий у Сергея заболела голова.

Дед Илья угощал гостя жареной зайчатиной, вареной картошкой с грибами, мочеными ягодами.

– Ты ешь, – уговаривал он. – Для мужика это первое дело.

– Мне спать хочется, – неожиданно признался Сергей.

– Так ложись! – дед видимо обрадовался, снял с деревянной кровати гору вышитых подушек, притащил самотканое одеяло. – Здесь знаешь, какой сон? Будто сказка!

– А где ваша жена? – спросил гость, уже засыпая.

– Марфа? Придет! Куда ей деваться?

Сергей заснул, как будто провалился в дурманную тишину. Разбудил его негромкий низкий смех.

– Уж не ты ли гостем будешь? – спрашивала его моложавая высокая женщина с горящими глазами. На секунду Сергею показалось, что он проснулся в своей квартире, и со стены на него смотрит Царица Змей с картины Артура.

– Вы кто? – он почти испугался.

– Я-то? – женщина как будто задумалась. – Мне и самой это узнать хочется! Может, ты подскажешь?

– Вы Марфа?

– Пусть так, – как будто согласилась она, усмехаясь. – А ты теперь никак родственник мне?

– К-какой родственник?

– Вижу, что очумелый ты, потому спрашивать более ничего не стану. К тому же я и так про тебя все знаю. – Женщина сложила руки на груди и присела на стул. – Ты хочешь стать знаменитым, а для этого тебе нужно книгу написать.

– Ну, да…

– А книгу эту ты без меня, милок, не напишешь. Верно? – она удовлетворенно покачала красиво причесанной головой. – Потому что я – главное действующее лицо! Ведьма!

– Вы шутите?

– Ты что, анекдоты приехал записывать? Или фольклор?

– Н-нет. – Сергей робел перед непонятной женщиной. Неужели это и есть Марфа? Не может быть! Та должна быть по всем подсчетам гораздо старше…

– Тогда зачем я шутки с тобой шутить буду? А?

– Так вы… – он растерялся. Невозможно было вымолвить то, что он столько раз говорил себе и другим.

– Вот именно. – Марфа засмеялась. – Испугался? Что ж это ты такой непутевый? Боишься, а руки тянешь! Эдак ни до чего не дотянешься, милок! Вот тебе мой сказ!

Сергей, наконец, осознал, что перед ним сидит та самая Марфа, которую он искал и отчаялся увидеть. Он представлял ее себе не такой, – что-то наподобие древней старухи с недобрыми глазами.

– Ну, обижаешь… – возмутилась Марфа. – Какая я тебе Баба Яга?

– Да я вовсе и не…

– Ладно, – согласилась женщина. – Не Баба Яга. Каюсь, не то ты подумал. Просто старухой меня представил. А я оч-чень это не люблю!

– Так вы колдунья?

Марфа громко засмеялась, поводя плечами и закидывая красивую голову чуть назад.

– Она самая. Ты не пугайся! Как же ты писать про меня собираешься, когда только что зубы у тебя не стучат на всю горницу? Или это спросонья? Вон и амулет у тебя непростой, надежная защита. Вся твоя сила в нем сосредоточена.

– Как это? – не понял Сергей.

– Ты в детстве сказки читал? Там про смерть Кощееву написано, что она на кончике иголки. А твоя жизнь – на золотой цепочке висит, у тебя на шее.

Сергей невольно опустил голову, глянул на себя. Флорентийский амулет был скрыт под рубашкой, так что Марфа его видеть никак не могла.

– Откуда вы знаете?

Женщина вздохнула.

– Что пустое спрашивать? Я тебе скажу, а ты мне не поверишь. Вы, люди, странные очень… Сначала сами вопросы задаете, потом доказательств начинаете требовать, спорить, возражать. Суета это. Скучно мне, надоело! Хочешь, я тебе всю свою силу передам?

– Мне?

– Ну да. А чего ты удивляешься? Как же ты книгу писать будешь с чьих-то слов? Хоть и с моих? Самому все пережить надо, прочувствовать, окунуться в этот омут зеленый с головой! Тогда у тебя что-то путевое получится. А как же иначе? Про это так просто написать не выйдет. Испытать надо. Погрузиться. Стать этим.

Марфа снова засмеялась.

– Заодно и меня выручишь! – она весело блестела глазами. – Мне только один день жить осталось. Не могу я уйти и силу свою забрать с собой. Я ее здесь должна оставить, передать кому-то. Тебе, например.

Сергей на какой-то миг загорелся: а что, если… Но тут же остыл. Это просто смешно! Он отдавал себе отчет, что над ним просто потешаются. Женщина выглядит если не молодой, то крепкой и здоровой, «в самом соку». О какой смерти идет речь? Ему захотелось выйти из создавшегося положения достойно.

– Я вообще-то не против, но… убедиться надо бы.

– В чем? – удивилась Марфа.

– Не люблю дураком выглядеть. Пока я не уверен, что вы действительно та, за кого себя выдаете. Вот если вы мне это сможете доказать…

– Что это я тебе должна доказывать?

– Ну… – Сергей замялся. – То, что вы… колдунья! Обладаете паранормальными способностями.

– Пара… что? – захихикала женщина. Она подняла свои красивые полные руки и стала поправлять толстую косу вокруг головы.

– Сверхспособности. Те, что выходят за рамки обычных.

– А-а… За рамки выходят, значит. Тогда понятно. У меня таких полно! На любой вкус. Тебя что больше привлекает?

Сергей чувствовал себя глупо и никак не мог с этим справиться. Однако должен же он убедиться…

Марфа смотрела на него пристально и насмешливо. Ждала. Нужная мысль пришла неожиданно и как нельзя кстати. Сергей даже обрадовался.

– Я хочу узнать, как погиб мой друг, художник Артур Корнилин. Если вы мне это скажете…

–  Восьмой символ Книги Тота обещает, что укрывающееся за занавесом будет открыто. Истина… вот что является объектом поиска. Не раболепствуй перед учениями любых храмов. Только твоя собственная тщательная оценка поможет тебе распознать то, что истинно и реально. Иди по пути Изиды.

Царица, восседающая на престоле с завязанными глазами, держит в руках меч и весы. Ее суждения беспристрастны, на нее нельзя воздействовать красотой или подкупить богатством. Спроси себя: «Откуда мне известно, истинны ли мои прозрения и ощущения?» Ответом будет: «Будь смелым, чтобы доверять себе.» Истина и знания дают смелость. Только смелость может смотреть в лицо мира, каков он есть.

Истина защитит тебя от страха, ибо тебе нечего бояться. Как звезды следуют по своим орбитам, так и ты будешь приближаться к своей цели…ибо во всем и каждом есть справедливость Великого Закона. Твое равновесие непоколебимо…

Сергею показалось, что он бредит. Неужели ему все еще плохо от выпитого? Галлюцинации? Где-то он уже видел эту Марфу, слышал ее непонятные, бередящие душу речи. Когда это было? Как это возможно, чтобы она произносила такие слова? Откуда она их знает? Он ощутил на губах привкус лилий и почувствовал, как голова становится тяжелой и затуманенной… Хотелось задать вопрос, но губы не слушались, лицо и челюсть словно одеревенели.

– Я тебе не только скажу, но и покажу.

– Что? – хотел спросить Сергей, но не смог.

– То, что ты просил. Смотри!

Марфа поднесла к его лицу большое мутное зеркало, старое, в громоздкой раме под бронзу. Где она его взяла? Сергей не заметил, чтобы она отлучалась куда-то. Она даже не вставала. В зеркале отражалась…мастерская Артура Корнилина.

Полумрак… Железные стеллажи с гипсовыми бюстами, масками, неоконченными этюдами, кистями, красками, глиняными вазами, старинными изразцами. Чего только там Артур не держал! А вот и он сам, небритый, уставший и нервный, с бегающими глазами. Вот он вскакивает…На лице – жуткий, нечеловеческий страх. Куда он с таким ужасом смотрит?

– У него, наверное, «белая горячка» от водки: небось, черти мерещатся, – подумал Сергей.

Впрочем, в самом темном углу что-то есть…Какая-то страшная фигура.

У Сергея по спине прокатилась ледяная волна, сердце сжалось от непреодолимого желания убежать, спрятаться. Неужели и у него «белая горячка», как у Артура? Чего он боится? Ведь ничего этого нет. Просто игра воображения…фантазия воспаленного разума. На него столько свалилось в последнее время: смерть друга, распродажа имущества, горе Нины, связь с Аленой и ужасная свадьба, Лида, амулет, ведьма… Все смешалось. Гигантские концентрические круги, полные сменяющих друг друга картин сужались и расширялись. От этого появилась невыносимая боль в висках.

Страшная фигура в плаще выплыла из темноты мастерской. Артур в панике вскочил, стал пятиться, железный стеллаж со страшным грохотом оторвался от стены и упал на него, острым углом ударил точно в висок…

В зеркале стало темно, как будто оно отражало безлунную ночь. Из темной глубины выплыло лицо женщины, удивительно красивое, восточное, индийское, с черными бровями. Красные губы раздвинулись в медленной улыбке. На высоком матовом лбу, среди завитков смоляных волос – флорентийский амулет…

– Это же картина Артура! «Натюрморт с зеркалом»! – узнал Сергей.

Никто ему не ответил. Мутная поверхность зеркала снова стала светлеть. На ней появилась глухая лесная дорога, по которой шли два монаха. Один впереди, другой сзади. Низкое серое небо моросило дождем. По бокам дороги стояли унылые ели. Второй монах оглядывается, и Сергей видит…себя? Ну нет! Это слишком! Вот уж чего быть не может!

– Хватит! – он вскочил и оттолкнул от себя зеркало. – Такого никогда не было! Это неправда!

– Ты уверен? – лукаво повела глазами Марфа.

– Что ж я, не в своем уме, по-вашему? Это все выдумки! Гипноз!

Женщина улыбнулась. Возражать не стала.

– Ну, не было, так не было. Значит, будет еще…

– Что?! – этого Сергей уже не мог вынести. – Да вы… – Он не мог найти слов, чтобы выразить свое возмущение. За кого его принимают? Монастырь…Ему бы никогда в жизни такого в голову не пришло! Ни при каких обстоятельствах!

– Я, по-вашему, похож на идиота? Какой монастырь?! Может, еще кришнаитом[36] меня представите? Лысым, обернутым желтой тряпкой и пляшущим под барабан? Да ни за что на свете!

– А я бы не стала зарекаться, – возразила Марфа.

– Знаете, что?..

– Знаю, – ответила она и вздохнула. – В том-то и дело, что я давным-давно все знаю. Ладно, пора от разговоров переходить к делу! У тебя еще есть сомнения?

Сергей пожал плечами. И да, и нет. Что-то в нем изменилось с того момента, как он взглянул в зеркало.

– Пожалуй, я соглашусь, – решился он.

– Вот и ладно! – обрадовалась Марфа. – Ты очень кстати подвернулся, милок! – Ее речь вновь стала по-деревенски наивной. – Тогда жди.

– Чего?

– Смерти моей! Силу-то колдовскую я только в самый последний миг передать могу! Да ты не огорчайся! Жить мне осталось – один день.

Ее вид совершенно не соответствовал тому, что она говорила. Сергей снова почувствовал замешательство. То, что произошло в мастерской Артура, не выходило у него из головы. Непонятный страх закрался в сердце. Он не мог себе позволить выглядеть трусом, а тем более, дураком. Одновременно Марфа вызывала у него жгучий интерес, который все еще оставался неудовлетворенным. Очень хотелось чего-то необыкновенного, опасного и вместе с тем привлекательного.

– Я вижу, ты согласен! – заявила Марфа, как будто читала его мысли. – Так что, пока готовься!

– Как это?

– Вот тебе книжка, читай, знакомься. – Она подала гостю книгу в старом кожаном переплете.

Сергей испытывал двоякое чувство. С одной стороны значительности и серьезности происходящего, а с другой – шутовской подоплеки всего дела. Он никак не мог связать воедино свои противоречивые впечатления. Почему-то вспомнился обряд посвящения Пьера Безухова в масоны,[37] о котором он читал еще в школе. Была во всем этом какая-то зловещая нелепость.

От нечего делать он принялся листать книжку, вначале равнодушно, а потом все более увлекаясь…

Вытаскивая из сумки травы и корешки, Богдан недоумевал, как это отрава может получиться без запаха, когда тут все такое вонючее!

– Ну и гадость! – не выдержал он, уже жалея, что ввязался во все это. У него рассудок помутился от Алениной свадьбы, никак не иначе. Уж на здоровые мозги он бы такого не допустил. Проблему можно было решить значительно проще: подстеречь проклятого ублюдка где-нибудь в темной подворотне, дать хорошенько по черепу…и все. Просто и надежно. А тут – яд! Аж мурашки по телу. Прямо средневековье какое-то.

Лида привела его в лесную сторожку. И как только нашла в темноте? Она в лесу как в родном доме, наощупь все знает.

В сторожке они нашли свечи, зажгли. Богдан помог разжечь маленькую печурку. Девушка решила не откладывать приготовление зелья в долгий ящик, и тут же принялась за дело. Достала вышитый мешочек, в котором оказалась морская соль, насыпала вокруг себя, сделав магический круг. Богдан сидел на неоструганной табуретке и наблюдал. Вспомнилась Панночка из «Вия», которая летала в своем гробу, натыкаясь на невидимую преграду в виде очерченного мелом круга.

– Может, и мне круг начертить? – нерешительно произнес он. – Или насыпать? А? Как правильно?

– Ну, насыпь, коль хочется, – равнодушно ответила Лида.

– Черт! Ты можешь толком ответить, надо или не надо?

– Ты сейчас лучше нечистую силу не поминай! Лучше Богу молись!

– Да не умею я! – рассердился Богдан.

– Самое время научиться.

Девушка отвечала ему нехотя, между делом. Она поставила на огонь небольшую глиняную плошку, налила в нее воды. Рядом, в курительнице, зажгла ароматические травы. Пошел сизый дымок. По бокам пристроила две свечи – белую и черную, пооткрывала баночки, бутылочки, коробочки.

– Зачем это все? – думал Богдан. – Неужели мы в лесу мало накопали?

Лида не переставала приговаривать что-то, монотонно и непонятно. Наверное, магические заклинания, – решил молодой человек. Ему становилось то смешно, то страшно. И бояться вроде как нечего – сторожка обычная, травки разные сушатся, девчонка смирная, сама затея неправдоподобная, несерьезная. Неужели все это с ним происходит на самом деле?

– А мне что делать? – поинтересовался Богдан.

– Молитвы читай!

– Я ж сказал, что не знаю ни одной.

– Ну, говори, что знаешь, что помнишь…

В плошке что-то зашипело, по сторожке пополз неприятный запах. Богдан ощутил непреодолимую дурноту. Сами собой вспомнились слова «Отче наш».

– Отче наш, Отче наш, – пробубнил он несколько раз. Третье слово никак не шло на ум. – Отче наш…Нет, дальше не вспомню. Что же еще говорят в таких случаях?

Запах варева становился невыносимо удушливым, заволакивал сознание. Как девчонка там стоит? Лида не могла выйти из очерченного солью круга, ее движения становились все замедленнее. Или ему это казалось? То, что Лида – ведьма, он уже не сомневался. Она достала откуда-то блестящий, изогнутый кинжал, разрезала себе руку. Алая кровь капала в плошку с зельем, из которой поднимался зеленоватый пар. Богдана затошнило.

– Вот влип, так влип, – сокрушался он, преодолевая дурноту. – Если я отсюда не выберусь, кто отомстит Сергею? Надо молиться! – вспомнил он, но спасительные слова не приходили в голову. – Господи, помилуй! Помилуй, Господи! – забормотал он. – Господи, помилуй…

Сердце билось сильными толчками, разрывая грудь. Дыхание перехватывало. Он уже с трудом мог уследить, что там делала Лида. Она брала крошечные кусочки корней и травок, бросала в кипящее варево.

– Зачем мы перерыли столько земли, набили целую сумку всякой гадостью, надышались черт знает, чем, если нужно всего по капельке? – возмутился Богдан. Вслух он, конечно, этого не сказал.

Все было бы ничего, если бы не ужасная вонь, которую он уже с трудом мог терпеть. Что-то шипело, по стенам метались неясные тени.

– Господи, помилуй! – шептал он. Про отраву для Сергея он уже забыл. Самому бы выбраться живым!

Богдану казалось, что дверь сторожки открылась, и вошла черноволосая красавица в белом платье, в рубиновых серьгах. Она улыбалась алыми, как кровь, губами…

– Да это же Александра! – догадался Богдан. – И серьги на ней! Вот бы Вадим увидел! Если я ему расскажу, он не поверит.

Ядовитый чад становился все гуще, все удушливее. Фигура Лиды, танцующая и призрачная, ускользала из глаз.

– Господи, помилуй! – бормотал Богдан, все более запутываясь в происходящем.

Александра смеялась, закидывая красивую голову, блестя черными глазами. Серьги горели огнем…Или это горело пламя вокруг плошки с отравой?

– Убить хочешь? – спрашивала она то ли Богдана, то ли девушку? – Злое это дело. И страшное. Меня вот убили… – она перестала улыбаться. – Мишеля тоже убили. Всех убили…

– Что? Кого? – не понял Богдан.

Красавица рассмеялась звонко и растаяла в ядовитом дыму. Вместо нее появился гроб, в котором лежал молодой офицер. В его виске зияла небольшая круглая дырочка. Издалека зазвонили колокола, зацокали копыта по дворцовому плацу, заблестели сабли… Государь император гарцевал на белом коне, его плюмаж[38] развевался на ветру, из лошадиных ноздрей шел пар…

Богдан потерял чувство реальности. Может быть, он уснул.

Алена поймала себя на том, что никак не может вспомнить, как прошла ее первая брачная ночь. Мужа рядом не оказалось. Смятая постель, разбросанное белье, – вот и все, что увидела молодая жена, проснувшись утром.

Свадебное платье в свете по-осеннему неяркого солнца казалось сброшенным театральным костюмом, безвкусным и грубым. Так в безжалостном свете дня становится видна фальшивая позолота театральных декораций, еще вчера вечером, в темноте, под чарующие звуки музыки и затаенное дыхание зрителей казавшаяся королевским дворцом. Принц и принцесса превратились в обыкновенных, уставших от жизни, разочарованных людей с унылыми лицами, с которых сошел яркий грим. Длинные приклеенные ресницы и лихо закрученные бутафорские усы отвалились, роскошные одеяния помялись. Пыльные кулисы и некрашеные деревянные доски сцены вызывали острое отвращение и глухую тоску…

Почему ей так тошно? Ведь все получилось так, как она хотела. Сергей ее муж, он сам надел на ее палец обручальное кольцо. Теперь он никуда не денется. Однако, где же он?

Алена обошла квартиру. На столе стояли недоеденные закуски, грязные тарелки, открытые бутылки с коньяком и шампанским. Сергея нигде не было. На спинке стула одиноко висел красивый пиджак от его модного костюма.

Алена заплакала. Обильные и неудержимые слезы побежали по ее бледным щекам. Она стояла у окна и смотрела на желтые и красные деревья, синее холодное небо и высокие облака, плывущие в нем. Как могло случиться, что на утро после свадьбы она осталась одна? Сергей ушел, ни сказав ей ни слова, не оставив записки. Куда? Зачем?

Она лихорадочно обыскала шкаф в прихожей: его небольшой кожаный чемодан стоял, пустой, на нижней полке. Спортивной сумки не было. Значит, он уехал, но недалеко. А может быть, ушел в гостиницу?

– Нет, – отогнала она от себя страшную мысль. – Он не мог бросить ее так скоро. Он вообще не мог бросить ее. «Только смерть сможет разлучить вас», – вспомнила она слова бабы Нади. – Не поехал ли он в лесной дом, чтобы увидеть Лиду?

Ненависть к сестре закипела с новой силой, отнимая остатки здравого смысла; она тяжелым камнем лежала на сердце, пока молодая жена убирала со свадебного стола, мыла посуду, приводила в порядок комнаты.

– Тебе он все равно не достанется, – глотая злые слезы, твердила Алена, как будто сестра могла ее слышать. – Я тебе его не отдам! Он мой! Мой!

Закончив уборку, она отправилась в душ. Высушила голову, гладко причесала густые блестящие волосы, собрав их в низкий тяжелый узел, накрасилась, выбрала в шкафу облегающее платье из шелка. Красивый Архангел глядел на нее, усмехался с картины уголком губ. «Изгнание из рая» впервые приобрело для Алены пророческий смысл. Она сделала невозможное, чтобы обрести свой рай, и вот кто-то пытается отнять у нее созданное счастье. Ее пространство стремительно сужается, выталкивая ее прочь, куда-то в чужую и холодную пустоту.

– Так легко я не сдамся! – подумала девушка, надевая куртку и сапожки.

Яркое осеннее утро встретило ее прозрачностью воздуха, запахом сгоревших листьев. Если она успеет на первую электричку, то к обеду будет в селе. Сергей там. Чутье ее никогда не обманывало.

Сергей поднял глаза от книги, и его сразу затошнило. На пороге горницы стояла Алена, – свежая и красивая, как будто не было никакой свадьбы, пьянки, похмелья. Шелковое платье плотно облегало ее стройную фигуру: высокую грудь, тонкую талию, изгиб бедер. Ярко накрашенные губы хищно улыбались.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Молодая жена подавила подступившие к глазам слезы. И сам вопрос, и, особенно, тон, каким он был задан, были оскорбительны. Сергей не только не рад ее видеть, – он раздражен и недоволен. Он не хочет ее.

– Как это что? – удивилась Алена. Это прозвучало почти естественно. Чему-то ее все же научили в театральной студии. – Вот, приехала, чтобы отпраздновать свадьбу теперь в селе. У меня здесь родня, подруги! – Она засмеялась, неискренне и как-то вымученно. – Пусть они порадуются нашему счастью! Это будет весело!

Сергей так не думал. Он поймал себя на том, что все его мысли стали неопределенными и туманными, как будто бы все, что происходит, его не касается. Алена, женитьба, смерть Артура, дела, книга, которую он собирался писать, – все это обстоятельства жизни другого человека. Этот другой человек чем-то близок Сергею. Он даже похож на него. Но…

Вошла Марфа и помешала ему осознать это до конца.

– Это мой муж! – выпалила Алена отчаянно, как будто бросилась с обрыва в ледяную воду.

– Знаю, – Марфа покачала головой, как будто не соглашаясь со своими же словами. – Ну что, приготовился? – спросила она Сергея насмешливо.

– Я… – Он ощутил неприятный холодок в затылке. Сердце сжалось в предчувствии неминуемой беды. Отдаленная и жуткая тоска затопила его душу, подобно тому, как вышедшая из берегов река затапливает цветущий зеленый луг.

–  Колесо Судьбы сделало полный оборот… – сказала Марфа. Для нас не существует времени. Только события, которые составляют то, что мы начинаем, продолжаем и что должны закончить.

ГЛАВА 9

…С безначальных времен суетные, томящиеся души заблудились, как спящий во сне. Все на земле, под землей, и каждая пылинка в бездонном космосе – непрерывно изменяется, пребывает в бесцельном беге, в неустанной погоне за собственной тенью…

– Но где же блаженство, о, Мудрый?

– Блаженство – это… – старик задумался, перебирая четки из сандалового дерева.

Огромная луна светящимся оком взирала на каменные лики божеств, вырубленные у входа в храм, у которого сидели двое – седой высохший старик и молодой, красивый мужчина в богатых одеждах.

– О, Владыка! Жизнь – лишь извечное волнение, все ее дороги ведут в мир страданий. Все суетно, и исчезает, как туман. За всякой вещью, которая манит человека к обладанию ею, притаился Мара.[39]

– Мара? Кто это?

– Это злобный обольститель, который тогда лишь утратит власть над тобой, когда ты поймешь, что все преходяще. – Старик погладил костлявой рукой блестящую в лунном свете седую бороду. – Кто смотрит на мир, как на мираж, иллюзию или сон, того не видит царь смерти.

– Царь смерти… – задумчиво повторил Владыка. – Как красиво и страшно!

– Красота есть истина, а страх – изощренная игра больного ума. Я вижу, ты играешь в игру страха, Владыка. Что послужило причиной подобного?

– О, Мудрый, – молодой мужчина сделал почтительный полупоклон. – Нечто непонятное мне происходит в моем благоуханном дворце, полном золотых статуй, мебели из черного дерева и мягких подушек из драгоценных тканей. Война, которую я вел с соседним правителем, закончилась полной победой моих храбрых и искусных воинов. Я получил роскошные дары и богатые плодородные земли, в которых ветви деревьев сгибаются под тяжестью плодов, леса полны жирной дичи, а реки кишат рыбой. Драгоценное оружие, боевые слоны, колесницы, пленники, все это – моя добыча, полученная в честном бою.

– Что же тебя тревожит, о Храбрейший?

Молодой царь задумчиво покачал головой.

– Сам не знаю. Побежденный правитель прислал мне подарки – розовый и черный жемчуг, алмазы, бирюзу, благовония и слоновую кость, разные заморские диковинки – невиданных зверей и птиц, золотые украшения, тончайшие ткани. И несколько девушек, прекрасных, как нежнейшие бутоны лотоса…

– Непобедимо ощущение мимолетности, – сказал старик. – Не потому ли мы так любим смотреть на огонь, что его танец неуловим и непрерывно изменчив?

– Я не понимаю…

– Не спеши, Владыка, – остановил его старик. – Я говорю об огне, потому что он есть отражение жизни. Любовь же – есть огонь души, без этого огня человек мертв, хотя он говорит, ходит и дышит, как живой.

– Как ты догадался? – воскликнул удивленно молодой царь. – Я еще не успел поведать о самом главном. Вижу, что слава о тебе – лишь тень могучего дерева, ствол которого необъятен, а крона касается звезд! Воистину ты сияешь издалека, как Гималайские горы, и открыто читаешь в душах. Ты прав! Среди прекрасных девушек, о которых я сказал, есть одна, подобная нежнейшему лепестку цветка, освещенному солнцем. Она застенчива и пуглива, как газель. С тех пор, как я увидел ее, она все время молчит. Несколько поцелуев – вот все, что я позволил себе.

– Твои сомнения – отчего они? Их причин не видно, как не видно стрел, пущенных ночью, иначе ты бы не пришел ко мне.

– В том-то и дело, о, Мудрый, что я не могу разобраться, что со мною. С тех пор, как я увидел девушку, огонь внутри меня вспыхнул с такой силой, что я не стал противиться этому, видя, что этот бой мне не выиграть! Я желаю ее, и это желание вытеснило все из моего сердца – богатство, войну, власть, наслаждение жизнью, стремление к знаниям, постижение мудрости… Сон мой стал тяжелым, как скала, нависшая над пропастью; он не приносит мне облегчения и отдыха. Стремления угасли, как последний луч на закате. Мне не хочется смотреть на разные кушанья, которые я любил, не хочется гулять по саду, полному душистых цветов, слушать журчание мраморных фонтанов. С каждым поцелуем блаженство охватывает меня так сильно, что я почти умираю. Как будто моя кровь испаряется в огне страсти. Да, я это чувствую! Мое дыхание долго не может успокоиться. Я не могу вдохнуть полной грудью, как раньше! Внутри меня просыпается необъяснимая боль, которая подтачивает мои силы, как излишняя влага подтачивает жизнь дерева.

– Тогда оставь эту девушку, – руки старца замерли, перестав перебирать четки. Он поднял на молодого царя темные, блестящие, как полированный агат, глаза.

– Это не в моих силах, Совершеннейший, – устало вздохнул Владыка. – Ты можешь не поверить, но когда она смотрит на меня, когда я целую ее мягкие губы, я вкушаю нечто от бессмертия. Я чувствую себя огромным, как небеса! Я не могу отказаться от нее. Не за этим я пришел к тебе.

– А зачем? – спросил старец.

– Хочу узнать истину.

– Истина может ждать долго… Она очень терпелива. Ей некуда торопиться, потому что ее торжество наступит неминуемо.

– Не говори загадками…

– Придется открыть тебе кое-что, раз ты желаешь этого. Желания священны. Итак, слушай, о Великий Воин! Говорю тебе прямо: не принимай даров от поверженных правителей. Они хотят остановить тебя, преградить твой Путь. Они посылают тебе персик, смертельно опасный, ядовитый, как тысяча кобр…

– Но среди подарков не было фруктов!

Мудрец рассмеялся.

– Я и не говорю о плодах. Я говорю – вспомни самый сладкий персик, который тебе хотелось отведать… Это девушка.

– Что? – царь вскочил. Его глаза сверкали, как две молнии.

– Она ядовита, как Царица Змей во время брачного танца.

– Но как это возможно?

– Их называют вишканьями – отравленными, – продолжал Мудрейший, как ни в чем не бывало. Он обратил на гнев царя не больше внимания, чем на легкий ветерок, принесший из храмового сада запах жасмина и лилий. – Среди всех родившихся девочек отбирают для этой цели самых красивых, и начинают добавлять им в молоко ничтожную каплю яда. Девочка растет, растет и количество яда, который добавляют ей в еду. Вырастая, она становится опаснее самой ядовитой змеи. Ее кровь, слюна, – все смертельно. Никто не знает об этом, даже она сама. Девушку лелеют и холят, одевают в роскошные одежды, учат танцам, любовной игре, безупречному обхождению. Такая юная красавица, влекущая и обольстительная, изящная, нежная и чувственная – прекрасный подарок мужчине, которого хотят уничтожить. Он ни за что не догадается. Так и умрет с любовью и ядом на устах.

– И как быстро он умрет? – спросил Владыка. В его глазах не было страха, только тщательно скрываемая боль.

– Это зависит от многих вещей. Сколько раз ты целовал девушку?

– Может быть, раз пять…или шесть.

– Тогда не скоро. Если ты будешь только целовать и ласкать ее, твои дни будут тянуться долго и мучительно. Ты будешь чувствовать себя все хуже и хуже. Сначала ты не сможешь принимать пищу, дыхание будет все более затрудненным, телом овладеет слабость, глаза потухнут. Лихорадка и бессонница станут твоими вечными спутниками.

– Хватит! – молодой царь жестом остановил старца. – Я все понял. У меня есть к тебе один последний вопрос: если я проведу с ней ночь…

– То не доживешь до утра.

Богдан проснулся, все еще ощущая вкус яда на губах. Неужели… Да нет, это все ему приснилось! Он оглядывался, вспоминая ночные блуждания по лесу, сторожку, в которую его привела Лида. Потом она начала варить отраву…О, Господи, это все они же и придумали! Отравить Сергея! Вот в чем дело! Не удивительно, что ему приснилось такое.

Запах того, что варилось в плошке, все еще стоял в воздухе. Богдан подошел поближе. Ноги его плохо слушались, в голове гудело.

– Надышался гадости, – с отвращением подумал он.

Вид густой темной жидкости, все еще горячей, вызвал у него приступ рвоты. Содрогаясь от отвращения, Богдан выскочил из сторожки. Его стошнило.

В лесу было по-осеннему холодно. На траве лежал иней, под ногами хрустела мерзлая листва. Бабье лето с его последним теплом задерживалось. В воздухе не летали паутинки, а стояла холодная и яркая прозрачность. Молодому человеку стало легче, но в сторожку возвращаться не хотелось. Богдан решил побродить по лесу. Мысли возвращались к страшному сну. История необычная – никогда ни о чем подобном Богдану слышать не приходилось. «Ядовитая» девушка! Разве бывает подобное?

Вдруг сам собой пришел на ум конец истории. Воображение нарисовало захватывающие картинки, сменяющие друг друга, как цветные стеклышки в калейдоскопе. Погруженный в душистый полумрак дворец восточного владыки, ночь любви, полная ласк и сладчайших признаний… Залитые кровью тончайшие шелка, мертвые любовники, обнявшиеся, вкусившие…вечности? бессмертия? иллюзии наслаждения? Чего?

– Значит, молодой царь сделал выбор в пользу любви и страсти! Что ж, смерть – достойная цена. Пожалуй, это по-моему. Я бы поступил так же, – неожиданно для себя подумал Богдан. Прекрасные глаза девушки, уже подернутые дымкой смерти, вдруг глянули прямо ему в лицо. – Черт!

Богдан оступился, едва не упал. Из-под старого трухлявого бревна, о которое он споткнулся, выползла змея, извиваясь в высокой траве. Или ему это показалось? Он чуть не наступил на нее! Был бы «сон в руку»… Звукорежиссер вытер испарину со лба. Ладони стали ледяными, ноги дрожали. Прогулка по лесу явно не удалась. Ему стало неуютно и холодно, но идти обратно не хотелось.

Колесо судьбы – сансара – сделало полный виток. Царь смерти вновь устремил свои ледяные очи… На кого теперь?

Богдан решил вернуться в сторожку. Вдруг, Лида уже там? Куда, кстати, она делась?

Под ногами хрустели облетевшие листья и желуди, алела калина, заросли которой закрывали вход в сторожку. С ярко-синего неба лился прозрачный холодный воздух.

Лида переливала остро пахнущее зелье во флакончик из толстого желтоватого стекла. Она закрыла флакончик стеклянной крышкой и показала Богдану, ничуть не удивившись его временному отсутствию.

– Отсюда не выльется, – сказала она равнодушно. – Положи к себе в сумку и пошли.

– Куда?

– В дом моей прабабушки. Надо привести себя в порядок, поесть. Баню истопим. Был когда-нибудь в настоящей деревенской бане?

– Нет. – Богдан быстро собрался, закрыл сумку. – В сауне бывал, и не раз.

– Это не то.

– Конечно. А далеко идти? – Ему не хотелось вновь шагать по увядающему сырому лесу.

– Не бойся, тут рядом совсем.

Дом и правда вырос как из-под земли, среди внезапно расступившихся багряно-золотых деревьев. Солнце горело в необычно высоких окнах, медово светились резные наличники, перила балконов, ступенчатая крыша.

– Настоящий терем! – удивился Богдан. Ему захотелось войти, отдохнуть, попить горячего чая.

Над крышей уютно вился сизоватый дымок.

– Кто-то печку топит. Заходи, – пригласила Лида, открывая массивную дубовую дверь под навесом. Крыльцо напоминало картинки из старой детской книжки про золотую рыбку, а сам дом – боярские хоромы, только в уменьшенном виде.

– Черт! – Богдан не переставал удивляться, оглядываясь. – Кто ж такое чудо выстроил посреди леса?

В горнице сидели Алена и Сергей. Лида не удивилась, а Богдан застыл на пороге, не в силах сделать ни шагу. Ему показалось, что он все еще в сторожке и видит продолжение сна, вызванного отравленными парами. «На ловца и зверь бежит» – почему-то подумал он, вспомнив о желтоватом флакончике, заботливо упакованном и уложенном в сумке, чтобы, не дай Бог, не перевернулся.

Алена смотрела на вошедших во все глаза, не скрывая недоумения и неприязни. Особенно странным было появление здесь, в лесном доме, Богдана. Как он попал сюда? И, главное, зачем? Преследует ее, Алену? Никак не может расстаться с надеждами? Почему он пришел вместе с Лидой?

Вопросы возникали один за другим, оставаясь без ответа. Алену неожиданно задело то, что Богдан и Лида оказались здесь явно не случайно.

– Сначала Сергея привела сюда, в лесной дом бабы Марфы, а теперь Богдана, – со злостью думала она, забыв напрочь о том, что сама же вышла замуж за другого, движимая непонятной одержимостью, завистью и жаждой первенства во всем. – Что у них может быть общего? – Жгучая ревность затопила Алену, став сильнее, чем горечь от ее беспутной свадьбы, пренебрежительного отношения молодого мужа, которого она никак не ожидала, учитывая принятые меры. Ворожба подействовала, но как-то не совсем так, как нужно было бы.

«Святая сестричка», между тем, преподносила сюрприз за сюрпризом. Каким образом она заманила сюда Богдана? Лидушка-то не проста оказалась! Змея! Не больно растерялась, – с одним не вышло, так она за другого взялась! Уж на что Богдан Алену обожал, души в ней не чаял, – а все же Лидке удалось его с толку сбить! Так она, пожалуй, снова за Сергея возьмется… И Марфа свой любимой внучке ни в чем не откажет.

Мысли Алены становились все злее и отчаяннее, наезжая одна на другую, как льдины на реке во время ледохода, с хрустом и треском. Ей хотелось уничтожить сестру, сделать так, чтобы она исчезла, прекратила вмешиваться в Аленину непростую жизнь, ломать ее планы, крушить надежды. «Скромница» и «недотрога» вдруг оказалась опасной соперницей. Откуда только что взялось?

– Проклятая тихоня! – пробормотала Алена. Так она с детства называла сестру, когда та вела себя неподобающе.

Лида рассердилась, увидев Сергея. Принесла же его сюда нелегкая! Смотрит, как будто насквозь, без всякого волнения или раскаяния. Неужели не помнит тех ласк и той пропитанной запахами папоротника и ночных фиалок ночи, сумасшедшего, прерывистого шепота любви, признаний, клятв?.. Как это возможно? И что же он за человек? По всему выходит, Сергей забыл все, что произошло с ними. А может быть, он просто посмеялся над Лидой, наивной и доверчивой сельской девушкой, неискушенной в сложных хитросплетениях и интригах между мужчинами и женщинами? Какая жестокая игра! Какую роль, интересно, он отвел в ней Лиде? На свадьбе он был пьян, а сейчас он трезв, холоден и невозмутим. Впрочем, не совсем. Он явно чем-то озабочен, только это не касается Лиды и его обещаний, данных ей. Это касается чего-то совсем другого, гораздо более важного для него. Алена, похоже, тоже ни при чем.

– Она совершенно не выглядит счастливой молодой женой! Женщины, которых любят, не такие; у них другие глаза, улыбка, все другое. Вокруг них возникает непередаваемая аура Любви, яркая и магнетическая, которая распространяет на все свой негасимый и нежный свет. Алена обманута, так же, как и я! – Лиде хотелось заплакать, но слез не было. Сухие глаза горели, голова пошла кругом. Злость на сестру исчезла, уступив место жалости и стыду. – Как я могла желать ее смерти? Ужас! Как мне вообще такое могло прийти в голову? Человек подобен пропасти, и темны его бездны…Если я выпью то, что принесла с собой, это изменит ситуацию. Я должна это сделать. Важно только одно: выбрать подходящий момент и не пропустить его.

За окном медленно темнело. Сиреневые сумерки опускались на медную листву леса. В середине неба сгущалась синяя мгла. Лида зажгла старинную лампу, поставила на стол.

– А где все?

Дом молчал, непривычно пустой и темный. Сергей и Алена сидели на большом сундуке у стены, Лида и Богдан на кожаном диване с высокой деревянной спинкой. По углам комнаты притаились густые тени.

– Марфа ушла в деревню, к бабе Наде, – нехотя произнесла Алена. – А дед Илья с Иваном отправились на пороги. Велели скоро не ждать.

Повисла тревожная пауза. Алена испытывала такое напряжение каждого нерва, что не могла усидеть на месте.

– Пойду поставлю чай.

– Погоди, – остановил ее Сергей. – Когда Марфа вернется?

Он все еще надеялся, что сможет увидеть нечто из ряда вон выходящее, – передачу магических сил или колдовских чар, – и вся эта компания, так некстати собравшаяся в лесном доме, могла ему помешать. Марфа не зря решила сходить в деревню, к дочери, – возможно, захотела попрощаться перед смертью. Эта мысль вдруг в очередной раз показалась ему нелепой. Цветущая здоровая женщина… Что заставляет ее думать о смерти? Однако, она так уверенно говорила с ним, обещала сделать своим преемником… Чем черт не шутит? А тут Алена явилась, потом свидетель с сестричкой. Чего им всем тут надо? Его раздражало присутствие Богдана и Лиды. Что-то похожее на ревность шевельнулось в каменном сердце. Сцена страсти, любовного исступления, всплыла в памяти… Мокрое платье, прилипшее к нежному телу, горячие бревна баньки, душистый травяной пар. Ненависть к Богдану упругим тяжелым комком поднялась к горлу, помутила сознание.

– Хорош гусь! Разочарованный и отвергнутый, безутешный возлюбленный! Жалкий провинциальный воздыхатель! – Сергей никак не мог придумать для Богдана самое обидное прозвище, самое уничижительное, мерзкое, как сам Аленин ухажер. – Быстро же ты утешился! То к Алене клеился, теперь вот к Лиде…И как быстро! Трех дней не прошло! Дешевый фигляр! Мину постную состроил – прямо что твой Пьеро![40]

Сергей любил играть, но только в беспроигрышные игры. Там, где он и только он являлся победителем, единственным и непревзойденным. Самым умным. Самым красивым. Самым смелым. Герой-любовник! Джеймс Бонд! Король бала!

Лида была ему безразлична, но Богдану он ее уступать не собирался! Что он себе позволяет, этот захудалый выскочка? Отобрать у Сергея женщину? Это ты, парень, хватил через край! Пора приводить тебя в чувство.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он Богдана, закипая от бешенства и с трудом сдерживаясь.

– Девушка захотела домой, – свидетель кивнул в сторону Лиды. – Не отпускать же ее одну ночью? Я что-то не видел особого рвения с твоей стороны проводить ее.

Богдан смотрел на Алену и видел, как она возбуждена. Глаза горят лихорадочным огнем, лицо бледное, руки дрожат. Она несчастна, унижена, и некому заступиться за ее поруганную честь. Ему вдруг вспомнился сон, который он видел в сторожке, – бездыханные, холодные тела восточного владыки и девушки с длинными черными косами… показалось, что это он и Алена, мертвые. Что с ним? У него мутится рассудок от боли и ненависти?..

Сергей бессовестный подонок! Он не заслуживает пощады. Вот только способ они с Лидой выбрали не самый лучший, – отравление. К яду прибегают трусы, которые боятся открытой схватки, честного боя. Женщинам еще позволительно подобное, потому что они слабее физически и не могут по-иному постоять за себя, отомстить обидчику. Мужчинам же не пристало скрывать свои истинные намерения, прятаться и хитрить, когда речь идет о защите возлюбленной. Это не тот случай. Негодяй должен быть повержен в открытом сражении, у всех на виду. Неплохой урок для подлецов, настоящих или тех, кто только учится позорному ремеслу – предавать женщину, которая им доверилась.

Богдан еще подумал, что его честь велит ему избавить Лиду от тяжкого груза вины. Убийство – даже из благородных побуждений, – не женское дело. И как он только мог вовлечь девочку в такое? Это мужская работа, и он выполнит ее сам. Что бы там ни было.

Как все Протасовы, он шел в атаку, не думая о последствиях. Предвидеть последствия и просчитывать варианты было не в его правилах.

– Так ты проводил девушку? – со злостью спросил Сергей. Его «несло». Вспыхнувшая ревность прорывалась наружу, срывая корабль с якоря, несмотря на штормовое предупреждение.

– Как видишь, – издевательски спокойно ответил Богдан. Его вполне устраивало развитие событий: мерзавец сам идет на конфликт. Что ж, это к лучшему. Не нужно придумывать повод для ссоры.

– Молодец. – Сергей нехорошо усмехнулся. – Теперь убирайся!

Алена заметила, что Лида то и дело смотрит в окно, как будто ее не интересует, что происходит в доме. Вот-вот вспыхнет драка, а ей хоть бы что! «Сентиментальная мечтательница» любуется звездами, когда у нее под носом разыгрывается драма. Как это похоже на «святую сестричку»! Задуматься «о вечном», когда сию минуту вершится трагедия…

Богдан тем временем, не торопясь, отправился к своей сумке. Там лежал нож, которым он ночью выкапывал корни.

– Я не могу оставить двух беззащитных женщин с таким подонком, как ты!

– Убирайся! – Сергей сжал кулаки. – Гамлет харьковский! Нечего тут представление устраивать!

– Вот только убью тебя, и уйду! – спокойно ответил Богдан. В его руке блеснуло лезвие ножа. – Защищайся!

– Идиот! – пожал плечами Сергей. – Ты из-за нее, что ли? – Он кивнул в сторону Алены. – Она того не стоит, поверь мне. Пустая порода! – Он неожиданно громко расхохотался и так же внезапно замолчал.

Лида посмотрела в окно. Богдан бросился на Сергея, и они сцепились. Алена бросилась разнимать. Мужчины дрались не на жизнь, а на смерть. Бестолковая драка превратилась в нечто другое, гораздо более серьезное. Оба забыли о женщинах, об опасности, о собственной жизни, – одна только слепая ярость владела ими, жаждала крови, мести, удовлетворения. Выплеснуть, наконец, накопившееся и долго подавляемое недовольство, любой ценой избавиться от разъедающего изнутри страшного напряжения, которое мешало дышать.

Пытавшаяся вмешаться Алена отлетела от мужчин, как перышко. Она даже не могла докричаться до них – ее попросту не слышали. Кусая губы, она лихорадочно соображала, как остановить драку.

Сергей оказался гораздо более сильным и тренированным противником, чем ожидалось. Все хитрые приемы, которые Богдан и Вадим применяли против самых искушенных бойцов в спортзале или случающихся в жизни каждого мужчины потасовках, не действовали. «Заграничный хлыщ» парировал их с легкостью, выдававшей в нем опытного и закаленного бойца. Обоим приходилось мобилизовывать все свои ресурсы, чтобы не пропустить смертельного удара. А то, что он окажется именно таким, сомневаться не приходилось. Это стало ясно даже Алене, ничего не смыслящей в подобных вещах.

Леденящий душу крик раздался так внезапно, что на миг внимание всех невольно обратилось на девушку. Мужчины на секунду прервались, зачарованные жутким и прекрасным зрелищем. Повернувшись к окну, куда уставилась, не переставая истошно вопить, Алена, они увидели лицо…Страшное в своей красоте, белое, с кроваво-красными губами и глазами цвета горящих изумрудов, оно заставило всех обитателей комнаты застыть в немом изумлении. Золотисто-зеленые волосы, пышные и блестящие, шевелились, создавая вокруг ужасного лица нестерпимо сияющий ореол. Лицо приблизилось к стеклу окна почти вплотную и…исчезло. Растаяло. Было, и нет.

– Царица Змей…Это она! Колдунья… – Сергей сам не понимал, что говорит.

Его никто не слушал. Потрясенные жутью и красотой увиденного, все застыли в томительном оцепенении.

Непонятный грохот заставил Алену и обоих мужчин повернуться назад. Лида упала в обморок. Ее измученные нервы не выдержали этого последнего напряжения и сдали. Тело девушки, обмякшее и жалкое, распростерлось между сундуком и столом. Падая, она повалила стул. Если бы не это, вряд ли остальные обратили внимание, прикованное к окну, на нее. Никто не сдвинулся с места, пытаясь осмыслить происходящее. Лида не шевелилась, ее лицо и шея в вырезе платья медленно покрывались странной бледностью.

– Надо привести ее в чувство, – опомнился Богдан. – Она слишком испугалась. Честно говоря, зрелище не для слабонервных. – Он имел в виду не драку, а лицо в окне. – Черт! Нашатырный спирт есть?

Алена бросилась вон из комнаты. Так же бегом вернулась, неся бутылочку. Поднесенная к лицу Лиды смоченная спиртом вата не оказала никакого действия.

– Отойди, – Сергей наклонился к девушке, – показалось, что она не дышит. Начал делать искусственное дыхание и массаж сердца по всем правилам.

Они с Богданом сменяли друг друга, отдыхали и вновь принимались за дело. По разгоряченным лицам струился пот. Сказывалось пережитое возбуждение, стресс.

Все усилия мужчин оказались тщетны. Возникшее было слабое сердцебиение прекратилось. Тело Лиды, кукольно-неживое, покрылось бледной синевой, губы и веки потемнели.

– Все… – Сергей поднял глаза, смаргивая капельки пота. – Она не дышит!

– Давай я, – Богдан сменил его, понимая, что все бесполезно.

Алена смотрела на тело сестры остановившимся взглядом. Ее трясло. Сильнейший озноб заставил девушку обхватить себя руками, зубы громко стучали. Она со стоном опустилась на пол возле Лиды, сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, ничего не соображая.

– Дом твоего духа в царстве света и жизни, откуда ты пришел и куда возвращаешься…где он не ограничен телом, где ничто уже не будет искушать его и где его не стеснят время и пространство.

Если хочешь узнать таинство смерти, смотри только вперед…Память о Великом Пути содержит все – мысли и заботы, страсти и желания в свете вечности. Но только впереди, в конце Пути, посох странника превратится в царский скипетр. Только двигаясь вперед обретешь Силу и останешься непреклонным…

Свет озарений освещает Путь странника, открывает ему камни, ямы и змей, чтобы он мог их избегать. Извилистые повороты скрывают весь Путь, ибо если бы странник мог его видеть, мужество могло бы оставить его. Вот почему преодолеть Путь возможно только шаг за шагом…

– Она мертва!

Голос Богдана вывел Сергея из забытья. Какие странные мысли стали приходить ему в голову, причем в самое неподходящее время! Он потер виски. Сказанное Богданом постепенно доходило до его сознания. Лида мертва? Не может быть! Отчего? Молодая, здоровая…

– Стоп, – сказал он сам себе. – Это как раз и неизвестно. Может, она сердечница, или еще что…Я о ней ничего не знаю.

Алена беззвучно плакала, слезы стекали по ее лицу, капали с подбородка. Она не вытирала их, судорожно сцепив руки перед собой.

– Может, «скорую» вызвать? – предложил Богдан, прекрасно понимая, что времени прошло слишком много, да и телефона здесь нет. Пока дойдешь до села…

Он поднялся с колен, прикрыв Лиде ноги подолом платья. До этого в попытках спасти ее жизнь, никто не замечал, что платье задралось. У самого сундука, в углу, что-то блеснуло. Богдан наклонился, поднял пустой флакончик из желтоватого стекла…Страшная догадка молнией вспыхнула в его уме. Он осторожно понюхал флакончик, знакомый спазм сжал горло и легкие.

– Ребята…– он с трудом вдохнул воздух вмиг отекшим горлом, – Ничего не поможет, никакая «скорая», девочка мертва. Мы могли не стараться… Она отравилась.

Богдан протянул флакончик Сергею; тот машинально взял, поднес к носу, скривился. Он ничего не понимал. Отравилась? Но, Бога ради, почему?

Алена перестала всхлипывать и уставилась остановившимися глазами на флакончик. Все молчали. У каждого наступила минута безвременья – никаких чувств, мыслей, ощущений. Анализировать и делать выводы они начали, когда вышли из шока и смогли более-менее здраво рассуждать.

Картина получалась невеселая. Оказалось, что хотя они все втроем присутствовали в комнате, где произошла трагедия, никто не видел, как Лида выпила яд. Все они смотрели в окно, и повернулись только на крик Алены и грохот упавшего тела.

Вроде сомнений не было, что девушка сделала это сама, по «доброй воле», если так можно выразиться, но… Соответствующие инстанции, в которые необходимо было сообщить о случившемся, могли подумать другое. Например, что присутствующие вынудили Лиду силой, угрозами или иным способом покончить с собой. Довели ее до такого отчаянного и ужасного поступка.

– Кажется, есть какая-то статья… – пробормотал Богдан. – Доведение до самоубийства, что ли… А?

Алена и Сергей смотрели на него, не зная, что ответить. Законами они особо не интересовались, повода не было. Один и тот же вопрос: что делать? – возник перед ними, неразрешимый и тяжкий, придавив их своим грузом ответственности, которую ни один из них не желал брать на себя.

– А может, сказать, что ей просто плохо стало? Давление…или сердце…Она на здоровье не жаловалась?

– Н-нет, никогда. – Алена прижала руки к груди, как будто ей самой стало нехорошо. – У нее даже насморка не было. Лида только с виду хрупкая и болезненная, а на самом деле она очень крепкая, выносливая. Зимой ходила без шапки, всегда нараспашку…Ой, что же теперь делать?

Сергей не чувствовал жалости или раскаяния, он словно окаменел, думая только о том, что милицейское расследование может повредить его карьере и бизнесу. За границу теперь могут не выпустить, пока все не выяснится. Придется давать подписку о невыезде или что-то подобное. Черт, как некстати все! И что это взбрело в голову взбалмошной девчонке? Решила отомстить таким способом? Пожалуй, ей это почти удалось.

Богдан тоже отказался от мысли сослаться на естественные причины смерти. Хоть Лида и говорила ему, что яд следов не оставляет, не имеет ни вкуса, ни запаха, – он сомневался. Во-первых, пустой флакончик был таким вонючим, что горло до сих пор першило. Отвратительный запах был, значит, и все остальное могло оказаться не так. Во-вторых, отраву предполагалось использовать по каплям, а тут было выпито сразу все. То, что экспертиза не обнаружит яда в организме, выглядело не убедительно.

Как ни крути, а происшедшее представлялось подозрительным, нелогичным, неправдоподобным, и могло повлечь за собой непредсказуемые последствия.

Нельзя было полностью исключить и убийство. В конце концов, никто не мог с уверенностью подтвердить, что девушка выпила яд сама. Значит… Мотивы могли быть у Алены. Кто знает, какие там отношения складывались между сестрами? Сергей этого сделать никак не мог, потому что постоянно был в поле зрения Богдана. Но Алена не знала о флакончике с ядом, который находился в спортивной сумке. Она вообще ничего не знала о яде. Наверное, все-таки Лида сама…

– Черт, как это меня угораздило заварить такую кашу? Я во всем виноват. Если бы я не согласился с предложением Лиды использовать яд как способ расправиться с Сергеем, то девушка была бы жива…

Додумать эту мысль до конца ему помешали.

– Никто не должен узнать, что случилось! – воскликнула Алена. Ее щеки горели лихорадочным румянцем. – Во всем обвинят меня, что это я довела сестру…Богдан, кому-нибудь известно, что Лида поехала с тобой сюда?

– Нет. Мы вышли из квартиры ночью. Соседи точно не видели. Во дворе было пусто. Здесь мы сразу отправились в лес, а оттуда в сторожку. Никто нас не видел.

Тут Богдан вспомнил, что когда он проснулся, Лиды в сторожке не было. Куда она ходила? Может, кто-то ее и видел в это время? А может быть, и нет. Риск определенно был. Ему стало понятно, что предлагает Алена – избавиться от трупа и скрыть факт смерти Лиды. Она уехала в город на свадьбу, потом ушла, неизвестно, куда. И исчезла. Искать не будут. Милиция пропавшими почти не занимается. Так, формально…На самом деле можно предполагать что угодно – сбежала из дому, уехала к любовнику. Мало ли? Молодежь сейчас неуравновешенная, нервная и безрассудная. А там, глядишь, все как-нибудь утрясется.

– Есть еще один свидетель, который мог видеть, что Лида была здесь, с нами, – неожиданно громко вмешался в его рассуждения Сергей.

– Кто?

– Лицо в окне.

Воцарилось молчание. Действительно, потрясенные смертью Лиды, они совсем забыли о странном происшествии. Кто-то заглянул в окно, испугал всех. Если это им не померещилось, то… есть свидетель.

– А нам не показалось? – спросил Богдан скорее для порядка.

– Всем троим?

Ситуация становилась все более угрожающей. Алена заплакала, как ребенок, вытирая слезы ладошкой и громко шмыгая носом.

Богдан подошел к телу Лиды, наклонился, прислушиваясь. Нет! Шальная, мелькнувшая было надежда не оправдалась: девушка была мертва. Она уже начала остывать, нос заострился, щеки чуть ввалились. Сомнений никаких – они наедине с трупом, и вся ответственность лежит на них. Если кто-то видел через окно… скрыть этот факт не удастся. Вот так история! Нежданно-негаданно.

Сергей почему-то вспомнил Артура. Уже вторая смерть, с тех пор, как он приехал из Франции. Невольно потянувшись рукой к груди, он убедился, что флорентийский медальон на месте. Сразу стало спокойнее. Они выпутаются! Безвыходных положений не бывает! Надо только подумать хорошенько.

– Кто здесь мог оказаться, ночью, в лесу? – спросил он, переводя взгляд с Богдана на Алену. – Почему в окно заглянул?

Свидетель угрюмо молчал. Девушка пожала плечами.

– Может, к Марфе кто приходил? За травами, или еще чем?

– Почему не постучал в дверь? Ночь все-таки, лес, холодно. Других домов поблизости нет. Странно все это.

– Пойду, посмотрю, – сказал Сергей и стал натягивать куртку. – Фонарь есть? Если «нечистая сила» балует, то следов, конечно, нету. А если человек…вроде как должны быть.

Богдан порылся в сумке, достал фонарик.

– Держи. Осторожнее там.

Пережитое потрясение сблизило бывших непримиримых врагов, сделало их союзниками, товарищами по несчастью. Теперь у них возникла очень большая и очень серьезная проблема, которую так или иначе, а разрешать придется. Даже Алена оставила свои ужимки и неуместное кокетство, неприятно поразившее Богдана, когда они с Лидой вошли в комнату. Злость ее тоже испарилась. Остались испуг и опустошение, растерянность.

Сергей вышел в темноту осеннего леса, зябко повел плечами. Замерз? Или все еще продолжается нервная дрожь? Посветил фонариком на рыхлую землю под окном. По-видимому, летом тут была цветочная грядка, потом землю перекопали. На грядке четко выделялись женские следы – узкий носок небольшой ступни, глубокая вмятина от каблука.

– Значит, все-таки женщина, из плоти и крови, а вовсе не «потусторонняя сущность» заглядывала в окно. – Сергей сам не знал, лучше это или хуже. Наверное, лучше. Во всяком случае, понятнее. – Куда же ведут следы?

Луна пряталась за плотные тучи, черноту полночи нарушал только тусклый свет из окна комнаты, где остались Алена с Богданом. Он посветил фонариком – следы вели к резному деревянному навесу для сушки фруктов, ягод, грибов и трав. Что это? Около самого настила из досок что-то лежало бесформенной грудой. Издалека Сергею не видно было, что. Нехорошее предчувствие томительно сжало сердце…

Алена сидела, сгорбившись, не переставая плакать. Слезы сами текли из глаз, безо всяких усилий с ее стороны. Богдан молча курил. Он подкрутил фитилек лампы, и света стало меньше. Тела Лиды не было видно, и могло создаться впечатление, что все происшедшее, – хотя и страшный, но всего-навсего сон. Стоит проснуться, и все окажется по-прежнему.

– Надо бы переложить твою сестричку на сундук. Что ж она на полу лежит? Нехорошо это.

– Не трогай ничего, – встрепенулась Алена. – Сергей вернется, тогда решим, как дальше действовать! Кстати, где это он так долго?

Богдан посмотрел на часы.

–Черт! Не видно.

Он поднес руку к лампе, прищурился. Действительно, выходило, что Сергея нет уже полчаса, или минут сорок. Многовато. Алене он решил об этом не говорить.

– Бери лампу, пойдем искать его.

– Я боюсь! – Алена вцепилась в его рукав. – Там темно. Где Сергей? Куда он мог деться?

– Может, заблудился. Лес вокруг…

– Чего ему в лесу делать? Он бы не пошел.

– Пошел, не пошел…Какая разница? Нужно идти и посмотреть, что случилось. Одевайся!

Богдан подал ей Лидину куртку. Алена отпрянула, замахала руками.

– Нет, я ни за что не надену! Я покойников боюсь!

– Так ведь она живая была, когда сняла куртку.

– Нет! – Алена попятилась к столу. – Я не могу!

– Ладно, тогда подожди меня здесь, я быстро.

Оставаться одной в доме рядом с трупом? Такое Алене не снилось даже в самых страшных снах! Ее зубы громко стучали.

– Н-нет! Здесь… – она боялась выговорить жуткое слово и замолчала, не отпуская Богдана.

– Надо пойти посмотреть. – Он старался быть мягким. – Пойдем. Возьми мою куртку.

Во дворе было тихо. Казалось, деревья и кусты, дом, хозяйственные постройки – все застыло в немом оцепенении. Жуткая неподвижность сковала холодный и сырой воздух, беззвездное небо и землю.

Богдан хотел позвать Сергея, но в последний момент передумал. Не стоит привлекать к себе внимание: неизвестно, кто и с какими целями бродит вокруг дома. Он чувствовал дрожь Алениного тела, которое крепко прижималась к нему, и был счастлив, вопреки всему на свете.

– Что это там? – она показала рукой в сторону навеса. – Как будто цветет папоротник! Но в такую пору…

– Какой папоротник? – Богдан чуть не засмеялся. Обостренные нервы, близость любимой женщины, придавали всему неповторимый вкус опасного приключения, причем не выдуманного, а самого настоящего. – Это, кажется, фонарь, который я дал Сергею!

Алена вскрикнула. Ей захотелось обратно в дом. Но там, в темноте, наполненной слабым запахом яда, лежала мертвая Лида…

– Не ходи туда!

– Подожди… – Богдан двинулся к навесу, преодолевая сопротивление ее тяжело обвисшего тела. – Надо же посмотреть, что случилось. Постой тут.

– Нет! Я с тобой! – Алена подумала, что если и Богдан не вернется, она останется совсем одна в этом страшном лесу, в доме, где лежит покойник, а вокруг бродит кто-то неизвестный…

– Неужели еще два трупа? – подумал Богдан, увидев тело Сергея рядом с другим телом, по виду женским. Он наклонился, слыша непрерывные и жалобные подвывания Алены, судорожно вцепившейся в него.

– Подержи, – передав лампу Алене, он поднял лежащий в траве фонарик, посветил. – Он живой! Дышит!

Богдан похлопал Сергея по щеке, и тот приоткрыл мутные больные глаза.

– На голове шишка. Наверное, ударился, когда падал! Да не плачь ты так, жив твой супруг! Помоги ему встать, – сказал Богдан обалдевшей Алене. – Я посмотрю, кто там еще лежит.

Другое тело принадлежало древней, усохшей донельзя старухе, похожей на желтую сморщенную мумию. Ее одежда казалась не по размеру большой и лежала бесформенной грудой, покрывая тщедушное тельце. Бабка оказалась мертва.

– Алена! – позвал он, обернувшись. – Подойди сюда!

Алена несмело приблизилась, боясь взглянуть на тело.

– Кто это?

– Не знаю. Посмотри, может, кто из сельских?

– А она… он… живой?

– Это старуха мертвая. Да иди же, не бойся! Не укусит она тебя!

Богдан увидел, что Сергей уже встал, потирая голову. Казалось, он плохо соображал, где он и что произошло.

– Ну, узнаешь? – Богдан направил луч фонаря в лицо мертвой бабки. Алена присела на корточки, – коленки ее подгибались от страха и слабости, в голове шумело, перед глазами плыли ярко светящиеся круги. Желтое сморщенное лицо казалось удивительно знакомым. В то же время Алена готова была поклясться, что никогда раньше его не видела.

– Ка-кажется, нет… Хотя…

– Что?

– Да нет, не может быть! – Алена немного успокоилась. Мертвая бабка была совсем не страшная, только очень высохшая, кожа и кости. Из-под полуприкрытых век неприятно поблескивали в свете фонарика закатившиеся глаза. Девушка поставила лампу на землю, и пригляделась внимательнее.

– Чего не может быть? Говори!

– На бабушку мою похоже… на прабабушку то есть, – пробормотала Алена. – Марфу!

– Так ты что, бабушку свою узнать не можешь? Она это или не она?

Алена подняла на Богдана покрасневшие от слез, опухшие и все равно огромные и прекрасные глаза, в которых застыло немое удивление.

– Марфа молодая была… а это – она кивком показала на мертвую бабку, – древняя старуха. Лет под сто…

– Как это, молодая? Ты же говоришь, прабабушка?

– Да…Но ты не понимаешь! – тут Алене в голову пришла мудрая мысль. – Вытащи ее руку!

– Зачем?

– У бабы Марфы на левой руке золотое колечко должно быть, тоненькое такое, с зеленым камешком!

Богдан с трудом добрался до старухиной руки, погребенной под грудой тряпья.

– Видишь? – прошептала Алена, почему-то оглядываясь. – Даже одежда как будто не ее, а на пять размеров больше! Ну, что, есть колечко?

На безымянном пальце мертвой руки отчетливо выделялся след от кольца, которое носили много лет, не снимая. Но самого колечка не оказалось.

ГЛАВА 10

Никита любил подмосковную осень, желто-красную, с лазурным холодным небом по утрам и прозрачным звенящим воздухом, с обильным урожаем опят, которые в несметном количестве покрывали лесные поляны и опушки, с запахом хвои и рябиновых ягод, с особенной гулкой тишиной, предвещающей первый полет крупного невесомого снега…

В такие дни он разводил во дворе костер из палых листьев, синий дымок которого ровно уходил ввысь, в безветренное ледяное небо, и долго любовался игрой огня. Он всегда делал это в одиночестве, а эта осень оказалась необычной. Впервые Никита разделял ее с женщиной.

Наступили самые прекрасные дни в его жизни, полные волнения и подъема, нетерпеливых и сладостных ожиданий.

– Люблю запах горящих листьев… Чем-то он мне напоминает Бунина, или чеховский «Вишневый сад».

– Почему именно «Вишневый сад»?

– Не знаю…– Валерия задумалась. – Наверное, потому, что в бабушкином саду осенью всегда пахло дымом вишневых поленьев. У нас вдоль забора росли огромные старые вишни, много веток приходилось обрезать, потом ими растапливали костры…

– Ты скучаешь по саду своего детства?

– Нет, – легко ответила Валерия. И это было правдой: она вспоминала дни своей юности без тоски и желания вернуться туда, снова стать маленькой и беззаботной. – Я скучаю по работе.

Валерия жила в Москве, в однокомнатной квартире, преподавала английский в университете. Но основной ее заработок составляли переводы. Здесь, у Никиты, где она чувствовала себя в безопасности после ужасных событий, перевернувших всю ее налаженную жизнь, она погрузилась в отдых и лень, чего не позволяла себе долгие годы.

У нее был грустный и сложный роман с Женей Ковалевским, известным и преуспевающим мужчиной, ювелиром по профессии и бизнесменом по призванию. Женю убили летом, когда на клумбах и в палисадниках старых московских дворов пышно цвели георгины, горький запах которых вызывал у нее кашель и слезы. Она все еще немного кашляла с тех пор.

В дом Никиты ее привез незнакомый человек, спасший ей жизнь. Убийцы Жени теперь охотились за ней, а она даже не знала, почему. Возможно, разгадка крылась в серьге с рубином старинной работы, которую ювелир показывал ей перед смертью. Рубин был действительно необычным – огромным, гладким, ярко-светящимся изнутри то алым, то густо-малиновым, то кроваво-бордовым. Камень не то чтобы блестел или сверкал – он жил своей собственной таинственной и огненной жизнью, проникая в самое сердце каждого, кто смотрел на него.

Валерия закрыла глаза и вздохнула.

– Тебя подвезти поближе к костру?

Никита был инвалидом с детства и передвигался в коляске. Впрочем, с некоторых пор она была нужна ему все реже и реже. Этот высокий, красивый, прекрасно сложенный мужчина вовсе не выглядел немощным. Он уже мог ходить самостоятельно, но быстро утомлялся. Натренировать свое тело так, чтобы быть как все здоровые люди, и даже превзойти их, – вот что составляло мечту Никиты. Изнурительные тренировки, которые он придумал сам для себя, и непоколебимое намерение сделали свое дело. Теперь осталось отшлифовать детали. Это уже был вопрос времени.

– Нет, спасибо! Давай лучше прогуляемся!

Валерия помогла ему встать, и они не спеша пошли вглубь одичавшего, заросшего старыми яблонями сада. В кустах черноплодной рябины копошились воробьи и синицы. Изредка огромная сизая ворона слетала с верхушки раскидистой груши, садилась на забор и неодобрительно косилась блестящим глазом-бусинкой.

– Интересно, о чем она думает? – спросила Валерия.

– Что весь этот мир есть «суета-сует и всяческая суета»! – засмеялся Никита. Он был счастлив и вполне осознавал это. Мир с его бестолковой «суетой» был ему близок и понятен, вызывая желание постигать его, впитывать и ощущать каждое дуновение ветерка, запах опавшей листвы, засохшие сиреневые цветы поздних хризантем, женщину с черными волосами, идущую рядом, высокое и бездонное небо с перышками облаков…

– Может быть, вернемся в дом? Хочется горячего чая, коньяка и бутербродов с мясом!

– С удовольствием!

Никите нравилось, что у Валерии полное тело, которое она любила, совершенно не стесняясь своей полноты, не признавая никаких диет, голодовок и прочей дребедени, на которых женщины бывают просто помешаны. Она любила вкусно поесть, считая еду одним из наслаждений жизни. А в наслаждениях она себе отказывать не собиралась. С какой стати? У нее была своя собственная философия на этот счет, которая выражалась в том, что у жизни надо брать все, что она дает. А то, что она не дает, надо тоже брать, только не нахрапом, а изящно, как бы играючи.

– Чтобы взять у жизни то, что само не дается в руки, надо быть виртуозом! – сказала она Никите однажды вечером за кофе и партией в карты. С чем он сразу же согласился. Он знал до сих пор только один взгляд на жизнь и все, что в ней происходит, – свой собственный.

С появлением Валерии Никита сделал неожиданное и приятное открытие: оказывается, смотреть на мир глазами другого, близкого и дорогого существа, занятие не только интересное, но здорово захватывающее. Это словно открывать невиданную доселе Ойкумену,[41] населенную другими, незнакомыми героями, чей первобытный, пышно цветущий лес манит тропическими ароматами и яркими цветами, раскрывая свои влажные зеленые объятия навстречу незнакомому путешественнику. Стоя на пороге великих тайн, он прислушивается к замиранию своего сердца и делает глубокий вдох, перед погружением в неизведанные глубины, полные кораллов и жемчуга, а возможно, сокровищ древних кораблей, чьи покрытые ракушечником останки вросли в морское дно, а некогда гордые мачты поникли под тяжестью времен и толщи песка и воды.

С детства прикованный к инвалидному креслу, Никита исследовал свою «землю обетованную», мысленно проникая в самые потаенные и недоступные ее уголки при помощи своего воображения, или, может быть, иным способом, который трудно объяснить, но которым легко пользоваться. Вот Никита и пользовался, иногда пытаясь найти этому подходящее определение, но чаще просто получая удовольствие и испытывая удивительные переживания.

Валерия оказалась первым человеком, которого он не только посвятил в таинства своей вселенной, но перед которым почти без раздумий распахнул самые сокровенные уголки души, куда не было доступа даже горячо им любимой и почитаемой бабуле, которой с детства доверялись все секреты мальчика Никиты. Ему захотелось, чтобы Валерия была рядом с ним во время этих мысленных путешествий, и он предложил ей попробовать. Долго объяснять, как это достигается, ему не пришлось. Женщина как будто всю жизнь сама предавалась подобным развлечениям, настолько легко и просто у нее получалось все то, что делал Никита, плюс ее собственные лабиринты памяти или подсознания, куда она то и дело сворачивала, переживая потрясающие вещи и рассказывая о них.

Постепенно Никита почувствовал, что он запросто может следовать за ее воображением или воспоминаниями, или видениями – они оба затруднялись дать этому подходящее название – и ощущать все то же, что и Валерия. Словно глядя на экран и следя за событиями захватывающего или страшного фильма, незаметно сам становишься его участником, воспринимая происходящее не снаружи, а как бы изнутри.

Валерия рассказывала ему о своих «индийских снах», которые видела до знакомства с ним, и это так захватило ее, что продолжение истории развернулось перед ее внутренним взором во всем своем пышном великолепии и смертельной истоме трагической развязки…

Белый дворец, цветок жасмина в изумруде садов, невесомый и изящный, словно парил в воздухе, как лепесток на крыльях ветра. Кружева ребристых колонн обрамляли огромные окна, через которые лилась густая синева неба, солнце горело на занавесях из золотой парчи, в низких и широких драгоценных сосудах курились благовония…

Сабхидари, возлюбленная всесильного правителя, Великого Раджи Бгарати, таяла на глазах, и никто ничего не мог с этим поделать: ни целители, ни мудрецы, ни заморские маги, которых множество перебывало в золоченых покоях девушки. Ни один из них не ушел без щедрых даров, но недуг Сабхидари продолжал развиваться, отнимая у нее нежный румянец, красоту и радость жизни.

Роскошные пурпурные ткани, устилавшие ее ложе, только оттеняли бледность и худобу прекрасного лица, на котором оставались только глаза, черные и бездонные, в глубине которых притаилась тоска. Тяжелые браслеты едва не соскальзывали с исхудавших рук, розовый шелк одежды спадал складками, скрывающими разрушающие действия болезни. Непросыхающие слезы проделывали дорожки на крашеных румянами щеках.

Девушки обрывали лепестки белых роз, усыпая ими мраморный пол, ярко-синий ковер с вытканными на нем золотом божественными символами. На маленьком столике у изголовья больной красавицы – ларцы с редкостными украшениями, тарелки со сладостями и фруктами, изысканные статуэтки, золотые и костяные гребни, драгоценные четки…Ничто не радует госпожу, ничто не привлекает ее потухшего взора.

Печальные девушки испуганно разбежались при виде входящего правителя, не в силах вынести его тяжелого пристального взгляда.

– О, Великий, – забормотала самая старшая, – я не знаю, что делать! Лицо Сабхидари не высыхает от слез, она не может уснуть даже на миг, она словно уже ушла от нас – и только ее измученное тело призывает слезами покидающий его дух!

– Уйди! – голос правителя был спокоен. Великий Раджа полностью владел собой. Негоже ему, первому и единственному сыну знаменитого воина, мудрого и почитаемого Царя Двапара, выказывать свою слабость в присутствии слуг!

В дверях появились несколько ученых брахманов, которые слышали все сказанное. Молодой царь окинул их всех взглядом, который невозможно описать – и мольба, и надежда, и повеление, и безнадежная страсть, и угроза – все слилось в нем, как в нестерпимом блеске алмаза сливаются все цвета радуги. Правитель почувствовал, как под этим взглядом словно окаменели сердца невозмутимо взирающих на него Просветленных, которые в одной только мудрости нашли отраду сердца.

– Сабхидари больше не может сделать ни одного глотка своим опухшим горлом. Ароматные фрукты и напитки остаются нетронутыми. – Он повел рукой в сторону ложа и стоящего у изголовья столика. – Все это ей готовы подать при первом же легком знаке, но она знает, что еда для нее теперь так же невозможна, как и жизнь. Розовый шелк ее одежды, нежнейший, как пух фламинго, ранит ее горячее тело, вызывает ледяной озноб и отвратительную дрожь. Она измучена. Тоска ее длится и длится. Сабхидари больше не хочет ничего помнить: ни радостей, ни солнца на небе, ни ненависти, ни любви. Она не хочет смотреть на этот мир, и смотрит только внутрь себя, туда, куда я не могу проникнуть за нею…

Слезы на глазах грозного владыки – небывалое зрелище. Брахманы с трудом заставили себя не отводить взгляды. Раджа Бгарати подавил готовый вырваться тяжелый вздох и продолжал:

– Великий Учитель! – обратился он к одному из брахманов, самому с виду неприметному, – Есть ли какое-то средство? Ведь она так молода! Почему это происходит с нами? Скажи!

Человек, к которому обратился правитель, молчал.

– Что ж, твоя мудрость не знает ответа? – разочарованно произнес царь. – Говори. Я хочу знать правду, какой бы она ни была.

– Сабхидари умирает по своей собственной воле, – медленно и едва слышно произнес брахман. – Она сама так решила. Всему виной отчаяние и протест – слабое место любого человека. Колесо Судьбы вращается в безмолвии…

– Я не понимаю…

– Она сама себе причиняет эту боль.

– Но почему?

– Я не знаю. И она сейчас не знает. В этот момент времени нет никого, кто смог бы ответить тебе, Владыка. Ты сам можешь повторить то, что совершил твой отец, великий царь-воин Двапар…

– Неужели это неумолимая карма[42] тяготеет над нами? Моя мать умерла, производя меня на свет. А затем и мой отец последовал за нею. Что послужило причиной?

– Царя Двапара нашли мертвым на ложе вместе с девушкой, которую подарил ему побежденный военачальник или правитель соседнего княжества. Оба залитые кровью, слившиеся в последнем объятии…Отчаяние и протест – все те же палачи невежественных смертных. Девушка была ядовита, как тысяча кобр.

– Разве это возможно?.. – ужаснулся Владыка Бгарати.

– Под этим небом многое возможно. Твой отец узнал, что любовь красавицы несет ему смерть и не смог смириться с этим. – Брахман задумался. – С тобой, пожалуй, этого не случится. Твоя сила велика. Любовь убивает слабых, а сильных она делает еще сильнее. У вас с Сабхидари разные дороги. Она любит кого-то сильнее, чем тебя. Это давнее, старое, как звезды, обещание другому. Она будет искать его, пока не найдет. Колесо Судьбы вращается…И Любовь вплетает сияющие золотые нити в покрывало вечности. Это и есть неизлечимая болезнь Сабхидари. Пусть ваше прощание будет красивым! Сделай ей подарок…

– Но… – Раджа обескураженно смотрел на Учителя, не в силах взять себя в руки. Наконец, ему удалось справиться со своим волнением. Ему показалось, что его истекающее кровью сердце разорвалось на куски, такой болью отозвалось все его существо на жестокие слова брахмана. – Нет ничего такого, чего бы я уже не дарил Сабхидари!

– Преподнеси ей вот эти серьги из падмарага…[43] Вложи их в руку умирающей и знай, что ты сделал лучший из земных даров! Отпусти ее с миром.

…Давно затихли в длинном коридоре удаляющиеся шаги брахманов, а молодой царь все еще сидел в оцепенении у ложа прекрасной Сабхидари. Камни, которые вручил ему Учитель, жгли руку нестерпимо.

Правитель говорил сам с собой. Он не произносил свои слова вслух, – они звучали в его измученной душе, словно молитва или жалоба в тиши храма, где всемогущие Боги вершат свою волю…

– Ты страдаешь, но я страдаю сильней от мук ревности…Боги рассудили, что ты слишком нежна, слишком беззащитна для земной жизни. Возможно, это кара. Я недостаточно заботился о тебе, лучшем из даров судьбы. И вот Боги забирают свой дар у того, кто не умел ценить его! Ты будешь очарована их вечной юностью и неувядающей красотой, они навеки привлекут твое сердце и ум своими несравненной мудростью, непревзойденным красноречием, безграничной любовью, неиссякаемым весельем – и ты станешь их вечной спутницей. Ты будешь неустанно срывать сладостные плоды наслаждений в садах Индры![44] Вот мой соперник – Всепривлекающий, Всепобеждающий Абсолют…и он повергает меня в отчаяние. Скажи, хотя бы, что ты не забудешь меня! Ты не будешь помнить всего того, чем я радовал тебя в земной жизни. Как может смертный человек, – пусть даже он царь, сын Великого царя, – превзойти наслаждения духа, даруемые Богами?! Океан божественного милосердия скоро унесет тебя от меня. Камни падмарага – это мой последний дар, держи их в руке!

Последние слова Раджа Бгарати произнес вслух, наклонившись к лицу умирающей. Он вложил огромные сияющие рубины в ее слабую и уже бесчувственную руку и ощутил, как она дрогнула, в последнем усилии сжать камни.

Царь поймал своими губами последний вздох Сабхидари, держа ее руку с рубинами двумя руками, сжимая тонкие пальцы женщины, которая ушла, оставила его ради другого, неизвестного и загадочного соперника. Он пожелал ей освобождения из круговорота рождения и смерти, отпустил руки и заметил, что Сабхидари не разжала кулачок с его подарком, несмотря на пелену смерти, покрывшую ее худое смуглое тело, которое он так любил в этой жизни…

Никита слушал, затаив дыхание. Глаза Валерии, восточные, персидские, как и вся ее экзотическая, совсем не русская красота, напоминали ему половецких царевен, шатры, разноцветные бунчуки, развеваемые степными ветрами, жаркие ночи, полные ненасытных ласк и томительной страсти, серебро ковыля, сверкающее под копытами лошадей, низкое, выцветшее от зноя небо…

– Никита! – Валерия тесно прижалась к нему. – Это те самые серьги с рубинами, из-за которых убили Женю! Я их узнала! Их невозможно спутать, просто потому, что ничего подобного больше не существует!

– Колесо Судьбы сделало полный оборот…

– Что?

– Это я так, не обращай внимания!

Никита не хотел беспокоить Валерию, хотя сам напряженно размышлял. Эти серьги, вернее, серьга, – которую приобрел на свою беду московский ювелир Ковалевский, – таили в себе смертельную опасность. Непонятно было, откуда она исходит. Кто и почему охотится за рубинами? Кстати, второй камень обнаружить так и не удалось. Склеп, в котором покоилась последняя их земная владелица Александра Баскакова, обвалился, и серьга, которую грабители не успели снять с трупа, то ли исчезла, то ли осталась под землей.

Валерии нужно было чем-то заняться. Вынужденное безделье начинало тяготить ее. Возвращаться в Москву было опасно, и Никита, решив, что не отпустит женщину от себя ни на шаг, предложил ей часть своей работы. Он делал на дому переводы с нескольких языков, в том числе со шведского. Скандинавские языки были предметом его жгучей страсти, поэтому он с удовольствием избавился от английских переводов, уступив их Валерии. Работы у него всегда хватало, он даже не успевал ее выполнять в срок, поэтому помощник оказался весьма кстати.

Никита зарабатывал достаточно, и вполне мог обеспечить беззаботное существование не только своей матери и бабуле, но и Валерии, при всех ее повышенных запросах. Однако он понимал, что если не найдет ей интересного занятия, то она полностью погрузится в свои переживания и страхи. Как отнесется к этому ее рассудок, только Богу известно.

По вечерам он развлекал ее, как мог, – картами, музыкой или приятными беседами. По ночам он думал о ней и сходил с ума от желания. Валерия поразила его с первого взгляда, как будто он всю жизнь мечтал именно о ней, половецкой царевне, которую нужно украсть, увезти из отцовского шатра, бескрайней степи, спасаясь от погони, целовать, ощущая полынную пыльцу на ее теплых губах, привкус крови, привкус смерти за спиной…

Это была его женщина, с черным блеском зрачков из-под длинных ресниц, с мятежным и беспокойным духом, спящими до поры страстями, невыразимыми желаниями, дикими и горькими мыслями, полными вопросов, на которые не существует готовых ответов. Это была неожиданно свершившаяся сказка, в которую никогда до конца не веришь. Волшебная лампа Алладдина исполнила его желание – здесь, под Москвой, в роняющем золотую листву саду, под холодным российским небом, с которого совсем скоро медленно полетит искрящийся белый снег…

Однажды, когда Никита с Валерией развлекались очередным «воображаемым путешествием», вместо картинки прошлого или настоящего, появилось нечто другое – непонятное и пугающее.

– То, что я вижу…О! – Валерия даже зажмурилась, покраснела от волнения. – Это не прошлое! И не «сафари» в Африке, где мы с тобой в пробковых шлемах несемся на «джипе» и стреляем в тигров! Это…будущее!

– С чего ты взяла?

– Просто знаю, и все! Это ужасно! Боже…

– Что ты видишь? Говори!

– Женщина…совсем молоденькая. Красивая. Падает со скалы…Она альпинистка. Постой-ка! Ага…она не сама падает! Ее толкают! Тело летит вниз. Страшный удар! – Валерия вздрагивает, как будто сама переживает происходящее. – Она все еще жива…дышит. Кости все переломаны…

Увиденное настолько потрясло Валерию, что весь вечер она только и говорила о смерти альпинистки. Никита предложил выпить. Хороший коньяк – неплохое средство для расстроенных нервов.

Ночью Валерия несколько раз вставала, смотрела в окно, на залитый луной сад, слушала, как шумит ветер, срывая с веток последнюю листву, думала о далекой и неизвестной женщине, которая еще не знает, какая страшная смерть ее ждет.

– Почему я увидела это? Как я смогла? Может быть, это только мои выдумки?

Валерии хотелось отгородиться от увиденного, притвориться, что это игра воображения, которой ее увлек Никита. Но какая-то глубинная и непоколебимая внутренняя уверенность не давала ей этого сделать. Она твердо знала, что смерть альпинистки – это будущее, которое еще только произойдет, и которое невозможно предотвратить. Потому что ни кто эта женщина, ни когда именно случится трагедия, ни место, ни какие-либо иные обстоятельства страшного происшествия установить нельзя. Все это остается неизвестным.

Заснув под утро неглубоким и чутким сном, просыпаясь от малейшего шороха, скрипа старых деревьев в саду, звука падающих на подоконник листьев, Валерия с трудом поднялась утром, разбитая, уставшая и подавленная. Голова болела. В груди противно ныло. Настроение – хуже некуда. Спустившись на первый этаж, она увидела, что камин горит вовсю, на столе стоят коньяк и закуски, а из кухни доносится запах жаркого.

Никита вошел в комнату и смутился, увидев Валерию. Привычка передвигаться в коляске заставляла его испытывать неловкость, когда он ходил, как будто кто-то застал его за очень интимным занятием. Руки и все остальные мышцы тела были у него сильными и тренированными, и только ноги иногда подводили. Он чувствовал себя неуверенно при ходьбе, хотя и понимал, что это неизбежное следствие многолетней беспомощности. Должно пройти время, прежде чем он сможет ходить и бегать, как все люди, не контролируя каждое движение.

Валерии казалось странным то, что Никита продолжал при посторонних передвигаться в коляске и строго-настрого предупредил домашних помалкивать о том, что его болезнь прошла и вернулась способность ходить. Почему-то он не хотел, чтобы об этом знали. Видимых причин, которыми можно было бы объяснить подобное поведение, Валерия не находила, но спрашивать не решалась. Она чувствовала непонятную тягу к этому мужчине с необычной судьбой и огромной внутренней силой, которую он не только не выставлял напоказ, но, наоборот, скрывал. Ее влекло к нему и физически тоже. Засыпая у себя наверху, она представляла себе, как он целует ее, раздевает, медленно и осторожно, шепчет слова любви… Краснея, она сердито переворачивалась на другой бок и винила себя во всех смертных грехах, особенно в грехе блуда.

– Я распущенная, развратная женщина, – мысленно ругала себя Валерия. – Я думаю только о сексе. Прошло только несколько месяцев, как умер Евгений, а я уже хочу другого мужчину. Что со мной происходит?

– Валерия! – Никита увидел, что она задумалась, подошел и обнял за плечи. Ему не нравилось, когда она вот так уходила в себя. – Приехал мой друг, Вадим. Ты не против позавтракать вместе?

Вадим был тем самым мужчиной, который спас ей жизнь тогда у поликлиники. Он привез ее, бесчувственную, почти без сознания от пережитого страха, и оставил у Никиты, которому доверял, как самому себе.

– Привет! – Вадим вошел, улыбаясь. – Никита, у тебя дверь в гараже заржавела, еле открыл, чтобы поставить машину. А вы прекрасно смотритесь вместе!

Валерия покраснела, что было ей несвойственно. При людях этого с ней никогда не случалось. Только наедине с собой, когда она безжалостно оценивала свое поведение и «инстинкты», как называла интимную сторону жизни ее мама, краска заливала ее лицо. Социальная же маска всегда оставалась по-светски беспристрастной, даже немного циничной.

– Хочу вас попросить об одном одолжении, – серьезно сказал Вадим, когда все выпили и основательно закусили.

Капуста по-провансальски, которую бабушка Никиты готовила с клюквой и яблоками, была превосходна. Жаркое таяло во рту, пироги с начинкой из тыквы пикантного вкуса прекрасно сочетались с рыбой под майонезом. Отдали должное и смородиновой наливке, и кофе, и торту с курагой. Когда приезжал Вадим, устраивалось настоящее пиршество!

– Да, конечно, все, что угодно! Можешь рассчитывать на нас.

Вадима резануло это «нас» в устах Никиты. Раньше он всегда говорил: можешь рассчитывать на меня . Что ж, в жизни друга произошли изменения, и, судя по всему, нешуточные.

– Я ездил в Харьков, к брату. Ну и заодно посетил нашумевшую выставку. Артур Корнилин, слышали о таком? Весьма модный и перспективный художник…был.

Валерия вздрогнула, а Никита насторожился. История Корнилина вызывала у них не праздный интерес.

– Вадим чего-то недоговаривает, – подумал Никита. – Это потому, что с нами женщина. Всю правду он скажет, когда мы останемся одни. Пугать «слабый пол» не в его правилах.

То, что Вадим ездил в Харьков не просто так, друг понял сразу. Брата он посещал исключительно редко, чаще Богдан сам приезжал в Москву, а уж если он посетил выставку живописи, то на это должны были быть веские причины. Живопись не входила в сферу интересов Вадима, как и вообще все искусство. Чувство эстетики просыпалось в нем только если это касалось оперы, цветов или женщин.

– Ты был на выставке Корнилина?

– Представь, да! И не только получил колоссальное удовольствие, но и приобрел кое-что.

– Ты купил картину? Какую?

– «Искушение». – Вадим помолчал. Никита и Валерия затаили дыхание.

– А…где она?

Никита интуитивно догадался, в чем будет состоять просьба Вадима. И не ошибся.

– Здесь. Я хочу оставить ее у вас. Ты знаешь мое непостоянство…Я перекати-поле. Меняю место жительства чаще, чем перчатки. Но это вещь мне дорога, и я не хотел бы таскать ее за собой с места на место. Предметы искусства этого не любят. Они предпочитают покой и торжественность. Ты не находишь?

– Разумеется. – Никита налил в низенькие рюмки коньяк. – У тебя есть пожелания, как нам поступить с картиной? Повесить в гостиной или…

– Мы обговорим это. Потом.

Вадим выпил и налил себе еще. Он заметно волновался.

Валерии очень хотелось расспросить его обо всем – о выставке, о художнике и его смерти, о том, что Вадим думает по этому поводу. Но…она видела, что Никита необычайно сдержан и решила предоставить ему действовать так, как он считает нужным.

– Можно нам посмотреть картину? – поинтересовалась она.

– Просьба женщины – это не просьба, это всегда и без исключения приказ. Только в мягкой форме, – усмехнулся Вадим.

Он вышел и через пару минут возвратился, неся завернутую в кусок холста картину. Лицо женщины глянуло на всех, прожигая насквозь. Золотые линии змеились и струились, создавая непрерывную подвижность, черные глаза горели под соболиными бровями, пухлые порочные губы плотоядно и невинно блестели…дрожали ресницы, жемчужно мерцала кожа…

Все молчали, завороженные игрой красок и линий, неодолимым притяжением гения, творца, Мастера.

– Евлалия… Это она, – выдохнул Вадим и налил себе полную рюмку коньяка. Пил он редко, и Никита знал, что это свидетельствует о высочайшем эмоциональном напряжении. – Я ее как увидел там…чуть с ума не сошел!

– Где?

– На Арбате. Решил прогуляться, иду, смотрю – она. У меня аж сердце остановилось. Ну, то есть картина эта – «Искушение». Это я тогда подумал, что картина. А оказалось – копия. Нашел художника, который ее сделал. Он мне про Корнилина и рассказал, кто да что. Я сразу в Харьков, на выставку. Только вот с Артуром поговорить так и не удалось. Когда я к нему в мастерскую проник, он уже мертвый был. Как я теперь узнаю, где он Евлалию видел? Если он ее нарисовал, значит…

– Ничего это еще не значит. – Никита встал, взял с полки прекрасно оформленный журнал об искусстве, показал Вадиму репродукцию на обложке. – Видишь?

– Ну… «Натюрморт с зеркалом». Я эту картину на выставке тоже видел. Потрясающая вещь!

– Ты смотри внимательнее.

Вадим перевел взгляд с обложки журнала на Валерию и присвистнул. Одно лицо! Никаких сомнений.

– Простите за невоспитанность, – извинился он за свист. – Трудное беспризорное детство.

– Но самое интересное не это, – заметил Никита. – Самое интересное – что Валерия никогда никому не позировала, ни Корнилину, ни кому-либо другому. Более того: она ни разу в жизни Корнилина не видела, понятия не имела, кто это. Пока не появился журнал с репродукцией.

Вечером, когда Валерия поднялась к себе наверх, Вадим с Никитой долго разговаривали, обсуждая события в Харькове.

– Ты смог узнать, как погиб Корнилин?

– В том то и дело, что нет. Вроде на него стеллаж упал…Но знаешь, что?

– Что? Говори!

– Темная история. Надеюсь, ты не примешь меня за сумасшедшего?

– Да нет же, в отношении меня будь спокоен. Я все пойму.

– Кажется, смерть Артура связана с…

– Ну! – Никита аж подался вперед. – Не мямли!

– Призрак…

– Что?

Утром, после отъезда Вадима, Никита спрятал картину подальше и позвонил в Москву. Трубку снял Влад, сотрудник службы безопасности фирмы «Зодиак» и правая рука начальника этой службы. Сиур и Влад были не просто коллеги, они были близкие друзья, связанные не столько работой, сколько общими интересами и отношениями, проверенными на прочность в самых непредвиденных и опасных ситуациях не раз, и не два.

Неожиданная серия убийств в Москве странным образом собрала вместе ранее незнакомых и никогда прежде не сталкивающихся друг с другом людей. Валерия, в панике и последующей депрессии после гибели Евгения Ковалевского, обратилась за помощью к Владу. Так Никита невольно стал участником фантастического приключения, полного тайн и смертельной опасности, которая была вовсе не шуточной, а самой что ни на есть, настоящей.

– Рад тебя слышать! – жизнерадостно отозвался на том конце связи Влад. – Как там Валерия? Мы на выходных собирались вас навестить всей компанией!

– Думаю, придется ускорить встречу.

– Что-то случилось? – сразу насторожился Влад. Все в этой истории, героем которой он стал хотя и не по своей воле, но ничуть не жалея об этом, вызывало тревогу. Реагировать на любой сигнал и действовать надо было незамедлительно и со всей серьезностью, иначе могло оказаться, что предпринимать что-либо поздно.

– Приехал из Харькова мой друг, – Никита не собирался рассказывать подробности о Вадиме. У них давным-давно существовал негласный договор – никто ничего о Вадиме знать не должен. Никто.

Название города подтвердило, что предчувствия не обманули Влада. Сегодня с самого утра его томила неясная тревога, как будто вот-вот должно что-то произойти важное. Пожалуй, звонок Никиты и есть то, чего он ждал и опасался. Его и Сиура очень интересовал Артур Корнилин и все, с ним связанное. Они знали, что художник погиб в Харькове и ниточку к разгадке тайны его картин нужно искать там.

– Я тебя понял, Никита! Вечером буду, и, возможно, не один.

Беседа в подмосковном доме длилась до полуночи. Сиур и Влад решили, что нужно ехать в Харьков. А картину «Искушение» велели Никите спрятать как следует, на всякий случай.

– С Валерии глаз не спускай! – посоветовали на прощанье.

Этого они могли бы и не говорить. Никита вспомнил, что Вадим перед отъездом сказал ему то же самое. Глядя на Валерию, он становился все мрачнее и мрачнее, и, уже садясь в машину, не выдержал и высказал то, что занимало его весь вечер и всю ночь.

– Ты любишь ее. Я вижу. Знаешь, я давно понял, что настоящие чувства скрыть невозможно…Они видны сквозь что угодно – время, пространство. И даже человеческое притворство не способно сделать их невидимыми. Отраженный свет любви…его не спрячешь. – Вадим вздохнул. – Я побывал на кладбище, в Харькове, у Евлалии. Решился. Впервые в жизни. Еще мальчишкой я мечтал об этом, а потом…не смог. Знаешь, я пил весь день, и следующий тоже. Вспоминал этот осевший холмик, покосившийся мраморный крест…Так я вот что хочу тебе сказать, Никита: я бы позавидовал, глядя на тебя и Валерию, но…если ты не сможешь уберечь свою женщину, то никакой ад не сравнится с тем, во что превратится твоя жизнь!

Никита долго смотрел вслед удаляющейся машине. Огромные тополя на обочинах четко вырисовывались в утреннем воздухе, на фоне бледного неба. Пахло дождем. Серые тяжелые тучи, наползающие издалека, оттуда, где смыкались деревья, несли обильную влагу. Над крышей дома поднимался дым.

– Бабуля печку затопила, – догадался Никита, закрыл калитку и направился к крыльцу.

Валерия еще не спускалась, и он решил сам подняться к ней наверх. Преодолеть подъем на второй этаж ему удалось гораздо легче, чем пару дней назад.

– Все идет, как надо, – подумал он и постучал в дверь.

Она открыла не сразу. В комнате стоял желтоватый полумрак, шторы оказались плотно задернутыми. На столике у кровати в керамической пепельнице дымилась недокуренная сигарета.

– Никита, я боюсь, – жалобно сказала Валерия и заплакала. – Происходит что-то непонятное и страшное. Рубин, из-за которого убили Женю, Артур Корнилин, который пишет необыкновенные картины…А ведь люди, нарисованные на его полотнах, они…мертвые. Евлалия, например.

– Ну, он мог видеть фотографии. Евлалия Кадмина – известная оперная певица. Рисуют же княжну Тараканову,[45] которая вообще неизвестно, жила или нет, боярыню Морозову…[46] казнь стрельцов,[47] наконец. И никого это не удивляет! Что ж, по-твоему, художник обязан видеть персонажей картин воочию? А как же воображение? Творческая фантазия? Это, знаешь ли, как песня. Рождается прямо из сердца…

– Ты меня просто успокаиваешь! Почему он меня нарисовал? Я ведь живая.

– Вот видишь, ты сама себе противоречишь, – мягко произнес Никита и обнял Валерию. – Только что ты утверждала, что Корнилин рисует только мертвых.

– Я совсем запуталась. – Валерия положила голову ему на плечо. – Но ведь он меня никогда не видел!

– Ну и что? Похожих людей сколько угодно!

– Ты сам в это не веришь! – она сердито отстранилась. – А знак? Квадрат с кругом и треугольником? А почему Артура убили?

Никита вздохнул. Он не знал, что еще сказать, и поцеловал ее. Это получилось так неожиданно, что Валерия опешила. Ее желания, так долго подавляемые, проснулись.

– Темные и жуткие силы ополчились против нас, – шепнул Никита и засмеялся, – поэтому нам следует немедленно вкусить все наслаждения жизни, с которой мы можем расстаться буквально ежесекундно!

Его ласки оказались нежными и стремительными, как волны хорошо прогретого солнцем моря. Валерия не стала сопротивляться, даже ради приличия. Она невольно сравнивала мужчин – Евгения и Никиту, пока еще могла размышлять о чем-то, кроме его прикосновений…

– Я ужасная, гадкая, порочная женщина, – думала она, закрыв глаза и позволяя ему снимать с нее свитер и все остальное. Странно, но эта мысль доставила ей удовольствие.

ГЛАВА 11

Сиур, начальник охраны «Зодиака», весьма красивый и элегантный молодой мужчина с прекрасно развитой мускулатурой, модной короткой стрижкой и приятными чертами лица, сошел с поезда и отправился по адресу, где до недавнего времени проживал Артур Корнилин с женой. Наведя справки и примерно зная, как обстоят дела, он не надеялся застать там кого-нибудь, – просто хотелось посмотреть на дом, почувствовать его настроение, вибрации, если угодно. Он всегда так делал. Место происшествия может много рассказать о людях и событиях, которые там произошли.

Дом и мастерская Корнилиных произвели на него удручающее впечатление. Мрачная безысходность, – так, пожалуй, он назвал бы ощущение, возникшее у него, как только он открыл завязанную ржавой цепью калитку.

– Эй, вы кто?

Мужчина в фуфайке и выглядывающей из-под нее клетчатой рубашке подошел к забору, уставившись на Сиура воинственным взглядом.

– Я покупатель. Дом ведь продается?

– А-а… – разочарованно протянул бдительный страж. – Я сосед Корнилиных, – представился он. – Вот, присматриваю, чтобы не влез кто. Сейчас народ ушлый! Охочий до чужого добра, – глаз да глаз нужен.

Сиур с ним согласился, спросил, где хозяева.

– Артур умер, – сосед то ли не знал подробностей, то ли не хотел распространяться. Он старался делать вид немногословного и солидного, умудренного опытом человека, которому не до глупостей. – А жена его, Нина, уехала.

– Куда?

Сосед сдвинул на затылок кепку и почесал лысеющий лоб.

– Не знаю.

– Как же так? Она что, никому не сказала, куда переезжает? Кто же тогда занимается продажей дома?

– Маклер, – с трудом выговорил непонятное слово сосед. – С ним связаться надо.

– Спасибо, тогда я к нему и обращусь.

Сиур решил, что здесь больше делать нечего. Нужно разыскивать Сергея Горского, единственного, с кем Артур поддерживал в последнее время дружеские и деловые отношения.

В подъезде, где жил Горский, было пыльно и сумрачно. Сиур долго звонил, пока не открылась соседняя дверь и не выглянула любопытная хозяйка в махровом халате и бигуди.

– Воистину, соседи – это кладезь информации! Без них, как без рук! – подумал Сиур и спросил, – А где Сергей?

– Так он женился недавно! Они оба уехали, и Аленка, и он.

– Куда? Я издалека приехал, всего на один день, Сергея повидать. Мы учились вместе.

– Они в село отправились, к Аленкиной родне, свадьбу праздновать.

Словоохотливая тетка с удовольствием растолковала Сиуру, как добраться до села. Мужчины были ее слабостью, тем более такие.

– Если это свадьба, то я – китайский мандарин, – подумал Сиур, увидев у добротного деревянного забора бабок в черных платках, с горестным и многозначительным выражением на лицах.

Старики в старомодных черных пиджаках чинно сидели на лавочках, возле них крутились и бегали дети. Из дома, открытых настежь дверей и окон раздавались душераздирающий плач и причитания.

– Черт! Вот угораздило! – подумал про себя Сиур. – Надеюсь, что хоронят не того, с кем я собираюсь поговорить.

На него никто не обращал внимания. Судя по приготовлениям, покойника собирались выносить. Свершался заученный, раз и навсегда заведенный ритуал – невысокая женщина раздавала платочки и рушники, которые люди почему-то завязывали на руку, все шло чин-чином, степенно и без суеты. Никто не плакал, не горевал, все выполняли распределенные между собой роли, и только из дома все раздавался тягучий, заунывный плач.

Сиур вошел в комнату, и сразу узнал Сергея Горского, по особой, присущей преуспевающим людям манере держаться, модной одежде, стильной стрижке. Он стоял у гроба с безучастным и несколько растерянным выражением лица, вместе с молодой заплаканной женщиной, по-видимому, его женой. Рядом голосила высокая дородная баба, властная и величественная даже в этот момент горя.

– Надежда-то как убивается, – шептались любопытные старухи. – При жизни с матерью почти не разговаривала, а теперь вот…кается.

В непомерно большом гробу лежала крошечная сухонькая старушонка, почти мумия. Желтое личико размером с кулачок пряталось в завязанном на голове темном платке.

– Кажется, на этот раз не опоздал, – подумал Сиур, прислушиваясь к разговорам окружающих. – Смерть, похоже, естественная.

Люди, пришедшие проститься с покойницей, жались по углам, опасливо перешептывались, переглядывались. Несколько раз еле слышно прозвучало слово «ведьма». К гробу, усыпанному сиреневатой, остро пахнущей травой, никто не подходил.

Сиур решил для разговора с Сергеем выбрать более благоприятный момент, где-нибудь по дороге на кладбище. Из услышанного он понял, что умершая – мать бабы Нади, той самой дородной плакальщицы, которая одна только и убивалась у гроба. Зовут ее, вернее, звали, – Марфой, что ей лет под девяносто, и что выглядит она очень странно, потому как при жизни была моложавой, здоровой и цветущей, а тут…словно не она это вовсе. Не узнать! Высохла, видно, от грехов своих несчитаных, немереных. Занималась всю жизнь колдовством, и все ее боялись, когда она была жива, а теперь боятся ее мертвую. Сила ее «нечистая» должна к кому-то перейти, иначе ведьма никак успокоиться не может.

День стоял удивительно прозрачный, звонкий и прохладный; на фоне ярко-синего неба золотом горела листва, изумруд елей, багряные рябиновые ягоды. В воздухе, как во время бабьего лета, летали длинные паутинки. Было тепло. Пахло крапивой и базиликом, который рассыпали на всем пути следования к маленькому деревенскому кладбищу.

Сиур решил, что пора действовать, и ускорил шаг, стараясь незаметно догнать Горского. Молодой человек несколько отстал от своих жены и тещи, которые всхлипывали и подвывали на всю округу. Видно было, что его раздражало все происходящее, – растянувшаяся на километр бестолковая процессия, прекрасный осенний день, не вязавшийся с мертвым телом в гробу, сама процедура похорон, напоминающая некую нелепую и трагическую пьесу, грубо исполняемую бездарными актерами. Сергей думал о своем, явно озабоченный чем-то, несравненно более значимым для него, чем происходящее действие. Он не сразу обратил внимание на незнакомого мужчину, шагающего рядом. Мужчина в третий раз спрашивал, кем Сергею приходится умершая.

– Вроде бы родственница, – неохотно процедил сквозь зубы Горский. Он не был расположен к разговору.

– А кто та девушка, которая плачет?

– Ну, получается, моя жена, – еще неохотнее ответил Сергей.

– Что-то его гнетет, – подумал Сиур. – Только это не смерть старухи. Что-то другое. Но что? Скорее всего, он рассказывать ничего по доброй воле не будет: напряжен очень, напуган. А такого, как он, испугать непросто.

Сиур неплохо знал подобный тип людей – циничные, безжалостные, сильные хищники, идущие напролом к своей цели, не считаясь ни с кем и ни с чем.

Сергею не нравился ни сам незнакомец, представившийся любителем искусства и почитателем творчества Артура Корнилина, ни его расспросы, неуместные и неприятно настойчивые. Мужчина совсем не напоминал коллекционера картин или завсегдатая богемных тусовок. У него был скорее вид «силовика», с вкрадчивыми и опасными манерами, твердым жестким взглядом уверенного в себе и своих возможностях человека. Ни его взгляд, ни его повадки не предвещали ничего хорошего. Сергей испытывал плохо скрываемое желание как можно скорее избавиться от напористого собеседника.

– Кто эта девушка? – внезапно заинтересовавшись одиноко стоящей поодаль Лесей, спросил незнакомец. В его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с недоверием и любопытством. Он рассматривал Лесю со все возрастающим интересом.

– Да практически никто… – с облегчением вздохнул Горский, радуясь, что разговор свернул в сторону. – Сын бабы Нади нашел ее у порогов. Она немая и немного не того, сдвинутая…Не помнит, кто она, откуда. Лесей ее назвали уже в селе. Надо же как-то называть?

Сиур согласился: называть как-то надо. Без этого неудобно.

– А что за пороги?

– Да река там как бы сверху падает, потом камни огибает, – говорят, остатки ледника или еще чего. Я не знаю, сам не видел. Это далеко, за лесом, суток двое идти надо. Илья с Иваном как ушли туда недавно, так и пропали. Про похороны ничего не знают. Как им сообщить? Где искать? Теперь только ждать надо, пока сами придут.

– Пусть умершей будет царствие небесное, а всем остальным здравие! Пусть мирно почивает и нас всех долго дожидает! – приговаривала баба Надя, обнося присутствующих водкой. Алена помогала ей, держа поднос с гранеными стопками, наливая и подавая людям.

Сиур заметил, что Сергей выпил и немного оттаял. Его взгляд потеплел, и он сам внутренне расслабился, тиски настороженности и страха чуть-чуть разжались. Это было весьма кстати.

– Горский, оказывается, любит выпить! Пьяный он будет гораздо откровеннее, – решил Сиур. – Нужно его оставить пока в покое. На поминках все получится удачнее. Много водки, хороший собеседник…

– Оставит она нас в покое, или нет? – пьяным голосом прервал его размышления Сергей.

– Ты о ком?

– Да так… – Сергей неопределенно махнул рукой в сторону ямы, которую быстро закапывали несколько крепких хлопцев. Он пожалел об опрометчивом высказывании, но слово вылетело – теперь не поймаешь! Ему вдруг вспомнилось лицо в окне, которое появилось во время их с Богданом драки. Неужели это была она, баба Марфа? Она все видела, и будет мстить за смерть своей внучки?

Он обхватил голову руками и побрел прочь.

…Очень скоро ты научишься распознавать, контролировать и использовать источники силы. Ты сможешь использовать другие сущности…Они добровольно покорятся силе твоей личности, которая может быть неведома тебе самому. Никакие враги не смогут нанести тебе вред, если для того не настанет надлежащее время.

– Какое время? – хотел спросить Сергей, опомнившись. Мысли и видения, в которые он погружался все чаще, обрывались на самом интересном месте. И тогда приходилось снова затуманивать сознание алкоголем, чтобы увидеть продолжение.

…Зло – это тоже часть Великого Плана, часть Игры, которое движет ее и помогает ей, хотя и делает это в полном неведении…

Это было последнее, что мелькнуло в его растерянном, старающемся удержать ускользающее понимание, уме.

Алена тоже заметила незнакомого человека, появившегося на похоронах, и это ей очень не понравилось.

– Неужели Богдан не сдержал данного слова и сообщил в милицию?

От этой мысли ей стало неуютно. Страх снова вырвался из угла, в который она с трудом загнала его и начал терзать ее с новой силой.

– Что он все вынюхивает, выведывает? Ходит за Сергеем, как тень? Понял, что если Сергей напьется, то может все выболтать!

Алена с тревогой следила, как незнакомец наливает и наливает водку, а ее супруг и рад стараться, пьет, словно водицу колодезную.

На поминках людей почти не было. Все выпили, закусили понемногу и разошлись по домам. Столы, накрытые бабой Надей, ломились от еды – мясо, птица, рыба, блины, мед, рис с маком и орехами, пироги, – всего в изобилии, чтобы всем хватило, все были довольны, особенно покойная. Что дочь ее честь соблюла как положено, не ударила в грязь лицом перед людьми. Одно только нехорошо вышло – родных почти нету никого: Илья с Иваном на пороги подались, Лидушка из города не приехала. Где она там остановилась? Наверное, у подружки какой-нибудь. Кто ж этих подружек знает? Надо было расспросить ее перед отъездом, да уж больно скрытно да скоро собралась. Видно, свадьба Аленкина ее поразила в самое сердце. Баба Надя все видит, все понимает: этот Сергей обеим девчонкам вскружил голову, а жениться можно только на одной.

– Видал, как народ разбежался? К гробу боялись подойти, и на поминки мало кто остался. Марфа эта непростая была…По годам старуха, а выглядела молодой и здоровой. Она говорила мне, что жить ей один день осталось, а я не верил… – пьяно разглагольствовал Сергей. Он поймал предостерегающий взгляд Алены и взбесился. Она еще будет ему указывать, сколько пить и как себя вести?! – Назло напьюсь! – тут же решил он.

Сиур с готовностью наливал, сам пил мало, – слушал, наблюдал. Интересная получалась картина: Горский и его жена явно чем-то напуганы, что-то скрывают. Похороны тут совершенно ни при чем, это ясно. Тогда в чем дело?

Расспросы о Корнилине ничего не дали. Сергей отвечал то, что было известно всем, – ничего нового. Куда уехала Нина он то ли не знал, то ли не хотел говорить.

– Артур тоже свою смерть предчувствовал, а я ему не верил. Больше надо людям верить! – заключил Горский, наливая себе очередную рюмку. – К нему «черный человек» приходил, – сказал он, понизив голос и наклоняясь к Сиуру. – Знаешь историю с «Реквиемом» Моцарта? Гений – он всегда в опасности! Всегда за ним кто-то охотится!

– За Корнилиным кто-то охотился? – насторожился Сиур.

– Ну, да. Во всяком случае, он так думал. И боялся. И Нина боялась, потому и уехала. – Сергею вдруг стало по-настоящему страшно. – Если ты его картины видел, то поймешь. Он мне одну подарил, «Царица Змей» называется. Вот это вещь! Раз увидишь, всю жизнь вспоминать будешь! А тут она еще в окно заглянула…

– Что? Кто заглянул в окно?

Но Сергей уже понял, что проговорился, и прикусил язык. Больше этому незнакомцу ничего не удастся у него выудить! Проклятие! Это все водка! Он замолчал и только пил, все больше и больше мрачнея. Сиур тоже молчал, но не уходил, чувствуя, что Сергей сказал далеко не все.

– Жарко здесь, – выдохнул Горский, рванув воротник модной рубашки. Хотел встать, едва не потерял равновесие и рухнул обратно на стул.

– Хорош же ты, братец, – подумал Сиур и застыл.

На груди Сергея блеснул золотой медальон, грубоватой работы, на толстой витой цепочке. На медальоне был выбит знакомый Сиуру знак – квадрат, круг, треугольник, – знакомый по «Натюрморту с зеркалом», на котором оказалась изображена Валерия, и из-за чего, собственно, их заинтересовал художник Артур Корнилин и его картины. Такой Знак неизменно присутствовал на всех вещах, из-за которых у людей происходили неприятности. Если можно назвать «неприятностью» то, что они по тем или иным причинам расставались с жизнью.

Горский продолжал сидеть, словно в трансе, ни на что не реагируя и уставившись мутным взглядом в одну точку. Говорить ему сейчас что-либо было бесполезно.

Засидевшиеся допоздна люди остались ночевать, благо кроватей, диванов и больших сундуков в доме бабы Нади оказалось предостаточно. Сиур долго думал о Лесе, не веря сам себе и в который раз задаваясь вопросом, не галлюцинации ли у него, не плод ли усталого воображения? Леся показалась ему точь-в-точь девушкой Элиной, умершей несколько лет назад и до сих пор оплакиваемой. Алеша, друг Сиура и его коллега по работе, так и не простил себе этой обидной смерти. Он любил Элину.

– Сказать ему или не сказать? – думал Сиур. – А вдруг, я ошибся? В конце концов, в мире полно похожих людей!

Так и не ответив ни на один из вопросов, он заснул под утро беспокойным и чутким сном.

Сергей не помнил, как Алена помогла ему добраться до постели, раздела и уложила. Его затуманенное алкоголем сознание опускалось все ниже и ниже в темные глубины непостижимого…

– Видимый мир есть преходящая иллюзия, – нашептывал кто-то ему на ухо. – Только незримое остается вечным…Венок из роз – символ чистоты, что объемлет всех, кто силен и самоотвержен. Сила кроется во взаимоотношениях и единстве цели. Ты становишься все сильнее, объединяясь с себе подобными, и тем самым приобретаешь неуязвимость, непроницаемый щит, отражающий любые стрелы. И тогда зло смиренно покоряется…

Сергей приподнял голову и увидел тело бабы Марфы, лежащее недалеко от него. Выходит, он упал, споткнувшись о толстый корень дерева или о ступеньку навеса?

Голова сильно болела, на затылке прощупывалась под волосами огромная шишка.

– Вот черт! Почему я здесь? Как я упал?

Он попытался встать, но ничего не получилось: в ушах раздался ужасающий звон, в глазах потемнело, по телу разлилась непреодолимая, тягучая слабость. Показалось, что перед ним Даная, на которую обильным потоком проливается с небес золотой дождь…

– Откуда здесь Даная?[48] – подумал Сергей. – «Даная» висит в Эрмитаже. А та, настоящая…это было так давно…И потом, это же легенда, миф!

Он сходит с ума? Такое бывает, от сильного удара. Галлюцинации. Неподконтрольные видения. Болезненные фантазии.

Золотой дождь между тем становился все ярче и гуще, он освещал все вокруг, превращаясь в нестерпимо сияющее облако над телом Данаи. Но этого же не может быть!..Это тело бабы Марфы лежит там, распростертое на земле, мертвое и уже остывающее. Он же помнит, как наклонился, хотел посмотреть, и в этот момент оступился…

Лежащее на земле тело вдруг поднялось в золотом сиянии, молодое и прекрасное, прозрачное, с длинными черными волосами до земли, в голубом струящемся одеянии, облегающем стройную фигуру, летящую ввысь и одновременно неподвижную.

– Разве так бывает? – подумал Сергей. Ему хотелось смотреть, – жадно, ненасытно…Пожирать глазами это дивное существо, видение из его забытого прошлого. Или из его выдуманного будущего?

Золотой дождь все лился и лился с ночных небес, звезды и луна померкли перед ним. Меняя формы, одна причудливей другой, небесное золото приобрело форму мужского тела, сильного и красивого, в белоснежной короткой тунике, сияющих доспехах и длинном ярко-алом плаще, плотном и густом, как бархат. Плащ обтекал могучую фигуру мужчины, контрастируя с прозрачно-голубым светом женщины, которая поднялась с земли ему навстречу.

– Я ждал тебя слишком долго…– Сказал он и обнял ее. – Почему? Я горел в огне твоих непостижимых чар, погружался в бездну ожидания и нетерпения, в океан страсти, не похожей на земную. Ты обещала встречу…

– Иногда нам приходится опускаться в глубины, где все венцы сплавляются воедино и сливаются в один. Сильные люди, наполненные жизнью, пребывают в непрерывной связи друг с другом. Разве я не была с тобой все это время?

– Твоя сила и желание быть с тобой, помогли мне избежать многих ловушек. Я прошел путь воина, получая от этого мрачное наслаждение, превращая тлеющие угли в ревущее пламя, и все равно не смог заглушить тоску по тебе…

– Я должна была завершить начатое. Но теперь мы оба свободны – ты и я. Час освобождения рано или поздно приходит к каждому…

Женщина подошла к трупу старухи, наклонилась, сняла с пальца тоненькое колечко с зеленым камешком, сверкнувшим на весь лес, словно изумрудная молния полыхнула на миг и погасла.

– Хочу взять его с собой! – сказала она мужчине.

– Ты сохранила мое кольцо?

Она улыбнулась и счастливо вздохнула.

– Я хранила его так долго, что потеряла счет годам…

Золотой дождь, который давно прекратился и тающим бледным мерцанием потухал среди зарослей облетевшего орешника, вдруг стал ярким и мощным потоком, устремленным в черное бездонное небо, в далекую туманность на краю галактики. Двое, обнявшись, шагнули внутрь этого нестерпимо горящего золотого сияния и исчезли.

Сергей напряженно всматривался туда, где только что произошло нечто странное, необъяснимое и жгуче волнующее…но ничего, кроме неподвижного высохшего старушечьего тела, не видел. Непроглядная темнота стояла плотным кольцом вокруг исходящего от земли желтоватого света.

– Так все-таки мне это не показалось! – торжествующе подумал Сергей, и вдруг понял, что «таинственное сияние» – всего лишь свет его фонарика, который он выронил, падая. Он даже не успел как следует разочароваться, потому что потерял сознание…

– Видел я все это на самом деле или мне показалось? – спрашивал он себя, проснувшись и усевшись на постели. – Было ли это наяву? Может быть, мне сейчас все это приснилось?

Незаметно мысли его перескочили на человека, который расспрашивал его о Корнилине. Кто он, и зачем приехал? Если его интересовали картины, то здесь, в селе, Сергей ему все равно ничем помочь не смог бы. Нет, тут что-то не так.

– Во всяком случае, несмотря на изрядное количество выпитого, ему ничего не удалось у меня узнать! – решил Горский, и, очень собой довольный, улегся и уснул, на этот раз гораздо спокойнее.

Утром следующего дня, несмотря на сырую и хмурую погоду, поднялись рано. Баба Надя растопила печку, хлопотала на кухне, откуда по всему дому разносились запахи пирожков и тушеного мяса со специями. Есть особенно никому не хотелось, – слишком много выпили вчера, да и настроение у всех было вялое. Алена принесла вскипевший самовар. Пили крепко заваренный чай, холодный рассол. Разговор не клеился.

Алена не знала, что успел рассказать незнакомому мужчине ее супруг, и нервничала. Приезжий в другое время вызвал бы у нее чисто женский интерес, но сейчас ее не волновало ни его красивое лицо, ни высокая стройная фигура, ни небрежные светские манеры, которые она считала наиглавнейшим достоинством в мужчине.

– А вдруг он из милиции? – размышляла она всю ночь, не выспалась и чувствовала себя отвратительно. На Сергея ей было особенно противно смотреть – помятое лицо, мешки под глазами, небрит.

Сиур незаметно рассматривал молодых. Не похоже, чтобы они страстно любили друг друга. Горский на жену вообще не глядит, что называется, в упор не видит. Ему на все наплевать. Что же его так гнетет? Здоровье свое он страхом и водкой основательно подорвал: руки дрожат, на лбу испарина.

Сергею и в самом деле было не по себе.

– Жарко! Здесь ужасно жарко. – Он расстегнул рубашку, но легче не стало.

– Выйдем во двор! – предложил Сиур. Вид медальона на груди Горского взволновал его. Пожалуй, нужно предупредить молодоженов, что их подстерегает опасность.

Сергей не стал возражать. Ему было нехорошо: мутило, голова раскалывалась. Мужчины сели на скамейку под деревом, с голых веток которого изредка падали капли воды.

– Куришь? – Сиур протянул Горскому сигареты.

– Давай!

Они молча курили. Палая листва намокла, пахла сыростью. Холодный мглистый воздух освежал, приятно овевая разгоряченные лица.

– Откуда у тебя эта вещица? – небрежно спросил Сиур, кивнув на медальон.

Сергей насторожился. Хотел резко ответить, но передумал. Флорентийский амулет привлекал внимание, – ничего удивительного, что приезжий интересуется.

– Купил.

– Где?

– Там больше нету, – усмехнулся Горский.

– Я ведь не просто из любопытства спрашиваю, – настаивал Сиур. – Предупредить хочу.

– О чем?

– Вещь эта опасная.

– В каком смысле? Краденая, думаешь? Или в розыске? Так этого быть не может. Я ее из-за границы привез! Ясно?

– Вполне. Ты не горячись, – примирительно ответил Сиур. – Я тебя не пугаю, а ставлю в известность, что медальон может принести неприятности. Берегись, и жену свою береги. Мало ли, что…

– А ты кто такой? – спохватился Горский. – Откуда ты знаешь про медальон? Почему я тебе верить должен? – Он вдруг вспомнил, что и Корнилин говорил ему о медальоне примерно то же самое. Сговорились они, что ли?

– Это твое дело. – Сиур затушил недокуренную сигарету. – Можешь не верить. Опасность ведь не мне угрожает, а тебе и твоим близким. Я сейчас уезжаю, и так задержался дольше, чем рассчитывал, а ты думай. – Он достал из кармана визитку с телефонами «Зодиака», протянул Горскому. – Позвони, если вдруг понадоблюсь.

Сергей, стараясь, чтобы рука не дрожала, взял телефоны. Черт! Тут такая каша заварилась, что никакая помощь может лишней не оказаться! От того, что он возьмет у приезжего визитку, большой беды не будет.

– Так ты из Москвы?

– Да. Но это не важно. Если что-то вспомнишь или надумаешь, звони. Чем смогу, помогу.

Сиур попрощался, поблагодарил бабу Надю за гостеприимство и отправился к соседу, с которым еще вчера договорился, что тот отвезет его на своей машине в город. По дороге он мысленно подводил итоги своей поездки. Они были неутешительны.

Как погиб Корнилин, так и не удалось узнать. Куда и почему уехала его жена Нина, спешно собравшись, не успев продать дом, не оставив никому своего адреса? На этот вопрос ответа тоже не было. Сиур успел в Харькове разыскать маклера, занимающегося продажей дома, но и он адреса вдовы не знал. Сообщения о ходе дел он должен был посылать в Киев, до востребования, туда же, в случае продажи дома, переслать деньги. Такие предосторожности без веских на то причин никто предпринимать не будет. Значит, у Нины Корнилиной причины были. Какие?

Горский явно что-то скрывает. Что? Неизвестно. Он владеет медальоном, на котором выбит Знак. Случайно ли Сергей оказался в окружении Корнилина? Скорее всего, нет. Связь существует, просто она пока не проявлена.

Сиур поймал себя на мысли, что молодожены показались ему странными. Похороны, на которые он неожиданно попал, тоже вызывали недоумение. Все было насквозь фальшивым, словно дурной водевиль в третьеразрядном театре. Чертовщина, как сказал бы Влад.

О, Флоренция! Дитя восторга и грусти о безвозвратно ушедшем!

Луиджи любил этот дивный город, его прохладные рощи, прозрачные воды фонтанов, его дворцы и площади, его роскошные, благоухающие сады, мощеные камнем улицы, его разноязыкие храмы и мраморных богов, его жителей – красавиц, философов, рыцарей, художников, купцов и банкиров, ревнивых мужей и страстных любовников, отважных воинов и юных поэтов, монахов и странников, богатых сеньоров и беззаботных бродяг. Все они были пациентами Луиджи, ибо болезнь не знает различий.

– Врач прежде всего должен отрешиться от идеи, что он имеет дело с материей. Ты меня слушаешь, Манфред? Где витают твои мысли?

Манфред опомнился. У него сегодня с самого утра было намерение внимательно слушать Луиджи, помогать ему во всех опытах по алхимии, приготовить по рецептам несколько мазей, словом, трудиться, не покладая рук. Как получилось, что он думал об Антонии, о ее бледных щеках и глазах, полных печали? Его беспокоили отсутствие румянца на ее лице, бессонница и постоянное нервное напряжение, в котором она жила. Однако, надо что-то ответить учителю.

– Я немного задумался.

Луиджи подозрительно посмотрел на молодого человека. Он догадывался, о чем, или, вернее, о ком задумался Манфред. О сеньоре Альбицци, без сомнения.

– Будь внимательнее, – Луиджи решил продолжить объяснения. – В природе все живет: минералы и камни, вода, и даже стихии, огонь и ветер, – наделены крупицами жизненной силы.

Манфред с трудом заставлял себя слушать Луиджи. Мысли его стремились к Антонии, как он ни старался сосредоточится на том, что говорил целитель. Он то и дело отсутствовал, ведя внутренние диалоги с супругой сеньора Маттео, и, включаясь время от времени в разговор Луиджи, понимал, что пропустил целый кусок его пояснений. Учитель уже рассказывал не о материи.

– Подходя к постели больного, ты уже должен иметь гороскоп, составленный тобою на определенный час. Не забудь о Луне! Находится ли она в восходящем или нисходящем узле? Прибывает или убывает? Который проходит день от новолуния? В каком знаке находится?

– Луна играет такую большую роль?

– Конечно! – Луиджи удивился, что кто-то может сомневаться в столь очевидной вещи. – Повреждение члена или органа, в знаке которого находится Луна, особенно нисходящая и убывающая, весьма опасно!

– Сегодня мне почему-то трудно сосредоточиться.

– Вижу, – ответил беззлобно Луиджи. – Медицина, алхимия и астрология никудышние соперницы для прекрасной Антонии!

– Ты прав. – Манфред опустил голову. – Прости, я не знаю, что творится со мною! Я живу, словно в тумане. Нынче ночью я не мог глаз сомкнуть и все думал…Когда мне было лучше? Я не знал любви и жил спокойно, наслаждался красотами этого города, знаниями, которые ты давал мне, книгами, которые я нашел в твоей библиотеке и читал вечерами! Я бежал от любви, но она настигла меня, безжалостная, как смертельный удар в поединке. То, что меня радовало, стало теперь немило. Я весь горю, и не могу передохнуть ни одного мгновения! Взгляд Антонии – источник моих мучений, – день и ночь предо мною…И где бы я ни был, мое сердце рвется к ней.

– Магический круг.

– Что ты сказал?

Луиджи засмеялся.

– Любовь – это магический круг. Она создает священное пространство и начинает отсчет священного времени. Войти в этот круг означает войти в начало времен, или «время снов» – недоступное и сокровенное, ибо любовь – это тайна любящих. Только любовь может говорить о любви, не разум. Она существовала, когда рождался этот мир, и потому выше разума и логики. Ее законы неписаны, и не родился еще тот, кто мог бы судить ее. В магическом кругу Боги встречают Богов – изначальные бессмертные силы воссоединяются…

– Я не понимаю, Луиджи, – растерялся Манфред. Он не уловил смысл сказанного умом, но постиг сердцем, в котором день ото дня росла безумная жажда видеть Антонию, слышать ее голос, чувствовать ее волнение, предвещающее наслаждения близости…

– Кстати, как здоровье господина Маттео?

– Не очень.

– Ему помогают наши бальзамы?

Манфред пожал плечами. Было неясно, почему болезнь сеньора Альбицци, с которой почти удалось справиться, вдруг снова обострилась.

– Луиджи, а ты когда-нибудь бывал в левом крыле палаццо, в самом конце коридора?

Молодой человек совершенно не собирался спрашивать ничего подобного. Слова сами вырвались из его уст.

– Нет. Зачем? Комнаты больного в другой стороне.

– А…ничего странного ты не замечал?

– Странного? – Луиджи подозрительно уставился на Манфреда. – Что ты имеешь ввиду?

– Ну… – молодой человек замялся. – Никого там не встречал? В коридорах, особенно когда темно?

– Послушай, мой юный друг, я туда хожу лечить больного, а не на свидания! С кем я, по-твоему, могу там встречаться? Разве что с мышами! Куда ты клонишь? Выражай свои мысли ясно.

– Я и сам не знаю.

– Не выдумывай. Ты что, забавляешься, задавая мне бестолковые вопросы? Просто так ничего не бывает. Чем вызван твой интерес?

– Антония боится.

Это сообщение не удивило Луиджи. Если бы он верил в существование адского пекла, то именно там, по его мнению, подобало пребывать сеньору Маттео Альбици после того, как он покинет свое бренное тело. Увы! Луиджи сильно сомневался, что преисподняя существует и что грешники попадут-таки туда, дабы могла осуществиться расплата за то зло, что они творили при жизни.

Живя рядом с таким монстром, как сеньор Маттео, любая женщина заработала бы себе нервную горячку. У прекрасной Антонии наверняка есть множество поводов бояться своего супруга.

– Она боится не мужа, – возразил Манфред. – Ей просто страшно…В темноте по коридорам кто-то ходит.

– Это игра воображения. Скука, плохой сон, вот и…

– Нет, Луиджи! В палаццо действительно происходит что-то странное. Ты знаешь, что в том самом коридоре, о котором я говорил, есть закрытая комната, куда никому не разрешается входить под страхом смерти.

– В самом деле? Сеньор Маттео невероятно скуп и не хочет тратить деньги на содержание палаццо. Во дворце полно закрытых помещений, которыми не пользуются, но ничего странного или, тем более, зловещего, я в этом не вижу.

Манфред согласился с доводами учителя, но в глубине его души затаились опасения. Что-то в огромном и пустынном палаццо Альбицци было не так. Это было его собственное мнение, и он не собирался отказываться от того, чтобы разузнать побольше и о странных посетителях дворца и о закрытой комнате. В конце концов, там живет Антония, и о ней больше некому позаботиться, кроме Манфреда.

После похорон Горские вернулись в город. Алена впервые после замужества появилась в театральной студии, и ее не узнали. Она похудела, осунулась, веселый взгляд потух, и где-то очень глубоко внутри нее поселился страх.

Богдан ходил сам не свой, избегал смотреть на Алену, сторонился ее и переживал свое горе в одиночестве. Он перестал посещать вечеринки, дни рождения и проводить выходные на природе. К себе никого не приглашал, на шутки не реагировал, на вопросы не отвечал, много курил и почти ничего не ел. Его жизнь стала одним и тем же застывшим черно-белым кадром: из нее исчезли звук, цвет, движение, надежды и мечты.

Сергей забросил дела, пил, грубил Алене, куда-то уходил вечерами, возвращался пьяным, в невменяемом состоянии, заваливался спать полуодетым, немытым. Утром кое-как просыпался, и все начиналось сначала.

Алена плакала, устраивала скандалы, требовала денег и внимания, но супруг ее не слышал. Он отмахивался от нее, как от назойливой осенней мухи, и продолжал свое. Однажды он чуть не избил ее, разыскивая свой амулет, который носил, не снимая. Куда он мог деться, Алена не знала. Она обыскала всю квартиру и совершенно случайно наткнулась на злосчастный медальон. Наверное, Сергей сам уронил его в тумбочку для обуви, когда в очередной раз явился вдрызг пьяным, перевернул вешалку и упал, пытаясь разуться. Это переполнило чашу терпения Алены и она…позвонила Богдану.

ГЛАВА 12

В маленьком уютном кафе было полутемно, пахло кофе и пирожными. Круглые столики почти все были заняты. Алена нашла свободный, сняла плащ и села. Богдана еще не было. Не то, чтобы он опаздывал, просто она пришла раньше. Занятия в студии закончились, а домой идти не хотелось. Сергей ежедневно пропадал на целый день, напивался, в лучшем случае валился в постель и засыпал, а в худшем устраивал безобразный скандал. Алена чувствовала, что он с трудом сдерживает желание ударить ее.

– Грустите, девушка?

Невысокий человек в черной рубашке и брюках остановился у столика, за которым она сидела. На его чисто выбритом бледном лице выделялись водянистые недобрые глаза, волосы были собраны сзади в хвост.

Алена решила не отвечать. Такой «объект» не мог ее заинтересовать.

– Зря стараешься, мальчик, – подумала она и промолчала, равнодушно скользнув взглядом по некстати подвернувшемуся поклоннику. Всех мужчин моложе семидесяти она про себя называла мальчиками, причем действительно считала их таковыми, а себя – очень-очень старой и умудренной опытом мамочкой. Такая вот иерархия сложилась в ее уме, и она ею руководствовалась с неизменным успехом. Почему же с Сергеем у нее вышла осечка? Что она сделала не так?

– Можно мне составить компанию такой красивой женщине?

Мужчина с водянистыми глазами не собирался так быстро сдаваться. Алена посмотрела на часы: до прихода Богдана оставалось еще полно времени. Не скучать же ей в одиночестве?

– Садитесь, – милостиво разрешила она. – Только ненадолго. Я жду знакомого.

Человек в черном удовлетворенно улыбнулся кривой полуулыбкой и как-то робко присел на краешек стула. Его поведение не вязалось с пристальным, неприятно настойчивым взглядом. Алена никогда не видела таких глаз – прозрачных и вместе с тем пронзительных, пронизывающих насквозь, сверлящих, как буравчики.

– Меня зовут Азарий! Вот моя визитка, – он протянул ей через стол глянцевую черную карточку, на которой золотыми буквами было вытиснено: Азарий Ерофеев, экстрасенс, маг и астролог.

– Магов развелось, как собак нерезаных, – подумала Алена. Взяла визитку и небрежно бросила в сумочку. Вид у собеседника был непрезентабельный, никак не соответствующий тому, чем он занимался. Ну что это за маг? Маленький, тощенький, бледненький… Словом, проблема с имиджем. – Как он все-таки неприятно смотрит! – подумала она с раздражением.

Собеседник будто уловил ее настроение, решил отвлечь разговором, бубнил что-то про планеты, знаки зодиака и гороскопы, между прочим сделал неплохой заказ – мороженое со свежими фруктами, коктейль, шоколадный торт и кофе.

– Даме коньяк? – галантно поинтересовался он, не переставая сверлить Алену взглядом.

– Пожалуй, не откажусь.

Ей вдруг захотелось выпить. Напиться, как Сергей, чтобы ничего не помнить, не чувствовать.

– Алкоголь предназначен не для этого, – неожиданно угадал ее мысли Азарий.

– А для чего? – удивилась Алена, подумала: – Может, он и вправду экстрасенс?

– Для удовольствия. Чтобы чуть кружилась голова, а на сердце появилась приятная легкость.

– Вряд ли у меня это сегодня получится.

– Вы чем-то озабочены, – криво улыбнулся экстрасенс. – Семейная жизнь не удалась?

– Совсем не удалась. – Алене хотелось заплакать, но было неудобно перед этим тщедушным «магом» распуститься до такой степени. Его вопрос задел ее, разбередил душу, вызвал желание выговориться, выплеснуть наружу свою глубоко запрятанную внутреннюю боль, обиду, горечь поражения. Наверное, именно для этого она и позвонила Богдану, назначила встречу. Перед ним она могла позволить себе выплакаться, исчерпать свое отчаяние, вывернуть наизнанку самые сокровенные уголки души.

– Может быть, я могу помочь? – спросил Азарий, наливая ей коньяк. Он заказал целую бутылку, чем вызвал ее одобрение: не жадный. Это качество она в мужчинах ценила, поэтому немного смягчилась. Выпитое чуть-чуть примирило ее с миром и с этим тщедушным человечком с водянистыми глазами. Он уже не казался ей странным, располагал к себе. Они поговорят и разойдутся в разные стороны навсегда, как случайные попутчики в купе поезда дальнего следования. Почему не рассказать ему все?

– Стоп! – остановила она себя. – Все нельзя рассказывать никому! А про отношения с Сергеем можно. Вдруг, Азарий и правда поможет? Все-таки, маг!

Она пожаловалась, что супруг пьет беспробудно, денег не дает, устраивает безобразные сцены, не замечает ее как женщину, и вообще…

Экстрасенс слушал очень внимательно, не перебивал, не задавал вопросов, и только в самом конце поинтересовался, не появлялась ли в последнее время у них в квартире новая вещь – чей-нибудь подарок, или приобретение одного из супругов?

Алена задумалась. Конечно, на свадьбу им кое-что подарили, но…

– Вещь должна быть необычная, не рядовая, – подсказал Азарий.

Из необычных вещей у них в квартире были только картины Артура и еще, пожалуй, амулет Сергея. Но он у него давно. Правда, раздоры чаще всего провоцирует именно медальон. Он теряется, Сергей его ищет, и просто сатанеет, когда подозревает, что амулет пропал. Счастье, что он до сих пор не потерял золотую подвеску по пьянке: мог уронить, где угодно, или дружки снимут. Могут и в милицию забрать, в вытрезвитель, тогда медальона не видать, как своих ушей. А виноватой, как всегда, окажется Алена. За что он ее так ненавидит?

– Не знаю, ничего такого нет, – сказала Алена. Почему-то язык не повернулся заявить про картины, а медальон, скорее всего, ни при чем.

– Хорошо. Давайте я сам попробую определить, что это за вещь, я же маг, как-никак!

Азарий засмеялся, но смех его звучал неестественно, фальшиво. Он велел Алене снять обручальное кольцо и положить ему на левую руку, закрыл глаза и застыл. По его бесстрастному лицу ничего нельзя было разобрать.

– Вижу золотое украшение, – промолвил он, наконец. – Похожее на медальон. Это вещь вашего мужа?

– Да.

Алена не ожидала такого результата. Азарий казался ей смешным и бестолковым клоуном с противными глазами. Но вот «увидел» же он медальон! Значит, не зря называет себя магом.

– Именно эта вещь принесла несчастье в ваш дом. Вам необходимо от нее избавиться, и как можно скорее.

– Да вы что? Сергей скорее даст убить себя, чем расстанется с медальоном! Он словно помешанный из-за этой дряни!

– Это подтверждает то, что вещь нужно убрать из вашей квартиры. И так, чтобы супруг не знал, куда она делась.

– Нет, что вы, я не смогу! И потом, амулет же золотой, цепочка толстая, – он денег стоит!

– Если дело в деньгах, – настаивал Азарий, – я могу найти покупателя, который даст хорошую цену. А вам двойная польза: и мир в семье наладится, и любовь супруга к вам вернется, и деньги получите. Подумайте! Визитка моя у вас, если решитесь, звоните.

Алена неопределенно пожала плечами. Экстрасенс поднялся, положил на столик крупную купюру и попрощался.

Богдан подошел к столику буквально через пару минут, извинился за опоздание. Оказалось, что такси, в котором он ехал, остановил инспектор ГАИ, привязался к чему-то, и не отпускал водителя.

Они сидели в кафе допоздна. Алена плакала и курила, а Богдан в глубине души был счастлив. Он так и знал, что Сергей не пара Алене, – он ее не любит! И ничего хорошего из такого брака не получится. А значит, у него, Богдана, есть еще шанс, и какой! Злость на Горского у него прошла, а любовь к Алене стала еще сильнее. Теперь, к тому же, их связывала общая страшная тайна, и они все должны были быть заодно.

Алена упивалась вниманием, которое оказывал ей Богдан, потихоньку успокаивалась. Про экстрасенса она уже забыла. Его слова показались несерьезными, и она решила, что не будет осложнять и без того запутанные отношения с мужем. Если она продаст медальон, то вряд ли их любовь от этого станет крепче.

Дома ее ждало неприятное известие: письмо из деревни, от бабы Нади.

Письмо было полно возмущения и беспокойства по поводу исчезновения Лиды. Как она себя допустила до такого позора: жить где попало и с кем попало, от домашних скрываться, не давать о себе знать? Где такое видано, чтобы девка из дому подалась невесть куда, до такой степени забыла приличия?

Далее баба Надя сообщала, что вернулся с порогов дед Илья, один, без Ивана, узнал о смерти Марфы и сразу слег. Болезнь его известная: сердечная тоска по любимой супруге. Он еще на реке почуял неладное, бросил все и отправился домой. Да только поздно уже, – на похороны опоздал. Ивана звал с собой, да тот наотрез отказался, остался на реке. Когда придет? Бог весть! Кто ж окаянную девку искать будет? Отцу родному наплевать, он, видите ли, с «духами реки» ведет беседы о житье-бытье, а дочь родная от рук отбилась! Что же делать? – спрашивала баба Надя. От людей стыдно, приходится глаза прятать, когда по селу идешь! Уж не заявить ли в милицию?

Напоследок она слезно просила Алену с мужем посодействовать в розысках Лиды, и отправить ее домой немедленно. Немедленно! Не то придется самой бабе Наде взяться за это скандальное дело, тогда Лидке не поздоровится!

Алена ощутила, как ее охватывает паника. Что, если баба Надя действительно заявит в милицию? Этого только не хватало! Надо как-то ее успокоить, что-то придумать, хотя бы на время! А там… видно будет.

Сергей прочитал письмо и сразу полез в холодильник, за водкой.

– Уезжать надо! – заключил он. – И как можно скорее!

– Куда? – Алена нервно кусала губы, злилась.

– На «кудыкину» гору! – так же зло ответил Горский.

Между ними разгорелся очередной скандал, полный взаимных угроз, упреков, обвинений и ненависти.

Алена рыдала, ее особенно оскорбляло то, что Сергей совершенно перестал замечать в ней женщину. Он смотрел мимо нее, в постели демонстративно отворачивался в другую сторону, или вообще уходил спать на диван в гостиной. Алене же хотелось его ласк все больше и больше, по ночам ей снились эротические сны, она находилась в постоянном болезненном возбуждении, которое не могла утолить.

Она приняла решение переспать с Богданом, чтобы немного притушить пламя, сжигающее ее изнутри. Но из этой затеи ничего не вышло. Близость с Богданом не дала ей вожделенного удовлетворения, это было что-то безвкусное, безликое, не затронувшее ни души, ни тела. Богдан был на вершине блаженства, а ей хотелось его убить.

Придя домой, она бросилась на кровать, колотя кулаками подушку и завывая без слез, как раненая волчица. Сергей, Богдан, Лида, Марфа, весь мир, – все против нее! Она металась по квартире, как зверь в ненавистной клетке, из которой нет выхода.

Архангел с картины волнующе улыбался, соблазняя мощной грудью, широкими плечами, вызывая у нее нестерпимое желание запретной страсти, близости с мужчиной, который бы дал ей то, что утолило бы ее жар, а не просто пресные механические ласки, совершающиеся словно не наяву, а в какой-то другой реальности, никоим образом не затрагивающей самой Алены, ее обостренных до крайности чувств, оголенных нервов. Она ощущала себя как сплошную открытую рану, непрерывно кровоточащую, источающую боль и ярость неразделенной любовной жажды, невыносимей которой нет ничего под этими и любыми другими небесами.

Проплакав до вечера, она с опухшим от слез лицом встретила Сергея, который как всегда явился за полночь, нетрезвый и раздраженный. Прошел на кухню, не раздеваясь, в грязных туфлях, потребовал ужин.

– Иди хоть помойся, – вздохнула Алена. – Я включу душ.

– А что, такой, как есть, уже не нравлюсь? – нагло и издевательски глядя на нее, спросил Горский. – Откуда эта аристократическая брезгливость, мадам? Уж не из деревни ли Гусиный Помет? Ведь это, кажется, ваше родовое дворянское гнездо? А?

– Замолчи! – не выдержала Алена. – Посмотри на себя! Во что ты превратился?!

– Ну, не без вашей помощи! Вы же так старались, так хотели заполучить делового и светского мужа, приличного мужчину в постельку! Вот он я! Чем же мадам недовольны? – Он пьяно засмеялся, закатываясь и чуть не падая со стула; по небритым ввалившимся щекам потекли слезы. – Видишь, смешно до слез?! А ты почему не смеешься? Что, не рада такой жизни? Но ведь ты сама этого хотела?

– Я не этого хотела!

– Ах, ну да! Как я мог забыть?! Мадам хотели переплюнуть Мерлин Монро! Театры, поклонники, цветы, захлебывающиеся от восторга зрители! Ты бы на себя посмотрела, примадонна чухонская! С тобой же поговорить не о чем! Как рот откроешь, – так спасайся, кто может!

Алене захотелось его ударить, чем попало – утюгом, сковородкой, – только бы он замолчал. Она выбежала из кухни, глотая слезы, включила телевизор на всю громкость и уставилась на экран, ничего не видя, не понимая.

Сергей явился через час, мокрый после душа, злой.

– Ты куда, тварь, медальон дела?

– Я не брала, сам ищи! Может, пропил? Или дружки сняли?

– Ты мне глупости не говори, – испугался Горский. – Как я мог его пропить или потерять, если я его только что в ванной на полочку у зеркала положил?

– Так может, это вчера было? Или позавчера? Разве ты можешь что-то помнить? Как это ты еще не забыл свое имя и адрес?

Сергей взбесился. Он схватил Алену за плечи и начал остервенело трясти ее, мотая из стороны в сторону. Она завизжала от обиды и испуга, пытаясь вырваться.

– Убью, тварь! Куда дела медальон? Говори! Это ты мне назло сделала, гадина!

Алене, наконец, удалось вырваться. Она убежала на кухню и закрылась там, слыша, как муж переворачивает все в квартире, в поисках золотой подвески. Когда он немного успокоился, Алена на цыпочках прошла в ванную – медальона там не было. Она обыскала все, что могла, но безрезультатно. Не было амулета и в прихожей. Ей стало нехорошо, сердце сильно забилось, началась нервная дрожь.

– Что с ним происходит? – думала она о супруге. – Как с цепи сорвался! Особенно этот медальон на него действует… Чем он так привлекает Сергея? Он дрожит над этой проклятой подвеской так, как будто от этого зависит его жизнь! Не дай Бог, медальон потеряется… он готов всю квартиру разнести! Как он на меня набросился! С какой злобой в глазах! Он был готов меня убить!.. Господи! А вдруг, этот Азарий был прав, и все наши неприятности приносит амулет? Тогда нужно от него избавиться, во что бы то ни стало!

Размышляя, Алена продолжала поиски. Медальон нужно было найти, прежде чем она позвонит экстрасенсу и договорится с ним о встрече.

Сергей давно храпел на диване, а его жена методично выдвигала ящики, пересматривала их содержимое, заглядывала в шкафы, на антресоли, под кровать, рылась в тумбочках и на полках, – медальон как в воду канул.

– Может, он на этот раз действительно потерял подвеску? Вполне возможно! Однако, амулет пропадает не впервые, и всегда в конце концов находится, причем в самых неожиданных местах!

Алена подумала, что это странно. Вещь и правда какая-то необычная, и по виду, и по тому, как она влияет на Сергея, и по свойствам. Почему подвеска время от времени исчезает? А потом вновь появляется, как будто ей надоело прятаться?

– Что за ерунда! – оборвала она сама себя. – Я запуталась. Я начинаю думать о медальоне так, как будто он живой! Это сумасшествие.

Ей захотелось выпить. В холодильнике еще оставался недопитый Сергеем коньяк. Алена потянулась за бутылкой и не поверила своим глазам. На полочке для яиц лежал золотой «флорентийский медальон», как называл его Сергей. Алена крепко зажмурилась, посчитала с десяти до одного и открыла глаза. Медальон лежал на том же месте, как ни в чем не бывало.

– Проклятый идиот! – подумала она о муже. – Напился до чертиков, и сам положил сюда подвеску. Разве догадаешься, что она здесь? Сволочь! Как он орал на меня?! И за что? Нет, так это ему не пройдет! Теперь я точно избавлюсь от медальона, ему на зло! Пусть поищет! Я обязательно сделаю это, но только не сейчас. Я перехитрю его. Будет знать, как распускать руки!

Слезы ее высохли, и в голове начал складываться план мести. Окончательный вариант плана был почти готов, когда зазвонил телефон. Алена так глубоко задумалась, что подскочила от страха.

– Я становлюсь неврастеничкой из-за Сергея. Скотина! Мерзкая, пьяная скотина!

Она подняла трубку. На том конце молчали.

– Алло! Алло! Я слушаю… – у Алены было не то настроение, чтобы оценить шутку подобного рода. – Говорите! Какого черта?!..

Она швырнула трубку. Хотелось разбить телефон, разбить еще что-нибудь, разбить себе голову! Алена дрожащими руками налила себе воды, с трудом сделала пару глотков. Почему ее так взволновал этот немой звонок? Такое бывает… Кто-то балуется, или связь не сработала. Обычное дело. Почему же ее трясет, как будто она стоит раздетая на морозе? Это все нервы!

Телефон снова зазвонил. И снова на том конце молчали. Алена тоже молчала. Ей надоело слушать чье-то дыхание, зловещее, как дуновение потустороннего ветра. Она положила трубку, на этот раз не спеша и очень аккуратно.

Вадим не мог найти себе места после того, как побывал у Никиты. Вид счастливой и разделенной любви вызвал у него непонятную, глухую тоску.

Ночами снилась Евлалия, как она кланяется под аплодисменты публики, подойдя к самому краю рампы, сияя глазами и чуть наклонив прелестную головку. Она в костюме Маргариты Готье, с чахоточным румянцем на высоких скулах, с вожделенно приоткрытыми губами. Ее засыпают цветами, к некоторым букетам лентами привязаны письма. Он знает, что в этих письмах! Это признания в страстной и безнадежной любви, вопли истерзанных душ… Что ты делаешь с ними, Евлалия? Что ты делаешь со мной? Отпусти меня! Нет, не отпускай! Не отпускай! Без тебя моя жизнь опустеет, как зрительный зал после спектакля… Пусть наша с тобой драма длится вечно. Я согласен, Евлалия! Ты меня слышишь?.. Властвуй же надо мною безраздельно! Я благословляю этот плен, сладостный и жуткий, как вкус смерти на губах невесты, как звон колокола над безмолвными просторами, как сияние златых венцов, скованных для нас с тобою…

Вадим бродил по Москве, по засыпанным палой листвой бульварам. На чугунных оградах сидели голуби, ветер гнал по серому небу клубящиеся дождевые тучи. Его не покидало ощущение, что он не один в этом городе, что за ним по пятам идет опасность, дышит в затылок ледяным холодом. Слежки он не заметил, но желанного покоя не было. Через пару дней он решил вернуться в Харьков, пожить у брата, посмотреть на ситуацию со стороны, подумать.

Богдан удивился и обрадовался, вернувшись из театра и застав на кухне Вадима, похудевшего и небритого. Братья любили друг друга, как любят близкие по духу люди. Они давно поняли, что это сильнее кровных уз, и что это и есть то единственное, что привязывает одного человека к другому на все времена. Они понимали друг друга почти без слов, и им никогда не было скучно вместе.

– Давай выпьем за встречу! Я приготовил жаркое с грибами, твое любимое! – Вадим уже накрыл стол. У него были ключи от квартиры брата, так что к приходу Богдана он успел немного убрать, сходить в магазин и даже поспать пару часов.

– Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Надоела Москва? Русские люди всегда отдыхали по-настоящему только в провинции!

– Я тебя не стесню?

– Что ты! Живи, сколько захочется.

– Я бы не хотел, чтобы меня видели, – попросил Вадим. – Не говори никому, что я приехал.

– Ко мне никто не ходит…– Богдан замялся. – Только Алена, и то не часто. Но она тебя не знает. Скажу, что приятель гостит. Можешь даже из комнаты не выходить.

Братья никогда не задавали друг другу лишних вопросов. Так у них было заведено с детства. Договор свято выполнялся, и это устраивало их обоих.

– Сегодня она придет?

– Не знаю… Может быть. Она позвонит, если захочет прийти.

– Тогда давай ужинать.

Алена позвонила, когда они пили кофе с бисквитами. Вадим отправился спать, а Богдан вышел курить на балкон.

Каблучки Алены гулко стучали на пустынной улице. В свете одинокого фонаря раскидистые каштаны перед домом отбрасывали причудливые тени. Богдан поспешил к двери: нужно встретить Аленушку, – в подъезде наверняка темно.

Он помог ей раздеться, расстегнул сапоги, поцеловал ногу выше коленки.

– Хочешь кофе?

– Да. Только горячий.

Алена вся дрожала.

– Что с тобой? Замерзла? Идем на кухню, там теплее.

Он достал шоколадные конфеты, вафли и сливки. Алена любила сладкое и кофе пила со сливками, в крайнем случае с молоком. Сегодня она была сама не своя, на конфеты даже не взглянула, что было неслыханно.

– Принеси клетчатый плед! – попросила девушка. – У меня зуб на зуб не попадает.

Богдан накинул плед ей на плечи, обнял, согревая своим телом.

– Пей кофе.

– Не могу.

Алена закрыла глаза, из-под ресниц выползли две слезинки и медленно потекли по бледным щекам.

– Что случилось, Аленушка?

– Богдан, я не понимаю, что происходит. Я боюсь.

– Чего? Он тебе угрожает? – Богдан имел в виду Горского.

– Нет… То есть да. Но это не то. Понимаешь?

– Не совсем.

– Нам второй день кто-то звонит по телефону и молчит. Я сначала злилась, а потом испугалась. Сергея целый день нет дома, приходит он поздно, сразу ложится спать. Мне жутко одной, когда звонит телефон.

– А когда звонят?

– В разное время. И днем, и вечером. Но чаще днем. Я чувствую, как кто-то дышит в трубку…и каждый волосок на моем теле становится дыбом. Так дышит зло…

– Ты преувеличиваешь! Съешь конфетку.

– Выслушай же меня! – Алена отодвинула в сторону коробку с конфетами. – Это очень серьезно! Сначала я решила. что кто-то так развлекается, а потом…что это любовница Сергея. Она слышит, что не он взял трубку, и молчит. Но знаешь, что самое странное? Она молчит слишком долго. Один раз я минут двадцать слушала, и она все это время молчала. У меня первой нервы не выдержали.

– Ты уверена, что это женщина?

– В том-то и дело, что нет. Пару раз вечером Сергей брал трубку, но тот, кто звонит, молчал. Я это поняла, потому что он ругался и подозрительно на меня смотрел. Знаешь, я думаю, он решил, что это ты мне звонил. В общем, мы подозреваем друг друга, и оба не правы. Вчера Сергей явился домой около часа ночи, на нем лица не было. Я его никогда таким не видела. Он даже протрезвел. Спросил, не видела ли я чего. А что я могла видеть? Я же дома сидела. Зато я ему сказала, что телефон снова звонил. И так мне отчего-то жутко стало…ты не поверишь.

Богдан внимательно смотрел на Алену. Она была испугана. То, что она рассказывала, не казалось ему серьезным. Ну, звонит кто-то. Ну, Сергей вернулся сам не свой…Так он же пьяный! А пьяному все, что угодно, померещиться может. Девочка просто переутомилась, устала, нервишки расшатались. Да и не мудрено. После того, что им всем пришлось пережить… Как ее успокоить?

– Аленушка! – Богдан гладил ее по голове, как ребенка. – Не волнуйся. Это все твои фантазии…Ничего страшного нет ни в телефонных звонках, ни в поведении Сергея. Он просто алкоголик, негодяй! Но и только.

– А как же медальон?

– Какой медальон?

– У Сергея есть золотой медальон, он его носит, не снимая, дрожит над ним, как наседка над яйцами. А он все время прячется.

– Кто прячется?

– Медальон!

Богдан с сомнением посмотрел на нее.

– Я знала, что ты мне не поверишь! Но медальон все время то пропадает, то находится. Один раз в тумбочке для обуви нашелся, а позавчера…в холодильнике. Представляешь?

Алена чуть не плакала, а Богдан с трудом сохранял невозмутимое выражение лица. Ему вдруг стало смешно. До чего может довести человека семейная жизнь!

– Аленушка…

– Не говори со мной таким тоном! – взвизгнула Алена. – Как будто я больная! А я не сумасшедшая! Я думала, ты мне поможешь, а ты…

– Конечно, я помогу тебе. Я тебе верю. – Богдан решил с ней не спорить. – Мне ты можешь рассказывать все, что угодно. Я же люблю тебя! Я для тебя все, что хочешь, сделаю!

– Да, все вы так говорите, а потом…– Алена заплакала и безнадежно махнула рукой. – Сергей на меня совсем не обращает внимания! Он на меня даже смотреть не хочет! Но это уже не так важно.

– А что важно, Аленушка?

– Важно то, что я…боюсь. Происходит что-то страшное. Богдан! Я не могу тебе объяснить…У меня предчувствие чего-то ужасного! – Алена помолчала, как бы глядя внутрь себя, и вздохнула глубоко, словно на что-то решилась. – Богдан!

– Да?

– Ты мне друг?

– Больше, чем друг.

– Я могу на тебя рассчитывать?

– Во всем и всегда!

– И ты не будешь считать меня трусихой, дурочкой или сумасшедшей?

– Ну что ты? Как ты можешь так говорить? Я просто думаю, что ты переутомилась, устала…

– И ты меня внимательно выслушаешь?

– Конечно! – Богдан вдруг понял, что Алена не выдумывает, она действительно чего-то боится. И что надо ее выслушать и попробовать разобраться.

– Тогда…я тебе еще одно расскажу. В тот день, когда телефон зазвонил первый раз, я допоздна ждала Сергея. Ужин остыл, а я задремала у телевизора. Сквозь сон услышала звонок в дверь, слабенький такой, робкий. Думаю, не пойду открывать. Может, показалось? Или приснилось? Больше в дверь не позвонили, но я никак не могла успокоиться. Такая тревога в душе появилась…Сон как рукой сняло. Покрутилась я с боку на бок, встала и пошла к двери: хоть в глазок посмотреть надо. Вдруг, это Сергей пришел пьяный, упал, к звонку дотянуться не может, или вовсе заснул?

Алена замолчала; ей не хватало воздуха, в горле пересохло. Руки она стиснула так, что побелели суставы. Богдан хотел предложить ей воды, но не стал перебивать. Пусть выскажется, тогда нервный спазм пройдет, и ей полегчает.

– Ну…подошла я, посмотрела в глазок, а там…На лестничной клетке темновато, лампочка горит только на верхнем этаже, видно плохо, и…мне показалось, что за дверью стоит…

– Кто?

– Лида…

У Алены перехватило дыхание, поэтому Богдан скорее догадался, чем услышал, какое имя она произнесла. Все краски с Алениного лица отхлынули, губы задрожали, руки разжались, а глаза стали меркнуть с такой скоростью, что Богдан еле успел ее подхватить, не дать ей упасть со стула.

– Тебе показалось. Этого не может быть! Лида мертва, она там, в лесу. – Он протянул Алене воду. – Выпей. Что за жуткие фантазии?

– Это была она…– простонала Алена. Она никак не могла сделать глоток и едва не захлебнулась.

– Осторожнее. – Богдан чуть наклонил стакан, чтобы удобнее было пить.

– Я отскочила от двери, побежала в комнату, начала молиться. У двери что-то заскреблось…но никакие силы уже не смогли бы заставить меня вернуться и посмотреть еще раз. У нее было такое лицо…такое…белое, как лунный камень. Ее любимый камень…она еще любила говорить, что только ранней весной и ранней осенью небо бывает цветом как лунный камень. А теперь у нее такое лицо…

– Да нет же. Ты проснулась, еще как следует не пришла в себя, на лестнице было темно, и…

– Я знала, что ты мне не поверишь, – сказала Алена как-то обреченно, бессильно. – Сергей бы тоже не поверил, поэтому я ему ничего и не сказала. Зачем? – тут какая-то важная мысль пришла ей на ум, в глазах появился интерес. – Послушай, он пришел почти сразу после того, как это случилось! Это он скребся, не мог попасть ключом в замочную скважину. Так он тоже мог видеть?

– Он что-то тебе сказал?

– Нет…

– Вот видишь?! Никого там не было.

Алена задумалась, глядя на пузырьки воздуха, поднимающиеся со дна стакана с минеральной водой. Игра пузырьков развлекала ее, давая возможность уйти от страшных мыслей.

– Он тоже был напуган.

– Кто? Сергей? Он просто был пьян…не мог открыть дверь, растерялся. Если бы он что-то увидел, то разве не сказал бы тебе?

– Я же ему не сказала?

– Это только догадки…

– Богдан! – взмолилась Алена, прижавшись к нему всем телом и нервно вздрагивая. – Скажи! Может такое быть?

– Нет, не может. Лида мертва.

– Ты уверен?

– Более чем. Я же был не один, Сергей тоже может подтвердить. Да и ты… Мы же не дети, Алена! Живого человека от мертвого отличить не так уж сложно, поверь мне. Ошибки быть не может. Если бы были хоть малейшие сомнения, никто бы не оставил ее одну там, в лесу, без помощи. Зачем брать такой грех на душу?

Богдан долго уговаривал Алену и объяснял ей, что все увиденное – лишь игра ее усталого и болезненного воображения.

Он вызвал такси и проводил Алену. Поднимаясь по лестнице, он все еще размышлял о том, что она рассказала. Происшествие ему не понравилось. Может, посоветоваться с Вадимом? Но тогда придется выкладывать всю правду. А правда была под запретом. Это была не только его тайна, и он обещал, что будет хранить ее.

…Путь Великого Закона – нелегок и полон испытаний. Это словно третий символ пути Гора…одинокий странник, скитающийся по безводной и раскаленной пустыне, оказывается теперь в еще более безнадежной ситуации. Он повешен, болтается между небом и землей, и теперь он еще более одинок. Где же орлиные крылья Гора,[49] которые унесут его ввысь? Обрети глубокое прозрение, и ты преодолеешь любые трудности…

Сергей проснулся. В комнате было темно. Голова болела, все тело ныло, как побитое. Он вспомнил, что его так испугало вчера? Или это белая горячка? Черти мерещатся? «Дитя окровавленное встает»? Вот когда станут понятны муки царя Бориса Годунова! Это нечистая совесть сводит с ума того, кто замыслил и осуществил зло! Но ведь он не замысливал никакого зла? Разве он желал Лиде смерти? Ему и в голову не приходило подобное!

– Разве только убийство есть зло? – спросил его внутренний голос. – Убивая тело, мы творим преступление против другого существа. А убивая душу?..

Сергей поплелся на кухню, налил воды, выпил. За окном стояла синяя осенняя ночь, полная холода, одиночества и шорохов палой листвы.

– Что же я видел вчера, возвращаясь домой? – Сергей напрягал свою память изо всех сил: он шел пьяный, не разбирая дороги, ничего не замечая вокруг, и только в подъезде его как будто обожгло… Неужели?.. Быть этого не может! Кто это сидел там, на лавочке, когда он проходил мимо?

Сергей с трудом спустился по лестнице на первый этаж, приоткрыл тяжелую дверь, выглянул наружу. Жуткое белое лицо страшным пятном выделялось на фоне раскачивающихся от ветра голых веток. Он вскрикнул и захлопнул дверь, пытаясь отдышаться. Это галлюцинации! Точно! Пора прекращать ежедневные возлияния, такое добром не кончается!

Стараясь унять бешеный стук сердца, он преодолел оцепенение и выглянул еще раз. На скамейке никого не было.

– Показалось! Господи, спаси и сохрани! – пробормотал он с облегчением давно забытые слова. Поднимаясь вверх на третий этаж, Сергей никак не мог избавиться от картины – белое лицо на фоне черной паутины веток. Неживое лицо упорно стояло перед глазами и не собиралось исчезать. – Что со мной? Это кошмар, вызванный алкогольным ядом! Брошу пить! Сегодня же! Больше ни капли.

Он никак не мог открыть замок – руки ходили ходуном, колени дрожали. Мысль о том, чтобы позвонить, со страху даже не пришла ему в голову. С трудом открыв дверь, он ввалился в прихожую. Света не было, Алена не вышла навстречу. Чертыхаясь и проклиная все на свете, Сергей прошлепал на кухню. Хотелось выпить чего-то горячего, чая или кофе.

– Алена! – позвал он заплетающимся от пережитого ужаса языком. – Чумичка! Сидишь дома, так хоть бы чайник поставила! Дура! Деревенщина неотесанная! Думаешь, если губы французской помадой намазала, так уже и леди? – Он пьяно захохотал. – Не тут-то было! Леди нужно родиться, деточка! Вот в чем самый главный фокус! Вот сестричка у тебя была совсем другая…Совсем. И почему это вы ни капли не похожи? А?

– Сестричка? – голос Алены дрожал. Она стояла в дверном проеме, бледная и насмерть перепуганная. – К-какая сестричка? Что ты несешь, идиот? Допился до ручки? Иди спать!

Сергей прокрутил в памяти вчерашний вечер еще раз. Да, так все и было! Или не было? Может, ему сейчас все приснилось? Бывает, что явь и сон так перемешиваются, что уже и не отличишь, где одно, а где другое. Вероятно, он все перепутал. Ничего такого не было. Это все сон… Алкогольный синдром! Вот, как это называется! – осенило его. На душе стало легко и даже радостно. Захотелось выпить. В холодильнике стоял коньяк; Сергей допил его и отправился спать, так и не признавшись себе, что вчера то ли во сне, то ли наяву ему привиделась… Лида? Мысль оказалась настолько страшной и нежеланной, что он панически загородил от нее свое сознание, сбежал прочь, как самый распоследний трус. Без оглядки!

Алене он, разумеется, ничего не скажет! Эта дура вполне может упечь его в психушку, с нее станется! Совсем озверела!

Боже! Как он мог на ней жениться? Что за затмение на него нашло? Не баба, а чурка пустоголовая! Орет, как торговка рыбой на базаре! И это его жена! Сергей застонал от досады и собственного бессилия изменить что-либо. Как вообще могло с ним приключиться такое? С ним, Сергеем Горским, тонким интеллектуалом, удачливым бизнесменом, неотразимым любовником, умным и жестким мужиком!?

Он так и не смог ответить себе на этот вопрос.

Вязкий и неистребимый внутренний страх все больше овладевал им. На чем основывался этот страх? Неужели, только на том, что в темноте, спьяну, ему привиделось лицо Лиды? Просто какая-то женщина сидела на скамейке в ненастную погоду, – успокаивал он сам себя. Может, с мужем повздорила, или еще что? А он уже нарисовал жуткую картину, будто его преследует мертвая девушка! Придет же в голову такое?!

Доводы он приводил самые разумные, логично обоснованные, правильные. Но страх не исчезал. Он, словно липкая паутина, все сильнее сковывал его мысли, погружал в мрачную пучину отчаянной тоски, мутной, как стоячая болотная вода.

Алена тоже попала в цепкие объятия страха, время от времени переходящего в приступы панического ужаса. Она ловила себя на том, что боится смотреть в окна, темные и загадочные, за которыми плотной стеной стояла ночная тишина.

Сон пропал, уступив место изнурительному тревожному возбуждению, лихорадочному и опустошительному, как дикий азиатский набег, после которого оставалась выжженная земля, – устланная трупами, дымящаяся от крови пустыня. Такие дикие сравнения приходили ей на ум, взбудораженный страшными и горькими событиями, наполнившими ее жизнь, до того веселую и беззаботную, как полет бабочки над клеверным полем. Алена словно прямо с цветущего медового луга погрузилась в затхлое и сырое подземелье, в укромных уголках которого притаилось неизвестное и беспощадное зло, подкарауливающее свою добычу.

Как ни странно, страх, который супруги тщательно скрывали друг от друга, сблизил их. Они перестали ругаться по пустякам и только угрюмо обменивались ничего не значащими словами. Алена все чаще принимала успокоительное и курила. Этой привычки у нее никогда не было, баба Надя не допускала подобной распущенности. Но, закурив однажды у Богдана, она убедила сама себя, что ароматный дым ее успокаивает, и стала этим пользоваться.

Сидя на кухне и задумавшись, она не заметила, как кофе сбежал на вымытую только что плиту. Алена вдруг вспомнила встречу в кафе, маленького человека с водянистыми глазами: по спине прокатилась волна холода, неприятный озноб заставил пойти в прихожую за шалью. Укутавшись, Алена остановилась перед зеркалом. В кого она превратилась?! Худая, страшная, непричесанная, синие мешки под глазами… Ужас! Ее потухший взгляд остановился на сумочке. Не спеша, замедленно, как в трансе, она вытащила из сумки черную глянцевую визитку: «Азарий Ерофеев, маг и экстрасенс».

– Может, позвонить?

Сергей, как всегда, пьяный, спал на диване у работающего телевизора. Алена прикрыла дверь, чтобы не было слышно шума, и сняла телефонную трубку. Поколебавшись несколько мгновений и так и не решившись набрать номер «мага», положила ее обратно на рычаг. Что-то остановило ее.

ГЛАВА 13

…Мы не всегда можем завершить начатое в этой жизни и тогда непонятное зовет нас в туманные дали, где нас ждут покинутые нами вольно или невольно возлюбленные…Не разбирая дороги и пренебрегая опасностями несемся мы сквозь времена и пространства, в которых сменяются династии, умирают тысячелетние царства, шумят войны и отцветают сады, – туда, где среди звездной пыли зовет нас слабый намек на встречу, призыв призрачной руки. Сломя голову, прокладываем мы себе путь мечом, карабкаемся на неприступные скалы, берем штурмом города, пускаемся в штормовое плавание, проклинаем грозовые небеса и плачем от отчаяния и боли, понимая, что снова опоздали…

– Ты говоришь, как поэт, Луиджи!

– Мы все становимся поэтами… время от времени. Завидую тебе, Манфред!

– Ты мне?

– Да, мой друг! Старый и мудрый змей Луиджи завидует тебе! Ты переживаешь прекраснейшую весну жизни, тебе повезло! Антония живет во Флоренции, и ты можешь любить ее сейчас. Не упусти ни мгновения, подаренного тебе судьбой! Кто знает, когда ты сможешь вновь увидеть ее?

– Как странны твои речи…– задумчиво произнес Манфред.

– Жизнь приводит к смерти, – говорю тебе это как врач. Да ты и сам это знаешь не хуже меня. Но смерть приводит к жизни – говорю это тебе как философ…Смерть – Рыцарь с черным флагом, знаменем траура! За его спиной солнце опускается за горизонт, башни рушатся и рассыпаются в прах, с деревьев опадает листва, цветы увядают…и люди тоже, прекрасные женщины и отважные мужчины, для которых игра закончена.

– Луиджи…неужели игра закончится?

– Это зависит от тебя.

– Как это?

– Тебе следует постичь сущность смерти. Не принимай ее в свои расчеты, – живи так, как будто ее не существует. Не позволяй ей вмешиваться в твои планы, разрушать твои надежды, твою любовь к женщине…Помни: башню ты сможешь построить вновь, еще лучше той, что была; деревья вновь покроются нежной листвой, цветы распустят свои лепестки, и солнце взойдет, чтобы осветить твой путь. Ты вновь будешь спешить на свидание с той, что ждет тебя в круговороте миров, и ты не заблудишься. Никогда не изменяй себе и своим целям! У тебя своя звезда, смотри только на нее, и ты никогда не свернешь с дороги…За видимостью этого мира есть другое – твое, настоящее, а не иллюзорное и полное обмана бытие. Это твое сокровище, храни его в неприкосновенности…и раздели его с тем, кто ждет тебя на том берегу.

– Ты думаешь…

– Я не думаю, – я знаю! Манфред, постижение жизни усеяно не только шипами, но и розами. Оно полно сияющих алмазов, неописуемых наслаждений и сказочных чудес. Оно манит вольными просторами и солеными ветрами. Вкусив его опьяняющей горечи, уже не сможешь повернуть обратно…И еще одно я хочу сказать тебе: никогда, никогда, никогда не предавай себя! Не изменяй себе и тем, кого ты любишь, ибо только это в самом деле имеет значение.

– Я понял тебя, Луиджи. Правда, понял.

Манфред задумался, машинально выполняя привычную работу по приготовлению «лечебных ароматов», как называл это учитель.

– Запахи – таинственная субстанция природы, – рассуждал Луиджи. – Они могут заставить сердце биться часто, вызвать длительный сон или галлюцинации. Есть среди них такие, вдыхая которые перестанешь чувствовать свое тело. Использовать запахи – редкое и прочно забытое ремесло. А зря…Можно в свечной воск, например, добавить ароматического порошка или в мазь лечебную, и глядишь…

– Ты о чем, Луиджи?

– Да все о том же, – засмеялся врач. – О жизни и смерти. О них! Это и есть «философский камень», вокруг которого все здесь и крутится.

– Что-то я…

– Не отвлекайся, Манфред. Лучше давай изготовим «ведьминский бальзам». Что в его состав входит?

Луиджи любил устраивать своему ученику подобного рода проверки, которые молодой человек проходил с честью. Так получилось и на этот раз. Манфред без запинки перечислил состав «зелья»: мускат, плющ, камфара, тополь, алоэ, семена рябины, бузина, сандал и корни фиалки.

– Молодец! А для чего окуривают помещение дымом плюща?

– Чтобы достигать прозрения будущего, ясно видеть то, что должно произойти.

– Верно.

– Луиджи, а как здоровье Симонетты? Ты давно ничего не говоришь о ней.

– Симонетта умирает, и для того, чтобы предсказать это, мне не нужен дым плюща. Джулиано Медичи, отважный рыцарь и нежный любовник, умрет тоже, через год после нее.

– Он тоже болен?

– Нет! С чего ты взял? – возмутился Луиджи. Его удивляло, почему другие не понимают столь очевидных для него самого вещей. – Он здоров, крепок и свеж, как молодое дерево.

– Тогда почему же…

– Ах, Манфред, неужели тебе надо объяснять? Слишком сильно притяжение Симонетты. Когда она уйдет, его здесь ничто не удержит. Он будет искать ее в туманах грядущего, отчаиваться и снова искать…

Оба врача делали свое дело, размышляя каждый о своем. Луиджи о раненом, которому пришлось складывать кости бедра, после чего начались воспаление и лихорадка, а Манфред об Антонии.

Он вспоминал о том, что обещал ей прийти сегодня ночью. Они договорились наблюдать за человеком, который после полуночи бродит по палаццо. Антония считала, что это – дух рыцаря, давшего монашеский обет, а потом нарушившего его из-за женщины.

Палаццо раньше принадлежал этому рыцарю, а сеньор Маттео выкупил его у монастыря. Ему нравилось, что дворец расположен на холме, с которого видна Флоренция, волшебный город, утопающий в зелени и цветах, где белокаменные улицы прорезаны синими тенями, а укромные уголки украшены изящными беседками. Летящие колонны, ажурные арки, плоские крыши и высокие купола соборов, залитые прозрачным, золотым от солнца воздухом, наполняли сердце восторгом. Даже черствая, окаменевшая от зла душа Маттео Альбицци светлела от красоты этого города, сияющего, как жемчужина среди густой синевы итальянского неба.

…Антония едва дождалась часа, когда ее супруг заснул, а дворец погрузился в темноту и тишину. Не зажигая свечи, она проскользнула в угловую комнату, окна которой были увиты диким виноградом. Приоткрыв высокие створки, она начала прислушиваться, не идет ли Манфред.

Отдавала ли она себе отчет в том, как сильно желает его, видит в нем не только врача, но мужчину, молодого и привлекательного? Скорее всего, Антония гнала от себя мысли об этом, усердно молилась и просила у Господа защиты от греха. Но это очень мало помогало. Стоило ей закрыть глаза, и она представляла, как Манфред обнимает ее, целует, как…Нет, недопустимо, чтобы замужняя женщина позволяла себе такое! Если бы ее родители узнали, что за мечты рождаются в ее голове, то сгорели бы от стыда и позора. Они бы прокляли свою Антонию, воспитанную в послушании, целомудрии и чистоте. Что же такое с ней происходит сейчас? Дьявол ли ее искушает? Или она всегда была порочной и лживой женщиной, которая скрывалась под маской кротости и невинности?

Боже, как ей разобраться в себе?

Послышался хруст веток, и Антония забыла о всех своих думах и раскаяниях. Манфред! Это он! Сейчас она его увидит! Эта радость стерла ее вину и стыд, подобно тому как ветер сдувает сухие листья с мраморного балкона, на котором растут ее олеандры. Впрочем, она постаралась скрыть свое волнение, напуская на себя неприступный и озабоченный вид. Что оказалось напрасной тратой сил, потому что Манфред в темноте все равно ничего не увидел, кроме очертаний тонкой фигуры, светлого платья и руки, отворившей окно.

Стараясь не шуметь, они отправились в галерею, которую облюбовал таинственный «посетитель». О том, чтобы зажечь свечу, не могло быть и речи. Кромешная тьма обступила их, потянул ледяной сквозняк, пробирая до костей и вызывая отвратительную неудержимую дрожь. Антония вскрикнула, Манфред, повинуясь непреодолимому инстинкту, прижал ее к себе: их тела сквозь одежду соприкоснулись, пробуждая запретные желания. Не в силах сдерживаться, он начал целовать ее холодные щеки, губы, все сильнее, теряя контроль над собой, позабыв обо всем…

Антонии казалось, что они одни под ночным небом и звездами, что нет ни палаццо, ни галереи, наводящей на нее жуткий, нечеловеческий страх, ни старого мужа, ни ее строгих родителей, ни самого города, призрачной декорации места свидания, ни тверди под ногами, ни мыслей, – ничего. Ничего, кроме преступных и жгучих ласк, тайных, и потому еще более сладких. Она не желала останавливать их, понимая, что совершает грех и испытывая от этого странное и томительное наслаждение, отдаваясь ему с отчаянием, осознанием безысходности и безнадежности, все глубже погружаясь в бездонный, страшный и темный омут, влекущий, непознанный…

Что за странный восторг с привкусом гибели? Что за дивное ощущение полета в бездну? Что за дикое, безрассудное стремление к неведомому, несущему то ли смерть, то ли забвение, то ли странное и горькое блаженство? Что это такое? На этот вопрос ни Манфред, ни Антония ответа не знали, – они просто были этим , ощущали это, в шорохе бархатных складок одежды, в жарких прикосновениях, в темноте и жути гулкого коридора, в прерывистом дыхании, в страстных поцелуях, в предвкушении опасности, рока, судьбы…от которых никуда не деться.

– Антония, – шепот раздавался в настороженной тишине коридора громом небесным, отзываясь с разных сторон зловещим, недобрым эхом. – Ты свет и тайна моего сердца! Ты роза в саду моей печали…Посмотри же на меня, не отворачивай своего лица. Мы слишком долго блуждали во мраке! Но теперь перед нами золотой луг, – шептал Манфред, чувствуя, как смертной дрожью сводит губы. – Ты помнишь, как мы любили друг друга? Как мы умели летать среди звезд?

Он почувствовал, как Антония вздрогнула и прижалась к нему крепко, сильно, с безнадежным отчаянием, словно в преддверии неумолимой разлуки…

По коридору прокатился ледяной сквозняк. Манфред поспешно отступил вглубь ниши, увлекая за собой Антонию. В сыром воздухе запахло ладанным дымом, старой монастырской одеждой. Тихий и бесшумный, странник в длинном плаще с низко надвинутым капюшоном проплыл по коридору, едва освещенному слабым лунным светом из узких окон, исчез среди извилистых поворотов.

Манфред не волновался, он знал, что коридор заканчивается тупиком, единственная дверь в котором была наглухо заперта. Даже если у неизвестного имеется ключ, все равно он никуда не уйдет, так как другого выхода ни из коридора, ни из комнаты не было.

– Подожди здесь, – шепнул Манфред, и осторожно двинулся вслед за странным монахом.

– Я боюсь! – в огромных блестящих глазах Антонии стояли непроливающиеся слезы, бледные губы дрожали.

– Просто стой здесь, я сейчас вернусь!

Он, не оборачиваясь, скользнул за поворот, растворился во мраке. Антония слышала только свое дыхание, стук сердца и шорох паутины, свисающей с покрытого облупившейся позолотой потолка. Она обессилено прислонилась спиной к холодной шероховатой стене ниши, чувствуя странную, безумную истому, разливающуюся внутри от нетерпеливых и нежных ласк Манфреда, вкуса его поцелуев на губах. Она невольно вздохнула, прерывисто и глубоко, закрыла глаза. Сырой запах извести и затхлая темнота заброшенного коридора казались ей райскими ароматами сказочного замка, самым заветным, желанным местом на земле…Здесь, недалеко, за поворотом, был он, мужчина, которого Антония видела в тревожных и сладких предутренних девичьих снах, которого не надеялась встретить наяву. Она приходила на тайные свидания с ним в зеленый сад, созданный в ее сердце, одиноком и тоскующем, полном несбыточного ожидания…

Манфред оглядывался в недоумении: в конце коридора было пусто. Дверь из прочного железного дерева, плотно закрытая, не пропускала ни звука, ни света. Хитро устроенный замок не поддавался. Молодой человек приложил ухо к тонкой щели – полное и мертвое безмолвие было ему ответом. Непохоже, чтобы кто-то входил сюда. На двери висела паутина, пыль забилась в причудливые узоры деревянной резьбы: вьющиеся растения с листьями и ягодами окружали фантастических зверей с крыльями орлов и львиными гривами на человеческих головах, царственные змеи обвивали виноградные лозы, могучие быки влекли колесницы, нагруженные плодами. Манфреда заворожил ритм этих узоров, этого обильно цветущего царства жизни.

– Черт! Какая красота! Кто бы мог подумать? В темноте, в пыли…Однако, дверь открыть не удастся, монах исчез, а Антония…Антония! Я оставил ее там одну, в нише, во мраке!

Манфред бросился назад, твердо решив, что так или иначе проникнет в тайну закрытой двери и неизвестного монаха. Связаны они или нет? Какая разница? Сеньор Альбицци что-то скрывает, и это «что-то» представляет угрозу для них с Антонией. Впрочем, почему для них? Для нее, – ведь она живет в этом пустынном палаццо. Но то, что опасно для нее, не может не влиять на Манфреда. Он ощущал себя и эту женщину как одно целое. Если с ней…Нет, сама подобная мысль оказывалась настолько невыносимой, что молодой врач никогда не додумывал ее до конца. Останавливаясь на полпути, он начинал размышлять о том, что может сделать для Антонии, а, значит, и для себя самого.

– Антония! – он прижался лицом к ее теплому плечу. – С тобой все в порядке?

– Да. Ну что, ты видел, куда пошел этот человек?

– Нет. Он как будто растворился! Ты уверена, что отсюда нет другого выхода?

– Конечно, уверена! Что за вопрос?! – глаза Антонии округлились от страха и радости, что Манфред вернулся и обнимает ее, стоит рядом, дышит и улыбается. – Может, это привидение? Дух рыцаря?

– Ты веришь в легенду о Черном Рыцаре?

– Не знаю, – она помолчала, опустив взор. – Может быть! Эта фигура, одиноко скользящая в ночи, вызывает у меня жуть и дрожь во всем теле. Потом я не могу спать…чудятся шаги, непонятный шум и стоны.

– Стоны?

– Ну да. Кто-то так жалобно плачет и вздыхает, будто с жизнью прощается…

– Антония! Ты пугаешь меня…Может быть, это все тебе кажется?

– Но ты видел Черного Рыцаря? Это ведь был он! Какой холод проник в сердце, когда он проплыл мимо нас…Словно зловещий корабль по океану забытья и смерти, безмолвный и грозный, полный непонятной, злой силы. Ты это почувствовал?

Манфред ощутил от ее слов неприятную пустоту внутри. Но ему хотелось развеять страхи Антонии, успокоить ее, хоть как-то утешить. Поэтому он сделал вид, что все происшествие – интересная забава, приключение, в котором участвовать вовсе не опасно, а, напротив, увлекательно и захватывающе. Что-то в этом было правдой.

Манфред был храбрым юношей, молодым благородным сеньором, сыном славного рода, увенчавшего себя воинской славой. Врачебное искусство, которое ему пришлось изучать и применять по воле родителей, было ему не в тягость: знания давались легко, навыки приобретались почти сами собой, естественно и непринужденно, принося удовольствие и внутреннее удовлетворение. Ему нравилось исцелять недуги, заживлять раны, отводить дыхание смерти от больных людей, доверивших ему свое тело и свою жизнь. Нравилось собирать травы и колдовские растения, изучать их необычные свойства, удивительные и подчас неожиданно чудесные; нравились алхимические опыты в секретной лаборатории Луиджи, который, как и многие, искал «эликсир бессмертия».

Еще Манфред любил физические упражнения, тренировал свое тело и прекрасно владел оружием. Луиджи подтрунивал над его тягой к клинкам из хорошей стали, но всячески поощрял это увлечение и недавно подарил своему ученику отличный кинжал, острый и крепкий, покрытый мелким узором и золотыми инкрустациями. Молодой человек был в восторге! Ночью в саду, любуясь «белыми конями луны», как поэтически выражался учитель, они тренировались в метании ножа, и Луиджи оказался весьма искусен в этом деле. Он показал Манфреду несколько приемов, которым его научили арабы во время странствий.

– Оружие – дитя отчаяния! Жалкая попытка подменить истинную силу мнимой. Но в нашей несовершенной жизни бывает полезно уметь им пользоваться. Учись всему, что поможет тебе выстоять, Манфред!

– Разве мне кто-то угрожает?

Луижди неопределенно усмехнулся и пожал плечами.

– Вообще-то не стоит бояться смерти, – сказал он. – Когда яблоко созревает, оно падает с ветки. На следующий год дерево приносит новые плоды. Но… мы не одни в этом мире, Манфред. Есть кто-то, за кого мы несем ответственность. Мы должны быть способны защитить их в случае необходимости, – встать и закрыть дорогу злу. Хотя в сущности…стоит только понять зло до конца, до самой последней истины о нем, чтобы оно вдруг перестало существовать. Полное понимание – вот оружие, которое в состоянии вырвать у зла его ядовитое жало.

Сергей и Алена решили немного отвлечься. Тот внутренний, глубоко скрываемый обоими страх, который не давал им ни на минуту забыться, переключить свое внимание на что-то другое, достиг некого критического уровня, вот-вот грозящего разрешиться каким-то взрывом. Следовало противопоставить ему что-то, – что угодно, способное предотвратить или оттянуть опасную развязку. Какой она может быть, ни один из них не знал, но оба чувствовали страшное напряжение, висевшее в воздухе, словно огромная черная грозовая туча, полная мощных разрядов.

Горских пригласили в гости. В последнее время они не звали к себе, и сами никуда не ходили. Сергей был постоянно пьян, и в этом состоянии нетранспортабелен, да и к общению не пригоден. Появиться с ним в мало-мальски приличной компании было немыслимо: стыдно перед знакомыми.

Алена поддерживала отношения только с Богданом, но к нему Сергея она тем более не брала. Во-первых, он бы и сам не пошел, а во-вторых, Богдан вряд ли хотел его видеть. Так что вечера молодые супруги проводили исключительно дома, ссорясь или не обращая друг на друга никакого внимания. Сергей спал, Алена сидела на кухне, курила и размышляла о своей неудавшейся жизни, строила планы мести.

Именно в такой вечер в очередной раз зазвонил телефон. Алена взяла трубку, чувствуя, как волосы начинают шевелиться на голове, а все тело покрывается мурашками. Но, вопреки опасениям, это звонил не «маньяк», как называл телефонного хулигана Богдан, а старый приятель Сергея. Он приехал из отпуска, узнал, что Горский женился, и желал познакомиться с его супругой, а заодно и поболтать, разузнать городские сплетни. Повод был самый банальный – день рождения.

Сергей и Алена, не сговариваясь, решили идти. Уютный ресторан, приятная музыка, располагающая к отдыху обстановка, интересные собеседники, новые впечатления – все давало возможность почувствовать себя по-прежнему беззаботно, или хотя бы на время обмануть поселившуюся в сердце тревогу, успокоить взбесившийся ум.

Алена приготовила короткое платье цвета электрик, сбегала в парикмахерскую, привела в порядок волосы, которые считала главным своим украшением. Сергей лениво побрился, выпил крепкого кофе. Вид Алены у зеркала, наносящей кисточкой румяна на бледные щеки, вызвал раздражение.

– Пожалуй, стоит вызвать такси, – подумал он, чтобы не углубляться в собственные неприятные ощущения.

Алена не возражала. Она любила комфорт. Тем более, на город опустились холодные осенние сумерки, ветер швырял мокрую листву, шумел голыми ветвями в садах. Начался затяжной моросящий дождь. Мокрый асфальт блестел, по залитому дождем шоссе тянулись красно-зеленые огни, дома казались призрачными в свете фар.

Сергей смотрел вперед, на синий городской троллейбус, полный спешащих домой с работы людей. Этот маршрут вел к вокзалу, к электричкам и автобусам, которые развозили пассажиров дальше – по отдаленным районам, близлежащим селам. На перекрестке загорелся красный; троллейбус остановился. Алена уставилась на его большое освещенное заднее окно, за которым стояли усталые женщины и мужчины с невыразительными, тусклыми лицами. Капли дождя на стекле размывали и без того нечеткие черты. Одно лицо показалось знакомым. Не может быть!

Алена вскрикнула и подалась вперед, не в силах отвести взгляд от мелькнувшего за окном лица. Лицо как будто нарочно приблизилось вплотную, выделяясь на фоне других неестественной мертвенной бледностью, отрешенностью и полным равнодушием ко всему, что происходит вокруг.

– С-сергей! – взвизгнула она, вцепившись в мужа. Ее перекошенное от ужаса лицо вывело его из прострации, в которой он пребывал, сидя на заднем сиденье такси, в пахнущем кожей полумраке.

– Что с тобой?

– Смотри-и! – она показывала дрожащей рукой на остановившийся впереди троллейбус.

– Да что случилось?

Сергей никак не мог понять, в чем дело. Водитель такси в недоумении оглядывался, но молчал: не любил вмешиваться в дела пассажиров.

– Там…она…

– Кто?

– Л-лида! – Алена заикалась от страха; ее губы кривились, а подбородок дрожал.

– Что?!

Сергей посмотрел на мутное от стекавшей воды окно троллейбуса. На него, не мигая, глядело бледное размытое лицо Лиды, прожигало насквозь застывшими огромными светлыми глазами.

– Как я могу видеть это? – спрашивал он себя. – Темно, дождь, туманное стекло…Но нет сомнений, что это она .

Сергей ощутил волну озноба, окатившую его холодом и жутью. Что же это? Неужели… Да нет, какая ерунда! Что это он, совсем как Артур, придумывает «страшилки», как в детстве! Не хватало еще поверить в мертвецов, которые ходят и мстят живым. Это будет последней степенью маразма.

– Да замолчи ты! – не сдержался он. Подвывания и всхлипывания Алены выводили из терпения. – Чего трясешься? Мало ли похожих людей?

Алена трясла головой, из безумных глаз лились потоки слез. Испуг сменился горем. За что ей все это? Чем она навлекла на себя подобное? Ей было безмерно жаль своей погубленной жизни, своих надежд, которым не суждено было сбыться…

Сергей не мог знать, о чем она плачет. Ему было неловко перед водителем за отвратительную сцену, неловко за себя, за свой испуг, с которым он не мог справиться. Это все нервы. И результат употребления алкоголя в чрезмерном количестве. Но как же Алена? Она-то ведь не пьет! Горский посмотрел на свои руки, они мелко дрожали. Перевел взгляд на окно троллейбуса, из-за которого прямо ему в лицо смотрела Лида, которую он вынес на руках в пахнущую жасмином ночь, которой он приносил клятвы любви, безумные, жаркие…Как догнать эту ночь? Не дать свершиться колдовству разлуки?

Он вдруг ощутил, что несет на себе печать той ночи, полной затихающих соловьиных трелей, бархата неба, стонов любви…тайного страстного сгоранья, испуганной нежности.

Такси тронулось. Черт! Что на него нашло? Сергей очнулся, поморщился от досады. Алена больше не плакала, только негромко шмыгала носом, вздыхала.

– Давай за этим троллейбусом! – сказал Горский водителю, протянул крупную купюру. – Я заплачу. Только не упусти!

– Куда он денется? Тут конечная остановка, вокзал, – ответил водитель.

– Ты видел? Видел? – истерически спрашивала Алена, выходя из машины.

– Придется выяснить, что за чертовщина творится вокруг нас! Смотри внимательно! Как только увидишь ее – сразу говори.

Из остановившегося троллейбуса выходили люди, спешили на пригородную электричку, к стоящим на привокзальной площади автобусы. Лиды среди них не было. В какой-то момент показалось, что мелькнула ее куртка. Алена устремилась вслед, не отпуская руку Сергея. Она так и не смогла справиться с испугом, хотя оба уже поняли, что обознались. Выходящие из троллейбуса люди смешивались в темноте с толпой, торопились, исчезали в подземных переходах.

– Пойдем к кассам! – предложила Алена. – Может, она домой поедет?

Сергей достал из кармана носовой платок, вытер вспотевший лоб. Дождь несколько охладил его, привел в себя. Он осознал всю нелепость сложившейся ситуации.

– Она мертва, – он глубоко вздохнул и посмотрел на слепое беззвездное небо, источающее слезы. – Лиды больше нет. Она умерла. Ты понимаешь? – он взял Алену за плечи, слегка встряхнул. – Поэтому она не пойдет к кассам. Она вообще никуда больше не пойдет. Она лежит там, в лесу.

– Но…

– А если и пойдет, – сказал Сергей, думая, какую чушь он несет, – то не за билетами. Мертвым билеты не нужны. Они «зайцами» ездят.

– К-как зайцами?

– Мы оба сошли с ума! О чем мы с тобой говорим?! Алена, опомнись!

К кассам они все-таки пошли, по настоятельному требованию Алены. Конечно, никого, похожего на Лиду, там не оказалось. Небольшие очереди у окошечек быстро растаяли, и в зале стало пусто. Сергей и Алена, обессиленные и растерянные, вышли на улицу. Под козырьком входа прятались от дождя запоздавшие пассажиры, дул сильный пронизывающий ветер. Супругам не хотелось смотреть друг на друга, разговаривать. Идти в гости тоже расхотелось. Жизнь казалась бессмысленной и ненужной, как пустая обертка от мороженого, подхваченная ветром.

В полном молчании они вернулись домой. Алена задернула занавески, темные провалы окон пугали ее. На плите закипал чайник.

– Будешь кофе?

Она достала маленькие чашечки, купленные перед свадьбой, села и задумалась. Чашечки предназначались для приема гостей, как и невысокие хрустальные фужеры, пылившиеся на полке из натурального дуба.

– Как ты думаешь, сколько еще баба Надя будет верить, что Лида в городе? Что же мы в конце концов скажем?

– Не знаю. Уезжать надо.

Больше ничего вразумительного Сергей предложить не мог. Чем чаще он задумывался о случившемся, тем крепче становилась уверенность, что выход только один – уехать. И как можно скорее.

Сиур, начальник охраны фирмы «Зодиак», собирался за город. Следовало рассказать Никите и Валерии все, что он смог выяснить в Харькове. Он позвонил Тине в библиотеку, и теперь ожидал, пока она выйдет. Вчера они долго сидели в его квартире, пили коньяк, кофе, разговаривали, любили друг друга, снова разговаривали…Им никогда не надоедало быть вместе. Им всегда было интересно и приятно находиться рядом, делать что-то или бездельничать, говорить или молчать, думать или плыть по течению без всяких мыслей.

– Тина…я хочу посоветоваться с тобой.

– О чем? – она лениво потянулась в кресле, запрокинула голову.

– Помнишь, Алеша пропал? Мы еще думали, что это связано с коммерческими интересами фирмы, которая пользуется услугами «Зодиака», – но оказалось, что все не так.

– Почему ты мне ничего не рассказывал об Алеше?

– Видишь ли, есть дела личные, а есть дела служебные. Зачем тебе лишние волнения? Это мои проблемы, я их и должен решать. Тогда мне пришлось уехать, искать Алешу, выяснять, что произошло на самом деле.

– Ты выяснил?

– Почти. Невероятная история. Алеша женат, у него ребенок. С Ларисой живут душа в душу. Никто не знал, что у него была любимая женщина…

– Была?

– Ну да, давно. В юности. Ее звали Элина. А потом она умерла.

– Умерла? От чего? Болела?

– Алеша увлекался путешествиями на плотах по порогам. В одном из таких походов Элина и погибла. Утонула. Алешка страшно переживал, винил себя в ее смерти. Это он уговорил Элину пойти с ними… С тех пор прошло немало лет, но любовь не подвластна времени. Она живет всегда, даже когда мы забываем ее. Или обманываемся, что забыли.

– Хорошо. Но при чем тут…

– Я объясню. Прошли годы. Алеша переехал в Москву, сменил работу, и вдруг ему приходится ехать по делам фирмы в тот самый городок, где проживала Элина. Остановились ребята в гостинице, и вот приходит туда какой-то человек, разыскивает Алешу, показывает ему браслет Элины и утверждает, что она ждет в лесу, в заброшенном доме.

– Что за дом?

– То ли остатки староверческого скита, то ли… В общем, не знаю. Чертовщина! Как сказал бы Влад.

– Да…странно. И что же?

– А ничего. Алешка, конечно, разбираться ни в чем не стал, пошел за этим незнакомым человеком в лес, забрался в тот скит, и просидел там, как в трансе, недели две. В лесу монах какой-то тронутый обитал, он Леху и приютил, так сказать. Как тебе все это?

– Жутко. Зачем тому человеку Лешу обманывать? И откуда он узнал про Элину, про все?

– Ну, это как раз понятно: городок маленький, историю многие знают. Приемная мать Элины проработала там всю жизнь учительницей в школе. Если б не любопытство и разговорчивость провинциальных бабулек, то вряд ли я Леху отыскал бы.

– Налей мне еще! – Тина подвинула к себе коробку с конфетами, ей нравился вкус коньяка и шоколада. – А при чем тут Харьков? Ты ведь хотел узнать о Корнилине? Кто такой? Чем занимался? Откуда брал сюжеты для своих картин? Кто ему позировал? Почему и как погиб?

– Так я и узнавал это! Нина Корнилина уехала и адреса не оставила. Друзей у Артура не было, – только приятели и знакомые. Они ничего вразумительного сказать не могли. Единственный близкий Корнилиным человек – Сергей Горский, женился и уехал в деревню, к новым родственникам. Мне ничего не оставалось, как отправиться за ним. Приехал я то ли кстати, то ли нет… еще не знаю. Я пока все это обдумываю. Так вот: попал я на похороны древней старушки, прабабушки Алены.

– Что за Алена?

– Жена Горского. Оба показались мне смертельно напуганными. Ничего интересного не рассказали…А у Горского я увидел старинный медальон.

– Ну и что?

– А то, что медальон этот точно как на картине «Натюрморт с зеркалом». Мне сам Горский об этом сказал. А на медальоне Знак!

– Подожди, я совсем запуталась. При чем тут Алеша?

– Мне пришлось идти на похороны. Хотелось посмотреть, кто там будет, послушать разговоры. Да и с Горским побеседовать в непринужденной обстановке.

– Это похороны, по-твоему, «непринужденная обстановка»?

– Выходит, так! – Сиур засмеялся. – Не придирайся к словам!

Он перегнулся через стол и поцеловал Тину, потом еще раз, и еще.

– Не отвлекайся! – она отодвинулась. – Я потеряю нить.

– Понял. Но я уже почти все сказал. – Сиур помолчал, достал сигарету. – Ты позволишь?

– Ладно, только рассказывай, не тяни!

– Да собственно…может, мне это показалось?

– Что?

– На похоронах я видел Элину.

– Как? Она ведь умерла!

– В том-то и дело! Я мог ошибиться, – в жизни-то я с ней не был знаком, только по фотографии. Ее мама показывала мне альбом. Но мне показалось…

– Вот именно: тебе показалось!

Сиур молча курил. он и сам думал почти так же. Но…что-то тревожило, волновало, а он привык доверять своей интуиции.

– А вдруг нет? – внезапно спросил он. – Вдруг не показалось?

– Ну…почему же ты не спросил ее? Нужно было познакомиться.

– Она ничего не помнит, и не разговаривает. Немая.

Сиур рассказал все остальные подробности, которые ему удалось выяснить в Харькове. Тина слушала, не перебивая, но видно было, что мысли ее витают весьма далеко.

– О чем ты думаешь?

– Не скажу! – она вздохнула, встала сварить еще кофе. – Ты сказал Алеше?

– Так я об этом тебя собирался спросить! Никак не могу решиться! Не знаю, говорить – не говорить… Что посоветуешь?

– А вдруг, это не она?

– А вдруг, она?

Тина села, подперла руками подбородок, опустила глаза. Она размышляла. С одной стороны – сведения непроверенные. С другой… Для Алеши это может быть важно. Вправе ли мы судить, что кому знать надо, а что не надо? Вправе ли решать за других? Пусть даже из самых лучших побуждений?

– Никто, кроме самого человека, не может знать, что для него лучше, а что хуже! – произнесла, наконец, она. – Сказать придется!

– Как же Лариса? У нее сердце больное.

– Это только Алеша может решить: как Лариса, как все… Только он сам. Не ты, и не я. – Тина задумалась. – А что, если сначала сказать маме? Пусть съездит, посмотрит. Уж она-то не ошибется! Потом, если это действительно Элина, – скажешь Лешке.

– Я и сам так хотел, – улыбнулся Сиур. – Задумал: если ты предложишь то же самое, значит, правильно. Риск, конечно, есть, зря людей взбудоражить! Маме тоже не сладко будет – надежда появится, которая может не оправдаться. Кстати, мама у Элины приемная, как я говорил, и пожилая. Они скорее были похожи на бабушку и внучку, так друг друга и называли.

Тина решила, что они завтра же поедут к Никите, все расскажут ему и Валерии. Влада с Людмилочкой тоже предупредили, договорились о встрече. Нужно было подвести итоги поездки, подумать, как быть дальше, что следует предпринять. Сиуру очень не нравилось все, что он узнал в Харькове. Особенно не давал покоя медальон Горского. Что-то Сергей и Алена скрывали, чего-то боялись. Опять же – Элина! Как все совпало?! Наверняка, не случайно! Вот только закономерности проследить никак не удавалось.

У Никиты все собрались вовремя. В гостиной накрыли большой круглый стол. Людмилочка помогала бабушке на кухне лепить пельмени. Пока пельмени варились, гостям предложили блинчики с мясом, холодный окорок, соленые опята, горячую картошку. Вино и сладости Сиур и Тина привезли с собой.

Жарко горел камин; чудно пахло свежими поленьями, сложенными горкой у стены. За окнами шумел ветер в облетевшем саду, ветки и дождь стучали по стеклам, в приоткрытую форточку лился сырой осенний воздух. Мама Никиты принесла старинную керосиновую лампу: в такое ненастье часто отключали свет.

Все внимательно слушали, что удалось узнать в Харькове. Никиту заинтересовал медальон.

– Где Горский его взял?

– Говорит, купил, – ответил Сиур. – Я его предупредил, что вещь опасная, но он, по-моему, отнесся к этому несколько легкомысленно. Я бы и сам среагировал так же. Конечно, ему невдомек, что связано с подобными вещами! Большего я сделать не мог. Не посвящать же его во все? Что он за человек, неизвестно. Как воспримет? Как поведет себя? Черт его знает!

– Мой друг недавно поехал в Харьков, к брату. Это он купил картину Корнилина и привез ее нам на хранение, – задумчиво произнес Никита. – У меня есть телефон. Может, позвонить ему? Попросить, чтобы понаблюдал за Горскими? Делать ему все равно нечего.

– Было бы неплохо. А он лишних вопросов задавать не будет? – Влад и все остальные, кроме Валерии, не знали Вадима. А речь шла именно о нем.

– Он нелюбопытен, – ответил Никита. – Да и отношения у нас такие, что если я его попрошу…

– Понятно. Но что-то ему так или иначе объяснить придется.

– Вот мы все вместе и решим, что.

– А он справится?

– Лишь бы только он согласился! – вмешалась Валерия. – Можете не сомневаться, что справится. Я немного знакома с Вадимом… Он не подведет.

Разговор решили не откладывать, и Никита тут же набрал номер. Вадим почти ни о чем не расспрашивал, он даже не сказал, что жена Горского постоянно бегает к Богдану и обсуждает с ним все свои дела. Наблюдение за Горскими показалось ему заслуживающим внимания делом. Чем-то эта супружеская пара ему не нравилась.

– Можешь быть спокоен, Никита, – глаз не спущу! – заверил Вадим друга. Он почти не колебался, соглашаться или нет.

Горские были связаны с Артуром, а Корнилин серьезно интересовал Вадима. Чутье подсказывало ему, что убийца художника и заказчик, устроивший охоту на Вадима в Москве, связаны. «Черный человек» вовсе не казался Вадиму бредом. Он верил Артуру во всем, что касалось его страхов. В данном конкретном случае интересы Вадима и Никиты совпадали полностью и целиком. Так что просьба друга была не в нагрузку, а очень даже кстати.

– Ну вот, все улажено, – сообщил Никита. – Раз Вадик согласился, все, что можно, он сделает. Мы договорились, что он будет звонить через день.

– Неплохо, – сказал Влад, подкладывая себе еще пельменей. – Чует мое сердце, история скоро будет иметь продолжение! Надеюсь, не столь трагическое, как в случае с Корнилиным.

– Влад, прекрати! – возмутилась Людмилочка.

– Так я же не пессимист, я – реалист! – улыбнулся Влад, сияя своими чудесными ямочками на щеках. – Я считаю, что прятать голову в песок недостойно настоящих мужчин! Можно мне еще пельменей?

– Настоящие мужчины так не объедаются! – серьезно заметила Тина, не выдержала и прыснула со смеху. – Они постоянно должны находиться в полной боевой готовности!

– На голодный желудок сие абсолютно невозможно, девочки! – поддержал Влада Никита.

После ужина играли в карты, курили, говорили глупости и много смеялись. Никита украдкой целовал Валерию в темноте, когда свет таки погас, и бабушка долго не могла найти спички, чтобы зажечь лампу.

В багровых отблесках догорающего камина волосы женщин вспыхивали медью, а ночь за окном казалась еще чернее. Несмотря на позднее время, Влад решил ехать в Москву, домой: Людмилочку ждали дети и Костик, она обеспокоено ерзала и украдкой поглядывала на часы.

Сиур с Тиной тоже не захотели оставаться на ночь. Всеми ни с того, ни с сего овладела нервозность, ожидание развития событий.

Ночь была полна влаги, запаха мокрой коры и монотонного шума дождя. Шоссе блестело от воды, впереди маячила машина Влада. Вдали зеленоватым заревом вставали огни Москвы.

ГЛАВА 14

Начало и конец вечно сменяют друг друга.

Женщина, юная и прекрасная, переливает содержимое одного кувшина в другой, не теряя при этом не единой капли, символизирующей Жизнь. Это означает, что мы пребываем в Вечности, бесконечном океане, олицетворяющем богиню Изиду. Жидкость перетекает из серебряного сосуда в золотой – это развитие, двойная спираль, ведущая к совершенству. Содержанию придается новая форма.

Человеческий дух – часть потока жизни, берущая начало из объятий Богов. Путь Изиды извилист и полон магической силы, которая сопровождает странника, когда его силы кажутся исчерпанными…

В мире мысли все изменяется намного быстрее, чем в видимом и проявленном мире. Но источник того, что происходит вверху и внизу, всегда один и тот же…

Сергей проснулся от шума на кухне. Опять Алена гремит посудой, назло ему, чтобы разбудить, помешать его отдыху!

Только во сне он может чувствовать себя относительно спокойно, разговаривать с кем-то невидимым и мудрым, как змей. Иногда ему казалось, что голос таинственного собеседника – женский. Или это сама Царица Змей беседует с ним? Ее речи такие певучие и странные, воскрешающие в душе что-то томительно-горькое, давно забытое, к которому напрасно стремится безумное сердце…Сладкая боль, истома и бред смешались в его снах с образом женщин, молодой и старой. Одна из них напоминала Марфу в минуты, когда она собиралась передать Сергею свою колдовскую силу, или в его бессознательных видениях, залитых потоками золотого дождя, в которых она покидала свое мертвое тело, без сожаления, без печали…

Горский хотел смотреть свои сны, один за другим, продолжающимися до бесконечности. Там он надеялся найти разгадку своих страстей и разочарований, круто замешанных на страхе и отчаянных попытках прорваться к свету.

Шум на кухне вызвал мимолетную досаду, тут же сменившуюся дремотным оцепенением, плавно переходящим в туманный флорентийский сон. Сергей отключился от действительности, которая происходила в его квартире, на залитой осенним дождем улице, в городе, где он проводил свое детство… Потом, когда он окончательно проснется, он почти ничего не сможет вспомнить, и единственным его спасением станет визит соседки. Той самой «сплетницы», всюду сующей свой нос, которую он ненавидел и которой станет обязан жизнью и честью.

Колесо Судьбы вращается в вечности, и повороты его неожиданны, как неожиданны повороты бытия человеческого…

На Флоренцию опустилась теплая и душистая ночь, полная таинственных звуков, гаснущих огней и лунного света. Манфреду пришлось закутаться в плащ и выбирать самые темные места, чтобы оставаться незаметным для случайных прохожих. Никто не должен был знать, куда он идет. Темный и мрачный палаццо Альбицци встретил его сонной тишиной. Слепые окна его были темны, кроме одного – того, за которым ждала Антония. Нетерпеливое желание увидеть ее, прижать к своему сердцу, заставило Манфреда забыть об осторожности.

– Тебе удалось? – спросил он между поцелуями.

Они с Антонией решили, что ключи от загадочной комнаты должны храниться лично у сеньора Маттео. Он бы никому не доверил их. Старик доверял часть ключей домоправительнице, но была еще одна связка, которую он не снимал с золотой цепи на руке. Как она открывается, никто не знал, кроме самого сеньора. На случай внезапной смерти он оставил специальное распоряжение, чтобы его похоронили вместе с ключами. Такие причуды Луиджи списывал на старческое слабоумие.

Антония обещала попытаться снять цепь, так как за время болезни ее супруг сильно исхудал, и браслет стало возможно снять, не расстегивая замка. Для этого только следовало дождаться, чтобы он уснул как следует. Манфред увеличил больному дозу снотворного, позаботившись о безопасности молодой женщины. Старик не смог бы проснуться в эту ночь, даже если бы у его уха раздался гром. Врач хвалил сам себя, – он не терял времени даром и научился у Луиджи многим полезным вещам.

– Вот, возьми! – Антония протянула возлюбленному связку ключей. – Ты доволен?

– Нужно торопиться. До рассвета не так уж много времени.

Манфред взял свечу и веревку, как советовал Луиджи, и отправился в заброшенный коридор. Неподвижный и затхлый воздух щекотал горло.

– На этот раз никаких сквозняков! – подумал врач, направляясь к заветной двери, покрытой все той же пылью. – Давненько никто сюда не входил.

Ему не сразу удалось отыскать подходящий ключ. Заржавевший замок не поддавался. Манфреда почти охватило отчаяние, когда что-то в старом механизме сдвинулось, ключ со скрипом повернулся в замке, и дверь нехотя отворилась.

Молодой человек с трепетом переступил порог. Кромешная тьма окутала его, неподвижная и жуткая, как предсмертный сон. Он зажег свечу, и ее желтый язычок осветил небольшое полупустое пространство: стены со старыми потемневшими шпалерами, на которых причудливые амуры летали между пышных цветов, трубили в трубы из морских раковин и нацеливали куда-то свои отравленные любовью стрелы, – и больше ничего, кроме пары огромных древних сундуков. Окна отсутствовали, мебель тоже.

Манфред поднял свечу повыше и медленно осмотрелся. Ничего необычного, а тем более ужасного, в комнате не оказалось. Почему же сеньор Маттео так волновался, почему прятал ключи? Жадность? Но здесь ничего ценного нет! Какое-то старье, паутина…Впрочем, в сундуках может быть золото. Манфред приоткрыл крышку одного из них – пахнуло плесенью, на дне валялись стоптанные бархатные башмаки, да пара пустых склянок из-под лекарств. Что за ерунда!

На втором сундуке стоял небольшой ларец в виде ковчежца,[50] старый, окованный почерневшим металлом. Желтые блики свечи выхватывали остатки густо нанесенного узора, фигурные заклепки в виде цветков розы.

– Интересно! – Манфред потрогал крышку. – Кажется, не заперто!

Однако, и тут молодого человека поджидало разочарование: ларец оказался еще более пустым, чем сундук. В нем вообще ничего не было, кроме какой-то странной пыли. Пыль повисла в воздухе, подобно черному порошку, который становился все гуще и гуще, пока не поглотил весь свет. Свеча горела, во всяком случае, ее язычок был виден, но все вокруг погрузилось во мрак. Манфред вдохнул чуть глубже, пытаясь определить, что за порошок повис в воздухе, но не ощутил ни запаха, ни вкуса – один только пыльный затхлый воздух. тот же самый, что и раньше. Как странно! Порошок медленно рассеивался, пока не исчез так же внезапно, как и появился.

Молодой человек переставил ларец на пол и попытался открыть крышку сундука. Не тут-то было! Крышка не поддавалась. Этот сундук, в отличие от первого, оказался закрыт на замок. Где же взять ключ? Манфред задумался: особого выбора у него не было, как только перепробовать ключи со связки сеньора Маттео. Может, один из них и окажется…

Не тратя времени даром, он принялся за дело. Один из ключей подошел. Огромная тяжелая крышка с трудом открылась, и взору Манфреда предстало неожиданное зрелище: вместо дна, у сундука оказалась дверца-люк, окованная железом, с большим ржавым кольцом в виде свернувшейся змеи. Не раздумывая, молодой врач дернул кольцо…и люк открылся. Вниз, в подземелье, вели крутые ступени, полустертые множеством ног. По-видимому, лестницей пользовались многие поколения людей; во всяком случае, она была очень, очень старой.

– Нужно спуститься и посмотреть, что скрывается за всем этим!

Манфред принял решение почти без колебаний. Он был не из робких, да и мысль об Антонии и ее безопасности придавала смелости.

Лестница, тесная и неудобная, вела вниз, в темноту, пахнущую землей и сырым камнем. Путь казался ужасно долгим. Но все когда-нибудь кончается. Эту мудрость Манфреду часто повторяла его нянька, дородная и чрезвычайно практичная бургундка, рассказывающая ему на ночь истории про кровожадную королеву Кримгильду, сокровища нибелунгов, коварство, ревность, любовь и месть.

Бургундка оказалась права – Манфред, наконец, все же очутился в просторной подземной зале, которую мог осматривать частями, насколько хватало пламени свечи, наполовину уже сгоревшей.

У стены стоял небольшой стол из темного мрамора, на котором валялось нечто, похожее на козлиную шкуру, отвратительно пахнущую, высушенные сердца каких-то животных, угли, остатки костей, мужские половые органы, горки вонючих порошков. Среди всей этой гадости внимание Манфреда привлек медный чан довольно больших размеров, накрытый крышкой. Нагнувшись, он нерешительно приоткрыл чан, боясь верить своим догадкам…

– Господи! – молодой врач, довольно закаленный за время работы с Луиджи, привыкший ко всяким зрелищам, отпрянул в ужасе и отвращении. К горлу поступила тошнота.

В чане, наполненном, как определил Манфред, крепким раствором соли, плавали изуродованные останки грудных младенцев, множество глазных яблок, явно принадлежащих людям, отрезанные губы и еще что-то, столь же жуткого и неприятного вида. Рядом на сложенной из камня печи стояло несколько тиглей,[51] металлических сосудов разных размеров, ступок, реторт[52] и прочих приспособлений алхимиков. Молодой человек узнал их сразу, – почти такими же пользовались они с Луиджи. Здесь их было намного больше, – чувствовался размах исследований и опытов.

Первый шок быстро прошел, и Манфредом овладело чисто профессиональное любопытство. Он подошел поближе и начал рассматривать все подряд. В одной из ниш лежали бузинные трости, которые, якобы, защищали путника от диких зверей и людей, замысливших зло. Трости срезались накануне определенного времени, мягкая сердцевина выдалбливалась, и в эту пустоту следовало положить: волчьи глаза, языки трех зеленых ящериц, сердце собаки, три ласточкиных сердца – все превращенное в порошок, – прибавить порошок травы железняка и закрыть металлическим набалдашником.

Луиджи иногда изготовлял такие трости для богатых заказчиков, очень смеясь при этом и заламывая такую цену, что Манфред всякий раз ожидал, что сеньоры откажутся платить. Однако ничего подобного никогда не происходило, – платили исправно, да еще благодарили.

В расставленных тут и там склянках хранились порошки и снадобья, которых Манфред не знал. Были здесь летучие жидкости, ароматический воск, жгучие соединения, сложные порошки, которые они с Луижди покупали, так как изготовить подобное в условиях их лаборатории, не представлялось возможным. Кому могло все это принадлежать? Ясно, что не сеньору Альбицци. Он не только не разбирался в таких вещах, но, вероятно, и не был способен когда-нибудь разобраться. Слишком примитивный и грубый ум, – как говорил о нем Луиджи.

Манфред увидел больше, чем рассчитывал. Следовало возвращаться обратно. Теперь он знает тайну заброшенного коридора и таинственной двери, и сможет вернуться сюда в любое подходяще время. Антония, наверное, волнуется, ожидая его. Нужно торопиться. Молодой человек в последний раз обвел взглядом подземную лабораторию: свеча почти догорела и обжигала пальцы. Он поспешно поднялся наверх, привел комнату в прежний вид и закрыл за собой тяжелую, покрытую орнаментом, дверь.

За окнами брезжил зеленоватый рассвет, и Манфред, поспешно прощаясь с Антонией, обещал рассказать ей все подробно в другой раз. Она не спорила. Слуги уже разжигали внизу большой очаг, кухарка гремела медной посудой, и сеньор Маттео вот-вот должен был проснуться, а ей еще нужно было успеть вернуть на место браслет с ключами.

Луиджи выслушал Манфреда, недовольно хмурясь. Рассказ о подземной алхимической лаборатории ему не понравился. Хотелось сказать ученику, чтобы забыл о коридоре, двери и страшном подземелье, – но он отдавал себе отчет: влюбленный в Антонию молодой человек не станет слушать голос разума. А может быть, это и правильно.

– Ты хочешь знать, кому могла бы принадлежать лаборатория? Из всех, кто мне известен, только Кристофор, у которого мы с тобой покупаем вещества, необходимые нам для опытов, связанных с получением «философского камня», мог бы быть ее хозяином. но в таком случае…

– Что? Да не томи, Луиджи!

– Тебе следует быть невероятно осторожным, мой юный друг! За подобные тайны можно заплатить жизнью! Раз они так тщательно охраняются, этому есть причины, поверь мне. Разве Луиджи хоть раз тебя обманывал?

– Я верю тебе, но…

– Манфред! – учитель взял молодого человека за плечи, внимательно глядя ему в лицо. – Я успел привязаться к тебе! Кроме того, ты очень умен, у тебя все получается в десять раз быстрее и лучше. Мне хотелось бы наслаждаться твоим обществом и твоими способностями, а не оплакивать тебя…

– Я хочу поговорить с Кристофором.

Луиджи понимающе покачал головой. Так он и думал – юность безрассудна, а если она еще и влюблена…

– Что ж, я твой друг. Ты можешь на меня рассчитывать. Во всем. Иначе что это за дружба? Думаю, Кристофор будет даже рад встретиться с тобой, в прошлый раз он расспрашивал о тебе. Видишь ли, Манфред, знания, которые я передал тебе, – неповторимы, почти никто не владеет ими. Меня натолкнули на догадки и прозрения ученые арабского Востока. Древний Вавилон, Персия и Египет – колыбель магии, как ее понимают. Ты же прошел еще дальше, благодаря своему чутью и умению делать на основе общеизвестных фактов совершенно неожиданные и парадоксальные выводы. Ты очень близко подобрался к тайне «эликсира вечной молодости», как это называет Кристофор и его единомышленники.

– А я думал, Кристофор – ученый-одиночка…

– Ты ошибаешься, Манфред! За Кристофором стоят могущественные и тайные силы, безрассудно-фанатичные, одержимые в своем стремлении заполучить власть над миром и душами людей. Самое страшное то, что они готовы любой ценой добиться своего. Я примерно знаю, чем они занимаются, но не имею понятия, кто они. Некоторые называют их «служителями Сатаны», но я бы не был столь категоричен. Они согласились воспользоваться помощью Черного Духа, самого могущественного среди демонов тьмы, продать ему свои души в обмен на знания, недоступные простым смертным. Эти люди жаждут наслаждений, власти и удовольствий, даруемых запретным знанием сатанинских тайн…столь соблазнительных. Эти алхимики, астрологи и маги, как они себя величают, не понимают того, что плата может оказаться непомерной, а последствия подобной сделки – неотвратимыми. Их ожидает вечное проклятие…

– Но, Луиджи, ты сам учил меня, что «вечное проклятие», «преисподняя» и прочее – всего-навсего опасные заблуждения!

– Заблуждения – да! Но опасные , Манфред! Ты не забыл? Опасные! Эти «искатели истины» путем нанесения вреда другим сами творят свой ад, и своих «черных демонов». Как потом избавить себя от подобного? Вот вопрос, на который пока не придумано ответа! Берегись, мой юный друг! Черный Дух потребует страшную плату за все, что вы от него получите.

– Мы? Почему ты говоришь «мы»? Ведь я…

– Потому что вижу в твоих глазах азартный блеск игрока, жаждущего проникать в неизведанное любыми путями, готового поставить на кон все свое состояние. Но богатства этого мира – еще не все. Ими можно рискнуть. Нельзя рисковать только двумя вещами – своей внутренней сутью и доверием другого существа. Я хочу, чтобы ты как следует зарубил себе это на носу, Манфред. Иначе я буду считать свою миссию учителя не выполненной.

Кристофор встретил Манфреда с распростертыми объятиями. Он был на удивление любезен, покладист и источал елей, в то время, как глазки его под кустистыми рыжими бровями беспокойно метались, боясь встретиться со взглядом собеседника. Молодой врач вел себя так, как научил его Луиджи, – хвалился своими достижениями в алхимических опытах, связанных с получением знаменитого «эликсира», так, чтобы возбудить интерес и в то же время не проговориться. Нетерпение Кристофора было таким страстным и неудержимым, что он быстро поддался на уловку Манфреда и попал в ловко расставленную им ловушку. На самом деле алхимик был чрезвычайно доволен собой, думая, что это как раз молодой ученый, помощник знаменитого Луиджи, угодил в тщательно замаскированный Кристофором капкан.

Разговор закончился к обоюдному удовольствию участвующих сторон тем, что Манфред получил приглашение посетить тайную лабораторию, в которой происходили невиданные чудеса.

– Ты увидишь, как обычный свинец на твоих глазах превращается в чистое золото! И многое другое, о чем я не стану пока и говорить тебе, а то не сможешь уснуть! – довольно потирал маленькие ручки Кристофор. – Ты не обидчив?

– Если меня не оскорбляют без повода!

– Боже упаси, никто не посягает на твою честь! Но…то, что ты увидишь, – не только моя тайна, поэтому тебе придется позволить завязать себе глаза и не пытаться узнать, куда тебя везут. Ты обещаешь?

Манфред понял, что у него нет выбора, и кивнул головой. Придется принимать условия Кристофора, иначе…

Путешествие к святая святых «Общества Розы», как назвал их про себя Манфред, действительно было обставлено с необычайными предосторожностями. Он заметил у Кристофора на руке перстень из неизвестного металла, с почерневшим изображением розы, точно таким же, как на заклепках странного ларца, из которого повалил черный порошок. Роза – символ молчания. Значит, Кристофору и его друзьям было что скрывать. Луиджи был прав, предостерегая молодого ученика от опрометчивых суждений и поступков.

Трясясь в черной крытой повозке без окон, с завязанными глазами, Манфред пытался определить по стуку колес, где они проезжают. Сначала почва была мягкой и поросшей травой, потом ее сменила вымощенная камнем мостовая, потом повозка пересекла обширную площадь.

– Похоже, мы в центре города, – догадался Манфред. Но затем гладкие плиты вновь сменила простая, изрытая колдобинами, дорога. Подобная смена одного на другое длилась бесконечно. Молодой человек задремал и сбился со счета, сколько они едут и где. Повозка остановилась все же на вымощенной плитами площади, что указывало либо на центр города, либо на большое богатое имение где-то неподалеку.

Не развязывая глаз, Манфреда повели внутрь большого помещения, внутри которого шаги гулко отдавались в пустоте, сменившейся бесконечными коридорами и переходами. Приходилось то подниматься вверх по лестницам, то спускаться вниз. После очередного спуска молодому человеку, наконец, позволили снять повязку.

Безмерное удивление едва не выдало молодого врача. Благо, в подземелье было темно. Он оказался в той самой таинственной алхимической лаборатории, которую посетил накануне без согласия его хозяев, или хозяина! Манфред узнал этот неприятный запах, эти сложенные их грубого камня стены, печь, тигли, и, главное, мраморный стол с медным чаном. Насчет чана он никак не мог ошибиться, настолько его поразило ужасное содержимое, снившееся несколько ночей подряд: сморщенные, беловатые от соли младенческие тельца, скрюченные ручки, оскаленные крошечные личики. Манфреда передернуло. Стараясь не подавать вида, что ему знакомо это помещение, он с деланным интересом осматривался, демонстрируя восхищение и зависть.

– Так это палаццо Альбицци! – думал он, беспокоясь об Антонии. Где она? Как она? Спит или бодрствует? Чувствует ли, что он здесь, близко, совсем рядом?

В подземелье, кроме них с Кристофором, оказались еще двое алхимиков, из которых один был по-настоящему страшен: элегантен и немного бледен, с невыразительным лицом и светлыми водянистыми глазами, то рассеянными, то сверлящими насквозь.

Второй, курчавый, черный, с кошачьими усами, был менее неприятен. Если первый хранил многозначительно молчание, то второй говорил. Именно он, – определил Манфред, – будет вести «тайный вечер» в подземелье богатого палаццо.

Неплохое местечко они себе выбрали! Кому взбредет в голову искать их тут, во дворце сеньора Маттео, известного своим несдержанным и бешеным характером?! Однако, каким образом им удалось заручиться послушанием и согласием старика? Снова Луиджи прав, утверждая, что сеньор Альбицци соблазнился «эликсиром вечной молодости»! Он стар, болен и немощен, тогда как его неукротимый дух жаждет зла и разрушений, подчинения других, власти и богатства! Попробуй тут смириться с нынешним положением дел, когда его чуть ли не кормят из ложечки. и он, сам привыкший командовать, принужден слушать каких-то врачишек? В другое время он изрубил бы их в мелкую сечку! А молодая красавица-жена, к которой не притронешься, потому что старческих сил не хватает даже на поцелуй, не говоря уже об остальном?!

Луиджи, как всегда, прав, – старикана поймали на приманку «эликсира» и всяких дьявольских чудес, не иначе! Но давать обещанное не торопятся. Скорее всего, выполнять договор никто всерьез не собирается. Вот почему Маттео так бесится! Вот почему периоды выздоровления сменяются возвращением болезни, припадками и неудержимой злостью!

– Как же! Дождется он!

Манфред про себя рассмеялся. Самые трудные загадки оказываются простыми, как ядро ореха. Теперь ясно, что за «призраки» появляются ночами и бродят по дворцу! Но почему Кристофор так быстро согласился привести его сюда, в подземелье? Почему согласился показать тайные опыты? Что-то за этим кроется. Всякое следствие имеет определенную причину. Стоит подумать об этом, но только потом, когда все закончится.

– Каждый, кто присутствует при опытах, должен принести клятву! – тихо и торжественно провозгласил алхимик с кошачьими усами.

– Какую?

Манфред терпеть не мог клятвы и обещания и всячески избегал людей, которые требовали подобного. Клятва обязывала, она ограничивала свободу. Нарушение серьезного обещания могло повлечь за собой жестокую расплату. Тем более, когда речь шла о тайных знаниях.

– Поклянись, что никому, никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не откроешь того, что увидишь и услышишь здесь, под этими сводами! Предателя ждет страшная и скорая смерть, но и она не спасет отступника от вечного проклятия. Черный Дух будет преследовать его на земле, в небесах, в потустороннем мире и где угодно еще! Он не знает пощады, и у него не вымолить прощения! Готов ли ты принести клятву?

– Готов, – ответил Манфред не так театрально, как усатый, но с дрожью в голосе. Он понял, что его ответ ничего не значит. Если бы он отказался, то просто не вышел бы из подземелья живым. Так что выбора ему не оставили.

Маг с водянисто-прозрачными глазами не произнеся ни слова уселся на один из стульев с высокой резной спинкой и наблюдал за происходящим. Он ни во что не вмешивался, но страшный, пронизывающий взгляд его вызвал испарину не только у Манфреда, но и у Кристофора тоже.

Усатый снял с пояса связку ключей и открыл потайную дверцу в стене, откуда выдвинулось резное дубовое бюро.

– Договор мы скрепляем кровью! – мрачно и угрожающе провозгласил он, доставая необычной формы нож, лезвие которого белой молнией сверкнуло в тусклом свете нескольких свечей.

В подземелье царил полумрак, что вызывало недоумение молодого врача. Как же он сможет рассмотреть все подробности алхимических опытов, ради которых, рискуя жизнью, проник в лабораторию этих страшных людей? От мага с водянистыми глазами исходили настолько сильные потоки злонамеренной воли, что Манфред ощущал их, казалось, не только телом, но и душой, замирающей от ужаса и предвкушения «сатанинских тайн», как называл это Луиджи.

Усатый быстро надрезал кожу на руке молодого человека, подставил черную лакированную чашу, собрав в нее несколько капель крови, обмакнул туда перо и подал Манфреду.

– Ты должен сделать это сам!

При этих словах он протянул гостю кусок пергамента с уже готовой, написанной на нем темными чернилами клятвой. Внизу, напротив имени новопосвящаемого, оставалось пустое место, на котором следовало поставить свою подпись. Манфред начертил свое имя и поднял глаза на усатого.

– Все?

– Теперь ты не только врач, маг, астролог и алхимик, но и член тайного общества, эмблема которого – Молчание. – Усатый приложил палец к губам, его примеру последовали все, кроме Манфреда. – Нарушивший молчание навеки станет добычей Черного Духа!

– Интересно, как они узнают, что кто-то нарушил клятву?

Не успел гость подумать об этом, как главный алхимик произнес, ни к кому конкретно не обращаясь, словно в пустоту, отозвавшуюся гулким эхом под закопченным потолком:

– Кровь нарушившего обещание потемнеет, и по его подписи мы обнаружим изменника.

– Подпись, сделанная кровью, потемнеет, если ее хозяин окажется излишне болтлив, – подтвердил усатый и неприятно засмеялся. – Ошибки быть не может! Каждый раз, собираясь здесь, мы проверяем все подписи. И сейчас тоже.

Он вытащил из ящика бюро несколько кусков пергамента и начал их рассматривать в пламени свечи. В подземелье стояло гробовое молчание. Присутствующие затаили дыхание, ожидая результата проверки. Усатый откладывал в сторону пергамент за пергаментом, и вдруг вскрикнул от неожиданности. Одна из подписей приобрела угольно-черный оттенок.

Манфред стоял ближе всех и напряженно всматривался в подписи, стараясь по именам установить, кто еще посвящен в тайну общества Молчания. Не тут-то было! Усатый быстро складывал пергаменты на стол, и только тот, на котором подпись потемнела, задержался в его руках. К своему ужасу, молодой врач успел прочитать имя Маттео Альбицци, буквы которого из бурых превратились в иссиня-черные. Как это могло случиться? Старик не встает с постели уже несколько месяцев, и если разговаривает с кем-либо, то исключительно с женой, слугами и обоими врачами. Манфреду он ничего не говорил. Чтобы такой подозрительный и заносчивый тип, как сеньор Маттео, стал делиться подобной тайной со слугами, верилось с трудом. Значит, остаются Луиджи и Антония. О, только не это!

Молодой человек почувствовал головокружение и тошноту, на лбу выступил холодный пот. Усатый был удовлетворен произведенным на новичка впечатлением, не догадываясь об истинной причине.

Манфред, между тем, лихорадочно пытался сообразить, что происходит. Может быть, алхимики заметили, что кто-то посетил их лабораторию? Обнаружили следы Манфреда, которые он мог оставить? Ну да! Ведь подземелье находится под палаццо Альбицци! Вот почему подпись старика потемнела! Или ее сделали такой, чтобы расправиться с хозяином дворца?

Десятки предположений роились в уме врача, не находя подтверждения. Но если так, если алхимики заподозрили сеньора Маттео в предательстве, то именно Манфред и его чрезмерное любопытство послужат причиной гибели старика, и, возможно, его жены. Ужас! Ничего подобного не приходило ему в голову! Вот как может обернуться невинная забава! Призраки и зловещие сквозняки, гуляющие по коридорам полупустого палаццо показались Манфреду сущей безделицей по сравнению с тем, что Антонии грозила из-за его легкомыслия страшная расправа! Что же делать? Как найти выход из положения?

– Никогда не суетись! – вспомнил он наставления Луиджи. – В момент принятия ответственного решения необходимо спокойствие и хорошее расположение духа, иначе результат будет плачевным и не только не поможет больному, но, скорее всего, ухудшит его состояние. Суета и замешательство – наизлейшие советчики! Если хочешь попасть впросак, то они превосходно это устроят!

– Сейчас, по крайней мере, никто не собирается убивать Маттео и Антонию, – подумал Манфред уже гораздо спокойнее. – Меня привели сюда, чтобы показать опыты, – вот я и буду смотреть. А потом уже решу, что необходимо предпринять для спасения Антонии.

Тем временем усатый с Кристофором разожгли огонь в печи, приготовили все, что могло понадобиться для опытов. Главный алхимик сидел все так же молча, бесстрастно глядя на пламя, которое полыхало в его зрачках ярче, чем в приоткрытой дверце топки.

– Мы покажем тебе превращения «черного вещества», – произнес Кристофор, заискивающе глядя на Главного, как окрестил Манфред мага с длинным бледным лицом и водянистыми глазами.

Главный взял железными щипцами из золотой коробочки черный камешек, похожий то ли на уголек, то ли на закопченный кусок гранита, и начал раскалять его в печи. Постепенно некрасивый, тусклый и невзрачный камень стал неуловимо и стремительно изменяться. Словно текучие огненные струйки забегали по его темной шершавой поверхности; пошел густой дым без запаха, то и дело меняя направление, как будто в лаборатории дули ветры с разных сторон.

Манфред не верил своим глазам. Он забыл и Луижди, и сеньора Маттео, и опасность, – все, кроме Антонии, с которой беседовал мысленно, призывая ее разделить чудо, которое творилось перед ним. Что это? Рождение «первичной материи»? Или превращение обычного камня в золото?

Он вспомнил, как Луиджи говорил об иудейских мистиках, научивших его специальным заклинаниям для призыва Сатаны, и внутренне содрогнулся. Некоторые из слов, которые бормотал обезумевший Кристофор, напоминали то, о чем предупреждал учитель. Манфред легко преодолел завладевший было им страх – проникновение в запретные знания было таким захватывающим, таким влекущим, что ничто не могло победить эту ненасытную жажду истины!

Между тем, черный камень стал ярко-алым и светящимся, меняя плотную структуру на тонкую и прозрачную. Внезапно рубиновый огонь камня сменился на голубой, затем фиолетовый, рассыпаясь световой дугой, «хвостом павлина», сияющим на все подземелье. Радужное сияние так же неуловимо превратилось в ярко-оранжевое, мерцающее и пульсирующее, как живое сердце.

Манфред закрыл глаза, не в силах смотреть на ослепительные золотые лучи, рассеиваемые чудесным камнем, которые на излете становились бело-серебряными искрами, вспыхивающими ярче звезд на небе…

Все, кроме Главного, прикрыли глаза и отпрянули в стороны. Великий черный маг держал сотворенное им волшебное вещество и откровенно любовался им. На его бледном лице блуждала недобрая улыбка.

– Ну вот! – произнес он глуховато и неторопливо, как бы пробуя каждое слово на вкус. – Маленький черный уродец превратился в прекрасный, идеально гладкий, блестящий, как зеркало, камень! Никто никогда еще не видел подобного! Секрет утерян! Однако то, что рассыпается в прах в этом материальном мире, неподвластно разрушению в мире ином: в царстве Духа все знания бессмертны! Их нельзя уничтожить, нанести им ощутимый вред. Они вечны, следовательно, доступны, – так или иначе.

Главный алхимик обвел присутствующих страшными водянистыми глазами, которые вонзались в самое сердце, вызывая ледяную дрожь и слабость. Манфред с трудом преодолел тяжелую судорогу и желание закрыть глаза: ему показалось, что он невыносимо устал…Похожее ощущение было, когда он надышался яда в зарослях болиголова, помогая Луиджи собирать растения для приготовления мазей и бальзамов.

– Не хватало только упасть, – подумал он, борясь с дурнотой. – Тогда я не смогу узнать главного. Ведь самое важное еще не сказано, – интуитивно догадался он.

Маг с бледным лицом приподнял зеркально сияющий камень вверх, любуясь им. Ярко-белое свечение на определенном расстоянии от камня словно преломлялось через невидимую грань, рассыпаясь всеми цветами радуги, а по краям окружающей преображенную «голову черного ворона» ауры становилось темно-лиловым.

– «Голова черного ворона»! – догадался Манфред. – Вот как называется это черное вещество! Как же я мог забыть? Луиджи говорил мне о нем! Я слишком много думал об Антонии, и пропускал важные вещи, которые рассказывал учитель…Так вот, что это такое! Однако, здесь собрались истинно великие алхимики! Зачем им мог понадобиться такой несмышленыш, как я?

– Прекрасный результат! – вновь заговорил Главный, словно услышав внутренний монолог молодого врача и отвечая на него. – Великий Дух передал нам все, что знал! Но… есть одна мелочь, весьма осложняющая наши опыты. Полученное вещество неустойчиво: пройдет несколько часов, сияние потухнет, блестящая гладкая поверхность постепенно потускнеет и дивный камень снова превратится в шершавую и угольно-черную «голову ворона».

Манфред невольно оглянулся. О каком Духе говорит алхимик с прозрачными глазами? Кроме усатого, Кристофора и самого молодого человека, в подземелье больше никого нет!

В ту же минуту он ощутил еще чье-то присутствие. Так бывает, когда кто-то начинает пристально смотреть, и нельзя определить, кто. Взгляд чувствуется, но тот, кто направляет поток своего внимания, остается невидимым. Отвратительное чувство! Незримая опасность подкрадывается, наполняет сердце и ум, каждую клеточку тела, висит в воздухе, делая окружающее пространство неуютным, чужим, таящим глухую угрозу. Видимый противник, гораздо предпочтительнее, каким бы он ни был!

– Среди нас есть «Помнящий»! – провозгласил Главный алхимик. Его тусклый голос прозвучал под темными сводами неожиданно громко. Манфред вздрогнул. Взоры всех присутствующих почему-то обратились на него. В чем дело?

Он вспомнил, как Луиджи показывал ему кусочек «философского камня», темно-фиолетового, с алыми рубиновыми вкраплениями. Вещество, твердое и одновременно сияюще-текучее, содержащее внутри себя невидимые, невероятно сильные волны, одновременно притягивающие и отталкивающие, заворожило его.

– Если будешь так смотреть, станешь пленником Сатаны! – засмеялся учитель. – Притом навеки!

– Как? – опешил Манфред.

– А у Него по-другому не бывает! В запретное знание проникнуть желаешь, нечестивец? Божественного тебе мало? Тогда плати! Продавай душу! Обреки ее на вечное проклятие! Что ж тебе, даром великий космический секрет раскроется? За какие такие заслуги?

– Ты шутишь, Луиджи?

– Как же! Почему это шучу?

– Ну…

– Греховная самонадеянность, мой юный друг, – основная присущая тебе черта, как я успел заметить. И откуда это в тебе? А? Может, расскажешь? Поделишься с учителем своими секретами? Не только же мне сие исполнять?

– Какие секреты имеет в виду Луиджи? – подумал тогда Манфред. – Ведь, кроме того, что он же сам мне и рассказал, я ничего не знаю. Или знаю?

Мысль о том, что он может знать что-то, сам не подозревая об этом, крепко засела тогда в голове молодого врача. Луиджи к этой теме с тех пор не возвращался, и Манфред постепенно успокоился, придя к выводу, что у него просто чрезмерно богатое воображение.

Теперь незнакомые алхимики говорят нечто подобное. Они решили, будто он помнит ! Но, Бога ради, что? Что такое он может помнить? И откуда?

В тот же момент Манфред отчетливо и необыкновенно ясно понял, что действительно помнит или знает что-то такое…Если бы он мог! Если бы только он сам проник в глубины своего мира, который всегда оставался скрытым! Луиджи чувствовал это. Недаром же он именно Манфреда взял в ученики? Но тогда…эти люди не успокоятся, пока не узнают у него тайну, к которой он сам пока что не имеет доступа!

В таком случае, это меняет дело! Он в полной безопасности, пока алхимики надеются, что им удастся узнать интересующие их сведения. У него еще есть время спасти Антонию и спастись самому.

Все эти мысли пронеслись в его уме с быстротою молнии. Вряд ли он сам успел отследить, как их хаотичное движение приобрело упорядоченность и логику, позволяющее принять единственно правильное решение. Нет, все-таки Луиджи не даром потратил свое и Манфреда время, – молодой человек прошел суровую школу и получил прекрасные навыки не теряться ни при каких обстоятельствах и находить из любой ситуации достойный выход.

Все остальное происходило для Манфреда как во сне.

– Когда Великая Тайна открыта, – вещал между тем Главный алхимик, – человек получает не только обладание любым количеством золота, серебра и драгоценных камней, – в том числе царь-камня алмаза, – но и возможность жить тысячу лет!

Под высокими закопченными сводами подземелья пронесся вздох вожделения. Все не отрываясь смотрели на бледного мага, который пребывал то ли в трансе, то ли в экстазе, обращая свои речи не столько к обступившим его людям, сколько к кому-то неизвестному, незримо присутствующему в лаборатории.

– В природе процесс рождения золота свершается в течение веков. Мы же сможем сделать это гораздо быстрее! О, великий и загадочный солнечный металл, мы познаем таинство твоего появления на свет!

Его водянистые глаза закрылись, по горлу прошла сильная судорога, скрещенные на груди руки сжались, а на бледном лбу выступили крупные капли пота.

Луиджи, во время алхимических опытов частенько внушал Манфреду, что видит в этом не столько овладение способностью получать золото или «эликсир бессмертия», но прежде всего – прекрасную и загадочную, величественную тайну Духа, страшную и так глубоко запрятанную, что все начинают блуждать в потемках, не пройдя и половины пути. Все остальное второстепенно и является исключительно следствием проявления Духа, который прячется сам от себя.

Люди, собравшиеся в подземелье палаццо Альбицци преследовали совершенно иную цель: они жаждали богатства, власти и могущества, чтобы обманывать других людей и пользоваться их неведением.

Луиджи считал, что многие люди сами виноваты в том, что с ними происходит, потому что они не тяготятся своим невежеством и тупостью, не пытаются изменить что-то внутри себя, тем самым допуская опасные воздействия со стороны других.

– Люди, мой юный друг, слишком ленивы и беспечны, чтобы заботиться о собственной безопасности. Это приходится делать тем, кто знает. Я никак не могу решить, тяжкое ли это бремя – нести ответственность за других, – или благо, которое могут позволить себе немногие избранные? Этот вопрос не имеет однозначного ответа, по крайней мере, для меня.

Манфред подумал, что наблюдая за действиями алхимиков он узнает, чего они достигли и чего следует ожидать от них. Таким образом, ему придется нести ответственность за всех, кто ничего не подозревает о недобрых намерениях этих ученых, или магов. Как их правильнее называть?

Алхимики еще занимались опытами с «абсолютно черным телом», поглощавшим все падающие на него лучи. В керамической трубочке с небольшим отверстием, попавший туда лучик света полностью поглощался поверхностью, цветом чернее сажи, бесследно исчезая. Манфред и сам знал, что черное имеет такие свойства; их с Луиджи тоже интересовали подобные явления. Интересно было наблюдать, как другие приходят к таким же умозаключениям при помощи опытов.

Усатый показывал дымчатые, желтые и бурые алмазы. Манфред знал, что эти камни не растворимы ни в одном реактиве, не изменяются при сильном нагревании. Греки и римляне называли их Адамас – непреоборимый. Потом Кристофор показал черный и зеленый алмазы, что повергло молодого врача в изумление: такого он ни разу не видел.

Из подземной лаборатории его вывели тем же путем, что и привели, с завязанными глазами, так же возили кругами по городу, пытаясь запутать, но тщетно. Манфред прекрасно понял, где он побывал, и всю дорогу размышлял только о том, как ему теперь быть.

Алхимики взяли с него клятву молчания и обещание участвовать в их опытах, но это было придумано ими для отвода глаз. На самом деле их интересовало совсем другое – то, что Манфред, якобы, помнил . Что это могло бы быть? Тайна «философского камня» или нечто еще более загадочное?

Во всяком случае, жить ему оставалось ровно столько, сколько понадобится этим людям для выяснения того, что он знает, или того, что их надежды напрасны. Он решил, что все расскажет Луиджи, и посоветуется с ним.

ГЛАВА 15

Поздняя подмосковная осень моросила затяжными дождями. По ночам подмораживало, листва с хрустом рассыпалась под ногами. Бледные рассветы наводили уныние.

Никита сам ходил в сарай за дровами для камина и печки, радовался холодному свежему воздуху, своей возвращающейся жизненной силе. Остро пахнущие на срезах поленья он складывал горкой в гостиной и на кухне. За окнами веранды вороны расклевывали сладкую от мороза рябину, громко каркали.

Бабушка жарила на печке пухлые оладьи, необычайно вкусные, политые медом и растопленным сливочным маслом. Уютно шипел самовар, пахло свежезаваренным чаем, мятой и мелиссой.

Никита и Валерия завтракали, когда раздался телефонный звонок.

– Это Вадим! – обрадовался Никита. – Сейчас мы узнаем что-нибудь новое.

У Валерии тревожно сжалось сердце. Снова плохое предчувствие? После гибели Евгения она боялась этих своих видений, охватывающих изнутри холодом и дрожью. Ну что особенного? – успокаивала она себя. – Вадим обещал, что будет звонить в это время. Все идет, как положено. Чего я нервничаю?

– Что, Никита? – не выдержала она.

– Сейчас! – Никита что-то односложно отвечал Вадиму, – «да», «нет», снова «да». Его лицо стало серьезным. Попрощавшись с другом, он положил трубку и повернулся к Валерии.

– Что-то случилось? – ее голос дрожал.

– Жена Горского мертва!

На кухне воцарилось молчание.

Вадим после разговора с Никитой долго смотрел в окно. Пирамидальные тополя тянули мокрые ветки вверх, в сырое небо, по которому северный ветер гнал тучи. Они клубились, переливаясь сизым перламутром, чуть розоватым по краям и черным в глубине. В открытую форточку доносился шум проезжающих машин, брызгающих из-под колес на тротуары жидкой грязью.

– Богдан! – позвал он.

Брат не ответил. Из ванны доносился шум воды: Богдан, по-видимому, принимал душ. Он был сам не свой с тех пор, как узнал о смерти Алены. Ходил, как во сне, почти ничего не воспринимая, никак не откликаясь на существование внешнего мира. Вадим знал, что это еще не горе, которое придет потом, выльется слезами и бурным отчаянием, приносящим хоть какое-то облегчение. Пока же брат находился в странном омертвении всех чувств и мыслей, словно погрузившись в нездешний туман, пропитанный непосильной тяжестью потери.

Вадим добросовестно выполнял данное Никите обещание наблюдать за Сергеем Горским, делая это тщательно и со всей мерой ответственности. Вот и вчера вечером он как обычно «проводил» Сергея домой после очередной попойки. Убедился в том, что тот вошел в квартиру, постоял еще немного, размышляя, что будут делать Горские: ругаться, как обычно, или спать. Свет в одном из окон квартиры погас, и Вадиму захотелось домой. С неба непрерывно капал дождь, дул пронизывающий ветер.

Ничто не предвещало никаких изменений в поведении Сергея. Скорее всего, завалился спать, а жена сидит на кухне, льет слезы. Обычный вечер. Стоять на холоде не хотелось, да и смысла в этом, пожалуй, не было.

Если бы не огромная лужа на дороге, Вадим бы ничего не заметил, так бесшумно подъехала к подъезду, за которым он наблюдал, темная машина. Ее обтекаемый силуэт призраком скользил в туманной мгле осенней ночи. Тишину нарушили фонтаны воды из-под колес, благодаря чему Вадим вообще обратил внимание на дорогу.

Из машины вышел невысокий худощавый человек, быстро пересек залитое светом из окон пространство и скрылся в подъезде. Ничего особенно примечательного в этом не было, но Вадим насторожился. Желание идти домой улетучилось, уступив место легкому беспокойству. Через окна лестничной клетки он видел, как приезжий остановился на третьем этаже. Во всяком случае, выше он не поднимался. В какую дверь он вошел, Вадим не видел, но тревога нарастала.

Такой человек никогда раньше не появлялся у дома Горских, и это вызывало опасения. Чутье ловца дичи подсказывало Вадиму, что нужно «брать след». Неважно, сколько придется ждать возвращения водителя темной машины, – сделать это необходимо, чтобы по возможности установить, куда он направится.

Вадим похвалил себя за предусмотрительность: в кустах стоял новенький мотоцикл Богдана. Правильно, что он решил воспользоваться собственным транспортом, а не мотаться по городу на такси. Машина, одиноко стоящая на пустынной улице, слишком заметна, да и таксист – лишний свидетель. Вадим же любил быть свободным, не зависеть от людей и обстоятельств.

В это время послышался шум. Окно кухни, где Алена предположительно оплакивала свою жизнь, все так же светилось зеленоватым светом модного абажура. Казалось, кто-то бил посуду, как во время семейного скандала, но криков не было слышно. Вадим с трудом преодолевал желание взбежать по лестнице вверх и ворваться в квартиру Горских. Останавливало только то, что если шумят не у них, то он спугнет незнакомца и не сможет проследить за ним. А узнать, кто это и каким образом связан с Сергеем, очень хотелось.

Невысокий человек разрешил сомнения Вадима, выскочив из подъезда и почти бегом направившись к машине. Истошные крики какой-то женщины взорвали тишину дождливой ночи. Вадим бросился в кусты, на ходу заводя мотоцикл и слыша шуршание шин отъезжающего автомобиля. Оглянувшись на крики, он решил не задерживаться, и рванул вслед за неизвестным водителем.

– Потом узнаю, что случилось!

Резина визжала на мокром асфальте, встречный транспорт обдавал потоками грязной воды, светофоры мерцали разноцветными огнями, неоновые витрины стремительно проносились мимо, сливаясь в сплошную мелькающую линию. Темный автомобиль несся впереди, почти невидимый, как демон мрака.

Вадим перевел дух, только когда неизвестный остановился у пятиэтажного дома и вошел в крайний подъезд. Он убедился, что худощавый мужчина вошел в квартиру на первом этаже, которую открыл своими ключами. В окне за прозрачными занавесками загорелся свет. На подоконнике цвел огромный толстый кактус в горшке.

Вадим подождал полчаса – никто не собирался выходить из квартиры с кактусом. Он обошел темный автомобиль, запомнил номера, отвел мотоцикл за угол, там завел его и помчался обратно к дому, в котором проживали Горские. Какая-то мысль гвоздем засела в сознании и не давала ему покоя.

У дома, от которого он отъехал час назад, стояли милицейская машина, «скорая» и редкая толпа любопытных. С учетом того, что начался проливной дождь, происшествие было нешуточное, раз народ не расходился. Вадим не стал приближаться, развернулся и поехал домой.

– Где это ты так изгваздался? – спросил сонным голосом Богдан.

Вид у Вадима и правда был ужасный – усталое бледное лицо, лихорадочно блестящие глаза, насквозь мокрый, забрызганный грязью с головы до ног.

– Собирайся, поехали! – прохрипел он.

– Куда?

– К Алене твоей! Узнаешь, что случилось. Я «светиться» не хочу.

Богдан помертвел. Он сразу понял, что произошло нечто ужасное, о чем он не мог даже подумать. Больше никаких вопросов он не задавал.

Всю дорогу братья ехали молча, думая каждый о своем. Впрочем, Богдан ни о чем не думал: он молился, чтобы с Аленой все было хорошо, чтобы она встретила его в дверях квартиры – пусть заплаканная или даже избитая, но…живая. Только бы она была живая! Богдан просил Бога об этом, не веря, что его молитва будет услышана.

Сергею снилось, что его закрыли в глубоком и темном подземелье, откуда нет выхода. С мокрого потолка капала гнилая вода, по земляному полу бегали огромные крысы. Он должен был что-то вспомнить, иначе никогда не выберется на свет. Черный монах приносил ему еду, велел думать…О чем? Если бы он знал! Проваливаясь в забытье, узник сразу оказывался во власти чудовища, получеловека-полузверя. Страшилище с крыльями летучей мыши и огромными птичьими когтями сидело на черном кубе, – абсолютно черном, впитывающем солнечный свет жизни, словно губка. На его голове рога и перевернутая пентаграмма.[53]

…Если хочешь достичь Высшего Знания, придется пройти через глубочайшие глубины. После своего выбора мы становимся одинокими, никем не понимаемыми странниками и оказываемся в отчаянной ситуации. Путь к истине лежит через постижение лжи и насилия, опутывающих человека подобно злым чарам.

Это пятый символ пути Гора. Путь Духа является трудным и пугающим путем, но только он может вывести к свету…

Узник вскочил в ужасе – чудовище сидело прямо напротив него, уставившись тяжелым взглядом.

– Кто ты? – закричал обитатель темницы, понимая, что ему негде спрятаться.

– Я – это твои прошлые ошибки и неверные поступки прошлых жизней. Я создан самим тобой! Смотри, вот он я! – захохотало чудовище, потрясая огромными перепончатыми крыльями и перебирая когтями, бесформенное и омерзительное. Оно приблизилось, не сводя пугающего взгляда бешено выпученных глаз.

– Неужели это я породил тебя?

– Конечно! Я и раньше был рядом с тобой, только ты меня не видел! Теперь, с этого мгновения…

– Проснитесь! – кто-то тряс Сергея за плечо. – Вы меня слышите?

– А?… – он ничего не понимал. Зачем его будят? Это Алена! Опять она! Не хочет дать ему покоя! Какого черта?!…

Сергей открыл, наконец, глаза. Вместо Алены на него смотрел человек в милицейской форме. Рядом с ним – заплаканная соседка. Что она здесь делает? Он ее сюда не звал! Теперь будет сплетничать по всему подъезду!

– Убирайтесь вон!

– Успокойтесь, – примирительно сказал милиционер, сочувственно глядя на Горского. – Ваша жена…

– Это она вас вызвала? И вы ее послушали?! – возмущению Сергея не было предела. – Алена совсем рехнулась!

– Она мертва.

Соседка разразилась громкими рыданиями.

Сергей ничего не понимал. Его разыгрывают? Страшная мысль обожгла изнутри: Алена покончила с собой. Она все-таки отомстила ему!

– Где?

Милиционер понял и провел Сергея на кухню, посреди которой лежала Алена, бледная и красивая, как в тот купальский вечер, когда они встретились на берегу реки. Половина ее лица была сплошным синим кровоподтеком. Все ящики кухонной мебели были вытащены и пусты, их содержимое рассыпалось по полу. Дверцы шкафчиков тоже оказались открытыми. Кто-то устроил настоящий погром. Но зачем?

– Что тут произошло?

– Это я у вас хотел бы спросить!

– Но я спал!

– Вы ничего не слышали?

– Господи, нет! Я был пьян…

– Я услышала шум, – вмешалась соседка. – Как будто кто-то бьет посуду, ломает все подряд! У нас плохая звукоизоляция… А эта стена как раз выходит в мою спальню. Я подумала, что соседи опять ссорятся…

Сергей был настолько обескуражен и подавлен случившимся, что даже не стал возмущаться. Он не отрываясь смотрел на Алену, не в силах осознать, что это уже не сон.

– Это вы вызвали милицию?

– Да! И «скорую» тоже. – Соседка снова заплакала. – Я вышла на лестницу и стала прислушиваться. Шум все продолжался, и я…решила позвонить. Мне стало жаль Алену. Я позвонила… Дверь открыли не сразу, а как бы немного погодя.

– Кто вам открыл?

– Не знаю… просто щелкнул замок, и я поняла, что открыто. Подождала немного…потом толкнула дверь внутрь и вошла. И сразу в это же мгновение кто-то выскочил из квартиры так быстро, что я не успела рассмотреть…Было темно, и я испугалась. Он, наверное, прятался за дверью, а когда я прошла на кухню, выбежал.

– Это был мужчина?

– Да. То есть нет… я не знаю. Думаю, мужчина. Кто же еще мог так ударить?

Показания соседки записали, но после осмотра тела оказалось, что Алена упала и ударилась сама о железную окантовку кухонной мойки.

– Как это можно было падать, чтобы с такой силой удариться? – удивлялся врач. – Странно!

– Может, ее толкнули?

– По положению тела не похоже. Тут не толкнуть надо было, а швырнуть с размаху, со страшной силой.

При этих словах бабка упала в обморок. Врачу пришлось оказывать ей помощь, снимать начавшийся сердечный приступ.

Неясно было, присутствовал кто-то в квартире во время смерти Алены, или нет. Может, бабке показалось с перепугу? Но тогда кто открыл ей дверь? Горский спал мертвецким сном, и проснулся только после того, как приехавший милиционер его разбудил. Правда, дверь могла оказаться незапертой… но бабка категорически это отрицала. И самое главное: кто устроил этот ужасный погром на кухне? Сама Алена? Тоже непонятно. Если она упала сама, то почему? Молодая, здоровая… Чего вдруг? Всякое бывает, конечно, но…

Больше ничего узнать не удалось. Кое-кто еще из соседей слышал шум, но и только. Никто ничего не видел, не знает. Горский тоже ничего сказать не может – спал. Если бы не соседка, подозрения непременно упали бы на него. А так…

Когда приехал Богдан, тело Алены уже увезли. Он постоял, глядя пустыми глазами на то место, где она лежала, словно не понимая, что произошло, резко развернулся и выбежал вон. Никто его не задерживал.

На дороге за поворотом Богдана ждал брат, измученный и уставший. Они отъехали на соседнюю улицу, остановились в мокрых от дождя, облетевших кустах сирени, слезли с мотоцикла.

– Ну, что там? – спросил Вадим.

– Алена…умерла.

Вадим удивился. Он почему-то был уверен, что если кто и погиб, то это должен быть Сергей.

– Ты уверен?

Богдан молча поднял на него свои полные боли глаза, сухие и воспаленные.

– Черт! Я думал, это Горский! Но почему она?

– Я знал, что все так кончится. Этот негодяй убил ее…

– Кто? Ее муж?

– Не знаю…Какая разница?

Богдан сел на мокрую скамейку, не замечая, как дождь поливает его, течет по волосам и за воротник. Он не замечал ничего вокруг. Если бы началось землетрясение или цунами, он бы тоже не заметил.

– Если Алену убили…я знаю, кто это сделал! – решительно произнес Вадим. – Поехали! Пора выяснить, наконец, что творится вокруг Горских!

По дороге он рассказал Богдану, как наблюдал за Сергеем, как увидел темную машину, ее водителя, и все остальное. В том, что незнакомец приходил к Горским не случайно, сомнений не было.

Остановились у дома, где Вадим расстался со странным человеком. Машины у подъезда не было, окна квартиры с кактусом были темны.

– Неужели ушел?

Братья подошли к двери, прислушались. Тишина. Богдан с размаху ударил по двери ногой: она открылась легко, только, к сожалению, не бесшумно. Из соседней квартиры высунулась любопытная соседка.

– А здесь никто не живет…– пропищала она, замирая от страха. – Что вам нужно? Я милицию вызову!

– Этот гад нам деньги должен, и не отдает. Где он? Говори! – Богдан с угрожающим видом вставил носок ботинка в приоткрытую дверь, чтобы женщина ее не захлопнула.

– Здесь нет никого! – срывающимся голосом пискнула тетка, проклиная себя за излишнюю любознательность.

Братья и так поняли, что квартира пуста, – сразу, как только дверь открылась. Есть разница между помещением, в котором кто-то есть, и нежилым, затхлым, как раковина без моллюска. Для верности Вадим все же зашел внутрь, включил свет, осмотрелся – никакой мебели, повсюду пыль…Где же занавески, которые он видел через окно?

– Где кактус? – в бешенстве спросил он, повернувшись к тетке.

– К-кактус? Какой кактус? Вы с ума сошли, молодой человек! Оставьте меня в покое! Эта квартира уже год как продается. Никто в ней не живет, давно уже. У меня ключи есть запасные, чтобы пускать покупателей. Только уже месяца три, как ни одного не было. А кактусов здесь Маруся отродясь не разводила. Вредный это цветок, как его…вампир называется! Энергию жрет!

– Что за Маруся?

– Хозяйка квартиры. Она к детям переехала, внуков нянчить. А квартиру продать решили. Вот и…

– Так говоришь, никого здесь не было? Ни жильцов, ни покупателей?

– Ей Богу, правда! Вот те крест! – тетка нервно перекрестилась.

Братья вышли на улицу, злые и растерянные.

– Что ж, у меня галлюцинации по-твоему? – сердился Вадим. – Сюда он зашел! В эту самую квартиру! И занавески на окне были, и кактус! – Он выругался и плюнул с досады. – Слушай! Я же номера его машины запомнил! У тебя в ГАИ знакомые есть?

– Найдем, если надо. Я этого нелюдя из-под земли достану! В клочья изорву, лично! По маленькому кусочку буду отрывать и смеяться!

– Ладно, поехали домой. Светает уже.

По дороге Вадим подумал, что таких номеров, как и самой машины, скорее всего, не окажется в природе. Эта мысль показалась ему абсурдной, но только на мгновение. Впоследствии его догадка полностью подтвердилась, еще больше укрепив уверенность, что они имеют дело с опасным и необычным противником.

Уже засыпая, Вадим уловил причину неясного беспокойства: водитель темной машины, предположительно убивший Алену, напомнил ему московского заказчика. Те же повадки, тот же неуловимый взгляд, незапоминающееся лицо, и та же жестокость.

– Если и бывают в жизни совпадения, то они отнюдь не случайны! – пробормотал он свой любимый афоризм.

Наутро Вадим позвонил Никите, а Богдан принял душ и отправился к Горскому, узнать подробности: как случилось, что Алена погибла.

Сергей открыл, с утра пьяный, опухший и небритый. В квартире царил полнейший разгром.

– Чего тебе? – угрюмо спросил он, тем не менее, пропуская Богдана в дверь.

– Поговорить хочу! Пустишь?

– Уже пустил. Так чего надо?

– Пойдем, сядем, что ли…Не в коридоре же такие дела обсуждать?

– У меня с тобой никаких дел нет и быть не может!

– А вот это ты ошибаешься! – закипел от ярости Богдан. – Лида из-за тебя умерла, а теперь и Алена! Ты прямо «синяя борода», или еще хуже! Маньяк! Граф Дракула!

– Ты что, рехнулся? – опешил Сергей, пятясь вглубь коридора. – При чем тут я? Лида…она сама это сделала…случайно. А что с Аленкой приключилось, я не могу себе представить. Случайно упала?

– Не слишком ли много случайностей, парень? Девчонки жили себе, да жили, пока такой Дон Жуан, как ты, не появился. И тут пошло…Менты ничего не знают про Лиду. Если кто-то им расскажет, пилить тебе за решеткой всю оставшуюся жизнь!

– Что ты несешь? – испугался Сергей. – Ты же прекрасно знаешь, что к смерти Лиды я никакого отношения не имею!

– Вот ты об этом ментам и расскажешь. Жили-были две сестры, молодые, здоровые. Тут барин из-за границы прикатил – господин Горский! И обе девчонки – на том свете! Чисто случайно. А? Интересная сказочка получается?

– Прекрати! – на Сергее лица не было. – Пойдем лучше, выпьем, помянем… Черт знает, как это получилось?! Я всю ночь глаз не сомкнул, думал: с чего все началось? Забава же! Ночь на Ивана Купала!

– Ладно, – Богдан тоже сник. – Пойдем поминать. Так ты правда спал, когда Алена…когда…

– Правда! Клянусь! Спал мертвецким сном! Ничего не видел, не слышал…Хочешь, верь, хочешь, нет.

– Ах ты, скотина! Жену убивают, а ты храпишь! Сволочь… – Богдан заплакал, вытирая скупые слезы.

– Да не слышал я ничего! – заорал Горский. – Если б я… За кого ты меня принимаешь?

– Наливай, – махнул рукой Богдан, усаживаясь на кухонный табурет. – Заодно и меня помянем!

– Ты что?

– Моя жизнь кончена. Без Аленки… Знаешь, о чем я жалею? Что не убил тебя тогда.

Богдан сказал это без злости, как-то обреченно, безнадежно. Потому что ничего уже нельзя было исправить.

Они выпили, молча, не чокаясь. Налили по второй. Горский тоскливо смотрел на бутылку, – ему не удавалось опьянеть настолько, чтобы забыться.

– Я когда из Франции ехал сюда, медальон купил. Думал, на счастье! – его рука привычно потянулась к шее, погладить гладкую, тяжелую подвеску.

Медальона не было. Горский вскочил, как ошпаренный, шаря по груди под рубашкой. Богдан смотрел на него с недоумением.

– Черт! Где он?

– Кто?

– Да медальон же! Я тебе о чем говорю?

– Какой медальон? Ты что?

Сергей, не отвечая, ринулся вон из кухни, переворачивая все, что попадалось под ноги. В комнате он вываливал из шкафов содержимое, заглядывал под диван, под тумбочку, открывал ящики, расшвыривал книги…Богдан ходил за ним следом, пытаясь понять, что случилось. Он с трудом догадался по отдельным фразам, что Горский ищет золотой флорентийский медальон, который привез из Франции.

– Я всегда знал, что ты ублюдок, но не предполагал, до какой степени! Ты еще не похоронил жену, а бесишься из-за какой-то побрякушки!

Сергей остановился и обессилено сел, как будто у него кончился завод.

– Ты прав, – покорно согласился он. – Пойдем пить!

Они вернулись на кухню, где еще не были убраны следы вчерашнего погрома. На столе горой навалены вилки, ножи, чайные ложки из мельхиора, осколки разбитых тарелок. Сергей разгреб осколки, выбрал из этой кучи пару вилок, вскрикнул от неожиданности.

– Ты смотри, а? – он вытащил из кучи посуды толстую золотую цепочку с подвеской. – Ах ты, мой хороший! Как же ты сюда попал? – Горский разговаривал с медальоном так, словно тот был живым и мог его слышать. Надев украшение на шею, он успокоился и сел, глядя на Богдана. – Как он меня напугал!

– Ты, я вижу, окончательно сбрендил! Только вот отчего, не пойму, – от водки, или от подлости своей?

Сергей был почти счастлив. Медальон нашелся! Поэтому он не стал возражать Богдану и просто налил им обоим водки. Мужчины пили, не пьянея, чувствуя все же, что становится легче. Как будто грызущая изнутри боль-тоска притупила свои острые зубы.

– Знаешь, что я думаю? – сказал Богдан. – Один покойник тащит за собой другого. Особенно, если он не похоронен, как положено. Может, нам Лиду похоронить по-человечески? А?

– Я и сам хотел. – Горский закрыл лицо руками. – Отпеть бы надо…заупокойную молитву прочитать, или как там это называется? Мне ведь в последние дни казалось, что Лида нас с Аленой преследует, ходит за нами…Значит, душа ее не успокоилась, чего-то ждет, ищет. Нехорошо это!

Богдан вспомнил истерики Алены, ее страхи. Она тоже говорила, что видела Лиду. Видно, действительно придется похоронить девочку, службу отслужить по-христиански. Только как это сделать? Священник в лес не поедет, да и лишний свидетель им не нужен.

– Правильно! – решился Богдан. – Надо ехать в лес хоронить Лиду, прямо сейчас. Пока доберемся, уже стемнеет. Такое дело нельзя откладывать! Поздно будет! Потом не простим себе этого! И батюшку взять надо.

– Как мы ему объясним все?

– Там видно будет.

– Понял… давай по последней! – Горский разлил остатки водки. – Тебе не жутко?

Богдан зябко поежился. Ему стало страшно: увидеть Лиду, то, что от нее осталось. Но еще страшнее носить на душе этот груз вины. Он без колебаний встал, взглянул на часы. На электричку они опоздали, а следующая через три часа.

– Слу-у-шай! – Сергей хлопнул себя по лбу. – Батюшка будет! Я одного знаю, который не откажется. «Отец» Вассиан! Его давно из семинарии выгнали за вольнодумство и чрезмерную любовь к алкогольным напиткам. Он нам подойдет!

– Он хоть знает, как и что делать надо?

– Заупокойную службу отслужит! Чему же его там два года учили? Пошли в магазин, возьмем еще водки, и – за «отцом» Вассианом!

Осенняя ночь пахла сыростью, прелой листвой и мокрым асфальтом. Встречных машин почти не было. Маг и экстрасенс Азарий Ерофеев размышлял, находясь за рулем темного автомобиля с тонированными стеклами. Он, не спеша, ехал по окраине города, стараясь огибать глубокие, похожие на озера лужи, что ему удавалось далеко не всегда. Человек с водянистыми глазами был крайне недоволен собой, окружающими, всем этим земным миром, полным дождя, ночных огней и шума деревьев.

За уютно светящимися окнами одноэтажных домов дышали, двигались, думали и разговаривали люди, которые постоянно мешали господину Ерофееву, путались под ногами, портили настроение, нарушали его далеко идущие планы. Люди…вечно с ними одни неприятности!

Сказать, что господин Ерофеев был раздражен, – значило ничего не сказать. Господин Ерофеев был в бешенстве! Глупая девчонка все испортила! Эта Алена настоящая дура…бестолковая и трусливая. Он не хотел ее убивать. Просто…так получилось: не рассчитал «силу потока». Кто ж мог предположить, что она такая хлипкая окажется?

Господин маг обрадовался, когда она позвонила. После того разговора в кафе он ждал, зная, что никуда Алена не денется, позвонит, как миленькая. Но время шло, а она… И тут – долгожданный звонок! Девчонка сказала, что согласна продать медальон. Он не стал откладывать визит, тут же поехал. Вдруг, передумает? Через двадцать минут он уже был у нее.

– Где медальон?

– Здесь, – она пригласила экстрасенса на кухню. – Деньги привезли?

– Да.

– Покажите!

Он, стараясь не злиться, полез в карман, достал деньги. Платить он не собирался, но «зеленые» с собой прихватил на всякий случай, как раз на такой. Медальон нельзя отбирать силой. Владелец должен был передать вещь добровольно и по обоюдному согласию. Когда амулет окажется у него в руках, Алена уже ничего не сможет изменить. Никаких денег она не получит!

– Могу я тоже посмотреть на то, что покупаю?

Алена полезла в ящик кухонного стола, долго гремела вилками. Наконец, подняла руку. У господина Ерофеева загорелись глаза, как у волка в ночи.

На руке девчонки висел тот самый флорентийский медальон! Он не ошибся! Это та самая вещь! Невероятно! В каком-то Харькове! На паршиво обставленной кухне! У деревенской девицы в засаленном фартуке! Воистину, неисповедимы пути провидения!

У господина Ерофеева задрожали руки.

– Дайте сюда!

– Нет! – она усмехнулась. – Сначала деньги!

Опустив руку, она уронила медальон обратно в ящик, который со стуком задвинула.

– Ах ты, дрянь! – подумал господин Ерофеев, вежливо улыбаясь. – Погоди у меня!

Его страшные глаза, водянисто-прозрачные, горящие недобрым огнем, не мигая, уставились на Алену. Девушка покачнулась…В глубине ее сознания, откуда ни возьмись, появилась маленькая яркая точка, которая все росла и росла, поглощая все вокруг – саму Алену, кухню, квартиру, все…Ее тело обмякло и опустилось на пол, оставаясь неподвижным.

Господин маг бросился к ящику, открыл – медальона не было! Мельхиоровые вилки, ножи, столовые и чайные ложки лежали ровными рядами, каждые в своем отделении. Кроме них в ящике ничего не оказалось. Не может быть! Он сам видел, как проклятая дура бросила сюда медальон! Он видел!

Экстрасенс с грохотом вывернул содержимое ящика на пол. Медальон исчез! Испарился!

Господин Ерофеев совсем уже неприлично начал вытряхивать из ящиков на пол все подряд. Он не думал о шуме, который мог привлечь внимание соседей. Он не думал ни о чем, кроме медальона! Покончив с ящиками, он принялся за шкафчики, опустошая их столь же методично и безжалостно. Посуда летела на пол, грохотала и билась, обильно устилая пол осколками. Сыпались крупа и сахар, летели полотенца, поварешки, скалки, блюда, стаканы и чашки, – все, кроме медальона!

– Проклятие!

Господин Ерофеев наклонился над бездыханным телом Алены. Что? Быть этого не может! Неужели он убил ее?! Дьявол! Он начал трясти Алену, бить ее по щекам, дуть в лицо и брызгать водой. Бесполезно! Он не рассчитал!

В эту минуту отчаяния и обманутых ожиданий раздался звонок в дверь. Господин Ерофеев швырнул тело Алены, которое с силой ударилось о железную окантовку мойки. Правда, это варварское действие уже не могло повредить мертвому телу. Оно отскочило, как резиновая кукла, и снова обмякло, очень естественным образом расположившись на полу. Если не присматриваться – обычный обморок. Так ей и надо! Мерзавка обманула Азария, нарушила договор!

В дверь снова позвонили, на этот раз долго и настойчиво. Экстрасенс скользнул в коридор, открыл замок и притаился за дверью, готовый выскочить, как только в квартиру войдут.

Уже садясь в машину, он слышал истошные вопли соседки, которая помешала ему отыскать нужную вещь. Она тоже поплатится! Любопытная курица! Из тех, что любят всюду совать свой нос! Такие всегда лезут, когда их никто об этом не просит, и мешают! Все время мешают! О, суетный мир!

Господин Ерофеев вспомнил доктора Фауста. Ну как тут не понять его соглашение с одним из самых могущественных демонов – Мефистофелем?! Разве ж с людьми иным способом сладишь? Экстрасенс хотел написать на своей визитке то же, что и знаменитый Фауст: «Великий медиум,[54] второй среди магов, астролог и хиромант, гадает на огне, по воде и воздуху». Но не осмелился.

Все-таки Фауст плохо кончил: по истечении договора Служитель Тьмы сломал ему шею и обрек его душу на вечное проклятие. Испуганные постояльцы гостиницы, в которой остановился на свою беду великий прорицатель и алхимик, – нашли его чудовищно обезображенное и изуродованное тело.

Господин Ерофеев вздрогнул. Такие мысли нечасто посещали его. Почему вдруг сейчас? Что-то заставило его оглянуться назад. За его машиной, прямо по разделительной полосе мчался мотоцикл. Следовало принять меры предосторожности. Нет, господин маг не боялся одинокого мотоциклиста. Он просто привык быть аккуратным в делах.

ГЛАВА 16

Таксисту не нравилось, что пассажиры угрюмо молчат, не нравилось и то, что они велели свернуть в сторону леса. Ночь плотным сырым покрывалом лежала над пропитанной дождем землей, над черными, уныло шумящими елями.

– Парни, мы так не договаривались!

– Не бойся! – ответил Богдан. – Довезешь, куда надо, и свободен! За неудобства доплатим.

Водитель ничего не ответил. Видно было, что слова пассажира его не успокоили.

Сергей молча смотрел в окно, на выхваченные светом фар мокрые кусты по обочинам, темную траву.

«Отец» Вассиан, который по такому случаю прихватил с собой старую, изрядно попорченную ризу, притих на заднем сиденье. Ему тоже не нравилось, что такси свернуло к лесу, что за окнами уютного теплого салона – темная ночь и холодный ветер. Судя по всему, если ребята над ним не подшутили, то его пригласили отпевать покойника. А где это делается? Известно, где, – на кладбище или в храме. А куда они едут? В лес! Какое в лесу кладбище? Вот в том и вопрос!

– Ребятки, – прокряхтел он, беспокойно ерзая. – Далеко еще?

– Не дальше, чем надо, – мрачно посмотрев на него, ответил Сергей. Он напряженно всматривался в дорогу, в редкий еловый лесочек, боясь пропустить нужное место. – Кажется, здесь! Останови, – похлопал он водителя по плечу. – Дальше пешком пойдем.

Богдан расплатился и вышел, тоже оглядываясь. Он совсем не был уверен, что место то же самое, и что они не заблудятся ночью в лесу.

«Отец» Вассиан переминался с ноги на ногу, испуганно вращая круглыми глазами. Никакого кладбища видно не было. Да и откуда ему взяться посреди леса? Он хотел было спросить об этом своих мрачных спутников, но передумал. А ну, как они на него рассердятся? Место глухое, поблизости ни души…

Он перекрестился, стараясь сделать это как можно незаметнее, и поплелся вслед за Горским и его другом, которые быстрым шагом шли в чащу. Длинные полы его одеяния цеплялись за кусты и ему то и дело приходилось останавливаться. Как приятно все начиналось! Пришел Сергей, привел друга, принес водки! Какой мог получиться праздник! А вместо этого лазай теперь ночью по лесу… «Отцу» Вассиану стало так грустно, что он чуть не заплакал.

– Богдан, достань фонарь, – негромко сказал Горский, оглядываясь в поисках «батюшки». Не сбежал бы святой отец! Впрочем, куда? В лесу темно, дороги он не знает. Никуда не денется!

Свет фонаря упал прямо на поляну перед сторожкой деда Ильи. Они пришли! Сергей вздохнул с облегчением, поджидая Вассиана. Тот снова перекрестился, увидев домик. Неужто покойник здесь?

– Ты посиди тут пока, – сказал ему Богдан. – Мы тебя позовем, когда надо будет.

– Нет! – взвизгнул «отец» Вассиан. Перспектива остаться одному в пустом домике, в глухом лесу, привела его в ужас. – Вы меня не бросайте! Я с вами! Как договаривались! Где новопреставленный?

– Чего? – не понял Богдан.

– Где усопший? Я хочу исполнить свой христианский долг!

Высоко в ветвях столетнего дуба у сторожки закричала ночная птица. «Батюшка» так смешно подпрыгнул от страха, что Сергей не выдержал и засмеялся. Обстановка совершенно не располагала к веселью, но напряженным нервам нужна была разрядка: Богдан тоже прыснул со смеху, а «отец» Вассиан обиженно поджал губы и отвернулся.

– Ладно, пошли с нами!

Они взяли в сторожке две лопаты, керосиновую лампу, одеяло и направились вглубь леса. Пещеру, которую в ту страшную ночь показала им Алена, нашли не сразу. Да и то благодаря тому, что листья густого орешника, разросшегося у входа, осыпались. Камни, которыми они завалили пещеру, были нетронуты.

Сергей вспомнил, как они несли завернутое в брезент и покрывало тело Лиды, и содрогнулся. Тело оставили в пещере, засыпав вход, чтобы не добрались дикие звери или, не дай Бог, не учуяли деревенские собаки, сопровождающие грибников.

– Помоги мне! – Богдан надел перчатки, начал разбрасывать камни.

«Отцу» Вассиану поручили держать лампу. Руки у него ходили ходуном, то ли от выпитого, то ли от страха, так что свет все время колебался, вспыхивая зловещими бликами. О том, почему они пришли к какой-то лесной пещере и откапывают ее, он старался не думать. Держась свободной рукой за большой крест на груди, Вассиан бормотал молитву за молитвой, тоскливо сожалея о своей хоть и неприбранной, но уютной комнатке с печкой и умывальником. Как славно он мог бы сейчас поваляться на топчане, под треск горящих поленьев…

– Подними повыше! – сказал Горский.

Вассиан не сразу понял, что его просят поднять лампу, чтобы можно было заглянуть внутрь пещеры. Оттуда потянуло сыростью, землей и козами. В дальнем углу лежало что-то длинное, завернутое в темное покрывало.

Никто не решался переступить порог пещеры. Хорошо, что они взяли с собой пару бутылок водки.

– Давайте выпьем, – прошептал Богдан. Ему было не по себе.

– Почему ты шепчешь? – так же тихо спросил Сергей.

– Жутко что-то…

На небе, в разрыве похожих на дым облаков появилась полная желтая луна в туманном ореоле. Ветер шумел ветками в черной чаще, плотной стеной обступившей незваных гостей. Лес, суровый и величественный, стоял, словно безмолвный страж, охраняя свои тайны.

– Так это и есть усопший? Почему в пещере? – дрожащим голосом спросил «батюшка», наливая водку в стакан, который всегда носил с собой в кармане.

Ему никто не ответил. Бутылки оказалось мало, открыли вторую. Сергей дрожал от холода, с ужасом думая о том, что ждало их в пещере. Богдан понял его состояние, поднялся.

– Я пойду первым! Молись, чего сидишь? – гаркнул он на Вассиана, который вскочил как ужаленный и забормотал непонятное, осеняя крестом окружающее пространство и вход в пещеру.

Мужчины подошли к темному свертку, лежащему на усыпанном сухими листьями и хвойными ветками земляном полу, подозвали «батюшку».

– Читай за упокой души!

– Так нельзя, – засуетился Вассиан, крестясь и опасливо поглядывая на сверток. Выпитая водка придала храбрости всем троим, но все же… – Покойника открыть надобно! Мирром[55] священным помазать! – он вытащил из кармана замусоленную склянку с каким-то маслом.

Богдан и Сергей спорить не стали, они в подобных обрядах не разбирались. «Отец» Вассиан тоже особого доверия у них не вызывал и вообще был мало похож на знатока церковных ритуалов, но в данных обстоятельствах приходилось его слушать.

– Ладно!

Преодолевая страх и отвращение, Богдан потянул за угол покрывала, стараясь не смотреть. Возглас Сергея заставил его перевести глаза на то, что… Он невольно отпрянул: какая-то шерсть, козлиные ноги, копыта, рога…

– Антихрист! Демоны! Сгинь, нечистая! – Истошно завопил Вассиан и опрометью кинулся вон из пещеры вместе с лампой.

Оставшись в полной темноте, Богдан и Сергей, не сговариваясь, бросились вслед за «батюшкой», опомнившись только у двери в сторожку.

– Ч-что это? – заскулил Вассиан, озираясь по сторонам и нервно почесываясь. – Нечистая сила балует? Что за козлище вместо покойника?

– Какое козлище? Это у тебя, брат, белая горячка! – строго сказал Богдан, открывая дверь в сторожку и отбирая у дрожащего Вассиана лампу. – Пить меньше надо!

– А…где же усопший? – не отставал «батюшка», которого пережитый испуг сделал неразумно настойчивым.

– Какой усопший? Ты о чем?

– Ну…– озадаченно потирал затылок Вассиан, – которого отпевать надо было!

– Да ты что? – возмутился Горский, подыгрывая Богдану. Надо же как-то выходить из создавшегося положения?! – Какие усопшие в лесу? Откуда они тут возьмутся? Покойников в храме отпевают, или на кладбище. Я, конечно, не знаю, как положено, меня этому не учили…К тому же, усопший должен быть, чтобы было кого отпевать. А ты его видел?

– Кого?

– Покойника!

– Н-нет! – стуча зубами, пробормотал вконец перепуганный «батюшка».

– Ну вот! Что ж ты от нас хочешь?

– Я?.. – на круглом, красном от водки лице Вассиана отразилось такое искреннее недоумение, что Богдан улыбнулся.

Разговор замяли. «Святой отец» больше приставать не рискнул и захрапел на топчане. Богдан и Горский молча смотрели друг на друга. Они сразу протрезвели, несмотря на количество выпитого.

– И что ты обо всем этом думаешь? – выдавил Сергей.

– Сам не знаю! Может, подшутил кто?

– Ты в своем уме? Подшутил! Труп где?

– Тише ты! – Богдан обернулся на Вассиана: спит ли? Тот громко храпел. – Хорошо, что мы ему сразу ничего не рассказали! А теперь вроде как и ни к чему…

– Ты мне другое скажи: куда труп делся?

Богдан долго молчал, глядя на язычок пламени, освещавший сторожку. Лампу поставили на выструганный дедом Ильей стол у окошка, закрытого ставнями.

– Может, свидетель был? Наблюдал за нами в ту ночь? Нашел труп, перепрятал, и теперь будет деньги требовать за молчание.

– Шантаж?

– А что еще? Просто так с трупом возиться никто не будет. Во-первых, противно, во-вторых, опасно. Да и зачем? Тут цель должна быть!

– Значит, надо ждать, пока шантажист объявится. Только я не пойму, почему он до сих пор молчал? А?

– Черт его знает! Странно все… Лида, бабка эта, как ее…Марфа, что ли? Алена…Тебе не кажется?..

– Не кажется! – вскочил Горский, вне себя от злости. – На что ты опять намекаешь? Может, скажешь, что и труп я спрятал, чтобы самого себя шантажировать?

Богдан задумался. Действительно, картина получалась непонятная.

– Я книгу хотел написать, о ведьмах, – неожиданно сказал Сергей. – Теперь не выйдет! – Он помолчал. – Знаешь, баба Марфа когда умерла, тоже очень изменилась, высохла вся, уменьшилась до неузнаваемости. Может и Лида тоже, а?..

– Что? В козла превратилась? – рассердился Богдан. – Измениться мертвый человек, конечно, может. Но не до такой же степени?!

– Да…– согласился Горский. Он казался сломленным, потерявшим былой апломб, уверенность в себе, смелость и даже ум.

Богдан тяжело вздохнул.

– Надо бы в село сходить, предупредить родственников. Ты сообщил им о смерти Алены?

– Нет еще.

Сергей как будто провалился внутрь себя, не реагируя на окружающее вообще никак. Внутри же у него ничего, кроме пустоты и бесполезных сожалений, не было. Как могло получиться, что приехав на выставку Артура Корнилина, он успел натворить столько всего? Никаких особых планов, исключая книгу, у него не было! И вот…он успел потерять друга, Лиду, творческие надежды, жениться, и даже…овдоветь.

– Господи! – простонал Горский, закрывая руками лицо, по которому текли слезы. – Господи! Почему это происходит со мной?

Он вспомнил разговор с приезжавшим из Москвы человеком, который расспрашивал о Корнилине. Кажется, он предупреждал, что у Сергея могут быть неприятности. Вот только из-за чего? Вроде упоминался медальон, но…

– Слушай, – обратился Горский к Богдану. – А может, все неприятности из-за этой штуки? – Он вытащил из-под свитера подвеску и поднес ее к свету. Золото необычного, очень красивого оттенка, заблестело, радуя глаз, как ясное солнышко. – Может, это из-за нее Алену убили?

– Ты тоже считаешь, что она не сама?..

– Брось! На Артура стеллаж упал, потом Алена о железку ударилась…Ты в это веришь?

– Честно говоря, нет. – Богдан хотел рассказать о Вадиме и его наблюдениях, о поездке к странному посетителю, но передумал. Потом. Когда все уляжется, встанет на свои места.

– Да и соседка говорит, что кто-то был в квартире! – продолжал свое Сергей. – Тот мужик меня предупреждал, а я ему не поверил.

– Какой мужик?

– Из Москвы. Он говорил: берегись, и жену береги. А я… Теперь уже ничего назад не вернешь! – Горский поворачивал подвеску к свету то одной, то другой стороной, и каждый раз она сияла по-разному. – Между прочим, Артур точно такой же медальон нарисовал на своей картине. А после этого умер…

– Если Алену убили из-за подвески, то почему ее не забрали?

Сергей пожал плечами.

– Могли не найти. Это странная штука, скажу я тебе! Живет сама по себе, как кошка…гуляет, где хочет. Видел, какой погром на кухне был? Вдруг, это медальон искали?

– «Время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся…и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся»! – торжественно провозгласил проснувшийся «отец» Вассиан.

– Вставай, «расстрига»! Небось, выпить хочешь? – добродушно поддел его Сергей. – Что это ты про «радующихся и не радующихся» бормотал?

– А то, что истинный христианин ни к чему земному, даже благому, не должен быть привязан…

– Это как?

– О душе заботьтесь, дети мои! О душе! Покайся, смирись…глядишь, и легче станет! «Даруй вместо земных – небесная, вместо временных – вечная, вместо тленных – нетленная». Давно хочется мне, братья, в обители тихой пожить, душой оттаять.

Вассиан все решения в своей жизни принимал ни с того, ни с сего, – но зато бесповоротно. И сразу же претворял их в жизнь.

– А есть такая обитель? – спросил Горский, в котором неожиданно проснулся интерес.

– Известно, есть.

– Может, ты и дорогу знаешь?

– Не только знаю, но и показать могу. А ты, голубь, никак со мной пойти решился?

– Угадал, блаженный, – вздохнул Сергей. – Мне теперь одна дорога – в монастырь! – сказал и застыл: вспомнилось гадание, как Марфа показывала ему зеркало, где он в монашеском одеянии шел посреди туманной аллеи…

… Невозможно построить нечто на лжи и неправде – это приведет только к уничтожению. Башня жизни, которую строят люди, основываясь на ложных принципах, рушится. Ее будто поражает молния небесная…Башня раскалывается пополам, и ее охватывает пламя. Строитель в короне падает вниз из окна верхнего этажа. Его корона сваливается с головы.

Разрушение – это отражение пятого символа пути Осириса – Смерти. Ибо разделение тела и души рвет привычные связи, заставляя игрока выйти из игры. Иногда далеко не по своей воле. Разрушение башни молнией показывает, что созданное человеком на неверной основе – развалится, а строитель рухнет вниз и потеряет свой венец.

– «Творяй Ангелы своя духи, и слуги своя пламень огненный», – гулко прозвучало под каменными сводами, отразившись медным эхом.

Сергей поднял голову. По галерее шел Вассиан, как всегда с блаженно-довольным выражением круглого лица.

– Пойдем, поглядим на красоту! – сказал он, увлекая за собою Горского.

За стенами обители, куда ни глянь, поражал своей печальной, истинно русской прелестью и простотой пейзаж в духе Левитана. С одной стороны – глубокий обрыв, поросший шумящими соснами. Их золотые в солнечном свете стволы мягко светились, пахло хвоей и свежей смолой. Между сосен текла река, за которой расстилался необозримый простор…

С другой стороны на холме гнулись от осеннего ветра высокие тонкие березы, бело-серебристые, плакучие. Когда на обитель опускалась ночь, над холмом и луковицами храма всходил желтый месяц, повсюду ложились неверные, косые тени. На реке шумела плотина, бурля зеленой водой. Она вращала огромное, покрытое мхом мельничное колесо.

– Почему мне нельзя поговорить со Старцем? – спросил Горский.

Вассиан помолчал, в раздумье…

– Мы жаждем утешения и слов истины. Но желаем ли мы познать глубину? Эта обитель – единственный остров спасения!

– Не занимайся словоблудием! – строго остановил Вассиана Сергей. – Я тебя что-то спросил!

– Разве ты не обрел благость?

– Я хочу вернуть себе прежнее состояние души, а оно ускользает от меня…Здесь мне хорошо, но, как только я выйду за стены обители, «интимность святынь сменится интимностью ужасов». Когда-то давно я слышал или читал такое, но осознал до конца только сейчас!

Вассиан хотел было снова пуститься в мудрствования, но, посмотрев на Горского, осекся. Он не понимал слов Сергея и не знал, что на них отвечать. Раньше в таких случаях он просто-напросто говорил, что «каждое слово Евангелия – колодезь бездонной мудрости…» и собеседник замолкал, озадаченный. Но с Горским все оказалось иначе: ему было мало воспринимать слова на слух, он пытался понять их смысл, задавал вопросы. Вассиан не привык к такому. Смысла большинства произносимых им слов, он сам не знал, и, честно говоря, не стремился к этому. Зачем загружать свой бедный ум подобными головоломками? Не лучше ли наслаждать жизнью и ни о чем не думать?

Сергей пытался осмыслить свою жизнь, с самого начала. Но все эти попытки спотыкались о ночь на Ивана Купала. Оттуда пути не было, словно опускалась невидимая планка, и напрочь отгораживала жизнь «до» и жизнь «после». Тяжкий груз вины невыносимым бременем лег на сердце, похоронив под собою будущее.

Вся надежда была на Старца, которого в обители почитали и окружали необычайной заботой. Но к Старцу его не пускали. Сначала надо было покаяться в грехах, а это у Горского никак не получалось. То есть формально он мог перечислить все, что содеял плохого, но душа его отторгала признание себя в качестве причины того, что произошло. Он считал, что так сложились обстоятельства, так получилось, и что он мало что мог изменить. В сущности, действовал не он, Сергей, а кто-то другой, который на время как бы становился им.

– «Всякий грех есть грех против любви», – твердил Вассиан. Но сама эта фраза была им заучена, а не прочувствована, что делало ее может быть и правильной, но не действенной. Горский выслушивал его, кивал головой и продолжал бродить по обители словно привидение – безразличный ко всему, сонный, с потухшим взглядом.

– Хочу поговорить со Старцем, – твердил он Вассиану и другим послушникам.

– Ладно! – согласился «батюшка». – Святой Старец каждое утро, едва только солнце встанет, ходит к роднику и сам набирает воду для себя. Там и побеседуй с ним, если сможешь! Это уж от тебя зависеть будет.

Сколько Старец жил в обители, никто не знал. Казалось, что всегда. Во всяком случае, очень давно. Никто не знал и сколько ему лет. Все помнили его седым, сухоньким, сгорбленным, с живыми синими глазами на длинном лице. Морщин на лице у него почти не было, зато руки были очень худые, обтянутые желтоватой кожей, с резко выступающими костями. Ходил он с непокрытой, белоснежно-седой головой, в черном наглухо закрытом длинном одеянии.

Горский решил поступить так, как советовал Вассиан. Морозный рассвет едва позолотил верхушки сосен, под ногами похрустывал утренний ледок. Старец легко спускался по склону к роднику, порозовевший от мороза и быстрой ходьбы, радостный. Увидев Сергея он ничуть не удивился.

– Меня ждешь?

Горский кивнул головой.

– Я знаю. С тех пор, как ты в обители появился, жду, что придешь. Болен ты. Тяжело болен!

– Нет… – промямлил Сергей, отчего-то оробев. – На здоровье не жалуюсь, – другое меня мучит.

Старик молча набирал воду в красивый серебряный кувшин, на Сергея не смотрел.

– Священный огонь обжигает, но он и очищает…Каждый должен молиться, чтобы кто-то зажег в нем огонь. – Старик вздохнул и посмотрел в высокое холодное небо, по которому плыли редкие перышки облаков.

– Какой огонь?

– Огонь любви к своим собратьям, человеческим существам, к богам и к самой жизни. Есть еще любовь к женщине, но об этом тебе знать рано!

– Я уже взрослый, – усмехнулся Горский.

– Возраст ничего не значит, – мягко возразил Старец. – Сердце у тебя незрелое, как зеленое яблоко. Но в любом человеческом сердце таится священная искра, пусть даже она погребена под пеплом и золой. Молись о том, чтобы вечное дыхание раздуло в тебе эту искру, чтобы оно возродило в тебе огонь.

– И тогда я пойму, что мне делать со своей жизнью? Я блуждаю в потемках…

– «Кто ищет – вынужден блуждать»!

Сергей поразился. Старец, живущий в уединенной обители, цитирует Гете? И так свободно!

– Представьте себе, молодой человек! – захохотал святой. – Великий Гете был весьма прозорлив. Он обладал даром предвидения. Самый сильный свет исходит не от светил небесных, – он всегда исходит от людей. Свет – великий аспект огня! Он освещает путь…

– А какой путь у меня? – с тоскливой безнадежностью спросил Горский. Он не понимал слов Старца и все больше разочаровывался. Вера в то, что кто-то подскажет ему, как быть дальше, что делать, – таяла, как тонкий ледок в лучах утреннего солнца.

– Я думаю, ты уже выбрал его. Сам. Никто не нуждается в подсказках, – серьезно ответил старик. – Это и есть истина.

Старец взял наполненный водой кувшин и отправился вверх по склону, легко и неторопливо. Он то и дело останавливался, любовался небом, розовыми от солнца березками на холме, всей берущей за душу неброской красотой русской природы. Он и сам казался частью ее, похожий на схимника с картин Нестерова.

Горский долго смотрел вслед Старцу, с тоской о неизвестной ему жизни, какая никогда не происходит на наших глазах, но которая возможна…

По утрам в монастырском храме шла служба. Через узкие длинные окошки лился скупой осенний свет, подкрашивая золотом бедное убранство церкви. Старые, темные от времени иконы укоризненно и печально взирали на молящихся; пахло ладаном и свечным воском. Сергей смотрел на колеблющиеся огоньки свечей…и не мог ни просить ни о чем, ни думать, ни раскаиваться. Его душа была закрыта; в нее не проникал свет. На душе становилось все тяжелее и тяжелее, хотелось плакать, но даже это у него не получалось.

В обители день проходил по раз и навсегда заведенному порядку: после утренней службы – обед, после обеда послушники расходились каждый по своим делам. Многие иноки[56] предпочитали совсем не выходить из своих келий. Сергей особенно любил эти часы тишины и уединения. Он возвращался в пустой храм и подолгу стоял там, глядя в большие темные глаза святых, спрашивая их о том, на что нет и не может быть ответа.

После разговора со Старцем у родника, он долго ходил вдоль обрыва, слушал шум сосен, плеск реки, по зеленоватой глади которой медленно плыли отраженные белые облака. В душе установилось какое-то ожидание…

В храме никого не было – в прохладном сумраке потрескивали свечи. Сергей чувствовал волнение и легкость, как перед полетом на дельтаплане. В студенческие годы он увлекался этим, потом забросил. Давно забытое ощущение всколыхнуло воспоминания…В столбе пыльного солнечного света появился силуэт девушки, похожей на Лиду. Ну вот, и тут она добралась до него! Не помогли ни молитвы, ни святая вода, ни Старец!

– Ты простила меня?

– Да…

Ее ответ был похож на дуновение ветра. Или Сергей сам его придумал? Наверное, сам. Он столько раз разговаривал с ней во сне и наяву! Спрашивал и не получал ответов! Поэтому он стал придумывать их, вести диалог. Становился то Лидой, то собой, то снова Лидой…Ему казалось, вот-вот он все поймет, доберется до сути, догадается, но…

Сергей прикоснулся рукой к спрятанному под монашеской одеждой медальону: золото приятно льнуло к телу, наполняло его теплом и покоем. Он поднял голову – силуэт девушки все так же стоял в сумраке храма, на свету, в котором клубился дым от горящих свеч…

– Почему ты сделала это?

– Что?

– Выпила яд!

Она улыбнулась, откидывая со лба волосы, совсем как живая.

– Это был не яд.

– Но…почему же ты умерла?

Она не ответила, продолжая улыбаться. Ее светлое платье напомнило Сергею ту ночь, в баньке. Господи! Какие мысли посещают его в храме! Что сказал бы Вассиан, если бы узнал?!

– Зачем ты приходила к нам с Аленой? Хотела испугать?

– Нет…хотела посмотреть тебе в глаза. И ей. А еще мне хотелось услышать твой голос…Очень хотелось.

– Это ты звонила?

– Я!

Сергею казалось, что он кружится на сказочной карусели, где верблюды, лошадки и слоны такие яркие, чудесные, но…не настоящие. Все равно захватывает дух и сердце едва не рвется из груди от радости и ликования!

– Это ты ехала тогда в троллейбусе?

Она кивнула головой, и непослушная прядь волос снова упала ей на лоб. Сергей решил, что он спит и видит сон. Может быть, так и есть? Вот бы проснуться и узнать, что весь кошмар – смерть Лиды, Алены…всего лишь ночные видения! И что утро рассеет их.

Богдан вернулся на работу. Алены больше не было, Горский после похорон отправился с отцом Вассианом в обитель. Единственным человеком, с которым общался Богдан, был Вадим. Дни проходили, не оставляя никакого следа, безликие и одинаковые, как капли серого осеннего дождя.

Вадим откладывал отъезд в Москву из-за брата: не мог он оставить его одного в таком состоянии. Боялся. Вечерами он не спал, ждал возвращения Богдана с ночных спектаклей. Сегодня он еле уговорил брата взять мотоцикл, чтобы не возвращаться домой пешком.

– Зачем же ты его покупал, если не пользуешься? Я за пару недель наездил больше, чем ты за все время!

На самом деле ему хотелось, чтобы Богдан встряхнулся, начал что-то делать. Они оба любили скорость, ветер в лицо, мелькание огней. Вадим надеялся, что быстрая езда напомнит Богдану о жизни, которая не кончена.

В открытое окно лилась осенняя ночь, пахнущая свежим ледком и сухими от мороза палыми листьями. Вадим курил, всматриваясь в глубину пустынной улицы, откуда должен был появиться брат. Звук мотоцикла оказался неожиданно громким, многократным эхом отражаясь от домов и каменных заборов. За одиноким мотоциклистом скользила темная машина-призрак, слишком хорошо знакомая Вадиму, чтобы вызвать смертельную тревогу. Он не успел ни о чем подумать, ничего предпринять, как все было кончено.

Страшный удар отбросил мотоцикл с дороги, и машина стремительно исчезла за поворотом, растаяла в лунном тумане так же внезапно, как и появилась.

Когда Вадим выскочил на проезжую часть, он увидел тело Богдана, на обочине, с разбитой о каменный столб головой. Он умер мгновенно, не успев обрадоваться этому. Почему-то Вадим подумал именно так. И еще одна мысль не давала ему покоя – что Богдан погиб, потому что на мотоцикле и в шлеме его было не отличить от Вадима! Убить пытались именно Вадима, как тогда в Москве. Неужели на него все-таки вышли? Где и чем он выдал себя?

Теперь Вадиму пришлось кардинально изменить намерения и планы. У него появилась другая цель – не прятаться от охотника, а найти и наказать его. С этого момента они поменялись ролями. Страх улетучился, уступив место неукротимой ненависти. За Богдана они ему заплатят! Мстить он будет жестоко. В этом святом деле он не откажется от любой помощи, но последнее слово оставит за собой.

Спустя несколько дней Вадим позвонил Никите и рассказал, что Горский находится в обители, грехи замаливает, и следить там за ним не представляется возможным, поэтому он считает договор выполненным. К тому же в автокатастрофе погиб Богдан, и после того, как все обстоятельства этого будут улажены, Вадим выедет в Москву.

Последние дни перед отъездом Вадим много думал, пытаясь найти объяснения происходящему. Он вспоминал ту ночь, когда Горский, Богдан и еще какой-то пьяный мужик поехали на такси в лес. Они были так заняты своими мыслями, что не обратили внимания на ехавшего за ними в отдалении мотоциклиста. Вадим едва не потерял их в лесу, так как ему приходилось тащить за собой мотоцикл. У сторожки он пристроил машину в густом орешнике и отправился вслед за странной троицей. Невозможно было понять, зачем они приехали в сторожку.

Вадим настроился на долгое ожидание, но все пошло по-другому. Троица, вооружившись керосиновой лампой, фонарем и лопатами отправилась вглубь леса. Это уже становилось интересно. Клад они, что ли, собрались откапывать? Тогда почему ночью? Горский явно не любитель подобных предприятий. На Богдана это и вовсе не похоже. Что же происходит?

«Искатели клада» добрались до отлично замаскированной пещеры. Вадим оценил тайник: если не знать о пещере заранее, обнаружить ее было бы практически невозможно. Он приготовился к наблюдению, но и тут случилось непредвиденное. Раскидав камни и войдя в пещеру, все трое, – даже Горский! – с дикими криками, не разбирая дороги, кинулись прочь.

Вадим растерялся: то ли бежать за ними, то ли посмотреть, что их так напугало? Он выбрал второе. В лесу ночью, пьяные, они далеко не убегут, скорее всего, спрячутся в сторожке. Он сначала разберется, в чем дело, а потом найдет троицу в домике. Вряд ли они способны сейчас на что-то другое!

В пещере он не обнаружил ничего, кроме останков дохлой козы, почему-то завернутых в покрывало. Не могли же трое неглупых мужиков так позорно струсить из-за такой ерунды? Тут наверняка что-то другое! Вадим осветил карманным фонариком стены пещеры и все ее темные углы. Кроме козы, ничего примечательного в ней не оказалось.

– Что за черт? Зачем Горскому ехать ночью, в лес, на следующий день после смерти жены? Да еще брать с собой Богдана, с которым они далеко не друзья? А третий кто?

Вадим не находил ответа ни на один из своих вопросов. С трудом он дождался утра, замерз так, что зуб на зуб не попадал. Когда рассвело, троица отправилась пешком в село, по-видимому, к каким-то знакомым. Зашли в большой дом на окраине, из которого выскочила дородная тетка, и начала рвать на себе волосы и голосить на всю округу.

Методом рассуждений и сопоставлений Вадим пришел к выводу, что это бабка Алены, которой сообщили страшную весть. Какую роль в этом всем играл Богдан, казалось самым непонятным. Что троица делала в лесу? Чего они испугались в пещере? И зачем они туда полезли?

Все эти вопросы Вадим задал Богдану на следующий день, на кухне, за чашкой чая. Тот долго молчал.

– Откуда ты знаешь? Ты что, следишь за мной? – наконец, спросил он, глядя на брата тяжелым взглядом.

– Видишь ли, меня попросили понаблюдать за Горским…

– Кто?

– Друзья из Москвы, я тебе, кажется, уже говорил.

Богдан сразу вспомнил откровения Сергея в сторожке, про человека из Москвы, который приезжал в село, выспрашивал о Корнилине, а потом предупредил, что медальон может доставить неприятности.

– Так ты за Сергеем…наблюдал? – скривился Богдан.

– Конечно. Именно поэтому я был тогда у дома Горских и видел человека, который мог убить Алену.

– Почему же ты сразу не догнал его?

– Не знал точно, что случилось. Я только предполагал, и мог ошибиться. – Вадим с сожалением покачал головой. – А как ты оказался с Сергеем в одной компании?

– Дело одно надо было сделать!

– Какое?

Богдану очень хотелось рассказать все брату, но он не смог. Это была не только его тайна. Алена уже умерла, но ее имя не должно быть запятнано. Да и Горский не освобождал Богдана от данного слова.

– Этого я не могу тебе сказать!

Если бы тогда Вадим проявил настойчивость! Если бы он не успокоился, пока не выяснил все, брат мог бы остаться в живых!

– Нет! – ответил сам себе Вадим. – Убить хотели меня, охотились за мной! И я должен отыскать этих мерзавцев, во что бы то ни стало!

Он скрипнул зубами от досады: незнакомец почти был в тот вечер у него в руках, и он упустил его! Непростительная оплошность!

Все же Богдан каким-то образом был замешан в этом…Не зря он пошел к Горскому, не зря бегала к нему Алена, плакала и жаловалась на свои страхи! Чего она боялась? Какого-то призрака…

Вадим плюнул. Ерунда получается! Привидения явно не по его части. Но разбираться –то придется ему? Значит, нужно вспомнить, что рассказывала Богдану Алена. Про какую-то Лиду? А почему она так боялась Лиды? И кто такая Лида?

В результате подобных раздумий у Вадима появлялось все больше вопросов. Зачем Никите понадобилось наблюдение за Горским? Что связывает Горского, Корнилина, Алену, Богдана, а теперь и Вадима? Совершенно ясно, что все совпадения не случайны. Вадим не верил в случайности: за ними с завидным постоянством стояли закономерности.

Чем больше он обо всем этом думал, тем труднее ему было выстроить события в логическую цепочку. Москва, Харьков, картины Артура, Евлалия, убийства, Никита, Валерия…Получалась такая мешанина, что не разгребешь! Может, не надо было приезжать сюда? Богдана вот под удар поставил…Но за брата он им отомстит! Теперь это цель его жизни, а своих целей он всегда достигает! Любой ценой!

Вадим решил, что придется еще раз съездить в лес, наведаться в странную пещеру. Может, он в тот раз что-то важное упустил?

Осенний лес встретил его угрюмым молчанием. Деревья, темные от сырости, стояли плотной стеной. Шел мокрый снег. В пещере все осталось, как и было – козлиная шкура с рогами, копыта, – больше ничего.

– Не может такого быть! – Вадим не привык сдаваться. Слишком часто вся его жизнь зависела от умения не отступать ни при каких обстоятельствах. – Если тут есть, что искать, я найду это!

Он обследовал стены и пол пещеры, груды камней в углах. Интересно, откуда они здесь? Больше искать было нечего. Вадим постоял, в раздумье, и решил разобрать камни. В одном месте ему показалось, что земля под камнями более рыхлая…

ГЛАВА 17

Луиджи вызвали к больному. Манфред не находил себе места – ему не терпелось все рассказать учителю, посоветоваться с ним. Минуты тянулись нескончаемо…

Над Флоренцией стоял солнечный туман, окрашивая палаццо, сады и мраморные статуи в звонкие тона меди и золота. Недаром художники так любили эти золотистые переливы красок, помещая в их загадочный и прекрасный свет своих Мадонн. Этот свет напоминал Манфреду глаза Антонии, – только она умела смотреть так, обещая некую тайну, нежную интимность и пылкость, скрытую под покровом строгой чистоты.

Солнце поднималось все выше, играя на бронзовых дверях Флорентинского баптистерия, на широких колоннадах в духе великого Рима, на богатом декоре карнизов, на белом, красном и черном мраморе палаццо. «Райский город» завораживал душу Манфреда блеском красоты и великолепия, уютом внутренних двориков, газельими глазами длинноволосых девушек, дивными фресками, белоснежными на лазурном фоне майоликовыми[57] рельефами, полными Мадонн и веселых ангелов, сияющих со стен дворцов и храмов.

Манфред отправился гулять, не в силах ожидать Луиджи дома: так легче было переносить напряжение, охватившее его с тех пор, как он узнал о грозящей Антонии страшной опасности.

Флоренция – звезда, исполненная радужных и волнующих обещаний, – таила в себе смерть, словно ядовитый цветок. Грациозная игра ее правителей, братьев Медичи, – Лоренцо и Джулиано – этой новоявленной аристократии духа и кошелька, окруженных роскошной свитой и праздниками, где тысячелетние короны существовали на равных с бутафорскими, игрушечными диадемами, в которых горели алмазы баснословной цены, – заставляла замирать сердца и умы, наполняя их восторгом и утонченно-печальным обаянием любви к Прекрасной Даме, отравленной горечью предстоящей разлуки.

Чахоточный румянец на лицах любимых женщин этих оригинальных и сильных людей, которые истину страсти ставили впереди любой другой, приглушенный девичий кашель в золотых залах уединенных дворцов, заставляли верить в магические силы различных камней, амулетов и заклинаний, в потусторонние силы, астрологию, алхимию и власть звезд. Врачи того времени должны были знать Каббалу – мистическую книгу иудеев, и еще много чего, – только тогда их услугами пользовалась флорентийская знать.

Пылкий, неотразимо изящный придворный, рыцарь и воин, Лоренцо Медичи читал Платона по-гречески, Ветхий Завет по-древнееврейски, трактаты Ибн-Сины и ученых Востока – на их родном языке. Его гордый, вольнодумный патрицианский разум хотел объять своим знанием весь мир! Он поклонялся искусствам и наукам, но только вечно юная и безмятежная красота любви к женщине одна могла дать усладу его мятежному сердцу.

Всесильные, любезные и великолепные братья Медичи надеялись на врачебное мастерство Луиджи, доверяя ему безоговорочно самое дорогое – своих женщин. Они хотели иметь немного надежды…и Луиджи совершал чудеса, вырывая у смерти минуты, часы и дни для чужого счастья. Он безмерно устал, проведя ночь у постели угасающей Симонетты, и не сразу узнал Манфреда, который шел ему навстречу вдоль двухэтажного фасада Воспитательного дома.

– Луиджи, как здорово, что я тебя встретил! Где ты был? Я жду тебя уже целую вечность!

– Что ты знаешь о вечности. мой юный друг? – устало вздохнул Луиджи. – Не упоминай Вечность всуе…Сколько раз я твердил тебе об этом?

– Тебе весело? – обиделся Манфред. – А мне не до шуток!

– Ну, что там еще? Выкладывай!

– Только не здесь! – молодой человек нервно оглянулся, вздрогнув от грохота колес проезжающей мимо телеги с овощами.

– Ба! Да ты совсем плох! – усмехнулся Луиджи. – Я хоть провел всю ночь у постели больной, а ты где? Что с тобой? Неужто прекрасная Антония…

– Замолчи! – Манфред с трудом сдержался, чтобы не закрыть рот Луиджи рукой. Учитель бы не вынес подобной фамильярности! – Дело очень серьезное, Луиджи. Выслушай меня, прошу!

– Ладно. Да ведь ты сам не желаешь говорить!

– Я все расскажу тебе, но только дома, в подвале, где мы проводим опыты. Никто не должен догадаться, что ты все знаешь!

– Ты хочешь втравить меня в неприятности! – вздохнул Луиджи. – Я так и знал! Стоит только обучить кого-нибудь как следует, – и сразу начинаются неприятности! Хоть бы для разнообразия раз в жизни вышло по-другому! Увы! Так что стряслось, мой юный друг? Ты не внял моим предупреждениям?

Манфред вздохнул и опустил голову.

– Так я и думал! Никто не хочет слушать старого Луиджи! Ну и что? Каков результат?

За разговором они подошли к дому. Луиджи открыл тяжелую дверь, пропуская Манфреда вперед. Сам чуть задержался, обратив внимание на мелькнувшую среди деревьев тень. Нехорошее предчувствие сжало ему сердце.

– Садись, Манфред. Разговор, как я понимаю, будет долгим? Тогда, может быть, вина? – Луиджи полез в резной шкафчик, достал бутылку вина и пару серебряных стаканов удивительно красивой работы. – Будем эпикурейцами, и насладимся чудесным напитком!

–  Мне не до вина, – возразил Манфред, но, тем не менее, выпил и налил себе и Луиджи еще. Он не знал, с чего начать, и начал с того, что больше всего вызывало у него беспокойство. – Антонии грозит смерть!

– В самом деле?

Манфред рассказал Луиджи все – о том, как он пошел к Кристофору, как его возили в подземелье, что он там видел и слышал. Учитель все больше и больше мрачнел, и под конец вскочил со стула и начал ходить взад и вперед по комнате, сдвинув брови и засунув руки за пояс.

– Ты влип, Манфред! Твои дела так плохи, что я не дам за твою жизнь ни одного флорина! Ах, сеньор Альбицци! Я всегда подозревал, что он дурно кончит…Теперь его ничто не спасет. Вряд ли он все еще жив!

– Ты что?.. – у молодого человека пересохло в горле. – Думаешь, он уже мертв?

– Не сомневаюсь! Беги, спасай свою Антонию или умри вместе с ней!

– Луиджи! Не для того я ждал тебя, чтобы получить такой совет. Умереть я смогу и сам. Я хочу найти выход из создавшегося положения, и никто, кроме тебя, мне не поможет!

– Так что сказал Черный Дух?.. – спросил его Луиджи, напряженно размышляя о чем-то.

– Ну…что среди нас есть Помнящий…

– Так и сказал?

– Да… – Манфред поежился. У него начался нервный озноб. Мысль о том, что Антония одна там, в палаццо с этим страшным подземельем приводила его в ужас. Теперь к этому ужасу добавился новый – что ее супруг, возможно, уже умер, и умер не просто от болезни, а жуткой, безобразной смертью, и что она…

Луиджи занимало совсем другое. С того момента, как Манфред сказал о «Помнящем», учитель все понял. Эта мысль и ему приходила в голову. Уж больно ловко у юноши все получалось…как будто он заранее знал, как и что нужно делать, как будто…Ах, несчастье! Теперь ему не спастись! Его тайна слишком притягательна, слишком нужна, слишком значительна, чтобы он мог рассчитывать на милосердие. С ним сделают все, что угодно, чтобы узнать , вырвать желаемое любой ценой. Человек с водянистыми глазами ни перед чем не остановится! Проклятие! Что же делать?

Впервые за свою долгую, как он считал, жизнь – хотя ему не было и тридцати – Луиджи не знал, что предпринять. Все казалось недостаточным, недейственным. Бежать? Но куда? Их с Антонией везде найдут! Манфреду можно было бы скрыться одному, хотя и это невероятно трудно, но с девушкой – ни одного шанса. Ни одного! Да и поздно уже.

– Мне жаль говорить тебе об этом… – промолвил Луиджи с сожалением, – но спасения нет. Подумай, как мужчина, прими решение.

– Какое?

– Если бы я знал!

– Я думал, ты знаешь все, – прошептал Манфред. Он понял, что своим любопытством подписал смертный приговор себе и Антонии. Последнего он себе простить не мог. – Если я умру, ее оставят в покое?

– Хотелось бы утешить тебя…

– Да или нет!? – Манфред почти кричал. Его сердце корчилось в груди от боли и отчаяния, обливаясь кровью.

– Нет! Ее жизнь кончена, как и твоя.

– Луиджи…

– Мне больше нечего сказать тебе. Принимай решение! Ты же не хочешь, чтобы ее убили таким же страшным, изуверским способом, как ее супруга? Спроси меня, на что способны эти люди, и мой язык примерзнет к небу, не в силах произнести подобного…

– Ты приводишь меня в отчаяние, а я так надеялся!

– Решайся, Манфред! Из вас двоих мужчина ты! Тебе не избежать этого! Не трусь, не позорь меня.

– За себя я не беспокоюсь, но Антония…Никак нельзя спасти ее?

– Нет же, Манфред! Каждая минута промедления приближает ее жуткую участь! Что ж ты колеблешься?

– О, Господи! Луиджи! Я же люблю ее! Как я могу? Я должен убить ее своими руками?! Ты сам любил когда-нибудь?

– Черт тебя побери, Манфред! Надо было думать раньше, когда я предупреждал тебя! Эти люди ни перед чем не остановятся!

– Неужели совсем ничего нельзя придумать? Зачем же ты тогда столько времени провел в странствиях? Зачем ездил в Персию и Египет? Чему ты учился у мавров в Испании? У арабов на Востоке? Ты же всегда говорил, что мы сами – хозяева своей судьбы!

– Ты сделал выбор, Манфред! И с Антонией, и с подземельем…Ты кинулся в объятия судьбы, словно одержимый! Так имей же мужество принимать последствия такими, как они есть!

– Но как же надежда, Луиджи? Не ты ли внушал мне, что надежда есть всегда? Не ты ли показывал мне символ Надежды – женщину, которая не переливает жидкость из одного сосуда в другой, но выливает содержимое обоих сосудов в бесконечный океан, волны которого плещутся прямо у ее ног?

– О, Манфред! Я научил тебя всему, что знал сам! Черный Дух узнал тебя – значит, ты помнишь то, что другим только предстоит узнать или не узнать. Ты обладаешь способностями, которых у меня нет. В моих наставлениях уже нет необходимости. Ученик усвоил все, чему ему нужно было научиться на этой планете! Свободный от всех земных привязанностей, ты можешь раствориться в океане вечности, в который выливается жидкость из всех сосудов…Ты понимаешь, что это значит!

– Да, Луиджи! Я понимаю…Мне нет дела ни до чего, что я оставляю на земле…кроме Антонии! Она не отпускает меня! Это единственная земная привязанность, с которой я не в силах расстаться!

– Так возьми ее с собой!

Манфред в отчаянии обхватил голову руками.

– Что еще ты хочешь от меня услышать? – уже несколько отрешенно спросил Луиджи. Он считал, что все сказано, решение принято, и что нет нужды обсуждать что-либо. Наступило время действовать.

– Луиджи! – в глазах Манфреда непролитыми слезами стояла жгучая тоскливая боль.

– Да?

– Как нам не потеряться в Океане Вечности? Как я смогу найти Антонию, а она меня? Без этого я не могу решиться…

Луиджи задумался. Его любимого ученика ждет далекое путешествие. Путь предначертан, и Великий Смысл этого постигается не вдруг. Каждый может прочесть книгу вселенной, полной звезд, – но не каждому дано понять ее сокровенную суть. Манфред родился в объятиях богов, но он еще не знает этого. Он не знает, какие опасности подстерегают его на пути и какие неслыханные победы! Старый и мудрый змей Луиджи должен помочь своему ученику. В конце концов, разве это не служит Великому Плану?

– Ладно! Ты прав, мой юный друг! Никогда не отступай, что бы ни случилось. Я дам тебе письмо к одной женщине…Она поможет вам с Антонией. Слушайте и делайте все, что она скажет, каким бы невероятным это вам не казалось.

Луиджи достал склянку с чернилами и быстро нацарапал несколько строк.

– Возьми меч, – сказал он Манфреду. – Мало ли, что? Я не пойду с тобой, чтобы не привлекать внимания! К твоим визитам в палаццо Альбицци привыкли: все знают, что ты врач, а старый сеньор твой пациент. Туда ты сможешь добраться беспрепятственно, но вот удастся ли тебе так же свободно выйти вместе с Антонией? Если вас не убьют по дороге, то постарайтесь не принести беду в дом Марианны. Идите так, чтобы вас никто не заметил!

– Кто такая Марианна? – спросил Манфред, на ходу одеваясь. Он взял с собой кинжал, подаренный Луиджи, и свой любимый короткий римский меч.

– Скоро узнаешь! Во всяком случае, я на это надеюсь…

Луиджи стоял и смотрел вслед Манфреду. Шумели деревья в саду, пахло лавром и базиликом. Между деревьями неслышно скользнула серая тень.

– А не вспомнить ли тебе славную боевую молодость, Луиджи? – сказал себе ученый и двинулся за неизвестным преследователем. – Скажи спасибо своему старому учителю, Манфред! – довольно пробормотал он, вытирая о листья окровавленный кинжал.

Человек в темном плаще умер мгновенно: Луиджи умел не только спасать от смерти, но и превосходно убивать – быстро и со знанием дела. Он убедился в том, что больше Манфреда никто не сопровождает, и, чрезвычайно довольный, что-то насвистывая себе под нос, возвратился домой. Предаваться унынию – смерти подобно! Эту истину Луиджи усвоил давно и не собирался изменять ей. Все идет так, как должно, и теперь остается ждать развязки.

…В палаццо Альбицци Манфреда ждала странная и зловещая тишина. Никто не встречал его. Кухарка, по-видимому, ушла на рынок за продуктами, а две деревенские девушки, помогавшие по хозяйству, могли быть у сеньора…

Манфред колебался, идти ли ему наверх к Маттео, или направиться сразу в комнаты Антонии? Решив все же посмотреть, что с сеньором, молодой врач побежал вверх по лестнице. Он так торопился, что поскользнулся и чуть не упал. С трудом удержав равновесие, врач нагнулся, чтобы освободить зацепившуюся за кованое украшение перил полу плаща и замер от ужаса…На лестнице повсюду блестели темные, чуть загустевшие лужи крови. Манфред вдруг ясно понял, что старого сеньора Альбицци больше нет в его комнате, и что надо искать его тело.

Он повернул назад и отправился по кровавым следам, которые привели его в заброшенный коридор, прямо к комнате с ходом в подземелье. На двери, украшенной превосходной резьбой, висело, прибитое огромными гвоздями, изуродованное тело Маттео Альбицци.

Манфред, привыкший ко всему, не смог сдержать приступ тошноты. Его вырвало в углу, на какие-то старые тряпки, пыль и паутину. Он стоял некоторое время, прилагая усилия, чтобы открыть глаза и посмотреть еще раз на сеньора. У изувеченного трупа кроме всего прочего было перерезано горло; язык, распухший и синий, вывалился наружу, а в проколотое в нем отверстие кто-то вдел золотой браслет с ключами от подземелья.

У Манфреда закружилась голова от сознания своей вины и страха за Антонию, который пожаром охватил его сердце, лишая разума…Он бросился назад, молясь, чтобы с ней ничего не произошло. Жуткий, весь в крови, труп Маттео неотступно стоял у него перед глазами, застилая белый свет. Молодой врач понял, почему палаццо пуст – слуги, скорее всего, разбежались в ужасе. Такое зрелище кого угодно заставит потерять голову!

Он застал Антонию без чувств в ее комнате, на полу. Ее платье было испачкано кровью, к счастью, чужой.

– Почему ее не тронули? – спрашивал себя Манфред, испытывая огромное облегчение и радость. Он опустился на колени около нее и заплакал, не вытирая слез.

Она осталась жива только благодаря тому, что Манфред знал что-то, очень интересовавшее страшных людей из общества «Молчания», эмблемой которого была Черная Роза. Никто не мог предсказать, как поведет себя Манфред, найди он Антонию мертвой. В том числе и он сам. По-видимому, он был слишком нужен.

Ее оставили в живых, намекнув молодому человеку, что каждый ее вздох отныне зависит только от него, насколько он будет покладист и сговорчив. Луиджи, как всегда, оказался прав! И Манфреду, и Антонии жить оставалось ровно столько, сколько потребуется на раскрытие тайного знания.

Молодой врач с силой потер виски – он ничего не мог вспомнить. Что интересовало этих страшных людей? Что такое он может знать? Секрет получения «философского камня» или «эликсира бессмертия»? Или как превращать в золото обыкновенные металлы? Все это казалось слишком мелким, да и многие алхимики, даже Луиджи, почти вплотную приблизились к этому. Почему же Черный Дух указал на Манфреда?

За дворцом, конечно, следят, и выйти незамеченными им с Антонией не удастся! Что же делать?

Манфред начал приводить Антонию в чувство, лихорадочно обдумывая варианты развития событий. Как и предполагал Луиджи, ему позволили войти. Но позволят ли выйти? В палаццо всего два выхода и оба под наблюдением. Общество Молчания ждет, какое он примет решение…

Вадим позвонил Никите с Киевского вокзала, сказал, что будет к ужину, только кое-что уладит. Бабуля сразу принялась ставить тесто для своих знаменитых пирожков, которые «так любит Вадик», а Никита с Валерией решили сообщить в Москву о предстоящей встрече. Сиур поблагодарил и заверил, что непременно будет, особенно с учетом пельменей и чая с медом.

– Наконец, познакомлюсь с неуловимым Вадимом, – думал он, осторожно ведя машину по обледенелой дороге. Шел крупный мокрый снег, вспыхивая в свете фар. Сиур надеялся узнать у Вадима кое-что, как у очевидца событий. Смерть Алены не казалась ему случайной, да и гибель Богдана тоже. Горский к предупреждению отнесся несерьезно, это ясно. Да и кто бы на его месте поверил?

В гостиной весело горел камин, пахло сухими дровами, свежезаваренным чаем и бабушкиными духами «Белая сирень». Валерия грустила, Никита тревожно ловил ее подернутый слезами взгляд. Вадим вел себя очень сдержанно, почти все время молчал, незаметно рассматривая нового знакомого.

После ужина, когда мужчины остались одни, Вадим рассказал все, что знал. Единственным его условием было: не задавать вопросов, касающихся лично его. На все остальные он ответит, если сможет, конечно.

– Жена Горского и твой брат были любовниками? – спросил Никита.

– Да. Он любил Алену безумно, слепо. Мы, Протасовы, все такие – смертельно любим и смертельно ненавидим! Я хочу найти убийцу брата, и почему-то думаю, что именно вы мне в этом поможете. На взаимовыгодной основе!

– Согласен, – ответил Сиур, закуривая. – Что ты думаешь о том, что видел? Ты же сделал какие-то свои выводы?

– Все связано: охота на меня здесь, в Москве, гибель Корнилина, Алены и Богдана. Не могу понять, что общего между ними? Корнилин – художник; Алена – деревенская девчонка, только-только выскочившая замуж; Богдан вообще ни при чем. С Артуром он был знаком постольку-поскольку, как половина Харькова. Алену он любил. Но за это ведь не убивают?

– Ну да! – возразил Сиур. – А ревность? Самый распространенный мотив, между прочим!

– Тогда, кроме Горского, ревновать некому. А к смерти Алены он непричастен. Точно. Ее убил тот человек, которого я видел. И Богдана, я думаю, тоже.

– Мотив?

– Вот это самое уязвимое место во всех моих рассуждениях. Сколько я не старался, мотива найти не смог. Богдана могли убить, приняв его за меня.

– А Корнилин и Алена?

Вадим развел руками.

– Я знаю, что их всех связывало!

– Что, Никита?

– Они все знали Горского!

– Ну и что? Горский – искусствовед, бизнесмен, его многие знали!

– Да. Но только эти люди знали его близко! И еще одно – у Горского есть медальон! А Корнилин этот медальон нарисовал на своей картине!

– Хорошо. У нас два интересных факта – Горский и его медальон! Как ни крути, а больше ничего не вырисовывается! Богдан мог пострадать из-за того, что слишком приблизился к Горскому и Алене.

– Знаете, что мне кажется странным? – Вадим, не отрываясь, смотрел на огонь. – Как такой человек как Горский мог оказаться в святой обители? Он жестокий, умный и крутой мужик: циничный, расчетливый, безжалостный. И вдруг – монастырь? Не вяжется!

– Так у него жена погибла! – возразил Никита, понимая, что Вадим отчасти прав.

– Ну и что? Кто из твоих знакомых отправился в монастырь грехи замаливать оттого, что кто-то из близких умер?

Все молчали. Таких знакомых ни у кого не нашлось.

– Да, странно, – согласился Сиур. – Монастырь – это уж слишком! Что-то в этом деле еще есть, чего мы не знаем.

– Богдан говорил, что есть тайна, которую он не может мне сказать. Может, это как раз то…

– Мы, к сожалению, уже не сможем его расспросить.

Разговор окончился далеко за полночь. Все трое пришли к единому мнению – предпринять можно две вещи: еще раз поговорить с Горским и найти человека, который, возможно, убил Алену и Богдана. Оба шага уже делались, и безрезультатно. Но кто сказал, что все получится с первой попытки?

– Кстати, – поинтересовался Сиур, – никто не знает, медальон все еще у Горского? И еще – сам Горский все еще жив? Если жив, то почему?

На эти вопросы ответов тоже не оказалось. Кажется, снова придется ехать в Харьков. Сиур подумал, что сможет заодно взять с собой бабушку Элины. Вадим предложил ему ключи от квартиры Богдана.

– Живи, сколько надо! Только будь осторожен. Чертовщина какая-то происходит вокруг!

С таким выводом никто не стал спорить.

Над святой обителью на ярком холодном небе высоко стояло солнце, по косогорам шумели сосны, теряясь вершинами в небесной синеве. Внизу неслышно и величаво текла река, омывая желтый песчаный берег. Над луковицами храма жарко горели золотые кресты.

Сергей шел, ничего не видя вокруг, не замечая этой непередаваемо-печальной осенней красоты. Он думал о Лиде, о том, что впервые не испугался ее, что туманный призрак больше не вызывает у него панического ужаса. Наоборот, ему захотелось вновь увидеть ее, поговорить с ней, расспросить о том, что произошло тогда в лесном доме, что заставило ее так поступить. У него появилась непонятная ему жажда слышать ее тихий, теряющийся в звуках окружающего мира, голос, оправдаться перед ней, просить прощения…Заслуживает ли он прощения? Заслуживает ли он того, чтобы она согласилась выслушать, понять?

На голых почерневших осинах кое-где задержались ярко-лимонные листы, вспыхивая в лучах солнца, которое почти не грело, а только подкрашивало золотом увядающее великолепие осени, ее последний прощальный привет.

На покосившихся крестах монастырского кладбища позванивали металлические венки, по ржавым кованым оградам, громко каркая, расселись вороны. С ясного, казалось, неба неслышно слетал переливающийся на солнце снег, тихо опускаясь на твердую от ночного заморозка землю.

Сергей увидел дубовую скамейку, недавно поставленную тут молодыми послушниками. Захотелось отдохнуть от всего, – от яркого и холодного неба, от собственной вины и нечистой совести, от тяжелых, нескончаемых снов, развязка которых все не наступала, от страшных воспоминаний, от какого-то полного внутреннего крушения, превратившего налаженную, обеспеченную, полную удовольствий жизнь в груду обломков…

Как всегда в мгновения невыносимой боли, он потянулся рукой к медальону. Золотая подвеска ответила теплой нежностью, невыразимой, как потайные движения души.

Горский проснулся сегодня утром и обнаружил, что медальон исчез. Благо, в келье искать его долго не пришлось – вещица лежала в ладанке под образами, игриво поблескивая густым старинным золотом. Сергей вздохнул с облегчением.

– Опять ты за свое! – обращался он к украшению, словно оно было живым. – Что ж ты меня так пугаешь?

Вот и сейчас он трогал подвеску, словно руку любимой женщины, и думал о Лиде. Почему снова о ней? Какой-то поэт называл плывущие по небу облака «грустью влюбленных»…Почему он думает об этом? Почему хочется плакать от необъяснимой грусти, вспоминая ее легкую фигурку в пустоте храма?

– Я жил среди теней, – внезапно подумал он, – принимая их за живых людей!.. Я ловил ускользающее счастье, которого не мог найти в том, придуманном мной мире. Что же теперь? Я гоняюсь за тенью среди живых? А она ускользает от меня, словно далекое облако…Какой бред! Я схожу с ума? Существует ли где-нибудь бальзам от черной тоски?

В глубине дубовой аллеи, вся в сверкании золотого снега появилась фигурка девушки, в длинном пальто и шарфе. Под каблуками ее сапожек похрустывали мерзлые листья.

– Призраки приходят неслышно, как туманный сон, – сказала она.

– А под твоими ногами хрустят листья!

Она засмеялась, запрокидывая голову с тяжелым узлом волос на затылке. Снег не таял на выбившихся из ее прически прядей, сверкал алмазами, словно сказочная корона…

– Я не призрак!

Сергею нравился этот сон, не похожий на те, которые он видел длинными нескончаемыми ночами. Лида была красивее, чем наяву, с розовыми от мороза щеками, в модном пальто. И главное, она не винила его ни в чем, не смотрела с ненавистью, с тяжелым укором. Ее глаза были прозрачны, как зеленоватая озерная вода. Он тонул в них и не хотел возвращаться.

– Это все бабушкино зелье, – сказала она просто, как о чем-то обыкновенном. – Мое тело стало как мертвое, но ненадолго, всего на сутки. А потом я проснулась, в гроте, и ничего не могла вспомнить…

– Мы с Богданом отнесли тебя туда, мы думали… мы…– Сергей решил, что в этом сне он наконец-то получит все объяснения, которые не давали ему покоя. На всякий случай он спросил, – Я сплю сейчас?

Лида наклонила голову на бок, посмотрела пристально и лукаво, чуть улыбнулась.

– Может быть!

– Это не важно! – поторопился заверить ее Горский. Он вдруг испугался, что она уйдет, оставит его одного, – на этой скамейке, на этой земле, среди всех этих холодных звездных небес, безграничных, как ожидание. Внезапно, словно молния, пронзила мысль, что делает этот жесткий мир теплым и прекрасным, словно ладонь ребенка. – Не уходи! – взмолился он, взяв ее маленькую холодную руку в свою.

Лида села рядом, вздохнула чему-то своему, поправила волосы.

– Теперь не уйду!

Сергей, не понимая, что делает, наклонился и осторожно поцеловал ее холодные губы, чувствуя, как кружится голова и сердце бьется, как сумасшедшее. Он ощутил, как вечный холод в его душе начал растворяться и таять, подобно льдинке в сердце Кая, заколдованного Снежной Королевой.

– Ты ведьма, – шептал он, задыхаясь от счастья, – я всегда знал это! Ты хотела напугать меня, проучить! Да? Ответь же!

– Я ведьма! – отозвалась она, словно эхо в раю.

– Ты превратилась в козу? – задал он глупый вопрос.

Лида расхохоталась.

– Представляю себе, что с вами было, когда вы обнаружили вместо меня козу! Жаль, что не видела!

– Ага! – с такой же глупой улыбкой подтвердил Сергей. – Мы ужасно испугались!

– Когда я пришла в себя, не могла ничего понять. Где я? Как попала в пещеру? Смогу ли выбраться? Попыталась встать, но тело совершенно не слушалось. С невероятным трудом удалось доползти до выхода. Хорошо, что питье продолжало действовать – я не чувствовала ни тепла, ни холода, ни боли, только туман и пустоту внутри. Сколько времени ушло на то, чтобы разбросать камни и выйти, не помню. Думаю, что много. Постепенно я погружалась в те видения или бред, которые вызвал напиток, не видела ничего вокруг, не слышала звуков…Дышать и то было трудно. Вдруг бабушка как будто говорит мне прямо на ухо:

– Лидия, негоже забывать советы! Кровь! Только свежая теплая кровь животного может нейтрализовать действие яда! Помнишь?

И я вспомнила. Баба Марфа, давая мне склянку с зельем, говорила, что если потом плохо станет, то поможет кровь животного. Но я тогда не придала этому значения! Я о тебе думала, и об Алене… Боль мне рассудок затмила.

– А потом?

Сергею казалось, что он все-таки спит. Зелье, кровь…Баба Марфа и вправду была колдунья! А он сомневался. Может, она свою силу Лиде передала? Для того и ядовитую жидкость пришлось выпить?

– Добрела я до сторожки, где дед Илья свои вещи хранил, – чувствую, плохо мне: сознание ускользает, руки-ноги как ватные, сердце бьется еле-еле. Того и гляди, упаду. Кто мне в глухом лесу поможет? Так и замерзнуть можно, насмерть. А умирать мне уже не хотелось. Слышу – колокольчик звенит. Ну вот, думаю, это галлюцинации, ядом вызванные. А это коза! Бредет себе, бубенцом позванивает, да траву пожухлую щиплет. Заблудилась, видно. Взяла я топор деда Ильи, острый, как бритва, ну и… Кровь мне безвкусной показалась, как теплая водичка.

– Так это та коза в пещере лежит?

– Ну да! – удивилась Лида. – Какая же еще? Я ее в покрывало завернула, вместо себя. Жалости у меня не было, а только благодарность, что она своей кровью мою жизнь спасла. Я сразу почувствовала, как силы ко мне возвращаются. Три дня ничего не ела, только пила воду родниковую, чтобы яд выходил из организма.

– Так ты не умерла?

Горский не до конца осознавал, явь ли это, сон ли. Он протянул руку и потрогал Лидины волосы. Шпилька выпала, и узел рассыпался по плечам. Ее щека была холодной, но упругой и живой. Глаза радостно блестели. Ничего общего с призраком!

Сверкающий снег тихо покрывал дубовую аллею, покосившиеся кладбищенские кресты, светлые волосы Лиды, тая на ее губах.

– Раз снег тает, она точно живая, – подумал Сергей, пытаясь принять то новое, что происходило с ним.

– А мне в пещере знаешь, что привиделось?

– Что?

– Свадьба! – Лида вздохнула и закрыла глаза. – Я видела себя невестой, в платье из серебряной и золотой парчи, волосы убраны белыми лилиями, а покрывало мое – как белый снег. Вокруг летают лепестки жасмина и златокудрые ангелы! Все струится, сияет и звучит, как тихие хрустальные колокольчики…Рядом со мной – жених, в шелках и бархате, в красном берете с пером. А над нашими головами, прямо в прозрачном синем воздухе парят два золотых венца.

И подходит к нам Царица Змей, ласковая такая, в платье, как морская вода, в изумрудной короне, с жемчужными нитями в светлых косах…и так она похожа на бабушку Марфу, что я совсем запуталась. Где Царица Змей, где бабушка, а где я сама? Или это все я и есть? Вроде бы я невеста и стою под венцом…и вроде как смотрю на себя со стороны…Лилии у меня в волосах или изумруды? Кружусь ли я в танце или любуюсь танцем? А по шее моей, как драгоценное золотое ожерелье, – змея ползет.

Закружилось все, помутнело… Подает мне или той невесте Царица Змей подарок драгоценный, сияющий, как розовая жемчужина, так и горящий радугой!

– Вот тебе, – говорит, – подарок от меня, на счастье! Не зря я тебя царицей называла! Только ты мне не верила…Теперь веришь?

И пошел на нас с тобой, Сережа, золотой дождь, засверкал, как падающие звезды…аж глаза закрыть пришлось…

А когда я их открыла, увидела, что свет белый померк, и лежу я под землей, в кромешной тьме, одна-одинешенька, словно в могиле.

– Помогите! – кричу. – Что ж вы меня живую в землю закопали? За что?

Очень я испугалась, что из-под земли не выберусь. Ну, а потом ты знаешь уже, что было…

– Прости меня, – сказал Сергей, опуская голову. – Всех прости! Из нас троих только я один жив еще. «Отец» Вассиан ездил в город, позавчера вернулся, рассказал про гибель Богдана. Это божья кара? Или месть колдовская?

– Ни то, ни другое, – покачала головой Лида. – Я сама не знаю!

– Как же быть?

– Ждать надо. Покажи мне свой медальон! – неожиданно попросила Лида.

Сергей полез под одежду, вытащил золотую подвеску, повернул Знаком к солнцу. Она вспыхнула огнем, веером лучей, и тут же погасла, словно спряталась.

– Откуда ты узнала про медальон? – запоздало удивился Горский.

– Мне за это время столько всего открылось! Ты себе даже представить не можешь! А одного все еще не ведаю…

– Чего?

– Какой подарок Царица Змей приготовила мне на свадьбу? Получила я его или нет? Сколько ни силюсь, никак вспомнить не могу!

ГЛАВА 18

Вселенная Двоих, тех, кто любит, заполнена светом беспредельности, нежностью, мягкой интимностью, полной порыва и смущения… Это слияние двух безграничностей, для которых весь звездный мир – всего лишь место, из которого так приятно возвращаться .

Манфред был молод, и кровь его была горяча. Антония была рядом. Она пришла в себя и расплакалась, рассказывая о том, как страшные люди в черном, с закрытыми лицами ворвались в дом, как они волокли по лестнице у нее на глазах старого Маттео, в крови, в изодранной одежде, как…

Весь ее жуткий рассказ звучал музыкой в его ушах, и ничто – ни ожидающая их за порогом палаццо смерть, ни безвыходность сложившейся ситуации, ни страшная кончина сеньора Альбицци, – ничто не могло заглушить эту музыку, тихую, как песня душ в раю. Его райский сад был там, где Антония, – что бы ни происходило, что бы их ни окружало.

Однако, надо было спешить. Манфред не знал, как они смогут выйти, но точно знал, что выйти надо. И не просто выйти из этого проклятого палаццо, но еще и благополучно добраться до дома женщины, о которой сообщил ему Луиджи.

– Антония! – его голос прервался от волнения. – Нам надо бежать, скрыться! Быть может, навеки…

– Навеки?… – она не понимала его, но заранее была согласна со всем, что он скажет.

– Нам предстоит долгий, очень долгий путь… и неизвестно даже, удастся ли нам пройти его до конца. Я даже не знаю, сможем ли мы выйти невредимыми из этого дворца?! Я не знаю, каков конец пути…Мы отправимся в неизвестность!

– Но ведь мы будем вместе?

– Вместе, Антония, пока одного из нас не убьют…

– Но тогда…

– Я все-таки думаю, что этого не случится! Луиджи будет молиться за нас! – Манфред улыбнулся. – Хотя я не знаю, умеет ли он это делать?

Они выбрались из дворца через то самое окно, в которое Антония впускала Манфреда тихими лунными ночами. Никто, казалось, не ждал их. Старые деревья угрюмо шумели, в глубине сада притаилась темнота, скрывающая возможных преследователей. Молодой врач не отпускал руку Антонии, которая вся дрожала от слабости и пережитого ужаса. Сейчас ей было все равно, что случится с ней, потому что Манфред был рядом. Они бежали по высокой траве, огибая лавровые кусты, шелестевшие от поднявшегося ветра. У самой ограды, там, где старая решетка отодвигалась, их ожидали двое в низко надвинутых капюшонах.

Манфред не стал раздумывать, и один из двоих упал мертвым раньше, чем успел осознать это. Второй отчаянно сопротивлялся, но не долго. Короткий и быстрый, как молния, римский клинок Манфреда положил его рядом с первым.

Ржавая ограда выпустила беглецов, и они помчались, как ветер, к ожидавшей в кустах лошади, предусмотрительно оставленной там молодым человеком. Это была любимая лошадь Луиджи, с красивой длинной гривой и хвостом с вплетенными ленточками.

Антонии казалось, что она видит часто снившийся ей сон, как они с Манфредом скачут по бескрайней равнине, к сияющему золотом горизонту…

Все произошло быстрее, чем они ожидали. Бешеная скачка по утопающим в зелени окраинным улицам внезапно прервалась у высокого и узкого темного дома, похожего на крепость с бойницами вместо окон. Антония уже видела когда-то этот дом, залитый светом тусклой луны, откуда ее звала странная женщина с пронзительными глазами. Та женщина все знала: даже то, что Антония еще придет к ней и будет просить о чем-то…Вот она и пришла.

Высокая темная дверь бесшумно открылась, приглашая войти. Дом, снаружи простой и мрачный, внутри поражал резной деревянной отделкой, обилием шкафов, шкафчиков, бюро и кассоне. Сундуки разных размеров стояли вдоль стен, в коридорах и комнатах.

Молчаливый слуга провел их через множество жилых и нежилых помещений в самую дальнюю комнатку с низким деревянным потолком, где на резном стуле сидела хозяйка в платье из темно-зеленого бархата. Ее волосы, иссиня-черные, скрученные плотными жгутами, обвивали гордо посаженую голову, неожиданно светлые глаза сверкали. Манфред не смог определить, сколько ей лет. Она выглядела моложаво, но чувствовалось, что внешность ее весьма обманчива. Женщина поставила на стол небольшой нефритовый ларец с украшением на крышке в виде змеи, кусающей свой собственный хвост.

Манфред заметил необычную красоту ее рук с длинными тонкими пальцами, на одном из которых блестело колечко с небольшим изумрудом.

– Смарагд, камень вечной жизни, – усмехнулась женщина, поймав его взгляд.

Молодому человеку стало неловко, как будто он без разрешения подсмотрел чужую тайну.

– Луиджи обещал, что вы поможете! – сказал он, чтобы сгладить возникшее замешательство.

Марианна, – так звали женщину, – кивнула царственной головой, засмеялась.

– Луиджи простых поручений никогда не давал! Только вот как их выполнить? – Она задумалась. – Бежать, скрываться вам бесполезно: найдут, и гораздо быстрее, чем вы предполагаете! Оставаться в городе тоже нельзя.

Антония почувствовала, как отчаяние охватывает ее, подобно тому, как огонь охватывает поленья в камине. Марианна не сможет им помочь. Им никто не сможет помочь. Им с Манфредом суждено погибнуть во Флоренции, городе любви и света, уйти без возврата, кануть в бездну тьмы и забвения.

Хозяйка дома достала из нефритового ларца позолоченную табличку, на которой была изображена скала с башней на вершине, достичь которой можно по извилистому пути, освещенному луной.

– Я предоставлю вам выбор, – сказала она, разглядывая табличку в пламени свечи. – И если вы примете верное решение, то станете странниками.

– Но… – растерялся Манфред, – вы ведь знаете, что нас найдут. Куда идти? Зачем? Это будет только отсрочкой…тем более мучительной, что мы знаем, какой конец нас ждет.

– Луиджи не говорил тебе свою любимую фразу?

– Какую?

– Остерегайся своих чувств, сын мой. Всегда управляй ими и никогда не позволяй себе стать их рабом. Чувства – прекрасные слуги, но скверные хозяева. Уж он-то не давал воли чувствам! А вас сейчас одолевает чувство страха. Я знаю, чего вы боитесь: не смерти, нет, – не она вас пугает. Сильнее смерти вас страшит разлука. Вы только-только встретились, нашли друг друга, посмотрели друг другу в глаза и прочитали там свою судьбу…и вот…перед вами разверзлась пропасть. Не перейти…

Манфред сжал руку Антонии, опустил голову. Марианна читала его мысли как книгу, от нее ничего не скрылось.

– Есть Царство, которое спрячет вас и от алхимиков, и от их последователей. От Черного Духа убежать сложнее. Но можно…на время. Мое дело спасти вас сейчас, и желательно таким образом, чтобы вы не потеряли друг друга. Именно это я обещала Луиджи когда-то.

– Когда-то? Он что, знал, как все будет развиваться? – удивился Манфред.

Луиджи и Марианна казались ему необыкновенными людьми, сильными и видящими далеко вперед. У них была известная им одним цель, ради которой они жили и действовали, вопреки намерениям окружающих, обстоятельствам и самому времени.

– О, Манфред! – улыбнулась Марианна. – Конечно! Ты знаешь, что существуют завесы, разделяющие проявленный и невидимый миры? Все мы ведем двойную жизнь: наш дух воспринимает реальность, тогда как ум заполняется бессмыслицей. Как часто мы принимаем за реальность невероятные безумства нашего собственного разума! Луиджи умеет подниматься выше этого. Поэтому он и знает наперед, что будет! Тебе тоже не мешало бы научиться этому. Увы! Придется отложить обучение на неопределенный срок.

– На какой? – молодой человек забывал обо всем, когда речь шла о знаниях, которые он еще не приобрел.

– Кто знает? – вздохнула Марианна. – Это не зависит только от меня. Это зависит от вашего странствия в Царство Сновидений…а это очень далекое путешествие!

Она поднялась и достала из шкафчика странный удлиненный сосуд, наполненный бледно-желтой густой и маслянистой на вид жидкостью. Сосуд был крепко запечатан. Марианна поднесла его к свету, и жидкость начала втягивать свет в себя, образовывая в своей среде нечто похожее на сияющую жемчужину.

– Что это? – шепнула Антония. Золотой свет отражался в ее бездонных глазах.

– Это эликсир, который позволяет листать Книгу Жизни, или писать недостающие в ней страницы… – ответила Марианна. – Не стоит напрягаться и пытаться понять. Сейчас на это нет времени. Нужно спешить. Все, что вам нужно сделать – выпить это.

Марианна повернулась и достала из шкафчика два совершенно одинаковых серебряных сосуда, из которых удобно было пить, разлила жгучую на вид маслянистую жидкость поровну. В комнате зародился и поплыл в разные стороны вкрадчиво-тонкий запах лилий, кружащий голову.

– Мы должны выпить это? – удивился Манфред. – Но…

Он замолчал под взглядом Марианны, горячим, как колеблющееся пламя свечи. В ее черных зрачках отражалась бледная желтизна напитка. Манфред примерно догадывался, что это могло бы быть, такое пахучее и вязкое, и в то же время холодное, как лед.

Дурманящий запах заставил Антонию резко побледнеть, она чувствовала себя как на корабле в сильную качку. Что им предлагает эта женщина? Яд? Но почему? Разве это выход? К тому же Манфред и Луиджи сами умели приготавливать любые яды. Раз уж все равно этим кончится, почему надо было идти сюда с такими предосторожностями, отбиваясь от неизвестных людей, рискуя быть убитыми на улице? Не проще ли было сделать то же самое, – она имела в виду яд, – прямо там, в палаццо? Зачем столько напрасных усилий, напрасных надежд? Антония не могла отвести взгляда от зеркальной желтоватой поверхности страшной жидкости. От запаха лилий ее начало тошнить.

Манфред силился понять, что произойдет с ними после того, как яд будет выпит. Картина в его воображении рисовалась неутешительная. Единственное, что ему понравилось, – все закончится без мучений. Он знал свойства веществ, добываемых из лилий: они вызывают почти мгновенный сон, плавно переходящий в смерть. Люди не смогут почувствовать переход. Он посмотрел на Антонию, в ее испуганные глаза, – и нежно обнял ее за плечи.

– Не бойся! Мы ничего не почувствуем, просто уснем. Это будет тихо и приятно. Так же приятно, как сон после ночи любви…

Она ему не поверила. Запах лилий заполнил все вокруг, сознание стало тусклым, как свеча за закопченным стеклом.

– У нас было одно условие, – сказал Манфред, глядя на золотистую жидкость в серебряных сосудах.

– Какое?

– Мы не должны забыть друг друга…Как я узнаю Антонию, а она меня? Что будет с нами в Царстве Сновидений, как вы сказали? Как мы сможем не потеряться на его туманных дорогах?

– Ты хотел много знать, Манфред, – ответила Марианна. – Однажды ты отправился в путь за великой мудростью, и уже не мог успокоиться, желая обладать Тайной…Удовлетворен ли ты сейчас? Обрел ли то, к чему стремился и чего так страстно желал? Куда привели тебя необузданные и безрассудные стремления?

Ты измучен, угнетен и находишься в почти безвыходном положении. Ты по собственной воле предал себя группе людей, секреты которых привлекли тебя! В качестве награды за твою смелость ты получил смертельную угрозу. Ты подверг себя и женщину, которая доверилась тебе, страшной опасности. Ты не сможешь скрыться ни во Флоренции, ни в Италии, нигде! На этом свете тебе не будет покоя. Но его не будет и в мире ином. Черный Дух будет искать тебя, преследовать неотступно, пока не найдет! Это вопрос времени.

Время! – вот, что я могу дать тебе. В тумане времени твой след будет неуловим, как дым над степью. Но все же…ты не сможешь стать невидимкой. Тогда, в грядущих днях ты будешь решать ту же задачу: как применить знания, как спастись, как обеспечить безопасность близких, как вспомнить …

– Что? Что я должен вспомнить? – не выдержал Манфред. – Никто не может сказать мне этого, даже Луиджи!

– Сейчас не до объяснений. Настоящее уже стало прошлым для вас. А будущие загадки следует в будущем же и разгадывать. Словом, скучно вам не будет, это я обещаю!

Марианна помолчала, подошла к большому сундуку из черного дерева, окованному железными полосами, открыла его и извлекла на свет фигурку восточного божка в остроконечной шапочке. Божок сидел и смотрел на лотос. Его сонные глазки тускло мерцали, задумчиво-печальные, полуприкрытые. На основании фигурки сиял синий камень, вделанный в изображение Глаза.

– Это принадлежит тебе, – сказала Марианна, протягивая фигурку Антонии. – Я давно ждала этой встречи, и вот, уже пора расставаться. Божок твой и будет твоим, там в неизвестном будущем, когда ты проснешься. Посмотри на него! Этот сапфир символизирует Глаз Дракона.

– Глаз Дракона? Что это значит? – Антония с опаской взяла фигурку в руки. – Какой он красивый!

– И это ты узнаешь потом, – вздохнула Марианна. – Так уж получилось. Глаз Дракона это вход.

– Вход? Но куда?

– Потом, все потом. А это твое, Манфред! – хозяйка достала из сундука золотой медальон грубоватой старинной работы. Золотая подвеска засверкала, как солнце в жаркий полдень. – На медальоне есть Знак. Запомни его! Это украшение, так же как и божок, помогут вам вспомнить и узнать друг друга по ту сторону Дороги Снов…

– Но…разве мы сможем взять их с собой? – удивилась Антония.

– Вы не сможете взять с собой даже свои тела, не то, что вещи. Медальон и божок сами найдут вас… там, за границей пробуждения…Не спрашивайте меня, как. Потому что я еще сама этого не знаю. Вам следует быть осторожными, очень осторожными. Ибо Черный Дух тоже сможет отыскать вас по этим предметам. Ты понял, Манфред?

– Да!

– Опасайся Черного Рыцаря, ночного скитальца, – он ходит по всем дорогам! Он не упустит свою добычу! Опасайся каждого, кто заинтересуется фигуркой божка или медальоном! Держи свои намерения в тайне, сколько сможешь. Ну, а там…будь, что будет!

Манфред взял сосуды с жидкостью и подошел к Антонии. Из-под ее длинных ресниц показались две слезинки и медленно поползли по бледным щекам.

– Мне кажется, что я всегда знал тебя! Давным-давно мы придумали свой мир, в котором тепло и нежность никогда не иссякнут. Я приму любую судьбу, лишь бы только ты была со мной! До тебя я был безумным охотником, стреляющим в солнечный диск и поющим у пламени костра свою воинственную песню. Я пытался вырвать у жизни ее тайны и находил в этом странное и необъяснимое удовольствие!

С тобой я познал другую тайну…страсти, порыва и пылкого самозабвения…Я принес к твоим ногам все, что имел! Я отдал в твои руки свою душу и не жалею об этом. Жаль, что все так быстро кончилось…Твои поцелуи навсегда останутся на моих губах – бред и грезы! Может, их и не было? И это я сам придумал их, умирая от тоски по тебе? – Манфред поднес жидкость с запахом лилий к губам. – Давай же выпьем за нашу любовь, Антония! Там в сонных глубинах, мы полетим рука об руку…и так будет всегда, пока я помню тебя, а ты меня…

Бледно-желтая маслянистая влага растеклась по их жилам ледяным огнем, смежила им веки, остановила дыхание и погасила окружающий мир…Манфреду и Антонии стало так легко, словно они снежинки в ночном небе, невесомые и прекрасные, как звездный свет. Все их печали и заботы исчезли, а сердца наполнились тихим восторгом, ясным и чистым, как небо без облаков. Они парили в небесной синеве, подобно златокудрым ангелам на картинах великого Сандро…Они сами были облаками, торжественно плывущими в недосягаемой вышине, пронзительной, как плач флейты. Они летели к сияющей сердцевине мироздания, этой золотой розе, средоточии любви, всепроникающей и вечно юной, как весна…Их след растаял в золотистом тумане, сомкнувшимся и поглотившем память о них, подобно тому, как смыкаются воды океана забвения.

Высокое черное небо, покрытое звездами, смотрело на спящую Флоренцию. Дымно– желтая луна стояла над притихшими садами и рощами. Сырая и свежая ночь резко пахла кипарисами и лавром. Мраморные богини застыли над неподвижными прудами, грациозно склонив головки, блестя каменными зрачками…

Марианна и Луиджи вздохнули с облегчением. Они успели. Все идет как надо. И будущее уже раскрыло перед Антонией и Манфредом свои неумолимые и желанные объятия…

На Москву падал густой, крупный снег, придавая домам расплывчатые, зыбкие очертания. Пушистые хлопья покрывали ветки деревьев, чугунные ограды бульваров. Засыпанные снегом прохожие были похожи на Санта Клаусов, спешащих по своим волшебным делам.

Сиур любовался городом сквозь пелену снега, летящего с разверзшихся небес, и размышлял. Он думал о том, как изменилась его жизнь, – суровая и одинокая, несмотря на весь внешний лоск и фальшивое веселье, – с тех пор, как он познакомился с Тиной. По утрам он отвозил ее в библиотеку, а потом ехал к себе на фирму, чувствуя, что уже соскучился, и что весь день пройдет в ожидании вечера, когда они снова будут вместе, – он и Тина. Он представлял себе, как они будут говорить ни о чем, смотреть друг на друга, ужинать или целоваться, и это наполняло его душу восторгом, который он мог испытывать только в раннем детстве, и то нечасто.

– Я написал письмо матери Элины, или бабушке, не знаю, как правильно, – сказал Сиур, прежде чем Тина вышла из машины сегодня утром.

Она вопросительно посмотрела на него своими ясными глазами.

– Ты скажешь Алеше?

– Только после того, как узнаю, она это или нет. Все равно придется ехать в Харьков еще раз, попробовать разобраться самому, что там произошло. Я думаю, что жена Горского и Богдан погибли приблизительно по одной и той же причине. В этих событиях невозможно понять мотивы, отследить причины…Все время натыкаешься на оставленные кем-то страшные последствия, которые не предотвратить!

– Знаешь, мне кажется, что если та девушка окажется Элиной, то это не случайно! Не может быть столько совпадений.

Сиур ехал и думал, что Тина права. Он был почти уверен, что Леся и Элина – одно и то же лицо. Хотя…на свете полно похожих людей. А у них всех разыгралось воображение, подстегиваемое неизвестной опасностью.

Он остановился у метро Бабушкинская и закурил.

Полная женщина в каракулевой шубе вела за руку упирающегося мальчика, которому хотелось не топать неизвестно, куда, а сгребать снег и лепить бабу. Малыш громко вопил и размахивал пластмассовой лопаткой, а женщина терпеливо уговаривала его и тащила вперед. Сиур засмотрелся на эту житейскую картину, – борьбу намерений – на которой замешана вся жизнь человеческая, а возможно, и не только.

– Привет! – Вадим сел на переднее сиденье, закрыл дверцу. Он словно вынырнул из снежной пелены, неожиданно и бесшумно.

Сиур оценил его профессионализм, натренированный до блеска, как игра виртуоза. Он давно по некоторым признакам догадался, чем занимается таинственный друг Никиты, и обдумал все «за» и «против». Судьба бросила их друг к другу, не спрашивая, хорошо это или плохо. Так зачем ломать себе голову? Вадим входил в круг людей, так или иначе связанных с убийствами и событиями вокруг них. Пренебрегать таким союзником было глупо и ничем не оправданно. Разве что моралью? Так у Сиура она давно была своя собственная, выработанная жизнью и смертью, а не чужими мнениями и оценками. Он мог себе позволить роскошь быть не таким, как все. В глубинах, на самом донышке, они с Вадимом были похожи, и оба это чувствовали.

– Ты можешь на меня полагаться, как на самого себя! – сказал Вадим. – Я хочу отомстить за брата, и меня ничто не остановит!

– Почему ты решил поговорить об этом со мной?

– У нас один и тот же враг – неуловимый и страшный. Я ничего не боюсь, кроме того, что мне не понятно. Но если меня как следует разозлить, то мне сам дьявол нипочем!

– Откуда ты знаешь про моих врагов? – Сиур отправил окурок через окно щелчком прямо в урну. – Разве я говорил тебе об этом?

– Слова не единственный способ общения! Я чувствую! Я просто знаю, и все! Не думаю, что ты мне не веришь. Более того, ты сам считаешь точно так же, как и я. Зачем нам хитрить друг перед другом? Я предлагаю сотрудничество и помощь взамен на то же с твоей стороны.

– Как это началось для тебя? – спросил Сиур. Он не любил лишних церемоний, и сразу перешел к делу, давая понять, что согласен на условия Вадима. Риск был оправданным и даже необходимым, так как они с Владом зашли в тупик, а в такой ситуации «свежая струя» – то, что надо.

– Летом я выполнил один заказ… – Вадим помолчал, собираясь с мыслями: он не собирался вдаваться в подробности, но то, что имело, по его мнению, значение для Сиура, сказать придется. Иначе какими же они будут партнерами? – Это был клерк из «Континент-банка». Может, слышал?

– Слышал.

Сиур не верил своей удаче. В его машине сидел тот самый киллер, который убил Сташкова и который представлял смертельную угрозу для Тины и ее подруги! Которого они с Владом отчаялись найти, потому что шансы вычислить профессионала такого уровня практически равны нулю. И вот он сам сидит и рассказывает о том, что произошло в тот жаркий летний день, когда повсюду летал тополиный пух, а девочки сбежали от Влада и оказались в развалинах старого особняка, который наемный убийца облюбовал для стрельбы.

То, что Вадим профессионал такого рода, Сиур догадывался, но то, что именно он убил Сташкова, никому не приходило в голову! Так вот кто побывал в квартире Тины и оставил записку!

– Думаешь, я сейчас все объясню? – усмехнулся Вадим. – Я сам ничего не могу понять! Заказ меня удивил и показался странным. Кому нужен обыкновенный клерк? Но…мне предложили очень хорошие деньги, и я согласился. Дело я сделал, и должен был получить вторую половину суммы. Что-то меня насторожило. Не знаю, что. Шестое чувство! Будто смерть дохнула мне в затылок…

– Вместо расчета тебя попытались убить?

– Вот именно! И что самое непонятное – из-за какого-то служащего! Если бы это был видный бизнесмен, политик или «криминальный авторитет», я бы не удивился. Но Сташков? Обычная пешка… С тех пор я чувствую, что за мной охотятся. И Богдан погиб только потому, что в мотоциклетном шлеме, в темноте его приняли за меня!

Вадим смахнул злые слезы и замолчал, глядя, как густой снег засыпает все вокруг – дома и скамейки, лотки с мороженым, темные деревья и похожих на призраки людей.

– Если мы будем только прятаться, нас перебьют по одному!

Сиур молчал. По какой причине убили Сташкова, так и осталось неизвестным. Только потому, что он знал старика, которому принадлежала статуэтка «Будды»?

– Вас это тоже касается, – продолжал Вадим. Он волновался. – Зачем ваши женщины интересовались Сташковым? Как они оказались в развалинах? Уж точно не из-за меня. Я таких «проколов» не допускаю, и если бы заметил, что место ненадежное, то ни за что бы им не воспользовался! Значит, они наблюдали за клерком «Континент-банка»: подобных совпадений не бывает.

– Бывает еще и не то! Жизнь порой забавнее вымысла, – возразил Сиур. – Но в данном случае не стану с тобой спорить. Они действительно отправились проследить за Сташковым. Женское любопытство! Во всяком случае, я рад, что им не надо больше опасаться тебя. Это немного развяжет нам с Владом руки.

– Могу я спросить, чем вас заинтересовал клерк? – спросил Вадим, закуривая и выдыхая дым в морозный, снежный воздух.

– Он был единственным родственником, племянником убитого антиквара, которому принадлежала фигурка восточного божка, что-то вроде «Будды». Существуют предметы, которые по неизвестным причинам опасны. Именно из-за них происходят нападения. Я думаю, жена Горского погибла из-за его золотого медальона.

Вадим надолго задумался. Ему вспомнилась мастерская Корнилина, полная необычных предметов; его странные, поражающие воображение, картины. И видение смерти, дыхание которой он ощутил той ночью, рядом с телом Артура.

– Пожалуй, ты прав! Но в таком случае у нас есть шанс выйти на этих людей, или…

– Что?

– Сам не знаю! Чертовщина какая-то!

– Ты прямо как Влад. Он тоже считает, что дело связано с «нечистой силой»! – засмеялся Сиур. Хотя ему тоже приходила иногда в голову эта шальная мысль.

– Я привык ничему не удивляться, – задумчиво ответил Вадим. – В этом суетном земном мире, полном боли и страха, чего только не происходит! Что вообще мы знаем о мире, в котором оказались волею судьбы? Ты уверен, что понимаешь жизнь? – спросил он Сиура, пристально глядя ему в глаза.

– Представь себе, что я впервые задал себе этот вопрос летом, когда начали происходить все эти непонятные события…и не смог на него ответить. До сих пор я думал, что знаю все, что мне необходимо для разрешения любой проблемы. А сейчас…у меня больше нет такой уверенности.

– Надо перехватить у них инициативу! – предложил Вадим. – Что из этого получится, неизвестно, но попробовать можно.

– Что ты предлагаешь? – спросил Сиур. Предложение ему понравилось. Всегда лучше быть охотником, чем дичью. Те, кого приходилось называть «они», не ожидают подобного. А неожиданность – выигрышный фактор.

– Надо подумать, – отозвался Вадим. – То, что «их» интересуют определенные предметы, а, соответственно, и владельцы предметов, – нам на руку. Можно организовать неплохую приманку. Пора, наконец, посмотреть, кто бросает нам вызов!

Лида вернулась из обители после полудня.

Баба Надя приготовила обед: бульон, отбивные с картошкой, ватрушки и липовый чай.

С порогов неожиданно вернулся Иван, сидел, сгорбившись, часами на сундуке и смотрел в окно полными слез глазами. За окном на черные ветви сада падал редкий снег, который тут же таял. Далеко за деревней брехали собаки. По унылой расхлябанной колее тащилась одинокая телега, на которой громыхали бидоны из-под молока, да соседский дед лениво понукал лошадь.

Иван оплакивал Марфу и Алену. Теперь у него осталась только Лидушка. Баба Надя не в счет, она никогда его не понимала, а человеку прежде всего нужно именно это.

За стеной, у жарко натопленной печки, кряхтел старый Илья. Скрутившая его болячка называлась просто «смертной тоской», с которой он не мог, а, скорее всего, не хотел справляться. Марфы не стало, а вместе с ней не стало и деда Ильи. Какими они были супругами, как они ладили друг с другом, никто не знал. Дед Илья свою жену боготворил, любил беззаветно и немного побаивался. Он был скорее ее помощником, преданным и беспрекословным, нежели мужем. Теперь, когда она ушла и покинула его, дед Илья затосковал. А может, ушел вслед за ней, по неведомой дороге, а в доме у печки лежало только его старое иссохшее тело, которое все еще дышало, но живым уже не было.

Иван очень хорошо это чувствовал. Он вообще умел понимать все без слов и лишних объяснений, хотя и слыл в деревне «полоумным». Враз от его многочисленной родни почти никого не осталось. Он осмысливал и переживал эту потерю по-своему, одному ему доступным способом: глядя на облетевший, темный сад, на седое осеннее небо, на пропитанную тающим снегом мокрую землю… Это давало ему умиротворение и принятие свершившегося, в котором он не мог ничего изменить.

– Есть иди, бестолковый! – накрывая на стол, сердито звала баба Надя. Что бы ни случилось, а еда – дело святое.

Иван ел, лениво и сонно ковыряя вилкой мясо, поглядывал исподлобья на Лиду, улыбающуюся своим тайным мыслям. Она бурно оплакала смерть бабы Марфы и сестры, и сразу успокоилась. Как будто над лугом прошла сильная гроза, с ливнем и градом, с потоками воды и блеском молний, и тут же на прояснившееся небо вышло солнышко, высушило умытые яркие травы, осветило прозрачный, полный свежести и густого медового запаха воздух, струящийся над цветочно-зеленым ковром.

Иван готов был поклясться, что именно так выглядит сейчас Лида – словно луговой цветок после дождя, чистый и ясный, яркий, как первый день в раю. Отчего-то ему в голову приходили самые нежные и поэтические сравнения, когда он смотрел на Лиду. Ее озерные глаза напоминали глаза Марфы, или Царицы Змей из его снов…Кстати, клад-то так и не найден! Так и не пришлось Ивану достать его со дна озера. Приезжий художник, видать, забыл про свои обещания, а больше никто и слушать о кладе не желает. Что за люди! Живут, как слепые кроты в земле! Ничего вокруг не видят, не чувствуют! Истинно чурки дубовые!

Мысли о кладе помогали Ивану преодолевать тоску. Как-никак, у него была цель, которую следовало осуществить, во что бы то ни стало. Может, Лидка ему поможет? Да нет, где ей? Девка, она девка и есть! Мужика надо! Хоть бы приехал кто!

– Лидка! – позвал он, отложив вилку и стараясь не замечать неодобрительного взгляда бабы Нади. – А ты где пропадала?

– Нигде, – чуть улыбаясь, ответила девушка. – Я в город ездила, а потом немного в лесном доме захотелось пожить…Хорошо там! Сосной пахнет, можжевельником…

– Что ж никому не сказала? Баба Надя с ног сбилась, думала, ты пропала совсем!? До чего ж вы с Аленкой непутевые выросли! Да и то сказать, кому вас воспитывать-то было? Родная мать сбежала…

– От такого дурака кто не сбежит? – вмешалась баба Надя, со стуком поставила на стол миску с новой порцией горячих ватрушек. Сладкий аромат сдобного теста растекался по чисто вымытой горнице. – И девки все в тебя, непутевого! Ничего не слушают!

Иван замолчал и продолжал есть, глядя в окно. Он не слушал ворчанье бабы Нади, к которому привык настолько, что почти не замечал. Он думал о своем – о медленно падающем снеге, о дровах, потрескивающих в печке, о лесном доме, о Марфе, о кладе на дне озера…Ему было о чем подумать! А на слова матери он не обижался. Он вообще никогда и ни на кого не обижался. Даже на художника из столицы, который обещал привезти ему акваланг, да так, видно, и забыл.

Лида пересела поближе к печке, на сделанную дедом Ильей лавку, застеленную полосатым ковриком. Она с детства любила сидеть здесь, смотреть на огонь, мечтать о далеком и прекрасном будущем, которое обязательно наступит…

– О чем задумалась? – спрашивала ее Марфа, перебирающая травы. Она редко приходила в дом к дочери, и всегда по делу: принести сухих трав, копченой дичи, которую заготавливал Илья, ягод или грибов. Иногда, если кто-то заболевал, Марфа оставалась, поднимала на ноги, и снова возвращалась в свой деревянный дом в лесу.

Лида всегда, с самого начала знала, что Марфа – колдунья. Так ее называли люди, – шепотом, тихо, чтобы она не услышала. Ее боялись. Лида не понимала, почему. Она любила свою прабабку и с удовольствием проводила с ней время.

– Так о чем ты задумалась? – повторяла Марфа вопрос, потому что девочка не сразу могла вынырнуть из глубин своих мечтаний.

– Когда я вырасту? – спрашивала маленькая Лида. Ей казалось, что когда она вырастет, все изменится, и деревья будут цвести круглый год, как ее сердце, полное радости. Что произойдет с ней, она не знала. Прабабушка часто говорила ей: «Ты царица!» Разве в такое поверишь? Это все сказки! Но отчего тогда так сладко замирает в груди?..

Лида вспомнила ту страшную, полную отчаяния ночь, когда они с Богданом пришли в сторожку, чтобы приготовить яд. Как под утро, когда Богдан уснул, она побежала в лесной дом, к Марфе, чтобы выплакать свою обиду, нестерпимую боль, которая разрывала душу.

В доме было тихо и темно. Илья с Иваном ушли на пороги, а прабабка спала в своей комнате на втором этаже. Лида не помнила, как поднялась по деревянным ступенькам, как открыла знакомую с детства дверь…

– Я тебя ждала!

Марфа сидела одетая, в полумраке. Бледные полосы света из окон косо ложились на некрашеный пол.

– Откуда ты знала, что я приду?

– Какая разница? Знала. И за чем придешь, тоже.

– Я хочу, чтобы все изменилось, чтобы он меня любил…

Марфа глубоко вздохнула и промолчала. Пусть Лида выскажет все, что тяжким грузом лежит на сердце.

– Ты же всегда говорила, что я сильная, что я все могу, что я…царица! – слезы лились из ее глаз, не переставая. – А что на самом деле? Мне незачем жить! Я бессильна! Чего же стоит любовь в этом мире, если она не зажигает душу того, кого любишь? Ты же говорила, что любовь сильнее любого колдовства?! Как это могло произойти со мной? Я хотела отравить собственную сестру! Вот до чего дошло! Сергей…он растоптал меня, как попавший под ноги цветок, – не глядя, безжалостно! Они оба…и Алена тоже, они…убили меня. Разве я когда-нибудь смогу быть прежней?

Глаза Лиды горели безумным огнем, от которого по комнате растекался вспыхивающий свет. Баба Марфа молча слушала. За окном из-за леса вставала бледная заря.

– Ты вся горишь, Лидушка! – наконец, откликнулась Марфа. – А пожар чувств, это еще не любовь. Это всего лишь костер, пылающий на жалости к себе. Себя не жалеть, себя спасать надо!

– Как же мне быть? – Лида не ожидала такого ответа и растерялась. Поток слез иссяк.

– Сергей твой не первый встречный. Не просто так он на твоем пути объявился. И не столько он тебе нужен, сколько ты ему!

– Как же! Нужна я ему! Он на Аленке женился! – разрыдалась Лида. – А что он мне обещал?! Какие слова говорил?! Он же…он…

– Это обида в тебе говорит, – спокойно возразила Марфа. – Глупость и невежество твои. Если не сможешь подняться над ними, не поймешь того, за чем пришла ко мне! Не знаешь ты своего подлинного достоинства, – оттого и плачешь, и жалуешься, и злишься. И винить тебя в этом нельзя. Безграничная неизведанность охраняется Драконом, чешуя которого нестерпимым светом горит. Так, что он невидимым остается.

– Ты что, сказку мне рассказываешь?

– Вовсе нет, – вздохнула Марфа. – Не сказку. А ты слушай, девочка, не перебивай! Дыхание Дракона испепеляюще и смертоносно, оно обращает в ничто любого, кто рискует приблизиться. Но если слить свое намерение с намерением Дракона, стать прозрачным, – можно проскользнуть через Глаз Дракона.

– Но я же не знаю намерения Дракона! – очень по-детски возразила Лида. – Как же я смогу?

– Намерение Дракона – стать пустым, свободным от мыслей и эмоций. Именно это делает невидимым. И когда человеческое уже не будет иметь для тебя значения, ты сможешь пройти через Глаз Дракона. Это огромная бездна, пропасть, переход в иные миры.

– Какие они, эти миры?

– Я не могу описать их земным языком. Они не могут быть объяснены, но…их можно почувствовать, воспринять. Вход находится перед нами постоянно. И только в тебе причина того, что ты не видишь его! Ничего, я помогу тебе.

Лида не понимала, что с ней происходит. Она пришла сюда за помощью, советом, а баба Марфа говорит что-то странное, похожее на те волшебные истории, которые рассказывают на ночь маленьким детям, чтобы они поскорее заснули.

– У меня есть для тебя подарок! – улыбнулась Марфа, видя недоумение на лице Лиды. – Ты его получишь, но потом. Сейчас надо спешить!

– Да, скоро утро.

– Дело не в этом. Мне недолго осталось быть здесь, на земле. Ты должна меня внимательно выслушать, потому что повторять я не буду.

Марфа взяла со стола небольшой флакончик с бледно-желтой жидкостью, подала Лиде.

– Возьми. Это вместо той гадости, что ты сварила!

– Но я уже не хочу никому мстить! – Лида снова заплакала, но по-другому, тихо и не так горько.

– А я тебе этого не предлагаю!

Жидкость даже через толстое стекло флакона пахла лилиями. У Лиды закружилась голова. Зачем баба Марфа говорит ей все это? Зачем дает флакончик, пахнущий лилиями? Этот запах имеет привкус сна…долгого, как смерть.

– Выпьешь это, когда я в окно загляну! – сказал Марфа вкрадчиво, загадочно. – Смотри только, не замешкайся! Для изменения существует определенный момент, мгновение вечности! Если ты забудешь или на что-то отвлечешься…то уже не случится того, что ты хочешь! По крайней мере, в ближайшие тысячу лет.

Лиде стало страшно. Она не могла отвести глаз от флакона с жидкостью, чувствуя, как смертельный холод сковывает ее тело.

Марфа расхохоталась, весело и беззаботно. Она не ответила больше ни на один вопрос, как Лида ее ни просила. Только напомнила еще раз про жидкость, когда ее выпить следует, и еще кое-что рассказала. Лида смутно помнила, что. Про подарок, про кровь, про Сергея… что если Лида все сделает, как сказано, то он ее будет на веки вечные. Почему-то еще про Лесю. Это показалось совсем странным.

– Я все забуду, – испугалась Лида.

– Когда понадобится, вспомнишь! Главное, сделай все, как я велела. И все сбудется: Сергей твоим будет, подарок получишь, и тайну узнаешь.

– Какую тайну? О чем?

– О Глазе Дракона. Есть место, где он существует. Если то место знать, вы всегда сможете уйти…

– Уйти? Куда и как? Зачем?

Эти вопросы остались без ответа. Розовый рассвет заливал комнату. Разговор с бабой Марфой казался сном.

Лида возвращалась в сторожку, где ее ждал Богдан. Под ногами пересыпались листья, пахло холодной росой и сыростью. И только крепко зажатый в руке флакончик с жидкостью, пахнущей лилиями, напоминал о том, что все прошедшее не было сном.

ГЛАВА 19

Над обителью плыл глуховатый колокольный звон.

Красавец-колокол был чуть надбит, но его не меняли. У колокола была своя нелегкая судьба, которую он разделил с обителью и ее иноками. Монастырь знавал времена расцвета и упадка, бывал разорен и разрушен, потом снова восстановлен. Он видел многое и привык воспринимать происходящее как приливы и отливы океана времени, а лихие времена как ураганы и штормы, сменяющиеся спокойствием и безмятежностью.

Потемневшие, древние, суровые и прочные стены обители, как молчаливые исполины, охраняли Идею и людей, избравших ее на своем Пути. Они были как бы твердой основой для неуловимых движений духа, следующего порой извилистыми и запутанными тропами, но всегда стремящегося к высоте и совершенству. Дух бродил впотьмах и заблуждался, но то, что вело его вперед, сияло, как Солнце в открытых Вратах Небес.

Старец жил в обители с тех пор, как себя помнил. Однажды летом его принесли к воротам монастыря неизвестные люди, которые, наверное, были его родителями, и оставили. Так он и вырос среди монахов, приняв их идеи и образ жизни как свои собственные.

Не он выбирал свою судьбу, а судьба выбрала его. С тех пор минуло столько лет, что Пахомий, – так звали Старца, – потерял им счет. Да и считать ему было вроде как ни к чему. Его жизнь была подчинена одной, известной только ему цели, и только после ее достижения могла завершиться. Так сказал ему, тогда еще юному несмышленому отроку, старый, седой, как лунь, преподобный Савва, который управлял обителью.

– Живи в обители, сколько потребуется, пока не исполнишь предназначенное. Воспринимай в своем сердце свет Божественной любви, дабы освещать им дольний мир. «Свет мирянам – иноки, свет инокам – Ангелы». Это славная участь! – наставлял юного Пахомия рассудительный игумен[58] Савва, который заменил ему отца. – Не сетуй на свою долю, ибо за исполненное служение тебе воздастся!

Пахомий поверил сразу и безоговорочно. Ни разу за все эти бесконечные годы ему не пришло в голову усомниться или что-то изменить. Он ждал . Он высох и поседел, стал святее и мудрее самого Саввы, давно отошедшего в мир иной, потерял счет времени, а то, что ему надлежало исполнить, все не происходило и не происходило.

Раньше, отроком, а потом молодым послушником, Пахомий частенько задумывался о «посланце», который должен прийти к нему по велению Божьему, как он сам считал, или во исполнение Великого Плана, как однажды сказал ему покойный игумен. Потом его любопытство несколько притупилось, а потом и вовсе растаяло в однообразном течении похожих один на другой дней.

Он просыпался, творил молитву, выполнял свой христианский долг по отношению к страждущим, благословлял и наставлял, исцелял и давал успокоение мечущимся душам. В келью к нему никто по своей воле войти не смел. Братья-монахи давно привыкли к этому неписаному правилу, а мирян и близко к жилью святого Старца не допускали.

Вечерами Пахомий выходил на самый высокий монастырский холм, поросший старыми березами, и подолгу любовался широким зеленовато-розовым закатом. Над медленно темнеющим горизонтом всходила первая крупная блестящая звезда, переливалась алмазной каплей на бархате небес. Старец смотрел на нее слезящимися от напряжения глазами и все чаще вспоминал свое пострижение и произносимые при этом «тайносовершительные слова»:

– Брат наш Пахомий постригает волосы головы своей в знак отречения от мира и всего, что в мире, и во отвержение своей воли…

Это было лукавство, которое он так и не смог отмолить и теперь считал себя в глубине души величайшим обманщиком, ибо солгал во время исполнения священнодействия. Он не отрекся от мира, потому что должен был исполнить нечто давным-давно обещанное, и этот долг никогда не давал ему возможности почувствовать себя совершенно, лучезарно свободным, легким и невесомым, как ангельское перышко.

Пахомий примирился и с этим, придя после мучительных раздумий к решению, что человек обретает свободу, когда творит волю Божию. Старец так и считал все это время, пока не подошел к пределу земной жизни. Даже самая долгая и праведная жизнь когда-нибудь кончается. Пахомий начал ощущать ранее неизведанную немощь и слабость в теле, странные, все чаще повторяющиеся головокружения, потемнение в глазах и дурноту. Его тело, некогда сильное, крепкое и выносливое, отслужило свой срок и стало тяготить владельца. А «посланца» все не было…

Старец плохо спал ночами, все чаще замирая от сознания того, что предназначение может быть им не исполнено. То, что это произойдет не по злому умыслу, а по вполне естественной причине, его не успокаивало. Он все больше и больше волновался, терял покой и приобретенное годами молитв и размеренной жизни в обители, умиротворение души. Он беспокоился. Состояние было таким непривычным и неприятным, что Пахомий осунулся, пожелтел, потерял аппетит. Он все реже выходил из кельи, разве только к роднику, набрать чистой воды для питья; перестал допускать к себе сначала мирян, а потом и братьев-иноков. Новое название – монах – ему не пришлось по душе, и он продолжал пользоваться старым, как и многие другие в обители.

Однажды под утро, после ночных молитв и бдений, Пахомий заснул ненадолго и увидел чудесный сон…

Он смотрел на цветущее поле, над которым ярко сияло солнце. Рыцарь в золотых латах скакал на белом коне…

– Кто это? – спросил Пахомий. И тут же понял, что видит перед собою триумфатора и победителя, что правит жизнью и смертью. Он направляется к Полноте Жизни, удерживая в руках знамя любви…

Старец проснулся, как будто кто-то толкнул его. Он все еще видел развевающееся на ветру знамя, на котором золотом изображен…Знак?

– Господи! Ты услышал мои мольбы! – прослезился Пахомий. – Этот вещий сон успокаивает меня, сообщая, что «посланец» в пути, или уже здесь. Я успею исполнить свой долг! Я стану свободным! Я смогу, наконец…

Вошедший послушник, приносивший ему каждое утро еду, – вареный рис с изюмом и медом, – сообщил, что в обители гости.

Святой Старец впервые за много дней смог поесть с удовольствием, выпил ключевой воды и вышел из кельи. Он даже чувствовал себя бодрее: ноги не дрожали, и давно забытое ощущение легкости и веселья наполняло грудь.

В прозрачном осеннем воздухе были далеко видны четкие очертания белых берез, старинной колокольни и почернелых рубленых стен трапезной, над которой вился сизый дымок.

Брат Анисим рассказал Старцу о приезжих – оба сильно пьющие, чем-то напуганные люди. Один вроде бывший семинарист, а другой – непонятно, кто.

Пахомий усомнился и захотел сам посмотреть на гостей. Сделал это незаметно, и не поверил глазам своим. Оба приезжих оказались самыми обыкновенными, растерянными, ничем не примечательными людьми. Скорее ничтожными, нежели достойными того, что должно было произойти в обители с одним из них.

Старец пришел в замешательство. Его прекрасное настроение испортилось, мысли спутались. Неужели, сон обманул? Такого не могло быть! Ни разу, за все это долгое время, что он ждал , ему не было никакого известия, никакого намека. И этот Знак на полотнище Белого Рыцаря не мог быть случайной игрой воображения! Разве что нетерпеливое ожидание и беспокойство вызвали подобное видение?! А что, если нет, и «посланец» – все-таки один из этих двоих? Надо присмотреться к ним повнимательнее.

И Старец начал наблюдать за приезжими. Одного из них звали Сергей, а другого Вассиан. Чем больше Пахомий узнавал о них, тем меньше они ему нравились.

«Посланец» в представлении Старца должен был быть необыкновенным и удивительным существом, почти неземным. Он представлял себе этакого ангела, спустившегося с небес, сияющего и прекрасного, чтобы освободить его, Пахомия, от данного обещания. Чтобы, наконец, было исполнено предназначенное.

А что на самом деле? Явились два непутевых мужика, занятые своими суетными и грешными помыслами, ненадежные, бестолковые! И одному из них он должен передать то, что хранил, как зеницу ока, столько лет?! Страшно было даже помыслить об этом!

– Может, это не они? – спрашивал себя Пахомий. – Но как же тогда сон? По всему, выходит, они. Вернее, один из них. Кто? Как узнать? Сами гости ни о какой такой своей «особой миссии» явно понятия не имеют! Но это уж дело не его. Его задача – передать то, что велено. А наставлять «посланца» на путь истинный никто Пахомия не уполномочивал. Зачем на себя лишнее брать?

Еще одно Старцу было неясно: как узнать, кто из двоих тот самый? Как не ошибиться? Он не мог допустить оплошность теперь, когда главная цель его жизни вот-вот должна была осуществиться!

Ради этого мгновения он жил в монастыре, прятался в лесных скитах, когда обитель по тем или иным причинам разоряли, и возвращался обратно, когда монастырь оживал. Ради этого мгновения он хранил все эти годы тайну, о которой не смел заикнуться даже на исповеди. Ради этого мгновения он из последних сил цеплялся за свое старое больное тело. И вот…его час пробил. Но получилось это не совсем так, как ожидалось.

– Неисповедимы пути Господни! Воистину, так! – твердил Пахомий и смотрел на иконы в поисках хоть какой-то подсказки.

И такая подсказка была дана ему. Это случилось тем самым утром, когда один из приезжих, которого звали Сергей, поджидал Пахомия у родника. Этот человек был Старцу особенно неприятен, – никакого смирения, никакой святости, ничего…– одна только неуемная гордыня да безумный блеск в глазах!

Утро выдалось прозрачное и холодное, первые солнечные лучи лились с небес сквозь кружева прихваченных инеем веток. Сергей наклонился, чтобы помочь Старцу набрать воды из источника. На его груди что-то сверкнуло, так ярко, ослепительно, что Пахомий зажмурился. Когда он открыл глаза, то задохнулся, пораженный: на шее парня висел золотой медальон с выбитым на нем Знаком. Вот и подсказка! Бог милостив!

Теперь оставалось только сделать все так, чтобы никто, кроме «посланника» и Старца, ни о чем не догадался, не узнал. Полную тайну обеспечить непросто, даже в обители. Пахомий решил еще немного подумать.

«Отец» Вассиан нашел Сергея на скамейке у монастырского погоста, где тот пристрастился сидеть и размышлять. На кладбище как-то особенно хорошо думалось о жизни и ее суете. На фоне вечного покоя. Тишину нарушало только резкое карканье ворон да шум разросшихся кладбищенских деревьев.

– Привет, брат! – завопил Вассиан, отдуваясь. Быстрая ходьба с его тучностью была ему противопоказана. Лицо его покраснело и покрылось потом. – Я едва не умер, разыскивая тебя!

– Что такое? – Горскому не нравилось, когда ему мешали думать.

– Тебя Старец призывает к себе! Чем-то ты ему приглянулся! Вот мне и велели привести тебя.

– Зачем?

– Не знаю, – растерялся Вассиан. – Зовет, и все. Ослушаться нельзя. Идем!

– Почему же это вдруг нельзя? – поддразнил его Сергей.

– Потому!

Вассиан никак не мог взять в толк, чего хочет его новый друг. То приставал ко всем: «Проведите к Старцу!», а то уже не желает. Людей не поймешь!

– Ладно, пошли, – лениво согласился Горский, вставая. – А то я замерз уже.

По дороге Вассиан без остановки тараторил про Старца Пахомия, «который вдруг, ни с того, ни с сего, стал требовать к себе Сергея», да не куда-нибудь, а прямо в келью. А у него в келье никто, кроме брата Анисима, не бывает! Уж сколько лет! И чем Сергей заслужил благодать такую? Все братья в недоумении и растерянности. Некоторые в обиде даже!

– Божьи люди обижаться не должны! – нравоучительно заметил Горский, едва сдерживая смех.

Старец действительно ожидал Сергея. Брат Анисим проводил его в сухую и теплую келью Пахомия, закрыл за собою дверь, сгорая от любопытства. Толстая деревянная дверь исключала возможность подслушать разговор.

Пахомий сидел на простой дубовой скамье, весь в черном, сухонький, с прямым пронзительным взглядом. Человек, стоящий перед ним, не был похож на «посланца». Но сомневаться не приходилось. Знак на медальоне говорил сам за себя. Долгожданный Знак! Старец был по-настоящему счастлив, как человек, прошедший долгий, трудный, полный лишений и опасностей, путь, и добравшийся, наконец, до вожделенной цели.

– Как я объясню ему то, что должно произойти? – думал Пахомий, глядя на «гордеца», который непонятно, какими судьбами, попал в обитель. – Ясно, что он не подозревает ни о чем. Похоже, он не знает, зачем живет. И занимается не тем, чем ему должно заниматься. Как все это странно! Обыкновенный мирянин…

Однако, пора было переходить к делу. Перед приходом Горского, Старец закрыл изнутри келью на задвижку, опустился на пол в самом углу, где отодвинул заветную потайную доску, достал деревянный ларец, завернутый в тряпицу. Ларец он поставил в глубокую узкую оконную нишу, кликнул брата Анисима и велел привести Сергея.

Теперь нужно было что-то говорить этому пустому человеку, который ровным счетом ничего не понимает, к тому же еще и любителю выпить. Пересиливая себя, Пахомий приветливо улыбнулся вошедшему, предложил присесть. Но Горский отказался. Он стоял и смотрел на Старца, ожидая, что тот ему скажет.

– У меня есть одна вещь для тебя! – сказал после некоторого молчания Пахомий.

Горский если и удивился, то виду не подал. Ничто в его лице не дрогнуло, не изменилось. После того, как он встретился в обители с Лидой, его уже ничто не могло взволновать по-настоящему. Все его внимание было сосредоточено на этой нежданно-негаданно свалившейся на него радости. Он и сам не понимал, что его так растрогало, так растревожило, и постоянно задумывался об этом. И тут святой Старец вдруг предлагает какую-то вещь!

– Что за вещь? – спросил он.

Профессиональная привычка сработала раньше, чем ум, отказывающийся от прошлого. Неужели и здесь, в монастыре, нет покоя от купли-продажи? Небось, икону старинную предложат, или что-то подобное. Он невольно скривился.

Пахомий понял по-своему, решил не тянуть. Прошептал: «Вразуми меня, Господи!», и достал из ларца небольшую, потемневшую от времени фигурку восточного божка.

Горский такого не ожидал, раскрыл глаза. От удивления едва не присвистнул: сдержала только обстановка кельи, не располагающая к подобным проявлениям чувств.

– Это…откуда у вас?

Фигурка было сделана очень, очень давно. Горский был неплохим специалистом и в таких вещах разбирался. Божок в остроконечной шапочке сидел, скрестив ножки, и смотрел на лотос.

– Можно? – он взял божка из рук Старца и принялся поворачивать его из стороны в сторону. Основание фигурки было изукрашено причудливым орнаментом…Какой-то Глаз, похожий на египетский символ Гора. Глаз блеснул необыкновенно синим камнем. Неужели сапфир старинной огранки? Довольно крупный! Если это так, то божок стоит немалых денег. Конечно, надо показать экспертам…

– Вещица дорогая! – сказал, наконец, Сергей. – От меня что требуется? Оценить? Продать? Купить? Что?

Старец уставился на него, ни произнося ни слова. В его глазах мелькнул ужас, тут же сменившийся выражением решимости. Он так и предполагал: «посланец» понятия не имеет, кто он и что от него требуется. Господи! Что же делать? Ну, его миссия состоит в том, чтобы передать вещь из рук в руки человеку, который за ней придет. А то, что этот человек будет делать с фигуркой дальше, уже не его, Пахомия, забота.

– Это ваше, – сказал он как можно мягче.

– Не понял. – Горский моргнул и потер лоб.

– Что тут непонятного? Статуэтка принадлежит вам! Возьмите ее!

– Мне?! – Сергей не знал, плакать ему или смеяться. Что с ним происходит в последнее время? Может быть, он сошел с ума, и ему все это кажется? Или снится? Обитель, Лида, Старец, божок?.. Ему стало дурно.

– Вам, – подтвердил Старец как-то печально.

– Но…почему мне?

– Я и сам не знаю. – Пахомий поднял глаза к потолку и вздохнул. – Я ждал вас, чтобы передать ее. Теперь она ваша. А я, наконец, свободен!

– Нет! – Горский решил, что с него хватит сюрпризов. Ни к чему хорошему это до сих пор не привело. Значит, нет оснований думать, что дальше будет по-другому. – Оставьте статуэтку себе!

Он сказал то, чего Пахомий больше всего боялся. «Посланник» не хочет брать фигурку! Как с этим справиться? Не заставлять же его силой, в самом деле?

– Не могу, – ответил Старец. – Я должен передать божка вам. Разве вещь вам не нравится?

И тут Сергей оцепенел. С самого начала, как только Пахомий достал фигурку, что-то неясное, тревожное шевельнулось в памяти, и пропало. И только сейчас…Как он мог забыть? Выставка Артура! «Натюрморт с зеркалом», на котором он увидел изображение своего медальона! Там был такой же божок, похожий на Будду. Во всяком случае, почти такой же. Ну, конечно!

Он схватил статуэтку и начал ее рассматривать, совсем по-другому, все больше убеждаясь, что она очень похожа на ту, с картины.

Старец понял, что «посланец» взял фигурку и теперь уже от нее не откажется. Что-то произошло в его сознании. То, что должно было свершиться, свершилось. Пахомий отвернулся к иконам и начал молиться, благодарить Бога за то, что обрел долгожданную свободу и больше его ничего здесь не держит.

Старик настолько глубоко погрузился в себя, что не слышал обращенных к нему вопросов Горского, не видел ничего вокруг. Он ушел в свой собственный мир, свободный и легкий, лишенный многолетнего груза ответственности, окунулся в его блаженную безмятежность.

Сергей понял, что больше ничего не добьется от Старца: тот его попросту не замечает. Подчиняясь внутреннему чутью, он положил божка в рукав и вышел из кельи Пахомия.

Брат Анисим проводил его долгим подозрительным взглядом и поспешил следом. Только во дворе он отстал и направился в трапезную за ужином для Старца. А Сергей пошел к себе, отмахиваясь от Вассиана, которому не терпелось узнать, зачем святой Пахомий желал видеть его нового друга.

У Горского не было настроения разговаривать. Ни с кем. Разве что только с Лидой. С ней он, пожалуй, поговорил бы. Но она уехала в село, к бабе Наде, помогать ей ухаживать за больным дедушкой Ильей. Сергей почувствовал, что ему не хватает ее тихого и нежного присутствия. Именно тихого и нежного, как вечерний ветерок после жаркого дня.

Потом, уже у себя в келье, он как следует рассмотрел «Будду» и поразился: вещь действительно уникальная и стоит кучу денег. Но дело даже не в этом. Что-то связано с этой фигуркой! Не зря же Старец дал ему божка? Не зря же Артур изобразил фигурку на своей картине? Эти вещи – флорентийский медальон и восточный божок, – оказались у него, Сергея Горского, не случайно. Тогда зачем? А затем, чтобы…

Чтобы что ?..

У него разболелась голова, а ответа на вопрос он так и не получил. Да и кто мог дать ему этот ответ?

Сергей уснул, и во сне к нему пришла женщина, очень похожая на Лиду. Только совершенно по-другому одетая: в длинном платье из желтой парчи и бархата, зеленого, как изумруд. Волосы у нее были длинные и светлые, как у Лиды, украшенные тонкой золотой сеточкой, а глаза – словно озерная вода в солнечный день…

Над Москвой стояло морозное утро. Высоко в небе клубились розовые облака. Вертикально вверх уходили дымы. Бульвары утопали в сугробах. Снег визжал под ногами прохожих.

Сиур отвез Тину и теперь ехал на встречу с Вадимом. Они думали, как устроить западню для неизвестного или неизвестных им противников.

На одном из поворотов Сиур заметил темно-синий «джип», точно такой же, о котором ему рассказывал Влад. «Джип» пристроился с ним в один ряд и не отставал, несмотря на интенсивное движение. Сиур увидел, что впереди образовалась огромная пробка, и впервые обрадовался этому.

– Черт! Сейчас я посмотрю, что ты за птица! – сказал он сквозь зубы, убедившись, что «джип» остановился впритирку сзади него.

По всему выходило, что автомобили застряли здесь надолго. Это оказалось как нельзя кстати. Неожиданно водитель «джипа» приоткрыл дверцу. Этого оказалось достаточно, чтобы Сиур выскочил из машины, в два прыжка преодолел расстояние между машинами, со страшной силой рванул дверцу, так что насмерть перепуганный водитель едва не вывалился на грязный от песка и соли, разъезженный асфальт.

Паренек в куртке, из-под которой выглядывал свитер канареечного цвета, вытаращил круглые от страха глаза. Он даже не сопротивлялся.

– Т-тебе чего, м-мужик? – выдавил он трясущимися губами. – Д-денег нет. Тачка не моя.

Сиуру стало слегка досадно, а потом смешно. Он разжал руку, и паренек еле устоял на трясущихся тонких ногах.

– Извини! – он похлопал водителя подозрительного «джипа» по хлипкому плечу. – Обознался!

– Ну, т-ты даешь! – паренек все еще заикался от страха, не веря, что так легко отделался.

Автомобили тронулись, и Сиур вернулся в свою машину, улыбаясь. Да, так можно дойти до маразма! Вадим прав: преследователем быть лучше, чем преследуемым. Оно и достойнее, и безопаснее.

Вчера Сиур получил письмо от Таисии Матвеевны, бабушки Элины. Она жаловалась на плохое здоровье: давление замучило, головные боли. По ночам почти не спит, все разговаривает с Элиночкой. О жизни, о любви, об Алеше…

– «А внучка как будто все знает: и что Лешенька женился, и про мои болезни. Хорошо нам с ней беседовать. Ночь в окно глядит, сад стоит весь в лунном серебре…

Очень меня взволновало Ваше сообщение, что есть под Харьковом девушка, очень похожая на Элину. Хоть мое здоровье совсем пошатнулось, но я обязательно поеду с Вами, чтобы увидеть эту немую девочку. Сердце мне подсказывает, что моя дорогая внучка жива. Может быть, я перед смертью еще ее увижу!»

Сиур решил, что встретит Таисию Матвеевну в Москве, а отсюда они вместе поедут в Харьков. Поездка так или иначе необходима. Прежде всего, в деревню, где жила Алена Горская. Ведь не зря же ездил туда Артур Корнилин?! Что-то есть в этой глухой лесной деревеньке! А потом он повидается с Сергеем в обители. Теперь, когда его жена погибла, он, возможно, будет откровеннее.

Смешанный лес, темно-зеленый, черный на фоне лилового рассвета, стоял сплошной стеной. Электричка из Харькова приходила рано утром. На пустой перрон вышли немногочисленные пассажиры, ежась от холода, спешили, кто куда.

Сиур посмотрел расписание автобусов. Ждать рейса придется довольно долго на пронизывающем осеннем ветру. Таисия Матвеевна молча смотрела в даль, ей было все равно, чем и как они поедут. Она пребывала в том особом состоянии духа, которое называется предвкушение. Спустя несколько часов она увидит оплаканную и все-таки живую Элиночку, или незнакомую, чужую девушку, просто очень на нее похожую. Такое бывает. Есть удивительно похожие друг на друга люди! Двойники. Она даже как-то смотрела про них телевизионную передачу.

– Поедем машиной? – спросил Сиур. Он уже переговорил с частником, который согласился подвезти их в село.

Таисия Матвеевна вынырнула из своих дум, кивнула. Ее пальто со старомодным норковым воротником делало ее похожей на сельскую учительницу. Впрочем, она действительно всю жизнь проработала учительницей русского языка и литературы.

Водитель, молчаливый тучный мужчина средних лет, привез их довольно быстро. Дороги замерзли, грязи не было, и вскоре показались огороды и заборы, из-за которых торчали голые деревья, побеленные домики.

Таисия Матвеевна с любопытством оглядывалась. Большой дом бабы Нади на самой окраине выделялся красивым добротным забором, высокой крышей.

– Какой дом! – восхитилась она.

– Нам как раз сюда. – Сиур расплатился с водителем и помог Таисии Матвеевне выбраться из машины. Ему нравилась эта старая женщина, полная огромного внутреннего достоинства, сильная и чистая, не утратившая светлых идеалов и способности мечтать.

– Как у вас с аппетитом, Таисия Матвеевна? – спросил он, увидев из трубы над домом дым столбом. Баба Надя, вероятно, стряпает. Ну да, скоро обедать пора!

– Плохо, – улыбнулась женщина. – А почему вы меня об этом спросили?

– Хозяйка нас ждет гостеприимная не в меру. Может уморить угощением!

– Уморить угощением? Как вы интересно сказали!

– Еще интереснее это выглядит в натуре. Скоро сами увидите!

Баба Надя ждала гостей. Ей сообщили, что приедет знакомый Сергея и привезет бабушку Леси. То есть, это еще неизвестно, бабушка она ей, или нет. Надо ей с Лесей увидеться.

По такому случаю Ивану было велено истопить баньку, выкупать деда Илью, самому вымыться и привести себя в порядок, притащить из погреба разных солений, общипать курицу и закоптить на вишневых поленьях соленый окорок. Лида ставила тесто на пироги, помогала лепить вареники, резала лапшу, окуривала комнаты в доме можжевельником и зверобоем. Это у бабы Нади было так заведено перед приемом гостей. Чтоб лиха, не дай Бог, в дом не завезли. И так горя хватает: двое похорон за одну осень!

Лесе решили ничего пока не говорить. Она жила недалеко, в доме покойной Надькиной свекрови. Домик был небольшой, теплый. Иван его заново побелил, печку почистил. Немая девушка любила одиночество и тишину, так что домик ей приглянулся и она жила там, когда не гостила у бабы Нади, или у деда Ильи в лесу. Она вышивала, помогала бабе Марфе собирать и сушить травы, иногда ходила в лес с Иваном.

Реки и озера Леся боялась. Даже воду из колодца она набирала с опаской и старалась в глубину не смотреть. Так, отвернувшись, и вытаскивала ведро. Лида над ней посмеивалась, а Леся не обижалась.

– Приехали!

Лида вышла во двор, пригласила гостей в дом. В доме приятно пахло можжевеловым дымом, было жарко натоплено. Стол ломился от еды. Баба Надя, аккуратно причесанная, в новом вышитом переднике, смотрела на приезжих во все глаза. Сиур представился приятелем Горского. Баба Надя его запомнила, расцеловала, как родного. Таисия Матвеевна растерялась от такого радушия, присела на застеленный ковром сундук.

– Это мой сын Иван! – баба Надя ощутимо подтолкнула Ивана в спину. – Это он Лесю нашел на порогах. А дед Илья захворал некстати, не может к гостям выйти! Вы уж извините! Садитесь за стол! Бульон стынет!

Куриный бульон с лапшой у бабы Нади получился отменный, пироги таяли во рту, мясо, запеченное с белыми грибами, благоухало на всю горницу.

– Вы кушайте, кушайте! А после сладкого немножко отдохните. Я вам лучшие перины постелила! Захотите искупаться с дороги – баня натоплена. Я трав душистых в воду добавила! В городе нет такого, там все пресное, искусственное, как резинки эти самые, как их…

– Жвачки! – подсказал Иван и засмеялся.

– Ага, жвачки! Это чтоб люди вместо настоящего к поддельному привыкали! Чтоб их дурить легче было!

Разговор крутился то вокруг одного, то вокруг другого. А Таисии Матвеевне не терпелось расспросить, где же Леся, и когда она сможет ее увидеть. Баба Надя с несвойственной ей проницательностью уловила настроение гостьи, сказала:

– А вы на нее сначала со стороны посмотрите, незаметно. Вдруг, не она? Леся очень чувствительная…

– Я понимаю. – Глаза Таисии Матвеевны наполнились слезами.

За обедом сидели долго: разговаривали, ели, снова разговаривали и снова ели. Кулинарка баба Надя была непревзойденная. Особенно хороши оказались вареники с мясом, картошкой и творогом, на любой вкус – со сметаной или жареным луком. Опять-таки на любителя. Рыба заливная и жареная. Пироги с тыквой, с маком, с яблочным повидлом. Душистый травяной чай из самовара, мед, абрикосовое варенье с орехами… Оторваться невозможно!

Сиур вышел на крыльцо, закурил. Начинало темнеть. На небе появилась первая яркая звезда. Холодный воздух приятно покалывал лицо.

– Все-таки нельзя так наедаться. Это к добру не приведет, – подумал Сиур, с наслаждением потягиваясь.

– Угостишь папироской? – Иван, задрав голову, смотрел на темнеющее небо. Ему тоже невмоготу было сидеть за столом.

– Конечно!

Некоторое время они молча курили.

Иван радовался, что приехали гости. Теперь, по крайней мере, ему будет с кем поговорить! Дед Илья собеседник стал никудышний, – молчит да молчит. Что с него возьмешь? Лидушка вся в своих мечтах витает, куда ему, Ивану, хода нет. Что она видит в тех мечтах? Сидит, слушает, а сама будто не здесь. Какой же это разговор? Баба Надя совсем его слушать не желает, кричит только, да грозится треснуть как следует. Не с кем чудом увиденным поделиться! Некому душу излить!

– Знаешь, парень, – обратился Иван к Сиуру, – над нашей деревней дождь золотой был, я видел!

– Хватит болтать! – зычно скомандовала баба Надя, так что мужчины вздрогнули от неожиданности. Она заметила, что Иван поплелся за гостем, и сразу почуяла неладное. Опять дурак к человеку приставать будет со своими выдумками! Человек городской, ученый, ему ли такие бредни слушать?! Стыдоба одна с таким сыном! На все село достопримечательность!

Если бы баба Надя была женщиной, она бы заплакала от бессилия и обиды. Но баба Надя была воином в юбке – гренадером, легионером и казачьим есаулом в одном лице. Поэтому она не плакала, она командовала, требовала и сражалась не на жизнь, а на смерть.

– Вы его не слушайте, гоните прочь! – посоветовала она Сиуру. – Оно конечно, если развлечься хочется, то и дурака послушать интересно бывает…

Иван после смерти Марфы чувствовал себя беззащитным и брошенным. Баба Марфа его слушала и не гнала. Она никогда не называла его дураком, тем более перед приезжими людьми. Может, это она ему знак подала, в виде золотого дождя, чтобы не тужил? И еще одно покоя ему не давало – клад Царицы Змей, что в озере хранится. Сама судьба послала Ивану этого приезжего мужика! Умного, спокойного, сильного. Такой еще умеет слышать, что ему говорят, не то что некоторые… Умение слушать так редко встречается в людях! Ивану нужен именно такой помощник. Ему-то он обязательно про клад расскажет.

– А наша Марфа, моя бабушка, – ведьмой была! – неожиданно заявил Иван, нахально глядя на бабу Надю, которая аж задохнулась от возмущения. Ничего, пусть позлится! Так ей и надо! – Но ты не пугайся, – повернулся он к Сиуру. – Марфа была добрая и справедливая, хоть и ведьма!

– Да что ж это такое! – завопила баба Надя, всплескивая руками и закатывая глаза. – Дубина ты окаянная! Что ж ты позоришь меня на все село? Хоть бы перед гостем постеснялся молоть чушь! И как у тебя язык поворачивается на родную бабушку такое выдумывать? – Она в свою очередь повернулась к Сиуру. – Вы его не слушайте! Это он с горя начал заговариваться! Дочка у него померла недавно, вот он и рехнулся совсем. Бабушку Марфу тоже жалко, конечно, но она уже старая была, отжила свое, а вот внученька наша, Аленушка, жизни еще совсем не видела, только замуж вышла…Жить бы, да радоваться! Красавица, во всем умелая, и вот…

Баба Надя всхлипывала, но глаза ее были сухи.

– Монументальная женщина! – подумал Сиур. – Героиня! Скорбящая властительница! Такие, наверное, только в глубинке и остались. Остальные измельчали, – не тот размах!

Баба Надя злилась не зря. Все последние дни она задавала себе один и тот же вопрос. За что же наказание такое? Не за грехи ли матери она платится? Но Аленушка-то при чем, дитя чистое, невинное?.. Лида вон, как каменная, раз поплакала, и больше ни слезинки не прольет! И вообще – как подменили девку! Глаза неизвестно от какого счастья сияют – прячь не прячь, все одно не утаишь. Чему только радуется? Не горюет Лида по сестре, не убивается. И заговорить с ней страшно отчего-то. Хочет баба Надя спросить о чем, а язык словно окаменел! И мурашки по телу бегут. Видно, сказывается в Лидке чужая кровь. Не родная она нам. Один Иван к ней липнет, больше родной дочери лелеет. Да еще Илья после смерти жены ума вовсе лишился, одну Лидку к себе зовет, да все глядит на нее. Все глаза проглядел! Царицей называет! Ну это ж надо, а?

Баба Надя думала обо всем этом дни и ночи, – лежа на перинах, за стряпней, за стиркой, уборкой, рукоделием, иными делами. Ничто другое в голову не шло. Тут еще Иван принялся болтать всякое! Стыд и позор! Хоть из дому не выпускай дурака! Вот и гостю голову морочит.

– Вы не беспокойтесь, – мягко сказал Сиур, беря бабу Надю под руку и доверительно глядя ей в глаза. – Я все понимаю. Пусть Иван говорит. Мне вовсе не в тягость! Мы тут еще немного поболтаем, и вернемся в дом. Чайку попьем с пирогами.

Упоминание об ужине сделало свое дело. Баба Надя потопталась минуту на крыльце и отправилась на кухню. Никто не сможет как следует накрыть стол к ужину, кроме хозяйки. И правда, заболталась она тут с мужиками! Пусть постоят, покурят…поговорят, в конце концов. Что тут особенного? Чего это она так разнервничалась? Едва про ужин не забыла!

– Тут летом художник городской приезжал, Артур. Он меня слушал, а потом картины всякие рисовал. Аленку, дочку мою, изобразил. Она долго отнекивалась, а потом все же согласилась. И хорошо. Теперь вот нет ее, а картина жить будет, людей радовать!

– Красивые у вас дочери, дядя Иван! – Городской гость нарочно назвал так бабкиного сына, чтобы подчеркнуть свое уважение к нему. Упоминание о Корнилине заставило Сиура напрячься, но сразу вдаваться в расспросы не стоило. Иван мог насторожиться, замкнуться в себе. Кто его знает? Лучше подступиться к интересующей теме как бы между прочим, невзначай. Чтобы он сам все выложил, по собственной инициативе. Так будет надежнее.

– Знамо дело, красивые! Еще бы! Ведьмины правнучки, и чтобы красоты не получили? Такого, мил человек, не бывает! Художник тот как увидел их, аж весь затрясся. Не успокоюсь, говорит, пока не уговорю их…это, как его…

– Позировать? – подсказал Сиур.

– Ну да! Позировать! Слово какое мудреное…не выговоришь. – Иван улыбнулся чему-то своему, глубоко запрятанному. – Лидку Артур так просить и не решился. Неприступная русалка! Так он ее называл. Все думали, что Аленка красивее. Только я всегда говорил, что она Лидушке и в подметки не годится. Настоящую-то красоту сразу и не разглядишь. Для этого особый глаз требуется, особая душа.

– Художники, они этот глаз имеют, – согласился Сиур.

– А как же, имеют, конечно! Артур тоже считал, что Лида красоты необыкновенной, – «таинственно мерцающей», как звезда в тумане. Так он говорил. И еще он говорил, что такую красоту на картине передать невозможно, – она только в сердце и памяти навеки отпечатывается! Огненной печатью! И что потом уж нечего любить: все будешь сравнивать, и все будет тебе не то…

– Верно говоришь, дядя Иван, – по-свойски ответил Сиур. Он вдруг почувствовал волну тепла и признательности к этому странному человеку, свое глубинное, истинное родство с ним и с его восприятием мира.

Иван попросил еще одну «папироску», закурил. Они естественно перешли на «ты», как близкие и родные люди.

– Хороший человек художник! – вздохнул Иван. – Жаль, что больше не приезжает. Он мне акваланг привезти обещался. Забыл, видать…

– Акваланг? – удивился Сиур. – Зачем тебе?

– Так клад мы искать собирались! Я ведь об чем толкую? Озеро у нас тут есть лесное. Вода в нем черная, как деготь, но прозрачная, как слеза. Вот скажи мне, бывает такое?

Сиур пожал плечами.

– Бывает! Если не веришь, пойдем, покажу! И в одном месте того озера – омут бездонный. Вода там зеленая: в пасмурный день темная, непроглядная, а в солнечный – как камень изумруд. Или светлее даже. Как Лидкины глаза! – Иван понизил голос и нагнулся к самому уху гостя. – Тот клад сама Царица Змей сокрыла от глаз людских, – прошептал он, жарко дыша. – Веришь?

– Верю! – без обиняков подтвердил Сиур. Он понял, что если выразит хоть малейшее сомнение или неуверенность, то ничего больше не узнает. Совсем ничего.

– Помощник мне нужен, – деловито сообщил Иван. – Пойдешь со мной?

– Пойду. Только как же мы без акваланга обойдемся? – сдерживая улыбку, поинтересовался гость. – Да и холодновато вроде. Я так понимаю, в воду лезть придется?

– А если и придется?

Иван проверял приезжего: струсит или нет? У городских «кишка тонка», как он выражался.

– Раз надо, значит, полезем! – так же деловито ответил Сиур. – Роль помощника в этом и заключается?

Иван обрадовался несказанно. Вот это мужик! Настоящий, хоть и городской! Ничего не боится! На все согласен. Это Марфа пособляет – такого гостя послала в дом!

– Не-е, в воду лезть теперь не надо. Я новый план придумал. Это я так сказал, проверял тебя, мужик ты или… – Иван сделал в воздухе неопределенный жест рукой.

– И как, выдержал я испытание? Возьмешь меня с собой?

– Знамо дело, возьму. Мужик ты справный! То, что надо. По всему видать, не подведешь! – Иван снова понизил голос и зашептал гостю в самое ухо: – Недалеко от озера пещера есть, там, в углу, земля больно рыхлая. Я проверял, палка свободно в глубину уходит. Сон мне когда-то снился, что из пещеры ход есть во дворец самой Царицы Змей. И ход тот ведет под озеро, как раз туда, где зеленый омут…

– Ты серьезно, дядя Иван?

– Ну…во сне немного по-другому было, конечно. Так ведь то сон! Он не в точности исполняется, а только намек дает, подсказку. Дурак на то внимания не обратит, а умный обмозгует и выводы сделает. Люди подсказок судьбы не замечают, как слепые. Уж больно давно они в темноте и невежестве погрязли. Если их на солнечный свет вывести, то они ничегошеньки не увидят. Потому как глаза ихние смотреть отвыкли!

– А ты философ, дядя Иван! Платон. Или Аристотель! Что тебе по душе? – улыбнулся Сиур. Иван все больше ему нравился. Пожалуй, то, что он говорит, еще и правдой окажется! Вот будет потеха!

ГЛАВА 20

…Земные законы иллюзорны, умей не придавать им значения и обходиться без них. Так ты освободишься от узкой земной морали. Путь Изиды завершается…Посмотри на посланца Богов: он стоит на облаке и трубит в рог! Мужчины и женщины навсегда оставляют за собой могилы – Смерть.

– Люди издавна мечтали найти секрет бессмертия… В чем он? Ты знаешь?

Лида спрашивала со всей страстью, всей жаждой истины, которая проснулась в ее сердце после «сна лилий», как она называла то, что произошло с ней, когда она выпила жидкость из флакончика бабы Марфы. Она сделала все, как та велела. И теперь…Что теперь? Она получила дар, но не знает, в чем он заключается. Она спрашивает, но не знает, кого. То ли Марфу, то ли Царицу Змей, то ли саму себя…Где же ответ ?

– Врата незримого мира открылись перед тобой. Ты можешь заглянуть за завесу!

– Бабушка Марфа, это ты?

Вопрос Лиды повис в гулком необозримом пространстве без ответа. Кто же, невидимый и всезнающий, говорит с ней? Может быть, это она сама?

– Завершив Путь, ты получишь то, что было обещано в начале. Стань беспристрастной, и ты воспримешь истину. Истина даст тебе смелость и магические силы. Ты сможешь преодолеть нападения зла.

Как пышущее здоровье предотвращает болезнь, точно так же бессмертие развивается из полноты жизни. Иди рука об руку с жизнью, дыши ею, наслаждайся ее дарами, желай, люби во всю свою нерастраченную силу, принимай любовь, вино и цветы, прозрачный воздух, звезды и всю неописуемую красоту мира! Счастливому страннику предстоит возвращение в колыбель Духа. Он сможет приходить, когда захочет, черпать силы и уходить по своему желанию. Искать новые приключения и переживания Высших Гармоний…Ты вернешься в мир изначальных образов, на Равнины Могущественных, туда, где принимались решения о сотворении Вселенных…

Миллионы солнц обращаются в бесконечных пространствах вместе с неисчислимым количеством окружающих их планет. Но выше них вечно сияет Солнце Осириса. Когда-нибудь…

Лида вздрогнула от крика бабы Нади, сзывающей обитателей дома к столу. Она быстро оделась, привела себя в порядок и вышла из комнаты. Все уже были в сборе. Дрова в печи уютно трещали. На фоне светлой, жарко протопленной горницы, особенно серой казалась стена мокрого снега за окном. Снег начал идти ночью и покрыл рыхлым слоем двор, крыши и деревья.

На столе, на расписных блюдах дымились блинчики с творогом, тушеная капуста с мясом, котлеты, шипящая салом яичница. Деду Илье отнесли еду в его комнату. Он ел совсем мало. Лида уносила все обратно почти не тронутым. Но сегодня у него появился аппетит: он даже спросил солененького огурчика, глядя на правнучку ожившими глазами.

Иван за столом все время молчал, что показалось странным. Особенно бабе Наде.

– Небось, что-то затеял, окаянный! – с тревогой подумала она, не спуская с сына настороженного взгляда.

Сиур волновался, как пройдет встреча Таисии Матвеевны с Лесей, которая обещала прийти после завтрака. Немая девушка не любила шумных застолий, даже баба Надя поняла это и не приставала к ней со своими «потчеваниями».

Лида тоже ела вяло, думая о Сергее, который обещал приехать завтра из обители. Какой будет их встреча? Собственное ожидание несколько приглушило напряжение от предстоящего прихода Леси. Еще немного отвлекало ночное видение. Что это было? Сон? Явь? Бабушка Марфа все бы ей растолковала… А теперь придется разбираться самой.

Лида мечтательно улыбнулась, и Сиур подумал, какая она все-таки милая. Она напомнила ему Тину, когда та о чем-то задумывалась и убегала мыслями далеко-далеко. «За пределы земного царства», – так они называли это ее состояние.

Леся стояла перед зеркалом и причесывалась. Ее что-то волновало. Баба Надя пришла вчера вечером и сказала, что приехали гости.

– Приходи завтра утром! Лида и Иван будут рады. И дедушку Илью заодно проведаешь, плох он совсем. Ну и гостей уважить, конечно, надо. Ты ж нам как своя!

Леся всю ночь не спала. Она вновь почувствовала себя лепестком, который сорван порывом ветра и несется в дальние дали. Куда? Зачем? Где то дерево, вспоившее лепесток своими соками? Где, когда и как злой ветер сорвал его с родной ветки?

Снова вернулось пугающее ощущение, как будто ей нечем дышать. Какая-то пена с резким запахом водорослей забивала рот и нос, останавливала дыхание. Шумела стремительно несущаяся вода, мелькали острые камни, корни деревьев, в ушах грохотало. Жуткий страх перед разверзшейся темной бездной сжал сердце, сменился невыразимым, полным одиночеством и черной тоской…

Тело ее, – мертвое, безжизненное, – несла вода. Оно почему-то не тонуло, только безвольно моталось из стороны в сторону и переворачивалось, как тряпичная кукла.

Она подумала, что тело может разбиться о камни, – но как-то равнодушно, как о чем-то постороннем, отдельном от нее. Огненный закат привлек ее внимание, и несущееся в воде тело перестало ее интересовать. Ей стало легко и приятно любоваться вспыхнувшими вокруг яркими, невиданными красками раскрывшейся перед ней картины водопадов в клубящейся розовой водяной пыли, черных блестящих скал, зеленых деревьев с красными в свете заката верхушками. Какая красота! Какое блаженство!

Она увидела выше по реке вытащенные на берег плоты, людей в оранжевых спасательных жилетах, они что-то кричали, размахивали руками. Некоторые из них бросались в бурлящий поток. Она удивилась, услышав, как они зовут ее. Элина-а-а!…разносилось далеко вокруг. Элина-а-а!…Это было ее имя в том, их мире, которому она не принадлежала больше. Один голос показался ей особенно близким. Это был голос мужчины, которого она любила. Ей захотелось утешить его, сказать, что она ни о чем не жалеет…

И тут она увидела, как ее тело выбросило на каменистый пологий берег далеко внизу, у самой кромки леса. Оно лежало безвольное, с неудобно подвернутыми ногами и разбросанными в стороны руками…Из леса вышла темная фигура, наклонилась над ее телом и…стала что-то срывать с ее тонкой, покрытой ссадинами бледной руки. Браслет? Ее браслет, с которым она никогда, ни разу в жизни не расставалась?! Как он может, этот человек? Кто дал ему право? Ее вдруг захлестнула волна острого возмущения и невыносимого горя! Как он смеет?! Единственная вещь, связывающая ее с прошлым! Да как…

Она ощутила тиски холодного и мокрого, наполненного болью тела, и поняла, что вернулась, потому что она не может уйти сейчас. Она не сделала что-то важное! Самое важное, для чего она здесь! И пока она не сделает этого…

Кто-то разговаривал над нею, дышал ей в рот, царапая нежное лицо многодневной небритой щетиной, больно и неудобно давил на грудь, тряс и бил по щекам. Ей хотелось плакать, хотелось, чтобы ее оставили в покое…не мучили больше. Боль заполняла ее тело, как вода заполняет углубление в земле, нарастая по мере того, как ее легкие освобождались от воды. Первый вдох показался возвращением в ад, полный крови, тошноты, неудобства, тесноты и ограниченности, головокружения, удушья и кашля.

– Дышит, кажись! Ну, слава Богу! – произнес с облегчением незнакомый, чужой голос. Ее поволокли куда-то, причиняя новую боль, и спасительное забытье пришло ей на помощь.

Она очнулась в темной пещере, каких много было по берегам реки. Они служили неплохим естественным укрытием, более удобным, чем палатки. Двое мужчин сидели у огня, кипятили чай. Запах душистых трав вызвал желание пить. Она невероятным усилием повернула голову, пытаясь увидеть свою руку. Это не получилось. Тогда она вложила всю свою волю в то, чтобы приподнять руку, и застонала от разочарования. Браслет исчез! Значит, она не ошиблась, и то был не бред. Кто-то неизвестный завладел ее браслетом. Может, один из тех, что сидят у огня?

– Стонет! – обрадовался один из мужиков. – Живая, значит!

Над ней склонились два немолодых лица с полными сочувствия и жалости глазами.

– Ванька! – сказал тот, что постарше. – Неси кружку с чаем! Целебная травка, она все хвори как рукой снимет!

Прошедшая ночь заставила Лесю вновь пережить прошлое, которое так хотелось забыть. Забыть навсегда! Тогда, медленно выздоравливая в сухой, пахнущей хвоей пещере, она вполне осознала свою потерю. Она выпала из жизни, как еловая веточка, кружащаяся в речном водовороте. К прежнему возврата не будет.

Она забыла, кто она, кем была до того, как водяная пена отняла у нее дыхание. Все, что было ей дорого, осталось там, в забытом ею мире. Ее там любили, и она любила. Это ощущение любви, – сладкая и нежная песня, полная печали, – осталось. Но все остальное она потеряла. Она не могла вспомнить, кто звал ее там, сквозь грохот и шум водопадов. Потом у нее отняли браслет. Не эти мужчины, что принесли ее в пещеру. Кто-то другой, неизвестный. Она знала это точно.

Мужчины разговаривали между собой, расспрашивали ее о чем-то. Она не понимала, о чем. А если и понимала, то сказать ей было нечего. Да и не хотелось. Постепенно, не сразу, она заметила, что когда они замолкают, отчаявшись чего-либо от нее добиться, она продолжает слышать их внутренние монологи. Они как бы говорят сами с собой. У старшего, которого звали Илья, была жена, с которой он постоянно беседовал, называя ее самыми ласковыми именами. Он без памяти любил ее, но никак не мог проникнуть в ее душу. Она закрыла себя от него, и от всех остальных тоже. Она жила сама по себе, как лилия, прекрасный цветок, который стебель и корни прячет от чужих глаз.

Второй, Иван, был добрый чудак. Он все мечтал найти какой-то клад на дне озера. Жена от него сбежала, и он растил двух дочек вместе с матерью, которую почему-то называл баба Надя.

Когда мужики привели ее в свой дом, она уже почти все про них знала. И про их родню тоже. И про соседей, и про лес, и про травы, про лесной дом и сторожку. Она убедилась, что ее тоже отлично понимают без слов. Стоило ей чего-нибудь захотеть или о чем-то подумать, как тут же все получалось именно так, как было нужно. Она не догадывалась, что такая способность есть только у нее, и что другие устроены иначе. Она решила, что говорить – это лишнее, и отказалась от речи. К тому же разговоры – были из прошлой жизни, которую она потеряла. Они напоминали ей о потере и причиняли этим боль. Они остались там, за речными порогами, как и все остальное, к чему возврата не было. Так она решила. Твердо и бесповоротно.

В селе ее назвали Лесей, и пришли к выводу, что она немая. Ее это вполне устраивало. Поначалу она жила в лесном доме, а потом с радостью согласилась перейти в отдельный домик. Ей нравилось одиночество. Внутренние разговоры людей, которые они вели сами с собой и с другими, их запутанные мысли утомляли ее, мешали ей размышлять. Она уставала от их разноголосицы. И с удовольствием уединялась. Она заметила, что когда она людей не видит, то перестает их и слышать. В крайнем случае, приходилось сильно напрягаться, чтобы услышать кого-то, кто был далеко. А напрягаться Лесе не хотелось.

Баба Надя даже заявляла в милицию, чтобы разыскали родственников Леси. Ее фотографию печатали в газете, но никто так и не отозвался. Леся отнеслась к этому равнодушно. Родственники тоже были из прошлой жизни, и она не хотела их видеть. Хорошо, что никто не узнал ее и не откликнулся. Она стала совсем другая, и лицо у нее тоже стало другое. Никто не знал этого ее нового лица. С фотографии смотрела другая женщина, не та, что утонула в реке.

Однако, пора было идти. Леся посмотрела на себя последний раз в зеркало и вышла. Холодный ветер обжигал ее лицо, сыпал густым мокрым снегом. Дороги почти не было видно.

В окнах дома бабы Нади горел свет. Леся, с трудом преодолевая волнение, открыла тяжелую дверь. Ее сразу охватило тепло, запах дров, можжевельника и сладкого сдобного теста. Баба Надя пекла свои знаменитые пироги. Как же! Гости приехали! Надо не ударить в грязь лицом! Леся улыбнулась: как все это знакомо! Впрочем, пироги она любила и ела их с огромным удовольствием.

За столом сидели все свои, кроме мужчины, которого она видела мельком на похоронах и незнакомой пожилой женщины, которая почему-то плакала. Это и были гости.

Таисия Матвеевна не могла сдержать слез. Она с порога узнала Элину. Сердце бешено заколотилось, и она испугалась, что начнется приступ и все испортит. Сердце у нее стало совсем плохое. Она не сводила глаз с вошедшей молодой женщины, которая была и не была Элиной. От Элины у нее остались только глаза, но смотрели они теперь по-другому. Только в самой их глубине затаились страсть, неистовство и застенчивость, – редкое, почти невозможное сочетание, выдававшее прежнюю Элину.

Таисия Матвеевна поразилась тому, как Сиур сумел узнать ее приемную внучку в этой совершенно изменившейся женщине. Ведь он видел только фотографии! Конечно, он сомневался. Только такой человек, как он, умеющий видеть не столько наружность, сколько внутреннюю сущность людей, мог заподозрить, что Леся – это Элина. Никому другому это попросту не пришло бы в голову! Какое счастье, что дела привели его в эту лесную деревню! Какое удивительное совпадение!

Леся посмотрела на всех своим таинственным взглядом, и вздохнула. Иван подал ей чистую тарелку и чашку с чаем. Все молчали. Даже баба Надя.

Лида сразу поняла, что Таисия Матвеевна узнала Лесю. Она почувствовала, что за Лесиным внешним спокойствием скрывается внутренняя борьба, которую та вела сама с собой. И это была правда. Леся не понимала, почему она не чувствует радости от того, что напротив нее сидит ее бабушка, которая почему-то боится об этом сказать вслух. Она привезла ей фотографию Алеши. Вот это оказалось невыносимо больно!

Леся изо всех сил сжала в руках чашку, так, что косточки побелели.

– Дайте! – сказала она и протянула руку. Чашка с чаем пролилась на белую праздничную скатерть бабы Нади. Все, что называется, потеряли дар речи.

Таисия Матвеевна, как во сне, взяла свою сумочку, висевшую на спинке стула, и вытащила оттуда фотографию Алеши.

За узким окошком монастырской кельи косо летел снег. Он покрыл землю, купола храма, колокольню.

Сергей сидел у окна и рассматривал «Будду». Вернее, это был, конечно, не Будда, – интуиция эксперта подсказывала это, – но очень похож. Божок был сделан очень давно и довольно искусно. Сергея удивило изображение Глаза, в которое был вделан подлинный природный сапфир. Камень вспыхивал жгучей синевой, подобно нездешней звезде. Среди орнамента была какая-то надпись. Божок созерцал свою, известную только ему, истину. Его томные глазки видели что-то далекое, недоступное и очень желанное.

Горский вспомнил, как показывал его Лиде, как она восхищенно рассматривала фигурку и вдруг заплакала и уткнулась ему в плечо. Он почувствовал ее горячие слезы, и это вдруг так его взволновало!.. Ему показалось, что он стоит перед какой-то заветной дверью, которая вот-вот раскроется перед ним, обнажая смертельную суть связи его и этой женщины, – Лиды, Лидии. Она совсем другая, не та, которую он целовал под ночным небом. Неужели это ее мокрое платье было сброшено тогда, на горячий деревянный пол баньки?.. Ему казалось, сейчас он все поймет! Про медальон, Старца, бабу Марфу, Лиду, смерть Алены…про все-все!

Ему вспомнилась гордая и далекая женщина, которую он ни разу не видел наяву, ее быстрый взгляд, ее тонкие руки в кольцах, ее желто-зеленое платье, запах лилий…

В дверь громко постучали. Сергей вздрогнул от неожиданности, поспешно убрал фигурку божка. В полутемном коридоре стоял напуганный Вассиан. Его подозрительно красный нос говорил о том, что он уже успел «принять на грудь», как он это называл.

– Чего тебе?

Горский был недоволен. Ему хотелось побыть одному, подумать. Красное лицо Вассиана раздражало.

– Старец умер! – отчего-то шепотом, выпучив глаза, сообщил он и нервно оглянулся.

– Что?

– Старец умер! Сегодня на рассвете!

– Да ты что?!

– Вот тебе крест! – Вассиан поспешно перекрестился, подумал и перекрестился еще раз. – Аккурат сегодня, как солнце встало! Брат Анисим пришел его будить, чтоб, значит, к роднику идти, а он не отвечает. Сбегали за игуменом, открыли келью…а он лежит. Как знал! Улегся, руки сложил, и будто спит. И такое блаженство у него на лице! Как будто он в райском саду яблоки собирает! И ангельский хор ему поет! – Вассиан закатил глаза и снова перекрестился. – Божественная благодать на него снизошла! А через него и на всех нас!

– Ты сам видел? – спросил Горский.

– Чего? – Вассиан очнулся от своих дум. – А, нет…не видел.

– Тогда откуда знаешь?

– Братья говорят! Вся обитель гудит! Это ж был святой!

– Ладно, иди! Я один побыть хочу!

Вассиан аж задохнулся от такой наглости. Он новость пришел сообщить, от всей души, а тут… Сопя от обиды и поминутно вздыхая, он отправился к трапезной, разузнать подробнее о последних событиях.

Горский остался один. Новость ошеломила его, хотя виду он не подал. Покойный Пахомий был прав, считая его гордецом. Так оно и было.

Старец был очень древний; никто не знал, сколько ему лет, а сам он если и знал, то не говорил. Может, и забыл за давностью. Вдруг Сергея осенила неожиданная мысль: Старец ждал . Он просто не имел права умереть, пока не передаст по назначению фигурку божка! И теперь, когда дело сделано, он спокойно отошел в мир иной с сознанием выполненного долга.

А если бы Сергей не приехал в Харьков на выставку, не потерял друга, не женился, не пошел в лес «хоронить» Лиду, не взял с собой Вассиана, не пришел в обитель? Как бы Пахомий нашел его? Выходит, события выстроились в такую цепочку не зря? И в монастырь он попасть должен был, так или иначе! Потому что божка надо было передать именно ему. Но почему ему? Почему? Раз это так важно, значит, фигурка не простая. Что ему следует с ней делать? Как-то неправильно, что Старец умер, не растолковав Сергею всего этого. Теперь ему совсем не у кого узнать!

И тут Горский снова вспомнил приезжего из Москвы. Тот же говорил ему про амулет, предупреждал! Может быть, он и про «Будду» что-нибудь знает? Божок тоже был изображен на картине Корнилина не просто так! Эти вещи бесспорно связаны между собой. Вот только чем? Пахомий теперь уже ничего по данному поводу не скажет.

Сергея поразила еще одна догадка, не приходившая до сих пор ему на ум: Старец, скорее всего, узнал его именно по флорентийскому медальону. Ну, как иначе он бы определил, кому передать вещь? Ошибка исключалась, это ясно.

– Где же найти ответы? – спрашивал себя Горский. – Явно не в обители. Тайну Старца здесь не знал никто.

Это понимание пришло ниоткуда, но Сергей был уверен, что все так и есть. Значит, делать ему тут больше нечего. Ему надо возвращаться в город, попробовать связаться с тем человеком из Москвы. Пожалуй, он единственный, кто сможет хоть что-то объяснить.

Сергей обещал Лиде приехать на пару дней, пожить у бабы Нади. Теперь обстоятельства изменились. В монастырь он больше не вернется.

К ночи снег перестал идти. Потеплело. Небо очистилось, и вышла огромная желтая луна. В кронах деревьев шумели капли: все таяло.

– Далеко еще? – спросил Сиур.

– Ты что, устал?

Иван уверенно шагал впереди, светил фонарем. Под ногами чавкало. Хорошо, что они с приезжим зашли в сторожку, надели рыбацкие сапоги.

– Просто не терпится, – пошутил гость. – Я, дядя Иван, ни разу в жизни еще кладов не находил! Интересно мне.

– Это понятно. Я об этой минуте столько лет мечтал! – Иван поднял голову и посмотрел на луну, неподвижно висящую в небе. – Марфа нам светит. Заботится.

Сиур не стал возражать. Раз кто-то заботится, значит, дело нужное. И идут они в лесную пещеру не напрасно.

– Здесь, кажись. – Иван осветил густые заросли орешника.

– Я ничего не вижу.

– Так и задумано. Посторонний эту пещеру ни за что не найдет!

Иван стал ломиться сквозь орешник, Сиур за ним. С веток летел мокрый снег пополам с водой. Мужчины быстро разобрали камни, закрывавшие вход.

– Не пойму я! – удивился Иван. – Был здесь кто-то, что ли? Уж больно легко вход открылся.

– Так может, и клад унесли? – усмехнулся гость. – Придется нам, дядя Иван, возвращаться несолоно хлебавши.

– Не боись! До клада только я один дорогу знаю. Больше никто. Мне сама Царица Змей его показала!

– Это как же?

– Во сне! Знамо дело. Так просто с ней не поговоришь. Красота ее для глаз людских – смертельная отрава. Кто раз увидит, все – пропал! Больше его в этом мире ничто не обрадует. Только ее будет искать, звать…пока не умрет от тоски.

– Суровая она у тебя, дядя Иван! – улыбнулся гость. – Мне аж страшно стало!

– А ты не смейся, не смейся…

В пещере оказалось сухо и не холодно. У стены лежал какой-то сверток. Иван сразу бросился, развернул… и отпрянул от неожиданности.

– Что такое? – удивился Сиур. – Коза дохлая?! Гляди-ка, она высохла вся, как мумия! Это и есть твой клад, дядя Иван? Знатная находка!

– Какой клад? Ты что? Откуда здесь коза? Ничего не понимаю! – вопил Иван, бегая кругами по пещере. – Я же говорю, – был тут кто-то! Козу положил…Почему? А?

– Правда, почему? – гость едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

Иван остановился, с недоумением почесывая затылок.

– Ну, ладно! – наконец, решил он. – Коза, так коза! Наше какое дело? Наше дело – клад искать. Коза нам в этом помешать может?

– Думаю, вряд ли! – ответил Сиур.

– Тогда бери лопату! – Иван отыскал известное ему место в углу, где земля была рыхлая. – Копай!

– Прямо здесь?

– А где же еще? Ты меня слушай, я знаю!

Сиур принялся копать, а Иван давал ему указания и советы. Ему страшно нравилась такая роль. Он чувствовал себя на седьмом небе. Видела бы его баба Надя!

Долго копать не пришлось. В полу пещеры действительно оказалось отверстие, круглое, как заброшенный колодец, только узкое. Часть земли Сиур выбрал, а остальная с шорохом осыпалась куда-то вниз. Судя по звуку, не глубоко.

– Прыгай! – скомандовал Иван. Он так вошел в роль, что его обычно мягкий негромкий голос приобрел стальные нотки.

– Опять я? – усмехнулся Сиур.

– На этот раз я с тобой.

– Понял. Чтобы мне одному сокровища не достались. Бдительный ты, дядя Иван, прямо как юный пограничник! Дай-ка мне фонарь, я посмотрю, нет ли внизу воды.

Судя по звуку осыпавшейся земли, воды там быть не должно, но лучше проверить.

– Да сухо там! Прыгай, не боись.

– Прыгай!.. Тут не протиснешься! Не то, что…

Они по очереди пролезли в неглубокое отверстие и сразу очутились в узком земляном коридоре, пахнущем влажной глиной, сыростью и корнями деревьев. Сиуру показалось, что где-то очень далеко слышится плеск воды. Но под ногами было сухо.

– Пошли! – Иван нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Чего стоять зря?

– Подожди, веревку закрепить надо.

– Это чтоб не заблудиться?

– Догадливый! – Сиур закрепил веревку, достал второй фонарь и двинулся по коридору вперед, освещая пол, потолок и стены. Ничего примечательного: земля и земля. Местами глина, корни какие-то. Пахнет водорослями, болотом.

Внезапно пространство расширилось, и мужчины оказались в подземной пещере, из которой в разные стороны вели четыре коридора, темных и обсыпавшихся.

– Ну, Сусанин, куда теперь?

Сиур обернулся, поджидая несколько отставшего Ивана. Тот деловито прокашлялся, осмотрелся, и сразу выбрал один из ходов.

– Туда!

– Завидую твоей уверенности, дядя Иван!

– Зависть чувство нехорошее, не христианское. Ты в Бога веруешь?

– Да как тебе сказать…

– Тогда иди за мной! – неожиданно заключил Иван и направился в выбранный им коридор.

Все слышнее становился плеск воды, под ногами начало хлюпать.

– Вода, дядя Иван! – сказал Сиур. Ему это не понравилось. Коридор был ничем не обложен, никаких креплений не было видно. Своды могли осыпаться в любой момент. Ему показалось, что он слышит голос Тины, тихий-тихий, который велит ему вернуться, чувствует прикосновения ее рук к своим плечам.

– А ты чего ждал? Наверху озеро. А озера, как тебе известно, бывают полные воды!

– Мы акваланг не захватили, – пошутил гость. – Как выбираться будем?

Воды под ногами становилось все больше. С верхних сводов падали крупные капли. Иван то и дело потирал голову и ежился.

– Выберемся! А как же! Не сомневайся.

Коридор закончился следующей пещерой, только пониже, так что Сиуру приходилось слегка нагибаться. Стены ее были выложены камнем, покрытым зеленой плесенью.

– Это твой клад, дядя Иван?

Сиур осветил фонарем глубокую нишу в стене пещеры, чуть выше уровня воды, которая доходила почти до щиколоток.

– А ну, покажь!

Иван засунул в нишу голову, хотя и так все было отлично видно. Там стоял очень старый, насквозь прогнивший, черный от сырости сундук, окантованный ржавыми железными полосами, рассыпающимися при малейшем прикосновении.

– Если там что и было, то сгнило давно! – сказал Сиур. – Кто ж в таких условиях хранит ценные вещи?

– Да-а… – разочарованно протянул Иван. – На тот клад не похоже.

– Какой «тот»? Ты что, знаешь, какой он должен быть?

Иван смешно сморщился, почесал затылок.

– Вроде знаю…Дальше идти надо. Туда! – он махнул рукой вглубь коридора, который шел слегка под уклон. Свет фонаря ложился на воду, темную и блестящую, как чернила.

Сиур подумал, что вода в этом коридоре будет подниматься все выше и выше, и неизвестно, выдержат ли сырые и размокшие своды. Крупная ледяная капля упала ему за воротник. Он машинально провел по шее рукой, посмотрел вверх. Свод был очень ненадежен. Чувствовалась громадная масса земли, нависшая над ними, сдерживаемая непонятно, чем.

Если бы не Тина, он бы рискнул и пошел. Он любил риск, приключения и азарт игрока, который уже видит желанную цель. Так было всегда. Но сейчас кое-что изменилось. Он не мог так просто рисковать собой. Не потому, что боялся. Вовсе нет. Страха не было. Была нежная и преданная любовь, была величайшая в мире ответственность перед существом, которое верит и ждет, надеется, рассчитывает на его заботу. Он обещал Тине, что будет оберегать ее, что будет с ней, пока она живет и дышит. Он не мог обмануть ее, не мог так поступить с ней.

– Там возможен обвал, дядя Иван! – сказал Сиур с сожалением. – И вода поднимается. Я дальше не пойду.

– Струсил, да? – возмутился Иван. – С вами, городскими, всегда так! Чуть что – вы в кусты! Ты меня, значит, одного бросаешь?

– Тебе в этот коридор тоже идти не надо. Обо мне думай, что хочешь! Но сам зря не рискуй. Там метров через двадцать вода так поднимется, что без акваланга никак не обойтись! А у тебя даже маски для подводного плавания нет! Ведь нет?

– Нет, – согласился Иван с тяжелым вздохом. – Как же клад?

– В другой раз, дядя Иван!

– До другого раза дожить надобно, мил человек!

– Какие твои годы? Да и точно ли там клад? Откуда знаешь?

Иван выглядел таким несчастным, что Сиуру стало его жаль. Захотелось чем-нибудь утешить этого большого и наивного ребенка.

– Ты все одно не поймешь! – вздохнул Иван. – Пошли тогда обратно, что ли? А то у меня уже вся голова мокрая. Зонтик-то мы не взяли, не догадались.

– Без зонтика до клада не доберешься! – согласился Сиур. – Большая затейница эта ваша Царица Змей! Ну, пойдем, поглядим, что в том сундуке. Вдруг, повезет?

– Какое там! Он весь мхом порос. И внутри, наверное, тоже. Рухлядь какая-нибудь!

– Все равно посмотрим!

Они вернулись чуть назад, к нише, в которой стоял сгнивший сундук. Сиур сбил замок черенком лопаты. Брызнула ржавая пыль.

– Может, сюда его поставить? Неудобно… Не видно ничего.

– Тут вода, дядя Иван. Лезем в нишу! Только осторожнее, голову пригни.

Сундук вблизи выглядел еще омерзительнее. Весь влажный, трухлявый и склизкий. Казалось, если открыть крышку, он рассыплется. Но этого не произошло.

– Есть там что-нибудь? – волновался Иван.

Сиур смотрел на содержимое сундука, не в силах вымолвить ни слова. Никаких сокровищ там, конечно, не оказалось, но…

– Чудеса, дядя Иван! Иди сюда, посвети фонариком!

Два фонаря высветили набор странных вещей, оказавшихся совершенно новыми, сухими, яркими и свежими, как будто кто-то их только что положил сюда. Буквально пару часов назад.

– Гляди-ка! – задохнулся от восхищения Иван. – Вот это да! Чье это?

– По всему выходит, наше!

– Я не про то! Кто это все здесь спрятал?

Сверху лежало старинное женское платье из зеленого бархата и золотистой парчи, с вышитым жемчугом корсажем, с отделкой из тончайших золотых кружев. Под платьем оказался темно-малиновый дорогой мужской плащ на меху, эпохи Екатерины Медичи, и такого же цвета бархатный берет с пером. Про эпоху Медичи подумал Сиур, в меру своей осведомленности. Ивану ничего подобного в голову не пришло. Он наклонился и вытащил короткий меч без ножен.

– Смотри! Никакой ржавчины…Сверкает, как лунный свет!

Оружие и в самом деле оказалось удивительно красивым, из отменной стали, с гравировкой и покрытой орнаментом рукояткой.

– Римский клинок! Они любили короткие и широкие лезвия. Наверное, таким убил себя Марк Антоний… – задумчиво произнес Сиур, разглядывая меч.

– Кто это такой? – поинтересовался Иван, деловито складывая великолепные вещи в спортивную сумку, предусмотрительно захваченную ими «для клада».

– Любовник Клеопатры! Именно в этой роли его знает весь мир. Марк Антоний – любовник, а потом уже славный полководец, а потом уже храбрый и умелый воин, великий римлянин! Ты не обращай внимания, дядя Иван! – спохватился Сиур, увидев вытаращенные от удивления глаза Ивана. – Это я так, болтаю! На меня находит иногда.

– И на тебя тоже? – обрадовался Иван. Не один он такой. Выходит, зря баба Надя то и дело его позорит. Вот приличный человек, и не боится признавать, что любит поболтать всякое.

– Все забрали? – Сиур осветил фонарем пустые недра сундука. В дальнем правом углу что-то лежало, завернутое в кусок вышитой ткани. Он наклонился и поднял сверток. – Подержи-ка!

Иван взял фонарь гостя и молча смотрел, как тот разворачивает сверток. На свет явилась изящная фигурка восточного божка, похожего на Будду.

– Вот это так сюрприз, дядя Иван! Честно скажу, не ожидал! Даже не предполагал подобного! Дай-ка я тебя расцелую!

– Да ты что, сдурел от счастья? – отбивался смущенно Иван. – Погоди! Дай посмотреть!

– На, любуйся! Только ты мне должен слово дать.

– Какое?

– Никому не говорить, что мы с тобой здесь нашли!

– Как, совсем никому?

Иван огорчился. Он так надеялся, что всем утрет нос, особенно бабе Наде! Правда, клад оказался не совсем такой, как он ожидал. Но ведь все равно они нашли что-то! Ему не терпелось показать всем чудесные вещи из сундука. А Сиур требует от него молчания. Нельзя подвести напарника. Придется согласиться! Но так не хочется…

– Может быть потом… – Сиур понял его состояние. – Когда я подумаю. Ладно?

– Ладно! – удрученно пробормотал Иван. – Это будет наша с тобой тайна!

– Только пока. Недолго. Кому надо, мы обязательно расскажем! Надо только решить, кому. Как ты считаешь, дядя Иван, кто мог положить в сундук все эти вещи?

– Ей-Богу, не знаю! И сам сундук какой странный – снаружи весь сгнил, а изнутри как новенький! Я такого никогда не видел. А ты?

Сверху закапало, словно подземный дождь усилился.

– Пойдем отсюда скорее! Не нравится мне это ухудшение погоды.

Они выбрались наружу, в пещеру, засыпали «колодец» землей, привалили камнями и сели отдохнуть. В лесу светало. Бледно-серые краски снежного утра просачивались через незакрытый вход внутрь. Фонари стали не нужны, и Сиур убрал их в сумку. Он никак не мог отделаться от мысли, что произошло событие, которое он не в силах понять. Но понять его обязательно нужно, потому что тогда станет понятно и многое другое.

Во всяком случае, владельцы этих вещей должны быть где-то рядом. Недаром здесь столько трупов: Корнилин, Алена, Богдан… Все это неспроста. Правильно, что он приехал сюда. Он должен найти разгадку, и не уедет, пока не сделает этого.

…Важнейшие войны всегда начинаются в незримом мире, поскольку они являются отражением борьбы намерений духов. Казалось бы, что случайные, захваченные этим ураганом песчинки не могут нести ответственность за свои действия. Однако, это не так. Ответственность остается, поскольку в рамках Великого Плана судьба отдельного индивидуума определяется его собственной свободной волей. Он пожинает последствия, вызываемые его решениями.

Могущественные прилагают свою власть не к тому, как именно происходит жатва, но к тому, чтобы урожай был собран, каким бы он ни оказался. Закон причин и следствий пребывает вне времени.

ГЛАВА 21

Баба Надя стряпала. На большой сковороде жарились блинчики. Кипел самовар. Борщ с мясом и галушками распространял неописуемые ароматы.

Хозяйка то и дело задумывалась. В доме происходили странные вещи. Иван с Сиуром пришли откуда-то, едва развиднелось, грязные и уставшие. Завтракать не стали, а отправились в баню.

Таисия Матвеевна ушла к Лесе. Они испытывали потребность побыть наедине, поговорить обо всем. Оказалось, что Леся умеет разговаривать ничуть не хуже всех остальных. Баба Надя только диву давалась, как ее все обводят вокруг пальца!

Лидка все задумывалась о чем-то, мечтала. Домечталась! Приехал Аленкин супруг из обители, осунувшийся, с горящими глазами, в черной монастырской одежде. А эта бесстыжая девка так и расцвела! Ни скромности, ни совести! И ведь как баба Надя старалась внучек в строгости держать! Ничего не вышло! Это все Марфа…Она их баловала, глупостям разным учила. А теперь кому все расхлебывать приходится?

Дед Илья капризничал, манную кашу есть отказывался, просил соленых огурцов и водки, требовал к себе Лиду. А та и думать о нем забыла. Сидит, воркует со своим хахалем! Прости ее, Господи! Баба Надя перекрестилась.

– Как там мужики в бане? – подумала она. – Не угорели бы!

А «мужики» в бане чувствовали себя прекрасно. Они блаженствовали. Душистый жар проникал в каждую клеточку уставших тел; остро пахли березовые веники, которыми они без устали хлестали друг друга.

– Ох, хорошо! Принести еще кипятку? – спросил Иван.

– Пожалуй, достаточно.

Сиур давно так не парился. С непривычки немного утомился. Сказывалась и бессонная ночь. Глаза слипались. Иван же будто и не бродил в высоченных резиновых сапогах по подземным лабиринтам! Сна ни в одном глазу. Бодр, свеж, словоохотлив. Завидно, ей-Богу!

– Как бы баба Надя вещи, что мы принесли, не нашла! – забеспокоился Иван. – Это ж агент царской охранки, а не женщина! Пинкертон в юбке!

– Что, так серьезно? – лениво спросил Сиур, борясь со сном. Ему совсем не хотелось сейчас думать ни о вещах, ни о бабе Наде, ни о чем. Ему казалось, что он летит в жарком травяном воздухе, невесомый, легкий, как пух одуванчика.

– Она страсть, какая любопытная!

– Не будет же она рыться в вещах гостя?

С этим Иван не мог не согласиться. Комнату гостя баба Надя перерывать не рискнет. Можно быть уверенным.

– Чьи же это вещи, как думаешь, дядя Иван? – задал Сиур вопрос, который не давал ему покоя.

Иван надолго задумался. Так надолго, что Сиур задремал. Ему приснилась Тина, ее мягкие волосы, укоризненный взгляд. Она, наверное, скучает…

– Это Лидушкины вещи! – громко заявил Иван. – Точно, ее!

Сиур сначала не поверил. Уж слишком абсурдным казалось предположение Ивана. Лида никак не смогла бы спуститься в подземный коридор. Хотя почему? Но если даже и так, зачем это ей? Знала, что «Будда» опасен, и спрятала? А остальные вещи? Где она их взяла? Может, просто спросить ее саму об этом? Неплохо было бы… Да, но если вещи не ее? Сиур понял, что запутался.

– А мужские? Тоже Лидины? У нее что, страсть к переодеваниям?

Иван опять надолго задумался. Сиур за это время успел проанализировать предыдущий ответ. Звучал он глупо. Но разговоры Ивана про клад тоже казались глупыми, а часть правды в них все-таки была. И «колодец» в пещере он нашел, и путь выбрал правильный. Именно в том коридоре находился сундук. Сиур поверил Ивану и не пожалел об этом. Так почему не поверить ему еще раз?

– А мужские вещи принадлежат Сергею Горскому, моему зятю! – неожиданно заключил Иван.

– Откуда ты знаешь? – не выдержал Сиур. Уверенность Ивана сбивала его с толку.

– Меня осенило!

Объяснение то, что надо! Сиур сначала хотел рассмеяться, а потом передумал. Чем черт не шутит? Вдруг, и правда «осенило»? Во всяком случае, стоит проверить. Только вот как встретиться с Горским? Придется ехать в обитель. С Лидой, в данном случае, все проще.

Сиур еще не знал, что удача идет ему в руки. Он понял это, когда увидел за накрытым к завтраку столом Лиду и Горского, похудевшего, с затаенной растерянностью в глазах.

Сергей покинул монастырь без горечи в сердце. Он не обрел в нем то, на что надеялся, но зато получил неожиданный дар, с которым теперь не знал, что делать. «Будда» лежал на дне его сумки, аккуратно завернутый в мягкую ткань.

Вассиан ушел из обители вместе с Горским. Ему было бы скучно без нового друга. А в городе они снова будут встречаться, весело проводить время. Правда, Сергей как-то изменился после последнего разговора со Старцем, стал серьезнее, почти перестал выходить из кельи.

Они расстались в Харькове, на вокзале. Сергей сказал, что не хочет заходить домой, – слишком плохие воспоминания, – а сразу поедет в село к бабе Наде.

Вассиан долго смотрел ему вслед, как он шел к пригородному поезду, – высокий, стройный, с гордо поднятой головой. Гордыня – великий грех! Но почему-то Вассиану нравился Сергей, непокорный гордец, сластолюбец и гуляка.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного, – прошептал он слова молитвы и три раза истово перекрестился.

Сергей вышел из машины у дома бабы Нади.

Повсюду стояли лужи от растаявшего за ночь снега. В воздухе висел сырой туман. Горский смотрел на знакомый ему дом со смешанным чувством печали и восторга. Он очень давно уже не испытывал ничего подобного, и даже близко к тому. Пожалуй, только в Париже, когда целовал холодные щеки Лили, а за их спинами торжественно плыла величественная громада Нотр-Дам…Когда это было? Тысячелетие назад. Да и было ли?..

Он вздохнул и решительно вошел. Лида стояла у двери в горницу и смотрела на него. Она как будто знала, что он сейчас войдет. Ее глаза светились изнутри, как озерная вода в солнечный день. Такие глаза смотрели с картин Боттичелли и Артура Корнилина, прозрачные, горящие нежным огнем…

– Лида… – он шагнул к ней, ощущая предательскую дрожь в ногах, и понял, что все в его жизни происходило до сих пор ради этой встречи. Книга, которую он собирался писать, та далекая Купальская ночь, полная рвущихся в ночное небо костров, душистых трав, крика филина в непроглядной тьме леса, тишина монастырской кельи, безумство и забытье, тоска, любовь… Трудная дорога, по которой он шел к ней.

Лида чуть отвернулась, и его губы только скользнули по ее виску. Она улыбалась, как ни в чем не бывало, но в глазах застыла утихшая боль, которая встала между ними непреодолимой стеной.

Горский понял, что эту женщину ему придется завоевывать вновь, и это уже не будет так легко, как раньше. Она изменилась. И эта новая Лида была ему дороже и ближе всего в жизни. А путь к ее сердцу закрыт на сто замков. Светская беседа, легкий флирт, – это все, на что он может рассчитывать сейчас.

Баба Надя позвала к завтраку. Ей не удалось никого больше поймать, дабы исполнить священный ритуал «потчевания», поэтому весь ее «хлебосольный» жар достался молодым людям. Сергей ухаживал за Лидой, деревенской девчонкой, как за супругой посла на дипломатическом рауте, а она снисходительно позволяла ему это делать: подвинуть стул, подать вилку, налить вина. Она выпила полный бокал, и глаза ее смеялись, а он чувствовал себя неуклюжим мальчишкой на дне рождения у девочки с огромными бантами, раздавившей маленькой туфелькой его сердце. Ненависть растаяла, как ноябрьский снег, сменилась бесконечной нежностью, покорной и пылкой, как вздох весны…

В печке гудел огонь, за окном ветер стряхивал капли с мокрого сада. Сергею казалось, что в его окаменелой душе просыпаются ангелы, которых злая фея заставила уснуть на много столетий.

– Тебе набрать чего-нибудь?

Какое удовольствие можно, оказывается, испытывать только оттого, что смотришь на женщину, подаешь ей блинчики, варенье или чайную ложку! Можно дотронуться до ее руки или плеча… Удивительно!

– Приятного аппетита! – улыбнулся Сиур.

Горский нынче не был похож на того «зомби», который разговаривал с ним на похоронах бабы Марфы. Его глаза прояснились, и в лице появилось неуловимое и загадочное выражение, присущее влюбленным людям. Это было выражение счастья и очарования жизнью.

Сиур совсем недавно научился распознавать в людях это выражение, благодаря Тине, и, как ни странно, всем обрушившимся на них непредсказуемым событиям, по-настоящему опасным. Жизнь поднялась, отряхнулась, вдохнула свежего ветра и запела песню любви и отваги. Непередаваемое наслаждение – по-иному это ощущение назвать было никак нельзя.

– У меня к вам разговор есть, – сказал Сиур.

Горский вздрогнул. Из своих весенних садов он внезапно вернулся в окружающую его действительность, жесткую, опасную и не до конца понятную. Вернее, совсем непонятную. Он машинально потянулся рукой к медальону и тут же вспомнил поминки, тошнотворную пустоту в душе, столы, ломившиеся от еды, свою пьяную болтовню, злые глаза Алены – царствие ей небесное! И Сиура. Его предупреждение по поводу золотой подвески. Он что-то знает. Обязательно. Не случайно же он снова здесь? Что ему тут могло понадобиться? Москва далеко, от нечего делать ездить не станешь! Лида рассказала про Лесю, что вроде бы нашлась ее бабушка. И это тоже неспроста! – решил Горский. Все неспроста. А вот в чем тут суть, надо выяснить.

– Так что, пойдем ко мне? – напомнил о себе приезжий из Москвы.

– Пошли, если не шутишь! – усмехнулся Сергей.

– Я с вами! – вмешалась Лида.

Все трое встали из-за стола и направились в комнату гостя. Сиур гостеприимно распахнул дверь.

– Прошу!

Баба Надя выделила ему большую светлую комнату с окнами на солнечную сторону. У стены стоял большой добротный комод, массивный, из темного дерева, с широкими выдвижными ящиками, каждый из которых запирался на ключ. На комоде стояла толстая свеча в серебряном подсвечнике, окруженная сухими цветами бессмертника.

Горский и Лида сели на диван. Сиур плотно прикрыл дверь и остался стоять. В воздухе повисло тревожное ожидание.

– Вы наряды старинные любите? – обратился он к Лиде.

Та подняла полные недоумения глаза. Что за странный разговор? В комнате завибрировал едва ощутимый страх.

– Страх пахнет лилиями! – подумала Лида. Впрочем, ее, кажется, что-то спросили о старинных нарядах? Молчать так долго будет невежливо. – Было у меня одно платье…давно… – задумчиво произнесла она. – Я не скажу точно, когда. Мне оно снилось недавно: золотая парча с зеленым бархатом! – ее глаза странно блеснули. – А потом сестра его у меня отняла. Она себе почти такое же на свадьбу пошила!

Сиур запутался. Если платье было, и сестра его забрала, то зачем было шить? Не проще ли надеть готовое? Этот вопрос он и задал Лиде.

– Не проще! – улыбнулась она. – Платье то давно было, я же объясняю. Очень давно.

– А поточнее нельзя?

– Нельзя. Не помню я…может, лет триста, четыреста назад.

Мужчины посмотрели сначала друг на друга, потом на Лиду. Она закрыла глаза и улыбалась, представляя себе что-то прекрасное, забытое, медленно проявляющееся из плотного тумана прошлого, как старинная картина.

Сиур опомнился первым. Он подошел к комоду, достал из кармана ключи и открыл нижний ящик, из которого извлек на свет божий тяжелое, мерцающее золотыми кружевами и витым позументом по подолу, платье.

Лида продолжала сидеть неподвижно, только открыла глаза, из которых медленно потекли слезы. Горский ощутил леденящий холод. Вспомнилась свадьба: пьяная Алена в парче и бархате, вышитом дрянным искусственным жемчугом. Вид ее свадебного наряда поверг тогда Сергей в шок, который длился до сих пор! Что за дикая прихоть! Эта дешевая театральная выходка выбила его из колеи, одновременно вызвав какое-то неистовое вожделение, смешанное с отчаянием. Он списал все на алкоголь, понимая, что это попытка отгородиться от непонятного, которое творилось с ним.

После свадьбы он, в один из тоскливых до волчьего воя вечеров, самолично разрезал огромными бабушкиными портновскими ножницами то платье на куски, собрал их с пола и вынес на помойку. Горский прекрасно помнил, как метнулись ему под ноги, пронзительно мяукая, тощие кошки, как он с наслаждением, с тайным торжеством бросил былое пышное Аленино великолепие на дно вонючего контейнера, как шел обратно, едва не пританцовывая от злой, будоражащей кровь, радости! Что за наваждение нашло тогда на него? А сейчас? Что происходит сейчас? Откуда здесь снова то платье? Или он сходит с ума, или все остальные не в себе, или…

– Это то платье или не то? – спросил он растерянно, уставившись на сияющую груду старинного наряда, чужеродного в этой современной комнате обычного сельского дома.

Сиур понял, что Ивана «осенило» правильно – Горский и Лида имеют-таки отношение к вещам из сундука. Осталось только выяснить, какое. Странная семейка! Бабка– колдунья, Иван, Лида…Наследственное это у них, что ли? Ему вспомнились картины Артура Корнилина – «Изгнание из рая», «Натюрморт с зеркалом», «Царица Змей», «Искушение»…Недаром художник ездил в это село, разговаривал с этими людьми, писал с них свои картины! Что-то за этим кроется! Разноцветных кусочков причудливой мозаики появлялось все больше и больше, а узор все никак не складывался. Даже представления не было, каким он должен быть!

– Это еще не все, ребята! – почти весело воскликнул Сиур. – Сюрпризы не кончились!

С этими словами он извлек из ящика мужской плащ, берет, а затем «римский» меч.

Горский привстал. Кровь бросилась ему в голову. Она закипела – та самая кровь, которой скучно было течь по жилам все эти годы! Он готов был дать голову на отсечение, что узнает вещи. Особенно клинок. Это его оружие! Черт, невероятно!

– Откуда у тебя это? – прошептал он, бледнея.

– Я так полагаю, ты узнаешь вещи? – спросил Сиур, усмехаясь.

– Да! То есть, нет…не знаю…

Горский сел, в растерянности, преодолевая желание взять в руки блестящий клинок, рассмотреть, как следует, вспомнить, откуда может быть все это ему знакомо. Сердце защемило, как это бывает в конце лета, когда среди пышной зелени сада вспыхивают золотом предвестники увядания. Скоро, скоро листва окрасится пурпуром и желтизной, устелет разноцветным ковром мокрую от дождя землю…

Откуда же, все-таки, ему знакомы эта старинная одежда, оружие? Они как будто из его снов о Флоренции, ее печальных аллеях и дворцах, в которых пахнет смертью. Флоренция! О, Боже! Неужели…

– Так знаешь или не знаешь?

Сиур уже не смеялся. Он стал необычайно серьезным. Смотрел на Сергея, не отрываясь, в упор. Тот нервно поежился. Что он может сказать этому человеку? Ему самому впору задавать вопросы, а не отвечать на них!

– Послушай, если честно, то да, кажется, вещи мне знакомы. Но я понятия не имею, откуда. Ты мне веришь? Я не знаю! Возможно, когда-то они были моими. Тебя устраивает такой ответ?

– Не совсем.

– Ну, вот, я так и думал! – сокрушенно ответил Горский. Его глаза болезненно блестели, щеки покрылись красными пятнами. – Можно мне узнать, а где ты их взял?

– Нашел.

– Понятно! – Сергей рассмеялся. – Почти как в кино. На вопрос следователя, – откуда у вас это? – подозреваемый ответил: нашел! И все концы в воду. Так?

Теперь уже все трое засмеялись. Даже Лида, которая до сих пор молчала.

– А где вы их нашли? – с детской непосредственностью поинтересовалась она.

– Я отвечу, – сказал Сиур, не вызывающим возражений тоном, – только потом. Вы не против?

– Если бы мы даже и были против, на тебя, похоже, это не возымело бы действия!

– Приятно, что мы понимаем друг друга.

Сиур размышлял, как ему поступить с «Буддой». Показать фигурку Лиде и Горскому, или нет? Жаль, что он не догадался спросить Ивана, кому принадлежит божок. Может быть, его еще раз «осенило» бы? Теперь придется самому выяснять, что к чему. Прямо в лоб спрашивать не стоит. Сиур решил начать издалека, а там видно будет.

– Я хотел бы получить у тебя консультацию, как у искусствоведа, – обратился он к Сергею. – Ты хорошо знаешь творчество Артура Корнилина. Меня интересует, почему он изображал на картинах множество ритуальных вещей? По какому принципу он их отбирал? И как он рисовал их – по памяти или с натуры?

– Трудно сказать…Он собирал разные вещицы: вазы, амулеты, предметы культа, старые книги, много чего…

– Фигурки божков… – продолжил за него Сиур. – Например, что-то вроде Будды.

– Откуда ты знаешь? – Горский вскочил и подошел вплотную к гостю, схватил его за плечи. В глазах мелькнула паника, сменившаяся жгучим интересом. – Ты что-то знаешь, ведь так? Ты должен мне все рассказать! Моя жена погибла…Я помню твои предупреждения. Ведь ты не придумал эту опасность? Ты о ней знал! Расскажи мне все! Теперь я отвечаю не только за себя, но и… – Он показал глазами на Лиду. – Ты не можешь оставить нас в неведении! Божок тоже опасен, не так ли?

Сиур ждал чего-то подобного, но все равно удивился. Горский проговорился. «Будда» принадлежит ему, это ясно. В сундук он спрятал фигурку от греха подальше, и теперь делает вид, что видит вещи впервые, или что забыл о них. Зачем? Пока непонятно.

– Так фигурка принадлежит тебе?

– Мне. И я не имею ни малейшего понятия, почему. Никто не может мне объяснить этого. Возможно, ты что-то знаешь?

– На статуэтке, под изображением Глаза есть тайник. Ты его видел?

– Нет. Можешь показать?

Горский вскочил и выбежал из комнаты. Лида молча смотрела. Она пыталась разобраться в происходящем, уловить суть. Это не получалось. Что-то все время ускользало от ее внимания. Ей очень хотелось потрогать платье. Или примерить. Безумно хотелось.

Сиур недоумевал, куда подевался Горский. Чего вдруг он резко встал и вышел, вернее, выбежал? Испугался? Не похоже…

– А куда пошел Сергей? – не выдержал он.

– Что? А… – Лида на секунду отвлеклась от своих мыслей. – Наверное, пошел за божком!

– Вы шутите?

– Почему это вас удивляет? Он хочет, чтобы вы показали ему тайник!

– Да, но…

Сиур силился и не мог понять, что происходит. Горский не знал, что «Будда» здесь, в комнате. Следовательно, не мог взять его. Сиур только что собирался достать фигурку из комода, она лежала там, на дне, тщательно завернутая.

– Куда он пошел за божком?

– К себе в комнату! – теперь настала очередь Лиды удивляться. – Куда же еще?

– Вот! – ворвался Горский, запыхавшийся, взволнованный. Он поставил на комод «Будду» и перевел дыхание. – Покажи, как открывается тайник. Кстати, а что там?

– Сейчас посмотрим, – ответил Сиур, сделав невероятное усилие. Ему едва удалось не подать виду, что он в полном замешательстве. Он представил себе, что сказал бы Влад по этому поводу: «Чертовщина»! Ничего иного просто не приходило на ум.

Он рассмотрел фигурку: точно такая же, как у Тины и Валерии. Только изображения под пластинкой с Глазом разные. Какое здесь? Сиур нажал на верхушку шапочки-короны, украшавшей головку божка, и пластинка со щелчком отошла.

– Черт возьми! – воскликнул Горский. – Я не представлял себе всей ценности этой статуэтки! На ней древнейший египетский символ! Седьмой символ пути Осириса! Странно…Божок явно восточный. Индия, или что-то близкое.

– Что это значит, Путь Осириса? – спросил Сиур. Ему было интересно мнение Горского.

– Книга Тота.[59] Знаешь о ней?

– Слышал…

– Так вот. В ней присутствуют три таких пути: путь Осириса,[60] путь Изиды[61] и путь Гора. Последний – путь Духа. А первый – путь открытия Сущности Знающего, путь истины, путь тайн. Я когда-то увлекался древними символами, идеями, которые они выражают. Неплохо разбираюсь. – Горский показал Сиуру и Лиде египетское изображение на статуэтке. – Видите? Этот символ называется Солнце Осириса. Вот это нижнее поле, покрытое зеленой эмалью и россыпью разноцветных камешков, – цветущий луг. Вот этот золотой диск символизирует солнце. На белом коне скачет прекрасный всадник. Даритель жизни. У него в руках знамя Любви. Это идея принятия жизни, наслаждения ее дарами, ее полнотой. Отрицание аскезы.[62]

– Поэтично! – заметил Сиур. Изображение на этом «Будде» было совсем другое, чем на фигурке из сундука. – Откуда у тебя божок?

– Я не имею права сказать, что отвечу потом? – усмехнулся Горский. – Впрочем, я думаю, мне лучше довериться тебе. Можем мы с Лидой рассчитывать на твою помощь?

– Безусловно. У меня свои проблемы, связанные с этими вещами, но они очень похожи на ваши. Нам не стоит что-либо скрывать друг от друга.

– Согласен. Я жил в обители некоторое время, ты знаешь. Там я и получил «Будду».

– Каким образом?

– Мне вручил фигурку божка святой Старец Пахомий. Слышал о таком?

– Нет. Что, настоящий святой?

– Вроде того.

– Ты его знал раньше?

– В глаза не видел. Впервые встретил в монастыре. К нему там куча паломников ходила. Он болезни всякие лечить умел, порчу снимать. Ну, все такое… Почему он именно мне божка отдал, я так и не понял.

– Спросил бы!

– Я и спрашивал, – вздохнул Горский. – Только он мне ничего не сказал. Смотрел в пустоту и молился. Мне кажется, он меня по медальону признал. Вот этому. – Он вытащил из-под свитера золотую подвеску и показал Сиуру. – Ты же сам говорил мне, что медальон этот не простой. Думаю, что это действительно так. Если бы я еще знал, в чем заключается его тайна?!

– А нельзя еще раз поговорить с этим Старцем Пахомием?

– Нельзя. Умер он.

– Сам умер, или помогли?

– Кажется, сам. Не знаю. – Горский задумался. – Да кому он нужен? Божий одуванчик!

– Значит, преподобный Пахомий нам уже ничего не расскажет! – с сожалением констатировал Сиур.

– Выходит, так, – подтвердил Сергей.

– Жаль.

– Не то слово!

– Мальчики, вы обо мне совсем забыли? Или на время? – возмутилась Лида. – Можно мне платье примерить? Очень хочется!

– Еще чуть-чуть потерпите, – ответил Сиур. Он достал из комода сверток. – У меня для вас сюрпризы не кончились. Последний, на закуску! – Он развернул мягкую ткань, в которую укутал фигурку. – Ну, как?

Лида и Горский уставились на две стоящие рядом статуэтки-близнецы, два прищуривших глазки божка, перед которыми цвел вечный лотос, цветок забвения. Фигурки застыли в немом созерцании, великие в своем невозмутимом покое.

– Это мое! – вдруг сказала Лида и взяла в руку фигурку «из сундука». – Когда-то в давнем-давнем сне мне было обещано, что когда я проснусь, божок должен найти меня. Вот он и нашел. – Она счастливо засмеялась. – Это судьба! Может быть, это и есть тот подарок, о котором говорила Царица Змей?

– И она туда же! – подумал Сиур, вспоминая болтовню Ивана. – Они тут все «с приветом»! – И спросил, – Кто, позвольте?

Лида не сразу сообразила, о чем ей надо сказать. Улыбалась, сияя глазами.

– Какой подарок? Какая царица? – настаивал Сиур.

– Ах, это…Я сама не поняла до конца. Мне бабушка Марфа подарок на свадьбу сделала, а какой, не сказала. Все перепуталось – Царица Змей, прабабушка, я, далекая женщина в далеком городе, которая дала нам выпить что-то…Как удушливо пахли лилии… – Лида повернулась к Горскому и посмотрела на него долгим-долгим взглядом. – Ты помнишь?

…Девушка танцует. Руки она положила на бедра, что образует вместе с головой извечный треугольник. Положение ног напоминает квадрат. Девушка украшена гирляндой цветов и укрыта вуалью. Гирлянда представляет собой круг. Это напоминает о непреложной истине: Творца всегда можно обнаружить в его творениях.

Ты был призван для того, чтобы занять высокое положение среди духов власти и знания. Тебе следовало научиться безмолвию, повернуться к миру спиной и свершать свой собственный путь через пустыню. Одиночество может казаться невыносимым, а путь безнадежным. Но он ведет к вершинам, на которые поднимаются только орлы.

Покорение хаоса и достижение гармонии – есть Ритм Жизни. Дух есть Любовь, а Любовь есть Ритм Жизни, который берет начало в Духе. Это Круг Вечности, замкнутый цикл…

Сергей Горский увидел себя в давно забытом доме, в странной одежде, похожей на ту, что показывал человек из Москвы, рядом с женщиной в платье из золотой парчи, с глазами, как прозрачные озера…Он что-то нарушил и попал в неприятности. Он не мог спасти себя и женщину. Скрыться было невозможно. Его преследовали, потому что он знал . Знал что?

Ответа на этот вопрос не было тогда, нет его и сейчас.

– Послушай, – обратился Горский к Сиуру. – Кажется, я кое-что вспомнил. Понимай, как хочешь, но мы вернулись. Мы с Лидой вернулись и нашли друг друга. По медальону и «Будде». Эти вещи, которые ты нам показывал, – наши: одежда, в которой мы тогда были одеты.

– Когда и где это было? – Сиур вовсе не думал, что его обманывают. Наоборот, перед ним разыгрывалось продолжение таинственной драмы, которая могла пролить свет на то, что происходит сейчас.

– Флоренция времен братьев Медичи? – спросила Лида то ли Сергея, то ли саму себя. В ее сердце снова закрался страх.

– Похоже, что так, – ответил Горский. – Черт! Мы хотели скрыться, но это плохо удалось.

– Давайте проверим! – предложила Лида. – На моей фигурке должен быть символ Колеса Судьбы. Посмотрите.

Изображение под пластинкой с Глазом действительно оказалось тем, что сказала Лида.

– Безмолвный Сфинкс,[63] вознесенный над Колесом Судьбы, говорит о том, что нами управляет невидимое. Мы не способны вспомнить все необходимое, чтобы стать свободными, – сказал Сергей. – Это точно. Во всяком случае, в отношении меня. Я не могу вспомнить, какой интерес я могу представлять для тех, от кого мы сбежали таким экзотическим способом?!

Мужчины решили предоставить Лиде возможность примерить, наконец, платье. Они вышли на крыльцо и закурили.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал Горский. – Только чтоб Лида не знала. Не хочу пугать ее. Ты обещаешь?

– Безусловно. – Сиур тоже не любил пугать женщин. Это не самое достойное занятие на Земле.

– Дело в том…– Сергей замялся. – Не знаю, как ты это расценишь…

– Как бы там ни было, выбор у тебя не слишком богатый! Так что говори. Я привык ничему не удивляться.

– Да? Это замечательно. Потому что я сейчас собираюсь сказать тебе нечто странное…

– Предполагаю.

– Ладно, так и быть, слушай и думай потом, что хочешь! – сказал Горский, как в прорубь кинулся. – Я не могу вообразить, каким образом мы попали сюда, из Флоренции…Мы оказались в отчаянном положении! Как нам удалось проделать все это, не знаю. Нам помогли необычные люди – Луиджи и Марианна. Мне кажется, прабабушка Лиды чем-то напомнила мне Марианну. Но это может быть игра ума. Итак, мы бежали – в панике, в безумной спешке…

– От кого?

Горский потер виски. Это и не давало ему покоя. Если бы он знал!

– Не знаю.

– В самом деле? – не поверил Сиур.

– Как тебе сказать… В общем, его называли Черным Духом. Он мог искать нас. Я больше ничего о нем не знаю: ни кто он, ни как выглядит, ни чего ему надо. Полное отсутствие информации. Он опасен – вот все, что известно.

Сиур долго молчал, курил и думал. Сергей больше не добавил ни слова к сказанному. Да ему и нечего было добавить.

– Почему за вами охотились там? – спросил Сиур, приняв какое-то внутреннее решение.

Горский пожал плечами.

– Кажется, я что-то такое помнил, какой-то секрет…Но, черт возьми, я ни тогда не знал, о чем идет речь, ни сейчас не знаю! Я думал, пытался… Ничего не вышло!

– Хорошо, – сказал Сиур. – Я сообщу тебе кое-какую новость!

– Плохую?

– Бывают и получше! Но ты должен знать именно эту, парень! Ничего, что я скажу тебе это сейчас?

– Да нет, все нормально. Говори.

– Черный Дух, по-моему, вас уже нашел!

– Это не смешно! – возмутился Сергей. – Я предупреждал, что собираюсь говорить странные вещи, но…

– А я и не шучу! Корнилин, Алена и Богдан погибли не случайно.

Сиур рассказал Горскому о человеке, которого видел Вадим в день смерти Алены, о событиях в Москве, обо всем, что знал сам. Они теперь должны стать самыми близкими и родными друг другу людьми, потому что у них был общий неуловимый и жестокий враг. Речь шла о жизни и смерти, и это вовсе не было выдумкой.

К ночи опять пошел снег.

Таисия Матвеевна и Элина не заметили, как пролетел день, наступили холодные осенние сумерки, на смену которым пришла темнота ночи с легким морозцем. Они разговаривали. В основном Таисия Матвеевна. Элина больше слушала, кивала головой, плакала и улыбалась сквозь слезы.

Она слушала историю своей жизни, как чужую повесть, в которой неизвестные герои встречались, любили, что-то делали вместе, мечтали и расставались…Это уже была не ее жизнь. И не потому, что Элина ее забыла. Просто прошлое осталось в прошлом. Юные порывы, клятвы, надежды, стихи, запах яблок в садах, Алеша, его поцелуи… Она выплакала все это, как великую тайну и глупость человеческую, непонятную и странную, желая освободиться от невыносимых страданий, которые приносили ей воспоминания.

Теперь у нее новая жизнь, в которую ничего не нужно брать с собой. Так она решила. Единственное, что ее волновало – браслет. Как он попал к ней? Таисия Матвеевна недоумевала: после всего бесконечного рассказа о забытой жизни, Элина задала вопрос о браслете! И это все, что ее интересовало?

– Браслет всегда был с тобой, с самого рождения! – ответила Таисия Матвеевна, не переставая удивляться! Ее ли это впечатлительная и пылкая Элина? Романтическая, тонкая натура, умница?

– Такого не бывает.

– Ну… – Таисия Матвеевна растерялась. В самом деле, не родилась же девочка с браслетом на руке? – В детском доме, когда я брала тебя, мне сказали, что эта вещица твоя. Вроде браслетик был надет на тебя, или завернут в твои пеленки. Точно не помню…Много времени прошло, да я и не считала это важным!

– Браслет мог помочь мне понять, кто я такая, – с тоской произнесла Элина. – А теперь он пропал! Его у меня украли… Когда я лежала мертвая на берегу.

– Как? Ты…

– Да, – подтвердила девушка, поймав на лету мысль Таисии Матвеевны. – Я лежала там мертвая. Захлебнулась в водяной пене. И тогда кто-то черный вышел из леса и снял с моей руки браслет. Он не должен был этого делать!

Пожилая женщина не нашлась, что сказать. Элина так необычно смотрит на нее, так странно говорит…Хотя, после того, что девочке пришлось пережить, это как раз неудивительно.

– Пойдемте к бабе Наде. Я хочу поговорить с гостями!

Таисия Матвеевна не осмелилась перечить. Она вдруг почувствовала, что побаивается своей приемной дочери. Она называла Элину внучкой только потому, что это больше соответствовало возрасту их обоих.

У бабы Нади еще никто не спал. Сиур и Иван разговаривали с дедом Ильей, курили, и деду дали «папироску», несмотря на шумный протест хозяйки. Баба Надя в сердцах махнула рукой и отправилась ставить самовар. Похоже, все засиделись допоздна, и не откажутся от чая с пирогами. От обеда осталось холодное мясо, можно сделать бутерброды. Мысли о приготовлении еды всегда успокаивали ее.

– Лида и Сергей сидят в маленькой комнате, беседуют, – подумала баба Надя. – Конечно, голодные. Нужно их непременно позвать к чаю!

Таисия Матвеевна и Элина пришли как раз, когда самовар вскипел. На столе стояло блюдо, полное ванильного печенья. На другом блюде остывали пирожки. Лида выбирала между медом и вишневым вареньем, которые ей предлагал Горский. Он был необычайно внимателен и старался угодить даме. Лида капризничала, требовала то одного, то другого, заставляла Сергея подавать ей к чаю печенье, потом сливок, потом салфетку…

Сиур про себя посмеивался. Баба Надя не могла надивиться. Иван был, как всегда, занят своими мыслями. А Горский был откровенно, до неприличия счастлив. Если бы Лида потребовала луну с неба, он, казалось, кинулся бы, не раздумывая, выполнять ее приказание.

– Ну, Лидка! Ну, тихоня! – поражалась баба Надя. – И что это на нее нашло?

– Это любовь, – тихо шепнула ей Леся, вернее, Элина. Как будто она умела слышать мысли так же хорошо, как произнесенные вслух слова.

Баба Надя вздрогнула. Ей показалось, что подслушали ее сокровенное, чего она не высказывала, но о чем догадывалась. Кто бы мог подумать, что Леся…тьфу, Элина! – такая проницательная. Она насквозь всех их видит! Это неприятно. Главное, уже не можешь думать все, что хочешь, без опасения быть услышанной. Кошмар!

Печку топили второй раз за день. Иван принес дров, сложил их в углу. Приятное тепло убаюкивало. Горский почувствовал, что ему жарко. То ли от огня, то ли от близости Лиды. Он хотел провести эту ночь с ней и боялся думать об этом. Никогда он не был робким с женщинами, и вот…

Становилось все жарче. Пожалуй, стоит раздеться. Он с разрешения Лиды снял свитер, расстегнул рубашку. В свете лампы ярко блеснул медальон. Элина вскрикнула. Все повернулись в ее сторону.

ГЛАВА 22

В самой драматической ситуации есть нечто шутовское. Любой финал – своего рода фарс. Ибо конец есть начало. Начало нового, которое так же неизбежно придет к своему финалу. Итак, круг! Замкнутый круг жизни. Неразрывный, вечный, как течение мысли.

Да пребудет сила твоя с тобой, чтобы ты мог дойти туда, откуда начал свой путь, – к Полноте Жизни.

В комнате Сергея горела только одна свеча. Она стояла на подоконнике, и было видно, как к стеклу прилипают снежинки. Снег сыпался и сыпался с бездонно черного неба подобно серебристой пыли.

– Это осыпается Млечный Путь, когда по нему скачут Белые Рыцари… – мечтательно произнесла Лида. Ее шепот казался слишком громким в тишине ночи.

– Я люблю тебя…

Горскому казалось, что время то ли остановилось, то ли пошло вспять. Он снова говорил те же слова, что и тогда, после Ивана Купала. И снова на полу лежало платье, золотистое и бархатно-зеленое, как спящая Жар-Птица. Казалось, что в окно смотрит Флоренция, пахнущая лавром в снегу. Тогда тоже шел снег…Зима и лето перемешались в реке бытия, как жизнь и смерть, сон и белые, как снег, лилии. А может быть, любовь и есть сон с запахом лилий? Если к нему добавить безумие страсти и безрассудное, неодолимое притяжение друг к другу…

– Как давно я обнимала тебя…

– Знаешь, я видел, как ты купалась в лесном озере, и принял тебя за русалку! Представляешь?

– А я и есть русалка, – тихо засмеялась Лида. – Слово «русалка» – от русых волос, которые длинны, густы и волнисты. Бывают русалки с зелеными волосами – это царевны.

– Ты лучше, – прошептал Сергей, снова чувствуя желание.

Он был так нежен, словно Лида была не девушкой из плоти и крови, а хрупким цветком, который мог рассыпаться при легчайшем прикосновении. И эти ласки были такими возбуждающими, каких ему еще не приходилось испытывать. Томительными и жаркими, как медленный огонь. Она лениво отвечала ему, как в полудреме, надышавшись райскими туманами с неведомых дорог.

Они погружались в любовное безумие, поднимались на поверхность, отдыхали, чтобы снова нырнуть в горячую и сладостную глубину, полную восхищения и нежности.

– Любовь, душа и жизнь есть одно и то же…зеленый омут, над которым клубится туман.

– Почему туман? – не понял Сергей.

– Чтобы не была видна глубина…которой нет края…

Они ощущали свою близость как мир без мыслей, полный пленительных ощущений, наслаждения от прикосновений, сильных, упоительных, как сплетение змеиных тел, и трепетных, как крылья бабочки.

В окно смотрела темно-синяя ночь, пьянея от любви человеческой, неисчерпаемой, как само бытие… И ночь приняла их в свое звездное лоно, соединившись с ними, и они плыли и кружились в блаженной тьме, которая была сон…

Утром, в электричке, которая прибывала в Харьков в восемь тридцать, Сиур и Горский договорились о дальнейших действиях. Сиур встречает Вадима, который вчера выехал из Москвы, они снимают квартиру, и ждут сообщения от Сергея. Дальнейшее – исходя из сложившихся обстоятельств.

Если в квартире Горского кто-то побывал за время его отсутствия, значит, неизвестных интересует именно его медальон. На этом и можно сыграть. Если нет, тогда придется думать, как выманить зверя из его норы.

Подробного плана у них не было. Уж очень все неясно, зыбко и неопределенно! Никаких конкретных зацепок, кроме внешности предполагаемого убийцы, не было. Да и того видел только Вадим.

– Слушай, ты подумай, вспомни, что им от тебя может быть нужно?

– А я, по-твоему, не думал, да? – огрызнулся Горский. – У меня чуть крыша не съехала от мыслей! Ты лучше других расспроси! Может, кто-то вспомнит, чего от них надо? Не я один в таком положении. Думаешь, мне самому не интересно?

– Что-то важное, раз через столько времени тебя нашли! – сказал Сиур примирительно. Действительно, чего он придирается к Горскому? Валерия тоже не знает, из-за чего все ее неприятности.

– Черт его знает?! Наверное. Не могу вспомнить, и все! Хоть тресни! – разозлился Сергей. – Если бы я один был, еще ладно. Но ведь раз Лида со мной, то и она… Одну женщину я уже потерял! – Он вспомнил мертвое лицо Алены в гробу и застонал, обхватив голову руками. Если бы он тогда прислушался к словам Сиура, этого могло не случиться.

– Не стоит жалеть о том, что уже произошло. Нужно действовать.

– Ты думаешь, что-то получится?

– Посмотрим…

На вокзале они расстались. Сиур поехал искать квартиру, а Горский отправился к себе домой. Он вошел в подъезд с тягостным чувством, то ли вины, то ли недоумения, то ли горечи от того, что ничего уже не исправишь. Подниматься по лестнице было тяжело, как будто к ногам привязаны гири. Он открыл дверь и долго не мог заставить себя войти.

В квартире стоял запах пыли и еловых веток. Сергей, не раздеваясь, прошел, открыл настежь окна. На кухне все было так же, как он оставил – чистая посуда, сложенная на столе, недопитая бутылка водки, кусочки хлеба, превратившиеся в сухари. Он вспомнил наставления Сиура, на что ему следует обратить внимание, и начал осмотр квартиры с прихожей. Уже через полчаса он убедился, что в квартире кто-то побывал и тщательно обыскал ее.

Сергей замерз и решил закрыть окна; поставил чайник и глубоко задумался. Он ничего не боялся, кроме одного – опять надолго расстаться с Лидой. Или с Антонией? Какая разница! Дело не в имени, а в том, что ему нужна была только она, одна-единственная, неповторимая и желанная. Она подходила ему, как не могла подойти никакая другая женщина. Если они ничего не предпримут для своей безопасности, то никогда не смогут жить спокойно. Риск в данном случае оправдан. Главное, чтоб все получилось.

Он посмотрел на часы, и тут зазвонил телефон. Сиур был точен. Он выслушал Горского, похвалил его за хорошую работу. Они договорились звонить друг другу в условленное время.

– Вадим, наверное, приедет к тебе. Одному быть опасно, раз в квартире кто-то побывал. Там обсудите, как быть дальше.

Пока все шло по плану. Небольшие коррективы дело обычное. Сиур был доволен. Он просидел до вечера, выпив огромное количество кофе и отбросив сотни вариантов развития событий. Вадим уехал к Горскому, и это даже лучше. Одному легче думается. У них была пара шансов из ста, но и их стоило непременно использовать. А вдруг? Чем черт не шутит?!

Вадим договорился с Сергеем, что не будет выходить из квартиры, во всяком случае, днем. Пусть все думают, что Горский живет один. Пьет с горя. И в пьяном состоянии ничего не соображает. Едва до дома может добраться, почти ползком.

На следующее утро Сергей встретил в знакомом кафе «отца» Вассиана, который несказанно обрадовался, бросился с объятиями и пьяными поцелуями.

– Вот и ты! Оклемался, значит. А я уж думал, ты стал трезвенником после монастыря! Это бывает.

– Бог миловал! – Горский удивился тому, что искренне рад видеть Вассиана. Даже притворяться не надо. Жизнь в обители сблизила их. Они встретились, как добрые друзья.

Водку пить не хотелось. Сергей старался больше подливать «батюшке», благо тот уже не в состоянии заметить это. Разыгрывать пьяного оказалось нетрудно, только очень скучно. Он с трудом досидел положенное время.

Сиур решил не говорить Горскому, что будет наблюдать за ним, чтобы тот вел себя естественно. А то с непривычки будет крутиться, оглядываться и напрягаться без толку.

Вадим целыми днями спал, а по ночам уходил куда-то. Он любил ночь, как любят ее демоны тьмы, видел в темноте, как кошка, упивался ночными запахами и звуками. Ночь была его стихией. В темноте он чувствовал себя неуязвимым и легким, как ветер. «Ночной ветер» – так он назвал бы себя, если бы жил в американских прериях. Увы! Для жизни в каменных джунглях такое поэтическое имя не подходило.

Горский поздно вставал, отправлялся в одно и то же кафе, «напивался» там до полусмерти, и кое-как добирался домой.

Шли дни, похожие один на другой. И ничего не происходило. Никто не пытался проникнуть в квартиру, подкараулить Сергея где-то на улице, устроить пьяную потасовку. Никто даже не пытался вступить с ним в контакт. Телефон тоже молчал. Друзья и клиенты, которых было у него в Харькове не так уж много, не знали, что Сергей вернулся в город. Сам он никому не звонил. Ему стало тоскливо.

Однажды утром, выйдя из душа, он разбудил только что заснувшего Вадима.

– Вставай скорее!

– Что случилось? – Вадим мгновенно вскочил, сна ни в одном глазу. Он с тревогой смотрел на Горского. – Говори же!

– Медальон пропал!

– Черт! Когда?

Вадим тут же проверил входную дверь, которую подпирал стулом, ложась спать. Стул не мог помешать кому-либо войти, но загреметь, падая, мог, тем самым предупреждая об опасности. Стул был на месте.

– Вчера, когда я пришел домой, подвеска была на мне. Давай искать! – Горский нервничал. – Смотри внимательнее!

– Ты что, не помнишь, куда положил медальон?

– Я его никогда не снимаю.

– Не понял, – Вадим не мог сообразить, что произошло.

– Ты ищи лучше!

Они обшарили обе комнаты, кухню, и все безрезультатно.

– Ты уверен, что не снимал его? Может, когда мылся в душе?

– Нет.

В ванной и туалете подвески тоже не оказалось.

– Слушай, ну ты шутник! – Вадим решил проверить карманы собственной куртки и увидел злосчастную подвеску. Сначала он остолбенел, а потом засмеялся. С чувством юмора у него было все нормально.

– Нашел? Слава Богу!

Горский вздохнул с облегчением.

– Давай сюда! – он надел медальон и удовлетворенно улыбнулся. – Он меня напугал!

– Кто?

– Вадим, я вовсе не шутил! Это подвеска, она сама…Я не знаю, как это происходит.

– Ты хочешь сказать…

– Вот именно. Медальон ведет себя странно. То ли под его воздействием я забываю, куда кладу его, то ли…

– Он сам прячется то туда, то сюда! – закончил за него Вадим. – У тебя богатое воображение, парень! – он легонько постучал Сергея по лбу. – Пить меньше надо!

– Я почти и не пью. Для дела только…

Горский не стал спорить. Пусть Вадим думает, что хочет. Они все устали от непонимания, от того, что неизвестных данных в задаче слишком много, а известных практически нет.

– Ладно, я пошел спать! А ты – на работу!

Сергею здорово надоело и кафе, и его постоянные посетители, и водка, и сосиски с горчицей, и Вассиан, который, стоило ему выпить, начинал вести себя, как доктор богословия. Сил не было слушать его многозначительные поучения!

Сегодня Горский сидел за столиком один уже целых полчаса. Вассиан опаздывал, что само по себе было делом небывалым. Обычно по нему можно было часы сверять.

Сиур наблюдал за входом в кафе. Ему надоело стоять в темноте, становилось все холоднее. Мимо него прошел невысокий щуплый мужчина в модном черном пальто до пят. Сиур не обратил бы на него внимания, если бы не странный холод, прокатившийся по позвоночнику. Впрочем, морозец крепчал, и даже не холод привлек его внимание к человеку в черном пальто. Что-то другое. Какая-то дикая, первобытная жуть, выползшая из недоступных глубин сознания, прочно охватила его ледяными щупальцами, как огромный спрут. Сиур пытался сбросить оцепенение, и через пару минут ему это удалось.

Кажется, их план сработал. Мужчина в черном пальто и низко надвинутой шляпе с полями, был как раз тот, кого они ждали. Это ощущение ледяных щупальцев Сиур ни с чем бы не спутал. Оно было ему знакомо. Очень давно.

Только бы Горский не подвел! Не забыл бы, о чем они с Вадимом ему говорили, как велели себя вести! Теперь все зависело от него.

Сергей с удивлением поднял глаза, отчего-то ему стало не по себе. Вместо «отца» Вассиана, к столику подошел невысокий мужчина, с гладко зачесанными назад волосами, собранными сзади в хвост. Лицо его ничего не выражало, бесстрастное, бледное, с выбритым до синевы подбородком. Водянисто-стеклянные глаза неприятно смотрели в упор. Сергей с минуту не мог разлепить губы, чтобы сказать хоть слово. Наконец, ему с трудом это удалось.

– Столик занят, – выдавил он. – Я жду друга.

Мужчина с бесцветными глазами откинул изящным жестом полу длинного пальто и присел на краешек стула. Его робкое поведение совершенно не вязалось с жутким выражением лица. Сергей не смог бы объяснить, что именно производило отталкивающее впечатление: то ли странная неподвижность, то ли полное отсутствие каких-либо чувств, то ли еще что, – но смотреть на незнакомца было крайне неприятно.

– Я же сказал, столик занят.

– Извините, – бесстрастно произнес человек в черном пальто. – Как только ваш друг придет, я освобожу место. – Он улыбнулся одними губами, тогда как все лицо, и особенно глаза, оставались холодными и пустыми.

– Да, но…

– Меня зовут Азарий, – представился незнакомец. – Я маг и экстрасенс.

– Чем обязан? – Горский старался придать беседе светский характер. Но это плохо ему удавалось. Слова застревали в горле, а внутри все леденело при взгляде этих бесцветных, прозрачных глаз, проникающем в самое сердце. Сергею стало трудно дышать, грудь свело тяжелым спазмом. Он закашлялся.

– Вы хотите спросить, что мне нужно, не так ли? – произнес Азарий с каменным лицом. – Так валяйте, не стесняйтесь! Скромность отнюдь не украшает существ, которые называют себя людьми. – Губы его при этом скривились. Улыбка это или гримаса, определить было не так-то просто.

– Что ж, извольте! – согласился Горский. – Что вам нужно, господин хороший? Почему вы не желаете оставить меня в покое? Я жду друга, а вы…

– Бросьте! – перебил его человек в черном. – Если вы кого-то и ждете, так это меня! – Он засмеялся. Впрочем, можно ли было назвать смехом какое-то глухое карканье, вылетающее из его едва приоткрытых губ?

– С чего вы взяли? Я впервые вас вижу, и вы мне чертовски неприятны! – не выдержал Горский.

Азарий снова засмеялся. Его забавляла эта ситуация. Она затягивалась, что не входило в его планы. Поэтому следовало кончить дело как можно скорее. В кафе никого подозрительного не было, но он чуял: Горский здесь не один. Что ж, тем интереснее игра!

– Я доктор Фауст, собственной персоной! – еще громче захохотал он. – Ну, вас это устраивает?

– Вы шут! Безумец! Что вам надо? Говорите или уходите!

– Ш-шш-ш…– Азарий прижал палец к губам, наклоняясь к самому лицу Сергея. – Нас могут услышать! – Он откровенно дурачился, издевался над своим собеседником. Злое торжество горело в побелевших глазах. – Вы ведь не хотите, чтобы нас услышали?

– Хочу! – Горский тоже разозлился. – Так чем могу быть полезен? Спрашиваю в последний раз. А потом уйду.

– Не уйдете. – Азарий стал серьезным. – Я вам нужен.

– С чего вы взяли?

– Ну…я в некотором роде маг. Или колдун. Что вам больше подходит? Вы ведь собирались писать книгу о чем-то таком? Я не ошибся?

– Нет, не ошиблись. Но теперь мне это не интересно. Я передумал.

– Вот как? Почему, позвольте спросить?

– Нет подходящей натуры.

Азарий захохотал. Потом внезапно, без всякого перехода стал равнодушным, уставился на Горского пустыми стеклянными глазами.

– В самом деле? Видите, я же сказал, что я вам нужен! Это судьба. Не упустите свой шанс.

Сергей сделал вид, что думает, никак не может решиться на что-то.

– Можете предложить что-то стоящее? – спросил он.

– Вот именно! – в прозрачных глазах экстрасенса загорелся холодный огонь. – Откуда у вас этот медальон?

Горский равнодушно пожал плечами.

– Купил. А что?

– Любите экзотические, необычные вещи?

– Скорее старинные. Я же искусствовед. – Он помолчал. – Но мы отвлеклись. Как насчет колдовства?

– Нет проблем! Только место здесь не подходящее. Лучше я вам адресок один дам. И свою визитку. Без нее с вами никто даже разговаривать не будет. – Азарий вырвал листок из блокнота и, написав адрес, протянул Сергею вместе с визиткой. – У меня есть друзья во Франции, которые будут вам интересны. Они имеют необычный антиквариат: вещи с «изюминкой».

– С чем? – не понял Горский.

– Скажем так: вещи со сложной и богатой биографией. С тайной. Вы ведь это любите? Чаша Грааля,[64] например! Ха-ха!

– Вы шутите?

– Ничуть! – Экстрасенс опустил глаза, и Сергей почувствовал невероятное облегчение. – Однако, мне пора.

Сиур не заметил, сколько прошло времени, с тех пор, как человек в черном пальто вошел в кафе. Пока он напряженно размышлял, идти ли ему внутрь или остаться на месте, незнакомец вышел и остановил такси.

– Черт, он что, просто зашел и вышел? – Сиур посмотрел на часы и не поверил глазам. Прошло два с половиной часа. – Не может быть! – Он потер вспотевший лоб рукой.

Размышлять было некогда. Подчиняясь интуитивному импульсу, Сиур вскочил в машину, предусмотрительно оставленную неподалеку, и быстро догнал знакомое желтое такси. Горский не ребенок, сам разберется, что ему дальше делать. Тем более, что такой вариант заранее оговаривался.

Пассажир такси, не оглядываясь, смотрел вперед. Машина остановилась у того самого дома, который показывал Вадим. В окне первого этажа загорелся свет, и Сиур увидел незадернутые занавески, кактус на подоконнике. Ему казалось, он второй раз видит тот же самый сон.

Не сводя глаз с освещенного окна, Сиур набрал номер Вадима. Тот ответил сразу же.

– Не заходи туда, – сказал он, выслушав. – Будет так же, как со мной и Богданом. Он скроется, и мы потеряем след.

– Что же делать?

– Сиди в машине и наблюдай. А я съезжу в кафе, посмотрю, как там наш подопечный. Жив ли?

Через двадцать минут он перезвонил, сообщил, что Горский жив и здоров, медальон при нем, и что неизвестный в черном пальто – маг и экстрасенс Азарий Ерофеев, как указано на его визитке.

– Зачем он приходил в кафе? – спросил Сиур.

– Поговорить с Горским, наверное. Он и визитку ему дал, и еще какой-то адрес.

– Странно.

– Да. – Вадим помолчал. – У меня такое чувство, что мы «прокололись». Не знаю, в чем ошибка, но она есть.

– Боюсь, что ты прав. – Сиур держал в поле зрения вход и окна квартиры Ерофеева. – Свет у него горит, но чует мое сердце… Кстати, какой адрес указан на визитке?

– Тот, по которому ты находишься. Дом и квартира те самые.

– Черт! Готов поклясться, его там уже нет.

– Где?

– В квартире.

Вадим вынужден был согласиться. Ему тоже казалось, что Ерофеев снова скрылся. Тем же способом, что и в первый раз. Как ему это удавалось? Он даже не особенно изобретателен. Действует по той же схеме. И, надо сказать, довольно-таки удачно.

– Думаю, это так и есть. Проверь на всякий случай.

– Ладно. Ты где?

– С Горским. Мы вернулись домой. Я тебе нужен? – спросил Вадим. Ему не нравилось, как развиваются события. Похоже, Азарий Ерофеев снова оставил их в дураках. Чертовски неприятно.

– Пока нет. – Сиур решил, что выкурит сигарету, а потом нанесет визит человеку в черном пальто. Скорее всего, бесполезный визит. – А что еще за адрес он оставил Сергею?

– Наверное, тоже фальшивка. Французский город, и еще тут… Язык сломаешь! – Вадим плюнул с досады. – Сергей говорит, это небольшой провинциальный городок. Он знает.

– Что-то я не очень хорошо понимаю этого Ерофеева.

– Еще бы! Если бы мы его понимали, то не мы, а он сейчас сидел бы и злился. Ладно, проверь квартиру и возвращайся.

– Я приеду к вам, – сказал Сиур, закрыл машину и направился к подъезду. Без особых надежд застать дома мага и экстрасенса Азария Ерофеева.

В открытое окно лился ночной холод. Вадим курил, глядя на беззвездное небо, на желтые огни в домах.

– И что, кроме занавесок на окнах ничего не было? – спросил он.

Сиур покачал головой:

– Ничего. Пустая квартира, как будто туда лет сто не ступала нога человека!

– Ну, положим, ступала…причем совсем недавно. Моя и Богдана, – возразил Вадим. – Но я понимаю, о чем ты говоришь. Заходишь в комнату и словно окунаешься во вселенскую пустоту. Ни звука, ни шороха…– та тишина, которую называют «мертвой». Странное ощущение.

– И довольно-таки неприятное, я бы сказал. – Сиур бросил окурок в пепельницу. – Ты никого не видишь, а сам – как на ладони. Словно кто-то невидимый тебя рассматривает. Так внимательно-внимательно! Черт! Аж зубы свело! Я еле ноги оторвал от пола, чтобы выйти. Как будто ступил в жидкий бетон, а пока стоял, он успел затвердеть. Чудное переживание! Всем рекомендую попробовать. – Он помолчал. – Ребята-затейники этот Азарий и его друзья! С ними не соскучишься.

– Ты думаешь, у него есть друзья? – вмешался Горский. Он выпил изрядное количество коньяку после своего опасного приключения в кафе, и теперь был слегка навеселе. Общение с экстрасенсом Ерофеевым оказалось утомительной и очень напряженной забавой. Вадим посоветовал ему расслабиться. А он с удовольствием воспользовался хорошим советом.

– Безусловно! Такие вещи не под силу проделывать любителю-одиночке. Это коллективная работа. Причем все члены коллектива – профессионалы самого высокого уровня. Я бы сказал, удивительного уровня! Не представляю, кто они, и чего хотят! Эта головоломка в который раз ставит меня в тупик!

– Давайте не будем торопиться с выводами, – предложил Вадим. – Переоценивать противника еще опаснее, чем недооценивать. Признавая его силу и превосходство, мы тем самым наделяем его еще большей силой.

– Что ты предлагаешь? – поинтересовался Сергей, наливая себе еще коньяка. – Они неуловимы! А мы ничего не знаем. Методом «тыка» такие проблемы не решаются!

– Послушай, кое-что уже понятно! Например, то, что тебя они убивать не собираются. Иначе давно бы уже это сделали.

– Спасибо, – обиделся Горский. – Ты меня успокоил.

– Пожалуй, Вадим прав, – вмешался Сиур. – Если бы их целью было убить тебя, ты был бы мертв еще тогда, когда спал пьяный в комнате. Убийца был в квартире, ему ничего не стоило расправиться не только с Аленой, но и с тобой. Однако, ты жив и невредим. О чем это говорит?

– О том, что им было нужно что-то другое. В квартире все перевернули, наверное, искали медальон. Да! – уверенно подтвердил Сергей. – Это все из-за медальона! А я им нужен по другой причине.

– Какой?

– Они хотят узнать что-то. Какие-то сведения…Я, к сожалению, понятия не имею, какие.

– Надо вспомнить! – строго сказал Вадим. – В общих интересах!

– Сам вспомни, если ты такой умный! – возмутился Горский.

Сиур с Вадимом засмеялись. Сергей пытался некоторое время сохранить обиженный вид, но не выдержал и присоединился к ним.

– Давайте обсудим, что у нас есть, какие данные, – предложил Сиур, когда все успокоились. – Может быть, отдельные кусочки помогут нам лучше представить общую картину.

Во-первых, есть некие неизвестные, враждебно настроенные лица, которые ни перед чем не останавливаются, лишь бы достигнуть своей цели. Их цель нам неизвестна. Будем условно называть их Черные.

Во-вторых, есть люди, которые по определенным причинам интересуют Черных. Они подвергаются весьма нешуточной опасности. Это Альберт Михайлович и Виолетта Францевна, которые мертвы, Тина, Валерия, Лида и ты, Сергей. Есть еще Элина. Ее мы тоже можем отнести к категории лиц, которыми интересуются наши неизвестные противники. Я потом объясню, почему. Странной и противоречивой фигурой остается Сташков, убитый клерк «Континент-банка». С ним далеко не все ясно.

В-третьих, есть люди, вовлеченные в эту смертельную орбиту случайно, по тем или иным обстоятельствам. Это Вадим, я, мой коллега Влад, Людмила, Никита, Старец Пахомий, погибший художник Артур Корнилин, убитый ювелир Ковалевский, случайно пострадавшие Алена и Богдан, и еще ряд людей.

В-четвертых, вся эта классификация, составленная мною на основе догадок и предположений, может оказаться неверной. В этом деле любая случайность сильно смахивает на отлично замаскированную закономерность.

Пожалуй, это все, – сказал Сиур. – У кого есть дополнения?

– Есть еще предметы, насколько я понял, – Вадим посмотрел на медальон Горского. – Назначение этих предметов неизвестно. Но они тоже интересуют наших «друзей» в черном. Ты не мог бы перечислить еще раз, что это за вещи? – обратился он к Сиуру.

– Хорошо. Это фигурки «Будды», их пока у нас четыре, старинный арбалет, рубиновые серьги, вернее, одна серьга, – поправился Сиур, – медальон Сергея и браслет Элины.

– Что за браслет? – удивился Вадим.

– Думаю, именно из-за браслета она чуть не погибла. Человек в черном подумал, что она мертва, и снял с ее руки браслет. Этот браслет был у нее с рождения, но как он попал к ней, она не знает. Отличительная черта всех этих вещей – магический Знак, изображение квадрата, круга и вписанного в них треугольника. Каждая из этих вещей имеет свою богатую историю, уходящую корнями в далекое прошлое.

– Насколько далекое?

– Боюсь, что не смогу ответить на этот вопрос. След вещей теряется в прошлом, которое остается неизвестным. Это могут быть реликвии погибшей цивилизации, причем совсем не обязательно планеты Земля. Допускаю, что след теряется в космосе. Это не слишком невероятно для вас?

– Не слишком, – ответил Горский. – Эта «баба Марфа», как они тут ее называли, что-то такое знала. Она напомнила мне Марианну, ту женщину, что помогла нам с Антонией, то есть с Лидой, бежать из Флоренции! У нее было точно такое же кольцо с изумрудом! Я вспомнил! Точно, это она! Как же я сразу не догадался!

Тут Сергей вспомнил еще одно свое видение, – смерть бабы Марфы, – и прикусил язык. Все это походило на выдумки о «пришельцах», «летающих тарелках» и прочих подобных штуках, в которые он никогда не верил и которые терпеть не мог. А теперь получается…Тьфу!

– Секундочку! – вмешался Вадим. – Что за Марианна? Что за Флоренция? Вы не могли бы…

– Он тебе потом все объяснит! – усмехнулся Сиур. – Это длинная история. Давай по существу. Есть, что добавить?

Вадим задумался. Он много дней ломал себе голову, ни к какому определенному выводу не пришел, но кое-какие догадки высказать мог. Что и сделал.

– Есть люди, – неторопливо начал он, – которых стремятся убить, и делают это весьма успешно. Виртуозно, я бы сказал. Почему? Непонятно. Это раз.

Есть люди, которые служат неким передаточным звеном, что ли… Это два. Они просто ждут того, кому следует передать определенный предмет. Цель таких действий совершенно непонятна. Особенно если взять во внимание, что те, кому они эти предметы передают, понятия не имеют, что с ними дальше делать! Я просто балдею, ребята, от этого всего! В чем тут секрет, а? Что вы скажете?

– Может быть, те, кому следует передать предметы, обладают чем-то особенным?..

– Чем, например?

– А черт его знает! – разозлился Сиур. – Вот наш друг Горский, кладезь мудрости и древних тайн! Спроси у него!

– Во всяком случае, Черные в нем серьезно заинтересованы. Сначала они хотели заполучить медальон. По каким-то причинам, им это не удалось, и они изменили план. Недаром же этот господин Ерофеев приходил в кафе и оставил Сергею французский адрес?

– Думаешь, этот адрес существует на самом деле?

– Но зачем-то он приходил в кафе? Зачем-то его оставил? Зачем? Как ты думаешь?

Они ломали голову и спорили до самого утра. Приняли несколько решений:

Каким бы ни был противник, лучше идти в атаку, вместо того, чтобы убегать.

«Черные» представляют собой силу, которой очень трудно противостоять. Но делать что-то надо. Не превращаться же в овечек, покорно идущих на заклание?

Надо защитить своих женщин и свою собственную жизнь. А также помочь, чем получится, людям, которые оказались вовлеченными во всю эту историю.

Они случайно или закономерно оказались участниками игры, которая началась так давно, что никто не может этого вспомнить. Что это за игра, каковы ее правила и кто ее затеял? Это предстояло выяснить. А также то, какова их роль в этой игре?

У вещей, на которых изображен Знак, есть предназначение, которое предстоит выяснить. Они все прошли свой длинный путь, полный приключений, тайн и крови. И у них есть связь с их владельцами. Значит, эту связь можно установить.

И последнее. На сегодняшний день у них есть один-единственный шанс что-то прояснить – Сергей Горский и адрес во Франции, который ему дал Азарий Ерофеев. Это ниточка. Упустить такую возможность никак нельзя. Значит, Горскому нужно собираться во Францию. Подробности они обсудят завтра.

ЭПИЛОГ

…Знания, намерение и бесстрашие всегда были направляющими силами мудрых. Боги когда-то были такими же, как мы. Но придет и то время, когда смертные, подобные нам, станут Богами. И потому, дети мои, да пребудет Сила с вами, чтобы вы могли дойти туда, откуда начали свой путь, – к Полноте Жизни.

Теперь идите…

– Куда, бабушка? – спросила Лида и проснулась. Ей опять приснилась баба Марфа. Только во сне она была совсем не такая, как в жизни. Красивая и страшная, с сияющими очами и губами, как алая кровь. И наряд на ней был необычный – весь струящийся, прозрачный и ярко блестящий. А косы – как две жгуче-черных змеи, вьющихся по плечам и спине до самого подола. Может, это сама Царица Змей?

Лида посмотрела на спящего Сергея и улыбнулась. На его красиво вылепленной груди с развитыми мышцами сверкал в тусклых утренних лучах флорентийский медальон.

Вчера они целовались до умопомрачения, и сердца их то замирали, то бешено стучали в такт любовному ритму, древнему, как эта вечная и прекрасная жизнь. Вкусив ее райских плодов, ступаешь на путь, который ведет в заколдованную страну, из которой нет дороги назад. А если бы и была, то никто не искал бы ее.

Ночь любви, горячая и долгая, полная стонов, вздохов и тихого шепота, легкой нежности и пылких порывов, нескончаемых ласк и трепета, сменилась глубоким сладостным сном.

В лесном доме сон всегда особый. Лида и Сергей затопили печь в комнате, где Марфа сушила травы. Запахи чабреца, полыни, можжевельника и мяты сводили с ума, возбуждали.

Потом, ближе к утру, Лиде снились широкие степи, над которыми медленно плыл в знойном мареве медный раскаленный диск солнца, разноцветные шатры и конское ржание, тяжелый густой блеск драгоценных камней, красный наряд, на котором золотом вышиты драконы и терпкий вкус шербета на губах… А потом – мираж прозрачных и прохладных вод, из которых выходит Царица Змей и говорит странные слова, завораживает, истекает флюидами страсти и отрешенности одновременно, окутывает зеленым туманом, смертельной истомой… Из глубин памяти поднимается синяя, благоухающая олеандрами и жасмином тьма в роскошных садах Флоренции…низкие своды темного дома, тусклое золото узора на стенах, две серебряных чаши, сон с запахом лилий…

Лида встала, подошла к окну и отодвинула занавеску.

Над лесом стояло морозное зимнее небо цвета лунного камня, с которого медленно летела прозрачная серебристая снежная пыль, вспыхивая в лучах встающего солнца. Безветрие и вселенская тишина сковали могучие чащи, синие и неподвижные, как ряды заколдованных витязей в остроконечных шлемах. Земная красота…

Лида вздохнула.

Сергею снилось другое – рыцарский орден нездешней страны, знак Розы на огромном щите, длинный сверкающий меч, стремительный путь во мраке, высокие соборы, золотые кресты, цитадели и бастионы, гулкие мосты через непроходимые реки…нескончаемые мили, световые года, торжественное вращение планет в темных безднах…

Он блуждал в своих галактических снах, как маленький мальчик в вековом непроходимом лесу, искал тропинку, которая приведет его к дому, где светится родное окно и ждет женщина, глядя в зеркало и расчесывая волосы. Ведь в конечном итоге все сводится к обретению тихих радостей, любви, ласковой нежности, из которой созданы все эти вечные звезды!

– Сергей скоро уезжает во Францию, – подумала Лида. – Ничего. Он вернется. Потому что он обещал ей это.

Она, наконец, получила все, что желала, и даже сверх того. Ей было немного тревожно от своего счастья. Может быть, это и есть тот подарок, о котором говорила Царица Змей на ее, Лидиной, свадьбе? Она снова вспомнила, как плавали в небесной синеве два золотых венца над их головами, и закрыла глаза. Как хорошо, все-таки, жить!

Сиур предлагал ехать в Москву, пожить там, пока Сергей вернется. Но Лида отказалась. Она останется здесь, с бабой Надей, дедом Ильей и Иваном. Здесь все родное, и здесь она сможет чувствовать себя в безопасности.

Элина тоже осталась. Она проводила Таисию Матвеевну и долго стояла на перроне, глядя вслед уходящему поезду.

Гости уехали. На опустевший вокзал падал крупный белый снег. Слез не было, а было ощущение новой жизни на новом месте, которая началась не тогда, когда Иван с Ильей привели ее в дом бабы Нади, а только сейчас, когда она обрела себя вновь. Эта новая жизнь так много ей обещала, что она не пожелала взять с собой из старой жизни ничего, даже любовь Алеши. Пусть живет со своей женой Ларисой и будет счастлив без раскаяния. Она отпускает его, насовсем. Она, Элина, будет встречать свои собственные рассветы, и пусть из-за нее никто не мучается, не страдает. Пусть Алеша знает, что она жива, и стряхнет тяжелую тоску и невыносимый груз вины со своих плеч. Пусть идет по жизни легко, храня в своем сердце только запах яблок в том саду, где они впервые любили друг друга, соловьиные трели в дубовой роще, густо пахнущие, мокрые ветки черемухи, которые он бросал ей в окно, вкус поцелуев на дрожащих губах. Только это.

Вадим не поехал вместе с Сиуром и Таисией Матвеевной. Он решил остаться еще на пару дней в Харькове, привести в порядок могилу брата, попрощаться с ним. Ну и, конечно, побыть с Евлалией.

Когда он, вернувшись с вокзала, шел один по опустевшим вечерним улицам, ему казалось, что рядом стучат каблучки Евлалии. Что это она идет с ним под руку в мокрой от снега шубке, высоких ботинках и красивой шляпке, из-под которой выбиваются ее непослушные черные пряди. Евлалия смеется, и губы ее блестят в неверном свете газовых фонарей. Она вытаскивает из муфты изящную ручку в тесной лайковой перчатке, и он целует эту ее перчатку, чувствуя себя глупо, по-мальчишески, счастливым. С черного неба падает снег, сверкая на ее ресницах…

О, если бы он мог вернуть ее! Пусть даже ценой собственной жизни! Он бы продал свою душу, как доктор Фауст, чтобы только провести с Евлалией вечер. Один только вечер! Черт, этот проклятый Азарий Ерофеев говорил там что-то Горскому о Фаусте. Вдруг, он мог бы помочь Вадиму?

Он внезапно устыдился своих мыслей. Что только не придет в голову несчастному влюбленному?! Отчаянное, страстное желание быть с ней , отнимает разум. Почему он не пил каждую минуту свидания, как драгоценное вино? Почему отвлекался? Почему позволял себе смотреть на снег, на небо в звездах, на ветки деревьев? Слушать хор цыган? Открывать шампанское?

Он согласился бы вечно нести ее на руках к ожидающей у ресторана пролетке! Он не жил, – спал, и видел не Евлалию, а волшебный сон о ней. Он думал, что никогда не проснется! Он согласился бы ночь с ней обменять на свою жизнь. Так делала прекрасная и коварная грузинская царица Тамара. Ему рассказала о ней Евлалия: она обожала «роковых» женщин и сама занимала среди них достойное место. Если бы он только мог!

Только тот, кто любит, может рассуждать о любви. Только тот способен понять силу жажды, кто хоть раз испытал ее. Без Евлалии он был затерянным странником в раскаленных песках нескончаемой пустыни под названием жизнь. Он не дорожил в ней ничем, кроме любви и чести. Теперь ему нужно отомстить за Богдана, и он сделает это. Он всегда достигает своей цели. Так будет и в этот раз.

Противник не совсем обычный, но это только придает азарта игре. Здорово, что все складывается именно так. Они, Протасовы, рождены для бури, а не для штиля!

Скоро они все, вольные или невольные участники событий, – Сиур, Влад, Вадим, – встретятся в Москве, или у Никиты за городом. Сергей Горский тоже приедет, чтобы перед отъездом во Францию привести в порядок кое-какие дела.

Никита и Валерия решили пожениться.

Вадим задумался. Ему стало отчего-то грустно. Вспомнились толстые венчальные свечи, обвитые выцветшими атласными ленточками, стоявшие у бабушки на комоде. Вспомнилась Евлалия в белой кружевной накидке на черных волосах, уложенных толстой косой вокруг головы. Она никогда не была его невестой, женой, но это, в сущности, такая безделица! Она была его женщиной , – и этим все сказано.

Люди умеют тысячей мелких незначительных деталей заменить главное и самое необходимое в жизни, без чего сердце становится мертвой машиной для перекачки жидкости. И потом, продолжая существовать в созданной ими самими пустоте, они сходят с ума от тоски и отчаяния, чувствуя, как уходит на ветер внутренний огонь, никого не согревая, никому не принося радости, нежности и счастья. Затихает предсвадебная суета, проходит шумное застолье, гости разъезжаются по домам, пышные брачные наряды занимают место «на дне сундука», и… остаются друг напротив друга два совершенно чужих человека, которым не о чем говорить, нечего больше желать, и нечего больше делать вместе. Ну, разве что, родить ребенка, чтобы «было ради чего жить».

Вадим очень надеялся, что у Никиты все будет совсем не так. Они с Валерией не могут дышать друг без друга, и это единственное, что должно связывать людей узами брака. Так он считал. И Никита тоже. Они говорили об этом однажды, сидя в саду за чаем. Цвели яблони, и их лепестки падали в чашки, в блюдо с пирожками и в вишневое варенье без косточек, которым любила угощать Нина Львовна, мама Никиты.

Начало зимы в подмосковье выдалось холодное. С низко нависшего неба сыпал мелкий густой снег, мели настоящие азиатские метели, когда в двух шагах ничего не было видно. В домах топили печи, и синие дымы тут же сметало с труб злым ветром.

Никита любил слушать треск и шипение дров в печи. В доме было газовое отопление, но печку оставили, а потом еще сделали камин. Живой огонь придавал жизни особый, неповторимый уют. Бабушка любила свечи, и Нина Львовна привезла из московской квартиры пару старинных бронзовых канделябров.

Никита с Валерией ждали гостей. По такому случаю бабушка с утра ходила в папильотках,[65] а Нина Львовна, несмотря на нехватку времени, успела сбегать в парикмахерскую и сделать укладку.

Валерия сшила к этому дню темно-красное платье из панбархата, и была великолепна. Никита боялся смотреть на нее, боялся своего счастья, которое казалось таким непостижимым и огромным, что совершенно перевернуло всю его жизнь. В его душу закрался предательский страх, что он может лишиться этого.

Он никогда и ничего не боялся, и только любовь к Валерии показала ему, что страх существует и что заставить его исчезнуть и не отравлять такой прекрасный и волнующий день, очень трудно, или даже невозможно. А что, если все любящие и счастливые люди чувствуют себя точно так же? Он просто никогда не испытывал подобного, не задумывался над ним, и никого не спрашивал, как это бывает. Он вообще не подозревал, что такое может произойти именно с ним. Он прятал свою несбыточную мечту так далеко на дне сознания, что сам забыл о ней. Вернее, не смел надеяться. Теперь он понял главный секрет жизни: если у тебя есть силы желать и хотеть самого прекрасного, то желание непременно осуществится.

Он с детства мечтал, что будет ходить, несмотря на приговор врачей. И это осуществилось. Не так быстро, но зато во всей полноте.

Он с юности мечтал о поэтической и возвышенной любви, полной великих слов и великой страсти, разгорающейся с каждым поцелуем, словно колдовской ритуальный костер. И он получил эту любовь, оказавшуюся несравненно более яркой и непредсказуемой, чем самые смелые юношеские мечты. Она взяла его в свой жаркий плен всего целиком, со всеми его вселенными, в которых он блуждал один, и сделала его спокойно текущую кровь жгучей, сумасшедше-безрассудной, кипящей, как вулкан.

Это новое, ни на что не похожее ощущение, затмило все предыдущие. Оно просто не шло с ними ни в какое сравнение. Если быть честным до конца, то вся его жизнь до Валерии, была словно блеклый осенний день, однообразно-свинцовый, моросящий мелким непрерывным дождем. Теперь же все, что происходило с ним, – завтрак в саду, вечер, проведенный у камина за нескончаемыми разговорами, работа, покупки, каждый вздох, – приобрело совершенно иные качества: яркость, наполненность, волнение и какую-то необъяснимую радость. Костер из мирры! – так сказала бы его бабушка, великая выдумщица, научившая его смотреть на мир, как на таинственный и необыкновенный подарок, достойный только избранных.

– Унылые люди так и не смогут им воспользоваться, как ни старайся, – говорила она. – Самый, что ни на есть страшный грех – предаваться унынию!

Никиту отвлекла от его философских раздумий мама, пославшая его в погреб за вином и окороком. Стол накрыли в гостиной, где, по традиции, горел камин. Его жаркие отсветы полыхали на стенах, на плотно закрытых бордовых шторах, на крышке старого рояля.

За окнами гудела метель, и Валерия беспокоилась, что из Москвы будет трудно добираться за город.

Впрочем, опасения оказались напрасными. Сначала приехал Вадим с огромным букетом белых роз и золотым браслетом для Валерии. Он вошел, неся с собою холод и запах вьюги.

– Все мое поклонение и преданность – женщине! – смеялся он, целуя Валерию и обнимаясь с Никитой.

– Как ты доехал?

– С трудом!

– Вадик, я испекла твой любимый торт с шоколадной глазурью! – вмешалась бабушка. – Ты садись к огню, грейся. Никита, подогрей вина с медом и лимоном! Сейчас еще приедут замерзшие гости!

Она отдала распоряжения и царственной походкой удалилась на кухню, чтобы там, не дай Бог, ничего не пригорело.

Никита едва успел поставить на плиту вино для «замерзших гостей», как эти самые гости явились, красные от мороза, колкого, бьющего в лицо снега, но довольные, что добрались благополучно.

– Ну и погодка! – засмеялся Сиур. – Еле доехали! Вы ребята, знаете, когда устраивать праздник! Хорошо, что мы с Владом решили ехать одной машиной, – вчетвером теплее. И не так скучно замерзать в снежной пустыне. Я почувствовал себя героем Джека Лондона. Не хватало только собачьей упряжки!

– Представляете, – щебетала Людмилочка, – вокруг ничего, ну ничегошеньки не видно: ни дороги, ни за дорогой, ни домов, ни столбов! Один только снег, снег и снег! Жутко и здорово!

– Чертовщина! – согласился Влад. – Вечера на хуторе близ Диканьки! Еще немного, и я почувствовал бы себя кузнецом Вакулой! Все в сборе?

– Сергей Горский еще не приехал, – ответил Никита.

– Какой снег! – мечтательно произнесла Валерия, отодвинув штору и глядя в окно. – Стихия! Тина, смотри, какая красота! Тебе должно нравиться!

Женщины грелись, что-то обсуждали между собой, смеялись, пили горячее вино с лимоном.

Мужчины молча смотрели на огонь. Между ними все было сказано. Они понимали, что закончился еще один этап опасной и захватывающей игры, которая раскрыла далеко не все свои тайны. Но разгадка уже близка. Что ждет их всех за этой непроглядной ледяной метелью, в Москве, Харькове или во Франции? Новые тайны? Кровь? Жестокая схватка или изнурительная погоня за призраками? Кто они все? Что им суждено? Откуда они пришли? Каковы их цели? Чего они о себе не помнят?

– Вадик, помоги мне принести жаркое! – позвала из кухни бабушка.

По всему дому разносился аромат жареного с пряностями мяса. Со второго этажа спустилась Нина Львовна в платье, которого она не надевала лет двадцать: не было достойного повода. Она смотрела на своего сына, здорового, красивого, уверенного в себе мужчину; и на его жену – «персидскую деву», как она называла про себя нежданную невестку. Глаза Нины Львовны помимо воли наполнились слезами. И это были слезы счастья.

Никто не заметил вошедшего в гостиную Горского. Пришлось ему напомнить о себе. Из присутствующих его знали только Сиур и Вадим, поэтому пока все перезнакомились, испекся свадебный пирог, с которого надо было начинать. Во всяком случае, так считала бабушка, а сегодня всем распоряжалась она.

– Прошу к столу! – пригласила она плавным, исполненным торжественности и величия жестом.

В этой уютной гостиной за большим круглым столом все чувствовали себя родными, любящими и необыкновенно близкими по духу людьми, создавая вокруг себя атмосферу тепла и понимания.

– Ты сказал Алеше про Элину? – шепнула Тина Сиуру.

Он все не решался передать Леше письмо Элины. С Таисией Матвеевной они договорились, что это сделает Сиур. А он все медлил…

– Да. С трудом решился.

– Ты не успел мне рассказать? Как он воспринял это?

– Побледнел так, что я думал…В общем, тяжело.

– А письмо?

– Передал. Я не хотел уходить, но Лешка пожелал остаться один. А мне уже было пора: Влад и Людочка ждали в машине. Я вышел, и мы поехали за тобой.

– Так ты не знаешь, что было потом?

– Конечно, нет. Я же здесь, с тобой! Не волнуйся, Леха сильный парень, он все сможет пережить и сделать правильный выбор. Главное, что он свободен, потому что ни в чем не виноват! Элина жива, а все остальное образуется…

Сергею не хватало Лиды. Он начал тосковать по ней сразу же, как только исчезла из виду ее тоненькая фигурка на уплывающем перроне. С тех пор не было мгновения, чтобы он не думал о ней. Она жила, дышала рядом с ним, смотрела на все его глазами. Ей бы понравилось платье Валерии, и сама жена Никиты – полная, роскошная женщина, с длинными черными волосами, уложенными в высокую прическу. Какое у нее восточное, страстное лицо. Где-то он уже видел такое?

Горский выпил еще вина и глубоко задумался. У него была прекрасная память на лица, не только в силу профессии, но и по природе. Если он хоть раз видел человека, то обязательно вспомнит, где и когда. Ну, конечно! Он едва не хлопнул себя по лбу от радости. Глупо же он выглядел бы за свадебным столом! Что о нем подумают эти замечательные ребята? Однако, он все-таки вспомнил! Картина Артура Корнилина «Натюрморт с зеркалом»! Там изображена эта женщина, жена Никиты. Интересно…

Сергей стал незаметно наблюдать за Валерией. Нет сомнений, это она! И у нее на лбу в виде подвески Артур поместил флорентийский амулет. Во всяком случае, точно такой же, с магическим Знаком. Такой же Знак был у Элины на браслете, который у нее похитили. Странно…

Почему погиб Корнилин? Не потому ли, что слишком подобрался ко всем этим магическим вещам, знакам, амулетам, и подобной чертовщине? Слишком глубоко забрался? Его сознание было удивительно чувствительным к такого рода явлениям, он улавливал их, пытался распознать, объяснить, или изобразить тревожащие его образы на своих полотнах. Он подошел очень близко. Он о чем-то догадывался.

Горский вспомнил последний разговор с Артуром. Эх, если бы можно было вернуть эти мгновения! Он бы нашел, о чем расспросить художника! А тогда…Боже, он не хотел толком слушать Артура, все время перебивал, выражал недоверие и даже посмеивался про себя. Какое легкомыслие! Какая самонадеянность! Гордыня – как сказал бы «отец» Вассиан, и оказался бы в данном случае прав на все сто.

– Ты пьешь с нами за первый поцелуй Никиты и Валерии? – спросил его Вадим, отвлекая от напряженных раздумий. – О чем задумался?

– Какой красивый тост! – отозвался Сергей. – Никогда раньше не слышал.

– Так мы ж тут все, как я погляжу, древние, уникальные и таинственные! – хихикнула Людмилочка. – Прямо как антиквариат! Вы ведь, кажется, по этой части?

– Выходит, еще как по этой! – засмеялся Горский. Ему было удивительно легко и приятно в обществе этих странных людей, еще полгода назад не имевших понятия друг о друге, а теперь настолько близких и родных, словно они все – одна семья. Дружная и сплоченная, объединенная общей целью. Это, оказывается, по-настоящему сближает кого угодно!

Валерия протянула через стол руку с бокалом шампанского, и Горский остолбенел. На ее безымянном пальце вместо обручального кольца блеснуло колечко с изумрудом! Сергей готов был поклясться, что это то самое кольцо, которое он видел в ту страшную ночь, когда умерла Марфа. И еще это кольцо знакомо ему по снам о Флоренции. Оно было на пальце у Марианны.

Как это возможно? Ведь он сам видел, – та сияющая женщина сняла его с трупа и взяла с собою! Как кольцо могло попасть к Валерии?

– Что с вами? – обеспокоенно спросила жена Никиты. – Вам плохо?

– Н-нет, – едва смог выдавить Сергей. – Боже, каким идиотом я, должно быть выгляжу! – подумал он с отчаянием. Ему с трудом удалось взять себя в руки. – Я просто устал. Плохо переношу самолет, а тут из аэропорта прямо к вам. Еще эта метель…Простите.

Он дождался десерта и вышел на веранду. Рядом с кожаным диваном в деревянной кадке рос огромный раскидистый фикус. Сергей смотрел на его сочные глянцевые лепестки, и это помогало ему думать. Кольцо с изумрудом не давало ему покоя. Надо спросить у Валерии, где она его взяла! Хотя, ясно, где. Это кольцо подарил ей супруг вместо обручального или как обручальное. Они оригинальная пара, общепринятых правил не придерживаются, – такой вариант вполне возможен. В таком случае, лучше спросить у Никиты.

– Ты как? – спросил Никита, будто почувствовал, что Сергей хочет поговорить с ним. – Все нормально?

– Да, спасибо! Просто захотелось побыть одному. Здесь прохладно, а у меня немного тяжелая голова.

– Может, приляжешь?

– Нет. Никита, можно тебя спросить кое о чем?

– Разумеется, – улыбнулся Никита, и на его лице образовались две чудесные ямочки, почти как у Влада. – Буду рад удовлетворить твое любопытство!

– Не удивляйся…– Горский замялся. Вопрос мог показаться хозяину дома странным.

– Я перестал удивляться, когда мне исполнилось два года, – ответил Никита. – А последние события подтвердили, что я поступил абсолютно правильно.

– Пожалуй, – согласился Горский. – Я хотел спросить…это кольцо с изумрудом, что на пальце у Валерии…

– Ну? – насторожился Никита. – При чем тут кольцо? Говори.

– Где ты его взял?

На лице у Никиты отразилось такое искреннее, по-детски наивное удивление, что Сергей сразу понял – кольцо не то, что было у Марфы, а совсем другое, просто очень похожее. Практически такое же. Он обратил внимание на особый блеск камня, необычайно яркий, какой-то вспыхивающий, как зеленая звезда в тумане. А оправа была выполнена в виде змейки, положившей изящную головку на кончик собственного хвоста.

– Это кольцо моей бабушки, – растерянно сказал Никита. – Она подарила мне его в день моего совершеннолетия. Я должен был преподнести его любимой женщине в самый значительный для нас день. Ну, вот…я так и сделал.

– Понятно. Извини. – Горскому стало неловко из-за своего любопытства. Кольцо Марфы он как следует не рассмотрел, так что… Если бы Лида была здесь, она бы точно сказала. Теперь оставалось расспросить бабушку, откуда у нее кольцо.

Можно, конечно, но без особого успеха. Скорее всего, она скажет, что кольцо досталось ей от ее бабушки, и так далее. Сергею не хотелось глупо выглядеть и надоедать людям в такой день своими расспросами. У него слишком разыгралось воображение, вот и все.

Лида и Элина сидели у бабы Нади на кухне. За окнами шел мокрый снег, укрывал землю, темный озябший сад. У печки грелся дед Илья, который начал потихоньку поправляться. На столе в большой глиняной миске подходило тесто. Пахло горящими в печи дровами, мукой, протертым маком для пирогов.

Где-то далеко лежали холодные снега, мели метели, а за ними была Москва, ее глухие огни, розовое от мороза небо, тусклые золотые купола. Там, в завьюженном подмосковном поселке, Сергей Горский думал о Лиде. Она это знала, чувствовала. Ей не нужно было говорить об этом Элине: они понимали друг друга без слов. Оказывается, так гораздо проще и легче разговаривать.

На кухню ввалился засыпанный снегом Иван.

– Привет, дед Илья! Греешь старые кости? Это дело. А я на озеро собрался. Душа горит!

– Отчего это она у тебя горит? – проскрипел недовольно дед Илья. – Снова что-то придумал? Эх, Ванька, непутевый ты! Гляди, лед еще на озере тонкий! Кабы беды не случилось…

И правда, лед на озере был хрупкий, присыпанный мокрыми снежными хлопьями. Вокруг молча застыл очарованный лес. Над озером стелился легкий туман.

Иван достал из-за пазухи лозу и, осторожно переставляя ноги в старых залатанных валенках, двинулся к тому месту, где подо льдом спал тихий зеленый омут. Там, в непостижимой глубине что-то плескалось, блестело. То ли русалочья чешуя, то ли золотой шлейф самой Царицы Змей.

– Врешь, я все одно тебя отыщу, – бормотал Иван, имея в виду не то клад, не то неуловимую красавицу, чьи прозрачные очи сожгли его сердце.

На снегу, покрывающем лед, оставались от Ивановых валенок темные неровные следы…

Примечания

1

41

51

61

Примечания

1

Меркантильный – торгашеский, излишне расчетливый, своекорыстный.

2

Понт Эвксинский – др.-греч. название Черного моря.

3

Эфес – древний город в Карии (на зап. побережье Малой Азии) основан греками в 12 в. до н.э.

4

Око Гора – символ победы жизни над смертью.

5

Астрология – учение о связи между расположением небесных светил и историческими событиями, судьбами людей и народов.

6

Спиритизм – мистическое течение, связанное с верой в загробное существование душ умерших и характеризующееся особой практикой общения с ними. Возник в середине 19 в. в США.

7

Оккультизм – общее название учений, признающих существование скрытых сил в человеке, в космосе, доступных лишь для посвященных.

8

Самураи – в феодальной Японии в широком смысле– светские феодалы, в узком и наиболее часто употребляемом значении– военные феодалы.

9

Шива – один из трех верховных богов, наряду с Брахмой и Вишну в брахманизме и индуизме. изображается в грозном виде, часто в священной пляске, воплощающей космическую энергию.

10

Книга Тота – повествует о сущности Бога, мира и его творений, о пути, которым идет человечество. Она раскрывает законы природы, которым подчиняются искусство, общество, наука и вся вселенная.

11

Осирис – в древнеегипетской религии бог воды и растительности. Царь загробного мира и судья душ умерших.

12

Изида – древнеегипетская богиня плодородия.

13

Эзотерический – понятный только узкому кругу посвященных; недоступный, скрытый от других.

14

Раритет – редкая, ценная вещь, диковина.

15

Розенкрейцеры – члены тайных, преимущественно религиозно-мистических обществ.

16

Дюрер Альбрехт – немецкий живописец, график.

17

Нумерология – наука о числах.

18

Хиромантия – гадание по линиям и бугоркам ладони.

19

Реквием – заупокойная месса.

20

Кордебалет– ансамбль танцовщиц и танцовщиков, исполняющих массовые танцы.

21

Эсмеральда – героиня романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».

22

Пяльцы – рама для натягивания ткани, на которой вышивают.

23

Тоскана – область в Италии.

24

Медичи – флорентийский род, игравший важную роль в средние века в Италии.

25

Штандарт – императорский (королевский) флаг в разных странах, а также флаг главы государства.

26

Минерва – в римской мифологии богиня, покровительница ремесел и искусств.

27

Геракл – герой греческой мифологии, сын Зевса и смертной женщины Алкмены, наделенный необычной силой.

28

Кондотьеры – в Италии 14-16 вв. предводители наемных военных отрядов.

29

Сократ – др. греческий философ.

30

Кельты – древние индоевропейские племена.

31

Флора – в римской мифологии богиня цветов.

32

Эрос – любовь.

33

Кассоне – деревянный сундук-ларь в Италии в средние века и эпоху Возрождения.

34

Халдеи – племена жившие в 1-й половине 1-го тыс. до н. э. в Южной Месопотамии.

35

Парацельс – врач и естествоиспытатель.

36

Кришнаит – приверженец индуизма. Кришна – Бог в Индуизме.

37

Масоны – религиозно-этическое движение, возникло в 18 веке в Англии, распространилось во многих странах в том числе и в России.

38

Плюмаж – украшение из перьев на головном уборе, на конской сбруе.

39

Мара – в буддийском пантеоне демон зла.

40

Пьеро – традиционный персонаж французского народного театра.

41

Ойкумена – населенная человеком часть земли.

42

Карма (санскрит – деяние) – одно из основных понятий индуизма. Влияние совершенных действий на характер настоящего и последующих существований.

43

Падмараг – древнее название рубина.

44

Индра – в ведической религии предводитель, царь богов, громовержец и владыка атмосферы.

45

Тараканова Елизавета – выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, объявила себя претенденткой на русский престол.

46

Морозова – Феодосия Прокопиевна боярыня, раскольница. Арестована в 1671, умерла в заточении в Боровске. Ей посвящена картина В.И. Сурикова.

47

Стрельцы – в Русском государстве 16– нач. 18 вв. служилые люди, составлявшие постоянное войско.

48

Даная – в греч. мифологии дочь Аргосского царя Акрисия, которому была предсказана смерть от руки внука. Царь заключил Данаю в медную башню, куда не было доступа смертному. От Зевса, проникшего к Данае в виде золотого дождя, она родила Персея, который во время игр случайно убил деда брошенным диском.

49

Гор – в древнеегипетской мифологии бог солнца, покровитель власти фараона, который считался земным воплощением Гора, сына Осириса и Изиды.

50

Ковчежец – в православной церкви: ларец для хранения некоторых богослужебных предметов.

51

Тигель – сосуд из огнеупорного материала для плавки металлов или для прокаливания чего-то на сильном огне.

52

Реторта – сосуд грушевидной формы с загнутым в сторону горлом; применяется для перегонки жидкостей и разложении веществ при нагревании.

53

Пентаграмма – правильный пятиугольник, на каждой стороне которого построены равнобедренные треугольники; в средние века– магический знак.

54

Медиум – по мистическим представлениям спиритов, лицо, являющееся посредником между людьми и миром духов и получающее от них ответы.

55

Мирра – душистая смола некоторых африканских и аравийских деревьев. В древности применялась для бальзамирования.

56

Инок – то же, что монах.

57

Майолика – изделия из обожженной глины с пористым цветным черепком, покрытые глазурью.

58

Игумен – то же, что настоятель.

59

Книга Тота – повествует о сущности Бога, мира и его творений, о пути, которым идет человечество. Она раскрывает законы природы, которым подчиняются искусство, общество, наука и вся вселенная.

60

Осирис – в древнеегипетской религии бог воды и растительности. Согласно мифу Осирис умирал осенью и воскресал весной; считался также царем загробного мира и судьей душ умерших.

61

Изида – древнеегипетская богиня плодородия.

62

Аскеза – строгий образ жизни с отказом от жизненных удовольствий.

63

Сфинкс – мифологическое крылатое существо с туловищем льва, с головой и грудью женщины, в древнем Египте у сфинкса тело льва с человеческой головой.

64

Чаша Грааля – чаша из которой пил Иисус Христос во время Тайной Вечери. Грааль имел чудодейственную силу.

65

Папильотка – бумажка или тряпочка на которую накручивают пряди волос для завивки.

Content

Наталья СОЛНЦЕВА ЗЕЛЕНЫЙ ОМУТ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ЭПИЛОГ

Примечания