Эд Макбейн

Красавица и чудовище

Глава 1

В Калузе, штат Флорида, пляжи меняют облик в зависимости от времени года. Широкая полоса чистого, белого песка к ноябрю превращается в узкую ленту непривлекательной смеси, состоящей из морских водорослей, ракушечника и перекрученного плавника. Сезон циклонов наводит здесь ужас не только на домовладельцев, чья собственность может быть разрушена бешеным порывом урагана, в это время года может быть нанесен непоправимый ущерб всему побережью Мексиканского залива.

Неподалеку от Калузы расположено пять островков, но только три из них — Стоун-Крэб, Сабал и Уиспер — протянулись с севера на юг, параллельно береговой линии. Фламинго и остров Люси выступают из воды громадными ступенями, соединяя материк сначала с Сабалом, а затем с островом Стоун-Крэб. Этот остров больше других страдает от губительных осенних ураганов, поскольку он самый низкий. Стоун-Крэб — наиболее узкий из этих островков, его когда-то великолепные пляжи десятилетиями разрушались ветром и водой. В сентябре двуполосное шоссе на острове Стоун-Крэб совершенно скрывается под водой, бухта с одной стороны и Мексиканский залив с другой смыкают свои волны над ним. Тогда по острову можно передвигаться только одним видом транспорта — на лодке.

Пляжи Сабала страдают меньше других от капризов циклонов, — возможно, потому, что такова воля Всевышнего. На Сабале стражи порядка старательно отводят глаза в сторону, когда подъезжают к так называемым «нудистским» пляжам. Правда, не совсем «в сторону». На Сабале женщинам разрешается купаться в море или резвиться на пляже без лифчиков. Но стоит только хоть на мгновение выставить на всеобщее обозрение детородный орган, мужской или женский, — как из-под земли, на дороге, ведущей к пляжу, появляется белая полицейская машина с синим клеймом «Город Калуза» на боковой дверце и облаченный в форму служитель закона с серьезным видом устало тащится по песку (голова опущена, глаза внимательно изучают неровности почвы — но, упаси Боже! — не преступную лобковую дорожку) и незамедлительно производит арест, ссылаясь на закон, который был принят в 1913 году, когда Калуза официально получила статус города.

Мой партнер Фрэнк, переехавший сюда из Нью-Йорка, упрямо доказывает, что толкование полицией этого специфического закона лишний раз свидетельствует об узости кругозора здешних жителей. Нагота есть нагота, утверждает Фрэнк, не бывает она частичной. Пора бы жителям Калузы проявить больше свободомыслия и позволить посетителям пляжей радоваться солнцу au naturel,[1] говорит Фрэнк, столь строгое соблюдение закона вызвано тем, что отцам города приходится считаться с взглядами пуритански настроенных граждан, которые прибыли на Юг из непроходимой глубинки: Огайо, Индианы или Иллинойса. Вот в чем причина такого половинчатого решения, если верить теории моего партнера — Фрэнка Саммервилла. По-моему, Фрэнк представления не имеет, где находятся Огайо, Индиана или Иллинойс. Где-то там, на Севере. Слева от Нью-Йорка. Ему, конечно, известно, что сам я уроженец Иллинойса, — точнее, я родом из того невероятно наивного и непроходимо скучного городишки, который называется Чикаго. Конечно, я — неотесанный деревенщина и поэтому, очевидно, способен по достоинству оценить красоту обнаженной женской груди при ярком свете солнца и возблагодарить Господа за эту маленькую радость. Фрэнк и я — адвокаты. Так же, как и Дейл О'Брайен.

Дейл — женщина. Но этим далеко не все сказано. Это женщина с острым, как скальпель хирурга, умом, и для нее не составляет труда обратить в бессвязный вздор показания самых дерзких и враждебно настроенных свидетелей в зале городского суда. Кроме того, она — исключительно красивая женщина. Рост — 5 футов 9 дюймов, рыжие волосы (ей приятнее, когда о них говорят «цвета опавших листьев»), зеленые, как болотная трава, глаза и великолепная кожа, которая, в полном противоречии со сказками наших старых тетушек, не желает приобретать цвет вареных раков под яркими лучами солнца, а покрывается ровным и очень красивым загаром. Я познакомился с Дейл в январе, мы встретились с ней на профессиональной почве. Наша связь пережила ежегодную стремительную атаку северных «дроздов»,[2] их отлет в начале мая, угнетающую жару и влажность летних месяцев и проливные осенние дожди, которые смыли все, что еще уцелело от пляжей Стоун-Крэба, но чудесным образом пощадили пляжи Сабала. Мы провели прошедшую ночь вместе в арендуемом мною доме, проснулись около полудня и отправились позавтракать в новый ресторан под названием (пророческим, как мы единодушно решили) «Касперс Ласт Стенд»:[3] он неминуемо прогорит еще до конца месяца, если недожаренная яичница — единица измерения его успеха. И вот под ярким ноябрьским солнцем мы катили по северной оконечности Сабала, исполненные благодарности тропическому циклону «Глория» за причудливые перемены его настроения и за чудесный субботний день, который так необычен для этого времени года.

На Дейл было зеленого цвета бикини, более темного оттенка, чем ее удивительные глаза, сейчас скрытые большими солнечными очками, на мне — подрезанные выше колен и обтрепанные белые джинсы. У меня не было ни малейшего желания лезть в воду, хотя температура воздуха в это утро была необыкновенно высокой для ноября — 62 градуса по Фаренгейту (или 17 градусов по Цельсию, как назидательно объяснил нам телеоракул), а температура воды в Мексиканском заливе — на два градуса выше. Я не первый год живу в Калузе и рассуждаю уже как местный житель: осень наступает 21 сентября, а после этого в воду лезут только одуревшие от наркотиков «дрозды».

— Я просто маменькина дочка, вот с чем дело, — заявила Дейл.

— Нет, ты очень смелая, — возразил я.

— Брось, Мэттью, будь у меня хоть крупица мужества, я бы сняла лифчик.

— К мужеству это никакого отношения не имеет, — резонно заметил я.

— А тогда к чему? Неважно, не объясняй. Сейчас это сделаю.

— Так вперед.

— Сделаю. Только погоди минутку.

— Подожду, сколько скажешь.

— Мне достаточно минуты.

— Прекрасно.

— Я на самом деле сниму его, Мэттью.

— Знаю, знаю.

— Ты мне не веришь, но я сниму.

— Верю, верю.

— Нет, не веришь.

— Честное слово. Поверь мне, я тебе верю.

— Вот увидишь.

— Увидят все.

— Ну вот, опять ты меня запугиваешь.

— Извини, — сказал я.

Мы подошли к самой кромке прибоя, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо; в Калузе законы, запрещающие брать собак на общественные пляжи, проводятся в жизнь далеко не так строго, как «антинудистский» закон. По всему пляжу носились, высунув язык, бегали и прыгали собаки самых разных пород: лабрадоры и немецкие овчарки, таксы и пудели, боксеры и эскимосские собаки, шотландские овчарки и шпицы, бассеты и коротконогие гончие, доберманы и чихуахуа, самые разные беспородные дворняги — просто ветеринарный реестр многообразного собачьего племени. И куда ни посмотришь, взгляд натыкается на обнаженные груди: напоминающие по форме яблоко и грушу, размером с грейпфрут и сливу, цвета баклажан и молодых побегов кукурузы, крепкие, как гранаты, и сморщенные, как чернослив, с сосками как бобы какао и с сосками как вишни — просто рай для вегетарианцев.

— Если она может, то я подавно смогу, — прошептала Дейл.

Слова ее относились к женщине, которая, сняв лифчик, плескалась в море, а теперь выходила из воды. На ней были только ярко-красные трусики, которые героически пытались прикрыть ее поистине необъятных размеров живот, напоминающий арбуз, и широкие, похожие на дыни, ягодицы. Груди ее (чтобы не повторять метафор из лексикона зеленщика) по цвету напоминали серо-коричневое коровье вымя и свисали почти до талии, бесстыдно колыхаясь на ярком солнце. Плюхнувшись на одеяло шагах в трех от волн, лениво накатывавших на берег, она с таким видом стиснула руками свои бесценные сокровища, будто была до смерти рада, что не потеряла их в волнах океана.

— Рискну, — сказала Дейл.

— Давай.

— Сейчас.

Она в самом деле завела руки за спину, чтобы развязать тесемки своего лифчика, но в этот момент что-то привлекло ее внимание. За темными стеклами очков мне не было видно выражение ее глаз, но совершенно точно она смотрела на берег, что-то там заинтересовало ее: руки, согнутые в локтях, так и замерли за спиной, как крылья изящной чайки, парящей в воздухе. Я проследил за направлением ее взгляда и увидел потрясающе красивую женщину, такой красавицы мне не приходилось встречать.

В первый момент я подумал, что она голая. Потом понял, что черный треугольник внизу ее живота — не лонное эхо длинных черных волос, покрывающих ее плечи, а крошечная полоска бикини. Ей было не больше двадцати двух — двадцати трех лет, такого же роста, как Дейл, и с такими соблазнительными формами, что в сравнении с ней Дейл, которая прекрасно сложена, казалась чуть ли не угловатой. Женщина, которая шла по пляжу, где у каждого тела свой оттенок бронзового совершенства, казалась вырезанной из алебастра, молочную белизну ее изящного лица обрамляли волны иссиня-черных волос, ее грудь, казалось, ослепительно сияла под горячими лучами солнца, широкие бедра округло выступали из тесной полоски бикини, — мерцающий черно-белый мираж с каждой секундой приближался к нам, я увидел светло-серые глаза на этом неправдоподобно прекрасном лице, ощутил запах мимозы, когда она проходила мимо, — и видение исчезло.

— Вот это да! — воскликнула Дейл.

* * *

Женщина, которую мы видели на пляже, пришла в мой кабинет в понедельник утром, в четверть десятого. На ней были синие джинсы в обтяжку, белая майка и солнечные очки. На ее руках, где их не прикрывали короткие рукава майки, были страшные синяки. Переносицу ее изящного носа украшал лейкопластырь. Когда она сняла очки, я увидел, что под глазами синяки, а один глаз заплыл и почти не открывался. Разбитые губы распухли. Когда она заговорила, стали видны дырки в тех местах, где положено иметь зубы.

— Меня звать Мишель Харпер, — представилась она. — Вы должны простить меня с моим английским.

В ее английском безошибочно угадывался французский акцент Голос низкий, хриплый, что как-то не вяжется с обликом столь молодой женщины.

— Вас посоветовала, — продолжала она, — Салли Оуэн.

Я молча кивнул.

— Вы делали ей развод, — добавила она.

— Да, помню.

— Она говорит мне, вы узнаете, что делать.

— Чем я могу быть вам полезен?

— Я хочу, чтобы арестовали моего мужа.

Я пододвинул поближе к себе стопку желтой разлинованной бумаги, взял карандаш.

— Как его имя?

— Джордж Харпер.

— Х-а-р-п-е-р?

— Oui. Mais le'George, il est sans… pardon.[4] «Джордж», без «и» на конце, он americain.[5]

— Джордж Харпер.

— Oui, exactement.[6]

— Почему вы хотите, чтобы его арестовали?

— Вот что он сделал мне. Il а… он сломал мне нос, выбил три зуба… dents? Зубы?

— Да, зубы. Когда это случилось, миссис Харпер?

— Прошлой ночью. Regardez,[7] — сказала она и вдруг задрала свою майку, обнажив грудь. Она не носила лифчика. Груди, безупречным совершенством которых я любовался в субботу на пляже, были сейчас сплошь покрыты страшными синяками. — Это он сделать мне, — сказала она, опустив майку.

— Вы звонили в полицию?

— Когда он уходить, вы хотите сказать?

— В какое время это произошло?

— В два часа.

— В два часа утра?

— Oui. Я не звонила в полицию. Боялась, вдруг он вернется. Не знача, что делать. Поэтому после завтрака я иду повидать Салли.

— В котором часу?

— Девять часов. Не знаю, что делать, vous comprenez?[8] Она говорит мне, я должна иметь адвоката. Она говорит, Джордж уехавший, понимаете, поэтому у меня нет доказательства… доказательство?

— Да, доказательство.

— Oui, это он, это он делает со мной такое. Она говорит, сначала надо видеть адвоката.

— Может, Салли и умелый косметолог, но не очень опытный адвокат. Вам надо было сразу же обратиться в полицию. Но и сейчас не поздно, не волнуйтесь. Я не занимаюсь уголовными делами, понимаете.

— Oui, но Салли говорит мне…

— Да в любом случае помощь адвоката нужна не вам. Если то, что вы рассказываете, правда, адвокат скоро потребуется вашему мужу…

— О, это правда, bien sur.[9]

— У меня нет причин сомневаться в ваших словах.

Я потянулся к книжному шкафу, стоявшему за моей спиной, и достал указатель к четырехтомному своду «Законодательных актов штата Флорида», которые у нас называют коротко «Ф.З.». Мишель наблюдала, как я перелистываю страницы, разыскивая сначала раздел «Словесное оскорбление и угроза действием», потом — «Оскорбление действием» и, наконец, — «Жестокое обращение супруга» и записываю на желтых листочках номера томов и разделов. Сначала я зачитал ей выдержку из раздела 901.15.

— «Блюститель порядка имеет право арестовать физическое лицо, не имея ордера на арест, — провозгласил я, — когда у блюстителя порядка имеются достаточно веские основания считать, что это лицо нанесло оскорбление действием личности супруга, и блюститель порядка находит доказательства телесных повреждений». — Я поднял на нее глаза. — У вас, конечно, такие доказательства имеются. По меньшей мере, сотня свидетелей сможет подтвердить, что в субботу вы выглядели иначе.

— Pardon?[10] — вопросительно подняла она брови.

— На пляже в Сабале.

— Хорошо, — согласилась она.

— Итак, у нас есть основания требовать, чтобы вашего мужа взяли под стражу без ордера на арест. Сейчас отправимся в полицию, вот только посмотрю, что… — Я перелистал страницы, вернувшись к разделу 794.03, в котором разъясняется, что такое «Оскорбление действием». Молча прочитал несколько строк, а потом, глядя на нее, процитировал: — «Физическое лицо наносит оскорбление действием, если оно: а) фактически и преднамеренно касается другого лица против его воли или наносит ему побои…»

— Да, так он это и делает.

— …или: «б) преднамеренно причиняет телесные повреждения другому лицу…» — Я снова посмотрел на нее. — Оскорбление действием — мелкое преступление, давайте посмотрим, что ему за это полагается.

— Полагается?

— Какое наказание.

— Ах, да.

Я вернулся к разделу 775.082, в котором определяется наказание за судебно наказуемый проступок первой степени.

— Вот, — сказал я, отыскав нужный раздел. — Ему грозит тюремное заключение сроком не более года.

— Только год? За то, что он делает мне?

— Давайте посмотрим, что там предусматривается по статье «Угроза действием», — предложил я и вернулся к разделу 784.011. Я молча пробежал его глазами, а потом прочитал отрывок: — «Угроза действием есть преднамеренная противозаконная угроза словом или действием с целью произвести насилие над другим лицом…»

— Да, он делал это насилие.

— «…соединенное с очевидной способностью произвести такие…»

— Он очень сильный, Джордж.

— «И совершение действия, которое вызывает вполне обоснованный страх другого лица по причине неизбежности и неотвратимости насилия».

— Он — monstre, — с жаром воскликнула она. — Un monstre veritable.[11]

— И в таком случае это всего лишь судебно наказуемый проступок второй степени, — объяснил ей я. — Если ваш муж будет признан виновным по обеим статьям, «Угроза действием» добавит только шестьдесят суток к его приговору.

— А когда он выйдет из тюрьмы? Когда пройдет год? И шестьдесят суток? Он тогда убьет меня, нет?

— Видите ли… для начала пусть его арестуют, ладно? И хорошо бы устроить так, чтобы он снова не избил вас, когда его отпустят под залог.

— Что такое этот залог?

— После того как вашему мужу предъявят обвинение, судья может отпустить его под залог до судебного разбирательства…

— Отпустить?

— Да, если он внесет определенную сумму денег, которую установит суд по собственному усмотрению. Это гарантия того, что он явится на судебное разбирательство. У нас это называется «быть отпущенным под залог». Уверен, что у вас во Франции такой же порядок.

— У нас во Франции нет мужчин, которые так делают, — возразила она.

Я вспомнил, что Франция — родина маркиза де Сада, но из чувства милосердия не стал ей возражать.

— Ну, вперед! — сказал я. — У нас много дел.

Полицейский участок в Калузе имеет название «Служба общественной безопасности». Как утверждает мой партнер Фрэнк, это очередная попытка властей представить город респектабельным. Эвфемизм ясный и простой. Фрэнк настаивает на том, что следует называть вещи своими именами и что именовать полицейский участок Службой общественной безопасности все равно что называть мусорщика инженером по санитарной профилактике.

Во всяком случае, так это здание называется — «Служба общественной безопасности». Чтобы ни у кого не возникало сомнений, этими словами украсили низкую стену перед входом в здание. Далеко не столь заметны слова «Полицейское управление» на табличке справа от коричневых металлических дверей, их отчасти скрывают разросшиеся кусты (все это, как нарочно, подтверждает справедливость теории моего партнера). Само здание построено из разнооттеночного желтовато-коричневого кирпича, его суровый фасад украшают только узкие окна, напоминающие смотровые щели в стене оружейного склада. Такие окна — не редкость в Калузе. Летом здесь такая жарища, что при больших окнах не будешь знать, куда спрятаться от зноя и нестерпимого блеска солнечных лучей.

В отделе, который занимается телесными повреждениями, Мишель написала жалобу, обвинив своего мужа Джорджа Н. Харпера, проживающего вместе с ней по Уингдейл-Уэй, 1124, в том, что он в воскресенье, 15 ноября, в 23.45, нанес ей словесное оскорбление и своими действиями причинил следующие телесные повреждения: сломал нос, поставил синяки под оба глаза, разбил губы, выбил три зуба и нанес многочисленные удары по рукам, ногам и груди. Офицер, который принимал жалобу, заверил нас, что полиция немедленно примется за розыски ее мужа и нам дадут знать, как только они его задержат.

Через десять минут мы покинули полицейский участок и отправились назад, к нашей конторе, около которой Мишель оставила на стоянке свою машину — «фольксваген-битл» неизвестно какого года выпуска. На прощанье она произнесла: «Merci, monsieur, vous etes tres gentil».[12] Я заверил ее, что все будет в порядке и что арест ее мужа для полиции всего лишь вопрос времени, его задержат и предъявят ему обвинение по всем пунктам. Мишель спросила меня, что случится, если его отпустят под залог, и я пообещал подать прошение в суд о необходимости содержания его в тюрьме из-за жестокого обращения с женой. Скорее всего суд удовлетворит эту просьбу, если она подаст на развод или если уголовные обвинения будут приняты к исполнению. Я пообещал ей позвонить, как только получу известие из полиции, и в любом случае — завтра утром, просто, чтобы узнать, как у нее дела.

Мне так и не пришлось ей позвонить.

В семь часов утра во вторник первым позвонил мне домой детектив Морис Блум и сообщил, что на пляже Уиспер-Кей, приблизительно в тридцати ярдах от павильона, найдена мертвая женщина, в которой опознали Мишель Харпер. Ее руки и ноги были связаны проволокой, и она, очевидно, сгорела заживо.

Глава 2

До этого случая мне не приходилось бывать в морге.

В кино служитель, одетый с ног до головы в белое, выкатывает контейнер, родственник покойного смотрит на тело, а служитель осторожно сдергивает простыню с лица покойного; затем родственник, заливаясь слезами, опознает труп, после чего служитель задвигает контейнер на место — вот и все. В кино морг выглядит так. В реальной жизни морг — помещение, в котором трудится множество патологоанатомов в перепачканных кровью зеленых хирургических халатах. Они зашивают вскрытые черепа или изучают содержимое извлеченного из трупа желудка. Морг — это груды мертвого мяса на холодном металле хирургических столов, кровь с которых стекает по узким желобам в резервуары на конце стола. Морг — место, где человека лишают последних покровов и он наконец занимает отведенное ему место среди представителей животного мира: три фунта мозга и шесть фунтов сердца. Морг — непереносимое зловоние расчлененной плоти, запах разложения, который проникает, кажется, не только в ноздри, но в каждую клетку тела. Мишель Харпер отчаянно боролась, пока ей скручивали проволокой руки и ноги, а затем пламя пожирало ее тело. Противоестественно использовать слова «застывшее от холода» при описании положения ее обугленного тела, но оно было так деформировано и застыло в такой неестественной позе, какую человек не может принять в нормальных условиях. Она умерла в страшных муках, тело ее выражало эти муки более наглядно, чем самый подробный отчет патологоанатома.

— В десяти футах от нее найдена пустая канистра для бензина на пять галлонов, — сказал Блум. — Сейчас эта канистра в лаборатории, проверим, нет ли на ней каких-нибудь отпечатков. Тот, кто это сделал, не пожалел бензинчика.

У Мори Блума рост 6 футов 3 дюйма, а теперь, после того как он забросил диету, весит он, должно быть, не меньше двухсот тридцати фунтов, этакий громила с несоразмерно большими суставами пальцев, как у уличного забияки, вытянутое лицо, не раз перебитый нос, косматые черные брови и темно-карие глаза с поволокой, из которых, казалось, вот-вот польются слезы — серьезный недостаток для полицейского.

— Это точно она? — спросил я.

— На песке рядом с телом найдены ее одежда и сумочка, в ней кошелек и водительские права. Это означает, что она отправилась на пляж по доброй воле. Женщина не возьмет с собой сумочку, если ее волокут куда-то силком. Мы все еще не нашли ее мужа, этого Джорджа Н. Харпера. Как я понимаю, вы с ней заглядывали вчера к нам, подавали жалобу. О муже пока ни слуху ни духу. Ты не знаешь, что означает буква «Н» после его имени? Она случайно не говорила тебе?

— Нет. А зачем тебе? Это важно?

— Просто любопытно, — ответил Блум, пожав плечами, — не так уж много мужских имен начинается с «Н». Норман? Натан? А ты что предложишь? Чтобы начиналось с «Н»?

— Нельсон, — добавил я.

— Ага, Нельсон, верно, — согласился Блум.

Трудно себе представить, что можно обсуждать такие вопросы здесь, стоя у металлического стола, на котором лежало обуглившееся и страшно изуродованное тело Мишель Харпер, в окружении обнаженных и расчлененных трупов, в трупном смраде, от которого у меня уже начинала кружиться голова.

— И Нейл тоже подходит, — сказал Блум.

— Да, Нейл тоже.

— Во всяком случае, — заключил Блум, — мне чертовски хотелось бы найти его. Если исходить из того, что я прочитал в ее заявлении…

— Нам обязательно разговаривать здесь? — спросил я.

— Что? Ах, ты имеешь в виду эту вонь. Я, наверное, привык к ней, столько времени провел в моргах, — это называется профессиональным риском, кажется, так? Когда только начинал работать детективом, не здесь, а на Лонг-Айленде, так я все время мыл руки. Возвращался из морга и по десять — двенадцать раз мыл руки, чтобы избавиться от вони. Вот посмотришь, Мэттью, ты сегодня не раз станешь мыть руки. Давай выйдем отсюда.

Мы присели на низкую белую ограду, окружавшую больницу. Солнце ярко светило, воздух благоухал ароматом цветов и трав, но я все еще ощущал трупный запах.

— Должно быть, простудился, — сказал Блум, доставая носовой платок из заднего кармана. Он старательно высморкался, а затем продолжил свой рассказ: — Я переехал во Флориду, потому что здесь, как мне казалось, трудно простудиться. Но болею здесь гораздо чаще, чем когда жил на Севере. Доказательство налицо. — Он сунул платок в карман. — Я позвонил тебе, потому что ты приходил вчера вместе с ней в участок…

— Верно.

— Чтобы подать жалобу.

— Да, — подтвердил я, кивнув.

— Так она твоя клиентка, правильно?

— Со вчерашнего утра — да.

— Но не раньше?

— Нет.

— Ты впервые встретился с ней вчера утром?

— Да. Не совсем так. В субботу я видел ее на пляже.

— Вот как? Обсуждал с ней там ее проблемы?

— Нет, нет. Понятия не имел, кто это. Она просто прошла мимо меня.

— Но ты вспомнил ее, когда она пришла вчера в твою контору, верно?

— Да. Она была очень красивой женщиной, Мори.

— Ага, — согласился он и покачал в раздумье головой. — Отвратительно все это, правда? Я прочитал в участке ее заявление, ее избили до полусмерти. А теперь ее тело находят на пляже: она сгорела заживо. Тебе это не кажется случайным совпадением?

— Нет.

— Мне тоже. Поэтому мне очень хочется найти ее прекрасного муженька. Парень просто исчез с лица земли, и это неспроста, верно?

— Да.

— Убийство — вещь серьезная, вот он и скрывается, — сказал Блум. Подумав несколько секунд, он продолжал: — Пожалуй, вот что сделаю, Мэттью: в сообщении для прессы, радио и телевидения не стану упоминать о том, что в ночь на воскресенье ее жестоко избили. Я тебя очень прошу тоже никому не говорить об этом. Муж ее убил или кто-то другой — ему не следует знать о том, что в ночь накануне убийства ее избили. Об этом будет знать только тот, кто ее изувечил. Не хотелось бы, чтобы он заранее позаботился об алиби, а он его себе обеспечит, если узнает, что нам известно об этом. На время убийства у него будет алиби, можешь не сомневаться. А на ту ночь, когда ее избили, может, и нет, — если только мы не проболтаемся. Так что давай держать язык за зубами, ладно? Никому ни слова о том, что в ночь на воскресенье Мишель избили до полусмерти.

— Буду нем как рыба, — пообещал я.

— Вот и хорошо, — сказал Блум.

* * *

Он позвонил мне в четыре часа дня, когда мы с моим партнером Фрэнком принимали посетителей. Некоторые находят, что мы с Фрэнком похожи. Несомненно, это те самые люди, которые уверяют, что муж с женой приобретают необыкновенное сходство, прожив бок о бок достаточно солидный отрезок времени. Не верю, что похож на свою бывшую супругу, с которой состоял в браке четырнадцать лет, как не верю и тому, что мы с Фрэнком хоть чуточку похожи.

Рост у меня 6 футов, а вес — 190 фунтов. Фрэнк на два с половиной дюйма ниже меня и на тридцать фунтов легче. Правда, оба мы темноволосые, с карими глазами, но лицо у Фрэнка более округлое. Фрэнк утверждает, что на всем белом свете имеется только два типа лиц: свиные рыла и лисьи морды. Себя он относит к свиным рылам, а меня — к лисьим мордам. Определения эти не имеют ничего общего ни с характером, ни с личностью; они служат исключительно только для описания внешности. Но мне казалось, что в этот день Фрэнк ведет себя решительно по-свински. Вышагивая по кабинету, он рассуждал о том, что одно дело — пойти с молодой женщиной в полицейский участок и помочь ей составить жалобу, и совсем другое дело — оказаться замешанным в дело об убийстве; и Фрэнка тревожило, что сегодня я уделял этому слишком много времени.

— Зачем это Блуму понадобилось звонить утром именно тебе? — допрашивал он меня, вышагивая по комнате. — Почему он захотел, чтобы ты увидел это тело? Наш долг — вести обычные житейские дела любого клиента, которому понадобится наша помощь. И вдруг я узнаю, что ты — в Центральной больнице, любуешься трупом.

— Ты что думаешь, мне очень хотелось разглядывать этот труп?

— Тогда с какой стати ты отправился глазеть на него?

— Потому что Мишель Харпер была моей клиенткой…

— Одной из клиенток, — прервал меня Фрэнк, закатив глаза. — Еще парочка таких клиенток, как Мишель Харпер, — и придется закрывать контору. У нормальных людей все наоборот, Мэттью. Главное, Мэттью, — это дело, которым мы с тобой занимаемся, и твое время — деньги. Если ты предпочитаешь попусту тратить время, носиться сломя голову по городу и разглядывать мертвецов…

В этот момент из приемной раздался звонок Синтии.

Синтия Хьюлен — уроженка Флориды, у нее длинные белокурые волосы и великолепный загар, над поддержанием которого она трудится с упорством фанатика. Каждый уик-энд Синтия или на пляже, или в море на лодке. Несомненно, она — самый красивый сотрудник адвокатской конторы «Саммервилл и Хоуп».

Ей двадцать пять лет, и она работает у нас секретарем. У нее уже есть степень бакалавра гуманитарных наук и если бы она сдала экзамен на адвоката, мы в ту же минуту взяли бы ее к себе в контору. Но каждый раз, как мы заговариваем на эту тему, Синтия со смехом уверяет нас, что не может думать без содрогания об учебе. Она одна из самых милых девушек, которых я знаю, и наделена к тому же острым умом, ровным характером и прекрасным чувством юмора. Сейчас она мне сообщила, что по шестому каналу звонит детектив Морис Блум. Я нажал кнопку на пульте и сказал:

— Привет, Мори.

— Привет, Мэттью, — отозвался он. — Парень у нас.

— Прекрасно, — ответил я, глядя в противоположный угол комнаты. Фрэнк испепелял меня взглядом, услыхав, что я разговариваю с Блумом. Сейчас он стоял, скрестив на груди руки, и выразительно смотрел на меня. — Где вы его нашли?

— Он сам пришел к нам. Сказал, что провел несколько дней в Майами, узнал о том, что случилось с его женой, из выпуска новостей по радио, когда возвращался домой. Я хотел бы задать ему несколько вопросов, но тут возникла проблема.

— Какая проблема?

— У него нет адвоката, а он хочет, чтобы при допросе присутствовал адвокат. Я предложил ему подобрать адвоката, но он подозревает в этом какой-то подвох. Так вот я и подумал… если у тебя найдется минутка… Может, ты подъехал бы к нам и поговорил с ним, может, он согласится принять тебя. Только для предварительного допроса, Мэттью. Что ты решишь потом — если мы предъявим ему обвинение, — целиком и полностью твое дело. Что скажешь?

— Когда я тебе нужен?

— Как только сможешь приехать сюда.

Я посмотрел на Фрэнка.

— Дай мне десять минут, — попросил я.

— Договорились, до встречи, — ответил Блум и повесил трубку.

Я медленно опустил трубку на рычаг. Фрэнк все еще пристально и сердито смотрел на меня.

— Что ему понадобилось? — спросил он.

— Джордж Харпер у них. Мори просил меня защищать его интересы на предварительном допросе.

— Черт бы его побрал, — выругался Фрэнк.

Мне не приходило в голову, что Джордж Н. Харпер мог оказаться негром. Салли Оуэн, та женщина, по просьбе которой год назад наша фирма готовила бракоразводный процесс, та женщина, по совету которой Мишель обратилась ко мне, была черной, — но даже в Калузе встречаются белые, имеющие черных друзей. И адрес Мишель, Уингдейл, 1124, не заставил меня насторожиться, интуиция изменила мне на этот раз. Уингдейл-Уэй находилась в «черном» районе города, который многие из белых жителей старшего поколения все еще называют «цветным» районом, а политические круги Калузы — «Новым городом». Я просто не уловил связи между этими фактами.

Я всегда испытывал неловкость, употребляя слово «черный», как называют себя сами негры. Полагаю, это такой же ни о чем не говорящий ярлык, как «белый», «желтый» или «красный», но до этого вторника мне никогда не приходилось встречать такого «черного» человека, в цвете кожи которого не было ни малейшего оттенка коричневого. Джордж Н. Харпер был чернее угля, темнее безлунной ночи, он был черный, как траур. Он был самым черным из всех черных на свете. И самый громадный. И самый уродливый.

Когда я, открыв дверь, вошел в кабинет капитана полиции в здании Службы общественной безопасности, этот «черный» ходил взад-вперед по комнате. Он тут же повернулся лицом ко мне — испуганный гигант ростом около шести футов четырех дюймов и весом не меньше 350 фунтов. На нем были синие потрепанные джинсы с подтяжками, синяя хлопчатобумажная рубашка и коричневые кожаные рабочие башмаки. У него были широченные плечи и бочкообразная грудь, лицо в оспинах, приплюснутый нос и толстые красные губы, африканская стрижка, слезящиеся карие глаза, которые уставились прямо на меня из-под широченных бровей, чудовищные кулаки сжались, когда он обернулся, — просто вылитый портрет застигнутого врасплох неандертальца.

— Мистер Харпер? — спросил я.

— Вы адвокат? — спросил он вместо ответа.

— Я — Мэттью Хоуп, — ответил я, протянув руку. Он не шевельнулся.

— А для чего это мне адвокат? — сказал он. Его глаза внимательно изучали мою физиономию.

— Мистер Блум сказал мне, что будет вас допрашивать…

— Не убивал я ее.

— Никто и не говорит, что это сделали вы.

— А тогда зачем мне адвокат?

— Вы имеете право на адвоката, если таково ваше желание. Разве мистер Блум не разъяснил вам ваши права?

— Чего?

— Вы можете, если захотите, потребовать адвоката. Или можете вообще отказаться отвечать на вопросы, если таков ваш выбор. Все зависит от вас.

— Вас «фараоны» прислали?

— Не понимаю, о чем вы.

— Вы из тех адвокатов, которых они мне совали?

— Нет, я не из тех, кого назначают решением суда.

— Так, по-вашему, мне здесь нужен адвокат?

— Это уж как хотите. Если вы имеете какое-то отношение к убийству вашей жены…

— Нет.

— Это точно?

— Точно.

— Потому что, если вы…

— Говорю вам, я не делал этого.

— Вы понимаете, что любое ваше слово, все, что вы скажете здесь, в полиции, позднее может быть использовано как свидетельские показания? Вам это понятно? Если вы обманываете меня, мистер Харпер, советую вам хранить молчание, советую вам не отвечать ни на один вопрос.

— Я не вру. Не убивал я ее.

— Уверены на все сто процентов в своих словах?

— На всю сотню.

— Так как вы хотите вести себя?

— Если я не стану отвечать на их вопросы, они решат, что это я убил ее.

— Не обязательно. Я потребую, чтобы в протокол внесли ваше заявление о полной непричастности к этому преступлению. В протоколе будет совершенно четко записано, что вы согласились отвечать на вопросы исключительно по своей доброй воле. Если таков ваш выбор. Вас уже ждут, что скажете?

— Ну что ж, пусть будет так, — решил Харпер.

Допрос (или «беседа», как принято называть это в благовоспитанной Калузе) проводился в кабинете Блума, по соседству с капитанским. Кроме Блума, Харпера и меня, там находился полицейский с магнитофоном фирмы «Сони». Харпер посмотрел на магнитофон, потом перевел взгляд на Блума и спросил:

— Хотите все записывать?

— Да, сэр, — подтвердил Блум.

— Все-все, что скажу?

— До последнего слова. Ваш адвокат объяснил вам, что эта запись может быть использована в качестве свидетельских показаний?

— Да, вроде бы говорил. Это по правилам, чтобы все записывали? — спросил он меня.

— Если хотите отвечать на их вопросы, должна быть запись того, что вы скажете.

— Тогда ладно, — согласился Харпер.

Полицейский, занимавшийся магнитофоном, нажал кнопки «включение» и «запись». Он произнес для проверки несколько слов в микрофон, прослушал, перемотал пленку и снова нажал на кнопку «запись». Как положено по закону, Блум зачитал Харперу положение «Миранда — Эскобедо» и добился от Харпера ответов, что тот осведомлен о своих правах, понял, в чем они заключаются, и изъявил желание отвечать на вопросы полиции.

— Детектив Блум, — вмешался я, — хочу, чтобы совершенно четко было зафиксировано заявление моего клиента: ему ничего неизвестно относительно убийства его жены, он отвечает на ваши вопросы по своей доброй воле из желания помочь полиции.

— Ваши слова записаны на пленку, — сказал Блум и приступил к допросу. — Мистер Харпер, когда вы в последний раз видели свою жену живой?

— В субботу вечером.

— В котором часу в субботу вечером?

— Что-то около двух.

— Ночи?

— Да, сэр.

— Тогда правильнее было бы сказать: в воскресенье утром.

— По-моему, это было в субботу ночью.

— Где это было?

— Дома.

— Будьте любезны, назовите адрес.

— Уингдейл, 1124.

— Тогда в последний раз вы видели ее живой?

— Да, сэр. Как раз перед тем, как уехал в Майами.

— В два ночи?

— Да, сэр.

— Не кажется ли вам, что это не самое подходящее время отправляться в путешествие?

— Нет, сэр. С утра пораньше хотел приняться за работу.

— Зачем вы поехали в Майами?

— Хотел повидать маму. И сбросить груз.

— Груз — чего?

— Всякого старья. Это мой бизнес. Покупаю и продаю подержанные вещи.

— И вы поехали в Майами…

— Чтобы продать кой-какое старье. Одному парню, с которым веду там дела.

— Как его имя?

— Ллойд Дэвис. А вышло, что съездил впустую.

— В каком смысле?

— Не застал Ллойда на месте. Жена его сказала, что в этот уикэнд он на сборах, в армии. У него, понимаете, уходит на эти сборы пропасть времени. Он резервист. Я служил с Ллойдом в армии, за океаном. Вот там мы и свели знакомство.

— Но вы не застали его дома, когда в воскресенье приехали в Майами?

— Нет, сэр, его не было, мамы тоже не было дома. Соседка сказала, что она уехала в Джорджию, повидаться с моей сестрой.

— В какое время это было, мистер Харпер?

— Да совсем рано утром. На дорогу у меня ушло часов шесть приблизительно, да, что-то около этого, я бы сказал, было часов восемь, может, девять. Вот в это время приблизительно.

— И чем же вы занялись, когда обнаружили, что ни мистера Дэвиса, ни вашей матери нет в Майами?

— Пошел пожрать.

— Куда?

— Не помню, как называлась эта забегаловка. Такая кафешка рядом с дорогой.

— Вы завтракали в одиночестве?

— Да, сэр.

— Что потом?

— Позвонил одному армейскому корешу. Он — сержант, занимается с призывниками там, в Майами.

— А как его фамилия?

— Ронни Палмер.

— Вы позвонили ему…

— Из той кафешки, где ел.

— И о чем вы с ним говорили?

— Да так, ни о чем: как живешь, как дела…

— Что потом?

— Поехал в Помпано.

— Зачем?

— Решил, раз уж я тут поблизости, заеду заодно посмотреть, что там и как. Это ж, знаете, прямо за Лодердейлом.

— И сколько времени вы провели в Помпано?

— Да вполне хватило, чтобы оглядеться как следует.

— Потом что?

— Поехал дальше на север. К Веро-Бич.

— Зачем вы поехали туда!

— Чтобы поглядеть, как там.

— И ради этого проделали весь путь до Веро-Бич?

— А это не так уж далеко.

— Что-то около ста миль к северу от Помпано, так?

— Не так уж много.

— И сколько времени вы там провели?

— Пару часов, не больше.

— Потом что?

— Покатил обратно в Майами.

— И что делали там?

— Зашел перекусить, потом поехал на пляж. Чтобы поспать. Хотел было в мамином доме, да ее не было, а у меня нет ключей.

— Итак, вы спали на пляже.

— Да, сэр.

— В Майами.

— Майами-Бич, точно, сэр.

— И без пятнадцати двенадцать ночи вы находились на пляже?

— Проспал на пляже всю ночь, верно, сэр.

— Вы были на пляже ночью, в одиннадцать часов сорок пять минут?

— Мори, — прервал я его, — мне кажется, он уже ответил на этот вопрос.

— Если не возражаешь, Мэттью, мне бы хотелось уточнить время, — сказал Блум.

— Мистер Харпер, у вас нет возражений?

— Нисколечко. Я был на пляже ночью, в одиннадцать часов сорок пять минут, это точно, сэр. Всю ночь. Все было так, как я сказал.

— Майами-Бич, правильно? — переспросил Блум.

— Да, сэр, Майами-Бич.

— Так вас здесь не было, в Калузе, я правильно понял?

— Мори, — вмешался я, — он только что ответил на твой вопрос и по меньшей мере четыре раза повторил это…

— Хорошо, хорошо, — успокоил меня Блум и обратился снова к Харперу. — Мистер Харпер, — сказал он, — известно ли вам, что ваша жена подала на вас жалобу в калузское отделение полиции и обвинила вас в нанесении ей тяжких физических увечий? Как написано в заявлении, это произошло в одиннадцать часов сорок пять минут, в воскресенье ночью, пятнадцатого ноября.

— Что? — воскликнул Харпер и, отвернувшись от Блума, посмотрел на меня.

— Известно ли вам об этом? — спросил Блум.

— Нет, сэр, я не знал об этом, — ответил Харпер. — Как мог я… повторите, что, вы сказали, будто бы я сделал с ней?

— В жалобе указывалось, что вы сломали ей нос и…

— Нет, сэр, в этой жалобе все вранье.

— Она написана вашей женой.

— Нет, сэр, Мишель не могла так поступить. Нет, сэр.

— Мистер Харпер, когда вы уехали из Майами?

— Этим утром.

— Поточнее, — когда именно «этим утром»?

— Наверное, около десяти часов.

— И вы приехали прямо сюда, в полицейский участок, когда вернулись в Калузу, правильно?

— Прямехонько.

— Почему вы не вернулись домой вчера? Ведь вашего компаньона не оказалось на месте…

— Ллойд мне не компаньон. Он просто мой кореш по армии, с ним у меня дела, вот и все.

— Но его не было?

— Верно.

— И вашей матери — тоже.

— Верно.

— Тогда зачем вы остались в Майами? Почему вы не отправились домой вчера утром?

— Я решил, может, Ллойд вернется.

— Он вернулся?

— Нет, сэр.

— Так зачем вы там остались?

— Думал, может, еще вернется.

— Угу. Как давно вы женаты, мистер Харпер?

— В следующем июне было бы два года.

— Ваша жена иностранка…

— Да, сэр.

— Где вы с ней познакомились?

— В Бонне, в Германии. Я служил в военной полиции в Бонне.

— Когда это было?

— Вы спрашиваете меня, когда я с ней познакомился?

— Да.

— В этом месяце будет два года. Познакомился с ней в ноябре, а женился на следующий год, в июне.

— Вы поженились в Германии?

— Нет, сэр, здесь, в Калузе.

— Каким, по-вашему, был этот брак? — спросил Блум.

— Я без памяти любил ее, — ответил Харпер и вдруг, закрыв лицо руками, зарыдал.

Тишину, воцарившуюся в комнате, нарушал только шелест магнитофонной ленты, бесстрастно фиксировавшей скорбь Харпера. Он сидел в кресле, которое казалось слишком хрупким для его громадной фигуры, его широкие плечи сотрясались, бочкообразная грудь вздымалась от рыданий; закрыв руками изуродованное оспинами лицо, он безуспешно старался справиться со своим горем. Казалось, Харпер никогда не успокоится. Издаваемые им звуки напоминали стоны раненого животного, нашедшего укрытие в глубине джунглей, где уже ничто не могло причинить ему боль и только луна была немой свидетельницей его страданий. Мало-помалу его рыдания наконец иссякли; он полез в задний карман джинсов и, вытащив довольно грязный носовой платок, вытер глаза, потом нос и неподвижно замер в кресле, шмыгая носом и устало опустив плечи. Похоже, в этом громадном теле не осталось ни капли жизненных соков.

— Мистер Харпер, — заговорил мягко Блум, — вы утверждаете, что в воскресенье утром были в Майами, потом ездили в Помпано и Веро-Бич, а затем в тот же день, позднее, опять вернулись в Майами, так?

— Да, сэр. — Голова Харпера все еще была опущена, как будто он старался разглядеть что-то на своих башмаках.

— Кто-нибудь видел вас в этих местах?

— Меня видела масса народа.

— А мог бы кто-нибудь подтвердить, что вы действительно были там, куда, по вашим словам, поехали!

— Только жена Ллойда да еще мамина соседка.

— Но это было в воскресенье утром.

— Да, сэр.

— А что скажете о воскресной ночи?

— Нет, сэр, в воскресенье вечером не видел никого из знакомых.

— А в понедельник?

— И в понедельник — никого.

— Совсем никого?

— Нет, сэр.

— Мистер Харпер, вы настаиваете на том, что не находились здесь, в Калузе, в воскресенье вечером? Уверены, что не вернулись сюда?..

— Я должен заявить протест, Мори. Он уже ответил тебе на этот вопрос. В воскресенье вечером Харпер был в Майами, он уже сказал тебе об этом.

— Тогда как ты объяснишь ту жалобу, которую подала на него в понедельник утром его жена?

— Ты и меня допрашиваешь, Мори? Если так, лучше бы тебе зачитать параграф относительно моих прав.

Блум тяжело вздохнул.

— Мистер Харпер, — обратился к нему детектив, — вы убили свою жену, Мишель Бенуа Харпер?

— Нет, сэр, я не делал этого, — ответил Харпер.

— Ладно, большое спасибо. Хотите что-нибудь добавить?

— Не убивал я ее, — произнес Харпер прямо в микрофон.

* * *

Мы с Дейл никогда не произносили слов «я люблю тебя».

Мне известно, что Дейл когда-то была страстно влюблена в одного художника, с которым познакомилась в Сан-Франциско, когда проходила там адвокатскую практику. Я также знаю, что они были вместе в течение двух лет и она болезненно переживала их внезапный разрыв, который, казалось, свел на нет все, что было между ними. В январе прошлого года, когда мы только начали встречаться, она много рассказывала мне об этом художнике. Сейчас Дейл о нем не вспоминает. Но и не говорит, что любит меня.

Я со своей стороны слишком часто пользовался этими словами в корыстных целях. Мне 38 лет, и в годы юности, проведенной в Чикаго, я был лишен всех тех сексуальных удовольствий, которыми наслаждается сегодняшняя молодежь. Мне было семнадцать, когда сексуальная вседозволенность шестидесятых только начала зарождаться, ее расцвет уже не коснулся меня. Поэтому значительная часть моей юношеской энергии уходила на лихорадочную разработку хитроумных планов, как добраться до сокровищ, надежно укрытых под девичьей блузкой; каждую пуговку приходилось отвоевывать в жарком бою, сопротивление было не менее ожесточенным, чем у вьетконговских дивизий, охранявших дорогу на Ханой. Как, усыпив бдительность противника, незаметно пробраться в вожделенную крепость, бдительно охраняемую юбкой, да к тому же еще и трусиками. Как скрыть от взоров шокированных сограждан последствия возбуждения, охватывавшего меня неизменно при виде любой девушки, как ни скромны были ее внешние данные. Я просто сходил с ума, завидев девичью грудь, бедра, задик, меня переполняла любовь ко всем представительницам женского пола, даже если это были настоящие уродины. И вот в этих ожесточенных сражениях, преодолевая опаснейшие препятствия на пути к вожделенной вершине, я совершил открытие: слова «я люблю тебя» порой совершали чудеса; «я люблю тебя, Харриет, Джин, Хелен, Мелисса», — а между тем мои пальцы с бешеным нетерпением преодолевали злобное сопротивление пуговиц и дьявольское упорство застежек лифчиков, изобретенных какой-то ненормальной ученой бабой. «Я люблю тебя, Джойс, Луиза, Алиса, Роксана!» То было время поясов с резинками и нейлоновых чулок, вскоре уступивших место колготкам, изобретенным, несомненно, той же самой сумасшедшей бабой в той же лаборатории. И трудно представить, какая лихорадка охватывала меня, если действительно удавалось коснуться этих таинственных чудесных местечек. Окна отцовского «олдсмобиля» затуманивались от учащенного дыхания мужского натиска и непреклонного женского сопротивления. «Я люблю тебя, Анджела, Ширли, Минг Той, я люблю всех вас!»

Я пользовался этими словами как мелкой разменной монетой на рынке, где не было покупателей.

Я постиг их истинный смысл позднее, когда познакомился со Сьюзен и по-настоящему влюбился в нее. Вскоре она стала моей женой. Те три слова, которые, как представлялось мне, не стоят и пенни в английском языке, оказались весьма дорогостоящим товаром, какой язык ни возьми. И речь идет не об алиментах, которые ежемесячно выплачиваю Сьюзен — 24 тысячи долларов в год с учетом возрастания прожиточного минимума, — не в этом дело! Я сейчас говорю о чувстве болезненной незащищенности, об утрате собственного «я», чтобы сделать возможным совместное существование. Мы стали друг для друга надежными партнерами и прожили вместе много счастливых лет. Большинство разведенных, как мужчины, так и женщины, с легкостью забывают о том счастье, которое объединило их когда-то, в памяти остается только плохое. Наша со Сьюзен беда состояла, очевидно, в том, что, став надежными партнерами, мы перестали быть любовниками. И однако наша фирма процветала в течение четырнадцати лет, в результате ее деятельности на свет появилась Джоан, моя ненаглядная девочка, радость моей жизни, длинноногая красавица, очень похожая на мать, моя дорогая дочурка, которую я обожаю, но с которой мне разрешают видеться только раз в две недели и, кроме того, проводить с ней половину ее школьных каникул.

Когда жена превращается только в партнера, и не более того, внезапно, как призрак давно прошедших лет, возникает другая женщина, возвращаются забытые прогулки рука об руку по берегу озера при лунном свете, оживают юношеские воспоминания о лихорадочных ласках на заднем или на переднем сиденье машины, и слово «любовь» в один прекрасный день озаряет жизнь мужчины с захватывающей дух внезапностью — как вспышка молнии в ночи, — вот тогда фирма оказывается неплатежеспособной, а добротный твид и вельвет, поставляемые с Седьмой авеню, уступают место нежному шелку тайной любовной связи. И брак распадается. «Я люблю тебя, Эгги», — так звали эту женщину, Агата Хеммингз. Теперь она разведена и живет в Тампе, в основном по причине все той же ослепительной вспышки молнии, после которой не осталось ничего, кроме засохших и увядших без живительной влаги растений.

Итак, наше настороженное отношение — Дейл и мое собственное — к словам «я люблю тебя», наверное, вполне понятно. А может быть, нам не надо произносить их вслух. Если то, что соединяет нас, — не любовь (а что же это тогда, черт побери!), то, по меньшей мере, это вполне приемлемое факсимиле. Мы испытываем неподдельную радость при встрече, болтаем без умолку, как сороки, и дело совсем не в том, что, по воле случая, у нас общая профессия, мы готовы обсуждать любые проблемы нашей Солнечной системы — а солнца в Калузе, штат Флорида, в избытке! Мало этого, в ее присутствии мне все труднее контролировать свои действия. Мне все время хочется дотронуться до нее. Когда мы с ней вечером идем куда-нибудь поразвлечься или отправляемся в гости, я просто не в силах совладать с собой. Иной раз в ресторане я наклоняюсь через столик, чтобы убрать с ее щеки прядь волос цвета опавших листьев. Я прикасаюсь к ее пальцам, к ее руке, стараюсь незаметно коснуться ее тела, когда подаю пальто; мне кажется, я жадно поглощаю исходящую от нее энергию, мне просто необходимо постоянно ощущать ее близость. Мой партнер Фрэнк утверждает, что мир делится на «прилипал» и «чечеточников»; Фрэнк обожает все расставлять по полочкам. Я уверен в одном: никогда в жизни мне не приходилось работать на публику, конечно, если не брать в расчет безумств моей юности, когда я готов был заключить в объятия даже игуану, только бы утихомирить сжигавший меня жар. Я не в силах дать разумное объяснение этому неодолимому желанию постоянно физически ощущать близость Дейл. Сама Дейл утверждает, что виной всему цвет ее волос — солнечного восхода и заката. Волосы у нее рыжие, блестящие, с очень красивым оттенком, а в ложбинке между ног — белокурые. И вот, поскольку я посвящен в ее тайну, говорит она, то, естественно, сгораю от желания прикоснуться не к безответной плоти ее щеки или локтя, а к той сладостной тайне, что скрыта за этими золотистыми вратами. Во времена ее собственной беспокойной юности, говорит Дейл, эта «золотая ловушка», как она порой ее называет, воспламеняла не одного энергичного ухажера, и это удивительное несоответствие цвета ее волос внушало им беспримерную страсть. Вот и для меня тоже, говорит Дейл, прикосновение к ее телу — своего рода пробная репетиция перед премьерой на Бродвее. Дейл 32 года, она — истинное дитя шестидесятых и обсуждает вопросы секса более откровенно, чем все «чечеточники», вместе взятые. (Фрэнк называет «чечеточниками» тех, кто избегает длительных связей, кому не нужны близкие отношения.)

Той ночью я подробно рассказал Дейл о вчерашней встрече с Мишель Харпер, о последовавшем затем убийстве (об этом событии Дейл прочитала в «Калуза джорнел», но ей и в голову не пришло, что речь идет о той красавице, которую мы видели в субботу на пляже), о предварительном допросе мужа Мишель и о том, что у него не было сколько-нибудь убедительного алиби на тот отрезок времени, когда Мишель сначала зверски избили, а потом сожгли заживо. Дейл выслушала мой рассказ, — мне всегда нравилось, как напряженно-внимательно она слушает, не отрывая от меня своих изумительно красивых зеленых глаз, — а затем, кивнув головой, перевернулась на спину (мы лежали в постели), чтобы зажечь сигарету. Она усвоила все обстоятельства дела, дала им соответствующую оценку и теперь, как опытный адвокат, отыскивала те детали, которые могли бы свидетельствовать в пользу Харпера. Выпустив к потолку струйку дыма (я догадался, что сигарета была с марихуаной), Дейл задумчиво произнесла:

— Если бы это был в самом деле Харпер, по-твоему, у него было бы заготовлено… — И тут зазвонил телефон.

Я не раз сожалел, что как-то, в минуту умопомрачения, дал Мори Блуму номер домашнего телефона Дейл на Уиспер-Кей. Сейчас она подняла трубку, послушала несколько секунд и со словами: «Тебя, Мэттью», протянула ее мне, а сама уселась на кровати, скрестив ноги, закрыв глаза и глубоко вдыхая дым сигареты.

— Слушаю, — сказал я.

— Мэттью, это Мори. Извини за столь поздний звонок.

— Ничего, ничего, все в порядке, — успокоил я его, на что Дейл скорчила рожицу.

— Появились кой-какие новые данные, и, по-моему, ты должен быть в курсе, — сказал он. — Помнишь, я говорил тебе о той пустой канистре на пять галлонов, которую мы нашли на пляже?

— Да?

— Так вот, мы проверили на бензоколонке, где обслуживают грузовичок Харпера, да и «фольксваген» его жены. Это рядом с их домом, сразу же за углом. Мы решили, что это самое подходящее место, чтобы купить канистру, и нам повезло. Бензоколонка называется «Эй энд Эм Эгзон», она на углу Уингдейл и Пайн. Короче говоря, тамошний служитель — черный парень по имени Гарри Лумис — в субботу утром, часов в семь — в половине восьмого, налил Харперу полную канистру бензина. А кроме того, он продал Харперу пустую канистру на пять галлонов. По просьбе Харпера он и налил в нее бензин. Красная канистра, как та, что мы нашли на месте преступления. — Блум помолчал. — Мэттью, — заговорил он снова, — мы привезли этого парня сюда и показали ему эту канистру. Лумис сказал, что эта та самая, которую продал Харперу в субботу утром.

— Да как можно отличить одну красную канистру от другой?

— Постой, дай докончить. Десять минут назад мне позвонили из лаборатории, — так вот, позволь мне вернуться немного назад ладно? Ты помнишь, что сегодня днем, до того как уехать из полицейского участка, Харпер дал согласие, чтобы у него сняли отпечатки пальцев, сказал, что ему нечего скрывать, помнишь? Ты присутствовал при этой процедуре.

— Да, помню.

— Так вот, мы переслали эти отпечатки пальцев в лабораторию, где их сличили с теми, которые обнаружены на канистре, и десять минут назад мне позвонили из лаборатории. Отпечатки на канистре принадлежат Харперу. И это единственные отпечатки пальцев на канистре, Мэттью. Одного только Харпера и больше никого.

— Ты звонишь, чтобы выслушать мое мнение, Мори? Так вот оно. Во-первых, Харпер купил эту канистру для бензина…

— И велел наполнить ее, Мэттью.

— Да, в семь — в половине восьмого утра, в субботу. Потом он вернулся домой и провел дома весь субботний день. Вполне вероятно, что он не отнес ее в гараж, а оставил где-то около дома. Сам он в два часа ночи на воскресенье уехал в Майами. Если он оставил канистру около дома, кто угодно мог ее использовать…

— Но на ней обнаружены его отпечатки пальцев, Мэттью.

— Естественно, так и должно быть. Если он брал эту канистру в руки…

— А куда подевались отпечатки пальцев Лумиса? Парня, который продал ему эту канистру, парня, который налил в нее бензин?

— Не думаешь ли ты, что Харпер стер отпечатки пальцев служащего бензоколонки, а потом совершил убийство и забыл стереть свои собственные отпечатки? Давай дальше, Мори.

— Люди начинают паниковать, Мэттью. У меня и прежде бывали случаи, когда убийца оставлял на месте преступления изобличающие его доказательства. Был у меня один парень, который задушил проститутку, пока трахался с нею. В этот момент он, естественно, был голым, понимаешь? Так он оставил на месте преступления свою рубашку с вышитыми на ней его инициалами. Убежал оттуда босиком, в одних штанах, а рубашку с инициалами Р. и Д. оставил. До сих пор помню эти буквы. Как видишь, такое случается сплошь и рядом, Мэттью. Как раз все объяснимо: человек испугался до смерти. И убийства, как правило, совершают не профессионалы, — если, конечно, это не заказное убийство.

— Это все несущественные детали, Мори. Человек покупает канистру, наливает в нее бензин…

— У меня есть свидетель, который видел их на пляже в понедельник ночью, Мэттью.

— Какой свидетель?

— Один рыбак поставил лодку на якорь как раз неподалеку от пляжа. Он видел, как белая женщина и черный мужчина дрались на берегу.

— По его описаниям это — Харпер?

— Весьма вероятно. Громадный черный парень боролся с обнаженной белой женщиной.

— Но он опознал Харпера?

— Мы сейчас привезем сюда Харпера. Думаю, тогда и проведем опознание.

— Так зачем ты звонишь мне, Мори?

— Потому что, если эта процедура будет иметь положительные результаты, мы предъявим Харперу официальное обвинение в убийстве. Послушай, Мэттью, я понимаю, что у нас не самые убедительные доказательства…

— А что думает прокурор?

— Он считает, если этот человек сумеет опознать Харпера, у нас достаточно оснований предъявить обвинение.

— А если не сумеет?

— Посмотрим. Отпечатки пальцев Харпера на канистре; тот факт, что Харпер купил эту канистру за два дня до убийства; тот факт, что его жена была убита в тот день, когда подала на него жалобу, — всего этого, может, и недостаточно, чтобы без колебаний признать его виновным, но более чем достаточно, чтобы мы продолжили расследование. И это в том случае, если рыбак…

— Ты сказал «рыбак»?

— Ага. Утверждает, что видел, как они боролись там, на пляже, как парень выкрикнул ее имя. Он ведь не выдумал это, Мэттью. «Мишель» — редкое имя.

— Ты прав. Я все же не понимаю: зачем ты мне позвонил?

— Если Харпера опознают, Мэттью, окружной прокурор даст нам «добро», и тогда мы предъявим обвинение. Вот я и подумал, может, ты захочешь защищать его интересы на официальном допросе. На этот раз все всерьез, Мэттью.

— Я не веду уголовных дел, Мори…

— Знаю.

— Но, черт побери, прекрасно знаю, что посоветовать Харперу на этот раз. Если вы взялись за него всерьез.

— Если этот рыбак опознает его, дело пойдет всерьез.

— Тогда я посоветовал бы ему не отвечать ни на один ваш вопрос.

— Я так и думал. Но ведь кто-то должен подсказать ему это.

— Ты имеешь в виду меня?

— Ну да, тебя, если ты согласишься приехать. В этом проклятом указе Миранда — Эскобедо сказано, что мы обязаны обеспечить обвиняемому адвоката, если он просит об этом, но у нас здесь, в полицейском участке, адвокаты не водятся, ты же знаешь. Закон-то есть, да что толку, — понимаешь? Ты уже знаешь этого человека, ты прекрасно работал с ним сегодня, и, между прочим, я приношу тебе свои извинения за то, что все время препирался с тобой…

— Да ладно, Мори.

— Итак, если бы ты согласился продолжить это дело, все было бы не так уж плохо. Я имею в виду — для Харпера. Потому что, мне кажется, ему грозят серьезные неприятности и ему будет очень нужна помощь.

— Когда его к вам доставят?

— Пит Кеньон уже отправился на Уингдейл. Если только Харпер не смылся. Кеньон должен вернуться…

— По-твоему, Харпер может удрать?

— Мои прогнозы? Нет, Пит должен застать его дома. Нет, не думаю, что он удрал.

— Так когда его привезут?

— Наверное, минут через пять, если только Питу не придется повозиться с ним. — Блум помолчал. — Пит поехал не один, Мэттью. Я послал с ним две машины. Харпер убил свою жену…

— Если… — поправил я.

— Да знаю я, что нам предстоит еще доказать его вину. Но если опознание пройдет успешно, у нас будет более чем достаточно оснований предъявить ему обвинение, и так оно и будет. Ты не согласился бы присутствовать при этом, Мэттью?

— Мне хотелось бы остаться здесь, — ответил я, — мне хочется остаться там, где я сейчас. Мне здесь очень нравится.

Дейл послала мне воздушный поцелуй.

— Что ж, решать тебе, — сказал Блум.

— Не задавай ему никаких вопросов, пока не приеду, — потребовал я.

— Неужели ты думаешь, что я стану? — обиделся Блум.

— Ты — нет, но ребята из отдела окружного прокурора могут оказаться чересчур настырными.

— Никаких вопросов, пока ты не приедешь, старина.

— И ты, конечно, понимаешь, что я посоветую ему не отвечать на твои вопросы?

— Конечно. На твоем месте я посоветовал бы ему то же самое. — Блум помолчал. — Так ты выезжаешь?

— Да, — со вздохом ответил я.

— Спасибо, Мэттью, — сказал Блум и повесил трубку.

Я посмотрел на Дейл.

— Имеет смысл, пожалуй, приобрести себе вибратор, — мечтательно сказала она.

Глава 3

Бенни Фрейд, пожалуй, самый известный адвокат по уголовным делам в Калузе. По словам моего партнера Фрэнка, это объясняется тем, что Бенни и сам похож на уголовника. Не знаю, как полагается выглядеть уголовникам. Мне как-то попала в руки книга по психиатрии, в которой были фотографии как шизофреников, так и вполне нормальных людей вроде нас с Фрэнком. Когда эти фотографии показали шизофреникам и попросили выбрать среди них те, которые им больше всего понравились, они безошибочно указали на фотографии шизофреников. Не знаю, что хотели доказать этим тестом.

Но наш задавала Фрэнк прав относительно того, что Бенни по внешности похож на уголовника, впрочем, может, это потому, что слишком много уголовников прибегают к его услугам, когда у них возникают нелады с законом. Лично мне кажется, что Бенни похож на кокер-спаниеля. Он крошечного роста — 5 футов 8 Дюймов самое большее, я бы сказал, хрупкого телосложения, у него продолговатое лицо, простодушные карие глаза и взлохмаченная каштановая шевелюра, в которую он каждые три-четыре минуты запускает пальцы. К тому же он непрерывно курит. В среду, в половине одиннадцатого утра он сидел в своем кабинете и попеременно то курил, то ерошил свои волосы. Похоже было, что прошлой ночью ему не удалось как следует выспаться Очевидно, по той причине, что я вытащил его из постели в одиннадцать часов и уговорил поехать со мной в полицейский участок, где Лютер Джексон — тот рыбак, чья лодка стояла на якоре неподалеку от Уиспер-Кей в ту ночь, когда убили Мишель, — без колебаний опознал Джорджа Харпера. Именно этот человек, по его словам, преследовал ее на пляже. Опознание провели как положено: поставили в ряд шесть человек, пятеро из которых были полицейскими калузского отделения полиции. После опознания окружной прокурор допросил, — вернее, попытался допросить Харпера. Но мы с Бенни посоветовали ему не отвечать на вопросы.

В девять утра я поехал в суд, где проходило так называемое «предварительное слушание дела», которое проводят обычно на другой день после ареста обвиняемого и на котором определяют сумму залога. Однако в ноябре прошлого года Верховный суд штата Флорида установил новые правила: теперь даже тот, кому предъявлено обвинение в совершении тяжкого преступления, может быть освобожден под залог. Но суд вправе отказать в освобождении под залог, если суду представлены несомненные доказательства вины этого человека или презумпция его виновности не вызывает сомнений. Окружной прокурор может возражать против освобождения обвиняемого под залог; в этом случае прокурор предъявляет суду улики, достаточно убедительные, чтобы в соответствии с законом признать подсудимого виновным. В конечном итоге суд решает вопрос об освобождении под залог по своему усмотрению.

Окружной судья, проводящий слушание, тут же объявил, что вопрос о залоге мне следует ставить перед федеральным судьей, который позднее будет проводить судебное разбирательство. Федеральный судья в ответ на мое ходатайство мог бы запросить немыслимую сумму залога — порядка полумиллиона долларов, но он счел возможным отказать мне, сославшись (хотя мог бы этого и не делать) на особо жестокий характер преступления. Джордж Харпер был препровожден в окружную тюрьму дожидаться решения Большого жюри: признает оно его виновным или освободит из-под стражи. Большое жюри должно было заседать в следующий понедельник 23 ноября.

— Позвольте мне рассказать вам кое-что о практике действия уголовного законодательства, — сказал Бенни, затянувшись сигаретой. — Уголовное законодательство включает в себя понятие виновности или невиновности. Вы можете возразить мне, что в бракоразводном процессе вопрос ставится таким же образом… Вас не задевает такое сравнение?

— Нисколько, — успокоил его я.

— Все равно, вы можете возразить мне, что бракоразводный процесс, — по крайней мере, во многих штатах — также включает в себя понятие виновности или невиновности. Но супругам, подавшим заявление о разводе, даже если один из них нарушил священные обеты (тут Бенни, убежденный холостяк, насмешливо улыбнулся, подняв глаза к небу)… не выносят обвинительного приговора, если, конечно, не брать в расчет обременительных алиментов.

— Что было бы весьма уместно, — возразил я.

— Пусть так, однако, как бы ни была велика вина одной из сторон в бракоразводном процессе, им не грозит ни тюремное заключение, ни смерть на электрическом стуле, что является высшей мерой наказания за убийство первой степени в нашем штате, а именно по этой статье предъявлено обвинение нашему другу Джорджу Н. Харперу. Кстати, что означает буква «Н»?

— Не знаю, — ответил я.

— Так вот, Мэттью, — продолжал Бенни, погасив окурок, и так старательно принялся приглаживать свои волосы, как будто хотел стереть с пальцев никотиновые пятна, — уверен, вы помните Кодекс профессиональной этики, согласно которому адвокат имеет право взять на себя защиту подсудимого, невзирая на свое личное мнение относительно его виновности или невиновности… Вы где заканчивали юридическую школу?

— На Северо-Западе, — ответил я.

— В таком случае вам, конечно, известен этот кодекс.

— Я знаком с ним.

— И адвокат имеет право защищать подсудимого, даже если уверен в его виновности.

— Да.

— Не будь этого Кодекса, тогда и человеку невиновному могли бы отказать в праве на надлежащую защиту, и вся наша законодательная система полетела бы в тартарары, и в этой справедливой стране вместе с адвокатами исчез бы и правопорядок. Цитирую: «Где кончается закон, начинается деспотизм», — по-моему, Оливер Уэнделл Холмс.

— В чем вы пытаетесь убедить меня, Бенни?

Он вынул из пачки, лежавшей на столе, еще одну сигарету чиркнув спичкой, зажег ее и, выпустив в потолок громадный клуб дыма, спохватившись, задул спичку.

— Так вот, Мэттью, — продолжал он, — если вы беретесь защищать клиента в уголовном процессе, — не имеет значения, верите вы или нет в его виновность, — тогда вы намерены, — и это также записано в Кодексе, Мэттью, — вы намерены отстаивать его интересы, как это определено законом нашей страны, чтобы только в результате беспристрастного судебного разбирательства выносилось решение о лишении человека жизни или свободы. Уверен в точности цитаты, хотя Кодекс у меня под рукой, можете сами проверить.

— Мне вполне достаточно ваших слов.

— Благодарю.

— И все же: о чем вы толкуете, Бенни?

— Мэттью, я весьма признателен вам за то, что прошлой ночью вы вытащили меня из постели. Так приятно появиться в два часа ночи в полицейском участке…

— Было только одиннадцать.

— А мне показалось, что два. Но не в том дело, подумаешь — не поспать ночь! Я в восторге от этих олухов из отдела окружного прокурора, слушать их речи — одно удовольствие, Мэттью. Не в этом дело. Кодекс дает мне право защищать человека, в виновности которого я уверен, но он не налагает на меня обязательств взяться за защиту. Уверен, что Джордж Н. Харпер виновен. А я уже много лет назад взял за правило никогда не защищать человека, в виновности которого уверен. Вот почему я так часто выигрываю уголовные дела. Поскольку защищаю только невиновных, мне чаще всего и удается добиться оправдательного приговора.

— Бенни…

— У меня еще одно твердое правило: не защищать человека, если он мне не по душе, даже если уверен в его невиновности. И я не в восторге от Джорджа Н. Харпера, не спрашивайте меня, почему. Вот поэтому, невзирая на глубокую благодарность за то, что вы посреди ночи вытащили меня из постели и заставили отправиться с вами в город, не позволив даже побриться, — должен отклонить ваше предложение защищать интересы мистера Харпера в этом деле.

— Бенни, ему нужен опытный адвокат, — сказал я.

— Вы и сами опытный адвокат, Мэттью.

— Я плохо разбираюсь в уголовном законодательстве.

— Тогда пусть это дело ведет защитник, которого назначит суд.

— Мне кажется, Харпер невиновен.

— Защитники, назначаемые судом, тоже, как правило, уверены в невиновности обвиняемых, — сухо произнес Бенни.

— Не в этом дело. Знаю, у них там есть опытные ребята, и мне лично очень нравится Дик Джоргенсон, но, черт побери, Бенни, они так завалены работой, что, боюсь, дело Харпера затеряется в этой кутерьме.

— Тогда защищайте его сами, — с невинным видом сказал Бенни.

— Ведь я даже не знаю, с чего начать.

— Начните с того, с чего начнет окружной прокурор, — посоветовал Бенни, погасив окурок. — Он построит обвинение на доказательстве того, на мой взгляд, убедительного факта, что Харпер убил свою жену. Прокурор соберет все улики и продемонстрирует, что у Харпера были мотивы для убийства, орудие убийства и благоприятные обстоятельства. Не знаю, когда это дело попадет в суд, список дел, назначенных к слушанию, сейчас забит до отказа, возможно, суд состоится только в начале следующего года. Так что у вас достаточно времени, чтобы собрать факты, которые докажут, что у Харпера не было ни мотива для убийства, ни орудия убийства, ни благоприятных обстоятельств. Если вы уверены в его невиновности, так именно это вы и должны доказать, Мэттью. И доказать весьма убедительно, чтобы спасти своего подзащитного от электрического стула.

— Не знаю, удастся ли мне это.

— Тогда, очевидно, вы сами не так уж уверены в его невиновности.

— Уверен, Бенни.

— Что ж, тогда принимайтесь за защиту. Убедите в этом присяжных.

— Вы отказываетесь помочь мне?

— Я уверен, что он виновен, — коротко ответил Бенни, закуривая очередную сигарету.

* * *

Было немало серьезных причин, по которым мне не следовало браться за защиту Джорджа Н. Харпера.

Прежде всего, я не вел уголовных дел и чувствовал, что могу ему больше навредить, чем помочь. Раздел 782.04 Федерального законодательства гласит: «Если убийство человека совершено с заранее обдуманным намерением и с целью умертвить его… такое преступление следует рассматривать как убийство первой степени и оно относится к тяжким уголовным преступлениям, караемым смертью, как это предусмотрено статьей 775.02». В разделе, определяющем наказание, есть ссылка на еще один раздел, озаглавленный: «Данные в поддержку смертного приговора»; в подразделе «Отягчающие вину обстоятельства» перечислены эти данные, под подзаголовком «При назначении наказания обстоятельствами, отягчающими ответственность, признаются», шел список этих обстоятельств: «Те же действия караются смертью, если они повлекли за собой смерть потерпевшего и носили характер мучения или истязания или были совершены с особой жестокостью»; «Те же действия караются смертью, если они повлекли за собой смерть потерпевшего и были совершены хладнокровно, продуманно и преднамеренно, без каких-либо смягчающих обстоятельств морального или юридического плана».

Если окружной прокурор докажет, что Харпер действительно связал своей жене руки и ноги проволокой, а затем облил ее бензином и поджег, несомненно, такое преступление будут рассматривать как «хладнокровное, продуманное и преднамеренное», а также отнесут к разряду «носивших характер мучения или истязания или совершенных с особой жестокостью». Харперу грозила смертная казнь, и, хоть он упрашивал меня защищать в суде его интересы, сейчас я размышлял, не обратиться ли в суд с просьбой назначить ему адвоката более опытного в таких делах.

Во-вторых, так же, как и Бенни Фрейд, я не испытывал к Харперу нежных чувств. Я пытался понять свою беспричинную антипатию к этому человеку. Было ли это отголоском давних предубеждений, ибо я вырос в Чикаго, где черных и белых разделяет неприступная стена? Мне казалось, что дело не в этом. Первый урок расовой терпимости я получил в семнадцать лет, в ту пору, когда неустанно ухаживал за девушками любых религиозных убеждений, цвета кожи и темперамента. В школе, на уроках английского, я приметил удивительно красивую чернокожую девушку и однажды вечером пригласил ее в кино. После окончания сеанса угостил ее мороженым с содовой, а затем на отцовском «олдсмобиле», служившем мне для разных целей, повез в тихий уголок неподалеку от футбольного поля, где усиленно потчевал ее поцелуями с обязательным гарниром тех слов, которые всегда оказывали магическое действие: «я люблю тебя» (ее звали Офелия Блэр, — «я люблю тебя, Офелия», а моя рука неловко шарила у нее под юбкой). В экстазе я принялся умолять ее, чтобы она позволила «сделать это», потому что мне еще не приходилось заниматься «этим» с черной девушкой.

По правде говоря, я никогда не занимался «этим» и с белой девушкой, но в ту минуту это не имело ни малейшего значения. Самое главное заключалось в том, что она — черная, а я — белый. И какое удивительное приключение ожидало бы нас, если бы только она позволила спустить ей трусики и раздвинуть ноги, — я чувствовал себя современным Стенли, исследователем Африки. Мне и в голову не приходило, что своими словами я лишил ее индивидуальности, превратив в безликую представительницу черной расы, проявил полное равнодушие к Офелии как таковой, испытывая желание к ней только потому, что она была черной, и не проявил ни малейшего стремления узнать ее поближе. Я не мог понять, в чем дело, когда она опустила юбку, привела в порядок блузку и очень вежливо попросила: «Будь добр, отвези меня домой». После этого вечера я не раз приглашал ее на свидания, а она всегда мягко, но решительно отказывалась. Я получил урок. Урок на всю жизнь. Может, я и не стал дальтоником (нереально требовать этого от белого человека), но никогда не строил своих отношений с людьми, будь то мужчина или женщина, основываясь на чисто случайном цвете кожи, а старался под этой защитной оболочкой разглядеть суть человека.

Так почему же мне не нравился Джордж Н. Харпер?

Может, потому, что он жутко уродлив. Сам я никогда не одерживал побед на конкурсах красоты, но громадный рост Харпера, его поразительная неуклюжесть, гориллообразная сутулость, угроза, — да, угроза, сквозившая в его взгляде, его позе, — огромные кисти рук, сами могучие руки, свободно болтавшиеся вдоль тела, первобытная сила, исходившая от него, весь его облик — внушали страх и заставляли меня неосознанно держаться от него подальше, если мы оказывались с ним в одном помещении. Я как будто боялся, что могу стать жертвой такого же страшного преступления, как его жена. И однако, если цвет его кожи не имел для меня никакого значения, тогда почему же мне так неприятен его физический облик? Разве только красавцы имеют право на беспристрастное судебное разбирательство? Разве Харпер не имел права на такую же честную и квалифицированную защиту, которая удовлетворила бы самого Роберта Редфорда?[13] Или все-таки в глубине души я верил, что он виновен, и искал для себя оправданий, чтобы не браться за это дело, заранее лишая Харпера права на жизнь и свободу, на беспристрастный судебный процесс, покушаясь на те гарантии, которые закреплены законом за каждым гражданином этой страны. Нет, он невиновен. Я ощущал это каждой клеточкой своего тела. Он невиновен, черт побери! Я должен защищать его и буду защищать его!

Но, увы! Существовала еще одна причина, по которой я вынужден был сказать ему «нет». Если отбросить в сторону мою неопытность в делах такого рода, мою неприязнь к этому человеку, если даже не принимать во внимание эгоцентричность последней причины, тем не менее, оставалась подлинная и весьма основательная причина отказать ему.

Я собирался в отпуск.

Эгоистично, согласен.

А может, не очень эгоистично, если учесть, что Дейл запланировала свой отпуск на то же самое время, и наш совместный отпуск совпадал с каникулами Джоан по случаю Дня Благодарения, и мы втроем собирались отправиться в Мексику.

Не один месяц мы разрабатывали маршрут этого путешествия, консультировались с лучшим агентом бюро путешествий в Калузе (единственное развлечение в городе, где нет более сильных потрясений). У нас было намечено отбыть в Пуэрто-Валларта через девять дней, в пятницу 27 ноября. Провести четыре дня у Сэмуеля Торна, окружного судьи Калузы, вышедшего на пенсию, на его вилле, которую он приобрел в прошлом году. Затем мы собирались поехать в Мехико и вернуться домой в субботу 5 декабря. По правде говоря, наше путешествие должно было занять всего девять дней. И если учесть, что до Нового года, как полагал Бенни, дело не передадут в суд, — ничего страшного, если я пропущу девять дней.

Если, конечно, наплевать на тот неоспоримый факт, что окружной прокурор в течение этих девяти дней будет работать не покладая рук, чтобы собрать необходимые доказательства и затем посадить Харпера на электрический стул. Я надеялся, что Дейл, как человек взрослый, переживет известие об отмене отпуска. Но Джоан недавно исполнилось четырнадцать, и она уже мечтала написать сочинение за следующий семестр о своих «приключениях» в Мексике, а также купила себе новое бикини. Факт немаловажный, если учесть, что она собиралась обновить его в бассейне на Камино-Риал. Именно там и собиралась она представить на всеобщее обозрение свои юные прелести, которые начали приобретать наконец вполне зрелые формы с пугающей, — по крайней мере, ее отца — быстротой. Я вполне мог залепить затрещину какому-нибудь прыщавому юнцу, осмелившемуся при всем честном народе бросать на мою дочь нежные взгляды. Когда она демонстрировала нам с Дейл свое бикини, я с некоторым смущением промямлил что-то относительно того, что оно, мол, гм… не показалось ли оно ей чересчур открытым для девушки, которой только-только исполнилось четырнадцать? В ответ Джоан со свойственной ей прямотой заявила: «Ты бы посмотрел, папа, на то, которое я не купила». На том наш спор и закончился. Как после всего этого мог я объявить дочери, что наше путешествие в Мексику не состоится, так как я должен защищать человека, не вызывающего у меня симпатий, человека, которого обвиняют в особо жестоком убийстве своей жены, человека невиновного, как мне подсказывает моя интуиция («Никакой интуиции, — предостерегал меня Бенни, когда я уходил от него. — Только знание»), в то время как все улики указывают на его несомненную виновность.

К пятнице я все еще не решил, браться ли мне за защиту Джорджа Н. Харпера (как он просил меня) или посоветовать ему поискать другого адвоката, а может, просить суд назначить ему защитника. По расписанию этот уик-энд Джоан должна была проводить с матерью, но в последнюю минуту моя экс-супруга позвонила и предложила забрать дочь к себе на два уик-энда подряд, так как она, Сьюзен, приглашена в эту субботу на футбольный матч в Тампу и они с Артуром хотели бы провести там весь уик-энд, а домой вернуться в воскресенье поздно вечером. Так хочу я забрать Джоан?

Я не только хотел бы провести со своей дочерью два уик-энда подряд, я мечтал видеть ее около себя каждый Божий день. Точно так же я не возражал против неустанных поисков Сьюзен очередных кандидатов на пост мужа. С одним из них она теперь встречалась и, очевидно, спала. Вероятно, ей просто необходимо рассказывать мне об этом. Несколько раньше, в начале года, она пережила короткий, но знойный роман с неким Джорджем Пулом — по общему мнению, самым богатым человеком в Калузе, который, по слухам, во время своих частых «деловых» поездок в Лос-Анджелес проявлял повышенный интерес к молоденьким актрисам из телесериалов. К марту накал страстей несколько упал и Сьюзен тут же информировала меня, что встречается с «очень милым человеком» по имени Артур Батлер, очевидно, именно с ним она и собиралась поехать на этот уик-энд в Тампу.

Как-то в минуту хорошего настроения Сьюзен удачно сострила, сказав, что Батлер не просто делает, что ему положено, но делает это на высоком профессиональном уровне и с завидной регулярностью. Не понимаю, почему Сьюзен не упускает случая напомнить мне о том, что она все еще желанна: я это знал, когда женился на ней, и продолжал так думать после нашего развода. (Не понимаю и того, почему чуть ли не все разведенные женщины занимаются продажей недвижимости, — Сьюзен не является исключением.) Я предпочел бы, чтобы она не рассказывала мне о своих разнообразных связях и знакомствах. Пока все это не причиняет вреда моей дочери, пока ее мамаша не лезет, так сказать, на рожон, мне, честно говоря, наплевать, как она распоряжается своей жизнью. Но терпеть не могу лицемерия.

Сьюзен строила планы, как проведет уик-энд с Артуром Батлером в Тампе, какое удовольствие доставит ей футбольный матч и, конечно, домашние спортивные игры. В ее курятнике, как сказал бы мой партнер Фрэнк, установлен такой порядок, но когда в ту пятницу я забрал Джоан после школы, первое, что услышал, было: «Мама не разрешит мне ехать в Мексику, если с нами поедет Дейл».

Но сначала несколько слов о моей дочери: Джоан — блондинка, голубоглазая, длинноногая, — одним словом, самая красивая девочка во всей Калузе, а может, и во всем штате Флорида, если не во всем мире. Она к тому же прекрасно учится. По крайней мере, по биологии у нее оценка «А», а на экзамене для мальчиков по геометрии она сумела получить «Б» с плюсом, — вопреки утверждению некоторых сексологов, что подобные предметы лучше бы оставить представителям сильного пола.

Зато Джоан очень слаба в английском и не умеет как следует даже сварить яйцо, она также проявляет полнейшее равнодушие к вязанию, плетению кружев, игре на клавесине, — одним словом, к тем чисто женским занятиям, которые входят в обязательный список добродетелей стопроцентных американок, славившихся своим умением вести домашнее хозяйство во времена Авраама Линкольна.

Джоан хочет стать нейрохирургом.

Она где-то вычитала, что один знаменитый хирург из Индианаполиса для тренировки пальцев завязывал одной рукой узлы в спичечном коробке. Теперь, если мы с Джоан обедаем в ресторане, она просит официанта принести самый маленький спичечный коробок. Частенько, сидя на краю бассейна около дома, который я арендую, она упражняется в этом искусстве и одновременно читает «Психопатологию повседневной жизни» Фрейда. По ее мнению, Фрейд — «парень что надо».

И еще одно обстоятельство: Джоан просто обожает Дейл. Эта ее страстная влюбленность в Дейл для меня явилась полной неожиданностью. До появления Дейл у Джоан была репутация Медузы Горгоны, обращавшей в камень любую женщину, с которой я отваживался ее познакомить. Губительны были одни только ее прозвища, которыми она sotto voce[14] щедро одаряла этих несчастных, не подозревавших подвоха красоток. Одну она за глаза прозвала: «Надутая La Tour»,[15] потому что у той были замашки опереточной королевы; другая получила титул «Houdini Великая» только за то, что у бедной женщины вошло в привычку незаметно исчезать, как только на горизонте появлялась надутая физиономия Джоан; еще одну Джоан окрестила «El Dopo»,[16] потому что звали эту женщину Элеонор Даньелз, и эта Даньелз в один холодный октябрьский день совершила роковую ошибку, облачившись в свитер с вышитой на груди монограммой «Э.Д.» (в защиту своей дочери должен сказать, что Элеонор действительно не блистала умом). Горящий бездымным пламенем взгляд Джоан мог обратить в горстку пепла самых огнеупорных посягательниц на внимание ее бесценного папочки. Как-то она воспылала жгучей ревностью к женщине, приходившей два раза в неделю убирать в доме, той было за шестьдесят, но я имел несчастье в разговоре назвать ее «милой особой».

Электра и в подметки не годилась моей дочери. Но все это было до появления Дейл; за Дейл О'Брайен Джоан пошла бы на костер.

Итак, сейчас речь шла о том, что моя обожаемая экс-супруга не позволит Джоан ехать в Мексику, если с нами будет Дейл.

— Почему же это? — спросил я.

— Мама говорит, что я под ее опекой.

— Знаю. Какое это имеет отношение к…

— Мама говорит, что она несет ответственность за мои моральные устои.

— Это перебор.

— Что?

— «Устои» означают «нравственное воспитание». Твоя мать утверждает, что она несет ответственность за нравственность твоего нравственного воспитания?

— Понимай как хочешь. Она не позволит мне поехать, папа.

— А ты хочешь поехать?

— Ты что, шутишь? Я же мечтала об этом столько месяцев!

— Я тоже. Самое разумное — позвонить ей.

— Наверное, она уже уехала в Тампу, — сказала Джоан.

— Во всяком случае, попытаюсь.

Сьюзен «уже не уехала в Тампу». Когда я позвонил в ее дом, который когда-то был и моим, она еще укладывала вещи.

— В чем дело? — спросила она таким тоном, будто я был ее непослушным сыном, который ворвался в кухню, когда суфле еще сидело в духовке.

— Вот это мне как раз и хотелось выяснить, — сказал я.

— Ох, самое время разгадывать загадки, правда?

— Нет, самое время для вопросов и ответов. Что там такое с Джоан?

— Что значит: «что том такое с Джоан»?

— Ты ей сказала, что не разрешишь ехать со мной в Мексику?

— Ах, вот ты о чем!

— Да, Сьюзен, об этом.

— Если у тебя какие-то вопросы относительно опеки, обратись, пожалуйста, к моему адвокату. Я сейчас занята, и я…

— У меня нет ни малейшего желания звонить этому сладкоречивому пройдохе, которого…

— Уверена, Элиоту Маклауфлину приятно будет узнать, что ты считаешь его «сладкоречивым пройдохой».

— Ему это уже известно. К опеке все это не имеет никакого отношения, Сьюзен. Джоан провела с тобой пасхальные каникулы и будет с тобой на рождественских. Со мной она проведет День Благодарения. И поедет со мной в Мексику. Точка.

— Нет, если с тобой поедет эта рыжая.

— Если под «рыжей»…

— Ты прекрасно понимаешь, о ком я говорю.

— Ты имеешь в виду Дейл О'Брайен?

— Ах, ее так зовут? А я-то до сих пор считала, что Дейл — мужское имя.

— Сьюзен, прекрати.

— Что «прекратить»?

— Этот бред собачий о Дейл.

— Надеюсь, в присутствии Джоан ты не употребляешь таких выражений. Это грубо…

— Я пытаюсь объяснить тебе, что по закону ты не можешь помешать мне поехать с дочерью в любое, черт побери, место, куда я захочу ее повезти.

— Неужели? А как насчет «нанесения ущерба нравственным устоям несовершеннолетних»?

— Не говори чепухи.

— Везти в Мексику четырнадцатилетнего ребенка, где ты будешь прелюбодействовать с…

— Прелюбодействовать? Послушай, Сьюзен, средневековье с его лексикой в далеком прошлом…

— А как ты это назовешь, Мэттью? Ты будешь находиться в одном доме с Джоан и с этой, как ее там…

— Ее имя Дейл О'Брайен.

— Целых четыре дня, Джоан ничего не напутала? Четыре дня на маленькой уютной вилле Сэма Торна. В одной спальне ты с этой рыжей в полной отключке, а за дверью напротив Джоан…

— Моя личная жизнь не имеет никакого…

— Я бы сказала — общественная.

— На вилле Сэма четыре спальни, у Джоан будет своя собственная…

— Как мило со стороны Сэма предоставить все удобства тебе и твоей девке.

— Должно быть, средневековье все же вернулось! Мне не приходилось слышать слово «девка»…

— А как ты предпочитаешь называть ее, Мэттью?

— А как ты называешь Артура Батлера?

— Как бы я ни называла Батлера, это между…

— А где ты будешь спать с ним в этот уик-энд?

— Это не твое дело. И, между прочим, Джоан не едет с нами.

— Разве?

— Что??

— Я сказал: разве Джоан не едет с вами?

— Что это должно означать?

— Это должно означать, что я привезу ее к тебе прямо сию минуту. Верну под твою опеку, дорогая. Чтобы ты была на страже ее нравственных устоев.

— Что??

— Я сказал…

— Ты мне сказал, что этот уик-энд Джоан может провести с тобой…

— Это было до того, как ты устроила всю эту заваруху с Мексикой. Я застану тебя дома через десять минут? Мне не хотелось бы, чтобы Джоан вернулась в пустой дом. Наверное, будет не очень здорово выглядеть, когда я потребую признать недействительным твое право на опеку.

— Что?

— Позволь мне объяснить тебе кое-что, Сьюзен. Во-первых: мы разведены, мне совершенно ни к чему вторгаться в твою личную жизнь. И убедительно прошу тебя держаться подальше от моей. Во-вторых: у меня не вызывают восторга эти визгливые споры по телефону. Гнев — одна из форм близости, а я не хочу никакой близости с тобой. И наконец: у тебя есть выбор. Или Джоан на следующей неделе поедет со мной в Мексику, как она и собиралась, или же я, как только повешу трубку, посажу ее в машину и доставлю к тебе. Тогда тебе придется решать, хочешь ли ты остаться на этот уик-энд дома, или возьмешь ее с собой в Тампу, где будешь «заниматься прелюбодеянием», если пользоваться твоей лексикой, с мужчиной по имени Артур Батлер. Такие действия суд может определить как «недостойное поведение» женщины, под опекой которой находится четырнадцатилетний подросток.

— Это шантаж, — прорычала Сьюзен.

— Пусть так, что ты решила? Поедет Джоан со мной в Мексику или с тобой в Тампу? Или на этот уик-энд ты останешься здесь, в Калузе? Уверен, твоему дружку удастся подыскать тебе замену, чтобы не пропали билеты на футбол…

— Сукин сын, — сказала Сьюзен.

— Решай.

— Забирай ее в Мексику.

— Спасибо.

— Поганый сукин сын, — повторила она и повесила трубку. У меня было такое ощущение, будто я только что с блеском выиграл дело в Верховном суде страны.

Как это ни покажется странным, но именно моя дочь Джоан помогла мне принять решение относительно Джорджа Н. Харпера. После бурного взрыва радости при известии, что мать «пересмотрела» свои позиции и разрешила ей поехать в Мексику, Джоан почти тотчас же погрузилась в глубокую задумчивость, из чего я заключил, что голова ее занята чем-то гораздо более важным. Я уже давно усвоил, что нет смысла проявлять излишнее любопытство, пока Джоан размышляет над какой-то проблемой. Если у нее возникнет желание поделиться со мной, если ей понадобится мой совет или утешение, она в конце концов сама расскажет мне обо всем, часто совершенно неожиданно, как и произошло в тот вечер после обеда.

Даже в самые жаркие месяцы к вечеру в Калузе заметно холодает. А ноябрь — далеко не лучший месяц в году, хотя последние недели мы наслаждались блаженным теплом и безоблачно-ясным небом. Трудно представить, что дружки-приятели моего партнера Фрэнка мерзнут в это время в Нью-Йорке при десятиградусном морозе. Сегодня вечером у нас в доме было прохладно. Включив обогреватель, я налил себе коньяк, когда Джоан, без всякой предварительной подготовки, вдруг сказала:

— Как, по-твоему, Хитер — потаскушка?

На мгновение я опешил, судорожно вспоминая, кто же такая эта Хитер. Еще в те далекие времена, когда Джоан ходила в детский садик, в доме постоянно появлялись юные леди, все как одна с изысканно-вычурными именами: Ким, Дарси, Грир, Аллис (с двумя «л»), Кандейс, Эрика, Стейси, Кристал и… да, кажется, Хитер. Мне порой приходило в голову: а куда же подевались нормальные старомодные имена вроде Мери, Джин, Джоан, Нэнси, Алиса (с одним «л») и Бетти?

— Хитер? — переспросил я.

— Да, Хитер.

Я с трудом вспомнил пухленькую девчушку с мышиного цвета волосами и темно-карими глазами, которая, по крайней мере в возрасте лет шести, имела пренеприятную привычку проливать потоки слез каждый раз, как ей предлагали переночевать в нашем доме. Мне никак не удавалось представить эту рыдающую малышку в том образе, который возникает при слове «потаскушка». Это подозрительная личность, которая подпирает угол дома, помахивает атласной сумочкой и зазывающе подмигивает проходящим мужчинам, предлагая им поразвлечься.

— Все говорят, что она — потаскушка, — заявила Джоан.

— Кто — эти «все»?

— Все.

На языке Джоан «все» означало — все девочки восьмого класса.

— А ты сама как думаешь? — спросил я.

— Ну, она, может, и приударяет кой за кем, так что из этого? И остальные — тоже.

На языке Джоан «приударять» означало — быть в дружеских отношениях с существом противоположного пола; «все остальные» — группа не по летам развитых девиц.

— Только не я, — поспешно добавила моя дочь, усмехнувшись, но тут же посерьезнела. — Дело совсем не в том, потаскушка она или нет, просто мне не нравится, когда о ней говорят, что она — потаскушка, а наверняка ничего не знают, — вот я о чем.

— Эта Хитер — твоя близкая подружка?

— Совсем нет.

— Но все же подружка?

— Вообще-то говоря, совсем даже не «подружка». Понимаешь, мы просто здороваемся при встрече, вот и все. Видишь ли, она не очень-то привлекательная, пап. Она толстая и… ну, в таком заведении, как «Святой Марк», куда так трудно попасть, пусть даже это и не «Бедлоу», к ней относятся как к дурочке. А уж как она разговаривает! Жуть как ругается, даже больше других девчонок, — в «Святом Марке» этим никого не удивишь, ругаются почем зря, только и слышишь: «дерьмо», «сучка», «трахаться», «ссать», — это все нормально, понимаешь? Но Хитер уж слишком перебарщивает, как будто старается всем доказать, какая она взрослая, понимаешь, что я хочу сказать?

Я еще не пришел в себя от потока ругательств, мимоходом вставленных в рассказ моей четырнадцатилетней дочерью.

— Папа? — позвала она.

— Угу.

— Понимаешь, что я хочу сказать?

— Конечно, она…

— Она просто из тех, кто занимается показухой, понимаешь меня?

— Угу.

— Но ведь от этого она не стала потаскушкой, верно?

— Необязательно.

— Я хочу сказать, даже если она и встречается кой с кем, — ведь наверняка никто ничего не знает.

— А «кой с кем» — это сколько же?

— Ну… не с одним мальчиком. Не только с тем мальчиком, с которым встречается постоянно, может, с двумя или с тремя. Или даже с четырьмя.

— Понятно. — Я не отважился спросить, что же в таком случае означает: «с кем попало».

— Пап? С тобой все в порядке?

— Да, я в полном порядке, — ответил я.

— Так ее все бойкотируют, как какую-то… парию. Так?

— Так.

— Ага, парию. Пусть она не такая шикарная, как некоторые девчонки, пусть все время ругается и всякое такое, — это же еще не повод обращаться с ней так, будто она — ничтожество, правда? Или называть ее за глаза потаскушкой, а иногда и прямо в лицо. Гарланд сегодня прямо при всех назвала ее потаскушкой.

— Гарланд.

— Ага. Гарланд Мак-Грегор. Ты ведь знаешь Гарланд, она как-то ночевала у нас.

— Помню, Гарланд.

— Которая, кстати сказать, вовсю приударяла за мальчиками, когда ей было еще тринадцать. Гарланд, я имею в виду. За этим мальчишкой из «Бедлоу», пусть даже он и вправду был потрясный. Я прямо чуть не разревелась, когда сегодня это случилось, — когда Гарланд прямо в лицо назвала Хитер потаскушкой. Я хочу сказать, она ведь не кукла, она переживает, правда? Я про Хитер.

— Да, дорогая, она тоже переживает, — согласился я.

— В понедельник подойду к ней и посоветую не обращать внимания на всех этих задниц, пусть себе болтают, что хотят.

— Прекрасно, — одобрил я.

— Как, по-твоему, я правильно решила? Ты понимаешь, ведь она мне даже не нравится; пап. И допустим… ну… она на самом деле потаскушка, как все говорят?

— Но ты же в этом не уверена?

— Нет.

— И другие не знают наверняка.

— Это точно: наверняка они не знают, папа.

— Что же, тогда ты права.

— Да, и мне так кажется, — согласилась Джоан.

К этому времени я твердо решил взять на себя защиту интересов Джорджа Н. Харпера.

Глава 4

В разделе 905.17 законов штата Флорида ясно указано, кто имеет право присутствовать в зале во время заседания Большого жюри: «На заседании Большого жюри имеют право присутствовать: свидетель, которого допрашивают, окружной прокурор и его помощник, лица, предусмотренные в пункте 27.18: судебный писец или стенографист и переводчик».

Такой порядок может показаться несправедливым по отношению к обвиняемому, но на самом деле обвиняемый может отказаться давать свидетельские показания, если таково его решение, а если его вызовут для дачи показаний (при условии, что он даст согласие), ему должны тотчас же снова зачитать его права, и он в любой момент может прервать допрос, чтобы с глазу на глаз проконсультироваться со своим адвокатом, который ожидает его за дверями зала заседаний.

В понедельник утром 23 ноября я ждал в коридоре суда, а Джордж Харпер в это время в зале судебных заседаний выслушивал свидетельские показания доктора, который проводил вскрытие тела Мишель; служащего заправочной станции, который продал Харперу пустую пятигаллоновую канистру, а затем по его просьбе наполнил ее бензином; сотрудника лаборатории, который обнаружил отпечатки пальцев Харпера на канистре; офицера полиции, который показал под присягой, что утром 16 ноября принял от Мишель жалобу на жестокое обращение с ней мужа; рыбака, без колебаний опознавшего в Харпере человека, которого он видел в ту же ночь на пляже острова Уиспер, когда этот черный избивал белую женщину. Харпер ни разу не вышел ко мне в коридор за помощью или советом, так как я запретил ему давать показания.

Большое жюри закончило слушание окружного прокурора и его свидетелей в 10.15 и удалилось на совещание. Когда Харпер вышел ко мне в коридор, я спросил:

— Как дела?

— Меня хотят поджарить, — ответил он.

— Ладно, посмотрим. Мы ведь еще не знаем, как проголосует Большое жюри, верно?

— И в какую копеечку мне это выльется? — спросил Харпер.

— Мы обсудим этот вопрос позднее.

— Я не богатей. Мне неохота сидеть по уши в долгах, пока я не сдохну.

— Обещаю, что этого не случится.

— А как с этим, другим законником, про которого вы говорили, ну с тем, что собирались взять себе на помощь? В какую копеечку он мне обойдется?

— Для начала мне предстоит его найти.

— Вы скажите ему, что я не богатей.

— Не беспокойтесь, скажу.

* * *

В 11.15 обвинительный акт был утвержден и подписан председателем суда: окружной прокурор получил предписание готовить обвинительное заключение против Харпера в убийстве первой степени без смягчающих вину обстоятельств. Джорджа Харпера отвезли в окружную тюрьму, а я отправился на встречу с Джеймсом Уиллоби, адвокатом по уголовным делам, который когда-то работал в отделе окружного прокурора, а затем занялся частной практикой в фирме «Петерсон, Полинг и Меррит», которую в Калузе называют «Петер, Пол и Мери».

Уиллоби было чуть больше сорока, у него хитрое выражение лица и голубые глаза, умные и проницательные, — это единственный адвокат, который, — если верить прогнозам юридических кругов нашего города, — мог бы со временем занять место Бенни Фрейда и возглавить группу адвокатов по уголовным делам. В отличие от Бенни Уиллоби делился со своими подзащитными сведениями о том, каким образом окружной прокурор — его прежний работодатель — подготавливает дела. Он охотно распространял при каждом удобном случае эту секретную информацию, движимый неослабным желанием унизить своего прежнего хозяина. («Этого сукина сына», как издевательски называл его Уиллоби.) По уверениям Уиллоби, окружной прокурор всячески пакостил ему и не давал продвинуться на государственной службе, потому что опасался, как бы в один прекрасный день Уиллоби не лишил его парламентского мандата на выборах. С неутомимостью терьера, преследующего крысу, Уиллоби не оставлял в покое отдел окружного прокурора и получал громадное удовольствие, разбивая в пух и прах дело, старательно подготовленное каким-нибудь обвинителем, «этим сукиным сыном», — будь то убийство, отравление, поджог, вооруженное нападение или просто нарушение общественного порядка. Такой человек мне как раз и был нужен.

— Только я не желаю, чтобы вы сели в лужу, — заявил он мне сразу же.

— О чем вы?

— О том, что возьмусь за это дело только в том случае, если пообещаете не путаться у меня под ногами. Не хочу проиграть этому сукину сыну только из-за того, что какой-то адвокат, занимающийся недвижимостью…

— Я не веду дел по вопросам недвижимости.

— У вашей фирмы уйма дел, связанных с урегулированием вопросов недвижимости.

— Наша фирма также ведет дела…

— Но вы ведь не занимаетесь уголовными преступлениями?

— Нет, но…

— Выступление защиты закончено, — прервал меня Уиллоби и, ухмыльнувшись, — издевательски, как мне показалось, — развел руками. — Откровенно говорю вам, Мэттью: как бы уважительно ни относился я к вашему опыту в самых разных областях законодательства, не позволю вам путаться под ногами там, где на карту поставлена жизнь человека.

— Именно по этой причине я и обратился к вам, — возразил я. — Совсем необязательно читать мне нотации.

— Извините, я и не думал читать нотаций.

— Я прекрасно осознаю пределы своих возможностей.

— Тогда все в порядке. Просто не забывайте, что вы играете на моем поле.

— Это понятно, — заверил его я. — Больше того: если вы возьметесь за это дело и будет согласие моего клиента, я совсем выйду из игры.

— Нет, нет, — поспешно возразил Уиллоби.

— Почему же «нет»?

— Из того, что вы рассказали, ясно, что у вашего клиента за душой ни гроша…

— Да нет же, он вполне платежеспособен. У него собственное дело по сбору и продаже подержанных вещей.

— И он в состоянии оплатить услуги лучшего адвоката по уголовным делам в Калузе?

— В Калузе лучший адвокат по уголовным делам — Бенни Фрейд.

— Это удар ниже пояса, Мэттью. Если Бенни такой замечательный, так и отправляйтесь к Бенни.

— Он мне дал от ворот поворот.

— Можно узнать, почему?

— Считает, что Харпер виновен.

— Ну и что? Извините меня, Мэттью, но это совершенно непрофессионально. Какое имеет значение, виновен или нет ваш подзащитный? Вопрос в том, согласны ли вы сами сыграть роль гладиатора. Хватит ли у вас мужества выйти на арену и рискнуть своей репутацией, — даже если не уверены в исходе процесса. Иначе заплывете жиром, обленитесь, и этот сукин сын в свое удовольствие станет отправлять людей за решетку или на электрический стул. Мне наплевать, пусть хоть тысяча людей видела, как ваш парень мясницким ножом кромсал свою жену на мелкие кусочки…

— Ее сожгли заживо.

— А кого интересует, что именно с ней сделали: зарезали, застрелили, удавили, повесили, — кого все это интересует? Фокус состоит в том, чтобы убедить присяжных, что ваш парень ни сном ни духом не замешан в этом деле. В этом-то вся загвоздка, Мэттью.

Мне показалось странным, что моя попытка спасти жизнь Харпера вызывает такое необузданное веселье, но я промолчал. Я нуждался в помощи Уиллоби, и он это прекрасно знал.

— Но чтобы ответить на ваш вопрос, — продолжал он, — причина…

— Я уже успел позабыть, какой был вопрос, — прервал его я.

— Вопрос, в сущности, такой: зачем вы мне нужны? Я нуждаюсь в вас потому, что мое обычное вознаграждение намного больше той суммы, которую в состоянии заплатить ваш нищий клиент.

— Если это дело кажется вам таким «занятным», он должен назначать цену.

— Опять вы язвите, Мэттью. Может, вам стоило бы превратить свою фирму в благотворительную организацию…

— Вы нашли бы общий язык с моим партнером.

— Он разделяет мою точку зрения? Главная загвоздка в том, что Большое жюри вынесло обвинительное заключение. Поскольку Большое жюри вынесло решение о привлечении Харпера к уголовной ответственности и передаче дела в суд, у нас в запасе две-три недели, чтобы подготовиться к процессу. На суде мы, конечно, заявим: «Не виновен» и будем просить рассматривать это дело в суде присяжных. Если учесть, сколько дел назначено к слушанию, наше будут рассматривать не раньше первой половины января. Но главное, Мэттью, вот в чем, если мое вознаграждение не будет соответствовать затраченным мною усилиям, я не смогу уделять этому делу столько времени и энергии, сколько необходимо для подготовки наступательной защиты. Поскольку номинально это дело ваше, я возьмусь за него только в том случае, если вы займетесь всей подготовительной работой…

— Постойте…

— Конечно, под моим наблюдением. Я объясню, что нам нужно, а вы добудете это. Согласны?

— Но…

— Придется вам принять мои условия, Мэттью. Иначе на мою помощь не рассчитывайте. Не предлагаю вам взять на себя всю черновую работу. Наймите сыщиков, которые отыщут нужных нам свидетелей, может, у себя в конторе найдете подходящего служащего, чтобы снять с этих свидетелей показания под присягой… это, конечно, в том случае, если не предпочтете делать все сами, — тогда рассматривайте эту работу как профобучение без отрыва от постоянного места службы.

— Весьма признателен, — поблагодарил я.

— Я определю самую умеренную ставку своего гонорара, которая будет зависеть от того, сколько часов уйдет у меня на это дело до суда, плюс то время, которое проведу в суде.

— А сколько времени, по-вашему, продлится процесс?

— В суде? По обычному убийству? Неделю, дней десять.

— А каков ваш почасовой гонорар, Джим?

— Уверен, не больше вашего.

— Мне кажется, Харпер это не потянет.

— Тогда найдите другого защитника, — предложил Уиллоби.

— Давайте договоримся так, — предложил я, — если вы вытащите Харпера…

— Никаких договоров, — отрезал Уиллоби. — Это не благотворительный базар, это дело об убийстве. — Он посмотрел на часы. — На двенадцать у меня назначена встреча, — сказал он. — Мы договорились? Ваша фирма берет на себя всю подготовительную работу, — под моим наблюдением, — а в суде дело буду вести я сам. Мне будет выплачен мой обычный почасовой гонорар за все то время, которое затрачу на это дело до суда и во время суда, как бы долго он ни продлился. Устраивает вас это?

— А у меня есть выбор?

— У нас в городе есть и другие адвокаты, — сухо ответил Уиллоби. — Может, и не такие блестящие, как Бенни Фрейд…

— Ладно, ладно, — поспешно прервал его я.

— Договорились, — сказал он. — Так вот с чего мне хотелось бы начать.

— Начать? Харперу ведь даже не вручили обвинительного заключения.

— Вручат. Так почему бы не опередить окружного прокурора? Поверьте мне, Мэттью, это не пустая трата времени. Любой выигрыш будет стоить затраченных усилий. Обвинительное заключение, несомненно, основывается на следующих фактах: а) Мишель Харпер подала в полицию жалобу, обвинив своего мужа в том, что он избил ее в ночь накануне убийства; б) Харпер купил пятигаллоновую канистру для бензина и наполнил ее бензином за два дня до убийства; в) на этой канистре обнаружены его отпечатки пальцев; и г) какой-то человек опознал в нем того мужчину, который избивал его жену в ночь, когда было совершено убийство. Уверен, что служащий заправочной станции действительно продал Харперу канистру и по его просьбе залил в нее бензин, — парню незачем врать, но почему на канистре не оказалось отпечатков пальцев этого служащего вместе с харперовскими? Поговорите с этим служащим, Мэттью, выясните во всех подробностях, что он делал с этой канистрой, как заливал в нее бензин и так далее. Потолкуйте также с Харпером, выясните, взял ли он эту канистру с собой, когда поехал в Майами. Если взял, это нам в минус, это означает, то канистра была при нем, а не валялась в каком-то месте, где ее мог подобрать любой желающий. Отпечатки пальцев всегда производят впечатление на присяжных, Мэттью, они прочитали слишком много детективных романов и насмотрелись детективных фильмов. Поэтому займитесь этой канистрой и выясните, откуда она появилась и куда исчезла и сколько народу могло бы прибрать ее к рукам до того момента, как она закончила свое существование на пляже, рядом с телом убитой.

Я посмотрел на него и тяжело вздохнул.

— Что касается рыболова, как там, черт побери, его имя…

— Лютер Джексон.

— Белый или черный?

— Белый.

— Неважно. Главный вопрос — действительно ли он видел Харпера на пляже, или нам удастся доказать, что к его опознанию нельзя относиться с доверием. Он первый, с кем вам надо поговорить. Мэттью.

— Ладно, — сказал я и снова вздохнул.

— Теперь что касается Мишель, — продолжал Уиллоби, — у которой, к несчастью, ни о чем не спросишь. Она утверждала, что ее зверски избил муж. Но откуда нам известно, что это был он?

— Так она явилась в мой кабинет…

— Да, и вы отправились с ней в полицию. Но на чьи свидетельства, кроме слов самой Мишель, можем мы опереться, ведь теперь Мишель мертва. Откуда мы знаем, может, ее избил какой-то другой парень? И, между прочим, не он ли прикончил ее следующей ночью?

— Мишель обратилась за советом к соседке, — сказал я. — Эта соседка, очевидно, и направила ее ко мне.

— Выслушав сначала историю Мишель, верно?

— Верно.

— Только одной Мишель, и никого другого. Зайдите, потолкуйте с этой соседкой. Напомните, как ее имя?

— Салли Оуэн.

— Салли Оуэн, верно. Расспросите ее, выясните абсолютно точно, что рассказала ей Мишель в то утро, в понедельник, после того, как муж якобы избил ее до полусмерти, о чем нам известно только со слов Мишель. Может быть, Мишель рассказала что-то еще, чего мы не знаем.

— Сделаю, — пообещал я.

— Но прежде всего найдите этого парня, Лютера Джексона, и расспросите его, что он видел и слышал на том пляже. Он свидетель номер один со стороны обвинения, Мэттью. Не будь его, все остальное можно было бы спустить в унитаз.

— Хорошо, хорошо, — повторил я.

— Все это нам нужно для того, чтобы раздолбить в пух и прах обвинительное заключение, — объяснил Уиллоби, — но это только половина дела. Наша защита целиком и полностью строится на алиби. Харпер утверждает, что он был в Майами, — он только ненадолго съездил в Помпано и Веро-Бич, — итак, он был в Майами с какого-то часа в воскресенье утром до какого-то часа утра во вторник. Хорошо, если он действительно был в воскресенье ночью в Майами, тогда он просто физически не мог находиться здесь, и, следовательно, Мишель избил кто-то другой, а не он, как она написала в своей жалобе. А если он действительно был в Майами и в ночь на понедельник, тогда здесь, на пляже, с ней был кто-то другой, а не Харпер, как утверждает мистер Лютер Джексон. Если алиби Харпера нельзя будет опровергнуть, мы победили. Поговорите с Харпером, Мэттью, потрясите его хорошенько, пусть вспомнит все, что может, о тех днях, которые он провел на Восточном побережье. Найдите какого-нибудь парня, который бы видел, что в воскресенье ночью Харпер писал с пирса; найдите какую-нибудь бабенку, с которой он провел ночь на понедельник, переверните все вверх дном, но добудьте факты и найдите людей, — особенно людей, — нам необходимо доказать, что Харпер не мог находиться в городе, не мог влипнуть в эту заварушку, так как был в это время совсем в другом месте. Понятно?

— Понятно, — ответил я.

— Тогда все в порядке, — улыбнулся Уиллоби, протягивая руку. — Удачи вам, — пожелал он мне на прощание.

У меня было такое ощущение, что я пожимаю руку дьяволу.

* * *

Согласно закону отдел окружного прокурора обязан предоставить в распоряжение защиты имена и адреса всех свидетелей, которых должны вызвать в суд для дачи показаний. И хотя я приступил к делу раньше положенного срока, у меня не было причин опасаться, что мне станут чинить препятствия. Что бы там ни говорил Уиллоби, не было в городе ни одного адвоката, который усомнился бы в честности Скайя Баннистера, — не слишком удачное имя[17] для окружного прокурора, — и не испытывал бы уважения к этому человеку, давшему клятву защищать законы этой страны. В отделе окружного прокурора мне незамедлительно сообщили название лодки Лютера Джексона и сказали, на каком причале ее можно найти, а затем с той же готовностью дали имена и адреса Ллойда Дэвиса и матери Харпера в Майами. Как ни странно, и тот человек, который говорил со мной по телефону, пожелал мне удачи, прежде чем положил трубку. Все сегодня желали мне удачи. Я начал и сам думать, что удача мне не помешала бы.

В тот же день, около часа, я оказался на причале Санди-Пасс. Предварительно я позвонил в контору администрации, но человек, взявший трубку, не был уверен, сумеет ли сообщить Джексону о том, что я приеду. Он обещал «попытаться», а мне хорошо известно, что тот, кто так говорит, на самом деле собирается идти на ленч. Но лодка (с символическим названием «Молот Лютера» — вероятно, перефраз слов, выбитых на дверях церкви Всех Святых в 1517 году в Виттенберге) оказалась на причале, в одном из слипов, и какой-то мужчина, по моим предположениям сам Джексон, сидел на корточках на корме, ремонтируя сеть. Когда я подошел к лодке, он поднял глаза.

— Мистер Джексон? — спросил я.

— Да, — ответил он.

— Мэттью Хоуп. Я представляю интересы Джорджа Харпера, человека, которого вы…

— Подымайтесь на борт, — предложил он, выпрямившись. На мой взгляд, ему было между шестьюдесятью и семьюдесятью, кожа его лица, казалось, задубела под воздействием солнца, моря и ветра, нос по форме напоминал луковицу и весь был в сизых прожилках, его колючие голубые глаза глубоко запрятались в складках жесткой, как подошва, кожи. Он не протянул мне руки. Вместо этого потянулся к трубке, лежавшей на транце, вытряс за борт остатки табака, набил ее и закурил, а я в это время вскарабкался на палубу.

— Если вы заявились сюда, чтобы доказать, будто я его не видел, — начал Джексон, — так это все впустую: я его видел — и точка.

— Вот об этом-то мне и хотелось поговорить с вами, — сказал я.

— Пустая трата времени.

— Это же мое время, — возразил я.

— И мое — тоже. Сегодня утром уже потратил почти два часа на Большое жюри. Тратить еще два часа на вас нет смысла.

— Мистер Джексон, — сказал я, — в этом деле ставка — жизнь человека.

— Не собираюсь менять своих показаний, я уже рассказал, что видел и слышал. Сначала — в полиции, а потом — Большому жюри. Не вижу причин возвращаться к тому, что уже сказано.

— Учтите только одно обстоятельство: если мы вызовем вас повесткой, чтобы снять письменные показания, вы должны будете рассказать нам все, о чем собираетесь говорить в суде.

— Это с какой же стати?

— Таков закон, мистер Джексон. Так у нас в стране защищают невиновного.

— К вашему парню это не относится, — возразил Джексон. — Я его видел и слышал, что он говорил. Это он убил ее, все правильно.

— Пусть так. Можете вы рассказать мне сейчас, что, как вам показалось, вы видели или слышали той ночью?

— Не «мне показалось», мистер Хоуп. Я это знаю.

— И все же: что именно?

— Если вы собираетесь брать у меня письменные показания, зачем мне рассказывать все это сейчас?

— Мистер Джексон, вы могли бы уже все мне рассказать, мы больше времени потратили на споры.

— Так ведь я вам и рассказываю, — возразил он.

— Вот как? Значит, мне больше не надо тащить у вас слова из глотки? Я по профессии адвокат, а не зубодер.

Джексон улыбнулся.

— Ладно, — согласился он, — что вам надо?

— Я хочу знать, что вы видели и слышали шестнадцатого ночью. Прежде всего, скажите мне, в котором часу это было?

— Где-то около десяти.

— Где вы находились?

— Встал на якорь неподалеку от берега.

— Около острова Уиспер?

— Ага. Услыхал, как морской окунь плескался на мелководье. Забросил крючок и закинул в лодку две штуки.

— А какая это была ночь?

— Полнолуние, так что не думайте, что не видел берега. Можете проверить по газетам. Там написано, что в ту ночь было полнолуние.

— На каком расстоянии от берега вы встали на якорь?

— Сразу же за мелью. Может, футах в двадцати от берега. Не больше.

— И вы утверждаете, что хорошо видели пляж?

— Так же отчетливо, как вас в эту минуту.

— И что же именно увидели, мистер Джексон?

— Черный мужчина и белая женщина бежали по пляжу. Женщина была голая.

— Как она выглядела?

— Длинные черные волосы, кожа белая, как лунный свет.

— А мужчина?

— Здоровенный громила. И черный. Я такого черного ниггера еще не встречал.

Я взял себе на заметку, что когда будем брать показания у Лютера Джексона, следует задать ему несколько вопросов об его отношении к «ниггерам». Также отметил для себя, что надо проверить у Мори Блума, какой оттенок кожи был у тех пятерых полицейских, которых поставили в один ряд с Харпером: был ли среди них хоть один такой же черный, как Харпер. Или же Джексон опознал его на том основании, что Харпер был самым черным из всех?

— Рассмотрели вы лицо мужчины? — спросил я.

— Я его ясно видел, можете не беспокоиться.

— На расстоянии двадцати футов?

— У меня прекрасное зрение, мистер Хоуп. Если я могу заметить в трехстах ярдах от лодки косяк рыбы, то, будь проклят, если не разгляжу лицо человека в двадцати футах от берега.

— Какие у него были волосы? — спросил я.

— Такие же, как у Харпера.

— А какого цвета глаза?

— Глаз не видел. У большинства ниггеров глаза карие, — такие, как у Харпера.

— Когда вы говорите: «здоровенный громила»…

— Как Харпер.

— По-вашему, какого роста?

— Как Харпер.

— Как вы думаете, сколько он весил?

— Столько же, сколько Харпер.

— Так у вас нет ни малейших сомнений, что человек, которого вы видели на пляже, был Джордж Харпер?

— Ни малейших.

— И вы говорите, что видели его здесь в десять часов вечера или около того?

— Около того. Его и женщину, обоих. Поначалу-то заметил женщину, потому что она была голая. Ниггера в темноте нелегко увидеть, понимаете? — сказал он, фыркнув. Я не стал возражать, но для себя отметил вернуться к этому вопросу, когда Джексон будет давать показания под присягой, расспросить его поподробнее относительно того, как трудно разглядеть «ниггера» в темноте.

— Они что, просто гуляли по берегу, или как? — спросил я.

— Бежали по берегу. Женщина впереди, а Харпер — за ней.

— У нее было что-нибудь в руках?

— По-моему, ничего.

— Никакой сумочки, ничего такого?

— Она была совсем голая, — сказал Джексон, кивнув. — Большие титьки прямо светились при луне.

Я помнил, что полицейские нашли сумочку Мишель на песке, по водительским правам, которые были в ее бумажнике, и опознали тело. Именно из-за наличия этой сумочки Мори считал, что Мишель приехала на пляж добровольно. Может, она уронила сумочку на песок около павильона еще до того, как бросилась бежать от своего убийцы?

— Ну, а он? У него в руках что-нибудь было?

— У кого? У Харпера?

— У мужчины, который преследовал ее.

— Не-а. Насколько я видел, ничего.

— Сколько времени вы провели в лодке до того, как увидели этих людей, мистер Джексон?

— Да пару часов. Отсюда отчалил около половины седьмого, сами посчитайте: минут сорок у меня ушло, чтобы дойти до Уиспера. Скажем так, пока я туда доплыл, пока бросил якорь, потом окуни запрыгали рядом с лодкой, — было не меньше половины восьмого.

— Так получается, что прошло два с половиной часа.

— Я и сказал: пару часов.

— Прилив был высоким или начинался отлив?

— Прилив был высоким. Не смог бы я сидеть всего в двадцати футах от берега да еще забросить сеть, если бы был отлив. Проверьте по газетам, если не верите. Прилив, полнолуние.

— А чем занимались эти два с половиной часа?

— Рыбу ловил. А что, по-вашему, я делал? Ведь я — рыбак.

— Поймали что-нибудь?

— Ага. Не так уж много, как рассчитывал, но немного потаскал.

— А чем занимались, когда не было клева?

— Так у меня с собой было несколько банок пива, — так, чтобы убить время. Рыбак привыкает к одиночеству на воде.

— И сколько же банок?

— Да совсем немного. Если думаете, что я был пьян, мистер Хоуп, так лучше забудьте об этом. Ни одному рыбаку во всей Калузе не напоить меня допьяна.

— Так сколько же банок у вас было?

— Влил в себя пару упаковок по шесть штук.

— Двенадцать банок?

— Приблизительно.

— Так сколько же банок пива было у вас, мистер Джексон? Больше или меньше двенадцати?

— Может, вскрыл еще одну упаковку, только начал ее. На рыбалке особо нечем заняться, если нет клева.

— Таким образом, вы за два с половиной часа выпили от двенадцати до восемнадцати банок пива, а уж потом заметили на берегу мужчину и женщину.

— Но это не значит, что я был пьян.

— Никто и не говорит этого. А костер на берегу вы видели?

— Не-а. Никакого огня не видел.

— Но вы видели, что мужчина с женщиной дрались?

— Ага. Он схватил ее за руку, рванул. Принялся лупить ее, — кажется, так: не очень-то хорошо было видно, как они там катались по песку. Но я слышат удары, и еще услышал, как он выкрикнул ее имя.

— И какое же имя вы услышали?

— Мишель.

— Что еще вы слышали?

— Он обозвал ее дешевой шлюхой. Кричал, что она всегда была шлюхой, кричал, что шлюхе доверять нельзя.

— Вы все это слышали со своей лодки?

— Точно. Ветер дул с востока, можете проверить по газетам. Ветер с востока, прилив, полнолуние.

— А что говорила женщина?

— Ничего. Только хныкала, когда он лупил ее.

— Что потом?

— Он уволок ее прочь.

— По песку?

— По песку. За руки, — вроде так. У нее руки были связаны, он тащил ее за руки.

— А что вы делали?

— Да то же, что и раньше.

— Что именно?

— Штаны протирал.

— Почему?

— Рыба-то не клевала, какой резон был мне торчать там? Вытащил крючки и отправился восвояси.

— Сообщили полиции о том, что видели?

— Только после того, как услыхал про убийство.

— Когда это было?

— Во вторник. Услыхал по радио. Сразу подумал: может, это то самое, что видел на пляже в понедельник ночью?

— Но огня на берегу вы не видели?

— Нет.

— Ни после того, как заметили людей на берегу, ни в то время, как уплывали оттуда?

— Не-а. Я-то плыл на юг. А они передвигались к северу, к павильону, — знаете, где потом нашли ее тело.

— Мистер Джексон, я попросил бы вас прийти в мою контору, чтобы повторить под присягой все, что вы только что рассказали мне. Вы не против того, чтобы подписать свои показания?

— Нисколечко. Не стану я помогать вашему парню. Видел его там, на пляже, слышал, как он обзывал ее всякими грязными именами, слышал, как он бил ее, видел, как волок по песку. Я точно видел Харпера, и никого другого, и присягну в этом на Библии.

— Благодарю вас, мистер Джексон, — сказал я.

— За что? — удивился он.

* * *

Из конторы администратора я позвонил Салли Оуэн и нашел ее в косметическом салоне, где она работала, в плотном кольце клиенток. Салли сказала, что в два часа к ней должна прийти клиентка, и попросила подъехать в салон к половине третьего, к этому времени она скорее всего освободится. Когда я явился туда без двадцати три, она все еще трудилась над прической своей клиентки.

Салли чернокожая, очень приятной наружности женщина, ей чуть больше тридцати. На ней были слаксы, босоножки на высоких каблуках и белый рабочий халат, который развевался над слаксами как мини-юбочка. У Салли африканская стрижка, вошедшая в моду благодаря Анджеле Дэвис. В ушах болтались серьги с рубинами, которые, на мой взгляд, скорее подошли бы к какому-нибудь ночному клубу, а не к стерильному декору ее салона. Косметический салон был расположен в Новом городе, в черном квартале Калузы, неподалеку от той улицы, где жила Мишель со своим мужем. Салли попросила меня посидеть, и я стал наблюдать, как она заплетает волосы своей клиентке в бесчисленное множество тонюсеньких косичек, — прическа, которую ввела в моду Бо Дерек в фильме «10».

Женщина, над которой трудилась Салли, не заслуживала оценки больше «шести», — если определять стоимость женщины, исходя исключительно из ее внешних данных. Дейл с презрением отнеслась к этому фильму. А потом, как бы оправдываясь, все спрашивала меня, понравилось бы мне, если бы меня оценивали по десятибалльной системе. Дейл уверяла, что режиссер Блейк Эдвардс, этакая свинья, должно быть, женоненавистник. Я объяснил ей, что мне фильм показался забавным, но не более того, а вот Бо Дерек действительно очень красивая женщина. По какой-то совершенно недоступной мне логике вслед за этим Дейл спросила, как-то робко и даже застенчиво, а какую оценку я поставил бы ей, если бы меня попросили об этом. Без малейших колебаний я ответил, что она, конечно, получила бы двадцать баллов только за свои внешние данные и дополнительные двадцать баллов за свой интеллект. В ответ на мои слова Дейл сказала: «Врунишка», но прижалась ко мне теснее (мы разговаривали, лежа в ее кровати).

Не закончив украшение прически тесьмой, Салли подошла ко мне.

— Не знала, что ей нужна такая прическа, — извинилась она. — Пока все закончу, пройдет не меньше часа. Неудобно заставлять вас ждать, поговорим лучше сейчас.

Мы перебрались в уголок салона, подальше от кресел, сушилок для волос и раковин для мытья головы. На низком столике между нашими креслами пестрели обложки журналов «Вог», «Харперс Базар» и «Эбони». Салли предложила мне сигарету и закурила сама.

— Вот какие дела, — сказала она.

У Салли удивительно красивые глаза, янтарный блеск которых оттеняет светло-коричневая кожа. Левый глаз слегка косит, — это легкое косоглазие придает ее лицу какое-то задумчивое выражение, почему-то делая его чрезвычайно сексуальным. У нее неплохая фигурка, рост около пяти футов шести дюймов. Она сидела рядом со мной, скрестив ноги, и рубиновые серьги гармонировали с босоножками на высоких каблуках.

— Встречаешься с человеком, а потом случается вот такое, — произнесла она, покачав головой, и затянулась сигаретой.

— Вы были хорошо знакомы с Мишель? — спросил я.

— Довольно хорошо. Ладила с ней больше, чем с другими соседками. Вы же знаете, она жила всего через три дома от нас. Единственная белая женщина в нашем квартале.

— И она была для вас только соседкой?

— Ну, подругой. Наверное, мы были друзьями, если учитывать все обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— Мишель — белая, а я — черная. Много найдется в этом городе белых, у которых есть близкие друзья среди черных?

— А вы именно так относились к ней? Как к настоящему другу?

— Скажем так: подставляла ей свое плечо, чтобы выплакаться.

— Это как же?

— Когда Кинг-Конг принимался за свое, она звонила мне.

— Кинг-Конг?

— Джордж. Ее муж.

— Как понять: «принимался»?

— Ну как… всякие там разборки, ясно?

— Что вы под этим подразумеваете?

— Чудовище ревнивое, вот кто он.

— Вы хотите сказать, что он ее ревновал?

— Это еще мягко сказано. Вы только представьте себе сами. Вот такая женщина, как Мишель, — такая красавица, и выходит замуж за обезьяну, — разве не станет он подозревать ее, даже если и захочет верить? Разве не так?

— Кажется, я не совсем понимаю вас. Что именно он подозревал?

— Просто ненормальный, вот и все.

— Ненормальный, — в каком смысле?

— Ну, — сказала Салли, — понимаете: этот человек чересчур чувствительно относился к каждому, на кого смотрела Мишель.

— А она смотрела на других?

— Нет, нет, Мишель была чиста, как лилия. Это он все напридумывал, понимаете?

— Вы сказали, что Харпер обвинял ее…

— «Обвинял», может, слишком сильно сказано.

— А как вы сказали бы?

— Скажем так: он подозревал, что она уделяет слишком много внимания другим мужчинам.

— Это она так говорила?

— Мишель обычно прибегала ко мне вся в слезах, жаловалась, что он все время ее лупит.

— Ясно. Значит, делилась с вами своими горестями, верно?

— Доверяла мне, верно.

— И как часто такое случалось?

— Что случалось?

— Когда она вам жаловалась, что муж обвиняет ее…

— Нет, не обвиняет.

— Салли, — сказал я, — мне никак не удается понять: обвинял или не обвинял Харпер свою жену в том, что она уделяет слишком много внимания другим мужчинам?

— Мишель мне говорила, что он подозревает ее в этом… вот как правильно.

— И за это он ее бил?

— Верно.

— Так он все-таки обвинял ее, так получается?

— Если хотите, можно и так сказать, — согласилась Салли, пожав плечами.

— Как часто это случалось?

— Хотите знать точно?

— Хотелось бы.

— По меньшей мере, раза три-четыре.

— Итак, по меньшей мере, раза три-четыре Мишель приходила к вам домой…

— Верно.

— В слезах…

— Верно.

— Чтобы рассказать по секрету, что муж обвиняет ее в излишнем внимании к другим мужчинам.

— Так она мне говорила.

— Случалось ли вам хоть раз быть свидетельницей этого?

— Свидетельницей чего?

— Что Мишель уделяет внимание другим мужчинам?

— Нет, нет. Я вам уже сказала: Джордж все это напридумывал.

— Случалось вам бывать с ними вместе в компаниях?

— Бывало.

— А как вел себя на этих вечеринках Харпер?

— Как всегда.

— Как именно?

— Никогда ни с кем и словом не обмолвится, просто рта не раскроет. Он иногда приходил к нам вместе с Мишель, так и просидит, не сходя с места, всю ночь напролет, будто его что-то грызет изнутри. Понимаете, мы иногда устраивали вечеринки, собиралось человек шесть-семь. А он сидит себе в углу, никому словечка не скажет. Будто в рот воды набрал, представляете? Говорю вам, я нисколечко не удивилась, что он убил ее. Те, кто все копят внутри, потом такое учинят, что и в страшном сне не приснится.

— А Харпер казался вам жестоким человеком?

— Так ведь он же бил ее, верно?

— Это только со слов Мишель.

— О чем это вы?

— Когда Мишель пришла к вам утром, в прошлый понедельник, вы услышали из ее уст историю о том, как зверски избил ее муж.

— И нисколько этому не удивилась, говорю вам.

— Что она рассказала вам?

— Что он дошел до ручки, избил ее. Она всегда этого боялась. Как-то в припадке ревности он набросился на нее.

— Это Мишель вам сказала?

— Да, он однажды набросился на нее. Между прочим… — Она покачала в задумчивости головой.

— Да?

— Мишель сказала мне, что боится, как бы в один прекрасный день он не убил ее.

— Когда она вам это сказала?

— Это было вечером, на Хэллоуин. Мне это запомнилось, потому что когда она постучала в дверь, я решила, что это ряженые. А оказалось — опять Мишель, вся в слезах, рассказала мне, что Конг опять в ярости, орал на нее, угрожал ей…

— Угрожал ей?

— Верно, говорил, что если она посмеет только поглядеть на другого мужчину, он ей все кости переломает.

— И она поняла это в том смысле, что он убьет ее?

— Так она и сказала.

— Что он убьет ее?

— Или изуродует. Когда она пришла ко мне в то утро, в прошлый понедельник, у нее вся грудь была в синяках, нос сломан, зубы выбиты. Вот как он ее избил, знаете? Чтобы другим мужчинам она не казалась привлекательной.

— Понятно. Но вы слышали это только от Мишель, верно?

— Верно.

— А это показания, основанные на слухах.

— Что это значит?

— Это значит, что вы сами никогда ничего не видели и не слышали, что нет свидетелей, в присутствии которых происходило что-нибудь подобное. Никто не может доказать, что Харпер на самом деле был ревнивцем. Или что он был способен на такие жестокие поступки.

— Мистер Хоуп, если мужу взбредет в голову избить жену, он ведь не станет приглашать гостей, чтобы обзавестись свидетелями.

— Понятно.

Я замолчал. Салли решила, что разговор окончен. Она загасила сигарету и взглянула на настенные часы. В противоположном углу комнаты существо, претендовавшее на оценку в 10 баллов, начало выказывать признаки нетерпения.

— Вы давно знакомы с Мишель?

— С тех пор, как они поженились.

— А это было около полутора лет назад, так?

— Так. Приблизительно столько времени мы и были знакомы.

— А на ее свадьбе были?

— Нет, я познакомилась с ней уже после свадьбы.

— Свадьба была здесь, в Калузе, верно?

— Верно. Потом устроили большой праздник. У них в доме. По всей улице машины выстроились.

— А вас не пригласили.

— Нет. Мы с Конгом никогда не ладили, а я вам уже сказала, что в то время мы еще не были знакомы с Мишель.

Она снова посмотрела на часы.

— Еще несколько вопросов, — попросил я.

— Конечно, просто моя клиентка уже вся извертелась.

— Мне непонятно одно.

— Что?

— Если, как вы говорите, Харпер несколько раз угрожал Мишель и раньше…

— Так оно и было.

— Почему же, по-вашему, именно в этот раз его угрозы перешли в физическое насилие?

— Пойдите спросите у него, — сказала Салли. — Не думаю только, что вам повезет. Я ведь вам сказала: Конг не из тех, кто раскроет душу и сердце.

Перед моими глазами всплыла картина предварительного допроса в кабинете Блума, когда Харпер так искренне, из глубины души, сказал: «Я любил ее больше жизни». Я вспомнил о том, как безудержно он рыдал, закрыв лицо громадными ручищами, рыдал так отчаянно, будто сердце у него вот-вот разорвется.

Я поблагодарил Салли за то, что она уделила мне столько времени, и вышел из салона на яркое, слепящее глаза солнце.

Глава 5

Мой партнер Фрэнк абсолютно уверен в правильности своего прочтения закона Мэрфи: если вы собрались в отпуск, ожидайте неприятных сюрпризов, почти наверняка все полетит кувырком. Если у вас совершенно здоровая кошка, — как в данном случае у Дейл, — то у кошки внезапно начнется лихорадка с температурой 104 градуса, а ветеринар станет уверять, что для кошек это почти норма, у них обычно бывает 100–103 градуса, но тем не менее, потребует сделать серию анализов, чтобы выяснить причину лихорадки. Как правило, — объяснил ветеринар Дейл, а она повторила мне все это по телефону поздно ночью в понедельник, — лихорадки у кошек возникают после драки с другим котом или собакой, а у нас, в Калузе, еще и с енотом. Но Дейл настаивала на том, что ее Сассафрас — самое кроткое и безобидное существо из семейства кошачьих, он никогда не принимает участия в кошачьих разборках и не только не дерется, но даже не шипит на своих врагов. Тем не менее, в настоящий момент Сассафрас находился у ветеринара, а Дейл предстояло позвонить ему завтра, чтобы выяснить, как обстоят дела. А завтра — уже вторник, двое суток оставалось до Дня Благодарения, а через трое суток нам предстояло отправиться в Мексику. Дейл надеялась, что с котом все обойдется, потому что не могла и представить, как можно уехать в отпуск, оставив дома больное животное.

Это было в понедельник ночью, в 11 часов.

Во вторник утром, около восьми часов, громкоговоритель в Калузском аэропорту прохрипел, что мой рейс авиакомпании «Сануинг» в Майами задерживается на полчаса, до 9.00. Тем, кто не живет в Калузе, трудно представить, какая для нас проблема добраться отсюда до Майами, хотя на самолете это расстояние не более ста шестидесяти пяти миль. Наш скромный город обслуживает четыре больших авиалинии, но три из них: «Дельта», «Пан-Америкен» и «Юнайтид» вообще не летают отсюда туда. У «Восточной» авиакомпании пять ежедневных рейсов в Майами, но только один из них, в 9.48 вечера — прямой. На остальных надо делать пересадку в Орландо или Тампе. Удобнее всего лететь рейсом «Сануинга» (мой партнер Фрэнк, который привык к более комфортабельным и регулярным воздушным сообщениям на маршрутах Нью-Йорк — Бостон или Вашингтон, штат Колумбия, называет «Сануинг Шатл» «Сануинг Скатл»[18]), — это крошечная авиалиния, у которой по расписанию ежедневно три рейса в Майами и обратно. Полет занимает 1 час 25 минут, — если верить расписанию. Мой вылет, назначенный на 8.30 утра, был отложен, вылетели мы только в 9.20, — лишнее доказательство, если в этом еще есть необходимость, действия закона Мэрфи — Саммервилла.

Я прибыл в Майами около одиннадцати часов, на час позже того, что значилось в расписании, и немедленно позвонил в нашу фирму. Синтия Хьюлен сообщила, что окружной прокурор уже вручил Харперу вердикт Большого жюри о привлечении к уголовной ответственности (этот «сукин сын» не терял времени даром) и что Карл Дженнингз, который работал у нас, уже посетил того самого окружного судью, который ранее отказался выпустить Харпера под залог; неудивительно, что он отказал в этом еще раз, отложив на две с половиной недели срок судебного заседания. За это время нам предстояло подготовиться к процессу. За рулем такси, которое я поймал в аэропорту, сидел кубинец, не в пример лучше изучивший карту Гаваны, чем Майами. Целый час он отыскивал адрес, который я старательно написал ему на клочке бумаги, еще двадцать минут у него ушло на то, чтобы разменять в ближайшей бакалейной лавке двадцатидолларовую купюру. В четверть первого я наконец вылез из машины у дома Ллойда Дэвиса, где он и жил и работал.

Домишко Дэвиса был построен из тонких досок и выкрашен в зеленый цвет. Лужайка перед домом завалена всякими строительными отходами и, казалось, совершенно ненужным хламом, сваленным в кучу у стены дома, а также на заднем дворе. Чего здесь только не было: детали автомобиля и батареи, холодильники и бутылки, дачная мебель и водопроводная арматура и Бог знает что еще. Очевидно, все это богатство принадлежало Ллойду Дэвису. Собака неизвестной породы сидела на покосившемся переднем крыльце и ожесточенно скребла за ухом. Она едва удостоила меня взглядом, пока я взбирался по ступенькам к забранной сеткой двери.

Из глубины дома доносилась музыка — блюз в исполнении Билли Холидея. Звонка у дверей не было. Я осторожно постучал по деревянной раме, окружавшей порванную сетку. Никакого ответа. Я постучал еще раз, а потом крикнул: «Эй! Есть кто-нибудь?»

— Кто там? — раздался женский голос.

— Я ищу Ллойда Дэвиса, — ответил я.

Билли взял высокую ноту, дразняще поиграл с ней, голос его скользнул вниз и замолк.

— Отзовитесь! — крикнул я.

— Подождите минуточку, — ответила женщина.

Пластинка кончилась, из дома доносилось только шипение крутившейся вхолостую пластинки, потом наступила полная тишина. Я ждал. Внезапно за сеткой двери появилась женщина, лет тридцати на вид, одетая в выцветший шелковый халат, волосы ее небрежно собраны на затылке в неряшливый пучок, глаза с подозрением впились в меня.

— Вы по поводу велосипеда? — спросила она.

— Нет.

— Понятно, — сказала она.

— Я — адвокат, представляю интересы Джорджа Харпера, — объяснил я. — Мне хотелось бы повидать, если можно, мистера Дэвиса. Он дома?

— Здесь его нет. Он в гараже, — ответила женщина. — Я его жена.

— Можно мне пройти туда?

— Почему бы нет? — сказала она.

— Не возражаете, если сначала задам вам несколько вопросов?

— О чем?

— О визите сюда мистера Харпера пятнадцатого числа.

— Угу, — пробурчала она.

Она так и не открыла затянутой сеткой двери. Так и стояла за ней — неясная фигура на темном фоне.

— Он был здесь?

— Был.

— Искал вашего мужа?

— Искал Ллойда, точно.

— В котором часу это было, не припомните?

— С утра.

— Более точно не можете сказать?

— Кажется, около восьми — половины девятого. Где-то в это время.

— Долго он пробыл здесь?

— Минут пять всего. Сказал, что ему нужен Ллойд, я объяснила, что Ллойд на сборах.

— Харпер не говорил, куда направляется?

— Нет. Сказал только «спасибо» и пошел своей дорогой.

— Благодарю вас, миссис Дэвис, — сказал я.

Она не ответила. Еще секунду назад она стояла передо мной, а в следующее мгновение исчезла так же внезапно, как и материализовалась. Направляясь к гаражу, который находился позади дома, я вновь услышал звуки голоса Билли Холидея.

Ллойду Дэвису было, наверное, около тридцати, рост футов шесть, а вес фунтов двести. На нем были синие джинсы и белая спортивная рубашка без рукавов, на груди и руках буграми выступили мышцы, так как он перетаскивал кухонную плиту из одной секции гаража в другую. Несмотря на немалый вес чугунной плиты, он передвигался легко, как защитник на футбольном поле, без труда проходящий сквозь беспомощную линию обороны, и осторожно выбирал дорогу среди хлама, валявшегося на полу. Крякнув, он опустил плиту на пол, а затем повернулся ко мне, обаятельнейшая улыбка внезапно осветила его лицо. Он был очень красив, выступивший на лице пот подчеркивал резкие контуры скул и почти патрицианский нос. Кожа такая же черная, как у Харпера, — цвета горького шоколада, глаза — как греческие оливки, а зубы, открывшиеся в широкой улыбке, были ровными и сияли белизной.

— Вы звонили мне? — спросил он.

— По какому поводу? — спросил я вместо ответа.

— Относительно велосипеда?

— Нет, — ответил я, — меня зовут Мэттью Хоуп, я адвокат Джорджа Харпера.

— А-а-а! — разочарованно протянул он. — Здравствуйте. Я — Ллойд Дэвис, рад с вами познакомиться. — Он крепко пожал мне руку. — Хотите пива? Помираю тут от жажды.

— Спасибо, нет, — отказался я.

Ллойд направился к стоявшим рядышком у дальней стенки гаража трем холодильникам. Безошибочно открыл дверцу того, что включен, и достал банку пива. Гараж был завален тем же строительным мусором, что и подъездная дорожка и лужайка перед домом. Старые газонокосилки, пожелтевшие унитазы, желобы и водосточные трубы, абажуры, карточные столики, радиоприемники, медные трубы, батареи, латунные муфты, велосипеды с колесами и без, роликовые коньки, глиняные горшки, пишущая машинка, набор потрепанных кожаных чемоданов, торшер с металлическим основанием и уйма самого разного мусора, сосчитать который не хватило бы и месяца. Все это валялось на полу и было распихано по полкам, где стояли разной величины картонные коробки, в которых можно было найти все: от старых журналов до бисера, от сувенирных пепельниц до — по крайней мере в одной из них — бесценной коллекции грязных ковриков для пола.

— А я-то решил, что вы тот парень, который хотел купить велосипед, — объяснил Дэвис. — Он звонил мне десять минут назад, ему сказали, что у меня можно купить велосипед в хорошем состоянии. Все так и есть. — Он открыл банку пива, поднес ко рту и осушил залпом. — М-м-м, как же мне хотелось выпить, — с облегчением сказал он. Кое-как Дэвис водрузил пустую банку на предмет, напоминавший по форме гипсовую статую льва, стоявшего на задних лапах, а может, тюленя, а может, и Венеру Милосскую, — определить было трудно, так как отсутствовала не только голова, но и конечности.

— Так Джордж накликал на себя беду, а? — спросил он.

— Похоже на то.

— Как я догадываюсь, Майами он использует в качестве алиби, верно? Говорит, что был здесь, в Майами, когда все это случилось.

— Так ведь он и был здесь, разве не так?

— Он здесь был в воскресенье утром, неделю назад, — вот когда он был. Говорил с Леоной, моей женой, а потом уехал. Не знаю, где он был после этого.

— Но вы с ним не виделись, верно?

— Верно. Я был на сборах резервистов. Пришлось отрабатывать строевую подготовку, никуда не денешься, сами понимаете, если хочу сохранить свой чин и жалованье. Шестнадцать часов в месяц плюс еще полных две недели в течение года, обычно летом. Бросаешь все дела, но ничего не попишешь. По крайней мере, к январю все закончится.

— А не можете объяснить мне, мистер Дэвис, чем вы занимаетесь?

— Работаю без выходных, распродажа всяких деталей, вот что это, — ответил Дэвис. — Старые хрычи, которые уже на пенсии обожают такие распродажи. Думают за бесценок получить что-то стоящее, понимаете? Каждую субботу и воскресенье являются сюда, как будто я раздаю за бесплатно все имущество. Делать-то нечего, вот и бродят, собирают всякий хлам, набивают им трейлеры. Мне приходится работать и в День Благодарения, для меня в этот день самая бойкая торговля.

— Вы знали, что мистер Харпер собирается приехать к вам пятнадцатого?

— Нет.

— Он не позвонил вам заранее?

— Да он никогда и не звонит. Нагружает свой грузовичок, приезжает ко мне и предлагает купить какое-нибудь старье. У него в Майами еще несколько перекупщиков, но его главный покупатель — я.

— А имена других вам известны?

— Нет. Джордж — парень себе на уме, когда речь заходит о деле. Когда заходит речь о чем-то таком. Может, все-таки выпьете пива? — снова спросил он и достал из холодильника еще банку.

— Нет, спасибо, — отозвался я. Немного подумав, спросил его: — А в Германии Харпер тоже был таким?

— Каким?

— Замкнутым.

— Да, конечно. Если только не колошматил тех бедолаг, что напивались по воскресеньям на увольнительных. В Бонн приезжало много солдат, у нас ведь в Германии еще немало войска. Приезжали в Бонн на уик-энд, надирались до чертиков и начинали колобродить. Вот Джорджи и принимался их дубасить, ему это нравилось. Была у него такая подлянка, у Джорджи. Я ни капельки не удивился, что все это так закончилось.

— Вы имеете в виду то, что случилось с Мишель?

— Да, конечно, а что же еще? Он так отделывал своей дубинкой тех парней из пехтуры там, в Германии… так чего же тут удивляться, — вот я о чем.

— Когда вы говорите: «Он отделывая своей дубинкой»…

— Ясное дело, ребята по большей части были пьяны в стельку, но вреда от них никакого, понимаете? Один раз попадется парень, который писал в Рейн, другой раз возникнет заваруха с немецкой девчушкой, — парень принял ее за дешевку, а она оказалась честной бюргерской дочкой, понимаете, о чем я? Конечно, непорядок, но ведь все это безобидные проделки, парни просто выпендриваются, получив на уик-энд увольнительную. А Джорджи обращался с ними так, будто они убили кого-то. До полусмерти избивал этих несчастных тупиц…

Дэвис, не окончив фразы, опрокинул в рот банку пива и высосал ее до дна.

— Вы были знакомы в Бонне с Мишель? — спросил я.

— Конечно, там-то с ней и познакомился.

— Где это было?

— В Бонне. Вы только что спрашивали меня.

— Да, но где? При каких обстоятельствах?

— Ах, это. Как-то вечером мы с Джорджи назначили свидание со своими девчушками. У меня там была беленькая цыпочка, одна певичка из кабаре… послушайте, не упоминайте об этом при Леоне, ладно? — попросил он, заговорщицки подмигнув мне. — В то время я был уже женат, но, знаете, как поется: «Путь далекий домой…» Вам случалось уезжать далеко-далеко от дома?

— Изредка, — ответил я.

— Тогда сами знаете, как оно бывает, — улыбнулся Дэвис.

— Так у вас было назначено свидание с девушками…

— Ага. Мы отправились в забегаловку неподалеку от моста Кеннеди… вы в Бонне бывали?

— Нет.

— Неважно. Вот там-то я и познакомился с Мишель. Видел ее только в ту ночь, и все.

— Как же так?

— Это вы про что — «как же так»?

— Если Харпер был вашим другом…

— Ну да, но… понимаете, парню охота побыть наедине со своей девчушкой, правильно?

— Что делала Мишель в Бонне? Я думал, она француженка?

— У нее отец — француз, а мать — немка. Они раньше жили в Париже, переехали в Бонн, когда ей было… забыл, что она говорила, тринадцать, четырнадцать, что-то около этого. Ей, наверное, было девятнадцать, когда я ее встретил.

— Когда вы виделись с ней в последний раз? В ту ночь?

— Нет, нет. Я виделся с ней здесь, в Штатах, когда она явилась сюда искать его.

— Искать Харпера?

— Верно. Пришла сюда, в мой дом, сначала явилась ко мне. Погодите, не совсем точно. Поначалу она явилась в дом его матери, потому что думала, что он живет там. А уж потом пришла сюда. Я-то и дал ей его адрес в Калузе.

— Когда это было, мистер Дэвис?

— Полтора года назад, может, чуть больше.

— Еще до того, как они поженились?

— Конечно. Видите ли, потому-то она сюда и приехала. Чтобы разыскать его и заставить на себе жениться. Она по нему с ума сходила.

— Но ведь он тоже по ней с ума сходил, разве не так?

— Вот как? Забавно тогда у него это выражалось. Когда мы получили приказ о демобилизации, когда узнали, что возвращаемся в Штаты, он уплыл, не сказав ей даже последнего «прости».

— Что вы имеете в виду?

— Даже не позвонил ей, ничего, — просто упаковал свои пожитки и отчалил.

— Как вам удалось узнать об этом?

— Мне сам Харпер рассказал, вот как.

— Что он даже не позвонил ей?

— Что он и не собирался звонить ей. Сказал, что Мишель, конечно, девчонка славная, такая белая кошечка, но все это в прошлом, он возвращается домой и хочет поразвлечься с негритянками. Это его точные слова.

— Он имел в виду кого-то конкретно?

— Чего?

— С какой негритянкой Харпер собирался развлекаться?

— Нет, нет, он говорил просто о черных бабах, — объяснил Дэвис, ухмыльнувшись.

— Но Мишель все-таки отправилась за ним.

— Конечно, отправилась. Она дамочка цепкая, эта Мишель, — сказал Дэвис, снова ухмыльнувшись. — Не нашла его здесь, в Майами, поехала прямиком туда, в Калузу, загнала в угол, как крысу. Сказала, что влюблена в него по уши, и захотела женить его, пригрозила, что если он на ней не женится, утопится в океане.

— Кто рассказал вам все это?

— Она.

— Так вы виделись с Мишель уже после того, как она уехала из Майами?

— Конечно. Я ведь был у них на свадьбе. Самый почетный гость на свадьбе.

— Так когда Мишель рассказала вам эту историю: что она была готова утопиться, если бы Харпер отказался на ней жениться?

— Не помню точно. Как-то раз, когда заехал к ним в гости. Она представила все это вроде как шутку, — знаете, вот как надо подцепить мужика, который не хочет попасть на крючок. Джорджи тоже смеялся. Это было вроде анекдота.

— Понятно. Так вы продолжали видеться с ней и после свадьбы, верно?

— Время от времени. В кругу друзей, вы хотите сказать? По делам я встречаюсь с Джорджи почти каждый месяц, примерно так, каждый раз, как он привозит сюда всякое барахло.

— Мне хотелось бы расставить все по местам, — сказал я. — Итак: Харпер уехал из Германии, даже не позвонив Мишель, хотя, похоже, у них был страстный роман…

— Верно.

— Поэтому Мишель последовала за ним сюда и потребовала, чтобы он на ней женился, или она утопится.

— Верно поняли.

— У нее были неприятности?

— Это вы о чем?

— Она была беременна?

— Нет. С чего вы взяли, что она была беременна?

— Женщина пускается в дальний путь вслед за американским солдатом, приезжает сюда, требует, чтобы он на ней женился, или же она утопится… По мне, все это выглядит довольно странно, мистер Дэвис.

— Странно или нет, только она не была беременна.

— Вы уверены в этом?

— Уверен, что все так и было. Я был на свадьбе, прошло уже, наверное, полгода, как мы отбыли из Бонна. А на седьмом месяце женщина не напялит на себя такое облегающее платье, какое было на ней, сразу стало бы видно, что она беременна.

— А на ней было облегающее платье?

— Из белого атласа, — уточнил Дэвис, кивнув. — Просто загляденье. Настоящая красавица. Бог знает, что она нашла в Джорджи.

— А по-вашему, что она в нем нашла?

— Кто знает? — Дэвис покачал головой в раздумье. — Такая жалость, — сказал он. — Она была очень хороша. И, скажу вам, мистер Хоуп, хоть Джорджи и был мне другом, от всей души желаю, чтобы его за это поджарили. Пусть его привяжут к этому стулу покрепче и врубят все восемь миллионов вольт, чтобы он поджарился до хрустящей корочки.

* * *

Я отыскал мать Джорджа Харпера в баптистской церкви в том же черном районе города. Сначала я поехал к ней домой, и один из соседей объяснил мне, где ее можно найти. Кроме нее, в церкви никого не было. Она сидела на складном стуле ярдах в трех от алтаря, склонив голову и сжав в молитве руки. Мне не хотелось ей мешать, но я приехал сюда ради ее сына и мое дело не терпело отлагательств.

— Миссис Харпер? — позвал я.

Она подняла глаза, заморгала ресницами, возвращаясь из мира грез к действительности, а затем, похоже, удивилась, увидев белого человека в церкви для черных.

— Я — Мэттью Хоуп, — представился я, — адвокат, который защищает вашего сына.

На вид ей было лет семьдесят, такая же черная, как сын, лицо покрыто морщинами, вид усталый. Она смотрела на меня с подозрением, воспитанным веками рабства и еще более окрепшим за сто лет всевозможных ограничений и лишений, ее глаза молча вопрошали меня, почему ее сын не обратился за помощью к черному адвокату.

— Да, мистер Хоуп, — произнесла она. Голос ее звучал так тихо, что, казалось, вот-вот растворится в окружающем полумраке, как и вся ее хрупкая фигурка в черном поношенном пальто.

— Если вы не против, мне хотелось бы поговорить с вами.

— Пожалуйста, садитесь, — предложила она.

Я сел рядом с ней. В высокое окно за алтарем с трудом пробивались лучи полуденного солнца.

— Миссис Харпер, — начал я, — у вашего сына серьезные неприятности, ему предъявлено обвинение в убийстве жены.

— Да, знаю.

— Я хочу расспросить вас кое о чем. Ваши ответы могли бы помочь нам…

— Меня не было в Майами, когда он приехал сюда, — прервала она меня. — Ведь об этом вы хотите узнать, меня здесь не было. Я уехала в Джорджию навестить больную дочку. Она все еще болеет, но я не могла больше оставаться там. Когда такое говорят о Джордже, когда его обвиняют в таком деле…

— А вы сами как думаете: мог он сделать это, миссис Харпер?

— Нет, сэр, я так не думаю. Нет на свете более нежной души, чем у моего Джорджа. Он без памяти любил эту девушку, никогда и пальцем бы ее не тронул.

— Миссис Харпер, ваш сын утверждает, что приехал в ваш дом в воскресенье, пят…

— Да, это верно.

— И соседка ему сказала, что вы в Джорджии.

— Точно, там я и была.

— Что это за соседка?

— Мисс Бут, та, что живет рядом.

— Пожалуйста, назовите мне ее полное имя.

— Алисия Бут.

— И ее адрес.

— Макьюэн-роуд, восемьсот тридцать семь.

— Она рассказала вам, что приезжал ваш сын?

— Да.

— Когда она рассказала вам об этом?

— Когда я вернулась домой.

— Когда это было?

— В прошлую среду. Как только узнала, что мой сын в тюрьме.

— Она рассказала вам, что Джордж приезжал к вам в воскресенье, пятнадцатого?

— Точно так она мне и сказала.

— Мне хотелось бы повидаться с ней до того, как вернусь в Калузу, — сказал я. — Не знаете, застану ее дома сегодня днем, или она работает?

— Ей девяносто четыре, и она слепая, — ответила миссис Харпер, — конечно, она дома.

— Миссис Харпер, мне известно, что ваша сноха приезжала сюда, в Майами, разыскивать вашего сына, правильно это? Я говорю сейчас о том времени, когда они еще не были женаты. Это было приблизительно года полтора назад, помните?

— Помню.

— Мишель в самом деле приходила к вам?

— Да.

— Когда это было, точно?

— Джордж получил увольнение в январе, а поженились они в июне. Так это, наверное, было где-то весной, в марте или в апреле, — в это время. Помню, она была в пальто. Это выглядело странно: в Майами даже в очень холодные дни никто в пальто не ходит. А она надела. Все закутывалась в пальто, как будто ждала, что сейчас буря начнется.

— Расскажите поподробнее все, что помните об этом визите.

Как рассказала мне миссис Харпер, в тот день она только что вернулась домой от своей подруги, — да, должно быть, это было в апреле, она вспомнила, как они с подругой обсуждали, какими цветами украсить церковный алтарь на Пасху, значит, это было незадолго до Пасхи. Миссис Харпер успела только повесить шляпку на вешалку в прихожей и тут услыхала стук в дверь. Открыла дверь, — а на пороге стоит изумительно красивая женщина, такая красавица, никогда такой не видала, ни у белых, ни у черных. Женщина сказала, что ее зовут Мишель Бенуа и она разыскивает Джорджа Харпера, — он живет здесь?

Миссис Харпер услышала французский акцент Мишель и решила, что та, очевидно, приехала из-за моря, там и познакомился с ней Джордж. Но миссис Харпер не собиралась рассказывать этой женщине, где найти Джорджа, потому что боялась, не пришла ли к ней в дом беда с этой женщиной, кутавшейся в пальто при температуре 60 градусов и все-таки дрожавшей как в лихорадке. А та все расспрашивала, как ей разыскать Джорджа Харпера. Джордж к тому времени переехал в Калузу, где начат заниматься перепродажей всякого старья. Он уверял мать, что сколотит себе состояние на продаже и покупке подержанных вещей, и тут как раз ему подвернулся удобный случай. Но миссис Харпер не хотела говорить этой красивой незнакомке с французским акцентом, где найти Джорджа; по крайней мере, до тех пор, пока сама не переговорит с ним (она звонила ему каждую субботу, так как в конце недели льготный тариф). Миссис Харпер собиралась звонить Джорджу как раз на следующий день, — теперь она вспомнила, что, должно быть, Мишель появилась у ее дверей в пятницу, потому что миссис Харпер собиралась звонить на следующий день своему сыну, а она раз-говаривача с ним по телефону каждую субботу, — и тогда узнала бы у него, правильно ли поступила, не дав незнакомке его адреса.

Затем Мишель спросила ее — и это удивило мать Джорджа, — не знает ли миссис Харпер, как ей найти человека по имени Ллойд Дэвис, который был другом Джорджа и с которым, по словам Мишель, она также познакомилась в Бонне.

Теперь миссис Харпер пришла к выводу, что оба, Джордж и Ллойд, попали в какую-то неприятную историю. Со слов сына она знача, что Ллойд служил вместе с ним в военной полиции хам, в Германии. Встречаясь с Ллойдом на улице, она узнавала его, но они никогда даже не здоровались. Она не знача, где в то время жил Ллойд, ей было известно, что он женат и живет со своей женой где-то в этом же районе, но не знала его точного адреса, а если бы знала, все равно не дача бы этой красотке, точно так же, как не собиралась рассказывать какой-то белой женщине, от которой ждала одних неприятностей, где найти Джорджа.

— Я была с ней вежлива, — объяснила миссис Харпер, — но посоветовала попытать счастья в супермаркете или порасспрашивать в барах, походить в том районе, где живет Ллойд Дэвис, потому что у меня-то не было его адреса.

— Какие, по-вашему, неприятности могли быть связаны с этой женщиной? — спросил я.

— Не знала я, какие, мистер Хоуп, только видела, что на пороге моего дома, посреди негритянского квартала, стоит красивая молодая женщина, расспрашивает про моего сына, а уж это означает одно: жди беды, беды от белых. Выходит, я сильно ошиблась, но тогда не поняла этого.

— В чем ошиблись? — спросил я.

— Так я ведь не знала, что Джордж влюблен в нее. Не знала, что он был бы без памяти рад увидеться с ней.

Я посмотрел на нее.

— Когда вы говорите «без памяти рад увидеться с ней»…

— Совсем голову потерял от радости. Я позвонила на следующий день, в субботу, как обычно, и рассказала про эту молодую даму, которую звали Мишель: что она заходила ко мне накануне, спрашивала, где его найти, все такое. Ну, скажу вам, никогда не слыхивала, за всю жизнь, чтобы он так разволновался. Просто засыпал меня вопросами по телефону: да как Мишель выглядела, во что была одета, идет ли ей короткая стрижка, — она, дескать, говорила ему в их последнее свидание, что хочет подстричься, — оставила ли свой телефон, как ее разыскать…

— А он сказал вам, когда это было?

— Что?

— Их последнее свидание?

— Не припомню что-то, наверное, не говорил. Бог ты мой, он просто башку потерял, когда узнал, что она здесь, в Штатах.

Я сказала ему, что она расспрашивала про Ллойда, и Джордж сказал, что срочно позвонит Ллойду, как только мы закончим, невтерпеж ему было освободить телефон, не спросил меня даже про ревматизм, который тогда не давал мне житья.

— Не знаете, звонил он мистеру Дэвису или нет?

— Мне кажется, звонил, — только без толку.

— Как это?

— Да почти две недели все никак не мог с ней увидеться. Пока она сама не объявилась в Калузе.

— Ей понадобилось почти две недели, чтобы разыскать его, так?

— Около того.

— Тут что-то не так. Мистер Дэвис сказал мне, что дал ей адрес вашего сына в Калузе.

— Ну не знаю. Знаю только, что где-то через две недели Джордж позвонил мне и сказал, что Мишель там, с ним, и он просил ее выйти за него замуж, а она согласилась.

— Угу.

— Свадьба была тоже такая красивая. Невеста хорошенькая, прямо загляденье, прекрасная, как июньский день. На ней было, помню, белое атласное платье. Признаюсь, мистер Хоуп, мне не очень-то нравилось, что мой сын женится на белой, я ведь знала, какими бедами это ему грозит. А получилось-то — лучше и не бывает, по крайней мере, я никогда ничего другого от него не слыхала. До нынешнего дня все было в полном порядке. А теперь кто-то подкараулил ее, убил, а обвинили в этом моего мальчика, и это очень нечестно, не мог он убить ее, мистер Хоуп. Уж слишком он ее любил.

* * *

Я еле успел на самолет, вылетавший в Калузу в половине третьего…

Прямо от миссис Харпер я поехал к ее соседке, по тому адресу, который дала мне мать Джорджа, — к миссис Бут, и получил там подтверждение, что Джордж Харпер действительно приезжал в воскресенье повидаться с матерью, как он заявил об этом в полиции. Поскольку миссис Бут была слепа, я старательно расспросил ее, каким образом она догадалась, что это был Харпер, и получил информацию, что она знала Джорджа с пеленок и всегда узнает его по голосу и запаху. Раньше мне не приходило в голову, что слепые распознают людей по слабому запаху, абсолютно индивидуальному для каждого человека. Я поблагодарил миссис Бут за беседу и уехал от нее несколько успокоенным.

Я понимал, что она будет надежным свидетелем, когда придется точно установить, что делал Харпер в Майами.

Проблема была, конечно, не в том, где он провел воскресное утро пятнадцатого числа, нас гораздо больше интересовало, где он был в 11.45 в ту ночь, когда Мишель жестоко избили, и где он провел весь день в понедельник, когда ее убили. Я попал в окружную тюрьму только к четырем часам. Надзиратель не выразил особого восторга при виде меня, он ворчал всю дорогу, пока мы шли к камере Харпера, выговаривая мне, что следовало сначала позвонить, что у него не гостиница, куда можно приехать в любое время.

На Харпере была тюремная одежда, не слишком отличавшаяся от той, что была на нем при первой нашей встрече: темно-синие брюки, голубая хлопчатобумажная рубашка, черные носки. Вместо коричневых рабочих башмаков в окружной тюрьме ему выдали черные ботинки, которые выглядели несколько странно в сочетании с остальной одеждой, — до блеска начищенные башмаки, которые можно надеть на ежегодный зимний карнавал. Он вскочил на ноги в ту же секунду, как надзиратель отпер дверь его камеры и впустил меня. Потолок казался слишком низким, а стены — слишком тесными для его громадной фигуры. Ощущение угрозы, опасности, исходившее от Харпера, было настолько сильным, что меня снова охватил страх, когда дверь за мной закрылась и надзиратель повернул ключ в замке. Звук его шагов, отдаваясь эхом от асфальтированного пола, замер вдали. Мы с Харпером остались наедине.

— Я просил этого сукина сына, надзирателя, позвонить к вам в контору, — сердито начал Харпер. — Он три раза звонил, и три раза ему говорили, что вас все еще нет в городе. Куда, черт побери, вы запропастились, приятель? Вы, кажись, мой адвокат?

— Был в Майами, — ответил я. — Расспрашивал людей, которые нам понадобятся как свидетели, когда дело передадут в суд.

— Каких это людей?

— Ллойда Дэвиса и его жену. Вашу мать и ее соседку, миссис Бут.

— Чего это вам пришло в голову беспокоить их?

— Чтобы выяснить, действительно ли вы были в Майами, как заявили в полиции.

— Был.

— Теперь уверен в этом. По крайней мере, знаю, где вы находились в течение часа или чуть больше. Но главное — надо выяснить, где вы были все остальное время.

— Говорил вам, где был это остальное время: в Помпано, Веро-Бич, потом вернулся в…

— И ни одного свидетеля.

— Не знал же я, что мою жену убьют. Знать бы заранее, так я бы у всех встречных на этой проклятой улице спросил имя и адрес.

— Где у вас был ленч в то воскресенье?

— В Помпано.

— Название кафе помните?

— Нет. Первый раз в жизни приехал в Помпано.

— А где обедали?

— В Майами.

— Где именно?

— В какой-то забегаловке.

— Помните ее название?

— Нет.

— А где находится, на какой улице?

— Где-то в центре.

— Смогли бы узнать, если бы попали туда?

— Да она не отличается от всех забегаловок.

— Не помните, как выглядел официант?

— Я перекусил за стойкой.

— А как выглядел продавец за стойкой?

— Не помню.

— Это был мужчина?

— Наверное.

— Белый или черный?

— Не помню. Я попросил гамбургер, жареной картошки и коку. Потом заплатил этому мужику и отчалил.

— И поехали к пляжу?

— Точно.

— Поспать.

— Точно.

— И проспали на пляже всю ночь.

— Именно так все и было.

— И провели в Майами весь понедельник.

— Да.

— Зачем?

— Уже говорил вам. Решил, может, вернется Ллойд.

— Ллойд рассказал, что у вас в Майами были и другие покупатели.

— Пара-другая была, верно.

— Вы не попытались увидеться с одним из них в понедельник?

— Нет.

— Но ведь ваш грузовичок был забит вещами, которые вам не удалось продать Ллойду?

— Ллойда-то не застал.

— Знаю. Но вы не попытались связаться с кем-нибудь из своих покупателей?

— Этот груз годился только для Ллойда.

— А вы обычно работаете по воскресеньям?

— Я был уверен, что в воскресенье застану Ллойда на месте. В конце недели у Ллойда самая бойкая торговля.

— Но его не было дома.

— Нет, не было.

— И вы не позвонили ему, прежде чем…

— А зачем? По воскресеньям он обычно дома.

— Вы заправили свою машину бензином в субботу, перед отъездом, так?

— Так.

— На бензоколонке «Эй энд Эм Эгзон» в субботу, в семь — половине восьмого утра?

— Ага.

— И вы еще купили там пустую канистру на пять галлонов и попросили налить в нее бензин.

— Так все и было.

— Служащего звали Гарри Лумис.

— Гарри продал мне канистру и налил в нее бензин, верно.

— Он был в перчатках?

— Что?

— Перчатки. Были на мистере Лумисе перчатки, когда он держал в руках эту канистру?

— Да зачем человеку здесь, в Калузе, носить перчатки?

— Некоторые служащие бензозаправочных станций…

— Не упомню, чтобы он носил какие-то перчатки, нет, сэр.

— Лумис обтер канистру, прежде чем передал ее вам?

— Не помню.

— А что вы сделали с этой канистрой, мистер Харпер?

— Поставил в кузов грузовика.

— Взяли ее с собой, в Майами?

— Нет, сэр.

— Что же вы с ней сделали?

— Поставил ее в свой гараж.

— Зачем?

— Нужна была.

— Для чего?

— Для газонокосилки.

— Вы говорите, что купили бензин для этого? Чтобы заправить газонокосилку?

— Да, сэр.

— Какая была срочность с утра пораньше, до отъезда в Майами, покупать бензин для газонокосилки?

— Никакой «срочности», просто поехал заправляться, вот и прикупил новую канистру и велел налить в нее бензин.

— А что случилось со старой канистрой?

— Продырявилась, пришлось выбросить.

— Когда вы ее выбросили?

— Когда продырявилась.

— Это произошло до вашей поездки в Майами?

— Дня за два — за три. Бензин разлился по всему гаражу, пришлось подтирать, чтобы не случилось пожара.

— Куда вы ее выбросили?

— В мусор.

— Когда забирают мусор у вашего дома?

— По понедельникам и четвергам.

— Так если это произошло за два-три дня до вашего отъезда в Майами, старую канистру увезли в четверг?

— Наверное, так.

— И вы говорите, что поставили новую канистру с бензином в гараж в то самое утро, в воскресенье?

— Все точно.

— Где именно в гараже вы ее поставили?

— Там, на полке. Над моим верстаком.

— Вы уверены, что не брали с собой в Майами эту канистру?

— Уверен.

— Хорошо. Давайте поговорим немного о Бонне, не возражаете? Там вы познакомились со своей женой, правда?

— Угу.

— Как вы с ней познакомились?

— В одном баре.

— И начали за ней ухаживать?

— Угу.

— И влюбились в нее, правда?

— Да, сэр.

— Тогда почему вы даже не позвонили ей перед отъездом?

— Что?

— Ллойд Дэвис…

— Я звонил ей десять, двадцать раз на дню перед тем, как уехать. Все просил ее выйти за меня замуж, а она все…

Он покачал головой.

— Вы просили ее выйти за вас замуж, когда были еще в Бонне?

— Да. Сто раз, тысячу раз.

— И?..

— Она сказала, что должна обдумать все это.

— Что, очевидно, и сделала.

— Не понимаю, о чем это вы.

— Я говорю о том, что через три месяца она приехала сюда и разыскала вас.

— Это верно.

— Требовала, чтобы вы женились на ней, грозила утопиться.

Первый раз за все время нашего знакомства с Харпером лицо его осветила улыбка. Его лицо не стало при этом более привлекательным, но улыбка осветила его глаза и совершенно изменила выражение лица, чудесным образом преобразив весь его облик: исчезли грубая неуклюжесть и агрессивность.

— Ага, — подтвердил он, с удовольствием погрузившись в воспоминания. — Сколько раз говорила мне это, Мишель-то. Дескать, если я на ней не женюсь, так она тут же утопится.

— А для такой угрозы были какие-то основания?

— Так это же просто шутка, понимаете?

— Она не была беременна?

— Беременна? Мишель? Нет, сэр, не была.

— В Бонне у вас были с ней интимные отношения?

— Вот что: по-моему, это вас не касается, мистер Хоуп.

— Возможно. Но если мы не хотим, чтобы вы попали на электрический стул…

— Я и пальцем не дотронулся до Мишель, пока мы не поженились.

— Понятно.

— Это правда. Немножко целовались, немножко обнимались, но больше ничего не было. Мишель была девственницей, когда я на ней женился. Пришлось учить ее всему как несмышленыша. Богом клянусь, мистер Хоуп, ничего такого в Бонне между нами не было.

— А какие чувства вызывало у вас ее поведение с другими мужчинами?

— Какими такими «другими мужчинами»? Кроме меня, у Мишель никого не было. Она была мне верной женой, мистер Хоуп. А если кто говорит другое, так он просто врет.

— Но вы ведь очень ревновали ее, разве не так?

— У меня не было причин ее ревновать. С чего это мужу ревновать свою жену, если она ведет себя как полагается?

— Вы никогда не ссорились из-за ее недостойного, как вам казалось, поведения?

— Не знаю, что это значит: недо… как вы сказали?

— Вам не казалось, что она уделяет слишком много внимания другим мужчинам?

— Нет. Потому что она и не делала этого, все ясно и просто. Она любила меня, мистер Хоуп. Женщина, которая сходит с ума по своему мужу, не станет ни на кого смотреть…

— Она все еще была без ума от вас после полутора лет брака, так?

— Да, сэр.

— У вас не было никаких проблем, верно?

— Не совсем так, кое-что изменилось, но…

— Что именно?

— Вы же знаете, как бывает, когда люди женятся, они… А вы женаты, мистер Хоуп?

— Был.

— Тогда вы знаете, как все происходит. Все меняется. Это не значит, что люди больше не любят друг друга, просто приходится приспосабливаться друг к другу, все становится иначе.

— Так что же изменилось, что стало по-другому?

— Да разные мелочи в личном плане. Мистер Хоуп, к убийству Мишель все это не имеет никакого касательства, мне так кажется. Никакого. Не было между нами никаких таких раздоров, не за что мне было убивать ее. Совсем не за что.

— Какие же мелочи в личном плане у вас не ладились?

— Личное, оно и есть личное. Это означает, что не станешь это обсуждать ни со своим священником, ни с доктором, а уж тем более — с адвокатом.

— А это были такие «мелочи», которые можно было бы обсудить со священником или с доктором?

— Это очень личное, мистер Хоуп, и поставим на этом точку, давайте забудем про это.

— Ладно. Поговорим о вашей службе за океаном. Вы служили в военной полиции, верно?

— Верно.

— А не были ли вы чересчур жестоки с теми солдатами, которых брали под стражу?

— Нет, сэр.

— А когда вам попадались пьяные, часто приходилось пускать в ход дубинку?

— Нет, сэр.

— Вы что же, никогда не били солдат, которые…

— Никогда.

— Мистер Харпер, у меня слишком противоречивые показания.

— Чьи же это?

— Ваши, Салли Оуэн, Ллойда Дэвиса. Единственное, на чем, кажется, все сходятся, — что вы появились в Майами в воскресенье утром, пятнадцатого ноября. Все же остальное…

— Я и правда был там.

— Но помимо этого…

— Не знаю, зачем кому-то понадобилось врать про меня и Мишель: какая была она, каким был я. В нашем браке был полный порядок, мы любили друг друга, и каждый, кто говорит, что это не так, просто самый последний лжец. А теперь, вот что хотелось бы узнать, мистер Хоуп, — почему меня не выпускают отсюда? Вот поэтому весь день напролет я пытался добраться до вас, пока вы там болтались по Майами да собирали разные сплетни про меня и Мишель. Хочу знать, что вы делаете, чтобы вызволить меня отсюда. Этот сукин сын, судья, сказал мне, что до суда меня не отпустят, может, аж до самого января, — так я что же, буду сидеть здесь все это время? Как это вам пришло в голову отправить сегодня утром со мной к судье этого несмышленыша? Я наперед вам сказал бы, что никакой судья не станет разговаривать с таким вот недоноском, который предлагал внести за меня залог. Так когда вы вытащите меня отсюда, приятель, — вот что хотелось бы знать.

— От меня это не зависит, — сказал я. — По закону нельзя заставить суд выпустить вас под залог. Вам отказали в освобождении под залог, потому что суд рассматривает это преступление как особо жестокое. Вот почему вам грозит электрический стул, мистер Харпер, — по той причине, что преступление «носило характер мучения или истязания и было совершено с особой жестокостью». Я цитирую параграф из Свода законов нашего штата, отягчающие вину обстоятельства делают его тяжким преступлением, караемым смертью. Поэтому очень прошу вас еще раз обдумать все, о чем мы с вами только что говорили, и если вы в чем-то солгали мне…

— Я говорил вам чистую правду.

— Тогда лгут все остальные. Знакомы ли вы с человеком по имени Лютер Джексон?

— Нет, сэр.

— Он утверждает, что видел вас на пляже с Мишель в ту ночь, когда ее убили.

— Он ошибается.

— Еще один врет, так? Лжет Салли Оуэн, лжет Ллойд Дэвис, лжет Лютер…

— Может, их просто память подводит. По крайней мере, Салли никогда мне не симпатизировала, а Ллойд, — так с ним я встречался в основном по делам. Кстати, мистер Хоуп. Скажите точно, во что мне все это обойдется?

— У меня еще не было случая обсудить подробно этот вопрос с моим партнером, — ответил я. — Я уже говорил вам…

— Так мне хотелось бы, чтобы вы побыстрее разобрались с этим делом. Какой же смысл: на электрический стул тебя не посадят, а потом до конца дней будешь вкалывать, чтобы расплатиться с парочкой адвокатов?

— Мистер Харпер, — предложил я, — давайте сначала разберемся с самым важным, ладно?

— По-моему, это и есть самое важное. И я хочу, чтобы все до последней буковки было записано на бумаге, слышите? Когда явитесь за наградой, я хочу, чтобы у меня все было записано черным по белому, ясно? Не хочу, чтобы потом все изменилось, как вам взбредет в голову.

— Я составлю договор, — пообещал я с глубоким вздохом.

— Ладно, — согласился Харпер, удовлетворенно кивнув.

Я подумал о том, что человек, которого больше волнует гонорар адвокату, чем грозящая ему смертная казнь, конечно, абсолютно невиновен. В таком случае, почему же его версия всех событий так разительно противоречит той, что рассказали мне Салли Оуэн и Ллойд Дэвис…

— Вы сказали, что Салли Оуэн никогда не испытывала к вам симпатии. Почему она была настроена против вас?

— Ее муж — мой приятель. Ее бывший муж. Когда дело дошло до развода, я встаг на его сторону. Она мне этого не простила. И никогда не простит.

— Где он сейчас? Ее бывший муж?

— Да здесь, в Калузе. У него винный магазинчик на углу Вайн и Второй улицы, кажется, так, на Второй или на Третьей улице.

— Его зовут Эндрю, верно? — спросил я, с трудом вспоминая имя. — Я не ошибаюсь, Эндрю?

— Эндрю Оуэн, верно.

— А что означает буква «Н» в вашем имени?

— Что?

— «Н»? Ваш второй инициал?

— Нэт. Меня назвали в честь Нэта Тернера. А как это связано со всем остальным?

— Терпеть не могу тайн, — ответил я.

* * *

Было уже около пяти, когда я добрался до винного магазинчика, в котором Эндрю Оуэн был и владельцем и продавцом. Когда я вошел, он стоял за кассовым аппаратом, ящик для денег выдвинут; за спиной хозяина тесными рядами выстроились бутылки виски разного оттенка коричневого. Хозяин тоже был коричневым — цвета красного дерева. Он был почти одного роста со мной, но весил намного больше, — дородный мужчина с громадными ручищами, которыми он проворно перекладывал деньги из ящика кассы на прилавок, раскладывая их в аккуратные маленькие пачки: единицы, пятерки, десятки, и пачечка потоньше — двадцатки. Наконец он перевел взгляд на меня.

— Чего угодно? — спросил он. — Я собираюсь закрывать.

— Меня зовут Мэттью Хоуп, — ответил я, — представляю интересы…

— Хоуп, — повторил он и, посмотрев на меня более внимательно, кивнул.

Выйдя из-за прилавка, он подошел к двери, запер ее, а затем перевернул висевшую на ней табличку, теперь за стеклом красовалось объявление: «Закрыто». Не оборачиваясь, он произнес:

— Помню вас. Вы тот самый адвокат, который отсудил для Салли такие громадные алименты.

— Ну, не такие уж и большие, — возразил я, вспомнив о том, сколько ухитрилась выжать из меня моя собственная супруга под руководством этого сладкоречивого адвокатишки, Элиота Маклауфлина.

— Дом да три сотни зелененьких в месяц слишком много для таких, как я, — сказал Оуэн, возвратившись к прилавку. — Так о чем речь на этот раз? Она что, хочет начать по новой? Я выплачиваю ей алименты аккуратно, каждый месяц, все до последнего цента. Что ей…

— То, с чем я к вам пришел, не имеет никакого отношения к бракоразводному соглашению.

— Так что же это?

— Вашему другу Джорджу Харперу предъявлено обвинение в убийстве жены. Я адвокат…

— Понятно. Видел по телику, — сказал Оуэн.

— Я защищаю его интересы.

— По-моему, он выбрал не самый плохой вариант. Раз вы добились таких благ для Салли, так и Джорджу будет не так уж плохо.

— Он ваш друг, не так ли?

— Вообще-то вы могли бы и так его назвать.

— А как вы его назвали бы?

— Конечно, другом.

— Насколько близким другом?

— Да как вам сказать. Мы частенько вместе рыбачили. Он был ко мне внимателен, когда началась вся эта кутерьма с Салли. Это близкий друг? Наверное. Кто знает? В последнее время мы как-то потеряли контакт, но, мне думается, мы были хорошими друзьями.

— Почему же изменились ваши отношения? Что случилось?

— Ничего. Кто говорит «изменились»? Джордж все еще мне друг, ясно? Просто люди плывут по течению, приятель, и течение уносит их в разные стороны.

— А как он помогал вам, пока шел бракоразводный процесс?

— Подставлял свое плечо, чтобы выплакаться, — ответил Оуэн.

Точно так же сказала мне его бывшая супруга, когда рассказывала о своих отношениях с Мишель.

— Может, расскажете поподробнее?

— Конечно, почему бы нет? Хотя лучше бы вам попросить меня об этом во время развода, тогда, может, и мне осталось бы что-нибудь, кроме рубашки на плечах. Я ужасно любил Салли. На развод подала она, а не я. Я плакался Джорджу, а он меня слушал. Он очень внимательно слушал меня. Друг в беде…

— Когда это было?

— Да уже почти год прошел. При разводе вы представляли ее интересы, разве вы не помните, когда это было?

— Хотел уточнить… К тому времени они с Мишель стали подругами?

— Конечно.

— Близкими подругами?

— Наверное.

— Настолько близкими, что Мишель доверяла ей свои секреты?

— Приятель, у меня, знаете ли, хватало и своих неприятностей, и мне было неинтересно, о чем разговаривает Мишель с моей женой.

Кто-то забарабанил в дверь.

— Закрыто! — закричал Оуэн. — Прочитайте объявление! Написано же «закрыто»! — Покачав головой, он обратился ко мне: — Проклятые пьянчуги, до последней минуты все ждут, никак не могут утолить жажду. Ведь написано: «закрыто», так для чего колотить в дверь? — Он посмотрел в сторону двери и еще раз прокричал: — Закрыто! Расходитесь по домам! Ничего не выйдет! — Покачав головой, он пробормотал себе под нос: — Проклятые пьяницы! — а потом вновь обратился ко мне: — Такая вот история.

— Харпер когда-нибудь говорил о Мишель?

— Нет.

— А казался он вам ревнивым?

— Нет.

— Как Мишель вела себя с другими мужчинами?

— Прекрасно.

— Кокетничала с кем-нибудь?

— Нет.

— Видели ли вы хоть раз, чтобы они ссорились при посторонних?

— Нет.

— А не случалось ли вам заставать ее в слезах у себя дома? Когда она приходила к Салли посекретничать?

— Нет.

— О чем вы говорили с Харпером, когда ездили на рыбалку?

— Да мы не ездили. Шли за мост и рыбачили там.

— Ночью?

— Ночью, как правило. Иногда по уик-эндам. Зачем нужен был бы мост, если бы с полдюжины негров не рыбачили с него?

Он подождал, как я отреагирую на его слова, и, казалось, был разочарован, не заметив на моем лице никаких эмоций.

— Так о чем шел разговор, пока рыбачили?

— До начала развода или потом?

— До того.

— Да обо всем на свете. Такого болтуна, как Джордж, я не встречал. Жужжал мне в ухо всю ночь напролет. Всякие истории: про свое армейское житье-бытье, про свой бизнес, про свое детство в Майами, — да обо всем на свете. Рта не закрывал.

— А ваша жена говорит о нем совсем не так.

— А он на самом деле был вот таким: мистер Болтун. Послушайте меня: на свете нет второй такой бестолочи, как Салли. То, что она думает, далеко не всегда соответствует фактам, понимаете? Единственное, что интересно Салли, — это собственная персона, за которую и дырявого цента не дашь. Джордж Харпер мог бы организовать четырехдневную обструкцию в сенате, а Салли на это и внимания не обратила бы. Все, что заботит Салли, она сама, и точка.

— Салли, однако, уделяла достаточно много внимания Мишель, выслушивала ее всякий раз, как та являлась к ней с…

— Такова участь черной женщины, — заявил Оуэн и опять уставился на меня, ожидая моей реакции.

— Вам не кажется, что Мишель приходилось нелегко? — спросил я. — Иностранка. Белая женщина, вышла замуж за черного. В Калузе у нее не могло быть много друзей…

— Ни разу не слыхал, что у Мишель какие-то затруднения. Не знаю, что натрепала вам эта вонючка Салли, но я на вашем месте не верил бы ни одному ее слову. Она с вами кокетничала?

— Нет. Ничего похожего не было.

— Не сидела перед вами, скрестив ноги и задрав юбку выше задницы?

— Нет.

— И не трясла перед вами титьками?

— Нет.

— Должно быть, состарилась, — решил Оуэн.

— А какое у вас впечатление от Ллойда Дэвиса? — спросил я.

— А кто такой Ллойд Дэвис?

— Я думал, вы знакомы с ним. Он был почетным гостем на свадьбе Харпера…

— Так меня там не было.

— Совершенно точно, что несколько раз он заходил к Харперам.

— Ах да, Дэвис. Большущий черный ниггер вроде меня, верно?

Я не ответил ему.

— Теперь припоминаю, — сказал Оуэн и улыбнулся с таким видом, будто одержал какую-то одному ему известную победу.

— Расскажите мне еще о Харпере, — попросил я.

— Что вы хотите узнать? — спросил со вздохом Оуэн. — У меня был длинный день, приятель, мне пора домой.

— Кажется ли он вам человеком жестоким?

— Нет. Совсем напротив. Скорее, мягким. Всегда переживал, если надо снять рыбу с крючка. Бывало, говорил, что рыба-то чувствует то же, что и мы с вами.

— А вы как считаете: убил он свою жену?

— Быть этого не может.

* * *

Я застал своего партнера Фрэнка в нашей конторе, когда прибыл туда в начале седьмого. Ему страшно не понравилась сделка, которую я заключил с Уиллоби, и это все еще продолжало портить ему настроение к моменту моего прибытия.

— Мы как будто были партнерами, — заявил он мне, не успел я войти. — Ты не имел права обращаться к нему за моей спиной.

— Не собирался обманывать тебя, — возразил я.

— Нет? Но ты ведь отправился к этому мошеннику, у которого, как известно каждой собаке в Калузе, комплекс вендетты, даже не посоветовавшись со мной, и заключил с ним соглашение, согласно которому ты выполняешь всю черновую работу, а он в это время бездельничает, зато потом вся слава, если, конечно, он сумеет выиграть это дело, достанется ему. Только я сильно сомневаюсь в вашем успехе. Едва ли Уиллоби это по силам, твой Харпер виновен, никаких сомнений.

— Я в этом совсем не уверен.

— Кто, по-твоему, возместит наши убытки, Мэттью?

— Какие убытки?

— Те убытки, которые терпит наша фирма, пока ты носишься по всему городу, работая не покладая рук на Уиллоби. Убытки от потери твоего времени, Мэттью, убытки, которые мы уже понесли, так как тебя не было в конторе весь день. Ты же летал в Майами, а телефоны трещали без умолку. Как говорил Авраам Линкольн: «Время адвоката и его советы — вот его акции». Наше время — вот чем мы торгуем здесь, в компании «Саммервилл и Хоуп», Мэттью, твое и мое время, — именно за это нам платят. Теперь, если можно, объясни мне, какой цифры приблизительно достигнут наши убытки, если ты, как одержимый…

— Я не одержимый, Фрэнк.

— Тогда как можно назвать твое состояние?

— Послушай, — сказал я, — у меня нет настроения обсуждать дальше этот вопрос, договорились? Если это тебя так сильно волнует, я откажусь от своей доли дохода, сколько бы времени у меня ни заняло…

— И это не одержимость, а?

— Что бы это ни было, черт побери, не будем больше говорить на эту тему, ладно?

— Чудесненько, все в порядке, — сказал Фрэнк, — еду домой. Удостоишь ли ты нас своим присутствием завтра утром или неотложные дела зовут тебя в дальнюю дорогу?

— Буду на месте, — ответил я.

— Польщен. Если у тебя найдется свободная минутка, может, разберешься в той груде записок, которую Синтия положила на твой стол. До встречи, Мэттью, — попрощался он и ушел.

А я, оставшись в его кабинете в одиночестве, размышлял о том, что за все годы нашей совместной практики у нас ни разу до этой минуты не возникало с Фрэнком разногласий по серьезным вопросам. Я отправился к себе, где нашел на столе обещанную мне груду посланий и поручений, оставленных Синтией. Вытащил из-под стола свой портфель и бесцеремонно сгреб в него все записочки. Подождут, пока доберусь до дома; утро вечера мудренее. Но одно обстоятельство необходимо выяснить немедленно.

В одном из шкафов нашей уютной приемной, где сидела Синтия, я откопал нужное мне дело и унес в свой кабинет. Уже стемнело. Зажег настольную лампу и достал из нижнего ящика стола бутылку виски, которую держал там про запас для тех клиентов, которые приходили в слишком сильное волнение, изливая мне душу. Как правило, я и капли в рот не брал в адвокатской конторе «Саммервилл и Хоуп». Мне приятнее заниматься этим на свободе, не торопясь, но и в этих случаях не позволяю себе лишнего, хотя моя бывшая супруга Сьюзен, стоило мне выпить рюмку, начинала ныть, что мое увлечение «Бифитером» превращает меня в человека «опустившегося, замшелого и неустойчивого» (это ее точные слова). Но даже относясь со всем возможным уважением к ее приговору, следует отметить, что на самом деле не «Бифитер», а сама Сьюзен действовала на меня так, что я превращался в человека «опустившегося, замшелого и неустойчивого». Извлек из нижнего ящика стаканчик — у Синтии они всегда под рукой на случай очередной истерики — и плеснул в него на два пальца виски, а затем раскрыл папку с делом о разводе Салли Оуэн.

Она обратилась к нам в октябре прошлого года; в своем заявлении писала, что ее муж, Эндрю Н. Оуэн (еще одно «Н», подумал я: что же на этот раз крылось за ним — Николас, Норрис, Ньютон, Натаниэль?), бросил ее и переехал к женщине по имени Китти Рейнольдс, которая проживала в то время на острове Люси, в квартире, расположенной над принадлежавшим ей магазинчиком предметов женского туалета. Магазинчик входил в комплекс дорогих магазинов острова Люси. О белой женщине, которая увела мужа Салли, было сказано, что она блондинка и ей 35 лет.

Я закрыл папку.

Внезапно меня охватила страшная усталость.

Глава 6

Я выбрался к Китти Рейнольдс, женщине, которая фигурировала в деле о разводе Салли Оуэн, только к четырем часам дня в среду. Чувство вины приковало меня невидимыми цепями к моему столу в нашей конторе. Чувство вины и жуткое количество дел, которые просили меня уладить клиенты. Мне предстояло разобраться с этим сегодня, до завтрашних праздников и нашего отъезда в пятницу в девятидневный отпуск. Я собирался вернуться в субботу на той неделе, но, тем не менее, в конторе появлюсь только в понедельник, 7 декабря.

Первым позвонил в то утро наш клиент Марк Портьери.

— Марк, — приветствовал я его. — Как дела?

— Паршиво, — ответил он.

— Что случилось?

— Хочу сделать новое завещание.

— Еще одно? — удивленно спросил я. — Зачем?

— Хочу быть абсолютно уверенным, что ей не достанется ни цента.

— Кому? — спросил я.

— Дженни.

Дженни — его бывшая жена. Фирма «Саммервилл и Хоуп» всего полгода назад занималась бракоразводным процессом Марка, и затем мы составили по его просьбе новое завещание, по которому его бывшая жена исключалась из списка лиц, имевших право наследования.

— Но ведь она не упомянута в завещании, — сказал я.

— Знаю. А я хочу внести специальный пункт, в котором было бы сказано, что после моей смерти она не получит ни цента.

— Такой пункт совершенно ни к чему, — возразил я. — Если она не упомянута…

— Я хочу включить такой пункт.

— Марк, — начал я, — вы имеете полное право не оставлять своей бывшей жене ни цента. Если она не упомянута в завещании, у нее не может быть никаких притязаний…

— Когда будут зачитывать завещание, — прервал он меня, — когда все соберутся, чтобы выслушать мою последнюю волю, хочу, чтобы прозвучали эти слова. Хочу, чтобы все услышали: «А моей бывшей жене Джейн Портьери не оставляю ничего».

— Хорошо, сделаем, — согласился я со вздохом. Марк представлял себе эту процедуру по голливудским фильмам: вся семья собирается в какой-нибудь пыльной конторе, чтобы выслушать дряхлого адвоката, который зачитывает собравшимся завещание. В реальной жизни тех, кто упомянут в завещании в качестве наследников, обычно информируют по телефону или по почте, ставя их в известность, что они унаследовали крупную сумму, или виллу на Бермудах, или аквариум с золотыми рыбками. — Но подумайте над тем, что я вам сказал, ладно? Мне не хотелось бы вводить вас в лишние расходы, ведь вы уже вполне недвусмысленно…

— Хочу изменить свое завещание, Мэттью, — заорал он и бросил трубку.

Тут же из приемной позвонила Синтия и сообщила, что меня ожидает некий Абнер Филдстон — имя его упоминалось в одной из вчерашних записочек, — он просит принять его на минутку. Я сказал Синтии, чтобы он вошел. Часы на стене моего кабинета показывали 9.30.

Филдстон оказался негром, которому было хорошо за семьдесят. Он рассказал мне, что родился в маленьком городке на Миссисипи в те времена, когда рождение черных ребятишек нигде официально не регистрировалось. Он очень переживал, что у него нет свидетельства о рождении.

— Прожил столько лет, — сказал он, — а у меня даже не было свидетельства о моем появлении на свет. Вы не можете помочь мне достать свидетельство о рождении?

— Нет, если такого документа не существует, — ответил я.

— Так что же мне делать, по-вашему?

— Есть и другие способы установить факт вашего рождения и получить эквивалент свидетельства о рождении.

— Правда? — воскликнул он, и лицо его расплылось в широкой беззубой улыбке.

— Живы ли еще ваши отец и мать?

— Нет, — ответил он, и улыбка сползла с его лица.

— Есть ли у вас братья или сестры, которым известна дата и…

— Я единственный ребенок, — сказал он.

— А как насчет тетушек или дядюшек, которым было бы известно, когда и где вы родились?

— Тетушка Мерси самолично присутствовала при моем рождении, — обрадовался он, — она была акушеркой при моей матери.

— И эта тетушка еще жива?

— О да.

— Сколько же ей лет, мистер Филдстон?

— Девяносто восемь, — ответил он.

— И в здравом уме?

— Помнит все до мелочей, — заверил он меня.

— Дайте мне ее имя и адрес, — попросил я. — Дам указание отправить ей по почте аффидевит.[19]

— И у меня будет все, как положено по закону? — спросил он и снова расплылся в улыбке.

— По всем правилам вы станете юридическим лицом, — подтвердил я, улыбнувшись ему в ответ.

В 9.45 я принялся отвечать на звонки, что значились в списке, переданном мне накануне. В первую очередь позвонил нашему клиенту Холу Аштону (раньше его звали Гарольд Ашкенази), актеру, который состоял в «Эквити»[20] и играл в спектакле «Время нашей жизни» в «Канделлайте», одном из калузских клубов, где давали театральные представления.

Два дня назад, когда актеры выходили кланяться, он в темноте споткнулся и сломал ключицу. Аштон хотел узнать у меня, нельзя ли предъявить иск владельцу этого заведения.

— Какого заведения? — спросил я. — Владельцу «Канделлайта» или бару Ника на Пасифик-стрит?

— Эй, а вам откуда известно про бар? — спросил он самодовольно. — Приходили смотреть представление?

— Заглядывал туда.

— О чем это вы?

— С компанией.

— Вы меня разыгрываете?

— По-моему, один старый актер пытался разыграть другого.

— А у вас что за роль?

— Блик. Отдел полиции по контролю за игорными домами.

— Это роль резонера, — сказал Хол.

— Кому-то приходится играть и резонеров, — возразил я.

— Так подать мне иск или нет? — спросил он, не желая продолжать обсуждение моей недолгой, но яркой актерской карьеры.

— Ваш иск можно рассматривать как требование компенсации за ущерб, причиненный на рабочем месте, — объяснил я. — Есть чем записать?

— Валяйте.

— Позвоните этому человеку, — предложил я, — от моего имени. Он адвокат и занимается жалобами такого рода.

— Так речь идет всего лишь о трудовой компенсации, — разочарованно протянул Хол, но все же записал фамилию адвоката.

В ту же секунду, как положил трубку, раздался звонок Синтии.

— На пятом канале ваша дочь, — сообщила она.

Я нажал кнопку на пульте.

— Привет, радость моя, — сказал я.

— Пап, я быстро, потому что звоню из вестибюля в школе. Мама спрашивает, мне упаковаться до того, как поеду завтра к тебе, или в тот же день, но попозже?

— Как это понимать: «в тот же день, но попозже»?

— Я обещала ей приехать ненадолго домой, ну, после индюшки, после праздничного обеда. Это ничего? Ведь я поеду в Мексику и не увижусь с ней целых девять дней.

— Ты права, все в порядке. Но вещи сложи лучше до того, как поедешь ко мне, ладно? Когда ты обещала маме заехать?

— Сказала, что после обеда, правильно?

— Конечно.

— Хорошо, папочка, — сказала она и повесила трубку. Джоан очень редко называет меня «папочкой». Я удивленно посмотрел в телефонную трубку, нажал кнопку выключателя и потом, вспомнив о праздничных приготовлениях для моей дочери, позвонил Дейл О'Брайен в адвокатскую контору «Блэкстоун, Гаррис, Герштейн, Гарфилд и Поллок».

— «Блэкстоун, Гаррис, Герштейн, Гарфилд и Поллок», — ответила телефонистка.

— Дейл О'Брайен, пожалуйста, — попросил я.

— Можно узнать, кто ее спрашивает?

— Мэттью Хоуп.

Я подождал.

— Здравствуйте, мистер Хоуп, — раздался женский голос, — это Кэти, секретарь мисс О'Брайен. Простите, она сейчас занята. Может она перезвонить вам?

Посмотрел на часы. Было только 10.10.

— Буду у себя где-то до полудня, — сказал я. — Попросите ее позвонить мне, хорошо?

— Да, сэр.

Поблагодарил и повесил трубку.

Дейл позвонила через двадцать минут.

— Привет, — сказана она, — как дела?

— Просто ужас.

— Бедняжечка, — посочувствовала Дейл. — Потерпи немножко, увидишь, какую индейку приготовлю. Она у меня уже в холодильнике.

Дейл и моя дочь, вопреки моим попыткам освободить их от кухонных хлопот, настаивали на том, что в День Благодарения следует приготовить обед «по всем правилам». Помимо традиционной фаршированной индейки с жареным сладким картофелем, к которой полагался клюквенный соус, непременно приготовленный своими руками («Какая разница, если взять консервированный?» — спрашивал я), зеленых бобов и слоеного торта с клубничной начинкой, следовало подать на стол сельдерей, оливки, хлеб домашней выпечки и набор всяких сладостей, которые подаются до или вместе с основным блюдом. Я уговаривал своих дам, что с таким же успехом мы могли бы заказать все это в ресторане, особенно если учесть, что нам предстоит еще собраться в дорогу, хотя это малозначительное обстоятельство не идет, конечно, ни в какое сравнение с таким ответственным делом, как обед. Но мне с глубочайшей обидой ответили, что они сначала упакуют все веши, а уж потом примутся за приготовление обеда. Им так хотелось бы продемонстрировать свое кулинарное искусство, а мне лучше бы потерпеть, — неизвестно ведь, чем предстоит нам питаться в Мексике. Что мы будем есть в Мексике, составляло одну из наших главных забот. Я проконсультировался по этому поводу с Джеми Фелпсом, нашим семейным врачом, по чьей просьбе когда-то занимался делом, которое оказалось моим первым знакомством с умышленным убийством. Доктор выписан нам «вибрамицин» и велел принимать его каждое утро в профилактических целях, а кроме того, прописал «ломотил», который надо принимать только в том случае, если одного из нас настигнет месть Монтесумы. Но у нас, тем не менее, все еще было неспокойно на душе. Подумав о страшных болезнях, я вспомнил о коте Дейл.

— Как дела у Сассафраса? — поинтересовался я.

— Все в порядке, — ответила Дейл. — Глистов не нашли, сделали все анализы, а лихорадка бесследно прошла. Еще одна маленькая загадка природы. Когда застану тебя сегодня вечером?

— Ты останешься на ночь?

— Да.

— Так почему бы тебе не приехать прямо с работы?

— Нет, хочу сначала уложить веши. Давай договоримся около восьми, хорошо?

— Тогда до встречи.

Не успел я положить трубку, позвонила Синтия.

— «Неподкупный»[21] на пятом канале, — сообщила она.

Я снова поднял трубку.

— Привет, Эйб, — поздоровался я. — Почему бы нам не включить объединяющую линию?

Эйб Поллок — один из партнеров адвокатской фирмы «Блэк-стоун, Гаррис, Герштейн, Гарфилд и Поллок», фирмы с самым длинным в нашем городе названием, а кроме того, той фирмы, в которой работает Дейл. Поллок и не подозревал, что я только что разговаривал с Дейл, и потому такое начало сбило его с толку.

— А разве мы сегодня уже разговаривали? — спросил он.

— Шучу, — ответил я.

— Не шути со мной до ленча, — попросил он. — Что там у тебя с этим ненормальным клиентом?

— С которым из них?

— С тем, что подписал контракт на ремонт дома, содержавший пункт об обязательном одобрении работы.

— «Одобрение» не одобрено, — объяснил я.

— Что это означает?

— Мой клиент нанял их полгода назад, Эйб. Кой-какие работы по ремонту до сих пор не закончены, но даже то, что сделано, — никуда не годится. А теперь твой парень хочет, чтобы ему заплатили, и будь я проклят, если не докажу, что до тех пор…

— Имей совесть, Мэттью, — взмолился Эйб. — Шульц просит оплатить ему хоть половину того, что причитается по контракту.

— Твой Шульц что, родственник того, легендарного гангстера?

— Что? Кто?

— Голландца Шульца, — уточнил я.

— Никогда о нем не слышал.

— Главарь банды в Чикаго.

— Ты гораздо больше похож на чикагского гангстера, — ответил Эйб. — Попроси своего клиента заплатить Шульцу половину, договорились? Дай мне хоть немного отдохнуть от Шульца.

— Он не заплатит ни пенни, Эйб. До тех пор, пока не завершат всех работ и не исправят огрехи, пока мой клиент не примет у них работу.

— Имей совесть, Мэттью, — повторил Эйб.

— Тогда давай так: я передам на время третьему лицу условно депонированную сумму, устраивает тебя это?

— Ты не знаешь Конрада Шульца.

— Зато знаю, как он работает.

— Тогда пусть эта депонированная сумма будет переведена на меня, договорились? В таком случае мой клиент будет спать спокойнее.

— Прекрасно.

— Что?

— Я сказал: «прекрасно», пусть эта условно депонированная сумма находится у тебя.

— Никаких неприятных сюрпризов не будет? — спросил Эйб.

— На той неделе я уезжаю, но проконтролирую, чтобы тебе отправили чек.

— В какие края направляешься? — спросил Эйб.

— В Мексику.

— Похоже, все адвокаты в Калузе собираются на той неделе в Мексику, — съязвил Эйб и, готов поклясться, еще ухмыльнулся при этом.

— Всего двое, — возразил я.

— Что же, приятного отпуска, — пожелал он. — И пожалуйста не вспоминай своих коллег, которые в поте лица будут трудиться, чтобы приумножить национальный доход, пока ты там резвишься на солнышке.

— Уговорил, — сказал я, — забуду обо всех.

— Так обещаешь? Я не хотел бы, чтобы чувство вины или угрызения совести испортили тебе отпуск.

— Обещаю. Приятно поболтать с тобой, Эйб, но…

— Пришли чек, — сказал он и повесил трубку.

В тот день мне предстоял ленч с тремя вкладчиками, интересы которых защищала наша фирма. В их совместном владении был земельный участок на острове Сабал. Они планировали построить там сто семьдесят жилых домов, которые стали бы их совместной собственностью. Владелец соседнего участка собирался построить на своей земле сто десять таких же домов. Но благодаря причудам зональных тарифов мои клиенты, объединив свой участок с соседним, смогли бы построить — в пределах зональных ограничений и не нарушая закона — триста домов вместо тех двухсот восьмидесяти, что построили бы, действуя независимо. В единстве — сила; на горизонте маячила круглая сумма в два миллиона зелененьких, которую они получили бы, объединившись, на дополнительных двадцати домах, вложив в них по сто тысяч. Три моих клиента хотели образовать объединенное предприятие со своим соседом и просили меня организовать встречу с ним и с его адвокатом.

Это были суровые ребята — эта троица, нацеленная исключительно на то, чтобы делать деньги, преисполненная решимости сколотить себе состояние любым путем, — хоть на производстве пластмассовой блевотины. (Мой партнер Фрэнк любит повторять в связи с этим, что на свете существует два разряда людей: «производители блевотины» и «производители фантазий»). Ни один из моих клиентов и не подумал о том, что, втискивая дополнительные двадцать домов на объединенном участке, если бы удалось договориться с их соседом, они окончательно погубили бы городской пейзаж, застроив этот участок стена к стене однотипными домами, чего так отчаянно пыталась избежать Калуза. Деньги поставлены во главу угла — и пропади она пропадом, природная красота несчастного острова Сабал. Клиенты мои никогда не улыбаются, абсолютно лишены чувства юмора, поэтому услышать из их уст анекдот — приятная неожиданность (меня это в самом деле порадовало). «История, которую вы, как адвокат, оцените по достоинству», — заявил рассказчик.

По всей видимости, в одном из парков отдыха, расположенных по дороге к Тампе, недавно соорудили бассейн для двух самцов-дельфинов. Владелец таким образом пополнил список диких животных, обитающих в естественном состоянии на обширной территории парка. Тысячи посетителей каждый день приезжали в парк, чтобы за определенную плату полюбоваться на те незамысловатые трюки, которые выполняли дельфины. В трюках этих не было и намека на сексуальность. Дело в том, что дельфинов неожиданно охватила непристойная страсть к нежным молоденьким чайкам. Чтобы удовлетворить их томление и сохранить радостный настрой души, владельцу парка пришлось каждую ночь тайком запускать в бассейн достигших брачного возраста упитанных чаек. Эти юные птицы доставляли дельфинам райское наслаждение. И вот несколько недель назад безлунной ночью владелец парка украдкой пробирался по дорожке, ведущей к бассейну, с молодой и прекрасной чайкой в руках. Там, трепеща от страсти, дельфины ждали брачного жертвоприношения. (Я понял, что задавать вопросы, каким образом практически могли дельфины сочетаться браком с чайкой, не полагалось.) Владелец парка крадучись пробирался вперед, как вдруг путь ему преградил спящий лев, растянувшийся поперек единственной дорожки, которая вела к водоему. Что делать? Уповая на то, что лев спит крепко и не проснется, владелец парка осторожно перешагнул через лежавшее тело, не выпуская из рук юную чайку. И тут из кустов, размахивая револьвером, вылез полицейский и арестовал несчастного.

— Знаете, какое ему предъявили обвинение? — спросил мой клиент.

— Какое?

— Перенесение несовершеннолетней птицы через неподвижное тело с безнравственными намерениями! — выпалил он и расхохотался.

Я вернулся в контору только к трем часам. Разобрался со всеми делами, накопившимися за время моего отсутствия, а потом позвонил Карлу Дженнингзу и попросил заглянуть ко мне на минутку.

Карлу двадцать семь лет, он недавно — от силы два года назад — закончил Гарвардскую юридическую школу и решил начать практику на Юге, где жизнь дешевле, а наркотики в цене. При обсуждении сложных вопросов он, как самый молодой в нашей фирме, предлагал порой оригинальные решения, на что люди среднего возраста, вроде нас с Фрэнком, уже не способны. Да, среднего возраста. Или, если хотите более точно, — уже выше среднего. Мне тридцать восемь, и, по моим расчетам, проживу я лет семьдесят — семьдесят пять. Тридцать восемь — половина от семидесяти шести, так что я уже переступил во вторую половину жизни. На работу Карл всегда являлся так, будто собирался на похороны, — стиль, доставшийся ему по наследству от отца-банкира из Бостона. Карл также унаследовал от pater familias[22] вьющиеся светлые волосы, не слишком украшавший его орлиный нос и близорукие глаза, увеличенные толстыми линзами очков в черепаховой оправе. В его интонации безошибочно угадывается влияние диалекта, обычно приписываемого клану Кеннеди. Синтия в шутку называет его «Председатель правления».

Я рассказал Карлу о разговоре с Эйбом Поллаком и попросил проследить, чтобы наш клиент выписал чек на Эйба как адвоката, подписавшего контракт, и перечислил на его счет условно депонированную сумму. Карл заверил меня, что сделает это сразу же, как вернется в понедельник утром в контору после продолжительного уик-энда. Кроме того, я попросил его за время моего отсутствия потолковать с неким мистером Гарри Лумисом, работавшим в «Эй энд Эм Эгзон» на углу Уингдейл и Пайн. Просил его вытянуть из Лумиса все, что тот помнил об утре, когда Джордж Харпер приехал на бензоколонку заправить грузовичок горючим, и особенно подробно расспросить Лумиса о том, как продал Харперу пятигаллоновую канистру и как наполнял ее бензином.

— Больше всего меня интересует, почему на канистре нет отпечатков пальцев Лумиса, — объяснил я. — Харпер думает, что он был без перчаток, и не может вспомнить, обтирал ли Лумис канистру. Выясните это.

— Сделаю, — успокоил меня Карл. — Что еще?

— Я оставил Синтии номер телефона в Пуэрто-Валларта, по которому можно связаться со мной. Буду там до вечера в понедельник. Во вторник уедем в Мехико, у Синтии есть номер телефона нашего отеля.

— Прекрасно, — сказал Карл.

— Это все поручения, — сказал я.

Карл пожелал мне хорошо отдохнуть и ушел.

Подняв трубку, я позвонил в магазин Китти Рейнольдс. Объяснив, что представляю интересы человека, обвиненного в убийстве, спросил, не могу ли повидаться с ней сегодня. Она предложила мне приехать прямо сейчас, и не прошло двадцати минут, как я оказался на Люси-Сёркл. Еще десять минут у меня ушло на поиски местечка, куда можно было бы приткнуть машину, и было уже около четырех, когда я наконец остановился на тротуаре перед магазинчиком мисс Рейнольдс. Подняв глаза, я рассматривал вывеску на освещенной витрине.

Как хорошо известно жителям Калузы и приезжим, Сёркл[23] и на самом деле представляет собой окружность, центр которой занимает довольно большой парк, по внешней стороне его тянется цепь ресторанов и магазинов: ювелирных и торгующих сувенирами; а кроме того, фотоателье, цветочная лавка, магазин оптики, почтовое отделение, несколько магазинов антиквариата, три магазина произведений искусства, специализированный сырный магазин, два магазина мужской обуви, пять — женской, с полдюжины магазинов женской одежды, парикмахерская, несколько закусочных, три магазина мужской одежды, шоколадница, кафе-мороженое, мебельный магазин, аптека, магазин дешевых товаров (в которых все стоит 50 центов), киоск с поздравительными открытками, магазин по продаже цитрусовых (апельсины и грейпфруты можно отправить с доставкой на дом не таким удачливым, как мы, жителям Миннесоты или Торонто), магазин, торгующий сумками и чемоданами, магазин, где продается мебель под красное дерево, магазин, торгующий только серьгами, и дискотека, в программу которой по средам вечером включают номер под названием «Пожарная команда», предназначенный исключительно для женщин (последний писк моды в нашем городе): несколько мужчин-танцовщиков демонстрируют умеренный стриптиз.

На вывеске над зеркальной витриной модного магазинчика значилось: «Уголок Китти». Я тут же решил, что название никуда не годится. Начать с того, что магазинчик расположен не на углу, а зажат с двух сторон обувным магазином и магазином произведений искусства. Хотя на Сёркл кое-где можно отыскать углы: там, где в нее вливаются боковые улицы. Во-вторых, это магазин предметов дамского туалета, выглядевших чересчур сексуально: бикини и вечерние платья с глубоким декольте, выставленные в витрине, никак не ассоциировались со словом «Китти»,[24] и, наконец, значение названия — «Уголок резвой киски» — вызывает в воображении теплое уютное местечко возле печки, где владелец этой киски поставил ящик с обрывками бумаги и дезодорированной соломкой, которую продают в любом супермаркете.

Когда я переступил порог, закрыв за собой дверь, в магазине не было ни души, кроме хозяйки. Китти оказалась натуральной блондинкой, рост около пяти футов шести дюймов; судя по округлым формам ее тела, весит она не меньше ста двадцати фунтов и ей хорошо за тридцать. Она была облачена, наверное, в самый эффектный туалет из выставленных на витрине: нечто не поддающееся описанию из голубого атласа с разрезом сбоку до бедра и низким декольте, выставлявшим на обозрение великолепную грудь, которой было слишком тесно под туго натянутой тканью. На мгновение мне показалось, что я ошибся адресом и попал в клуб «Алиса», где дамы в слегка прикрывающих тело костюмах танцуют между столиками, демонстрируя завсегдатаям, любителям «клубнички», за весьма умеренную цену свои прелести; долларовые бумажки они засовывают прямо за лямки лифчиков.

— Мисс Рейнольдс? — спросил я.

— Да.

— Я Мэттью Хоуп. Недавно звонил вам…

— Да, здравствуйте, мистер Хоуп, — сказала она и шагнула мне навстречу, улыбаясь и протягивая руку. Каждый изгиб ее тела рельефно обрисовывался под глянцевито сверкающей тканью платья, которого на ней почти не было.

Ярко-голубое платье гармонировало с цветом ее глаз, несколько более блеклых, а нитка жемчуга неправильной формы на шее — с дымчато-серым тоном век. На припухлых губах, с помадой цвета плодов граната, все еще играла улыбка. Влажная ладонь слегка коснулась моей руки. На меня повеяло сентиментально-слащавым запахом ее духов.

— Вы сказали мне по телефону…

— Да, что защищаю человека, которому предъявлено обвинение в убийстве, и был бы признателен вам за помощь.

— Но чем же я могу помочь? — спросила она, отпустив мою руку.

— Этого человека зовут Джордж Харпер.

— И что же?

— Он приятель Эндрю Оуэна.

— И что же? — снова повторила она.

У меня возникло впечатление, что Китти впервые слышит и то и другое имя. Я и не думал, что она знакома с Джорджем Харпером. Но после всего, что прочитал в деле о разводе Салли Оуэн…

— Эндрю Оуэн, — повторил я.

— Вам кажется, что я знакома с одним из них? — спросила она.

— Мне казалось, что вы могли бы знать мистера Оуэна.

— Извините, не знаю.

— Это тот черный, у которого винный магазинчик на углу Вайн и Третьей улицы.

— Извините, но…

— Мисс Рейнольдс, в прошлом году я вел дело о разводе Салли Оуэн. В то время она была женой мистера Оуэна. — Я умолк. Ни малейшего проблеска воспоминания не появилось на ее лице. — Миссис Оуэн называла вас свидетельницей по этому делу.

— Меня? — спросила она, и глаза ее широко раскрылись от удивления.

— Вы — Китти Рейнольдс, не так ли?

— Да.

— И живете в квартире над этим магазином, верно?

— Нет. Я живу на Фламинго.

— Раньше вы жили в квартире над этим магазином?

— Только не в последние полгода.

— Жили вы здесь год назад?

— Да.

— И как раз тогда и началось дело о разводе — в октябре прошлого года.

— И вы утверждаете, что миссис Оуэн называла меня сви…

— Она сказала, что мистер Оуэн оставил ее и жил здесь, с вами.

— Это чепуха.

— Так она рассказала.

— Тогда почему же меня… Я хочу сказать, если был судебный процесс, или слушание дела, или как вы там это называете, — тогда почему же меня не вызывали как свидетельницу или как там положено?

— Мы достигли соглашения до передачи дела в суд. Не было необходимости…

— Во всяком случае, все это чепуха. Кто эта женщина? Как она смела говорить обо мне такое? Жить с чернокожим? Единственный черный, которого я знаю, — мой садовник!

— Полагаю, вы живете одна, мисс Рейнольдс? Были ли вы…

— Да, развелась шесть лет назад.

— Так два года назад вы были одинокой женщиной, когда, по словам миссис Оуэн…

— Это не означает, что я была знакома с ее мужем! Никогда раньше и не слыхала о нем, пока вы не упомянули его имени.

— Так он не жил здесь, с вами?

— Конечно, нет! И потом, какое все это имеет отношение ко мне…

Она оборвала фразу на полуслове.

Меня поразило, как внезапно она оборвала свой вопрос, конец фразы буквально повис в воздухе, — это резало слух. Собиралась ли она добавить что-то еще к этому слову, возможно, чье-то имя, может, она хотела сказать: «ко мне и Эндрю»? Или: «ко мне и к кому-то еще»? И тут меня вдруг осенило: она произнесла не слово «мне», а только слог «ми»,[25] — часть имени, она хотела сказать: «Мишель»!

— Что вы хотели сказать?

— Уже сказала все, что хотела.

— Нет, вы себя оборвали.

— Вы мне сказали, что защищаете интересы…

— Да?

— Человека, по имени Джордж Харпер.

— Да.

— Так как все это связано с… с… тем, что случилось?

— Случилось то, что его жену убили.

— Да, так каким образом это убийство связано с вашими вопросами о… что… как там его звали?

— Эндрю Оуэн. Мисс Рейнольдс, что вы собирались сказать?

— Сказала вам, что говорила о…

— Мне кажется, что вы собирались произнести имя Мишель.

— Не знаю никого по имени Мишель.

— Но именно это вы и собирались сказать, правда? Вы хотели сказать: «Какое отношение все это имеет к Мишель?»

— Послушайте, у меня не укладывается в голове, почему вы так уверены в том, что именно я собиралась сказать? Вы читаете мои мысли на расстоянии, мистер Хоуп?

— Вы знали Мишель Харпер?

— Нет.

— Уверены в этом?

— Абсолютно.

— Вы знали Джорджа Харпера?

— Нет.

— Давайте вернемся на минутку к Эндрю Оуэну.

— Нет, не станем никого тревожить. Отыщем-ка дверь и уберемся отсюда, согласны, мистер Хоуп?

— Мисс Рейнольдс…

— Мне придется позвонить в полицию, — пригрозила она.

— Вероятно, — сказал я, выходя за дверь.

Меня внезапно охватило острое ощущение, что в этом деле все поголовно врут, включая и моего клиента.

И мне очень хотелось бы знать, по какой причине.

Глава 7

В 1621 году губернатор штата Массачусетс издал указ, по которому 13 декабря было объявлено днем празднования и молитвы, чтобы колонисты вознесли благодарность Всевышнему за богатый урожай зерна, впервые собранный ими после высадки на Плимут-Рок. Приглашенные на праздник индейцы принесли в дар хозяевам оленину и дикую индейку, и женщины подали их на стол вместе с рыбой, гусями и утками, которыми снабдили их мужья. Было на столе также много хлеба, выпеченного ими из пшеницы собственного урожая, маисовые лепешки, зеленые побеги кукурузы и бобы, а также жареная свинина, орехи и тыква, тушенная в кленовом соусе. Три дня колонисты и их гости — индейцы возносили молитвы, пели и веселились. Это был первый День Благодарения в Америке.

В этой части Флориды индейские племена жили далеко не так благополучно, как их братья на севере. Первым белым человеком, с которым познакомились индейцы, был испанский конкистадор Хуан Понсо де Леон, который прибыл в Мексиканский залив в 1513 году, опьяненный своими успехами на Атлантическом побережье, где даровал название Флориде и провозгласил принадлежавшими Испании все земли, на которые ступила его нога. Здесь, на Западном побережье, он натолкнулся на ожесточенное сопротивление индейцев и был вынужден уплыть обратно, в Пуэрто-Рико, так и не добыв золота, за которым явился. Хотя он обещал вскоре вернуться, вторично появился в этих местах по прошествии восьми лет, в 1521 году, и, кажется, только для того, чтобы пасть сраженным отравленной стрелой, посланной индейцами в знак приветствия. Он погиб, так и не добыв ни сокровищ, ни тайны вечной молодости, о чем мечтал всю жизнь. (Если бы он жил в наши дни, то, наверное, присоединился бы к трем моим клиентам и варварски истреблял бы природные сокровища острова Сабал.)

Но де Леон оказался не последним испанцем на берегах Флориды. В 1539 году его земляк Эрнандо де Сото высадился на острове, который сейчас называют Стоун-Крэб, в поисках того золота, что не далось в руки его предшественнику; впрочем, индейцы, казалось, и не подозревали о существовании сокровищ. Битва была жестокой и кровавой и закончилась таким сокрушительным поражением испанцев, что Испания отказалась от дальнейших экспедиций в поисках золота на побережье Мексиканского залива. Однако нашлись другие представители белой расы, которые не хотели столь легко отказываться от экспедиций во Флориду и привозили туда такие восхитительные сокровища цивилизованного мира, как оспа и сифилис («испанская» болезнь, «французская» болезнь, «английская» болезнь — по названию страны, откуда прибыла), а с собой увозили товары более ценные, чем неуловимое золото, которое неустанно искали: сильных молодых индейских воинов.

К 1621 году, когда в Массачусетсе белые и индейцы дружно пировали за выставленными на улицы столами, гнувшимися под тяжестью всевозможных яств и напитков, калузские и тимукуанские индейцы оказались на грани вымирания. К концу прошлого века их осталось не более трех сотен на все побережье, которое они заселяли в течение двух тысячелетий. Севернее, в Джорджии и Алабаме, у грозного племени криков возникли свои сложности с британцами, которые отчаянно пытались вытеснить индейцев с завоеванных земель. Вынужденные отступить на юг (где их называли семинолами или «отступниками», или «беглецами» на их родном языке), они натолкнулись на слабое сопротивление со стороны практически уже истребленных калузских и тимукуанских аборигенов. Индейцы встретились с индейцами на индейской земле, и победили индейцы. Калузских и тимукуанских индейцев больше не существовало, — но, равным образом, были сочтены и дни семинолов.

Флорида стала американской территорией только в 1822 году, когда правительство Соединенных Штатов приобрело ее у Испании. Прошло четырнадцать лет, и по настоянию нетерпеливых поселенцев правительство начало войну за переселение индейцев, до полного освобождения своих земель от соперников, которые по прошествии ста лет осмелились оказать сопротивление еще одной цивилизованной стране. Война с семинолами, как ее принято называть, окончилась в 1842 году, — за три года до того, как Флорида была объявлена двадцать седьмым штатом. К тому времени тех семинолов, что не были безжалостно и бессмысленно убиты, переселили в резервации в Оклахому, где, возможно, их потомки празднуют сегодня День Благодарения (с 1941 года, по постановлению Конгресса, — четвертый четверг ноября) вместе со всеми остальными «настоящими» американцами.

Мой партнер Фрэнк утверждает, что в один прекрасный день археологи обнаружат такое ископаемое, которое со всей очевидностью докажет, что первыми поселенцами на Американском континенте были русские, которые проникли на Аляску из Сибири в те времена, когда Беренгов пролив был еще перешейком. Благодаря этому фундаментальному открытию, говорит Фрэнк, Советский Союз немедленно предъявит свои права на всю территорию, занимаемую сейчас Соединенными Штатами, и это создаст такую неразбериху, которая обеспечит юристов по обе стороны «железного занавеса» прибыльной работой не на один век. Эта археологическая находка создаст еще один побочный эффект: навсегда исчезнет угроза ядерной войны, так как русские ни за что не станут уничтожать землю, которая принадлежит им по неотъемлемому праву. Может, Фрэнк и прав. Может, стоило бы рассказать об этом семинолам.

В День Благодарения погода была холодной и мрачной — самая подходящая погода для троицы, собравшейся на другой день с утра пораньше отбыть под благодатное солнце Мексики. Сьюзен привезла дочь к десяти утра. Мы с Дейл к этому времени уже позавтракали, убрали на кухне со стола и принялись доставать из холодильника исходные материалы, из которых они с Джоан собирались приготовить наше полуденное пиршество. Джоан появилась, волоча за собой чемодан, размеры которого больше подошли бы для месячного отдыха в Европе, чем для девятидневного путешествия на юг от наших границ. Когда я поинтересовался, почему он такой тяжелый, Джоан, пожав плечами, ответила: «В дальние поездки всегда беру с собой утюг». Сьюзен удивила меня, ибо, увидев в окне кухни Дейл, занятую одновременным изучением поваренной книги и обработкой индейки, сказала: «Она у тебя просто красавица, Мэттью». Затем Сьюзен резко повернулась и быстрыми шагами направилась к «мерседес-бенцу», припаркованному у подъездной дорожки (он перешел в ее владение по бракоразводному соглашению). Дейл крепко обняла Джоан, а та крепко прижалась к ней, и обе решительно выставили меня из кухни, справедливо заметив при этом, что семь поваров за жарким не уследят.

Я направился в маленькую комнату, служившую мне кабинетом, и позвонил Джиму Уиллоби в его дом на Стоун-Крэб. Выслушав сообщение о том, что мне удалось (или, вернее, не удалось) выяснить, и недоумение относительно причин, по которым каждый из моих собеседников лгал, Уиллоби тут же задал вопрос, почему мне так показалось.

— В их рассказах полно противоречий, — ответил я.

— Совсем не обязательно, что они лгут, — возразил Уиллоби. — Кроме того, Мэттью, хочу напомнить вам кое-что очень важное. Адвокаты-новички в уголовных процессах часто попадают в ловушку: увлекаются поисками настоящего убийцы. Их вера в невиновность клиента заставляет тратить свое время и силы на поиски подходящей замены. А это — не наша работа. Наша задача — показать, что наш подзащитный не виновен в данном преступлении, которое было совершено в такое-то время. Нам наплевать, кто на самом деле совершил это преступление. Мэттью. Выяснением этого вопроса придется заняться полицейским, коль скоро мы снимем обвинения с нашего подзащитного, — пусть они ищут маньяка в толпе на улицах города. Понятно. Мэттью?

— Не понимаю, почему одно исключает другое.

— Прекратите искать убийцу, — более настойчиво повторил Уиллоби. — Поищите-ка лучше людей, которых сможем вызвать в качестве свидетелей, чтобы опровергнуть заявление прокурора о не вызывающей сомнений виновности нашего подзащитного. Единственное, в чем мы сейчас нуждаемся, — вереница свидетелей, которые убедительно докажут, что виновность Харпера вызывает весьма обоснованные сомнения. Это все, что нам надо. Мы хотим выяснить, где был мистер Харпер и чем занимался в то время, когда его жену убили. Не знаю, зачем вам понадобилось копаться в этом дерьме: как он с ней познакомился, когда, где они поженились, — действительно не понимаю, зачем вам все это, Мэттью. Если вставить…

— Я подумал: если бы нам удалось показать, как сильно он любил ее…

— Мужчина вполне способен с утра обожать свою жену, а днем перерезать ей глотку. Такова печальная проза жизни.

— Почему все лгут мне, Джим?

— Если лгут, — чего вы, конечно, наверняка не знаете. Скорее всего их просто подводит память, — в этом нет ничего необычного, если задаете вопросы о событиях годичной, двухгодичной давности. Да и вам не следовало бы интересоваться этими событиями в первую очередь. А может, у каждого из них есть своя тайна, которую тщательно скрывают от посторонних глаз, они…

— Вот и я тоже так думаю, — прервал его я.

— Это не наша работа: смущать души людей чужими тайнами, — назидательно сказал Уиллоби, — меня совершенно не волнует, если Оуэн Харрис…

— Дэвис.

— Дэвис трахался с Китти Фойл и…

— Рейнольдс.

— И еще с дюжиной китаянок и курил опиум в единственном на весь город притоне, которого, насколько мне известно, просто не существует. Меня интересует, где шатался целый день этот Джордж Харпер, черт бы его побрал, в воскресенье и в понедельник, в то время как его жене сначала чуть все мозги не вышибли, а потом подожгли как смоляной факел. Вот это мне очень хотелось бы узнать. Если вам удастся отыскать хоть одного человека, мужского или женского пола, который смог бы засвидетельствовать, что он или она действительно видели Джорджа Харпера в Майами в воскресенье без пятнадцати двенадцать ночи, — тогда он физически не мог быть здесь, в Калузе, а следовательно, не он избил до полусмерти свою жену. А это основной пункт первой части обвинительного заключения: предполагаемое избиение, которое обвинение попытается связать с последующим убийством. И если нам удастся найти хоть одного человека, который скажет, что он провел с Джорджем Харпером весь день в понедельник, — вот тогда обвинение лопнет как мыльный пузырь, Мэттью. И мне наплевать, сколько канистр для бензина, принадлежавших Харперу, обнаружили на месте преступления или сколько его отпечатков пальцев обнаружили на этих канистрах. Человек не может одновременно находиться в разных городах, так гласит закон Ньютона или кого-то еще. Если мы сможем доказать, где был Харпер, — а я молю Бога, чтобы он оказался подальше от Калузы, — тогда мы добьемся его освобождения. Итак, Мэттью, пожалуйста, сосредоточьте свои усилия на тех доказательствах, которые пытаемся найти здесь, и перестаньте копаться в чужих тайнах. Договорились?

— Если есть какие-то тайны, нам надо знать о них, — возразил я.

— Зачем?

— Потому что окружной прокурор душу вытрясет из каждого свидетеля, которого мы приведем к присяге, и если эти тайны как-то связаны с Джорджем Харпером, мне, черт побери, не хочется, чтобы это свалилось на нас неожиданно, как снег на голову.

— Я сам займусь этим, когда возникнет необходимость, ладно?

— Нет, Джим, — ответил я, — не «ладно». Не хочу никаких сюрпризов.

— А каких сюрпризов вы ожидаете?

— Не знаю. Но когда мне лгут…

— Вам уже объяснили, что, возможно…

— А может, и не так.

— Мэттью, сегодня День Благодарения, мой брат с женой приедут к обеду полакомиться индейкой, проблем хватает, не надо строить из себя Кассандру.[26]

— Пока что именно эту роль я и играю.

— Тогда смените амплуа, — посоветовал Уиллоби, — если только не собираетесь поджарить нашего парня, как индейку.

— Вы же отлично знаете, что я не хочу этого.

— Так доверьтесь мне. У меня громадный опыт в подобных делах.

Как только ко мне обращаются с призывами о доверии, тут же бегу прятать подальше фамильное серебро. Я терпеливо выслушал Уиллоби, который еще раз подчеркнул, как важно после возвращения из Мексики заняться выяснением того, где и как провел Харпер воскресенье и понедельник, отыскать свидетелей, которые бы подтвердили, что он в это время был в Майами.

— Хорошо, — пообещал я.

— Порядок?

— Порядок.

— Хорошо работаете, Мэттью, — сказал он мне на прощанье, — только старайтесь видеть за деревьями лес.

— Неплохо бы придумать что-нибудь поновее.

— Что?

— Ничего, — ответил я. — Позвоню, как только вернусь.

— Обязательно, — сказал он. — Хорошего отдыха, Мэттью.

* * *

Больше всего мне нравится полная непредсказуемость Дейл. А кроме того, ее непосредственность.

Накануне ночью мы очень долго и с большим удовольствием занимались любовью, заснули только в два часа, решив почаще повторять в Мексике такие приятные и полезные экскурсии. После принятия этого мудрого решения прошло не более четырнадцати часов: сейчас было около четырех часов дня. Мы втроем отдали должное обильному и разнообразному праздничному обеду по случаю Дня Благодарения, хотя таким количеством еды можно было бы без труда накормить все население Канзаса. Я перемыл и перетер все кастрюльки и горшки, свалил тарелки в посудомоечную машину, собрал и вынес мусор, а потом отвез Джоан к матери, вырвав у Сьюзен обещание привезти ее обратно к девяти часам вечера. Меня клонило ко сну, после такого обеда я с трудом передвигал ноги и, заворачивая машину на подъездную дорожку, мечтал только об одном: пойти вздремнуть, а уж потом взяться за упаковку вещей. К полудню выглянуло солнце, и столбик термометра медленно пополз к отметке 65 градусов, но все же было не настолько тепло, чтобы в одном бикини принимать солнечные ванны, сидя в шезлонге у бассейна. А именно там я нашел Дейл, и именно так она была одета.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Довез Джоан без приключений?

— Ага.

— Когда вернется?

— В девять.

— В девять, — задумчиво повторила Дейл.

Мне бы обратить внимание на призыв, или, скорее, обещание, прозвучавшее в этом повторе. Но я продолжал пребывать в блаженном неведении.

— Чем бы тебе хотелось сейчас заняться? — спросила она.

— Вздремнуть, — ответил я. — А тебе?

— А я собираюсь потренироваться, — заявила она.

— Потренироваться?

— Чтобы на пляже в Мексике быть в хорошей форме.

Волосы ее собраны на затылке в пучок, перевязанный зеленой лентой. Солнечные очки скрывали от меня выражение глаз. Она небрежно раскинулась в шезлонге. Великолепный ровный загар покрывал все тело, казавшееся бронзовым по контрасту с белым бикини. Белые босоножки на высоких каблуках валялись на террасе рядом с шезлонгом.

— Какая же требуется тренировка, чтобы появиться на пляже в Мексике? — спросил я недоуменно.

— А чтобы появиться в таком же виде, как те женщины, на пляже Северного Сабала, — объяснила она. Мне все еще не удалось разглядеть выражения глаз. На ее губах играла легкая улыбка.

— Если ты появишься в таком виде в Мексике, попадешь за решетку, — сказал я.

— Мне казалось, что Пуэрто-Валларта — элегантный и вполне европейский курорт, — возразила Дейл.

— Но к тому же находится в католической стране.

— Так ведь Франция и Италия — тоже католические страны. А во Франции и в Италии дамы гуляют на пляжах без лифчиков, Мэттью.

— Если появишься без лифчика в Мексике, к тебе не станут относиться как к «даме».

— А разве Лиз Тейлор не появлялась в Мексике без лифчика?

— Очень в этом сомневаюсь.

— М-м-м, — произнесла задумчиво Дейл. Несколько мгновений она лежала неподвижно. Затем произнесла: — Тогда надо потренироваться, чтобы быть в форме на наших пляжах. Когда вернемся из Мексики.

Я внимательно посмотрел на нее.

— Почему бы тебе не присесть? — спросила она. — Садись, Мэттью.

Я опустился в шезлонг возле бассейна. Не сводя с меня глаз, все еще с улыбкой на губах, Дейл села, потом подтянула к себе босоножки, надела сначала одну, потом другую, а затем внезапно, как туго сжатая пружина, тело ее распрямилось, высокие каблуки добавили дюйма два к ее и без того эффектному росту. Дейл потянулась к ленточке, стягивающей волосы, дернула за нее, как за вытяжную веревку парашюта, — и волосы цвета опавших листьев ливнем хлынули на плечи. Она встряхнула головой, сняв солнечные очки, бросила их на шезлонг позади себя, и я наконец увидел ее глаза.

— Посмотри, правильно я все делаю? — попросила она. Резко повернувшись на каблуках, она направилась к дальнему концу бассейна, где низкорослые мангровые деревья и более высокие австралийские сосны прикрывали дом со стороны ручья, протекавшего за ними. По правую и левую сторону у меня были соседи, но хозяйку арендуемого мною дома прозвали в нашем квартале «Шина, Королева Джунглей». Свое прозвище она получила за то, что посадила на участке больше деревьев, кустов и виноградных лоз, чем росло на шести акрах городского сада. Что бы ни задумала Дейл, ей обеспечивалась полная уединенность, которую невозможно найти ни на одном городском пляже. Мою сонливость как рукой сняло. Дойдя до конца бассейна, она повернулась ко мне, положив руки на бедра.

— Представь себе: с совершенно невинным видом прогуливаюсь по пляжу, — сказала Дейл, — никто и не подозревает, что сейчас произойдет, — продолжала она, направляясь ко мне и покачивая бедрами, выражение лица самое невинное, — очевидно, как у Далилы, приближавшейся к Самсону: руки на бедрах, высокие каблуки ритмично постукивают по глиняным обожженным плиткам, окружающим бассейн, груди, сжатые тесным лифчиком, при каждом шаге стройных длинных ног легонько колышатся. Меня охватило возбуждение, живо напоминавшее мои юношеские годы.

— А потом, посмотри, — сказала она, — просто завожу руки за спину, — сказала она, — просто так, как будто случайно, Мэттью, понимаешь, просто завожу руки за спину, — сказала она, все еще продолжая медленно и неумолимо приближаться ко мне: высокие каблучки постукивают по плиткам, живот мягко колышется над белой полоской бикини, которая скрывает белокурые волосы, руки, согнутые в локтях, заведены за спину. — И вот, видишь, — только слегка дергаю за бечевку, и тут они просто… о-о-о! — произнесла она с притворным удивлением, опустив глаза и как бы недоумевая, как же это ее груди вырвались вдруг на свободу. — Я все правильно делаю? — спросила она.

Дейл остановилась футах в десяти от меня, пройдя приблизительно половину длины бассейна, и снова положила руки на бедра, слегка выдвинув вперед ногу. Там, где солнце не касалось груди, кожа была молочно-белой, а соски — удивительно твердыми. Довольно долго она стояла неподвижно, а затем опять начала приближаться ко мне все той же медленной, дразнящей походкой, не спуская глаз с моего лица. Руки скользнули по бедрам вниз, большие пальцы зацепились за тесемки трусиков.

— А потом, — сказала она, — если у меня хватит мужества, — сказала она, — и если не испугаюсь полиции, тогда почему бы мне, — знаешь, так медленно, медленно, — не приспустить свое бикини, Мэттью, как раз до того места (и она начала спускать трусики), где растут белокурые волосы, — как раз вот до сих пор, Мэттью, где уже начинаются…

И тут зазвонил телефон.

— Черт бы его побрал, — выругалась Дейл.

Телефон продолжал трезвонить.

Дейл остановилась, продев большие пальцы в завязки бикини, длинные пальцы направлены вниз, к треугольнику, за которым скрывалась шелковистая белокурая дорожка, верхняя часть которой уже видна.

— Не отвечай, — прошептала Дейл.

— Это может быть Джоан, — возразил я.

— Нет, это твой дружок Блум, черт бы его побрал, — сказала она.

Это был, черт бы его побрал, мой дружок Блум.

— Мэттью, — начал он, — случилась ужасная вещь. Надеюсь, ты сидишь на стуле.

— В чем дело? — спросил я.

— Твой парень улизнул.

— Что?

— Харпер. Он удрал из тюрьмы.

— Что?

— Украл машину шерифа, припаркованную у задней двери, дал под зад этому растяпе дежурному… Бог его знает, где этот Харпер сейчас. Мэттью. Я уже разослал по всем участкам информационные сообщения, — извини, ОБРО, никак не привыкну к вашему названию. «Объявлен в розыск», — а это означает, что на его поиски будет задействована вся дорожная полиция штата. Не думаю поэтому, что он станет цепляться за машину шерифа. Мэттью? Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил я.

* * *

Дождь лил как из ведра, когда мы прибыли в Пуэрто-Валларта, в Калузе такие ливни бывают обычно летом. В Калузе утром ярко светило солнце. Мой партнер Фрэнк утверждает, что любит дождь, а еще больше — снег. Говорит, что однообразие калузской погоды способно свести человека с ума. И рассуждает об однообразии здешней погоды, пережив не один сезон ураганов! Сейчас погодка была бы Фрэнку по душе: потоки воды и порывы ветра насквозь пронизывали наш джип, — у которого, как известно, нет боковых окон, — пока Сэм Торн вез нас из аэропорта на свою виллу.

На Сэме был непромокаемый плащ и желтая шляпа, в которых он больше походил на рыбака, чем на окружного судью в отставке. Лучше нас разобравшись в атмосферных условиях, он без труда переносил эту дикую поездку до своей виллы. На всех остальных была та одежда, которую надели в это солнечное теплое утро в Калузе. Никто не готовился к встрече с проклятым тайфуном, обрушившимся на нас со страшной силой, как только сошли с борта самолета. На Дейл синие джинсы и зеленая майка под цвет глаз, длинные волосы цвета опавших листьев растрепал ветер, по лицу струились потоки воды, стекла очков запотели. Джоан, обожавшая и подражавшая Дейл, также облачилась в синие джинсы и зеленую майку, у нее был даже такой же медальон, как у Дейл. Белокурые волосы Джоан стянуты на затылке хвостиком, она непрерывно щурилась от порывов ветра и дождя. На мне тоже джинсы и спортивная рубашка с открытым воротом, рукава которой закатаны. Рубашка промокла насквозь еще до того, как выехала с территории аэропорта, а дождь поливал нас всю дорогу, которая шла вдоль берега, где ветер с Тихого океана дул с гораздо большей силой.

Сэм утешил нас, объяснив, что такой погоды в Пуэрто-Валларта в ноябре не бывает. По его словам, в ноябре ожидалось выпадение осадков на треть дюйма ниже нормы, а средняя температура должна быть 78 градусов по Фаренгейту, или 26 — по шкале Цельсия. Но последние несколько дней, объяснил он потом, погода испортилась: дождь и холод. «Никогда такого не бывало», — сказал он. Сэму — около шестидесяти пяти, но он по-прежнему высокий и стройный; нос по форме напоминает томагавк, у него умные голубые глаза и копна седых волос, благодаря которым он почему-то выглядит моложе своих лет. Как бывший судья, Сэм четко формулирует мысли, заботливо взвешивая каждое слово; создается впечатление, что он, как олицетворение правосудия, произносит напутствие присяжным заседателям.

Вилла, которую он приобрел (или, правильнее сказать, арендовал сроком на 99 лет, ибо в Мексике иностранцам не разрешено владеть недвижимостью), расположена на вершине холма, к югу от города, на самом берегу океана. У нас ушло пятнадцать минут на преодоление шести дождливых, насквозь продуваемых ветром, проклятущих миль, которые отделяли виллу от города, но нам показалось, что ехали не меньше часа. «Вот и приехали», — объявил наконец Сэм, и, выбравшись из джипа, мы прошли сквозь кованую чугунную калитку, справа от которой на стене была табличка: «Каза Эспинья».

— Эспинья по-испански «терн», — объяснил Сэм и заорал во всю мочь: — Карлос! Ven аса![27]

Карлоса и его жену Сэм нанял незадолго до нашего приезда, но тут же сообщил нам шепотом, что собирается их рассчитать, как только найдет более подходящую прислугу. Карлос ни слова не говорил по-английски. Ему пришлось карабкаться к нам по каменной лестнице, которая шла вдоль наружной стены трехэтажной виллы. Поскользнувшись на верхней ступеньке, он чуть не свалился и, чудом сохранив равновесие, избежал смертоносного падения на извивавшееся узкой лентой шоссе или на пляж — по другую сторону от дома. Виллу построили почти на самой вершине холма, к ней вела только грязная извилистая дорога, которую основательно обмыл за последние несколько дней «тропический ливень», как его назвал Сэм. Дом стоял на отшибе, и Сэм наслаждался здесь покоем, которого так жаждал после ухода на пенсию. Карлос забрался в джип и принялся выкидывать оттуда наш багаж, сваливая его прямо на мощенную плитками дорожку. Под проливным дождем мы отправились в опасный путь, вниз по каменным ступенькам, которые вели к парадному входу.

— Этим дверям двести лет — почти мои ровесники, — пошутил Сэм.

Мы прошли вслед за Сэмом в комнату, и тут перед нами открылся такой вид, что от восторга перехватило дыхание. Мы находились в столовой, которую Сэм называл по-испански «el comedor». Это была открытая, просторная терраса, которая служила столовой, слева от нее находилась кухня. Пол покрыт зеленой глазурованной плиткой, по цвету напоминавшей глаза Дейл, поэтому, когда мы переступили порог, нам показалось, что у нас под ногами разверзлась морская бездна, огражденная в целях безопасности чугунными перилами: терраса буквально повисла над обрывом, круто уходившим вниз, к морю. Слева открывалась панорама берега: широкая песчаная полоса, рыбачьи лодки, перевернутые по случаю дождя кверху дном, крытые соломой навесы, а еще дальше, за ними, виден мыс, на котором (как объяснил Сэм) кинокомпания, снимавшая «Ночь игуаны», построила декорации для сцены пожара. «Этот фильм сделал известным Пуэрто-Валларта, — сказал Сэм, — спасибо Элизабет Тейлор и Ричарду Бартону».[28] Дорога огибала остатки декораций и исчезала в зарослях, окаймлявших горы, они тянулись бесконечной цепью до самого горизонта: одна заросшая буйной растительностью вершина как отдаленное эхо повторяла другую. А справа, насколько хватало глаз, раскинулся Тихий океан, — сегодня бурный и взбаламученный, — бесконечная водная пустыня, простиравшаяся до самого Китая. Недалеко от берега над водой возвышались две громадных скалы, которые Сэм назвал «los arcos», очевидно потому, что под действием ветра и воды в их толще образовались сквозные арки. И вдруг над океаном загорелась радуга. «Папа, ты только посмотри, какая красота!» — прошептала Джоан и взяла меня за руку.

— Вы привезли хорошую погоду, — с улыбкой сказал Сэм. — Давайте-ка выпьем по этому случаю. Тони вернется из города с минуты на минуту.

Тони оказалась девятнадцатилетней шведкой, почти такой же высокой, как Сэм, более яркой блондинкой, чем моя дочь, лифчика Тони не носила, а ее мешковатые белые брюки были подпоясаны бечевкой. Судя по тому, как горячо она обняла Сэма, примчавшись на виллу и освободившись от многочисленных покупок, они жили «au pair».[29] Энергично пожав нам руки, она извинилась («Я оставлю вас на минуточку, хорошо?») и, собрав свои пакеты, побежала вниз по каменным ступенькам, в спальню хозяина. Спальня и комнаты для гостей находились этажом ниже гостиной, их двери выходили на террасу с бассейном.

— На нашу кровать стоит посмотреть, — сказал Сэм, четко определив, как и положено добросовестному судье, характер их отношений. — Она и по форме круглая, как у того плейбоя из Чикаго.

Мы вышли из гостиной на террасу, и Карлос принес нам туда выпивку, — «маргаритас», приготовленный Марией. Эта супружеская пара казалась просто идеальной прислугой, я не мог понять, почему Сэму так хотелось избавиться от них.

— Тони говорит на шести языках, — с гордостью заявил Сэм.

Тони владела шведским (само собой), английским, испанским, французским, итальянским и немного говорила на португальском. Она присоединилась к нам, переодевшись в одно из тех платьев, которые только что купила в городе, — это был белый кружевной наряд, обильно украшенный бахромой, которая, тем не менее, не скрывала ее наготы. Тони была босиком («Так удобнее ходить по этим плиткам», — объяснила она), а в руках держала босоножки на низком каблуке, которые собиралась надеть вечером, когда поедем в город обедать.

— Я уже заказала столик на девять часов, — сказала она Сэму, а тот, выслушав эту информацию, молча кивнул, — судья не должен делиться с окружающими своими соображениями.

За ту «минутку», что Тони провела в спальне хозяина, она успела принять ванну, вымыть голову шампунем, тщательно сделать макияж и облачиться в белоснежный наряд, который назвала своим «подвенечным платьем». Она присоединилась к нам только в пятом часу. Пробормотав что-то невразумительное о каких-то таинственных поручениях, с которыми ей срочно надо разобраться, Тони заверила нас, что вернется домой к семи. Может, нам будет интересно побродить по городу или заглянуть в магазины («Я в полном восторге от здешних магазинов!» — воскликнула Тони, широко распахнув свои большие голубые глаза), а потом пообедаем в «Ла Конха», лучшем ресторане в городе, по ее словам, и Сэм подтвердил эту информацию. На ходу чмокнув Сэма в щеку, Тони бросила нам: «Так увидимся позднее», — и мгновенно птицей взлетела по каменным ступенькам. На секунду над нашей головой мелькнули ее длинные ноги, босоножки, болтавшиеся в руке, — и она исчезла. Еще через несколько секунд услышат шум отъезжающей машины.

— Я без памяти влюблен в нее, — сказал Сэм, а я тут же вспомнил Джорджа Харпера, который произнес те же слова на допросе в полиции, и меня пронзило острое чувство вины перед ним.

На потолке нашей ванной жили два паука, каждый размером с монетку в пятьдесят песо. Я хотел уничтожить их, но Дейл воспротивилась, указав, что пауки поселились здесь раньше нас и имели законное право на свою площадь. Она дала им имена: Айк и Майк. Входя в ванную, я каждый раз смотрел, где они находятся и что делают. Пауки неподвижно сидели на одном месте, казалось, они прилипли к нему. Паутины не плели. Просто сидели неподвижно. Непонятно, чем же они питались.

* * *

В первое же утро нашего пребывания на «Каза Эспинья» я понял, почему Сэм решил уволить своих слуг. Проснувшись в то утро, мы поспешно привели себя в порядок, и к половине восьмого все были готовы, но Карлос с Марией появились на кухне только к девяти часам и начали готовить завтрак. По словам Марии, они не поняли (хотя Тони накануне отдала распоряжение на чистом испанском языке), в котором часу господа собирались завтракать. Зато сам завтрак оправдал наши долгие ожидания: свежий апельсиновый сок, папайя, особым способом приготовленная яичница с ветчиной (хрустящая корочка и чуть-чуть соли), крепкий черный кофе в глиняных кружках, которые Сэм привез из последней поездки в Гвадалахару. Сэм поинтересовался, передают ли еще по телевизору ту дурацкую рекламу бескофеинного кофе «Брим», в которой актеры, пропев хором: «Пейте только кофе „Брим“ — и здоровье ваше с ним», заливались истерическим хохотом, как будто это была самая удачная шутка века. Я не смог ответить на этот вопрос, потому что не люблю смотреть телевизор.

На вилле телевизора не было. И телефона — тоже. Сэм объяснил мне заранее, что, в случае необходимости, можно доехать до отеля «Гарса Бланка» — милях в двух отсюда, по дороге к городу, — там есть телефон, и если звонят обитателям виллы, управляющий любезно отправляет за ними посыльного. Перед отъездом я на всякий случай оставил Синтии номер телефона этого отеля, но не ожидал звонков, если только не случится что-то из ряда вон выходящее. Сэм сказал, что мог бы установить телефон на вилле, но предпочитал обходиться без него.

— Из всех достоинств здешней жизни больше всего ценю покой, — сказал Сэм. — Шум поднимает только стая зеленых попугаев, которая каждое утро пролетает мимо моей террасы ровно в девять часов. Как только вспомню, Мэттью, что в Калузе телефон трезвонит без умолку каждые десять минут, мне становится нехорошо. Просто счастлив, что уехал, и обратно ни за что не вернусь.

Я был тоже счастлив пожить вдали от всей той суеты. Но, в отличие от Сэма, мне предстояло вернуться к пятому декабря.

* * *

В воскресенье Сэм разбудил нас в семь утра, объявив, что сразу же после завтрака отправляемся на лодке в Ялапу, — до этой части побережья можно добраться только по воде часа за два. Мы погрузились на паром (вместо обещанной лодки) и к девяти утра прибыли в Ялапу. Ленч у нас состоялся в ресторанчике на берегу под названием «У Рохелио», где бродячий разносчик пытался всучить Дейл заколку для волос, сделанную из раковины (она купила точно такую же в Пуэрто-Валларта на сорок песо дешевле). Затем мы расположились на пляже, и тут я познакомился с человеком, который неожиданно снова напомнил о том, что ожидало меня по возвращении в Калузу.

Они с женой приехали позагорать и устроились рядом с нами. Мне не доводилось встречать такой тоненькой женщины, как его жена, с такой непропорционально пышной грудью. Ее груди просто вываливались из лифчика коричневого бикини, которое почти сливалось с загоревшей до черноты кожей, волосы у нее были черные. Женщина улыбнулась мне, устраиваясь поудобнее на расстеленном одеяле, муж улыбнулся тоже, и вскоре мы разговорились. Он рассказал мне, что они живут в Мексике уже восемь лет, а до этого он работал в рекламном агентстве в Нью-Йорке. Его там обвинили в убийстве жены, которую он якобы задушил как-то ночью в приступе ярости. После судебного разбирательства, продолжавшегося почти два месяца, оправдали. Вскоре после окончания процесса он ушел с работы, распродал имущество и переехал вместе со своей бывшей секретаршей сюда, в Ялапу. Эта женщина с неестественно пышным бюстом, которая сейчас, улыбаясь, лежала рядом с ним на одеяле, его жена. Здесь они наконец обрели неведомое им дотоле счастье. Он рассказывал мне о своей жизни, заметно волнуясь, губы и веки подергивались в нервном тике, и я ощущал в его словах столь глубокое и трогательное одиночество, что сам чуть не расплакался. Паром готовился к отплытию, и мы на прощание крепко пожали друг другу руки. Я брел по воде вслед за Дейл и своей дочерью к поджидавшей нас моторной лодке и думал о Джордже Харпере, который, сломав решетку, сбежал из тюрьмы, угнал машину шерифа, — и понимал, каким одиноким должен он себя чувствовать. Паром отчалил в половине пятого, и к семи мы вернулись в Пуэрто-Валларта. Пообедали в городе в ресторане, и за обедом Джоан сообщила нам великую новость: завтра предстоит необычный день: завтра она впервые обновит на публике свое бикини, а поэтому требует отнестись к этому событию со всей серьезностью и не подшучивать над ней. Когда вернулись на виллу, вся «женская половина», как называл их Сэм, тут же отправилась спать, оставив нас с хозяином в гостиной сыграть партию в шахматы и выпить по рюмочке коньяка. Сэм играл белыми, я — черными. Не прошло и десяти минут, как Сэм сделал мне мат.

— Что с тобой? — спросил он.

Я рассказал ему о деле Харпера. Рассказал о своей беседе с Ллойдом Дэвисом и его женой, с Салли Оуэн и ее бывшим супругом, рассказал о своем разговоре с матерью Харпера и с ее соседкой, поведал о своем неудачном визите к Китти Рейнольдс, поделился своими подозрениями, что почти все лгали мне.

— Никто не лжет просто так, если не хочет скрыть что-то, — сказал Сэм.

— Но они все лгали. Неужели у каждого есть что скрывать?

— Да, если налицо преступный сговор.

— Погоди, Сэм, какой «преступный сговор»?

— Может, наркотики? — предположил Сэм.

— Нет, нет.

— Флорида по количеству туристов занимает второе место в Штатах. Ты говоришь, некоторые из них живут в Майами?

— Да.

— Торговля наркотиками там приносит доход в семь миллионов долларов, — сказал Сэм, — семьдесят процентов кокаина, восемьдесят — марихуаны и девяносто процентов всякой дряни поступают в Штаты из Южной Америки через порт в Майами.

— Не думаю, что Харпер и его жена замешаны в торговле наркотиками.

— А их друзья?

— У меня нет оснований подозревать их, Сэм.

— Тогда почему они лгут?

— Не знаю.

— Ладно, оставим это. Что еще?

Я рассказал ему, что поручил Карлу Дженнингзу допросить служащего заправочной станции, который продал Харперу канистру для бензина и залил в нее пять галлонов; рассказал, что просил Карла выяснить, почему на канистре не оказалось отпечатков пальцев Лумиса, а потом добавил, что меня волнует отсутствие вестей от Карла.

— Ты оставил ему телефон «Гарса Бланка»?

— Да.

— Так сегодня ведь — воскресенье, — напомнил Сэм. — В четверг был День Благодарения, и твоя контора, вероятно, в пятницу не работала…

— Это верно.

— Ты же не можешь требовать от своего Карла, чтобы он работал на уик-энде, Мэттью. Кроме того, ему известно, что ты вернешься только к пятому декабря, так что даже получив эту информацию — а разузнать все это, между прочим…

— Это не моя идея, — прервал я его. — Выполняю поручение Джима Уиллоби.

— Ты с ним работаешь?

— Да.

— Хороший парень; правда, иной раз ведет себя как параноик. Скай Баннистер — лучший из окружных прокуроров, работавших в Калузе, а я повидал немало на своем веку, можешь мне поверить. Уиллоби так поливает его грязью, что невольно подумаешь… — Сэм покачал головой. — В любом случае, — добавил он, — к тому времени, как вернешься домой, тебя будет ждать информация об этой канистре, не волнуйся.

— Да, — согласился я, — наверное, ты прав.

— Зачем тебе знать о ней здесь?

— Да вроде незачем.

— Верно. Расслабься, Мэттью. Наслаждайся тем, что ты в этих благословенных краях, наслаждайся красотами Мехико, когда попадешь туда. Очень скоро тебе предстоит возвратиться на свои соляные копи — в Калузу.

— Как по-твоему, я правильно веду это дело? — спросил я.

— Как бы ты ни вел его, закрыть его не удастся, — ответил Сэм, ухмыльнувшись.

Мы допили коньяк. Сэм поднялся и, зевнув, заметил, что завтра можно поспать подольше, так как никаких мероприятий, кроме похода на пляж, не предвидится. Дейл еще не спала, когда я вошел.

— Что здесь затевают? — спросила она.

— О чем ты?

— Почему Тони с таинственным видом шмыгает туда-сюда?

— Мне так не показалось.

— А ты не обратил внимание, что она все время шепчется о чем-то с Карлосом и Марией?

— Нет.

— Интересно, что они затеяли? — снова спросила Дейл.

Что затеяла Тони, нам удалось узнать только в восемь часов вечера, в понедельник. Вся наша четверка: Сэм, Тони, Дейл и я — Джоан наконец вернулась с пляжа и торопливо укладывала свои вещи внизу — сидела в гостиной и пила «Пинья Коладас», приготовленный Карлосом. Вдруг мы услышали, что к вилле подъехало несколько машин, захлопали дверцы, послышались голоса окликавших друг друга людей, кто-то засмеялся, — и внезапно заиграл маленький оркестр. Тони расплылась в улыбке, когда человек двенадцать гостей в сопровождении группы «марьячи» спустились по ступенькам с верхнего этажа и вошли в гостиную. Во всю силу своих легких они пели хором: «Счастливого дня рождения!», а группа музыкантов аккомпанировала, придавая мелодии несколько мексиканский оттенок.

— Черт побери! — воскликнул Сэм и обнял сначала Тони, потом нас с Дейл, а потом — всех гостей, которых Тони пригласила отпраздновать шестидесятипятилетие Сэма. Карлос и Мария, ничего, разумеется, не объяснив, только предупредили нас, что обед будет подан к девяти часам, и теперь они спускались по ступенькам с подносами, уставленными блюдами устриц и стаканами с «Пинья Коладас». Им помогала сестра Марии Бланка, специально нанятая по такому торжественному случаю, она несла блюдо с закусками. Группа «марьячи» состояла их двух гитаристов, трубача, скрипача и ударника с маракасами. На них были гофрированные белые рубашки, на шее — голубые шелковые шарфы, на голове — сомбреро, вполне пригодные для путешествия по морю совы и котенка, все одеты в блестящие черные костюмы, к брюкам пришиты маленькие серебряные колокольчики. Они живописно расположились около камина и, вдохновленные приподнятым настроением гостей и чудесным напитком, которым угостил их Карлос, заиграли попурри из мексиканских песенок, которые получались у них значительно лучше, чем «Счастливого дня рождения!».

— Удался мой сюрприз? Ты удивился? — спросила Тони Сэма.

— Не устаю удивляться тебе каждый день, дорогая, — ответил Сэм и крепко ее обнял.

Четверо из приглашенных жили неподалеку — на холме: супружеская пара из Мичигана (он был школьным учителем, а сейчас вышел на пенсию) и два гомосексуалиста. Они только что закончили строительство дома, обошедшегося им в 250 тысяч долларов, здесь они нашли себе убежище от не столь благоприятного для них климата Пенсильвании. Остальные гости приехали из города, одни, как и Сэм, являлись арендаторами недвижимости сроком на 99 лет, другие — законными владельцами. Гости разбились на две неравные группы: семь мексиканцев и пять американцев; лишний мужчина (который в данном случае играл роль женщины) был мексиканцем, из-за него мексиканская группа и оказалась более многочисленной, он (или она) был женат (или замужем) на владельце фермы крупного рогатого скота из Пенсильвании, ушедшем на пенсию. Я увлекся разговором с этим владельцем фермы (мне не приходилось раньше встречаться с такими людьми), как вдруг услыхал шум мотора: какая-то машина с трудом преодолевала крутой подъем и приближалась к вилле. Сначала я решил, что прибыли новые гости, но тут появился Карлос и оживленно заговорил о чем-то по-испански с Тони. Тони торопливо направилась ко мне и под звуки очень популярной мексиканской песенки, которую знал даже я, прокричала в ухо: «Мэттью, приехал посыльный из „Гарса Бланка“. Тебе звонили».

Посыльный оказался шофером, у него был такой же джип, как у Сэма, только поновее, и не зеленый, а белый, кроме того, его боковые дверцы украшали рекламные щиты отеля «Гарса Бланка». Посыльный, естественно, не знал ни слова по-английски. Пока по извилистой дороге, ведшей к подножию холма, мы добирались до поворота на шоссе, до меня все еще доносились звуки музыки.

Мексиканец гнал машину с бешеной скоростью, и через семь минут мы добрались до отеля. Молодая мексиканка в вечернем платье недовольно нахмурилась, когда я, подойдя к конторке, прервал ее оживленную беседу с администратором отеля. «Черт бы побрал этих американцев!» — прочел я в ее взгляде. Я назвал администратору свое имя.

— Да, да, мистер Хоуп, — сказал он, — позвоните, пожалуйста, по этому номеру. Телефонная будка вон там, слева. Можете оплатить разговор наличными или воспользоваться кредитной карточкой.

Номер, который он нацарапал на листке почтовой бумаги с штампом отеля, принадлежал Морису Блуму. Блум звонил мне из полицейского управления.

* * *

— Мори, — сказал я, — это Мэттью.

— Привет, Мэттью, — ответил Блум, — извини, что потревожил тебя, но это очень важно.

— Что случилось?

— Позвонил твоему партнеру, и он дал мне этот номер, чтобы, в случае чего, я мог с тобой связаться. Надеюсь, не доставил тебе лишних хлопот…

— Нет, нет, — успокоил я его, — ничего страшного. Так в чем дело?

— Поверь, мне очень неприятно сообщать тебе такие новости, но решил, что лучше ввести тебя в курс дела. Парень твой все в бегах, не можем найти его, а сегодня убит еще человек, похоже, это дело рук Харпера.

— Что?

— Убита Салли Оуэн.

— Что?

— Тело обнаружила ее соседка… который там у вас час? Какая у нас разница во времени?

— У нас половина четвертого, — ответил я.

— Всего час разницы по сравнению с нами, верно?

— Мори, объясни мне…

— Соседка Салли зашла к ней около семи часов по нашему времени, чтобы вернуть хозяйке блюдо для пирога. Милая дама обнаружила труп. Салли лежала на полу около раковины. Голова разбита, Мэттью. Молотком.

— Почему думаешь, что молотком?

— Орудие убийства валялось на полу, рядом с телом.

— А почему решил, что Харпер…

— На ручке молотка его инициалы, Мэттью. На ручке выжжено Д.Н.Х. — Джордж Н. Харпер.

— Кто угодно мог выжечь эти инициалы на…

— Это все понятно. Но молоток действительно принадлежал Харперу, в этом мы уверены, — и это уже второе убийство, Мэттью. Я вот о чем подумал: не мог бы ты, от себя лично, обратиться к нему, поговорить с ним, может, сумел бы уговорить его явиться с повинной, пока твой Харпер не укокошил еще кого-нибудь, Мэттью.

— Как я могу поговорить с ним, если понятия не имею, где он?

— Мог бы выступить по телевидению.

— Каким образом, Мори?

Он не ответил.

— Мори, я звоню тебе из Мексики, — сказал я. — Как я могу выступить по телевидению, если я сейчас в Мексике?

Он по-прежнему хранил молчание.

— Мори, — сказал я, — мой ответ: «нет».

— Я надеялся…

— Я тебе уже сказал: «нет».

— Чтобы Харпер не убил еще одного, Мэттью.

На этот раз я не нашел что сказать ему.

— Подумай об этом, — предложил Блум. — Как там у вас с погодой?

— Прекрасно, — ответил я.

— Так ты подумай, — повторил он и повесил трубку.

Глава 8

Я прибыл в Калузу, сделав пересадку в Хьюстоне, на следующий день, во вторник, первого декабря. С аэродрома, не заезжая домой, направился прямо в контору, перебросился парой слов со своим партнером Фрэнком (который тут же объяснил мне, что я не мог сделать ничего более глупого, чем связаться с детективом Морисом Блумом), а потом попросил Синтию узнать, не может ли Карл Дженнингз на минутку заглянуть ко мне.

Я не отважился позвонить своей бывшей супруге, чтобы сообщить об изменившихся планах и порадовать известием, что Джоан отправилась с Дейл в Мехико без меня. Честно говоря, мне совсем не хотелось обсуждать с ней этот вопрос, но Калуза — маленький городок, и если столкнусь со Сьюзен в каком-нибудь ресторане или супермаркете, ей, естественно, захочется узнать, что я здесь делаю и где, черт побери, ее дочь, — тогда волей-неволей придется объяснить, что я уговорил Джоан и Дейл продолжать свой отпуск без меня. Уж лучше рассказать Сьюзен об этом по телефону. Но чуть попозже.

Карл Дженнингз явился ко мне с отчетом.

— С ума можно сойти от скуки, — сказал он, — никакого разнообразия: этот парень убил еще одну.

— Пока это только голословное утверждение полиции, — возразил я.

— Которое поддерживают все газеты и телевидение, — парировал Карл. — Вы, наверно, видели заголовки утренних газет. Похоже, у нас появился собственный Джек Потрошитель. Я, во всяком случае, выполнил ваше поручение: разговаривал вчера с Гарри Лумисом, заехал к нему по дороге в контору. Вы же знаете, Фрэнк не одобряет, что наша фирма непродуктивно расходует время на…

— Да, да, в курсе. Так что сказал Лумис?

— Лумис показал мне ту комнатенку, где у них продают детали автомобилей и всякие там ветровые стекла, домкраты, сувенирные пепельницы, разные брелочки с эмблемой вашей машины, и в том числе — пятигаллоновые канистры для бензина. Там на полке еще с полдюжины точно таких же, как наша.

— Как та, что продали Харперу?

— Точно такие же, как та, что купил Харпер. Фабричная марка «Редди Джиф», канистра изготовлена в Огайо, у меня есть адрес изготовителя, если вам потребуется.

— Хорошо, что дальше? Что случилось в то утро, когда Харпер приехал на эту заправочную станцию?

— Лумис заправил бензином его машину, а Харпер сказал ему: «Мне бы еще и канистру налить. У вас есть канистры?» Лумис повел его в ту комнату и предложил: «Выбирай любую». Такой был приблизительно разговор.

— Наверное, сказал: «Вытаскивай любую».

— Верно.

— Он именно так сказал?

— Вроде так. Дело в том, что Лумис оставил Харпера в этом помещении одного, чтобы тот сам выбрал себе, какая ему приглянется, и ушел снять показания счетчика.

— Выходит, Харпер сам взял с полки канистру, верно?

— Так говорит Лумис. Харпер достал канистру с полки и вынес ее на улицу. Лумис был у бензонасосов.

— Что потом?

— Харпер попросил его налить в канистру бензин.

— И?

— Лумис отвинтил крышку, потом…

— Лумис?

— Да.

— Что потом?

— Налил в канистру бензин, — ответил Карл, пожав плечами.

— Кто завинчивал крышку?

— Лумис.

— Он брал канистру за ручку?

— Нет, он только завинтил крышку.

— Кто поставил канистру в машину?

— Харпер взял ее и поставил в кузов.

— А это означает, что отпечатки пальцев Лумиса все же остались на крышке.

— Нет.

— Почему же? Если Лумис завинчивал крышку…

— Да, но у Лумиса были грязные руки, он перед приходом Хар-пера менял в какой-то машине свечи. Лумис заметил, что крышка канистры грязная, и обтер ее тряпкой.

— Харпер говорил мне, что не помнит этого.

— Харпер в это время уже сидел в кабине, прогревал мотор. Лумис крикнул, чтобы он подождал минутку, обтер крышку, сказал: «Все в порядке», — что-то вроде этого, — и махнул рукой, чтобы тот ехал.

— Понятно, — сказал я. — Теперь ясно, почему на канистре нет отпечатков пальцев Лумиса. Если убийца Мишель в перчатках…

— Конечно, в перчатках… — с большим сомнением повторил Карл.

— Тогда на канистре остались отпечатки пальцев одного только Харпера.

— И на ручке молотка — тоже, — подсказал Карл.

— Что?

— Отпечатки пальцев Харпера обнаружены и на молотке. Только Харпера. Об этом было в утренних газетах. — Карл в нерешительности замолчал. — Мэттью, — начал он после непродолжительной паузы, — конечно, это меня не касается, я человек маленький и опыта у меня маловато… Но по-моему, все это дело рук Харпера. Оба убийства. — Он опять замялся. — Когда полиция разыщет его, может, следует посоветовать ему признать себя виновным?

* * *

Как только Карл вышел из кабинета, я позвонил Блуму.

— Я на месте, — обрадовал я его.

— Не сомневался, что вернешься, — ответил Блум. — Оценил твою жертву, Мэттью. С Харпером дело плохо, хуже не бывает. Надеюсь, ты не откажешься…

— Что значит «хуже не бывает»?

— Похоже, теперь нет сомнений, что молоток действительно принадлежал Харперу. Сосед Харпера, жизнерадостный молодой человек, который был близко знаком с ним…

— Как его имя? — спросил я, пододвигая к себе блокнот.

— Роджер Хокс, Уингдейл-Уэй, 1126.

— Белый или черный?

— Черный. Если хочешь, поговори с ним, Мэттью, но не услышишь от него ничего нового.

— Что же он рассказал полиции?

— Он сказал, что этот самый молоток, который он одалживал у Харпера пару недель назад. Парнишке понадобилось кое-что починить в доме, он и зашел к Харперу одолжить у него молоток — знал, что у Харпера очень хорошие инструменты. Вот этот самый молоток парнишка и брал у него, сразу опознал, буквы Д.Н.Х. на ручке, выжжены по дереву.

— А когда вернул молоток Харперу?

— В тот же день.

— Понял, — сказал я.

— Это еще не все, я же тебе сказал, что у Харпера дела — хуже некуда.

— Что может быть еще хуже? — изумился я.

— Гараж у Харпера надежно заперт. Ни один Микки Маус не проскочит. На той двери, что соединяет гараж с домом, — тоже замок. В гараже только две двери, и обе заперты. Ни на одной из этих дверей не обнаружено следов взлома.

— Ну и что?

— А то, что Харпер сам вошел в гараж и взял свой молоток с…

— Или вошел человек, у которого был ключ, — возразил я.

— У кого же еще мог быть ключ, Мэттью? Мишель убита…

— Харпер ведь не забрал своих вещей, когда удрал из тюрьмы?

— Нет, но…

— Разве при аресте у него не отобрали бумажник, ключи и…

— Ну да.

— Если у Харпера не было ключей, как же ему удалось отпереть дверь гаража или…

— Некоторые прячут ключи в укромном месте. В какой-нибудь коробке с магнитным устройством…

— Чтобы облегчить труд грабителей, верно?

— Да, Мэттью, но…

— Даже если вне дома у Харпера и был тайник, его мог обнаружить кто угодно, так?

— Да, но…

— Из этого вытекает, что совсем необязательно именно Харпер…

— Мэттью, мы с тобой не на судебном разбирательстве. Я пытаюсь только объяснить, как все это выглядит с нашей точки зрения, ясно? Согласен, забыл о том, что у Харпера нет ключей, раз человек сбежал из тюрьмы, у него, конечно, нет ключей от дома, все это верно, Мэттью. Но если в тайнике около дома был спрятан запасной ключ и если Харпер воспользовался этим ключом, чтобы отпереть свой гараж, тогда понятно, почему его отпечатки пальцев обнаружены на молотке, который валялся рядом с телом убитой. Это неопровержимый факт, Мэттью: на орудии убийства есть отпечатки пальцев Харпера. Более того, в обоих случаях: и на канистре, и на молотке. Очень прошу: выступи сегодня вечером по телевидению, я уже позвонил на нашу станцию и в Тампу, они ведут вещание на более обширную территорию. Готовы выпустить тебя в эфир, если согласишься приехать к ним. Дело за тобой. Но должен сказать тебе еще кое-что, может, это повлияет на твое решение, Мэттью.

— Что еще?

— Машину шерифа мы нашли, ту, что угнал Харпер, когда удрал из тюрьмы. Ее бросили неподалеку от поста дорожной полиции, у реки. У шерифа в машине на заднем сиденье всегда лежал автомат, Мэттью. Он исчез. Харпер забрал его с собой, а машину пустил под откос. А это означает, что в той инструкции, которая разослана по всем постам, сейчас написано: «Вооружен и очень опасен». Ты меня слушаешь, Мэттью?

— Да.

— Мы запросили списки всех угнанных в нашем районе машин с того дня, как Харпер сбежал из тюрьмы, — с прошлого четверга. Внушительный список, никогда бы не подумал, что столько ворья в таком милом тихом местечке, как Калуза. Так вот, мы разослали по всем полицейским участкам вместе с инструкцией номера этих машин. На тот случай, если Харпер украл еще одну машину, бросив шерифовскую. Итак, вот что у нас на сегодняшний день: мы разыскиваем человека, который скрывается от правосудия, которому предъявлено обвинение в убийстве первой степени, который, вполне вероятно, сидит за рулем украденной машины, вдобавок вооружен автоматом. Теперь представляешь, Мэттью, как все это выглядит?

— Да, Мори.

— Моя совесть чиста: я тебе все объяснил. Учти: в нашем штате встречаются такие тупоголовые блюстители порядка, которые не станут вежливо задавать вопросы, если им попадется черный как смоль «ниггер», вероятно, совершивший два убийства подряд, а вдобавок вооруженный нашпигованным свинцом автоматом. Все пытаюсь объяснить тебе, что для нас обоих сложилась крайне тяжелая ситуация. Я хочу, чтобы Харпер сдался добровольно, до того как совершит третье преступление. Ты заинтересован в том, чтобы он живым и здоровым оказался у нас, а не стал бы сам очередной жертвой.

— Мне все ясно, — сказал я, — организуй это телешоу.

— Спасибо тебе, — поблагодарил меня Блум.

— Но у меня к тебе две просьбы, — продолжал я.

— Говори.

— Мне хотелось бы осмотреть место происшествия.

— Которое?

— Дом Салли Оуэн.

— У нас там все еще выставлена охрана. Передам на пост твою фамилию, и тебя впустят. Мои люди и ребята из лаборатории уже закончили там работу, так что твое появление не повредит следствию.

— Кроме того, хотел бы заглянуть в гараж Харпера.

— Постараюсь достать ключи от его дома в тюрьме округа.

— Ты мне перезвонишь?

— Как только все улажу, — пообещал Блум. — Договорюсь с телевизионщиками, скорее всего выйдешь в эфир здесь, в Калузе, в шестичасовом выпуске новостей. И твое выступление запишут на пленку, чтобы вставить его в одиннадцатичасовой выпуск новостей в Тампе. Хочешь, пришлю за тобой машину? Понимаю, у тебя сегодня тяжелый день.

— Это было бы неплохо.

— Позвоню тебе позднее, — пообещал Блум и повесил трубку. Затем я позвонил Сьюзен, которая, как всегда, была само очарование.

— Ты что, хочешь сказать, что она поехала в Мехико с Дейл? — заорала моя бывшая супруга.

— Да, — подтвердил я, — и это была моя идея. Мне пришлось вернуться, но мне не хотелось портить Джоан каникулы только из-за того, что так неудачно сложились обстоятельства.

— А со мной ты не счел нужным даже посоветоваться? — спросила Сьюзен.

— Мне это просто не пришло в голову, — парировал я.

— Тебе не мешало бы ознакомиться с нашим бракоразводным соглашением, хотя бы раз внимательно прочитать его, забулдыга, — заорала Сьюзен.

Никогда еще она не называла меня так.

— Наизусть выучил все пункты нашего соглашения, — спокойно ответил я. — Там ни слова нет о том, что нужно консультироваться с тобой, пока Джоан «находится на попечении своего отца», черт бы тебя побрал! — Цитата из нашего бракоразводного соглашения прозвучала далеко на так спокойно, как начало фразы.

— Я позвоню своему адвокату, — пригрозила Сьюзен.

— Зачем? Хочешь, чтобы он потребовал экстрадикции[30] Джоан из Мексики? Ради Бога, Сьюзен, в субботу Джоан будет дома, осталось всего четыре дня. Клянусь тебе, Дейл…

— Слышать ничего не хочу о Дейл, — прервала она меня.

— Могу тебя заверить, что Дейл вполне достойна доверия, — спокойно продолжал я, взяв себя в руки, — и позаботится о Джоан, пока они будут в Мексике.

— Где будут питаться всякой дрянью, — продолжала вопить Сьюзен.

— Дейл этого не допустит, — возразил я.

— Если с моей дочерью что-нибудь случится…

— С нашей дочерью, — поправил я.

— Что и говорить, ты — прекрасный отец: бросил ее с незнакомой… — продолжала Сьюзен, не слушая меня.

— Дейл — не «незнакомая».

— В этом не сомневаюсь, — язвительно сказала Сьюзен.

— Сьюзен, — я тоже повысил голос, — я позвонил тебе, чтобы сообщить: я — дома, а Джоан — еще в Мексике. Она вернется в эту субботу, больше нам с тобой говорить не о чем.

— Элиот найдет о чем поговорить с тобой.

— Буду рад звонку этого слащавого подонка, — ответил я, кипя от ярости, и бросил трубку.

* * *

В Калузе найдется немало охотников доказать с цифрами в руках, что черным в нашем городе живется гораздо лучше, чем их собратьям в таких больших городах, как Нью-Йорк или Детройт. Вам с гордостью укажут на тот факт, что в Новом городе, где живут черные, многие дома стоят от сорока до пятидесяти тысяч долларов, — а это по карману далеко не всем белым, такое могут себе позволить только нижние слои среднего класса. Эти люди упорно не хотят замечать, что на выступлениях проповедников или известных общественных деятелей в зале на две тысячи мест присутствует не более восьми чернокожих. Такие вроде бы незначительные факты говорят о многом. Я на такие вещи обращаю внимание. Как и мой партнер Фрэнк.

Накануне ночью, в Пуэрто-Валларта, я почти не спал: звонок Блума, предстоящее объяснение с агентом из бюро путешествий, а также группа «марьячи», которая услаждала наш слух до двух часов ночи, — все это так подействовало на меня, что утром, когда Сэм подвез меня в аэропорт, в голове гудело, и я еле передвигал ноги, как сонная муха. И все последующее: два часа, проведенные в аэропорту Хьюстона, плохие известия, полученные от Блума, неприятный разговор со Сьюзен — не помогло вернуть бодрое настроение. Направляясь к дому Салли Оуэн, которая жила через три дома от Харпера, я пребывал в странном расположении духа: какое-то бредовое состояние, как у пьянчужки, который скандалит с добродушным барменом и в то же время сам подсмеивается над своей агрессивностью.

Дом Салли был обшит дранкой и выкрашен в белый цвет, участок обнесен изгородью. Полицейский у дверей тоже был белым. Высокий, плотный человек в синей форме и с пистолетом «маг-нум-357» в кобуре у пояса. Толстая красная физиономия усеяна веснушками, под мышками — пятна пота, рыжеватые бачки и хохолок, выбившийся из-под форменной фуражки. Он внимательно наблюдал, как я приближаюсь к нему по дорожке, ведущей к дому.

Табличка с надписью «Место преступления» украшала входную дверь, а громадный висячий замок надежно охранял ее от непрошенных посетителей.

— Не приближайся, приятель, — крикнул полицейский, помахивая дубинкой.

— Я — Мэттью Хоуп, — объяснил я. — Детектив Блум пообещал…

— Да, да, все в порядке, — сразу сменил тон страж порядка, — вы хотите осмотреть место происшествия, верно?

— Верно.

— Вы из отдела окружного прокурора?

— Нет.

— Тогда откуда же?

Мне не хотелось предъявлять удостоверение личности, поэтому я уклонился от ответа на этот вопрос.

— Блум ведь звонил вам?

— Передал по рации через патрульную машину, которая здесь курсирует.

— Значит, все в порядке, мне можно зайти, — сказал я.

— Конечно, — согласился полицейский и, вытащив из кармана ключ, отпер замок. — Только лучше ничего не трогать.

Я не стал объяснять ему, что, по словам Блума, полицейские закончили свою работу. Присутствие этого человека почему-то раздражало меня, возможно, виной тому был разговор с Блумом о некоторых тупоголовых блюстителях порядка, которые запросто могут пристрелить чернокожего.

Ощущение того, что здесь произошла трагедия, витало в воздухе. Я почувствовал это, едва переступив порог дома. В скудном свете, просачивавшемся сквозь небольшое окно в прихожей, я разглядел старинные напольные часы, они не были заведены. На полу валялось несколько конвертов, заброшенных в щель почтового ящика. Почтальон выполняет свою работу в любую погоду: идет ли снег, идет ли дождь, даже если выпадет град, — или совершается убийство. Через открытую дверь кухни на покрытом линолеумом полу видны были очерченные мелом контуры тела. Более мелкими линиями, проведенными красным мелом, обозначено местонахождение молотка, футах в трех от первого контура. Белым мелом обведено то место, где лежала Салли Оуэн, и зафиксировано положение ее тела.

Я вошел на кухню, стараясь не наступать на эти линии.

Мне хотелось представить, как входит в дом Джордж Харпер, Салли в этот момент у кухонной раковины, удивлена его появлением. Он поднимает над головой молоток и наносит ей несколько ударов по черепу, а затем, бросив молоток, исчезает в темноте. Почему? Непонятно. Зачем ему убивать ее? Зачем оставлять на месте преступления орудие убийства, да еще со своими инициалами и отпечатками пальцев? «Люди, совершившие убийство, часто теряют рассудок, — сказал мне Блум, — даже профессиональные убийцы». Харпер не был профессионалом, хотя, если верить полиции, вполне мог стать им: два убийства за считанные дни, — постоянная практика совершенствует мастерство. И похоже, Харпер каждый раз терял рассудок: в первом случае оставил на месте преступления канистру для бензина со своими отпечатками пальцев, а во втором случае оставил очень важную улику: свой молоток. Почему? Я не находил правдоподобного объяснения. Потерял он рассудок или просто был глуп? Или это какая-то странная беспечность? Губительная опрометчивость? Все эти качества в совокупности? Или ни одно из них?

Я вернулся в прихожую.

Около дюжины конвертов по-прежнему валялись на полу, в косых лучах заходящего солнца видны были плавающие в воздухе пылинки. Дверь слева вела из прихожей в маленькую гостиную. Диван и два кресла. Зеленый ковер на полу. Занавески в гостиной раздвинуты, поэтому в ней гораздо светлее, в солнечных лучах также бесшумно плавают пылинки. Над диваном висит картина, написанная маслом: два шотландских терьера, как на рекламе виски «Блэк энд Уайт», на поднятых кверху мордах настороженное выражение. Я подошел поближе, чтобы разглядеть подпись автора. Отсутствует. Очень слабый образчик натуралистического направления в живописи. В марте — апреле, когда самый большой наплыв туристов, такие «картины» продают на уличных выставках по пять долларов за штуку. Так Салли, у которой не было ни капли таланта и художественного вкуса, рисовала просто из любви к искусству? И очень любила животных, особенно собак? Или, наоборот: ненавидела животных, а поэтому предпочла повесить на стену эту паршивую картину, чтобы не возиться с живыми существами, которые вечно вертятся под ногами и гадят по всему дому? Или Салли так любила приложиться к бутылочке, что скопировала с этикетки виски двух дворняжек, белую и черную, чтобы они напоминали ей о той блаженной минуте, которая при любых атмосферных условиях наступает в Калузе в половине пятого вечера вместе с окончанием рабочего дня?

Вернувшись в прихожую, я открыл следующую дверь: спальня.

Неприбранная кровать с водяным матрасом. На полу, около кровати, еще один матрас, покрытый смятой простыней. На стенах картины, очевидно, кисти все того же бездарного художника. Подписи нет и на них. Некоторые даже без рам. Полотна разной величины, одни — около трех футов, есть и поменьше и побольше. Все написаны маслом. Сюжеты картин по банальности не уступают манере исполнения. Над постелью висит полотно без рамы, размером, по-моему, 4x6 футов. На картине изображены перечница и солонка, в сотни раз больше натуральной величины. Слева от окна, около кровати, картина поменьше. На ней нарисованы две шахматные фигуры: белая и черная, надо полагать, король и ферзь, если только на голове у них короны, а не что-то другое. Справа от окна еще одна работа того же мастера: два пингвина на льдине. Напротив кровати еще картина: игральные кости, так же, как и солонка с перечницей, увеличены в сотни раз, картина по высоте около трех футов. Несколько полотен без рам прислонены к стене около двери. На одной — две птички, очевидно, ворона и голубь, на другой — две зебры, нарисованы из рук вон плохо. Над комодом, рядом с зеркалом, в черной рамке под стеклом, первая полоса калузской «Дженерал трибюн». В глаза бросился набранный жирным шрифтом заголовок: «Чернокожий бизнесмен убит наповал». Я наклонился и прочитал заметку.

Год назад, в начале августа, патрульный полицейский заметил машину, припаркованную у обочины дороги в аэропорт. Было шесть часов утра. Полицейский проехал мимо, записал номер машины, а затем, на всякий случай, запросил по рации Тампу. Ему ответили, что машина украдена. Полицейский доехал до аэропорта, а затем вернулся обратно: машина все еще стояла на том же месте. Водитель сидел, положив голову на руль. Полицейский достал револьвер, постучал в боковое стекло и попросил водителя показать удостоверение личности и права. Водитель, опустив стекло, ответил ему: «Оставьте меня в покое», а потом, видимо, передумав, потянулся к «бардачку». Полицейский дважды выстрелил ему в голову.

Это трагическая история. Позднее выяснилось, что убитый — владелец мастерской по чистке ковров. Накануне ночью ему сообщили, что внезапно скончалась его сестра, которая жила в Чикаго. Он тут же помчался в аэропорт, чтобы успеть на первый утренний рейс, но, очевидно, сраженный горем, съехал на обочину дороги неподалеку от аэропорта и разрыдался, упав грудью на рулевое колесо. И тут к нему подошел полицейский. В Тампе что-то напутали с номерами машин, эта машина у них в списке не значилась. Но поскольку полицейский был уверен, что имеет дело с преступником, сработал условный рефлекс: полицейский решил, что человек потянулся к «бардачку» за оружием. Суд оправдал полицейского по всем пунктам предъявленного ему обвинения. Теперь я вспомнил это происшествие, ибо слушание дела в суде наделало немало шума в кругах юристов. И вот передо мной на стене спальни Салли Оуэн висела первая полоса газеты шестнадцатимесячной давности, оправленная в рамку и застекленная, рядом с ее бесценной коллекцией картин.

Я не знал, что ожидал найти в ее доме. Вероятнее всего, какие-то доказательства, что Джордж Харпер никак не связан с этим преступлением. Но в доме не оказалось ничего, заслуживающего внимания. Когда вышел на улицу, полицейский, охранявший дом, курил. Он, видимо, все еще думал, что я из отдела окружного прокурора, потому что, увидев меня, поспешно бросил окурок на землю.

— Нашли, что хотели? — спросил он.

— Спасибо, — поблагодарил я вместо ответа.

Блум ожидал меня неподалеку от дома Харперов, у обочины стояла белая полицейская машина с белым полицейским за рулем. Заметив меня, Блум открыл дверцу и вышел. Пожав руку, он спросил:

— Осмотрел дом?

— Да, — ответил я, — большое спасибо.

— Понравились тебе картины?

— Мазня какая-то.

— Конечно, ведь их рисовала Салли.

— Откуда знаешь?

— Ты не заходил в гараж?

— Нет.

— Там стоит мольберт с неоконченной картиной, длинный стол, на нем тюбики краски и шпатель. Ее соседка, та, что обнаружила тело, говорит, что Салли рисовала без передыху.

— И что же на той картине, в гараже?

— Да то же, что и на остальных: мазня.

— Я спрашиваю: что на ней нарисовано?

— Два долматинских дога, вроде тех, что держат в пожарных депо. Предмет ее вдохновения — фотография, вырезанная из газеты, — лежала на столе. Кстати, а что ты думаешь о газетной вырезке, которая висит у нее в спальне?

— Не знаю. Видно, это происшествие запало ей в душу.

— Это уж точно. Сукин сын убил человека, который ехал на похороны. Будь я черным, спалил бы полицейский участок в нашем городе. А Салли повесила эту вырезку в рамке, под стеклом, заметил? — спросил Блум. — Чтобы всегда держать перед глазами. Там об этом деле подробно рассказано, и Салли читала заметку каждый раз, как подкрашивала губы перед зеркалом… А как, по-твоему, зачем ей понадобился еще один матрас, на полу?

— Почему ты спрашиваешь об этом меня?

— Надеялся, что у тебя появились ценные соображения.

— Ни одного.

— У нее же громадная постель с водяным матрасом, на ней поместится вся русская армия. Так на черта ей еще матрас, на полу?

— Понятия не имею.

— Я — тоже. Но все это не дает мне покоя. А ты о чем думаешь?

— У меня не выходит из головы тот черный бизнесмен, которого ни за что ни про что застрелил полицейский. Вот это и не дает мне покоя.

— По всей вероятности, Салли это тоже волновало.

— Видно, у Салли Оуэн не было заказчиков, ее продукция так и осталась невостребованной.

— Может, после твоего выступления по телевидению от них отбоя не будет. Между прочим, я договорился, ты должен быть у них в половине шестого. Знаешь, где студия?

Телецентр, из которого велись передачи для Калузы, находился где-то на Юго-Западной магистрали. Я ответил Блуму, что не знаю точного адреса. Мне все еще было не по себе: головокружение, правда, исчезло, но чувствовал я себя неважно.

— Телестудия находится на Оулд-Редфорд, — объяснил Блум, — сразу по левой стороне увидишь белое здание с антенной-отражателем на крыше. Закончишь здесь и отправишься в Тампу. Я организую, чтобы тебя отвезли в обе студии и дождались, пока не освободишься, тебя это устроит?

— Вполне, — ответил я.

— Ты сегодня не в своей тарелке.

— Так оно и есть.

— Мне тоже не по себе. Честно говоря, Мэттью, мне очень многое не нравится в этом деле. И мне позарез надо задать Харперу еще несколько вопросов. Спросил бы его, например, как же он так свалял дурака? Понимаешь, один раз — куда ни шло. Можно объяснить. Убил человека, забыл стереть отпечатки пальцев с орудия убийства, ладно. Но дважды? Даже дрессированные блохи знают, что отпечатки пальцев следует уничтожать. Тебе не кажется все это странным, Мэттью?

— Кажется.

— Мне — тоже.

— Мы по разные стороны баррикады, Мори.

— Почему же? Я должен быть уверен, что арестован именно тот, кто нам нужен. Никогда не ловил рыбку в мутной воде, и мне совсем не хочется отправлять на электрический стул невинного человека.

— Так теперь ты думаешь, что Харпер невиновен?

— Я не говорю этого. По имеющимся у нас уликам мы должны были арестовать его и предъявить ему обвинение. Но он невиновен до тех пор, пока суд не скажет свое слово. Ведь именно так полагается по закону, Мэттью?

— В теории именно так, ты прав.

— Хотелось бы, чтобы именно так было и на практике, — сказал Блум. — А иначе получится, что я работал из рук вон плохо. Не горю желанием украсить розой петлицу фрака твоего подзащитного, если он в самом деле убил тех двух женщин. Но я тебе уже сказал: кое-что меня беспокоит. Мне надо получить от Харпера ответы на кой-какие вопросы. Постарайся сегодня вечером добиться успеха, Мэттью. Уговори его добровольно сдаться полиции.

— Попытаюсь.

— Договорились. Так ты хочешь осмотреть этот гараж?

Мы направились к дому Харпера, который как две капли воды был похож на дом Салли, расположенный неподалеку. Оба дома, наверное, строил один подрядчик, только дом Харпера был скорее серого, чем белого цвета, и участок огорожен не забором, а низкорослым кустарником, обозначавшим границы владения. Блум вытащил из кармана связку ключей.

— Пришлось писать расписку в получении, можешь представить? И это — офицеру полиции, — добавил он, покачав головой. — Забрал всю связку, потому что не знаю, какой из этих ключей от дома. У этого парня ключей больше, чем у тюремного надзирателя.

Блум перепробовал несколько ключей, пока наконец не нашел подходящего, отпер замок и потянул ручку вниз. Дверь гаража с грохотом поднялась.

Этот гараж ничем не напоминал гараж Ллойда Дэвиса в Майами, хотя они с Харпером занимались фактически одним делом. Гараж Харпера поражал царившим в нем порядком, хотя ни на полу, ни на стенах не было и дюйма свободного пространства. Все лежало на своих местах, весь товар, предназначенный для продажи. В гараже Дэвиса и на лужайке около дома в полном беспорядке валялись кучи всякого хлама. Гараж Харпера напоминал склад, в котором каждой вещи отведено свое место. На одной полке стояли радиоприемники, на другой — рамы для картин, на третьей — слесарно-водопроводная арматура, — все разложено по полочкам, не гараж, а Ноев ковчег. У одной стены — вешалки с женским платьем и верхней одеждой, каждая вещь — на своей вешалке. Рядом, у той же стены, поношенные мужские костюмы и куртки. Старые журналы сложены в картонные коробки, на которых рукой Харпера (частенько с ошибками) написаны их названия: «Нью-Йоркер», «Нэшенел график», «Ледиз хоум джорнал», «Харперз базар», «Тайм», «Плейбой». Даже личные инструменты Харпера были развешаны на доске, прибитой к стене, каждый инструмент в своем гнезде, — чтобы всем было ясно: это личные вещи хозяина, не продаются. Сразу бросалось в глаза пустое гнездо, предназначавшееся для молотка.

— Аккуратист, — сказал Блум.

— Верно, — согласился я.

— Так почему же он оставляет повсюду свои отпечатки пальцев?

На полке над верстаком выстроились в ряд разной величины банки, гвозди и шурупы, отличавшиеся по размеру и весу, разложены в разные банки, шайбы, гайки, болты, щеколды и дверные петли лежали в других банках. Отдельная полка для банок с краской и лаком, на ней же несколько банок скипидара, а дальше — пустое пространство, там, возможно, стояла канистра для бензина. Рядом с верстаком, у стены, газонокосилка, смазанная маслом и без единого пятнышка, ни единой травинки не зацепилось за ее режущие ножи. За ней, в самый угол было задвинуто что-то накрытое брезентом. Блум приподнял брезент.

Под ним оказалось несколько картин, написанных маслом. Относительно авторства одной из них не возникало ни малейших сомнений — это была работа Салли Оуэн. Нас поразил сюжет картины: на ней в страстном объятии сплелись тела черного мужчины и белой женщины. Мы с Блумом молча смотрели друг на друга. Следом за этой картиной стоял холст без рамы, плохая копия Рембрандта — «Мужчина с золотым шлемом». За ним — рыбачья лодка. И на последнем полотне художник пытался изобразить красочный закат. Кисти Салли принадлежало, очевидно, только первое полотно, другие работы были столь же беспомощны, но сильно отличались по манере письма и по сюжетам.

— Как, по-твоему, может, это Харпер с женой? — спросил Блум.

— Не похожи.

— Так они ни на кого не похожи, — возразил Блум, — просто какой-то черный целуется с белой женщиной.

— Может, Харпер хотел подарить эту картину своей жене? — предположил я.

— А может, это дар художника, — сказал Блум, вложив в слово «художник» всю силу своего критического анализа.

Блум опустил брезент, и мы, выйдя из гаража, отправились на задний двор. Там хранился лесоматериал, сложенный штабелями в полном соответствии с длиной и шириной каждой доски. Три выкрашенных зеленой краской стула расположились рядышком у задней стены гаража, возле них — еще два, ободранных. У той же стены в затылок друг другу выстроились четыре стремянки. Синяя ванна и рядом с ней — керамическая раковина того же цвета.

— Ты знаешь, — сказал Блум, — такие вот громилы, как твой Харпер, бывают страшными аккуратистами. Точно так же, если ты обращал внимание, у некоторых толстяков удивительно легкая походка. Мой дядя Макс, упокой, Господи, его душу, весил, наверное, фунтов триста, а порхал словно бабочка. Вот и твой из той же породы. Все у него на своем месте. Как в часах: для каждого винтика и пружинки свое место. И кроме того, он — тихоня. Очень тихий человек.

— Именно так мне и говорили о Харпере.

— Кто?

— Его друг. Бывший муж Салли Оуэн.

— Вот как?

— Он сказал, что Харпер переживал, если приходилось вытащить крючок из рыбы.

— Не то чтобы заживо сжечь женщину, — это ты хочешь сказать? А еще одной — размозжить череп?

— У тебя опять изменилось настроение, — заметил я.

— Просто пытаюсь понять все это, — мягко возразил Блум. — Ты закончил здесь?

— Еще одна просьба, — сказал я.

— Какая?

— Поручи своим ребятам поискать около дома тайник, где могли прятать запасные ключи.

— Сделаем завтра, — пообещал Блум.

* * *

Полицейская машина заехала за мной в нашу контору в 5.15, и мы отправились на местное телевидение. Ведущий программы новостей сказал, что до выхода в эфир меня надо загримировать. Я пытался воспротивиться, приведя в качестве аргумента слова Альфреда Хичкока из его интервью: «Как можно относиться с уважением к человеку, — говорил он, — который зарабатывает себе на жизнь, гримируя свое лицо?» Ведущий не счел достойным внимания мое высказывание, он объяснил, что мне придется загримироваться, иначе станет заметно, что загримированы все остальные участники программы. Я не очень понял его логику, но, тем не менее, послушно последовал за ним в маленькую комнатку, где пухленькая коротышка в синем перепачканном краской халате трудилась над прической блондинки, в которой я без труда узнал Предсказательницу погоды.

— Вы приглашены? — спросила меня коротышка.

— Да, — ответил я.

— Немного грима вокруг глаз и на подбородок, — вынесла она приговор, не покинув своего рабочего места.

Последний раз я брился в семь утра по местному времени в Пуэрто-Валларта. В зеркале, раму которого обвивала гирлянда электролампочек, я был похож на Ричарда Никсона, готовившегося к встрече со своим народом.

— Все в порядке, дорогая, — сказала гримерша блондинке. Та, наклонившись поближе к зеркалу, прикоснулась пальцем к уголку рта, осторожно поправила там что-то и поднялась со стула. Выходя из комнаты, она улыбнулась мне, из чего я сделал вывод, что завтра ожидается безоблачная погода. Я занял освободившийся стул. «Этот грим легко смывается», — успокоила меня коротышка.

Меня выпустили в эфир после Предсказательницы погоды, обрадовавшей зрителей сообщением, что завтра ожидается дождь и будет холодно, и перед спортивным комментатором, который ждал своего выхода, чтобы сообщить о новостях спорта местного значения. Ведущий представил меня. И я сказал, глядя прямо в камеру: «Обращаюсь к Джорджу Харперу. Джордж, это Мэттью Хоуп. Если вы смотрите эту передачу, прошу отнестись к моим словам серьезно. Я по-прежнему уверен, что вы невиновны, и сделаю все от меня зависящее, чтобы доказать это присяжным. Очень прошу вас: позвоните мне, Джордж. Мой номер есть в телефонном справочнике. Позвоните мне домой или в контору, „Саммервилл и Хоуп“ на Херон-стрит. Мне нужно поговорить с вами, Джордж. Это очень важно. Пожалуйста, позвоните мне. Заранее благодарю вас».

Чувствовал я себя полным идиотом.

* * *

То же самое обращение я повторил и в телестудии в Тампе, потенциально на более широкую аудиторию. Домой добрался почти в десять вечера. Смешав себе мартини «Бифитер» покрепче и бросив в стакан две оливки, отправился в кабинет и включил автоответчик. Первый, кого я услышал, был Джим Уиллоби.

«Не понимаю, Мэттью, какого черта вы отправились на телевидение, но очень надеюсь, что окружной прокурор не потребует изменить место встречи, выслушав ваше заявление о невиновности Харпера, с которым вы обратились к будущим присяжным заседателям. Вы сглупили, Мэттью. Позвоните лучше мне, как только сможете. Я-то думал, что вы все еще в Мексике».

И множество звонков от людей с больной психикой.

«Мистер Хоуп, — заявил первый из них, — видел ваше короткое выступление по телевизору, мистер Хоуп, и хотел бы высказать вам свое мнение о вашем подзащитном, этом убийце-ниггере. Так и надо ему, пусть попадет на электрический стул. И вы тоже вместе с ним!»

Мужчина повесил трубку. Тихо шелестела пленка. Следующий звонок, на этот раз — женщина: «Знаю, где искать его, мистер Хоуп: в „Ниггертауне“, вот где. Напьется до чертиков, а выбравшись оттуда, убьет еще одну. Как вам только не стыдно».

Щелчок. Опять шелест пленки, другой женский голос: «А вы симпатично смотритесь по телику, мистер Хоуп. Если захочется приятно провести время, позвоните мне, слышите? Спросите Люсиль, только звоните на работу, я ведь замужем. Работаю официанткой в ресторане „Лофтсайд“, это на Сауф-Трейл. А может, заглянете к нам, поглядите, как и что, а уж потом звякнете. Вы ужасный симпатяга».

Щелчок. Шелест ленты, мужской голос: «Пусть этот ниггер Харпер не только позвонит вам, пусть он к вам наведается, мистер Хоуп. Я поставлю машину около вашего дома, возьму обрез и вышибу все мозги из этого прохвоста, как только он заявится. Спокойной вам ночи, мистер Хоуп».

Короткое послание еще от одного мужчины: «Да накажет вас Бог, мистер Хоуп, за то, что связались с ниггерами».

А затем женщина: «Хоуп — чучело гороховое». Щелчок.

Опять женский голос: «Если бы по воле Господа ниггеры стали господами, тогда Харперу пришлось бы защищать вас, а не скрываться. Ваш Харпер уже поднял руку на одну белую женщину. Надеюсь, теперь заявится к вам и стукнет по башке тем молотком, которым убил эту поганую ниггершу. Так и надо ей, да и вам тоже, мистер Хоуп. Передайте дьяволу от меня привет, когда встретитесь с ним».

Мужчина: «Да, мистер Хоуп, показали себя во всей красе, нечего сказать. Уж вы расстарались на этот раз, мистер Хоуп. Теперь все ниггеры в нашем городе прибегут к вам в контору, ведь вы любому поможете выйти сухим из воды, пусть себе каждый делает, что хочет: кто убьет, кто совершит вооруженное нападение, кто изнасилует белую женщину. Примите мои поздравления, мистер Хоуп, вы и есть надежда нашего общества».

Снова женщина: «Я сказала мужу, что вы — подонок. А он мне сказал, что вас надо расстрелять при всем народе».

Еще одна женщина: «Почему бы вам не уехать в Африку, мистер Хоуп? Сколько у вас там будет поклонников, может, вас даже сделают вождем племени, повесят бусы на шею, размалюют с ног до головы… Подумайте над моим предложением хорошенько».

Мужчина: «Звоню вам по поручению БП, мистер Хоуп, не знаю, известна ли вам наша организация. „БП“ значит „Борцы с преступлениями“. Мы трудились не покладая рук, старались, чтобы люди вроде вашего клиента, мистера Харпера, получали по заслугам за их преступления. Так имейте в виду, мистер Хоуп: мы внесли ваше имя в список тех, кто мешает нам поддерживать порядок. Сомневаюсь, чтобы к вам за помощью обратились честные и законопослушные граждане после сегодняшнего вашего выступления по телевизору. Будем надеяться, вы умеете чистить ботинки, мистер Хоуп. А лучше бы вам заняться чисткой сортиров».

И наконец: «Мистер Хоуп, это опять Люсиль. Может, вам интересно знать, что мой рост пять футов восемь дюймов, а вес у меня сто пятнадцать фунтов, так что всего достаточно. Многие считают, что я похожа на Жаклин Биссе. Может, помните, как она смотрелась в мокрой майке в фильме „Море“. Мой муж зовет меня „Пулькой“, не знаю, поймете ли вы, что это означает. Позвоните мне или забегите к нам в ресторан, слышите?»

Голос Люсиль умолк, и снова — только шелест пленки. Я выключил автоответчик и, совершенно потрясенный, вернулся в гостиную. До этой минуты я довольно скептически относился к отчетам, в которых сообщалось, какое количество звонков маньяков и писем общественности обрушивается на полицейские участки после каждого серьезного преступления. И хотя мне известно было, что в нашем городе, как и повсюду в стране, весьма напряженные отношения между белыми и черными, до сегодняшнего дня лелеял, как выяснилось, наивную надежду, что положение вещей со временем улучшится; теперь я точно знал, насколько глубоко отравлены ненавистью души людей. Я сидел, отпивая мартини, и обдумывал, не позвонить ли мне Блуму. Какой-то человек грозил дежурить с заряженным ружьем у моего дома. А если это правда? Может, надо просить защиты полиции? Не поменять ли мне номер телефона?..

Зазвонил телефон.

Я пожалел, что отключил автоответчик. Мне не хотелось объясняться с очередным маньяком, который станет оскорблять меня или угрожать расправой. Телефон не умолкал. Я поставил на стол стакан с мартини и поднял трубку.

— Алло?

— Мистер Хоуп?

— Слушаю.

— Это Китти Рейнольдс.

— Да, мисс Рейнольдс.

— Мне неудобно беспокоить вас в столь поздний час, но не могли бы вы… Мистер Хоуп, как, по-вашему, не могли бы вы приехать ко мне на несколько минут… Мне хотелось обсудить с вами кое-что.

— Что именно, мисс Рейнольдс?

— Нет, только не по телефону. Я живу на острове Фламинго, мой адрес: Крейн-Уэй, 204. Проедете мимо яхт-клуба и по мосту. Понимаю, что очень поздно, но была бы вам очень признательна, если бы вы согласились приехать.

Я посмотрел на часы. Без десяти одиннадцать.

— Буду через двадцать минут, — сказал я.

Глава 9

До острова Фламинго я добрался только к полуночи, потому что трейлер, направлявшийся на север, перегородил шоссе и движение в обе стороны прекратилось. То, что творилось вокруг, больше всего напоминало картину ада в фильме Феллини «8 1/2». Четырехполосную автомагистраль 1-75 — новое объездное шоссе — обещали открыть в мае (но обещания так и остались обещаниями), это шоссе должно было напрямую соединить Траверс на севере с Венайс на юге и избавить нас от большинства туристских автобусов (на что мы очень надеялись!), из-за которых то и дело возникали пробки на магистрали, соединявшей Сарасоту с Калузой. А пока я просидел сорок минут в бесконечном ряду разгневанных водителей и слушал радио: Фрэнк называл эту программу «Передачей старых хрычей». Передавали аранжировки мелодий из «золотого» запаса сороковых, перед каждой мелодией диктор воркующим, как у голубка, голосом зачитывал такие шедевры поэзии, как:

Рука в руке гуляли мы

По берегу реки.

Сияли звезды в вышине,

Как юны были мы!

Прошли года, увлек нас вдаль

Безжалостный поток.

Но в сердце все живет печаль:

Забыть тебя не смог!

Мне все это казалось забавным. Фрэнк утверждает, что ведущий передачи не имеет ничего общего с Уильямом Б. Уильямсом, нью-йоркским диск-жокеем.

Остров Фламинго Фрэнк называет островом Фанданго, так как большинство домов построено в испанском стиле, который пришелся по душе здешним обитателям. Если бы в Калузе существовал «Золотой берег», так, несомненно, он находился бы на острове Фламинго. Дома здесь стоят от пятисот тысяч и выше, а на причале у берега выстроились парусные шлюпки и быстроходные катера, некоторые из них стоят еще дороже. Все дома на Фламинго расположены на так называемых «земельных участках, примыкающих к морю», неважно, стоит ли дом на побережье или на одном из многочисленных каналов, разделяющих идеально обработанные участки. По словам Фрэнка, на Фламинго газоны всегда в таком порядке, будто их каждый день стрижет парикмахер военно-морских сил США. У каждого из нас свои излюбленные сравнения.

У главных ворот из будки вышел охранник, и я нажал на тормоза своей «карлэннгайа». Время близилось к полуночи, немного поздновато для гостей. Я объяснил, что меня ожидает мисс Рейнольдс, и он, сказав: «Подождите, пожалуйста, минуточку, сэр», вернулся в будку, где, отыскав на листке, пришпиленном к доске, нужный ему номер, поднял трубку висевшего на стене телефона и, пока ждал ответа, спросил:

— Простите, как ваше имя?

— Мэттью Хоуп, — ответил я.

— Мисс Рейнольдс, — произнес он в трубку, — к вам мистер Хоуп. — Выслушал ответ и со словами: «Благодарю вас», — повесил трубку. — Первая улица направо, — объяснил он мне, — Крейн-Уэй, второй дом от угла — двести четвертый.

Я включил зажигание, доехав до угла, повернул направо и разыскал почтовый ящик с номером 204 на дверях испанской гасиенды, рядом красовалась такая же испанская гасиенда с почтовым ящиком под номером 206. Подъехав к дому, заглушил мотор и направился к дверям. Весь дом сиял огнями. Китти Рейнольдс распахнула дверь до того, как я позвонил.

— Боялась, что не приедете, — сказала она. — Входите, пожалуйста.

Она решила продемонстрировать еще одну модель, которая, несомненно, продавалась в «Кошачьем уголке»: голубой пеньюар с длинным разрезом вдоль левого бедра и с низким вырезом на груди. Белокурые волосы в беспорядке рассыпались по плечам. На лице не было косметики. Глаза, того же цвета, что пеньюар, оторвавшись от моего лица, тревожно обшарили лужайку за моей спиной. Мне захотелось обернуться и посмотреть, что же там такое.

— Входите, — повторила она и, отойдя в сторону, пропустила меня, затем тщательно заперла дверь.

— Простите за опоздание, — извинился я. — На Сорок первой авария.

— Я обычно ложусь поздно, — ответила мисс Рейнольдс. — Хотите выпить? Я пью коньяк.

— От коньяка не откажусь, — согласился я.

Мисс Рейнольдс провела меня в гостиную, обстановка которой была выдержана исключительно в сине-голубой гамме: голубой ковер, более темные по оттенку портьеры, прозрачные голубые занавески, на белой оштукатуренной стене над камином — полотна Соломона Сида, также в сине-голубой гамме. Голубой, несомненно, любимый цвет хозяйки. Когда я заезжал в магазин, на ней было синее платье, и сейчас она сидела в голубом пеньюаре в комнате, где царствовал сине-голубой цвет. Даже ее атласные домашние туфли на высоких каблуках без задников были синими. Я наблюдал, как она, налив в два суженных кверху бокала коньяк, направляется ко мне. Сам я расположился со всеми удобствами на одном из диванов перед камином.

— Может, зажечь камин? — спросила хозяйка, протягивая мне один из бокалов. — Как-то промозгло, правда? Не поможете мне? Боюсь, самой мне не справиться.

Я разорвал на узкие полоски две страницы газеты и положил обрывки бумаги под решетку. На решетку бросил несколько сухих щепок, а сверху положил два полена. Чиркнув спичкой, поджег бумагу. Загорелись сначала щепки, а потом и поленья: одно толстое, сосновое, другое — дубовое.

— Спасибо, — поблагодарила Китти.

— Итак, — начал я, загородив камин ширмой, и, разогнувшись, уселся лицом к ней, — что вы хотели сказать мне?

— Хотелось извиниться перед вами за свое поведение на прошлой неделе, — ответила она.

— Забудьте об этом, — успокоил ее.

— Понимаете… вы разворошили прошлое, а мне хотелось бы забыть все это. Как коньяк?

— Превосходный, — ответил я. — Мисс Рейнольдс, зачем я вам понадобился?

— Мне страшно.

— Чего вы боитесь?

— Эти убийства…

— Да?

— Мне стало страшно.

— Почему?

— Потому что я — одинокая женщина, кроме меня, в доме ни души…

— Но позвонили вы совсем не поэтому, правда?

— Нет.

— Если вам нужны помощь и утешение, лучше позвонить в полицию, не так ли?

— Да.

— Так что я здесь делаю, мисс Рейнольдс?

— Ну хорошо, я была знакома с Эндрю.

— Вы говорите об Эндрю Оуэне?

— Да. А теперь его жена, его бывшая жена убита, и, вполне возможно, все это как-то связано со мной…

Она оборвала фразу.

— И с Мишель, вы хотите сказать? — спросил я.

— Да, с Мишель.

— Так вы все-таки были знакомы с Мишель?

— Да, была с ней знакома.

— Почему бы нам не начать с начала? — предложил я.

— Это было так давно, прошло уже больше года, — сказала она со вздохом.

— Поточнее: с какого времени?

— Ну, с августа, когда застрелили Джерри…

— Джерри?

— Толливера. Его полное имя — Гарольд. А сейчас уже декабрь… сегодня ведь первое?

— Уже второе, — поправил я, взглянув на часы.

— Так это было… Август, сентябрь, октябрь, ноябрь, — считала она, загибая пальцы, — почти четыре месяца, а всего, должно быть, прошло шестнадцать месяцев.

Тут до меня дошло, о чем она говорила.

— Джерри Толливер — тот самый человек, которого застрелил полицейский…

— Правильнее сказать — убил. Да, тот. У него была мастерская по чистке ковров. Он ехал на похороны сестры, когда офицер полиции…

— Помню, — сказал я, — так при чем здесь он? Вы с ним тоже были знакомы?

— Нет.

— Тогда что…

— Вот об этом и рассказываю вам. Некоторые члены нашего комитета знали его — или были знакомы с ним при жизни, но я — нет. Я вошла в комитет только потому, что все случившееся показалось мне ужасно несправедливым. Что же получается: человек убит, а полицейский гуляет себе на свободе? Вот почему я присоединилась к этому комитету. Тоже считала, что надо что-то сделать.

— Какой комитет, мисс Рейнольдс?

По ее словам, комитет состоял из небольшой группы людей, черных и белых, которые считали, что в деле Джерри Толливера была допущена чудовищная несправедливость. Комитет организовала черная женщина, муж которой был белым, и жили они не здесь, а на Фэтбэке, где у ее мужа была врачебная практика. Сначала в комитет, кроме нее самой и группы белых, разделявших взгляды ее мужа, в основном входили жителя Фэтбэка, но потом состав комитета расширился до двух или трех дюжин жителей разных районов Калузы и других городов Флориды, черных и белых, из самых разных слоев общества. Первое собрание членов комитета, вспоминала Китти, состоялось не здесь, а на Фэтбэке, — это было, наверное, через неделю после создания комитета, — именно там она и познакомилась с Мишель и Джорджем Харперами.

— Этот доктор с женой пытались объединить в комитете другие смешанные пары, вроде них самих, — объяснила Китти. — Вам, конечно, известно, что в Калузе таких — по пальцам пересчитаешь.

— Мне так не кажется.

— Так поверьте на слово, что это так, — заверила меня Китти. — Когда комитет добился успеха, все говорили… На самом деле никакого успеха не было и в помине, потому что полицейский до сих пор гуляет себе как ни в чем не бывало. Но я сейчас не об этом. Единственные смешанные пары, которые откопала жена доктора — вылетела сейчас из памяти ее фамилия, — были: она с мужем, Мишель с Джорджем и еще одна пара из Венайс, так это вообще не наш город. Все остальные не были женаты, то есть хочу сказать, что черные были женаты на черных, а белые — на белых, но других пар перца с солью не было, понимаете?

Я вспомнил вдруг солонку с перечницей на картине, висевшей в спальне Салли. Но промолчал.

— Комитет распался недели через три после первой встречи. Можно заседать круглые сутки, но вы же знаете этот город, никогда и ничего здесь не добьешься. Все разбрелись по своим углам проливать слезы над кружкой пива. Женщина эта с богатым доктором — вспомнила теперь ее имя: Наоми Моррис — вернулись к своим орхидеям, каждый занялся своими делами. За исключением…

Она замолчала.

— Дальше, — подбодрил я.

— За время всех этих встреч в комитете некоторые сблизились. Вот мы и продолжали встречаться.

— А Эндрю и Салли Оуэн бывали на этих встречах?

— Ну да, они же входили в состав комитета.

— Так вы там познакомились с Эндрю? На одной из этих встреч?

— Да, — ответила она едва слышно, отпив глоток коньяка. Одно бревно в камине с треском вдруг рассыпалось искрами. С залива донесся шум моторной лодки.

— Знаете, — продолжала она, — я была разведена, владела престижным магазином на Сёркл, но в те дни ничего, кроме этого магазина, в моей жизни не было. Может, именно поэтому и вошла в этот комитет, хотелось заняться чем-то важным, иметь цель в жизни, понимаете? Развод — нелегкая штука.

— Да, знаю.

— Вы прошли тем же маршрутом?

— Прошел.

— Такие вот дела, — сказала она, снова вздохнув. — Эндрю был внимателен ко мне, хорош собой. Вот мы с ним… ну, вы знаете.

— Когда это случилось?

— Наверное, в прошлом сентябре. Или в октябре? Где-то осенью.

— И Салли обо всем узнала.

— Наверное.

— Вы не уверены в этом?

— Ну да, узнала об этом.

— И тут же подала на развод.

— Да, так вроде.

— Но ведь Салли так сделала, верно?

— Да, да, сделала.

— Почему вы не решились рассказать мне об этом в нашу прошлую встречу?

— Все это касаюсь только меня одной.

— Так и сейчас это касается только вас.

— Да, но тогда Салли была жива.

— А Мишель убили.

— С мужем Мишель меня ничто не связывало.

— Так, по-вашему, смерть Салли…

— Нет, нет.

— Как-то связана с тем, что вы были близки с ее мужем?

— Нет, конечно, нет.

— Тогда что же изменилось после ее смерти? Неделю назад вы отказывались говорить со мной на эту тему, а теперь, кажется…

— Эта смерть заставила меня о многом задуматься, вот и все. Сначала Мишель, потом — Салли, такое впечатление, что это касается всех женщин из ор…

Она резко оборвала фразу на полуслове. У Китти это просто стало дурной привычкой. В нашу первую встречу все никак не решалась произнести имя «Мишель» и сейчас, как только заговаривала, очевидно, об «организации», тут же сжимала челюсти, как акула, заглотнувшая крючок.

Я внимательно посмотрел на нее.

Опустив глаза, она сказала:

— Вот так все оно и было… ну, в нашем кружке, который образовался после распада комитета, я имею в виду… у нас считали, что влюбляться по-настоящему, как мы с Эндрю, нельзя, мы только всех перебаламутили.

— Но такая реакция вполне естественна: точно так же к вам отнеслись бы в любом кружке, если бы в него входили люди женатые…

— Это верно, но реакция Салли… Она ведь из тех, кто рубит сплеча, понимаете? Салли слишком высокого о себе мнения… Так она просто рассвирепела. Ясно дала понять нам обоим, что мы изгнаны из этой группы, заявила, что никто из ор… что никто из наших друзей не станет с нами больше общаться. Вот почему она потребовала развода и в исковом заявлении назвала мое имя. Чтобы добиться нашего изгнания. Изгнать. Навсегда отлучить.

— Что это за слово, начинающееся с «ор», на котором все время спотыкаетесь…

— О чем вы?

— Вы хотели произнести какое-то слово, начинающееся с «ор»…

— Вам, наверное, показалось.

— По-моему, я не ослышался.

— Не может быть, ошибаетесь, — сказала Китти. — Хотите еще коньяка?

— Спасибо, нет. Итак, насколько я понял, вас изгнали из круга людей, с которыми вы встречались…

— Да, это все из-за Салли, она добилась этого.

— А где жили эти люди: в нашем городе?

— Да. Но не только в Калузе, ведь дело Толливера привлекло много внимания. Были супруги из Венайс, я уже говорила вам о них, кто-то приезжал из Тампы, Майами, Сарасоты… да из разных мест, самый разный народ, все, кто не хотел мириться с этой несправедливостью — оправдательным приговором полицейскому.

— А кто именно из Майами? — спросил я.

— Да честно говоря, не помню. Ведь это было так давно.

— Не входил ли в ваш комитет человек по имени Ллойд Дэвис?

— Честное слово, не помню всех фамилий.

— Он служил вместе с Харпером в армии, я только подумал…

— М-м-м, да.

— Если Харпер с женой входили в этот комитет, как вы сказали…

— Да, Харперы в нем участвовали.

— Тогда, вполне вероятно, что Джордж привлек и Дэвиса, заинтересовал его…

— Вот теперь, когда вы рассказываете об этом, вспоминаю, что на какой-то встрече был человек с такой фамилией.

— Ллойд Дэвис?

— Кажется, да.

— С женой?

— Да, наверное.

— Ее звали Леона?

— Ей-богу, не помню.

— Где проходила встреча?

— По-моему, у Эндрю. Прошел уже целый год, больше года. Кажется, у него. Понимаете, люди вместе боролись за справедливость, у них вошло в привычку встречаться. Не помню, были знакомы с ним Салли и Эндрю или его привел кто-то еще. Понимаете, приходило много народу.

— Вы говорили, дюжины две-три.

— Иной раз и больше. По крайней мере сначала. До развала комитета.

— Понятно. — Я посмотрел на часы. — Мисс Рейнольдс, — сказал я, — мне по-прежнему не…

— Китти, — поправила она.

— Мне по-прежнему непонятно, зачем вы просили меня приехать сегодня ночью.

Она надолго задумалась, явно не зная, что ответить. Потом наконец решилась:

— Ведь вы — адвокат Джорджа.

— И что же?

— Сегодня вечером услышала ваше обращение к нему и подумала: если он позвонит вам…

— Да?

— Сказали бы ему, что я не имела ничего общего с… этим.

— С чем, мисс Рейнольдс?

— С тем, что началось.

— А что началось?

— Неважно, вы только скажите ему. Что бы он ни думал…

— Что, по-вашему, он думает?

— По-моему, Джордж докопался и… — Китти покачала головой. — Забудьте об этом, — сказала она.

— До чего он докопался?

— Не имеет значения. Просто скажите ему. Если Джордж сбежал из тюрьмы, чтобы разделаться со всеми нами, не хочу оказаться следующей жертвой.

— С кем это — «всеми нами»?

— Со всеми женщинами.

— Какими женщинами?

— С… нашими подругами, понимаете?

— Нет. С какими подругами?

— С теми, кто были подругами. До развода Салли. До того, как Эндрю и Салли расстались.

— И вы думаете, что Джордж… или кто-то другой убил Салли и Мишель…

— Это Джордж, — прервала она.

— Почему так уверены?

— А кто же еще мог это сделать?

— Так вы считаете, что Джордж все-таки охотится за теми, кто дружил с вами и Эндрю Оуэном?

— Ну… да.

— Ничего не понимаю. Зачем ему…

— Если не понимаете, о чем говорю…

— Не понимаю.

— Тогда забудьте все это, договорились?

— Почему не расскажете мне все просто и ясно? — спросил я. — Как бы чертовски трудно ни было, просто возьмите и расскажите все.

— Я и так рассказала более чем достаточно.

— Так вы в самом деле напуганы? — спросил я.

— Да. — Китти старательно рассматривала что-то на дне бокала. Она отвечала почти шепотом.

— Может, вам лучше позвонить в полицию?

— Нет, — решительно ответила Китти, подняв глаза. — В нашем городе? После всего, что случилось с Джерри? Нет, сэр, никакой полиции, будь она проклята.

— Что ж, — сказал я со вздохом, поднимаясь с дивана. — Если появится желание рассказать еще что-то, знаете, где меня найти. Если нет…

— Только передайте это Джорджу, ладно? Когда будете разговаривать с ним.

— Если буду с ним разговаривать.

— Я провожу вас, — сказала Китти, стремительно поднимаясь с места, пеньюар при этом распахнулся, обнажив ноги. Она запахнулась плотнее, быстрыми шагами подошла к двери и открыла ее со словами:

— Спокойной ночи, мистер Хоуп. Спасибо, что приехали.

— Спокойной ночи, — ответил я, выходя на улицу. Как и обещала Предсказательница погоды, легкий мелкий дождичек моросил с покрытого облаками неба. Я услышал, как за моей спиной щелкнул замок, заботливо смазанный маслом.

До дома добрался во втором часу ночи.

Поставив в гараж «гайа», запер дверь, открыл ту дверь, что вела из гаража в кухню, включил на кухне свет, после чего запер и эту дверь. Я стоял в нерешительности, не зная, что предпринять: выпить ли еще стаканчик мартини или ограничиться молоком? Решив вопрос в пользу молока, достал из холодильника бутылку, налил полный стакан и, поставив бутылку на место, со стаканом в руке направился в гостиную. И чуть не умер от страха.

В гостиной в темноте сидел Джордж Харпер.

— Господи! — воскликнул я, щелкнув выключателем.

— Как поживаете, мистер Хоуп? — приветствовал меня Джордж.

Он сидел в кресле, стиснув колени своими громадными ручищами, спокойный, как смерть, лицом к арке, ведущей на кухню, где стоял я со стаканом молока в руке. Рука у меня дрожала.

— Как вы сюда попали? — спросил я.

— Черный ход не был заперт, — ответил он.

— Нет, был.

— Тогда, наверное, открыл его силой, — сказал Джордж.

— Вы меня до смерти напугали. Где вы были?

— В Майами.

— И чем занимались?

— Поехал повидаться с мамой.

— Значит, сбежали из тюрьмы, чтобы повидаться с мамой, так?

— Верно, мистер Хоуп. Она из-за меня здорово напереживалась.

— Знаете, что убита Салли Оуэн?

— Да, сэр, слыхал об этом.

— Это вы ее убили?

— Нет, сэр.

— А вам известно, что на месте преступления нашли ваш молоток?

— Да, сэр.

— Что на нем обнаружены ваши отпечатки пальцев?

— Так я и понял.

— Можете объяснить, как он попал туда?

— Нет, сэр.

— У кого, кроме вас и Мишель, был ключ от дома?

— Мне об этом ничего неизвестно.

— У вас не спрятан где-нибудь снаружи запасной ключ?

— Нет, сэр.

— Тогда каким образом ваш молоток выбрался из гаража?

— Не могу сказать, мистер Хоуп.

— Вы понимаете, в какой переплет попали?

— Наверное.

— Зачем сделали такую глупость: сбежали из тюрьмы?

— Сказал уже: хотел повидаться с матушкой.

— По какому поводу?

— По делу.

— По какому делу?

— По личному, мистер Хоуп.

— Послушайте, мистер Харпер. Бросьте-ка вы лучше к чертовой матери это свое «личное», слышите? Если хотите, чтобы я помог вам, тогда больше никаких «личных» дел. Все карты на стол, мы с вами играем в одной команде, понятно?

— Да не хочу играть ни в чьей команде, мне тошно от этого, — заявил Харпер.

— Не хотите, значит? А попасть на электрический стул хотите? Такая перспектива вас привлекает?

— Не очень. Но чему быть — того не миновать.

— А зачем этому «быть», мистер Харпер? Если только не попадете на него исключительно по своей доброй воле.

— Что же, ничего не поделаешь, от смерти не убежишь, — возразил он.

— Вы сбежали из тюрьмы в прошлый четверг, — сказал я. — Все это время были в Майами?

— Да, сэр. В город вернулся сегодня ночью и сразу же решил повидаться с вами.

— Где слушали мое выступление по телевидению?

— Какое?

— Разве вы приехали ко мне не потому…

— Какое? — повторил он.

— Вы не слышали моего выступления?

— Нет, сэр.

— Тогда зачем сюда пожаловали?

— Так вы же мой адвокат, правда? Подумал, надо бы узнать, как обстоят мои дела.

— О, ваши дела просто превосходны. Как только попадетесь на глаза любому полицейскому в нашем штате, он тут же, без колебаний, пристрелит вас. Полиция считает, что вы убили этих женщин, сбежали из тюрьмы, украли оружие, кстати, оно еще у вас?

— Да, сэр.

— Где?

— В машине.

— В какой машине?

— Машине, которую я подцепил.

— В машине, которую украли?

— Да, сэр.

— Потрясающе, — сказал я.

— Без машины мне не обойтись, — объяснил Харпер, пожав плечами.

— Где она?

— На улице. Не хотел загораживать подъездную дорожку, сообразил, что вам тогда не проехать в гараж.

— Спасибо за заботу.

Харпер промолчал.

— Лучше вам добровольно явиться в полицию, — сказал я.

— Нет, сэр, не стану делать этого.

— Если вы не причастны к убийству жены…

— Не делал я этого.

— Если вы не причастны к убийству Салли Оуэн…

— И ее не убивал.

— Тогда какого черта вы в бегах?

— Я не в бегах, мистер Хоуп.

— Так чем вы занимаетесь?

Он не ответил.

— Мистер Харпер, — сказал я, — можете объяснить, почему ваша жена явилась ко мне в понедельник утром, шестнадцатого ноября, с жалобой на вас, она утверждала, что предыдущей ночью вы избили ее до полусмерти, и просила подать…

— Понятия не имею, — перебил Харпер.

— В то воскресенье вы были в Майами, верно?

— Правильно.

— Поехали туда, чтобы встретиться с Ллойдом Дэвисом и повидать мать…

— Верно, но не застал ни маму, ни Дэвиса.

— И позвонили старому приятелю по службе в армии…

— Да, сэр, Ронни Палмеру.

— Он служит в Майами и ведает вербовкой на военную службу.

— Да, сэр.

— И затем поехали в Помпано, а оттуда — в Веро-Бич.

— Да, сэр.

— Зачем?

— Уже говорил вам. Поглядеть на достопримечательности. Посмотреть, что там и как.

— Где были в понедельник ночью? В ту ночь, когда убили Мишель?

— Вернулся в Майами и был там. Тоже говорил вам про это.

— Зачем вернулись в Майами?

— Подумал, может, найду Ллойда.

— Мистер Харпер, — сказал я, — вы начинаете действовать мне на нервы.

— Очень жалко, — сказал он, — но вы кой-чего не знаете.

— Что мешает рассказать мне все?

— Не могу, — ответил он.

— Что вы ищете, мистер Харпер?

Он не ответил.

— Китти Рейнольдс считает: вы что-то обнаружили. Что, мистер Харпер?

Он неподвижно, как скала, возвышался в кресле, молча уставившись на меня.

— Мистер Харпер, — прервал я молчание, — предлагаю вам пойти вместе со мной в полицию, предлагаю вам явиться туда добровольно, пока какой-нибудь полицейский не прострелил вам голову. Если вы невиновны в этих убийствах, незачем прятаться. Что скажете? Пойдете со мной?

Он молча сидел в кресле еще целую минуту, обдумывая мои слова.

Кивнул.

Неуклюже поднялся на ноги.

И потом этот сукин сын со всей силы заехал мне по физиономии своим громадным кулачищем.

Глава 10

Телефон настойчиво трезвонил.

На улице было дождливо, ветрено и холодно.

Второе декабря, среда, девять часов утра. Чуть меньше восьми часов прошло с той минуты, как я свалился без сознания от удара Харпера, а он исчез. Я пришел в себя минут через двадцать. На моих часах было 1.46. У меня электронные часы. Никто ведь больше не говорит «без четверти два». Или 1.44, или 1.46. Моей первой мыслью было — позвонить Блуму, но вместо этого с трудом дотащился до постели. Сейчас Блум звонил мне.

— Я тебя не разбудил? — спросил он.

— Нет, уже проснулся.

— Есть известия от Харпера?

Я помолчал в нерешительности. Потом ответил:

— Нет.

— Что ж, придется подождать, пока человек примет решение. И так бывает, — утешил меня Блум. — Может, явится сегодня на похороны.

— Какие похороны?

— Салли Оуэн. Должен признаться, Мэттью, мы к ним приготовились, как к визиту президента, — вдруг Харпер решит заглянуть туда. Половина личного состава полиции задействована, самое подходящее время грабануть банк, как считаешь?

— Для похорон тоже подходящий денечек.

— Лучше не бывает, — сухо согласился Блум. — Ты придешь?

— Зачем?

— Если Харпер объявится, ему снова потребуется адвокат.

— Очень сомневаюсь, что он объявится, Мори.

— Вот как? — недовольно произнес Мори, и на линии воцарилось продолжительное молчание. — Почему ты так думаешь?

— Если бы ты убил Салли, ты пошел бы на похороны?

— Да знаешь, сколько раз бывало: человек убил кого-то, а потом у него крыша поехала. У меня был такой случай: один парень на Лонг-Айленде зарезал свою жену мясницким ножом, представляешь? Так прямо на следующий день, когда половина округа Нассау разыскивала его, он принес поточить этот нож в мастерскую, можешь представить? Это же все равно что запереть дверь конюшни, когда лошадь твою уже увели, верно? Принести нож с пятнами крови на ручке вокруг всех этих заклепочек, представляешь? Так точильщик унес нож в заднюю комнату, за мастерской, и позвонил нам, а когда мы арестовали парня, он все повторял: «Нож затупился». Люди просто теряют рассудок, Мэттью.

— Чего не бывает, — согласился я.

— Ну, делай как знаешь. Если появится желание заглянуть — похороны в одиннадцать на кладбище «Флорал парк».

— Не жди меня, — сказал я.

— У тебя сегодня плохое настроение, — заметил Блум.

— Болят зубы.

— Сочувствую. Хороший зубной врач есть?

— Есть, спасибо, Мори.

— Дай мне знать, если получишь весточку от Харпера, ладно? — попросил Блум и повесил трубку.

* * *

Сам не знаю, зачем пошел на похороны; похороны действуют на меня угнетающе, даже если нет дождя и на небе сияет солнце. Я, конечно, не ожидал встретить там Харпера. Если накануне ночью свернул челюсть собственному адвокату, так с чего это на следующий день появится желание сдаться полиции? Кроме того, у меня на самом деле болели зубы, болел зуб, или зубы, — в том месте, где ударил Харпер. Хуже того: левая половина лица распухла и изменила цвет, а нижняя челюсть кровоточила, когда утром чистил зубы. Никогда не любил получать удары по челюсти. Последний раз меня били в четырнадцать лет. Сцепился с восемнадцатилетним футболистом из-за девчонки в их команде болельщиков: они громко хлопали в ладоши и орали на трибунах. Звали девочку Банни, и как-то вечером она позволила мне потискать ее груди. По моим юношеским представлениям, благодаря этому я получил «преимущественное право владения» и «надбавку к жалованью за выслугу лет». Футболист, которого звали Хенк, думал иначе, возможно, по той причине, что с начала футбольного сезона чуть не каждый день укладывал ее на спину. («Никто не любит тебя так, как я, Банни!» — думал я.) Футболист предложил мне держаться подальше от своей девчонки. В ответ я обозвал его слабоумным подонком. Он поставил мне синяки под оба глаза, свернул челюсть и выбил коренной зуб. Доктор Мордекей Саймон вставил искусственный зуб. Этот зуб до сих пор напоминает мне о том, что не следует связываться с футболистами, да и с остальными тоже, по правде говоря. Но разве можно ожидать нокаута от собственного клиента? Впредь буду знать, что и от клиентов можно получить по зубам. Можно получить зуботычину от священника. Младенцы, которые еще лежат в колясочках, могут врезать в зубы бутылочками с молочной смесью. Фрэнк расширительно толкует закон Мэрфи: «Если ожидаешь самого худшего, так не удивляйся, что именно так и происходит».

Единственное, что меня удивило на похоронах Салли Оуэн, так это появление ее бывшего мужа, Эндрю Оуэна. Эндрю опоздал; когда он подошел, прикрываясь от дождя зонтиком, священник произносил последние слова молитвы, а гроб опускали в землю. Присутствовавшие на похоронах начали понемногу расходиться, а Эндрю все стоял у края могилы, глядя, как забрасывают гроб землей. Поодаль Блум беседовал о чем-то с одетым в форму капитаном полиции. По территории кладбища слонялось не меньше трех дюжин полицейских, похожих на призраки в своих блестевших под дождем плащах. Глаза их неустанно обшаривали раскисшие от дождя дорожки, руки так и тянулись к рукояткам револьверов, чьи контуры ясно обрисовывались под дождевиками. Мне вдруг стало тревожно: только бы у Харпера хватило ума не появляться здесь сегодня. Я подошел к Оуэну, который все еще стоял у раскрытой могилы, держа над головой зонтик.

— Как вы? — спросил я.

Он оторвал взгляд от могилы и посмотрел на меня.

— Чудовищно все это, — ответил он.

— Я удивился, увидев вас.

— Мы ведь были женаты, — сказал он. — Когда-то любил ее, — добавил, пожав плечами, и побрел к стоянке машин — грязной неогороженной площадке на поросшем травой холме. Дождь не утихал. «Уже пошел!» — подумал я, вспомнив Шекспира. — «Первый убийца. „Макбет“, акт III, сцена 3». В годы учебы в колледже на Северо-Западе на втором курсе я играл Макдуфа. Наш доморощенный критик так отозвался о моей игре в школьной газете: «В отставку, Макдуф! Убирайся вон, бездарный Хоуп!» Наши зонтики, Оуэна и мой, слегка касались друг друга, как два шпиона, обменивавшихся секретами.

— Как думаете, кто мог это сделать? — спросил я.

— Не знаю.

— Как вам кажется, это Джордж Харпер?

— Ни в коем случае. Харпер, может, и дурак, но уж никак не сумасшедший.

— Полиция вас допрашивала?

— Естественно. Бывший муж? Скандальный развод? Значит, он.

— И что же?

— По их вопросам — где находился в такое-то время — догадался, что Салли убили в промежутке между двумя и четырьмя часами дня. А я весь день в понедельник не выходил из магазина, с восьми утра и до закрытия, до семи часов. Понедельник у меня тяжелый день, по понедельникам да еще по субботам работы хватает. Все запасы спиртного, которые алкаши припрятывают на выходные, к понедельнику кончаются, и они, как стадо баранов, собираются у магазина. Полицейские заявились ко мне почти в полночь. К тому времени уже знал из выпуска новостей, что тело нашли в семь часов вечера, когда соседка, Дженни Пирс — я ее знаю, приятная женщина, — зашла к Салли вернуть блюдо для пирога или что-то еще. Объяснил полицейским, что в семь часов как раз запирал магазин и у меня всего-навсего миллиона полтора свидетелей, которые принесут присягу на ящике «Чивес Регал», что, как положено, я простоял за прилавком весь день. Полицейские поблагодарили, что нашел для них время — был уже час ночи, — и уехали, сказав на прощанье: «Держись от греха подальше». В этом городе меня знают как честного бизнесмена уже десять лет, с тех самых пор, как вернулся домой с Севера. За все годы меня ни разу не оштрафовали даже за неправильную парковку машины в этом проклятом городе, а теперь говорят: «Держись от греха подальше». Забыли только обозвать «ниггером».

Мы уже подошли к его машине, синему «понтиаку», и Эндрю рылся в карманах в поисках ключа. Блум с полицейским капитаном, все еще продолжая беседу, с трудом взбирались по склону холма к стоянке машин.

— Прошлой ночью разговаривал с Китти Рейнольдс, — сообщил я.

Оуэн, отпиравший дверцу машины, поднял глаза.

— Вот как? — сказал он.

— Да. — Помолчав, спросил: — Еще встречаетесь с ней?

— Никогда.

— Как же так?

— Все имеет конец, приятель, течение уносит людей друг от друга.

— Когда же это кончилось?

— Да как раз незадолго до того, как началась вся эта заваруха. Когда Салли подала на развод, мне все уже порядком поднадоело. Все наши старые приятели, знаете, с кем обычно проводишь время… все перестала с нами общаться. Чувствуешь себя каким-то потерянным, если нет друзей.

— Харпер тоже?

— Что?

— Он тоже перестал с вами встречаться?

— Нет. Джордж — нет. Но он не знал…

Он резко оборвал фразу. Может, это заразное? Может, если провел немало времени в постели с какой-то женщиной, то перенял и ее привычки? Китти Рейнольдс мастерски обрывала фразы на полуслове. Оуэн у меня на глазах проглотил значительную часть предложения и снова занялся дверцей машины.

— Не знал чего? — спросил я.

— Не понимаю, о чем вы, приятель.

— Вы хотели сказать…

— Я хотел сказать: «До свидания, мистер Хоуп».

— Одну секундочку, ладно?

Оуэн открыл дверцу машины, но, заметив, что на переднее сиденье попадают капли дождя, снова прикрыл ее.

— Что еще? — спросил он со вздохом.

— В первый раз, когда мы с вами беседовали, вы никак не могли вспомнить Ллойда Дэвиса.

— Ну и что?

— Китти Рейнольдс говорит, что познакомилась с ним в вашем доме.

— Она так сказала?

— На одном из собраний.

— В самом деле? На каком собрании?

— Китти рассказала мне, как женщина с Фэтбэка организовала комитет…

— Ах да, этот вонючий комитет.

— Чтобы как-то выразить свое отношение к делу Джерри Толливера.

— Да-да.

— И Китти сказала, что познакомилась с вами — и с Ллойдом Дэвисом — на одном из тех собраний. В вашем доме.

— Тогда, наверное, так оно и есть.

— А вы, однако, так и не смогли вспомнить Дэвиса.

— На этих собраниях люди все время менялись: одни приходили, другие уходили, — объяснил Оуэн, пожав плечами.

— Был вчера в вашем доме, — продолжал я.

— Вот как?

— Когда вы еще были женаты на Салли и жили там, газетная вырезка уже висела на стене в спальне?

— Какая вырезка?

— Об убийстве Толливера.

— Да. Да, наверное.

— А что вы скажете о картинах?

— О картинах Салли? Да она развешивала их по всему дому.

— Попадалась вам на глаза картина, где изображена белая женщина в объятиях черного мужчины?

— Да разве все упомнишь? Салли рисовала без передыху.

— Не знаете, каким образом именно эта картина очутилась в гараже Джорджа Харпера?

— Понятия не имею.

— Не помните, может, Салли подарила Джорджу эту картину? Или продала ему?

— Салли не ладила с Джорджем, уже говорил вам об этом.

— А не могла она подарить эту картину Мишель?

— Да Салли раздавала их всем подряд.

— Вот как? Кому же именно?

— Любому, лишь бы взяли. Вы же видели картины, знаете, какая это пакость.

— Кому же конкретно она их раздавала?

— Сказал вам: любому. Мне пора, мистер Хоуп. Потерял уже полдня. Надо открывать магазин.

— Последний вопрос, — попросил я.

— Ладно, но…

— О чем же все-таки не знал Харпер? Что же такое он обнаружил?

— Это уже два вопроса. И у меня нет на них ответов.

Он сложил зонтик, забросил его на заднее сиденье и сел за руль. Я наблюдал, как он вставил ключ в зажигание, завел машину и тронулся, — я отступил назад. Прямо позади меня стоял Блум и наблюдал из-под зонтика, как машина, преодолев поворот на вершине холма, скрылась из виду.

— Кто это? — спросил Блум.

— Эндрю Оуэн, — ответил я.

— Чист как стеклышко, — сообщил Блум, — алиби длиной в целую милю.

Под проливным дождем он все же разглядел мое лицо.

— Что это у тебя с физиономией, Мэттью?

— Наскочил на дверь прошлой ночью.

— Вот как?

— Да, когда встал пописать.

— Нужно быть осторожнее, — посоветовал Блум.

* * *

Последний самолет на Майами вылетел из Калузы в 2.50 дня и прибыл туда в 4.20. На Восточном побережье было ветрено, но сияло солнце, и шофер такси, который вез меня к дому миссис Харпер, все оглядывался на мой зонтик, будто увидел меч в руке средневекового рыцаря. Миссис Харпер обрабатывала грядку гардений у своего дома, когда я вышел из такси. Она наблюдала, как я расплачиваюсь с шофером и направляюсь по дорожке к ней. В левой руке держала пучок сорняков, а в правой — лопатку.

— Здравствуйте, миссис Харпер, — поздоровался я.

— Мистер Хоуп, — приветствовала она меня коротким кивком.

— Я пытался дозвониться до вас, — начал я, — но…

— Отключила телефон. Репортеры житья не дают.

— Надеюсь, у вас найдется для меня минутка.

— Просто все, как один, хотят, чтобы я уделила им минутку. Привыкла к тому, что весь день напролет никого не вижу, а теперь и дверь не закрывается: все ходят.

— Это касается вашего сына, — объяснил я.

— Все так говорят.

— Вы ведь знаете, что он сбежал из тюрьмы в прошлый четверг?

— Так.

— И знаете, что убили еще одну женщину, ее звали Салли Оуэн.

— Да, и это знаю.

— Когда в прошлый четверг ваш сын приезжал повидаться с вами…

— Уж им так хотелось, чтобы он приехал, — сказала миссис Харпер.

Я уставился на нее.

— Джордж додумался бы, что сюда заявятся в первую очередь. Так и вышло, сразу явились. Полицейские из Майами дежурили тут всю ночь напролет, все расспрашивали меня, не знаю ли, где мой мальчик. Сказала им, что мой сын в тюрьме. Так расположились у моих дверей, все ждали, что он явится и тогда отведут его в полицейский участок. Скажу честно, мистер Хоуп, мне хотелось бы, чтобы он сам пришел. Удрал из тюрьмы, будто виноват в чем. Ведь только себе хуже сделал, разве не так?

— Джордж сказал, что приезжал сюда повидаться с вами.

— Нет, не было его.

— Он сказал, что у него к вам какое-то личное дело.

— И придумать не могу, какие такие у него со мной личные дела. И почему сказал, что был у меня, когда его здесь не было.

Я прилетел в Майами, надеясь, что миссис Харпер сможет рассказать, о чем они с сыном разговаривали на прошлой неделе; надеясь, что, может быть, Джордж открыл ей то, что отказывался рассказать мне; надеясь, что хоть ей доверил свою тайну, поведал, что же такое обнаружил. Мои замечательные японские часы показывали 5.12. У меня ушло ровно два с половиной часа от дверей до дверей, чтобы добраться до миссис Харпер, и мне предстояло затратить еще два с половиной часа — это еще если повезет — на обратную дорогу. Не было никакой надежды успеть к половине шестого в аэропорт, чтобы попасть на рейс «Сануинга», тогда я прибыл бы в Калузу к семи часам. Самолет Восточной авиакомпании вылетал в 6.10, пересадка в Тампе, в Калузу попаду в 8.15. Я стоял в нерешительности, не зная, что выбрать: попытаться ли улететь этим рейсом или лучше пообедать здесь, в аэропорту, а потом вылететь последним рейсом «Сануинга» в 7.30. И тут миссис Харпер — подумать только! — сказала:

— Может, Джордж приезжал повидаться с Ллойдом? Может, решил спрятаться у Ллойда?

* * *

Такси, которое я заказал из телефонной будки на углу, доставило меня к парадной двери дома Дэвиса за пять минут. Было около половины шестого, когда я направился по дорожке, по обеим сторонам которой в беспорядке валялся всякий хлам, к дому Дэвиса. Солнце почти зашло, тени удлинились. Из дома доносились звуки музыки: незамысловатая мелодия песенки Билли Холидея. Я постучал в забранную сеткой дверь. Никакого ответа. Постучал еще раз.

— Да?

Женский голос.

— Миссис Дэвис, — позвал я.

— Да?

— Это Мэттью Хоуп. Можно войти?

— Конечно. Проходите, — крикнула она.

Я открыл дверь и вошел в дом.

Миссис Дэвис сидела в гостиной, последние лучи заходящего солнца, с трудом пробивавшиеся в окно, едва освещали комнату и женщину, развалившуюся в обшарпанном мягком кресле, — должно быть, чудом уцелевшей реликвии из гаража ее мужа. Женщина одета в японское кимоно, расшитое цветами и перехваченное в талии ярко-красным плетеным поясом. Она не повернула головы, когда я вошел в комнату, дверь с сеткой с шумом захлопнулась за моей спиной. Женщина не отрываясь смотрела на проигрыватель, где крутилась пластинка Билли Холидея, как бы пытаясь глазами уловить каждый звук.

На краю стола, рядом с креслом, лежали разорванный пергаминовый пакетик и ложка с почерневшим углублением. На полу валялся шприц для подкожных инъекций. Пластинка закончилась. В комнате раздавалось только шуршание крутившегося вхолостую диска. Казалось, мое присутствие встревожило женщину. Обернувшись, она посмотрела на меня.

Кожа ее по цвету напоминала нерафинированный сахар: такой оттенок возник в результате смешения рас во многих предшествовавших поколениях. Карие, с влажным блеском, как черная патока, глаза глубоко запали. Высокие скулы, патрицианский нос и большой, благородно очерченный рот свидетельствовали о том, что когда-то она была красива, но бесформенное тело, покоившееся в мягком кресле, казалось болезненно-хрупким, а внимательно изучавшие меня глаза были мертвы.

— Привет, — произнесла она.

Стало почти темно, в комнате сгустились сумерки. Женщина даже пальцем не пошевелила, чтобы зажечь настольную лампу. Единственный звук, раздававшийся в комнате, был скрип иголки по заигранной пластинке.

— Ищу вашего мужа, — сказал я.

— Его здесь нет, — ответила она.

— Не знаете, где его найти?

— Нет.

— Миссис Дэвис…

— Пожалуйста, снимите пластинку, — попросила она, с трудом подняв руку и вяло указав пальцем на проигрыватель. Я прошел через комнату и выключил проигрыватель.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Мэттью Хоуп.

— Ах да, Хоуп.

— Заходил к вам на прошлой неделе…

— Да, да, Хоуп, — повторила она.

— С вами все в порядке?

— Прекрасно себя чувствую, — ответила она.

— Не знаете, когда вернется муж?

— Не могу сказать. Понимаете, он то приходит, то уходит.

— Когда ушел?

— Не знаю. То приходит, то уходит, — повторила она.

— Знаете, куда ушел?

— В армию скорее всего.

— В армию? Что вы хотите сказать?

— Понимаете, он ведь резервист. То и дело уезжает куда-то с резервистами, кому только это интересно? — сказала она, раздраженно махнув рукой, как бы давая понять, что ей и одной хорошо, но рука тут же безвольно упала на стол. — Сделайте мне одолжение, а?

— Конечно.

— Это уж очень сильная дрянь, приятель.

— Что вам нужно?

— Какая-то сильная дрянь. Немало стоит, но зато, приятель, полный кайф. Окажите услугу.

— Конечно.

Она кивнула, а потом, так и не успев сказать, какой же именно услуги ждет от меня, закрыла глаза, опустив голову на грудь, и унеслась в более высокие и разреженные слои атмосферы, чем те, где летали самолеты компании «Сануинг». Я посмотрел на нее. Дыхание неглубокое, но ровное. В комнате стало совсем темно, я с трудом различал во мраке ее силуэт. Включил настольную лампу, и в этот момент зазвонил телефон.

Я вздрогнул, резко обернувшись, будто у меня под ухом раздался выстрел. Звонок доносился из другой комнаты, видневшейся в распахнутую дверь, — очевидно, из кухни: в свете, падавшем из гостиной, смутно вырисовывались лишь раковина и холодильник. Телефон не умолкал.

— Все в порядке, — пробормотала женщина у меня за спиной. Телефон надрывался в тишине дома.

— Все в порядке, все в полном порядке, — повторила женщина и, сбросив оцепенение, безуспешно попыталась подняться, но тут же снова расслабленно опустилась в кресло. — Ух, — прошептала она, — вот это кайф.

Телефон снова зазвонил, потом наконец умолк.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно сказала она, посмотрев на меня с таким видом, будто только сейчас обнаружила мое присутствие. Она безвольно развалилась в кресле, свесив руки и вытянув ноги; полы кимоно распахнулись, обнажив бедра со следами уколов.

— Эй, окажите мне услугу, ладно? — попросила она. — Дайте стакан воды. Помираю просто от жажды.

Я вышел в кухню, нашел в сушилке чистый стакан, налил воды и вернулся. Она залпом осушила стакан, потянулась, чтобы поставить его на стол, но, так и не дотянувшись до стола, выпустила из рук. Я не успел подхватить стакан, он упал и разбился.

— У-ух, — сказала она, улыбнувшись.

— Вам лучше? — поинтересовался я.

— Все в порядке, приятель, — ответила она. — У-ух.

— Давайте немного побеседуем.

— Спать хочу, приятель.

— Еще рано, — возразил я. — Миссис Дэвис, постарайтесь точно вспомнить, что сказали Джорджу Харперу в то воскресенье, когда он приезжал к вам?

— Давненько это было, приятель.

— Не так уж давно. Попытайтесь вспомнить. Джордж спросил, где ваш муж…

— Угу.

— И вы сказали, что мужа нет, он на сборах.

— Там Ллойд и был.

— Что еще сказали Джорджу?

— Это все.

— Вы сказали, где ваш муж?

— С резервистами.

— Нет, куда уехал?

— Не знала куда.

— А куда он ездит обычно?

— В разные места, куда начальство велит.

— Какое у него подразделение? Военной полиции?

— Нет, нет.

— Тогда какое же?

— Артиллерийское.

— Какое именно?

— Откуда я знаю?

— Вы сказали Джорджу Харперу…

— Не знаю, что сказала ему, — прервала она меня. — Приятель, вы должны извинить меня, мне надо вздремнуть.

— Миссис Дэвис, постарайтесь вспомнить, сказали вы ему…

— Не могу, — оборвала она меня и, вцепившись обеими руками в подлокотники кресла, попыталась подняться. Тут на глаза ей попался шприц, валявшийся на полу, опустившись на колени, она подобрала его и заботливо положила на стол рядом с ложкой, а затем вышла из комнаты. Телефон зазвонил снова, когда она проходила мимо кухни, но, лениво заглянув в открытую дверь кухни, женщина направилась по коридору мимо, очевидно, туда, где находилась спальня. Телефон настойчиво звонил. Я пошел за ней по коридору и остановился в дверях спальни. Она, не зажигая света, сидела на краю кровати, стаскивая с ног домашние туфли. Сбросив одну на пол, принялась за другую. Телефон продолжал звонить.

— Не хотите поднять трубку? — спросил я.

— Да этому конца нет, — ответила она. — Отправляйтесь-ка домой, мистер, мне надо поспать.

— Одну только минутку, — попросил я. — Пожалуйста, попытайтесь вспомнить…

— Ничего не получится.

Телефон все еще звонил.

— Миссис Дэвис, говорили вы Джорджу Харперу, что ваш муж приписан к артиллерийскому подразделению?

— Может быть.

— Постарайтесь вспомнить поточнее.

— Отправляйтесь домой, — пробормотала она.

Я не хотел, чтобы она снова впала в забытье. Дотянувшись до выключателя около двери, я зажег свет. Первое, что бросилось в глаза в режущем свете лампы, — громадная картина над кроватью.

Картина кисти Салли Оуэн.

Телефон вдруг умолк.

В доме опять воцарилась тишина.

Леона Дэвис лежала, растянувшись на кровати, и, щурясь от яркого света, прикрывала глаза рукой.

— Погасите свет, слышите? — попросила она.

Я уставился на картину. Картина написана маслом, выдержана целиком в черно-белой гамме, в такой же манере выполнены и другие работы Салли: та, что висела в ее спальне, и та, которую нашли в гараже Харпера. Но на этот раз, изменив своей манере, Салли, казалось, выразила самое сокровенное.

По Фрейду (как позднее объяснила моя дочь), на первой стадии тайные желания объекта психоанализа выражаются в символах. Однако, если их не удается воплотить в жизнь, желания эти приобретают все более яркую форму выражения, пока наконец вожделенный объект не будет воплощен почти с документальной точностью. Сюжеты картин Салли Оуэн, казалось, претерпевали определенные изменения: сначала неодушевленные предметы вроде шахматных фигур или солонки с перечницей, затем появились предметы одушевленные, дикие птицы и животные: пингвины, зебры, ворон и голубка, их сменили домашние животные: шотландские терьеры и далматские доги, и, наконец, героями ее картин сделались люди, как на том полотне, что нашли у Харпера.

Но если истинно то положение, что любое произведение художника является выражением неосознанных импульсов, тогда подсознание Салли Оуэн, пробудившись ото сна, стало диктовать ей сюжеты картин, от символических фигур Салли непреодолимо стремилась к документальной точности изображения. Картина, висевшая над кроватью Леоны Дэвис, не оставляла места для эротических фантазий.

На картине был нарисован громадных размеров черный penis.

И белая женщина, жадно ласкавшая его.

— Откуда у вас эта картина? — спросил я.

— Погасите свет.

— Это нарисовала Салли Оуэн, да?

— Приятель, если хотите поболтать, погасите этот проклятущий свет.

Приподнявшись внезапно на кровати, Леона дотянулась до стоявшей на ночном столике лампы. Янтарный свет озарил постель. Часы на ночном столике показывали 5.50. Я опаздывал на рейс Восточной авиакомпании. Выключил верхний свет.

— Это нарисовала Салли? — повторил свой вопрос.

— Из «давнишних», — подтвердила Леона, утвердительно кивнув.

— Как эта картина оказалась у вас?

— Отдала нам.

— Подарок?

Леона опять кивнула.

— Она висит у нас еще со времен «орео».[31]

— Что?

— «Орео».

— Что это такое?

— Неважно, — пробормотала Леона.

— «Орео»? — повторил я.

Я вдруг вспомнил, как Китти Рейнольдс каждый раз спотыкалась на слоге «ор». Может, она хотела сказать «орео»?

Посмотрел на Леону.

— Расскажите мне об этом «орео», — попросил ее.

— Нечего рассказывать. Нет больше никаких «орео». Оно больше не существует, приятель.

— А что это было, когда существовало?

— Ничего.

— Это название чего-то?

— Послушайте, мне надо поспать, — сказала Леона.

— Что называется «орео»?

— Нет времени заниматься таким дерьмом, — заявила Леона, расслабленно откинувшись на подушку. — Это такие сладости, приятель. Такие сладкие, что и представить нельзя. — С трудом подняв руку, Леона указала на картину над своей головой: — Это Ллойд.

Я перевел взгляд на картину.

— И Мишель, — добавила она, кивнув, и улетела в страну грез вкушать эти необыкновенные сладости.

Глава 11

Ровно в девять часов утра в четверг из своего кабинета в Калузе я дозвонился до окружного армейского управления резервистов Южных штатов в Майами. Пытался дозвониться до управления накануне вечером из аэропорта, пока ждал рейса компании «Сануинг» в Калузу, но в управлении работал только автоответчик. Из записи узнал, что управление работает ежедневно с девяти утра до пяти часов, за исключением субботы, когда они работают до двенадцати. Воскресенье — выходной. Сейчас на мой звонок ответила женщина. «Капрал Дикинсон у телефона», — представилась она. Я объяснил, что разыскиваю сержанта резервистов по имени Ронни Палмер, надеюсь, мне помогут найти его. Дикинсон попросила немного подождать.

— Сержант Палмер слушает, — раздался в трубке мужской голос.

— Сержант, с вами говорит Мэттью Хоуп. Я адвокат и представляю интересы Джорджа Харпера.

— Да, сэр?

— Вы знали мистера Харпера в годы его службы в армии?

— Да, сэр.

— Насколько мне известно, Джордж звонил вам несколько недель назад, когда был в Майами. Очевидно, в воскресенье, пятнадцатого ноября. Вспоминаете?

— Да, сэр, он позвонил мне домой.

— А не помните, о чем разговаривали?

— Сэр?

— Припомните хотя бы, на какую тему шел разговор?

— Ничего особенного, как обычно, сэр. Мы с ним служили в Германии, Джордж спрашивал, как поживаю, чем занимаюсь и так далее.

— Он случайно не интересовался артиллерийским подразделением?

— Да, интересовался. По правде говоря, я тогда удивился. Понимаете, в Германии я занимался вербовкой новобранцев, служил в этом управлении. Вот почему мне известно, что Джордж проходил службу в армии на особых условиях. Вам известны эти условия, сэр?

— Не совсем.

— Так вот, если человек идет добровольцем на военную службу, он, как правило, подписывает контракт сроком на шесть лет: четыре года действительной службы и два — в резерве. А у Джорджа… все это проходило немного сложнее. Сейчас все объясню. Когда Джордж отслужил четыре года действительной службы, он возобновил контракт еще на три года. И я как раз помог ему остаться в Германии, постарался, чтобы он не попал в какую-нибудь «горячую точку». А потом, когда Джордж вернулся из Германии домой, за ним не было никаких задолженностей, это означает, что ему не надо являться как резервисту на сборы. Вот это-то меня и смутило.

— Кажется, не очень вас понял, сержант.

— Так ведь Харпер расспрашивал меня, может ли парень, который проходил действительную службу в военной полиции, заканчивать свою службу в артиллерии запаса.

— И что вы ему ответили?

— Я сказал, что это вполне возможно. Здесь, в Майами, нет соединений военной полиции для резервистов. Поэтому если парень проходил действительную службу в военной полиции, то его могли перепрофилировать и направить в одну из частей, расположенных здесь, в Майами. Полевая артиллерия — одна из таких частей. Полевой артиллерийский дивизион семь дробь девять.

— Семь дефис девять?

— Нет, сэр, семь косая линия девять. Семь дробь девять, сэр.

— Понятно. И вы сказали об этом Харперу?

— Да, сэр. А потом он спросил меня, где проходят ежемесячные сборы тех, кто прикреплен к семь дробь девять. Объяснил, — все зависит от того, о какой батарее идет речь. Группу обслуживания обычно расквартировывают в Помпано…

— Помпано, понятно… продолжайте.

— Батарея «А» проходит военную подготовку в Веро-Бич, батарея «Б» — в Порт-Чарлоте.

— Все это сказали Харперу?

— Да, сэр, сказал.

— Большое спасибо, вы мне очень помогли, — сказал я.

— Сэр, вы догадываетесь, зачем ему понадоблюсь вся эта информация?

— Кажется, догадываюсь. Джордж пытался разыскать одного человека. Сержант, а не могли бы вы оказать мне еще одну услугу? Не могли бы найти у себя в картотеке Ллойда Дэвиса? Он служил когда-то в военной полиции, и я почти уверен, что сейчас приписан к полевой артиллерии резервного соединения. Не могли бы уточнить, к какой именно батарее приписан Дэвис?

— Мне придется для этого кой-куда позвонить, сэр.

— Сделайте, пожалуйста. И позвоните потом мне, хорошо?

— Да, сэр, — ответил он. — До свидания.

— Спасибо, сержант, — поблагодарил я.

Палмер позвонил через десять минут и сообщил, что капрал Ллойд С. Дэвис начал свое обучение смежным специальностям или переподготовку в дивизионе 7/9 в январе, почти два года назад, и что в следующем январе, четырнадцатого числа, истекает срок его службы в армии. Сержант также сообщил, что Дэвис приписан к батарее «А» 7/9 полевого артиллерийского дивизиона и что сборы у них проходили в Веро-Бич в субботу и воскресенье 14–15 ноября. Сержант батареи «А» рассказал Палмеру, что в воскресенье утром 15 ноября, около девяти часов, Ллойду Дэвису позвонили, и сразу же после этого он явился к сержанту и попросил отпустить его, потому что дома что-то стряслось и ему нужно срочно вернуться. Дэвис пообещал отработать все пропущенные занятия в течение тридцати дней, как того требует устав. Последний раз сержант видел Дэвиса, когда он в красном «тандербирде» с открытым верхом направлялся на Юг. Еще раз поблагодарив Палмера, я повесил трубку.

Детектив Морис Блум позвонил только в конце дня. Я уже собирал портфель и наводил на столе порядок, когда Синтия сообщила, что звонит Блум.

— Мэттью, — сказал он, — мы поймали Харпера. Полицейские сцапали его в Майами около полудня, очевидно, испытывает к Майами особо нежные чувства. Харпер ехал в машине, которую украл в Калузе, — «кадиллак-севиль», вот как. Сейчас Харпер у нас, мы собираемся его допрашивать относительно обстоятельств убийства Салли Оуэн. По-моему, тебе следует приехать.

Я попросил у Блума разрешения переговорить наедине со своим клиентом до начала допроса. Полицейский в форме привел Харпера в пустой кабинет, предоставленный в мое распоряжение. На Харпере были наручники и цепь. Раньше мне ни разу не приходилось видеть человека, закованного, как животное, в цепи. На руках, заломленных за спину, были наручники. Цепь опоясывала его по талии, проходила через связующие звенья наручников и, образовав петлю между ног, была пропущена через связующие звенья ножных кандалов. На лице его запеклась кровь, глаз почти не было видно из-за багрово-синей опухоли. Увидев избитого и закованного в цепи Харпера, я невольно вспомнил, какую кличку дала ему Салли Оуэн: Кинг-Конг.

— Как себя чувствуете? — спросил я.

— Так себе, — ответил он.

— Садитесь.

— Не очень-то посидишь, когда руки связаны за спиной. — Он все-таки примостился на краешке кожаного кресла, устроившись так, чтобы весь вес его огромного тела приходился на одно бедро.

— Почему вы меня ударили? — спросил я.

— За то, что хотели сдать меня фараонам.

— Неправда: я просил вас добровольно явиться в полицию.

— Никакой разницы.

— Боялся, что при задержании вас могут ранить.

— Так меня все равно ранили, видите?

— Кто это сделал?

— Да толком не знаю. Фараоны били всю дорогу от Майами до этого участка, они все с дубинками.

— Что вам опять понадобилось в Майами?

— Осматривал достопримечательности. Искал.

— Ллойда Дэвиса?

Он беспокойно заерзал в кресле, старательно избегая моего взгляда.

— Мистер Харпер, вы поехали в Майами, чтобы разыскать Ллойда Дэвиса?

Он молчал.

— А что скажете о Помпано? Вы были там пятнадцатого, ездили туда искать Ллойда Дэвиса?

Харпер не произносил ни слова.

— А в Веро-Бич? Туда отправились в тот же день. Думали найти там Ллойда Дэвиса?

— Уж очень много вопросов, мистер Хоуп.

— Но пока ни одного ответа. Так станете помогать мне?

— Зачем мне было таскаться по всем этим местам, чтобы разыскать Ллойда Дэвиса?

— Потому что жена Ллойда сказала вам, что он на сборах в артиллерийском дивизионе, а у своего бывшего сослуживца Ронни Палмера вы узнали, где проводят тренировки все подразделения батареи семь дробь девять. Вы не знали, к какой батарее приписан Дэвис, поэтому вам пришлось объезжать все. Зачем вы искали Ллойда Дэвиса?

— Это личное дело, мистер Хоуп.

— Напрасно так думаете.

— Не очень-то понимаю, о чем вы.

— По-моему, вы узнали про него и Мишель, мистер Харпер. Мне кажется, поэтому…

Он оттолкнулся от кресла и рванулся ко мне. Цепь, прикрепленная к ножным кандалам, удержала его. Остановился, натянув цепь до предела, его била дрожь. На мгновение мне показалось, что сейчас он разорвет цепи так же легко, как это делает Кинг-Конг. Но Харпер вдруг зарыдал, так же отчаянно, как тогда, во время первого допроса. Только на этот раз не сидел, а стоял и был похож на громадную скалу, источавшую слезы; его плечи и грудь вздымались от рыдании, все тело дрожало, слезы неудержимым потоком струились по лицу, как расплавленная лава.

Я подошел к нему. Обнял за плечи.

— Все в порядке, — сказал я.

Он покачал головой.

— Садитесь.

Опять отрицательно покачал головой.

— Прошу вас. Садитесь.

Я помог ему устроиться в кресле. Харпер сел, наклонившись вперед, руки скованы за спиной, все тело дрожит, слезы все еще струятся по лицу.

— Как вы узнали об этом? — спросил я.

— Нашел картину Салли Оуэн.

— Ту, которая в гараже?

— Да, сэр.

— Что дальше?

— Нашел ее в чулане, спросил Мишель, что это такое. Спросил, что же такое на этой картине? Белая женщина целуется с черным мужчиной, — что бы это значило? Она сказала, это мы с ней, сказала, это про нас. Сказала, это подарок Салли. Я ответил, что мужчина-то на картине совсем не похож на меня, а если, как она говорит, это про нас, если это и вправду подарок от Салли, так зачем же его прятать в чулан? И тут она… она все рассказала.

— Когда это случилось, мистер Харпер? Когда нашли эту картину?

— В субботу вечером. Я сидел у телевизора, наверное, около часу ночи было, когда вошел в спальню. Мишель весь день провела на пляже, слишком долго просидела на солнце, поэтому легла рано. Вот тут-то я и нашел эту картинку. Собрался на рыбалку на следующий день, в воскресенье, а у меня были старые башмаки, которые лежали там, в чулане. Я пошел взять их и нашел эту картинку, у самой стенки. Удивился, зачем эту вещь сюда поставили. А Мишель в это время поднялась и пошла в ванную, я и спросил ее. И уж тут все открылось.

— Мишель вам сама сказала?

— Сказала, что на этой картинке она с Ллойдом, сказала, что они стали встречаться еще там, в Германии, сразу как познакомились. Сказала, что… Мистер Хоуп, не могу говорить про это, больно мне. Ведь поэтому-то и держал все в себе, понимаете? Потому что стыдно было.

— Расскажите мне, — попросил я.

— Она… сказала мне, что любит его, мистер Хоуп. Сказала, что… любила его с самого начала.

— Что потом случилось?

— Я оделся и уехал в Майами.

— Зачем?

— Хотел разыскать его, — ответил Харпер, вдруг подняв голову и посмотрев мне прямо в глаза. — Чтобы убить его, мистер Хоуп. Вот зачем ездил в Помпано и Веро-Бич. Вот зачем вернулся в Майами, когда не нашел его в этих местах. Чтобы убить его. Решил караулить его в Майами до упора, решил ждать, пока Ллойд не вернется домой. А потом услышал в новостях про Мишель и сразу же поехал прямо сюда, в Калузу. Из тюрьмы сбежал, чтобы найти его, мистер Хоуп. Это дело надо довести до конца, мистер Хоуп. Как только выберусь отсюда…

— Об этом можно подумать и позднее, правда? А вот сейчас вас будут допрашивать в связи с убийством Салли Оуэн. И вы не должны отвечать ни на один вопрос, понимаете?

— А я и не стал бы, мистер Хоуп. Ответил на все их вопросы про Мишель, а меня посадили под замок. Не убивал я и Салли Оуэн, только теперь ничего не скажу им, кроме имени, воинского звания и личного номера.

— Имя, звание и личный номер, все верно, — сказал я и улыбнулся впервые за последние три дня.

* * *

В тот вечер вернулся домой чуть позже семи, смешал себе мартини и прошел прямо в кабинет, чтобы послушать записи на автоответчике. Всего три звонка маньяков: sic transit qloria miindi.[32]

Одна из звонивших была моя тайная обожательница Люсиль. «Все еще жду твоего звонка, моя радость», — сказала она и повесила трубку. Кроме нее, звонили еще двое мужчин, которые во всех подробностях расписали, что они со мной сделают, если тот проклятый ниггер не попадет на электрический стул. Главным пунктом была кастрация.

Затем раздался голос Джима Уиллоби.

«Мэттью, — сказал он, — не трудитесь звонить мне, прошу вас. Хочу только сказать, что наш договор расторгнут, я больше не имею отношения к этому делу. Мне не нравится то, что вы делаете, более того, вы сумели напортить даже в том, что можно было использовать для оправдания Харпера. На меня больше не рассчитывайте. Желаю успеха».

Очередной звонок от этого ханжи и зануды Элиота Маклауфлина.

«Мэттью, это Элиот, — обрадовал он меня, — позвони мне, все очень серьезно. Ты нарушил подписанное при разводе соглашение. Догадываешься, наверное, о чем речь, Мэттью?»

«Сукин сын, идиот», — выругался я про себя.

«Мэттью, это Фрэнк, — следующий звонок. — Твой партнер, помнишь такого? Хотел тебе напомнить, что завтра в девять утра ты должен быть в Трайсити, твое заключительное слово. Наш гонорар по этому делу около двадцати тысяч долларов, больше никаких объяснений не требуется? Ходят слухи, что ты открываешь контору в Майами. Это правда?»

Я улыбнулся.

Вхолостую крутилась лента автоответчика.

Отключив автоответчик, набрал номер Китти Рейнольдс. После пятого звонка она подняла трубку.

— Мисс Рейнольдс, — сказал я, — это Мэттью Хоуп.

— А-а-а, — протянула она с неудовольствием.

— Мне хотелось бы, если не возражаете, задать вам несколько вопросов. Я застану вас дома?

— Трудно сказать…

— Да?

— Как раз собиралась пойти пообедать.

— А когда вернетесь, мисс Рейнольдс?

— Не знаю.

— В десять часов будет удобно?

— Ну… а нельзя отложить разговор до утра?

— Если у вас найдется свободная минутка, мне хотелось бы поговорить с вами сегодня вечером.

— Тогда… давайте немного попозже?

— В половине одиннадцатого?

— В одиннадцать?

— Буду в одиннадцать. Предупредите охрану, что приеду, хорошо?

Опустив трубку на рычаг, снял пиджак и отправился на кухню. В морозилке не было ничего, кроме пакетика куриных фрикаделек. Изучив инструкцию на пакете, поставил на плиту кастрюльку с водой, а пока смешал вторую порцию мартини. Когда вода закипела, опустил пакет в кастрюльку, поставил таймер на японских часах на двадцать минут, а сам уселся в гостиной, пытаясь привести в порядок мысли и составить цельную картину из тех обрывков и кусочков информации, которые собрал.

На некоторые вопросы у меня не нашлось ответов. Например: почему Мишель Бенуа, которая была так влюблена в Ллойда Дэвиса, что даже через три месяца после его отъезда из Германии отправилась за ним в Штаты, решила выйти замуж за Харпера?

Почему Мишель сначала провела две недели в Майами, а уж потом отправилась в Калузу разыскивать Харпера?

Куда поехал из Веро-Бич Ллойд Дэвис, отпросившись с занятий рано утром в воскресенье, после встревожившего его телефонного звонка…

Кто звонил?

Где Ллойд находился после этого?

Где он сейчас?

И что такое, черт побери, «орео»?

Немало вопросов.

Зажужжал таймер на моих часах. Выйдя на кухню, выловил ложкой из воды пластиковый пакет и, высыпав на тарелку куриные фрикадельки, уселся за стол поесть. За своей скудной трапезой продолжат думать о том, сможет ли Китти Рейнольдс ответить по крайней мере на один из этих вопросов, когда приеду к ней сегодня в одиннадцать вечера.

* * *

Я напрямик спросил ее:

— Что такое «орео»?

Она напрямик ответила мне:

— Представления не имею.

— Что значит для вас это слово?

— Ничего. А что оно означает для вас?

— Оно означает «домашнее печенье». Слой белой сахарной глазури между двумя шоколадными вафлями.

— Ах, да, — сказала Китти, — конечно. Печенье «орео».

Мы сидели с ней в гостиной. На этот раз она была одета более скромно, в простенькое темно-синее льняное платье с голубыми и розовыми поперечными полосками и той же расцветки поясом. В камине горел огонь: очевидно, после нашей последней встречи научилась разжигать камин.

— Печенье «орео» имеет для вас какой-то особый смысл? — спросил я.

— А какой в нем может быть смысл? Вы голодны?

— Нет.

— Тогда почему спрашиваете меня о печенье?

— Жена Ллойда Дэвиса сказала, что Салли Оуэн подарила ей картину, цитирую дальше ее слова: «Когда еще у нас было „орео“».

— Леона — наркоманка, — возразила Китти, — на вашем месте не стала бы обращать внимание на ее слова…

— Да? А вам откуда это известно?

— Так… об этом все знают.

— Недавно виделись с ней?

— Нет, но…

— Виделись с Ллойдом Дэвисом?

— Я с ним не встречалась со времен комитета.

— А Леона уже тогда была на игле?

— Я действительно не в курсе.

— А откуда вам известно, что сейчас она наркоманка?

— Послушайте, мистер Хоуп, я — не свидетель, приведенный к присяге. Я пошла вам навстречу, позволив приехать, — но вы немедленно уберетесь отсюда, если и дальше станете устраивать допрос третьей степени. Мне неизвестно, когда именно Леона стала наркоманкой, просто знаю, что она уже давно принимает наркотики. И мне ничего не известно об этих черно-белых картинах Салли, и я не знаю, что такое ваше «орео»…

— А откуда вы знаете, что картины Салли черно-белые?

— Вы сказали…

— Ничего подобного.

— Мне так показалось.

— А картины и на самом деле черно-белые, верно?

— Если верить вашим словам. Мистер Хоуп, вы начинаете действовать мне на нервы. Я устала, только что вернулась с делового обеда, ко мне из Тампы приезжал продавец дамского белья, — поэтому, если не возражаете…

— Мисс Рейнольдс, — прервал я ее, — если предпочитаете, я вызову вас повесткой в суд и возьму у вас под присягой письменные показания…

— Так вы это сейчас и делаете, — с раздражением ответила Китти.

— Мне хотелось спокойно и разумно обсудить все вопросы в неофициальной обстановке. Кто-то убил двух женщин, понимаете?..

— Да, Джордж Харпер.

— Не думаю, — возразил я. — Приходилось вам видеть картины Салли?

— Если я знаю, что они — черно-белые, тогда, вероятно, где-то их видела.

— Где?

— Наверное, у нее дома. Вы же знаете: я была у нее в доме на одной из встреч нашего комитета.

— Да. Там вы и познакомились с Эндрю, верно?

— Все правильно.

— А также с Ллойдом Дэвисом и его женой.

— Да.

— Эндрю с трудом вспомнил Дэвиса.

— За память Эндрю я не в ответе.

— Вам не кажется странным, что Салли рисовала свои картины исключительно в черно-белой гамме, и этот комитет, который вы организовали…

— Я его не организовывала.

— Ну, та дама с Фэтбэка. Этот комитет состоял из черных и белых граждан, обеспокоенных…

— Да, мы действительно были обеспокоены. Вы пытаетесь высмеять все это, мистер Хоуп. А мы на самом деле были обеспокоены тем, что случилось, мистер Хоуп. Серьезно обеспокоены.

— Комитет назывался «орео»?

— Нет.

— Тогда что же это такое?

— Понятия не имею.

— Так называлась группа, которую вы организовали после развала комитета?

— Не знаю, что это такое, сто раз вам повторяла.

— Видели вы ту картину, которая висит в спальне Дэвиса?

— Мне не приходилось бывать у Дэвисов.

— А Дэвис сюда захаживал?

— Я не жила здесь, когда «орео»…

Она не докончила фразы.

— Да, мисс Рейнольдс?

— Я тогда не жила здесь.

— Угу.

— Не жила!

— Угу.

— У меня была квартира над магазином.

— Угу. Что вы только что хотели сказать?

— Ничего.

— Относительно «орео»?

— Ничего.

— Картина, которую я видел в спальне Дэвиса…

— Мне кажется, вам лучше уйти, мистер Хоуп.

— …на ней нарисована белая женщина, которая не совсем обычным способом занимается любовью с чернокожим мужчиной.

Китти растерянно заморгала.

— Если вам уже известно… — начала она и опять не закончила фразы.

Я молчал.

— Вам хочется, чтобы у меня были неприятности? — спросила она. — Вы пытаетесь и меня втянуть в это дело?

— Уверяю вас, вы ошибаетесь.

— Тогда какое значение имеет, участвовала я в «орео» или нет?

— А вы участвовали?

— А какая, черт побери, разница? Почему бы вам не задать себе вопрос, по какой причине ваш драгоценный клиент убил жену, почему бы вам не спросить об этом у него? Я расскажу вам, мистер Хоуп, почему Джордж убил ее. Потому что узнал о Мишель всю правду, вот почему. А потом убил Салли, потому что все началось в ее доме, все началось с этой троицы.

— Какой троицы?

— Я подумала, что вам уже все известно. Вы же видели картину, я решила, что вы…

— Нет.

— Тогда забудьте об этом.

— Вы зашли уже слишком далеко, мисс Рейнольдс.

— Я зашла слишком далеко в ту минуту, когда поддалась на их уговоры…

Она опять замолчала.

— Рассказывайте.

— Чего вы добиваетесь: чтобы я рассказала со всеми подробностями, мистер Хоуп? Хотите посмотреть порнофильм? У нас был свой маленький клуб, понятно? Началось с Мишель, Салли и Ллойда, а потом привлекли и Эндрю, а однажды вечером спросили меня, не хотелось бы мне присоединиться к ним, я и согласилась. Поначалу нас было пятеро. Трое — на постели, двое — Ллойд и я — на матрасе.

— На том, который на полу?

— Да.

— Дальше.

— Хватит.

— Нет, не хватит.

— Ладно, слушайте, — сказала, тяжело вздохнув, Китти. — Поначалу мы с Мишель были единственными белыми женщинами. Но в комитет входило много других белых, и мужчин и женщин, и в конце концов, когда комитет распался, они перебрались в «орео».

— И сколько же их было?

— В «орео»? Когда наш клуб процветал? Человек двенадцать, наверное.

— Леона тоже входила?

— Только вначале. Потом пристрастилась к героину.

— Джордж Харпер бывал на этих…

— Джордж? Эта обезьяна? Не смешите меня! Он и не подозревал даже, что происходит. Он ведь не сидел дома, ездил, торговал своим барахлом, а жена его в это время развлекалась. А почему, по-вашему, мистер Хоуп, Джордж убил ее? Да потому, что узнал всю правду, вот почему.

— А что за история с этими картинами?

— Салли подарила по картине всем, кто входил в «орео». Вы ведь видели у Дэвиса ту, на которой Мишель с Ллойдом? Как-то ночью они позировали для Салли, по-моему, это было на Фэтбэке, Салли была в ударе и сделала набросок с Мишель и Ллойда. А потом нарисовала картину. У меня до сих пор валяется где-то мое «орео». На моей картине — пантера. Черная пантера. Пожирает беленького котенка.

Я молча кивнул.

— Вам все ясно, мистер Хоуп? — спросила она. — Есть еще вопросы, господин адвокат?

— Только один, — сказал я и, помолчав, спросил: — Зачем?

— Зачем? Отвечу вам, мистер Хоуп. Сначала это был как бы способ общения. Комитет распался, мы ничего не добились и поддерживали между собой отношения таким вот способом. Хотели доказать, что нам наплевать на цвет кожи, доказать, что в постели не имеет значения, кто белый, а кто черный, у нас это не принималось в расчет. А потом…

Она пожала плечами.

На губах у нее появилась задумчивая улыбка.

— Это так возбуждало, — сказала она, — так сильно действовало.

Глава 12

Уже наступила пятница, третье декабря; стрелки на моих часах показывали 12.06, когда я набрал номер домашнего телефона Блума. Я мстительно представлял себе, как мой звонок прервет его супружеские утехи, поделом ему: долг платежом красен. Но, судя по его сонному голосу, Блум спал сном праведника.

— Мори, — сказал я, — это Мэттью.

— Кто? — переспросил он.

— Мэттью Хоуп.

— А-а. Да, — пробормотал он. Я подозреваю, что он пытался разглядеть стрелки циферблата на часах рядом с кроватью. Или, может, на своих наручных часах. Может, Блум спал не снимая часов? Интересно, у него такие же красивые часы со стрелками, как у меня? На моих нажимаешь кнопочку — и циферблат освещается.

— Мори, — начал я, — у меня только что состоялась очень интересная беседа с Китти Рейнольдс.

— Китти — кто?

— Рейнольдс.

— Кто это, черт побери?

— Послушай, пора бы тебе запомнить ее имя.

— Мэттью, уже полночь, больше полуночи, я давно лег. Если у тебя настроение позабавиться…

— Китти была любовницей Эндрю Оуэна, Мори. Из-за этого Салли развелась с ним.

— Прекрасно, — сказал Блум, — и что из этого?

— Из этого много чего следует.

— Так рассказывай, наконец, — взмолился Блум.

— Так и быть.

И я рассказал. Обо всем. О комитете, о картинах, об «орео» — обо всем. Мори слушал не перебивая. Из трубки до меня доносилось его ровное дыхание. Я закончил свое повествование, но он по-прежнему молчал. Я уж решил, что он заснул, убаюканный моим голосом.

— Мори? — позвал я.

— Слушаю, — отозвался он.

— Что ты думаешь обо всем этом?

— Думаю, что следует задать несколько вопросов Ллойду Дэви-су, — сказал он.

* * *

Пятница — самый длинный день недели.

Эта пятница, пока я ждал сообщений из полиции о Ллойде Дэвисе, показалась мне самой длинной из всех. В свою контору я вернулся к половине одиннадцатого, закончив дела в суде. Меня уже поджидала в приемной супружеская пара — Ральф и Агнес Уэст. Ральф — племянник нашего старого клиента, который недавно скончался, не оставив завещания, а прямых наследников у него не было. После его смерти супруги несколько раз звонили мне, интересовались, не пора ли им являться за своей долей наследства. Каждый раз я повторял им одно и то же. Но по телефону у меня уходило на это не больше пяти минут. А сейчас наша беседа длилась почти час, потому что оба супруга: а) не блистали умом и б) были преисполнены решимости урвать кусок пожирнее.

— Существуют определенные правила, без соблюдения которых нельзя приступать к разделу имущества, — механически я повторял одно и то же в сотый раз.

— Какие такие правила? — придирчиво спросил Ральф. Физиономия у него была недовольная, да к тому же и небритая. Он сидел на краешке стула, крепко сжав колени, как будто до смерти хотел в туалет. Жена его, с такой же недовольной физиономией, сидела рядом и при каждом его слове кивала в знак согласия. Ее светлые волосы были стянуты в тугой узел на затылке.

— Как я объяснял вам по телефону, — бубнил я, — сначала завещание утверждает суд, затем рассылают уведомления всем наследникам и кредиторам и, наконец, выплачивают налог на наследство. Все эти вопросы необходимо уладить до распределения наследства.

— Об этом вы говорили две недели назад, — ворчливо заметил Ральф, а Агнес поспешно кивнула. — Дядя Джерри умер тринадцатого ноября, в пятницу, — пятница, тринадцатое число, — прошло уже три недели, а мы все еще в глаза не видали наших денег.

— Я уже вам сказал…

— Ведь речь идет о большой сумме, — прервал меня Ральф, — а мы все никак не можем получить своих денег. — Агнес кивнула.

— Состояние покойного оценивается в десять тысяч долларов, — сказал я, — эту сумму предстоит разделить поровну между всеми наследниками…

— Надо было ему оставить завещание, — обратился Ральф к Агнес. Агнес кивнула.

— Но он этого не сделал, — напомнил я.

— Старый дурак, — сказал Ральф. — Если бы оставил завещание, нам бы не пришлось делиться со всеми этими тупицами.

Как человек воспитанный, я промолчал, хотя Ральф с Агнес потеряли последние остатки разума в тот момент, как узнали о смерти дорогого дядюшки Джерри.

— Так сколько времени все это протянется? — спросил Ральф.

— От четырех до шести месяцев, — ответил я.

— Что? — негодующе воскликнул он.

— Что? — как эхо, повторила Агнес.

— От четырех до шести месяцев, — бесстрастно повторил я.

— Бог ты мой! — воскликнул Ральф, а Агнес кивнула. — Какого черта возиться столько времени с этим делом?

Мне пришлось еще раз повторить все сначала: утверждение завещания судом, уведомление других наследников и кредиторов, выплата налога на наследство, — пункт за пунктом, загибая при этом пальцы; я так медленно и подробно объяснял все детали, что пара дрессированных шимпанзе давно бы все усвоила, а Ральф по-прежнему недоуменно качал головой, а Агнес неустанно кивала, как китайский болванчик.

Только в 11.20 мне удалось отделаться от них. Тут же позвонила Синтия: со мной хотел переговорить адвокат Хейгер. Хейгер жил в Мейне, по решению суда он должен был взыскать пятьдесят тысяч долларов с одного из жителей Калузы, Хейгер просил меня помочь ему получить эти деньги. Я попросил переслать мне документы, чтобы представить их в суд, и пообещал сделать все от меня зависящее, чтобы уладить это дело. Потом позвонил один из местных писателей. Его книга, по самым скромным подсчетам, разошлась тиражом не менее двенадцати тысяч экземпляров, автор не получил от своих издателей ни пенни, кроме небольшого аванса. Фирма не отвечала на жалобы и просьбы автора произвести окончательный расчет и выплатить причитающийся ему гонорар. Я сказал, что для начала отправлю им письмо с требованием произвести окончательный расчет и выплатить потиражные, — на самом деле в разговоре с автором я был предельно краток: «Не волнуйся, я надеру им задницы», — сказал я.

Не прошло и десяти минут, как опять раздался звонок Синтии.

— На шестом канале бродячая цыганка, — сообщила она.

— Что?

— Так она представилась. Кочевая цыганка. Из Мехико-Сити. Похоже, ваша дочь.

Я нажал на пульте светящуюся кнопку.

— Джоан, — спросил я, — с тобой все в порядке?

— Кто тебе сказал, что это я? — спросила Джоан.

— Синтия догадалась. Все в порядке?

— Да. Но мы скучаем без тебя. А еще шоферы такси в Мехико все поголовно мошенники. И мы не попали в музей, потому что был праздничный день, ну вроде как выходной, знаешь, в тот большой археологический музей, куда ты велел обязательно пойти. Ни один гид здесь не говорит по-английски, только по-испански, мне надо заниматься в школе испанским, пап, а не французским, чего ты хочешь.

— Как ты хочешь.

— Ага, как. Мы смертельно скучаем по тебе, пап, я и Дейл.[33]

Я почувствовал, что лучше не исправлять стилистических погрешностей в речи моей дочери. Попадались ведь молодые люди, имевшие степень доктора философии, которые сплошь и рядом использовали именно такие обороты: «Я и…»

— А как Дейл?

— Ах, папа, она просто душечка. Мы вчера так классно провели время в Коочимилко, — это там, где катаются на таких маленьких лодочках, украшенных цветами, знаешь? И можно плыть по всем каналам, только не на веслах, а отталкиваться шестами, у лодочников такие длинные шесты, которыми отталкиваются от дна. Пап, знаешь что? Одну лодку звали Джоан! У всех лодок есть имена, понимаешь? И на одной лодке было написано «Джоан»! А вот Дейл не было, то есть ее имени не было ни на одной лодке, Дейл сфотографировала ту, с моим именем. Здорово, правда?

— Очень здорово, — подтвердил я. — Дейл с тобой? Нельзя ли мне поговорить с ней?

— «Можно мне поговорить с ней», папа, — поправила меня Джоан и, готов держать пари, расплылась при этом в улыбке, одержав надо мной победу. — Секундочку.

Я подождал.

— Привет, — раздался голос Дейл.

— С тобой все в порядке?

— Скучаю по тебе.

— Я тоже.

— Мы звоним потому…

— А я-то решил, что вам ужасно захотелось услышать мой голос.

— Конечно, и это тоже, — сказала Дейл, — но, кроме того, решила напомнить тебе, что мы вылетаем завтра, наш рейс «Дельта» двести тридцать три, будем в Калузе в шестнадцать ноль пять.

— У меня это записано на календаре, — успокоил я ее. — А также выжжено каленым железом на лбу.

— Я правда очень скучаю по тебе, Мэттью, — повторила Дейл.

— Я тоже, — ответил я. — Дейл, на пульте опять загорелась лампочка. Возвращайся побыстрее.

— «Дельта», номер двести тридцать три.

Наступил полдень самого длинного дня в моей жизни.

* * *

Морис Блум позвонил мне только в восемь вечера. Домой.

— Мэттью, — сказал он, — Дэвис здесь, в Калузе. Мы вот что сделали: позвонили ему в Майами и объяснили, что пытаемся поприжать Харпера по некоторым пунктам его алиби; были бы весьма признательны, если бы Дэвис согласился приехать сюда и помочь нам. Пообещали оплатить ему авиабилет и поселить его здесь, в мотеле, одним словом, устроить торжественную встречу. Он заглотнул наживку, что уже подозрительно, верно? Я хочу сказать: почему бы ему не предложить нам приехать туда, если нам не терпится поговорить с ним? Так или иначе, Дэвис сейчас здесь, в одном мотеле, и приедет к нам в управление ровно в одиннадцать утра. Я его спросил между делом, не будет ли он возражать, чтобы при нашем разговоре присутствовал адвокат Харпера, и Дэвис ответил, что с удовольствием подтвердит все, что уже говорил тебе раньше, в Майами. Теперь, Мэттью, вот в чем проблема. Мы не можем предъявить ему обвинение, Дэвис находится здесь по доброй воле в качестве свидетеля, и нам, между прочим, еще неизвестно, виновен он или нет. Но если нам удастся загнать его в угол, я хочу записать все, что он скажет. Можно спрятать диктофон, так проще всего было бы записать его показания, мне кажется, он ничего не заподозрил бы, как по-твоему? Но решим мы записывать его показания или нет, парень не станет нам исповедоваться, мы должны задурить ему голову, понимаешь, Мэттью?

— Не совсем, — ответил я.

— Так вот о чем я думаю. По-моему, мы похитрее его и, мне кажется, сумеем разыграть его, как по нотам. Устроим небольшое представление, как в кукольном театре: Дурачок и Петрушка. Сможешь подъехать к нам завтра к десяти? Нам надо с тобой обговорить все заранее.

* * *

Дэвис тепло приветствовал меня и даже наперед извинился за то, что собирается сообщить полиции некоторые факты. Он не может подтвердить показания своего друга Джорджа Харпера, который заявляет, что находился в воскресенье в Майами, Дэвис с ним там не виделся. Я успокоил его, сказав, что он должен говорить только правду, и поблагодарил, что он приехал в Калузу по просьбе Блума. Если Харпер действительно виновен, сказал я (врал без зазрения совести, как того требовала моя роль), то лучше добровольно признать свою вину, чем заниматься бессмысленным отрицанием очевидных фактов. Мы с Блумом тщательно разработали линию своего поведения, но мне все же было не по себе, будто мы выполняли акробатические номера под куполом цирка без страховки. Одна ошибка — и Дэвис ускользнет из расставленных ему сетей.

— Так приступим? — с невинным видом спросил Блум.

— Мне кажется, для начала ты должен зачитать мистеру Дэви-су его права, — сказал я.

— Зачем? — возразил Блум.

— Если вы собираетесь использовать в суде его показания…

— Какие показания? Мы даже не ведем записей его показаний, Мэттью. Хотим только выяснить, может ли он подтвердить алиби Харпера.

— Мне все же кажется, что он имеет право на защиту своих интересов.

— На защиту от чего? — спросил Блум.

— От полиции, которая потом заявит, что мистер Дэвис сказал то-то и то-то, а на самом деле мистер Дэвис этого не говорил. Послушай, пусть решит мистер Дэвис. Если бы я был на его месте, я попросил бы тебя зачитать мои права.

— Ладно, зачитаю я эти права, наизусть выучил, — сказал Блум. — Но, по-моему, это пустая трата времени.

— Ты будешь записывать его показания?

— Я уже сказал тебе: нет.

Я скептически посмотрел на него.

— Зачем? — спросил Блум. — Опять что-то не так?

— Не должно быть никаких записывающих устройств, вот и все.

— Мне и не нужны записи, — подтвердил Блум, — хочу задать человеку только несколько вопросов.

— А как насчет записей для него? — спросил я.

— Записей для него?

— Разве ему не нужны записи всего, что он здесь скажет? На случай, если позднее его будут неправильно цитировать?

— Мы ведь не снимаем с него показаний, — возразил Блум. — Его не приводили к присяге. Прибереги всю эту пену на потом, а?

— Ладно, делай, как хочешь, — сказал я. — Мое дело — предупредить человека, вот и все.

Дэвис посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Блума.

— Может, мне и понадобится запись того, что я здесь скажу, — вмешался он в разговор.

— Если хотите иметь запись нашей беседы, то мы это сделаем, — сказал Блум и, вздохнув, подошел к двери. — Чарли, — заорал он, — принеси сюда «Сони», а?

— И я думаю, что вы должны также зачитать мне права, — добавил Дэвис.

— Как хотите, — недовольно пробурчал Блум. — Послушай, Мэттью, я сделал доброе дело, пригласив тебя сюда: не знаю, почему ты создаешь такую шумиху из-за нескольких вшивых вопросов.

— Просто терпеть не могу, когда нарушают чьи-то права, — объяснил я.

— Давай кончать с этим, ладно? — предложил Блум, покачав головой.

Чарли — полицейский в форме, с лицом херувима — принес магнитофон и поставил его на стол. Блум включил его, проверил, как работает, зачитал Дэвису его права от первой до последней буквы, получил его добровольное согласие отвечать на все вопросы и не требовать присутствия адвоката для защиты своих интересов, а затем обратился ко мне:

— Теперь все по правилам, адвокат?

— В лучшем виде, — ответил я.

Ловушка была расставлена.

— Мистер Дэвис, — начал Блум, — Джордж Харпер утверждает, что приезжал к вам домой в воскресенье утром, пятнадцатого ноября. Далее он утверждает, что не застал вас, так как, по словам вашей жены, вы уехали на армейские сборы.

— Насколько знаю, именно так она ему и сказала, — подтвердил Дэвис.

— Нам чрезвычайно важно установить, где находился Харпер в тот уик-энд, потому что его жена, как известно, была убита в понедельник, шестнадцатого.

— Да.

— Но вы говорите, что не виделись с ним в то воскресенье, это так?

— Верно.

— Где вы были, мистер Дэвис?

— На сборах. В Веро-Бич.

— Весь день в воскресенье?

— Нет, сэр, не весь день. Мне стало нехорошо, поэтому я попросил разрешения уехать.

Это была его первая ошибка. Согласно рассказу Палмера, сержанта майамских резервистов, в то воскресенье Дэвису позвонили в девять утра, и он отпросился с занятий, потому что его якобы срочно вызвали домой.

— В какое время это случилось, мистер Дэвис? — спросил Блум.

— Точно не помню. В девять, может, в десять утра.

— В это время вы уехали из Веро-Бич?

— Да, сэр.

— Каким транспортом?

— У меня там была машина.

— Куда поехали из Веро-Бич?

— Домой.

— В Майами?

— Да, сэр.

— И в котором часу приехали туда?

— Не знаю. В одиннадцать? В половине двенадцатого? Не могу точно сказать.

— Вы застали жену дома?

— Да, дома.

— Она вам сказала, что приезжал мистер Харпер?

— Да, сказала.

— Виделись вы с мистером Харпером в течение того дня, в воскресенье?

— Нет, сэр.

— Мистер Харпер заявляет, что поехал разыскивать вас сначала в Помпано, а затем в Веро-Бич. Виделись вы с ним в одном из этих мест?

— Нет, сэр.

— Вы находились в Майами и в понедельник?

— Да.

— Виделись вы с мистером Харпером в понедельник?

— Нет, я его не видел.

— Понимаете, как говорит мистер Харпер, вы были очень нужны ему, и он пытался разыскать вас весь день в воскресенье и в понедельник. Мистер Харпер утверждает, что вернулся в Калузу во вторник утром, после того как услышал в выпуске новостей об убийстве жены.

— Так если бы я в воскресенье избил свою жену, — сказал Дэвис, — а в понедельник убил ее, я бы тоже говорил, что был за тысячу миль от Калузы.

Это была его вторая ошибка. Нигде — ни в газетных репортажах, ни по телевидению, ни по радио — не упоминалось, что Мишель была зверски избита в ночь накануне убийства. Я сразу уловил его промашку и, заметив, как Блум слегка приподнял брови, понял, что и он обратил на это внимание.

— Где вы находились в День Благодарения, мистер Дэвис? — спокойно спросил Блум.

— В Майами.

— В этот день Харпер сбежал из тюрьмы, помните?

— Угу.

— Харпер утверждает, что отправился снова в Майами искать вас.

— Не знаю, почему это ему не удалось найти меня. Я был в Майами.

— До какого времени?

— До прошлой ночи, когда вы позвонили и попросили меня приехать сюда, чтобы побеседовать с вами.

— Другими словами, вы не покидали Майами с тех пор, как вернулись из Веро-Бич пятнадцатого ноября.

— Именно так, я не уезжал из Майами, — с готовностью подтвердил Дэвис.

— И вы ни разу не виделись там с мистером Харпером, когда, по его словам, он разыскивал вас?

— Нет, сэр, я его ни разу не видел.

— Что ж, вот так обстоят дела, — сказал Блум, повернувшись ко мне. — Твой клиент заявляет, что не мог найти мистера Дэвиса в Майами, а вот мистер Дэвис говорит нам, что никуда не уезжал, так почему же Харпер не мог найти его?

— Да, выходит так, ничего не поделаешь, — сказал я со вздохом.

— У тебя есть вопросы?

— Я не имею права задавать вопросы, не получив разрешения мистера Дэвиса.

— Да хватит волноваться о его правах! Я уже зачитал мистеру Дэвису все, что положено, он может прервать тебя в любую минуту, если захочет. Будешь задавать ему вопросы или нет?

— Если вы не возражаете, мистер Дэвис.

— Валяйте, — согласился Дэвис.

— Ты не против, Мори?

— Поступай, как считаешь нужным.

— Мистер Дэвис, были вы в Майами позавчера, в среду?

— В среду?

— Это было… какое сегодня число, Мори?

— Четвертое, — подсказал Блум.

— Тогда это было второго, — уточнил я, — в среду, второго.

— Да, я был в Майами, — подтвердил Дэвис.

— Дома?

— Да, работал.

— Не в доме, а в гараже? Где я разговаривал с вами, когда…

— Да, там я работаю…

— И там находились позавчера, в среду, верно?

— Мэттью, — прервал меня Блум, — человек только что сказал нам, что не уезжал из Майами с того дня, как вернулся из Веро-Бич. Он был в Майами до прошлой ночи, до моего звонка.

— Мне просто непонятно…

— Я просто напоминаю тебе, что ты расспрашиваешь человека о том, что мы уже выяснили…

— Можете уточнить, когда именно вы находились дома, мистер Дэвис?

— Весь день, — ответил Дэвис.

Это была его третья ошибка. Я прилетел в Майами в среду и разговаривал с женой Дэвиса Леоной, его самого дома не было. Я решил окончательно прояснить этот вопрос.

— Находились ли вы дома в половине шестого — в шесть часов вечера?

— Весь день, — снова повторил Дэвис. — Да, постойте, выходил купить сандвичи для ленча.

— Но все остальное время…

— Не выходил из дома весь день.

— Должно быть, мы разминулись, — заметил я.

— Что?

— Я был у вас в среду, приблизительно в половине шестого, как раз перед заходом солнца, разговаривал с вашей женой. Я не видел вас, мистер Дэвис.

Он посмотрел на меня.

— Тогда вы правы, мы с вами, должно быть, разминулись.

— Ваша жена говорила о моем визите?

— Нет.

— Странно, не находите? Если вы были в Майами в среду и я разминулся с вами, разве ваша жена не рассказала бы вам о нашем разговоре?

— Да она когда рассказывает, когда — нет.

— Но ведь она рассказала о визите Харпера в воскресенье, пятнадцатого ноября, верно? Когда вы вернулись из Веро-Бич?

— Да, о Харпере Леона мне рассказала.

— И вы не уезжали все это время из Майами?

— До прошлой ночи, когда мне позвонил вот этот детектив Блум.

— Вы не приезжали в Калузу в один из этих дней?

— Нет, сэр, не приезжал.

— Тогда откуда вам известно, что Мишель Харпер была зверски избита в воскресенье ночью, пятнадцатого числа?

Мой вопрос насторожил его. Он заколебался, не зная, какой ему придерживаться тактики: начисто отрицать все или просто замолчать. Он решил рискнуть и не отказываться от своих слов. Это была его последняя ошибка.

— Мне рассказала Салли.

— Салли?

— Оуэн. Она позвонила, хотела поболтать с женой, а Леона куда-то вышла, и к телефону подошел я. Вот она и рассказала мне об этом.

— Когда это было, мистер Дэвис?

— В понедельник, наверное.

— В тот день, когда убили Мишель?

— Наверное.

— Так в понедельник или нет?

— Да разве теперь вспомнишь? Послушайте, что происходит, о чем это вы толкуете? Я нахожусь здесь, чтобы помогать полиции, а вместо этого…

— Он прав, Мэттью, — прервал его Блум. — Мне не нравятся твои вопросы. У меня и в мыслях не было, что ты устроишь парню допрос третьей степени.

— Спасибо вам, детектив Блум, — сказал Дэвис, тут же с добродетельным видом повернувшись к Блуму. До него еще не дошло, что мы вместе с Блумом, как два охотника, идем по следу, загоняя зверя в ловушку. Дэвис все еще не понимая, что Блум, затаившись, как охотник в кустах, ждет удобного случая, чтобы вступить в борьбу.

— Может, вы не хотите отвечать на вопросы? — спросил Блум Дэвиса.

— Конечно, мистер Дэвис имеет право не отвечать на вопросы, если таково его решение, — подтвердил я.

— Именно так, мистер Дэвис, — подхватил мои слова Блум. — Даже если вы решите прервать допрос, вы не станете для нас подозреваемым, мы будем рассматривать вас как свидетеля, который согласился сотрудничать с нами. Это ваше право, мистер Дэвис: если захотите, в любой момент можете прекратить отвечать на вопросы.

Блум только что выполнил тройное сальто в воздухе и вовремя успел ухватиться за перекладину трапеции. Согласно правилам Мирандо — Эскобедо, полицейский офицер во время допроса не имеет права давать советов, а тем более угрожать допрашиваемому, если только тот сам не обратится к нему за консультацией и попросит совета: отвечать ему на вопросы или же послать всех к чертовой матери. Блум не давал советов Дэвису, детектив только повторил ему то, о чем говорил раньше: Дэвис имеет право не отвечать на вопросы. Я, в свою очередь, не сказал ему открытым текстом, что если он откажется отвечать на вопросы, то автоматически начнет действовать презумпция виновности. Как и было задумано, наша игра строилась на интонациях и намеках. И попробуй потом, прослушивая запись, доказать, что интонация была не та. Но дело было сделано: семя упало на подготовленную почву.

— Черт побери, — заявил Дэвис, — я явился сюда, чтобы отвечать на ваши вопросы касательно Джорджа, а теперь…

— Все так и было, — подтвердил Блум.

— Так что же мне делать?

— С чем?

— Должен я отвечать на вопросы?

— Я не имею права советовать, — ответил Блум, внеся полную ясность в этот вопрос и обезопасив таким образом себя от упреков в нарушении указа.

Дэвис посмотрел мне прямо в глаза.

— Салли Оуэн позвонила мне в понедельник и сказала, что Мишель избили, да.

— Который был час, не помните?

— Утром.

— Рано утром?

— Не очень. Часов в восемь, что-то около этого.

— И рассказала вам, что прошлой ночью Мишель зверски избили?

— Да. Вообще-то Салли хотела рассказать все это Леоне, понимаете, но Леона вышла…

— В восемь утра?

— Ну… да. За… апельсиновым соком. На завтрак. Леона выскочила за апельсиновым соком.

— И в это время позвонила Салли Оуэн?

— Да.

— И подробно рассказала вам, как избили Мишель.

— Да.

— А сказала она, что это Джордж Харпер так зверски избил свою жену?

— Да.

— А Салли откуда узнала об этом?

— Ей рассказала Мишель.

— В восемь утра?

— Наверное. Если Салли позвонила в восемь…

— Тогда Мишель должна была рассказать ей об этом до восьми, не правда ли?

— Наверное, так.

Он врал без зазрения совести, как продавец подержанными автомобилями. В то утро в моем кабинете Мишель рассказала мне, что она пришла к Салли Оуэн в девять утра. В восемь часов Салли не могла знать, что Мишель избили, и, соответственно, не мог знать об этом и Дэвис. Если только…

— Вы хорошо знакомы с Салли Оуэн?

— Нет, не очень.

— Но она решила поделиться этой новостью именно с вами, так?

— Вообще-то она хотела поговорить с Леоной.

— Но случайно напала на вас.

— Ну да. Во время бури любая гавань сгодится, верно? — спросил он с улыбкой.

— Вы были настолько близки с Салли, что даже позировали для нее?

— Позировал?

— Для той картины, которую она рисовала?

— Для какой?

— В черно-белой гамме?

— Не понимаю, о чем вы…

— Та картина, на которой вы с Мишель занимаетесь любовью.

Блум с неожиданной напористостью вступил в наш разговор. И тут Дэвис понял, что его загнали в угол и тот, кого он считал своим другом и союзником, тоже участвовал в этой охоте, гончие неслись за ним по пятам.

— Что… что… почему вы решили, что Мишель могла… иметь…

— Женщина по имени Китти Рейнольдс в ту ночь была с вами, когда вы позировали Салли, — жестко сказал Блум, уже сбросивший маску дружески настроенного простачка. Сейчас глаза его горели, по жилам струилась расплавленная лава, и каждый вопрос, как стрела, выпущенная из лука, попадал точно в цель. Дэвис посмотрел в эти глаза и понял, что игра проиграна и надеяться не на что: ему не будет пощады.

— Не знаю я никакой Китти Рейнольдс, — пробормотал Дэвис.

— Почему вы уехали из Веро-Бич? — прорычал Блум.

— Заболел, уже говорил вам.

— Кто звонил вам туда в воскресенье утром?

— Звонил мне? Никто. Кто говорит…

— Ваш сержант говорит, что вам звонили туда в девять утра в воскресенье. Кто звонил, мистер Дэвис? Мишель Харпер?

— Мишель? Да я почти не был знаком с Ми…

— Позвонила и сказала, что прошлой ночью она проболталась и Джордж в курсе дела?

— Нет, нет. Зачем было…

— Позвонила, чтобы предупредить, что муж поехал в Майами…

— Нет, эй, послушайте…

— …и разыскивает вас?

— Нет, вы ошибаетесь. На самом деле, это…

— Разыскивает вас, чтобы убить, так, мистер Дэвис?

Дэвис молчал.

— Вы боялись, что Харпер узнал об «орео», мистер Дэвис?

Дэвис по-прежнему молчал.

— Боялись, что Харпер, узнав об «орео», убьет вас?

Некоторое время Дэвис хранил молчание, потом воскликнул:

— Боже мой!

— Мишель звонила, чтобы предупредить вас?

— Боже мой! — повторил Дэвис, а потом, как бы обрадовавшись, что все наконец закончилось, закрыл лицо руками, точно так же, как Харпер почти три недели назад, и разрыдался. И, продолжая всхлипывать, рассказал нам все, с самого начала.

Безжалостно крутилась магнитофонная лента, и недавнее прошлое вдруг предстало перед нами.

Глава 13

Бонн.

Столица Федеративной Республики Германии с 1949 года. Как только в Бонн переехало правительство, его население возросло до трехсот тысяч. Город расположен на берегу Рейна, на противоположном берегу — Siebengebirge.[34] Adenauerallee названа в честь доктора Конрада Аденауэра, первого канцлера нового демократического государства, и тянется почти параллельно реке. Говорят, что при выборе места для новой столицы чаша весов колебалась и решающим оказался голос Аденауэра, проголосовавшего за этот спокойный университетский городок. Он считал, что мягкий климат этой области полезен пожилым людям.

Климат дождливый.

Дожди идут почти шесть месяцев в году.

Перенесемся мысленно на два года назад: дождливая ноябрьская ночь.

Место действия — бар в старом квартале города, построенного в стиле барокко. Дэвис со своей девушкой, блондинкой, певичкой кабаре, сидят за столиком. Они поджидают Харпера с его девушкой. Ее зовут Мишель Бенуа, ей девятнадцать лет, Харпер в нее безумно влюблен, он познакомился с ней месяц назад в баре. Они появляются в четверть восьмого. Мишель очень хороша собой, длинные черные волосы обрамляют прекрасное лицо, которое выглядит вульгарным из-за толстого слоя косметики. На ней черное пальто, а под ним — красное, плотно облегающее ее пышные бедра платье с низким вырезом на груди. Дэвису достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это за штучка: в Бонне таких пруд пруди. Джордж Харпер по уши влюблен в шлюху. Той же ночью в постели певичка-блондинка спросит у Дэвиса: «Ist das Madchen eine Hure?»[35]

К удивлению Дэвиса, Мишель звонит ему на следующий день в казармы. Ей необходимо увидеться с ним. У него ее предложение не вызывает большого энтузиазма, он по опыту знает, сколько молоденьких frauleins[36] ищут встреч с военными, это все девицы легкого поведения. Однако Дэвис соглашается встретиться с Мишель попозже, в маленьком баре неподалеку от Hofgarten. Там Мишель жалуется ему, что не знает, как отделаться от Харпера. Джордж по ней с ума сходит, но он ей совсем не нравится, невозможно влюбиться в такое «monstre»,[37] — говорит она по-французски. Речь идет не о жестокости, это все выдумки Дэвиса. Сейчас он признается нам — и пленка бесстрастно фиксирует его слова, — что это он, Дэвис, избивал дубинкой подвыпивших солдат, которых подбирали на улицах. («Я нарочно сказал вам, что их избивал Джордж; решил, так скорее поверят, что он избил жену, понимаете?») Мишель имеет в виду наружность Харпера, его обезьяноподобную внешность, «monstre veritable»,[38] как называет она его по-французски.

Дэвис с Мишель засиживаются в баре до закрытия, до двух часов, она изливает ему все, что накопилось на душе. Дэвис слушает вполуха и думает, что неплохо бы переспать с ней, но только не на ее условиях. Девицам легкого поведения Дэвис никогда не платит, ни у себя дома, где Леона, его жена, ждет не дождется его возвращения после четырех лет действительной службы в армии, — ни тем более здесь, в Германии, где предложение намного превышает спрос. Дэвис понимает, чем занимается Мишель, и предлагает ей поразвлечься, но, естественно, бесплатно.

К его удивлению, она охотно соглашается. В номере гостиницы на Koblenzstrasse она отдается ему в первый раз с поразившей его страстью.

— У меня и в мыслях не было, — говорит сейчас Дэвис, — что Мишель влюбится в меня по уши.

Дэвис продолжает встречаться с ней, Харпер и не подозревает об их романе: пребывает в блаженном неведении, влюбившись в девицу, которая с тринадцати лет занимается проституцией. В юном возрасте она покинула родительский дом в Париже, где ей наскучил «буржуазный образ жизни» ее семьи: отца-француза и матери-немки. Дэвиса совершенно не заботит, какую жизнь ведет Мишель, ее искушенность в любовных утехах открывает для него новые горизонты. В постели она обучает его необычным приемам. В канун Нового года под предлогом болезни Мишель избавляется от Харпера и приготавливает для Дэвиса маленький сюрприз. Когда Дэвис приходит в номер гостиницы, который Мишель сняла заранее, она поджидает его там с роскошной чернокожей девицей, такой же проституткой, как Мишель. «Bonne annee»,[39] — говорит Мишель и знакомит его с новой утехой, позднее он назовет это «треугольником».

— По-настоящему в тот вечер все и началось, — говорит он нам, — с этого началось «орео», это начало всем событиям.

Дэвис, а не Харпер уезжает из Германии, даже не позвонив Мишель. Дэвис знает ей настоящую цену: опытная шлюха с блестящим набором разных приемов. Ему не терпится попасть домой, не потому, что ждет встречи с женой, которая в основном для него — «рабочая лошадка», а потому, что не терпится поразвлечься с «негритяночками» (слова, которые позднее он также припишет Харперу), — «ублажить всех негритяночек». Дэвис и представить себе не может, что Мишель последует за ним в Штаты три месяца спустя.

Дэвис не знает, что она забеременела от него.

Мишель появляется в Майами незадолго до Пасхи. Она в том самом черном пальто, которое было на ней в вечер первой их встречи в Бонне. В Майами весна в полном разгаре, но Мишель кутается в пальто, пытаясь скрыть признаки беременности от любопытных взглядов. У нее нет адреса Дэвиса, перед отъездом он отказался оставить свой адрес. Но Мишель знает, где найти Харпера, который не раз делал ей предложение и уговаривал уехать с ним в Соединенные Штаты. Сначала Мишель отправляется по этому адресу, но только с одной целью: ей надо узнать, где найти Дэвиса. Мать Харпера отказывается ей помочь. Мишель приходится рыскать по всему городу, но наконец находит беглеца и появляется на пороге его дома с известием о беременности. Мишель грозит утопиться, если Дэвис откажется на ней жениться. Позднее любовники не раз посмеются над этой шуткой, и Мишель с озорным удовольствием станет подробно рассказывать, что именно так она сказала Харперу, когда наконец изложила ему свои намерения.

До того, как отправиться к Харперу, она сделала аборт в Майами.

Предложение исходило от Дэвиса.

Так же, как и предложение выйти замуж за Харпера.

— Я сказал ей, что Харпер работает не разгибая спины, — объясняет он сейчас нам, — сказал ей, что она вроде как получит увольнение из армии с бесплатным питанием и в то же время сможет продолжать наши отношения. «Почему бы нам не встречаться? — сказал я. — Кто нам помешает? Джордж — безнадежный тупица, ему и в голову никогда не придет, что между нами что-то есть».

Все так бы и шло, Джордж Харпер никогда не узнал бы о любовной связи своей жены с Ллойдом Дэвисом, если бы кардинально не изменились «обстоятельства» (определение Дэвиса).

— Придумала все Мишель, — говорит Дэвис. — У Мишель всегда было полно всяких идей.

Мишель строила новые планы. Месяц спустя после свадьбы с Харпером она задумывает преподнести своему любовнику Дэви-су подарок на день рождения. Как было бы здорово устроить 18 июля (день рождения Дэвиса) маленький сюрприз и в ближайший уик-энд отметить его день рождения. К тому времени Мишель уже подружилась с Салли Оуэн, и Салли призналась ей в своих похождениях. Ее муж, Эндрю, и не подозревал об этом. В свою очередь, Мишель поведала Салли об отношениях с Ллойдом, показала фотографии Ллойда, которые хранила в укромном местечке, детально описала, какой он изумительный любовник, а затем осторожно предложила встречаться втроем. Как замечательно было бы иногда встречаться втроем, в каком-нибудь местечке, подальше от Калузы и Майами, только втроем: Салли, Мишель и Ллойд — белый слой глазури между двумя шоколадными вафлями. Вот оно, настоящее «орео», как они втайне называли свою троицу (черная шлюха в Бонне — не в счет!). «Орео», их «орео», начинается в комнате мотеля на Палм-Бич в следующий, после дня рождения Дэвиса (ему исполнилось 29 лет), уик-энд. Своим мужьям женщины сказали, что отправляются за покупками.

Затем, в августе, больше года назад, не в меру ретивый полицейский застрелил Джерри Толливера, и черная женщина с Фэтбэка, которая была замужем за белым доктором, решает в знак протеста организовать комитет. Через некоторое время комитет распадается, и Мишель, — опять Мишель! — однажды поздно вечером на дружеской вечеринке предлагает игру (ее муж, Джордж, очень кстати оказался в отъезде: уехал продавать всякий хлам). Как было бы забавно, если бы мужчины с завязанными глазами перецеловали всех женщин и попытались угадать, какая из них жена.

— Это все придумала Мишель, — повторяет Дэвис. — У нее всегда было полно идей.

Как ни странно, но социально озабоченная супружеская пара с Фэтбэка несколько недель спустя присоединяется к «орео». Остаток лета и осень клуб «орео» продолжает тайно встречаться. Теперь и Китти Рейнольдс также входит в их кружок. Салли Оуэн принимается рисовать картины — символы тайных сексуальных отношений. Разве можно было представить при такой сексуальной свободе и постоянной смене партнеров, что кто-то совершит смертный грех: осмелится влюбиться по-настоящему! Именно этот грех на совести Китти Рейнольдс и Эндрю Оуэна. В ярости Салли изгоняет их из клуба «друзей», а вскоре распадается и само «орео», вафли крошатся, глазурь тает на глазах. И вот снова они остаются втроем, как вначале: Салли, Ллойд и Мишель. И так продолжается почти год.

А потом…

Воскресное утро, 15 ноября, ровно три недели назад.

Харпер находит картину, которая приводит его в недоумение, расспрашивает Мишель, а та признается в своей любви к Ллойду, но из деликатности ни слова не говорит о тех маленьких оргиях, которые сама организовывала, в которых играла ведущую роль и которые доставляли ей столько удовольствия. Харпер в ярости в два часа утра уезжает из дома и отправляется на поиски Ллойда — он жаждет мести.

— Мишель позвонила мне в Веро-Бич, — рассказывает Ллойд, — предупредила, чтобы я был начеку, Харпер уже в пути. Я поехал домой, а там Леона сказала, что Джордж уже приходил. Для меня это конец. Не хотел связываться с этой проклятой обезьяной, он голыми руками размозжил бы мне череп. Я только все думал, как же Мишель могла быть такой дурой. Будь она поумнее, все так и продолжалось бы, разве нет? Для нас троих?.. Салли… ее… и меня. Скажите на милость, зачем ей понадобилось все испортить? Я решил проучить ее. Что хочу сказать: если какая-то шлюха загнала в угол Ллойда Дэвиса, так она не уйдет от расплаты. Ни за что! И я поехал в Калузу.

Дэвис направляется в Калузу, чтобы как следует проучить Мишель. Он отпирает дверь дома Харпера ключом, который Мишель дала ему давным-давно. Дэвис надеется застать ее в постели с другим мужчиной, может, с белым доктором с Фэтбэка, или с другим участником «орео». Но когда в ту воскресную ночь, в половине двенадцатого, Дэвис заходит в дом, он застает там одну Мишель. Дэвис набрасывается на нее с оскорблениями, напоминает, что она всего-навсего шлюха, упрекает, что из-за нее его жизни угрожает опасность: скажите на милость, что ему делать, если на него набросится Кинг-Конг? Как, черт побери, могла она оказаться такой дурой?!

— А потом я избил ее до полусмерти, — говорит Дэвис.

Но, немножко поостыв, он осознает, что осложнил свое положение еще и уголовным преступлением. Как только Джордж Харпер вернется домой, Мишель тут же пожалуется ему, что ее избил Дэвис, и уж тогда горилла впадет в неистовство. Дэвис решает посоветоваться с Салли, которая живет по соседству, и рассказывает ей, что случилось. Салли успокаивает его, утешает, и тут, как ни странно, в нем вновь разгорается ярость, только на этот раз в другой форме. «Я не знал удержу», — говорит он. В нем пробуждается неистовая страсть, какой он никогда не испытывал к Салли. После того как они насладились любовью, Салли приходит в голову блестящая мысль.

— И каждый раз все беды от этих девок, — жалуется Дэвис. «Что если, — говорит Салли, — пока это только таны… но что если уговорить Мишель подать жалобу на Джорджа за жестокое обращение с женой? Что если Мишель отправится к адвокату, — чтобы соблюсти все, как положено, — и скажет ему, что ее избил Джордж? Полицейские посадят Харпера за решетку, так? За то, что Харпер избил женщину. Разве тебя не посадят за это? По крайней мере, выиграешь время, чтобы решить, как быть дальше, разве я не права? А пока тебе лучше спрятаться… Если Джордж тебя поймает…»

Салли звонит Мишель пораньше на следующее утро, чтобы уговорить ее первым делом связаться с адвокатом, которого Салли знает, а потом вместе с ним идти в полицию и подать фальшивую жалобу на Харпера. Между тем Дэвис, который скрывается в одном из калузских мотелей, начинает нервничать.

— Я все думал, — говорит он нам, — а что если Джорджа отпустят? Избиение жены — не такое уж страшное преступление, верно? Положим, Джордж на свободе, положим, он снова принимается искать меня, — что тогда?

Эта мысль не дает покоя Дэвису. Он не может рисковать, Джордж Харпер, рано или поздно, разыщет его. Дэвис ясно представляет, что случится, если этот горилла найдет его. Но как избавиться от Харпера раз и навсегда? Рано или поздно…

И тут ему приходит в голову мысль.

А если убить Мишель?

Еще лучше, если бы Харпера обвинили в убийстве жены. Ведь обвинили же его в том, что он зверски избил ее.

Разве нельзя подстроить все так, чтобы подозрение пало на Харпера? Тогда уж наверняка Харпера упрячут надолго. Еще лучше, если его поджарят на электрическом стуле. Одним словом, Харпер сойдет со сцены, а сам Дэвис заживет спокойно.

Понедельник, 16 ноября.

Харпер все еще в Майами, разыскивает любовника жены. Дэвис едет к дому Харпера, отпирает дверь своим ключом, просит у Мишель прощения, что так жестоко обошелся с ней накануне, узнает, что она уже побывала в полиции и подала жалобу на мужа за жестокое обращение. Затем Дэвис предлагает Мишель проехаться на машине на Уиспер-Кей, разжечь на берегу костер, побыть вдвоем, как раньше, в Бонне, погреться у костра, позабавиться немножко, просто здорово. Можно прямо на пляже заняться сексом со всякими «штучками»… Дэвис активно занимается приготовлениями к предложенной им программе: достает из «бардачка» своей машины кожаные перчатки. Надевает их, чтобы достать с полки в гараже Харпера новую канистру с бензином. Не снимая перчаток, забирает со стеллажа парочку проволочных вешалок. Когда Мишель спрашивает, зачем эта проволока, отвечает: «Чтобы костер ворошить, радость моя».

Когда они приезжают на пляж, Дэвис пытается связать ей руки проволокой («Займемся сексом со всякими „штучками“, согласна? Тебе всегда нравились всякие „штучки“»). Тут наконец Мишель понимает его истинные намерения и в страхе бросается бежать. Она голая, процесс «улаживания» отношений зашел довольно далеко. Дэвис нагоняет ее, тащит волоком обратно, избивает так, что она, обессиленная, уже не может сопротивляться, связывает ей проволокой руки и ноги, обливает бензином, бросает на нее горящую спичку — и исчезает.

— Живу себе тихо, спокойно, — говорит он. — По крайней мере, — до Дня Благодарения.

В этот день Харпер сбегает из тюрьмы, и Дэвису приходится снова скрываться. Он едет в Калузу. Но на Салли Оуэн надежда плохая. В понедельник днем, 30 ноября, Салли говорит Дэвису, что подозревает его в убийстве Мишель, угрожает, что в один прекрасный день отправится в полицию и все расскажет. Дэвис в смятении, он не знает, поддразнивает его Салли или говорит серьезно. Они в постели, она только что устроила ему «представление» не хуже самой Мишель. Неужели Салли всерьез угрожает ему? Дэвис теряется в догадках. Но нельзя упускать удобный случай. День клонится к закату, когда Дэвис уходит из дома, чтобы «купить жареного цыпленка на ужин». Вместо этого он проникает в гараж Харпера и ищет там какое-нибудь оружие, что-нибудь явно принадлежащее Харперу, что-нибудь такое, что свяжет Харпера со вторым убийством, на которое Дэвис уже решился. Обнаружив молоток с инициалами Харпера на рукоятке, Дэвис расплывается в улыбке. Достав платок, обматывает им рукоятку и возвращается в дом Салли. Когда он входит, Салли у кухонной раковины наливает в чайник воду, чтобы сварить кофе. Салли оборачивается, когда Дэвис говорит: «Привет, малышка, вот и я». Сейчас ему кажется, что она так и не поняла, что же обрушилось ей на голову. Первым ударом Дэвис расколол ей череп, а следующий — когда она упала на пол, Салли, наверное, даже и не почувствовала.

— Бросил молоток на пол, — рассказывает нам Дэвис. — «Еще одна улика против Джорджа», — думал я. Лишняя гарантия.

Дэвис поднимает глаза. Смотрит сначала на Блума, потом на меня и спрашивает:

— Я все разрушил, верно? Мы же никому не мешали, правда? Я хочу сказать: в этом городе белые и черные могут проводить вместе время только в постели. Господи, но мы нашли бы решение, правда?

И внезапно снова начинает рыдать.

* * *

Окружной прокурор — на этот раз Скай Баннистер собственной персоной — прибыл в здание полицейского управления через полчаса после того, как отпечатанное на машинке признание было подписано Дэвисом. Блум еще был в управлении. Я тоже. Скай Баннистер был высоченный — наверное, шесть футов четыре дюйма, а может, и все пять, — фигура как у баскетболиста, сутулый, с пшеничного цвета волосами и глазами под цвет своего имени. Прокурор молча прочитал признание Дэвиса. Помолчал. Потом поднял глаза.

— Этому рыбаку нельзя верить, — сказал он. — Если у человека такой нос, значит, стопроцентный пьяница.

— Признание будет иметь законную силу? — спросил Блум.

— Почему же нет? — ответил Баннистер. — Что вас смущает?

— Мы устроили ему ловушку, — ответил Блум.

— Нет, вы оба были на высоте, — возразил Баннистер. Он обратился ко мне: — Не думаете заняться практикой по уголовным делам, мистер Хоуп?

— Скорее всего нет, — ответил я.

— Может, вы и правы, — улыбнулся Баннистер. — Вам пришлось немало потрудиться, чтобы получить это признание. — Он опять повернулся к Блуму. — Доставьте этого человека ко мне так через полчаса. Проведем формальный допрос. Всего хорошего, джентльмены. Вы молодцы.

Мы с Блумом остались одни.

— Итак, — сказал он, — все-таки это был не Харпер, верно? Чудовищем, за которым мы охотились, оказался Дэвис.

— Разве? — возразил я. — Разве не красавица оказалась чудовищем?

— Какая красавица?

— Мишель, — ответил я и отправился в аэропорт встречать свою дочь и Дейл.

Примечания

1

В естественном виде (фр.).

2

Snowbirds — дрозды и наркоманы (англ.).

3

«Последняя стоянка Каспера» (англ.).

4

Да. Не «Джорджи», это без… извините (фр.).

5

Американец (фр.).

6

Да, верно (фр.).

7

Взгляните (фр.).

8

Понимаете? (фр.).

9

Конечно (фр.).

10

Простите? (фр.).

11

Чудовище… настоящее чудовище (фр.).

12

Спасибо, мсье, вы были очень любезны (фр.).

13

Известный американский киноактер.

14

Сладким голосом (ит.).

15

Башня (фр.).

16

Полоумная (искаж. исп).

17

Sky — небо (англ.).

18

Shuttle — воздушное сообщение между двумя пунктами; scuttle — скорый шаг (англ.).

19

Текст письменного показания под присягой.

20

Профсоюз актеров в Англии.

21

Прозвище Авраама (сокращен. «Эйба») Линкольна (1809–1865) — шестнадцатого президента США.

22

Отец семейства (лат.).

23

Circle — окружность, круг (англ.).

24

Kitty — резвый котенок (англ.).

25

В английском языке слово «me» — меня и начальный слог имени «Michelle» произносятся одинаково.

26

В древнегреческой мифологии предсказательница, пророчествам которой никогда не верили, хотя у нее был дар предвидеть грядущие события. 524

27

Сюда! (исп.).

28

Известные американские киноактеры.

29

Как супруги (фр.).

30

Выдача преступника иностранным государством.

31

Сорт печенья.

32

Так проходит земная слава (лат.).

33

Местоимения «I», «me» («я») полагается ставить в конце, после перечисления других лиц.

34

Семь холмов (нем.).

35

Эта девушка — проститутка? (нем.).

36

Девушек (нем.).

37

Чудовище (фр.).

38

Настоящее чудовище (фр.).

39

Счастливого Нового года (фр.).

Content

Эд Макбейн
Красавица и чудовище

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания