Елена Арсеньева

Любящие братцы

(Мария-Антуанетта, Франция)

А вот Мари-Антуанетт,

Ее распутней в мире нет.

Продажные девицы –

Пред нею голубицы.

Чтоб утолить любви экстаз,

Троих мужчин зовет зараз.

А что же делают они?

Здесь нет большой загадки:

Под одеялом короля

Играют вместе в прятки.

А коли нет мужчин вокруг

И Полиньяк[1] не с ней,

Она займет своих подруг

Забавой посрамней.

«Французские штучки» –

Скромней этой сучки,

Которая ждет кобеля,

Все шлюхи Парижа

На голову ниже

Законной жены короля.

Вот эту паскуду –

В короне покуда —

Мы выгоним вон из страны.

Пусть ведьмы к себе на шабаш приглашают

Любимую дочь сатаны.

Австрийскую квочку,

Испортив ей ночку,

К родне отвезет батальон.

А коль не захочет –

Нож повар наточит

И сварит отличный бульон.

Вот такую милую песенку распевали на улицах Парижа в смутные дни и ночи 1789—1793 годов, до тех пор, пока «красный революционный повар» не наточил-таки свой нож... вернее, пока знаменитый парижский палач Самсон не опустил лезвие гильотины на нежную белую шею французской королевы Марии-Антуанетты. Она была приговорена к смерти Трибуналом, который называл себя олицетворением народа.

Народ ненавидел королеву-австриячку, как ее прозвали презрительно. Однако возникла эта ненависть не сама по себе. Королева была не зла – она была неразумна и легкомысленна, не более того. И ненависти не заслуживала. Ненавидеть ее научили народ два человека... О нет, вовсе не какие-нибудь замученные непосильным трудом ремесленники или крестьяне – два преуспевающих аристократа, проведшие жизнь в роскоши и безделье. Они носили высокие титулы. Один был кузеном короля, другой – его родным братом. Можно сказать, родственники королевы.

И вот такую родственную услугу они ей однажды оказали – предали ее на расправу черни, а заодно предали свой класс, свою страну... да и самих себя.

Как это произошло? С чего и когда началось?

Да с того самого дня 16 мая 1770 года, когда французский дофин, то есть наследный принц, Людовик, сын короля Людовика XV, взял в жены принцессу Марию-Антуанетту, дочь австрийской императрицы Марии-Терезии.

Принцесса была обворожительна. Голубые глаза, пепельные волосы, роскошный бюст (несмотря на юный возраст, ведь ей всего пятнадцать, а что дальше-то будет!), тонкая талия, легкая походка, а главное – сияющее, радостное выражение готовности к счастью на лице. Именно оно очаровывало куда больше, чем даже красота.

Принцесса всем полюбилась сразу. В Страсбурге глава магистрата из любезности обратился к ней по-немецки, но она прервала его:

– Не говорите больше по-немецки, мсье. С сегодняшнего дня я понимаю лишь по-французски.

Этими словами она покорила народ Франции. Ну да, тот самый народ, который через двадцать лет...

А впрочем, не будем забегать вперед.

Итак, Мария-Антуанетта, словно райская птица, спорхнула на плечо (выражаясь фигурально) французского принца – долговязого и сутулого, с приятным, но несколько унылым, хотя и, безусловно, аристократическим лицом, и, полное ощущение, начисто лишенного темперамента. В том, что молодожены – небо и земля, можно было убедиться при их первом поцелуе, происшедшем публично, когда красотка Туанетта только ступила из своей кареты на французскую землю. Встречавший ее дофин приблизился, они поцеловались. Причем принцесса покраснела, а он – побледнел.

Люди, знающие толк в любовных делах, обменялись понимающими взглядами. Ведь известно: если мужчина бледнеет при первом поцелуе с женщиной, толку от него в постели нет и не будет.

Впрочем, не требовалось быть знатоком любовной психологии и таинственных примет, чтобы угадать: избытком темперамента Людовик не отличается. Ведь у шестнадцатилетнего наследного принца еще не было ни одной любовницы! Какой кошмар! И даже на попытки придворных дам заняться его фривольным образованием (дело, кстати, при французском дворе обычное, да и не только при французском) он всегда отвечал не вежливым отказом (отказ был бы еще понятен, дама, скажем, не нравится, потому что у нее, к примеру, слишком духи резкие, талия не очень тонкая, а бюст не столь пышный, как хотелось бы, а цвет платья вызывает раздражение... да мало ли причин!), а полным непониманием того, что от него хотят.

– Принц безнадежен! – решили декольтированные педагогессы и отстали от него.

А между прочим, привить некоторый опыт юноше до того, как он взойдет на ложе к жене, совсем даже неплохо. Ведь иначе ей придется быть объектом его неумелых ласк, и кто знает, не отобьют ли они у нее вообще охоту заниматься любовью.

– Держу пари, наш Луи крошке Туанетте не понравится, – ухмыльнулся один из блестящих молодых господ, принимавших участие в венчальном обряде.

Стоявший рядом с ним кавалер облизнулся.

Третий вздохнул с робкой надеждой.

Первого собеседника звали Луи-Филипп-Жозеф, герцог Шартрский. Он принадлежал к роду герцогов Орлеанских, потомков знаменитого Филиппа Орлеанского, младшего брата, короля-солнце, Людовика XIV. Герцоги Орлеанские всегда мечтали сменить свой титул на королевский, они традиционно находились в оппозиции королю, а значит, и ближайшему наследнику. Проще сказать – терпеть не могли ни того, ни другого.

Сходные чувства питали к дофину и двое других кавалеров, хотя приходились ему не кузенами, а родными братьями. Один из них звался Людовик-Франсуа-Ксавье, граф Прованс, второй, самый младший из принцев, – Карл-Август, граф д'Артуа. Они тоже потихоньку мечтали о престоле – старший больше, поскольку был честолюбив, младший меньше, поскольку был добродушен, романтичен и, единственный из всех братьев, красив.

Но сейчас всех трех собеседников обуревала вовсе не зависть к титулу наследного принца, а лютая ревность. Все трое с первого взгляда влюбились в обворожительную австриячку, и теперь каждый отдал бы полжизни за то, чтобы нынче ночью очутиться в ее постели.

Впрочем, нет, граф д’Артуа лелеял мечты более возвышенные – он хотел бы сначала осыпать Туанетту цветами, а уж потом... может быть... после вихря нежнейших поцелуев...

Граф Прованс был юноша более реалистический. Он желал Туанетту, как может мужчина хотеть женщину, однако сперва намеревался поразить ее блеском своего ума и образованности.

А вот Шартр хотел бы иметь ее вульгарно и грубо, как он привык обходиться с женщинами. Даже проститутки чурались его! Хронист Маре описывал его подвиги так: «Наконец-то герцог Шартрский посетил Бриссодиху[2]. Когда он появился в ее заведении, она предоставила ему самый лакомый кусочек, который имела. Эта честь выпала девице Лавинь по прозвищу Дюрансон. Она занялась его светлостью, и они расстались только после третьей попытки. Благородный господин казался очарованным и дал ей пятнадцать лун. Он сказал хозяйке, что хотел бы продолжить скачки, но девушка отказалась. Она нашла юношу ужасно грубым в его ласках, в нем не было никакой утонченности, и он ругался, как трактирщик. Многие девицы потом подтверждали это мнение; все свидетельствовало о том, что герцог будет грязным развратником».

Ожидания подтвердились самым блестящим... вернее, самым неприглядным образом. Слухи о похождениях Филиппа Шартрского были скандальны и непристойны. Современники таким образом описывали его фантазии:

«Грубость молодого герцога вскоре стала такой непомерной, что многие жрицы любви просто отказывались иметь с ним дело, в ужасе от его манер. Отверженный проститутками, несчастный мог искать утешения только у актрис и светских женщин. Вместе с шевалье де Куаньи, герцогом де Фронзаком, графом де Безенвалем и графом д’Осмоном он давал улице Сен-Лазар ужины, где были позволены любые эскапады. Однажды вечером во время такого ужина-сюрприза Филипп приказал подать своим гостям огромный слоеный пирог.

«Кондитер, – сказал он, обращаясь к собутыльникам, – положил в этот пирог такой лакомый кусочек, который оживит самых привередливых гурманов... Вы любите перепелов? Мой повар заверил меня, что мы найдем внутри самую аппетитную, самую сочную перепелочку в мире». (Заметим в скобках, что тогда были в моде маленькие пухленькие женщины, которых называли «перепелочками.)

И он хлопнул в ладоши. Внезапно корка пирога отлипла, и прелестная пятнадцатилетняя блондинка, совершенно голая, по свидетельству Пьера Нодена, выскочила, как чертик из табакерки, «из своего маленького печеного домика, в котором пряталась». Выскочив на ковер, она пробежала через комнату, «крутя попкой и тряся грудью». Все присутствующие с вожделением смотрели на малышку, и герцог счел нужным пояснить, что, конечно, все будут иметь право испробовать ее, но, «чтобы быть уверенным, что гостям подано достойное блюдо, он намерен вначале сам его попробовать».

В комнате раздался ропот недовольства.

– Не нужно спорить, – сказал, улыбаясь, герцог, – я обращаюсь с вами так же, как обращаются в Версале с королем.

Филипп имел в виду знаменитую «пробу», меру предосторожности, бывшую в ходу при дворе много столетий. Монархи так боялись яда, что требовали, чтобы блюда оставались всегда накрытыми, дабы никто не смог ничего в них подсыпать или подлить, «чтобы невозможно было употребить яд». Кроме того, перед тем как подавать любое блюдо государю, специальный кухонный офицер должен был попробовать его. Если через несколько минут он был все еще жив, «продукт» несли королю. Если же офицер умирал в страшных муках, еду выбрасывали. Этот простой метод позволял подавать королю на стол только совершенно проверенную еду.

«Проба», предложенная Филиппом, преследовала другую цель. И граф де Безенваль позволил себе заметить со свойственной ему искренностью и прямотой:

– Я хотел бы покорнейше напомнить вам, что тот офицер никогда не «перчил» еду на королевской кухне.

Его острота вызвала смех присутствующих. (Поговаривали, что герцог Шартрский, посещавший самые грязные и подозрительные притоны, подцепил некоторое время назад дурную болезнь и – как говорили в то время – был «наперчен».)

Филипп совершенно не рассердился. Напротив ответил такими гнусными шутками, которые являлись свидетельством прекрасного расположения духа.

Потом он усадил девочку у своих ног и потребовал от нее смешных мелких услуг...

Распалившиеся сотрапезники нетерпеливо ерзали в своих креслах.

– Не волнуйтесь, вы там, стадо свиней, – любезно бросил им герцог. – Я предоставлю в ваше распоряжение гарнир к этому пирожку.

Он похлопал в ладоши. Дверь тотчас открылась, и лакей впустил в комнату полдюжины девиц из Оперы, совершенно голых. Им было от восемнадцати до двадцати пяти лет, и они были, конечно, не так свежи, как первая девушка, но, безусловно, столь же порочны.

И оргия началась...»

Вот так-то...

К женщинам – всем женщинам вообще, проституткам и светским дамам – Филипп относился одинаково: с презрением. Но к некоторым из тех, кого он мог заполучить в свою постель (в том числе и к собственной жене, смиренной Марии-Аделаиде), Шартр испытывал снисходительное презрение, к другим – тем, которых иметь он не мог, – презрение, смешанное с ненавистью. Именно это чувство – ненависть – и вызвала у него Мария-Антуанетта, потому что он, опытный потаскун, немедленно понял, что ему здесь ничего не отломится.

Бог его знает, почему эта женщина и этот мужчина – она была, напомним, красавица, да и Шартр внешне парень хоть куда! – с первого взгляда так невзлюбили друг друга, что даже не давали себе труда свою неприязнь скрывать. Но уж не в ту ли минуту и было положено начало цепочке событий, которые в конце концов доведут их обоих до эшафота?

На братьев супруга своего Мария-Антуанетта смотрела куда благожелательней. Некоторые наблюдатели усмотрели даже чрезмерный интерес в тех взглядах, которые она на них бросала. Но уж это чепуха, право слово!

Ладно, еще графом Провансом Туанетта могла бы нездорово увлечься, но Карлом д’Артуа, бывшим младше ее почти на два года, тринадцатилетним юнцом, – вряд ли. Во всяком случае, в первые дни ее пребывания во Франции. А уж потом обстоятельства складывались так, что могла бы, да. И виноват тут был вовсе не распутный нрав принцессы (довольно-таки затруднительно вырасти распутной под строгим материнским оком императрицы Марии-Терезии!), а ее собственный супруг.

Спустя несколько лет, когда Марии-Антуанетте приписали и Прованса, и Артуа, и Алекса Ферзена, и многих других мужчин, а также женщин, находились среди придворных дам особы справедливые, которые честно признавались:

– Даже если королева и наставляет рога королю, тут одно можно сказать: я бы на ее месте сделала это куда раньше.

Да уж... Да уж!

Архиепископ Реймсский явился окропить святой водой ложе новобрачных принца и принцессы, а потом все вышли. Мария-Антуанетта сидела в постели и с изумлением наблюдала, как ее молодой супруг тоже выходит из спальни... Странно, может быть, вернется? Нет, не вернулся, так что эту ночь, как и многие, ох, очень многие последующие Мария-Антуанетта провела одна. А Людовик на следующий день записал в дневнике: «Ничего». То же самое слово он мог бы писать и впоследствии.

Ночами Мария-Антуанетта тихонько плакала, не понимая, что происходит. Она внушает мужу отвращение? Такова была первая мысль, которая пришла в голову неопытной девушке. Однако днем Людовик был с нею просто обворожителен и не скрывал нежности. И дни проходили очень весело. Король Людовик XV объявил неделю праздников. Фейерверки, балы, спектакли, пиры... Но 30 мая в честь завершения празднеств на большой площади вдруг произошло несчастье. Несколько светящихся ракет упали в толпу. На ком-то загорелась одежда, люди заметались в панике... На следующее утро подсчитали: сто тридцать два погибших и сотни раненых.

Мария-Антуанетта рыдала в своей комнате, видя в случившемся дурное предзнаменование. Оно оправдалось в ту же ночь, потому что Людовик опять не пришел.

И так она проводила ночи одна целых три года, оставаясь девственницей, виня себя, виня мужа, виня злую судьбу...

На самом деле винить нужно было только нерешительность Людовика и его врачей. Дело в том, что его детородный орган был словно бы связан некоей нитью...

Вот что писал в 1774 году граф д’Аранда, испанский посол:

«Одни говорят, что нить сдерживает лишь крайнюю плоть, которая не освобождается в момент проникновения и вызывает такую острую боль, что вынуждает Его Величество сдерживать возбуждение во время акта. Другие предполагают, что эта крайняя плоть слишком плотно прилегает к пенису и не позволяет ему войти в состояние полной эрекции.

Если речь идет о первом случае, то подобное случалось со многими и регулярно происходит во время первых опытов. Но они обладают бо&#769;льшим плотским аппетитом, чем Его Величество в силу его темперамента и неопытности. При большом желании в порыве страсти нить обрывается полностью или, по крайней мере, так, что более или менее упорядочивает акт. Но когда объект так застенчив, вмешивается хирург, делает надрез и освобождает его от существующего препятствия.

Если речь идет о втором случае, то предстоит более болезненная и опасная в его возрасте операция, поскольку она требует чего-то вроде обрезания. Итак, небольшая хирургическая операция быстро привела бы все в норму, но трусливый Людовик-Август предпочитает ждать естественной развязки...»

А время шло. Мария-Антуанетта каждую ночь ждала, однако... Людовик или не приходил к ней, или, приходя, ровно ничего не мог и лишь попусту раззадоривал жену.

Она нервничала, раздражалась по пустякам, а порою отпускала такие шпильки... Однажды, когда придворные дамы стали отговаривать ее от поездки верхом, она воскликнула:

– Ради Бога, оставьте меня в покое! Я не принесу вреда здоровью наследника!

Ох уж эти бесплодные мечты о ребенке! Мария-Антуанетта прекрасно знала, чего от нее ждет все королевство. Но что она могла сделать? Потому она и написала матери, узнав, что герцогиня Шартрская, жена герцога Филиппа, родила мертвого ребенка: «Как это ни ужасно, я согласилась бы на это, я выдержала бы это».

Да, она готова была на все. Пусть мертвый ребенок, но все же ребенок! Он помог бы ей вырваться наконец из теперешнего недостойного состояния, стать настоящей, нормальной женщиной, покончить с невыносимым положением замужней девственницы.

Слова в письме матери вполне объяснимы, и все-таки жаль, что они стали известны герцогу Филиппу, который воспринял их как издевку. При всем своем бездушии, он тяжело переживал смерть младенца, на которого семья возлагала столько надежд. К тому же в глубине души он знал, что отчасти сам виноват в несчастье: не раз болел дурной болезнью, заразил ею жену... Слова Марии-Антуанетты ударили его в самое сердце и заставили еще больше возненавидеть молодую королеву.

10 мая 1774 года Шартр отказался участвовать в похоронах Людовика XV. Это добавило ему популярности у простолюдинов, ненавидевших и покойного короля, и вообще королевскую власть. В народе по наивности полагали, что герцог протестует против вызывающей роскоши двора. Однако отказ был всего лишь проявлением его бессильной ненависти и зависти.

Так или иначе, двери Версаля для Шартра закрылись. Людовик XVI вообще запретил герцогам Орлеанским появляться при дворе. Шартр, без преувеличения сказать, был в восторге от королевского решения, придавшего ему ореол политического мученика, и он превратил свой дворец Пале-Рояль в штаб мятежников. Недавно Шартр пустил в галереи дворца торговцев и трактирщиков – лавки с кофейнями сделались уютными явками для проведения мини-митингов. Давно вошло в традицию, что под деревьями Пале-Рояля проститутки назначали встречи своим клиентам. Теперь там кучковалась оппозиционно настроенная публика, которая между актами оживленно обсуждала распутство королевы, еще пуще возбуждаясь от занимательных бесед.

Филипп был, конечно, в курсе всех дел, творившихся в Версале. Он отлично знал о том, что разочарованная Мария-Антуанетта пыталась забыться в хороводе балов и празднеств. Разумеется, вокруг нее так и кружили настойчивые воздыхатели – опасное положение! Она ведь лишена любви! При дворе вовсю сплетничали, а персонажами сплетен были уже знакомые нам братья: граф де Прованс и граф д’Артуа.

Граф де Прованс успел жениться на дочери короля Сардинии Виктора-Амедея III – Луизе Савойской. И тем не менее он по-прежнему вожделел Марию-Антуанетту. О да, он был умный, образованный, начитанный человек, его насмешливый, коварный, эгоистичный ум, его тщеславие и скупость отвращали от него принцессу, и она все больше времени проводила с Карлом д’Артуа. Они были похожи: оба обворожительны, элегантны, остроумны, но в то же время легкомысленны и беззаботны. Карл был истинно влюблен (ну и что, что его тоже обвенчали с сестрой Луизы Савойской, Мари-Терезой?)...

Эти двое веселились очень легкомысленно: то прятались в кустах во время игр в парках Версаля, то катались на ослах. Причем Мария-Антуанетта почему-то с них все время падала так, что юбки ее самым нескромным образом задирались...

Прованс сходил с ума от ревности. Шартр сходил с ума от ненависти и бессилия. Они желали унизить женщину, которая оскорбляла их чувства. И оба, не сговариваясь, пошли одним путем: клеветы и оговоров.

В 1774—1789 годах Париж наводнили памфлеты, посвященные «многочисленным любовным похождениям нашей распутной австриячки». В выражениях авторы не стеснялись, и вот, например, только один отрывок из опуса некоего Гупи:

«Мария-Антуанетта на какое-то время, кажется, задержала свой взор на графе д’Артуа. Но очевидно, что этот принц, не способный, впрочем, ни на какую работу мысли, сообразил все-таки, что становиться ее любовником довольно рискованно. Из-за этого или из-за того, что он предпочитал беспутную жизнь необходимости сдерживаться и быть осмотрительным – к чему обязывало бы подобное положение вещей, – между свояком и свояченицей все свелось к ночным прогулкам и играм слишком невинным, чтобы кипящая энергией Мария-Антуанетта долго ими довольствовалась».

А вот что автор пишет от имени принцессы:

«Чтобы постоянно держать д’Артуа впряженным в мою колесницу, я не отказывалась от его ценных уроков и даже превосходила его. Его природное непостоянство взяло верх над моими бесконечными уступками. Он стал со мной небрежен. Я вынуждена была позволить ему насладиться другими удовольствиями и даже принять в них участие, чтобы не потерять его окончательно».

Кто же был непосредственным сочинителем памфлетов, стишков, песенок, откровенно порнографических рассказиков? О, ни Прованс, ни Шартр не скупились на деньги, чтобы оплачивать первоклассные перья – Бомарше, сочинителя бессмертных комедий, Бриссо, будущего трибуна, Мирабо, красноречивого адвоката, но всех опережал плодовитостью знаменитый Шодерло де Лакло, личный секретарь герцога Филиппа Шартрского, автор «Опасных связей». Они были талантливы, порою до гениальности, но произведения их были очень хорошо оплачены, хотя питались не только деньгами, но и ненавистью к тем, кто исключал их из круга привилегированных лиц. И они не уставали оттачивать свое мастерство, изобретая все новые и новые гнусности о королеве.

Стефан Цвейг писал об этом: «Маленькие печатные или рукописные листки передаются под столом из рук в руки, заслышав чужие шаги, их тотчас прячут за корсаж. В книжных лавках Пале-Рояля книготорговцы приглашают благородных господ, обладателей бриллиантовых пряжек на туфлях, кавалеров Креста Святого Людовика, в заднюю комнату и, тщательно закрыв дверь, извлекают из какого-либо пыльного угла спрятанный в макулатуре новый памфлет против королевы, контрабандой доставленный из Лондона или Амстердама. Но печать удивительно свежая, пожалуй даже, влажная, возможно, памфлет отпечатан в этом же доме, в Пале-Рояле, принадлежащем герцогу Орлеанскому, или в Люксембургском дворце. Не колеблясь, знатные покупатели платят за брошюру подчас больше золотых, чем в ней страниц. Их, этих страниц, десять-двадцать, но какими ехидными, пикантными остротами они сдобрены, какими скабрезными эстампами украшены. Такой пасквиль – чудесный подарок возлюбленной-аристократке, одной из тех, кому Мария-Антуанетта отказала в чести быть приглашенной в Трианон; такой подарок доставит больше удовольствия, чем драгоценное кольцо, чем веер. Написанные анонимами, тайно отпечатанные, непостижимым образом распространенные, порхают эти клеветнические сочинения повсюду – и в Версале, и в парке дворца, и в будуарах парижских дам, и в провинциальных замках. Гнаться за ними, пресечь их распространение – безнадежная затея: какие-то невидимые силы препятствуют этому. Листки эти оказываются в самых неожиданных местах. Королева находит их под салфеткой у столового прибора, король – на своем письменном столе, среди бумаг; в театральной ложе королевы, пришпиленный иголкой к бархату барьера, торчит злобный стишок, а ночью, стоит лишь ей взглянуть из окна комнаты вниз, как она услышит давно уже всеми распеваемую насмешливую песенку, которая начинается вопросом:

Каждого мысль гложет:

Сможет король? Иль не сможет?

Королева страдает в тоске...

А заканчивается песенка, после перечисления некоторых эротических подробностей, угрозой:

Королева Туанетта,

В вас любви к французам нету,

Убирайтесь-ка обратно в Австрию.

Некоторые авторы памфлетов даже обвиняли Марию-Антуанетту в желании отравить супруга, чтобы расчистить графу д’Артуа дорогу на трон. Граф де Прованс, мечтающий о троне денно и нощно и бывший первым на него претендентом, очень заботился о своей репутации доброго и любящего брата короля Людовика XVI, а поэтому всячески чернил его жену и младшего брата.

В 1779 году в Париже ходила по рукам злая поэма под названием «Любовь Карла и Туанетты» и множество подобного чтива. И что, разве только жители Сент-Антуанского предместья читали ее? Сначала придворные дамы прятали в веерах скабрезные стишки, заучивали наизусть, а затем горничные сих дам распространяли их среди своих любовников. Так аристократия просвещала народ... себе на погибель. Интимная жизнь короля и королевы обсуждалась во дворцах и притонах, на рынках и площадях. Король, который или НЕ ХОЧЕТ, или НЕ СПОСОБЕН, – что более позорное можно сказать о мужчине в стране, известной своей галантностью и куртуазностью?

И вот уже в осмелевшем народе, не без участия «цепных псов» – графа Прованса и герцога Шартра, сочиняют и распевают скабрезные песенки:

Сегодня снова спорим мы:

Да СМОЖЕТ ли король?

Сыграет ли он, наконец,

Свою мужскую роль?

Рыдает королева,

Ах, вне себя от гнева:

Не может возбудиться,

Не может продолжать.

И ... его годится

Мочу лишь изливать!

Надежда наша, о Луи,

Да вздуй же ты свою Мари!

Падал престиж короля. Падал престиж власти. Качались столпы, ее подпирающие...

Разумеется, Марии-Антуанетте приписывали не только Карла д’Артуа. Каждый ее шаг обсуждался и смаковался. Стоило ей выехать с каким-нибудь кавалером (с Лозеном, например, или с Куани), и досужие болтуны немедля зачисляли его в ее возлюбленные. Утренняя прогулка в парке с придворными дамами и кавалерами – и тотчас же всюду шушукаются о невероятной оргии.

Как вам понравится такое:

«Мария-Антуанетта почти каждую ночь отправляется в Трианон, где в наряде амазонки предается наслаждениям то с женщинами, то с мужчинами попеременно. Среди ее ночных друзей-атлетов особенно заметен прекрасный семнадцатилетний юноша. Его приятная внешность, нежная кожа, подбородок с едва пробивающимся пушком, символом мужественности, его голос, стройный стан возбудили желания похотливой Марии-Антуанетты. В будуар королевы его привела камеристка Кампан, наперсница ее удовольствий...»

С первых дней пребывания Марии-Антуанетты во Франции ее близкой подругой стала Тереза-Луиза де Савуа-Каринян, княгиня де Ламбаль, молодая и красивая двадцатипятилетняя вдова. «Мария-Антуанетта совершала с подругой ночные прогулки под деревьями парка, обнимала ее, резвилась, отбрасывая всякий этикет», – сообщают мемуары современников. Разумеется, на королеву обрушилась волна злословия и обвинений в противоестественных пристрастиях.

Ну а уж когда Мария-Антуанетта сдружилась с мадам де Полиньяк, эта волна превратилась в настоящий шквал. Жанна де Полиньяк была красивая, далеко не добродетельная интриганка. На пятнадцать лет она сделалась доверенным лицом королевы. «Все видели, как они гуляли обнявшись, прилюдно обнимались и, держась за руки, говорили часы напролет».

Все эти вроде бы забавные обвинения спустя десяток лет всплывут в «Полной исповеди его святейшества графа д’Артуа, переданной им по его прибытии в Мадрид главному инквизитору и ставшей гласной благодаря приказу Его Величества, чтобы показать нации его подлинное раскаяние. Напечатано в подвале Бастилии, в Париже, 23 июля 1789 года».

И вот что якобы в той исповеди говорилось:

«По мере того как я терял общественное уважение и доверие, бешенство все больше терзало мою душу. Я связывал свое безумное душевное состояние с варварской королевой, которую один из самых несчастных королей взял из Германии с целью найти в ней счастье к своей жизни. Вскоре души наши слились. Самое ужасное из преступлений укрепило этот союз. Не обращая внимания на право крови, я испачкал в грязи брачное ложе и оплодотворил королевскую семью. Все становится на свое место: движимые лишь яростью и местью, мы поставили нужных нам министров, избавились от добродетельных людей, стыдливость которых мешала осуществлению наших планов. Мы ограбили королевскую казну, а отец народа, помешанный на предателях, не ведал о несчастье своих детей и о страшной буре, угрожавшей монархии.

Отвратительная де Полиньяк, это ужасное чудовище, фурия, привила свои гнусные вкусы обожавшей ее королеве. Она делила себя с ней и со мной. Для интимных встреч мы объединились в одно из самых ужасных трио. Эту мегеру ничто не остановит: ее душа проникла в мою, нами руководил один и тот же гений, мы испачкали Францию – незначительное преступление, не насытившее нашей ярости. Нашим заветным, сердечным желанием стало полное разложение ее жителей».

«Отец народа, помешанный на предателях...» Да, Людовик пытался приструнить пасквилянтов, которые начали переходить всякие границы. Но попытки были так робки... его деликатные намеки на предательство в собственной семье, среди братьев, оборачивались против него же – хор обвинений становился все громче, а сами обвинения – все грязней.

Граф де Прованс надеялся, что, узнав о приключениях супруги, король вышлет ее в Австрию, и тут-то она, как перезрелое яблоко, свалится в его заботливо подставленные руки. Довольно странный способ завоевать женщину – очернить ее предварительно...

Но Прованс ошибся в своих расчетах. Ведь наконец-то случилось столь давно чаемое всеми событие – австрийский посланник втемяшил-таки в пугливую голову молодого короля, что без наследника он как бы не настоящий король, а сделать наследника можно только с помощью того орудия, которое сейчас дремлет в королевских панталонах безо всякой пользы.

Людовик XVI решился все же на операцию. А через некоторое время однажды утром Мария-Антуанетта вышла из спальни и гордо заявила:

– Я – королева Франции!

К несчастью, она не забеременела немедленно, и во дворце начали шептаться, что Людовик XVI не может иметь детей. Неприятная мысль вскоре утвердилась и в народе, так что беременность Марии-Антуанетты, объявленная весной 1778 года, была приписана герцогу де Куани. В «Исторических эссе о жизни Марии-Антуанетты» говорится: «Каждый высказался по поводу этой беременности. Женщины, считавшие, что королева интересуется лишь женским полом, не могли ее простить: у нее – любовник! Нужен был герой – его нашли. Был выбран герцог де Куани. Этот любезный, с приятной внешностью господин, обладающий прекрасным здоровьем, уже давно привлек внимание королевы. Он вел себя с великой осторожностью и не выдал бы возлюбленную, если бы та афишировала свою беззаботность. Просчитали момент и место, где произошло зачатие. Вспомнили о бале в Опере, где королева укрылась под серым капюшоном. Несколько дам из ее свиты были одеты так же. Говорили, что Мария-Антуанетта, желая переодеться, скрылась среди подруг и проскользнула в ложу герцога. Через несколько минут обеспокоенная свита принялась ее разыскивать. Все увидели, как она вышла из ложи... Она так была возбуждена тем, что только что, по-видимому, там произошло, что чуть не упала на лестнице без чувств. Одна из женщин все это заметила и описала на деревянных дощечках. Они пошли по рукам, и почти все придворные дамы записали этот день в дневниках золотыми буквами».

19 декабря 1778 года в Версале родилась Мари-Тереза-Шарлотта, получившая титул Мадам Руаяль. И во время крещения граф де Прованс, не простивший королю того, что измышления о его импотенции, а потом и бесплодии рушатся одно за другим, показал, что называется, свое истинное лицо.

Крестным отцом был король Испании, который избрал своим представителем графа де Прованса. Кардинал, совершавший обряд, задал вопрос об имени, которым предстояло назвать ребенка.

– Ваше преосвященство, – перебил брат короля, – ритуал предписывает узнать сначала имена и заслуги отца и матери ребенка.

Кардинал растерялся.

– Что же тут узнавать? – пробормотал он. – Ведь всем известно, что новорожденная – дочь короля и королевы Франции.

И тут граф де Прованс повернулся к придворным и усмехнулся. Недвусмысленные ухмылки появились и на многих других лицах...

Да, де Прованс чувствовал себя обокраденным и не делал из своей обиды секрета. В приватном послании к шведскому королю, своему другу, он с горечью признавался: «Не могу таиться, сложившиеся обстоятельства чрезвычайно волнуют меня... Внешне я очень быстро взял себя в руки, и поведение мое осталось прежним, правда, я не подчеркиваю свою радость, которую, разумеется, приняли бы как проявление лицемерия, что, в сущности, было бы правильным... Внутренне же мне тяжелее сохранить равновесие. Иногда чувство еще восстает, но я надеюсь держать его в узде, если и не удается полностью овладеть им».

Впереди его ожидали еще более значительные испытания, ведь рождение в 1781 году дофина, крещеного Луи-Жозефом-Ксавье, поставило крест на его мечтах о престолонаследии. Еще сильнее бесился Филипп Шартрский. Атаки против королевской четы активизируются, язык памфлетов становится все более развязным, Марию-Антуанетту изображают как ненасытную и извращенную эротоманку, короля – как жалкого рогоносца, дофина – как бастарда:

Забавные носятся слухи

Про жизнь королевской семьи:

Бастард, рогоносец и шлюха –

Веселая тройка, Луи!

Разумеется, столь же двусмысленные разговоры последовали, когда в 1785 году на свет появился принц Луи-Шарль, получивший титул герцога Нормандского. Надо сказать, рождение Луи-Шарля (так же, как и смерть его!) было окружено тайной. В тот день Людовик XVI небрежно черкнул в своем дневнике: «Роды королевы. Рождение герцога Нормандского. Все прошло так же, как и с моим сыном». Да и вообще, король чаще именовал мальчика герцогом Нормандским, чем сыном. Впрочем, и сам титул достаточно необычен: во Франции его никто не носил со времен четвертого сына Карла VII, правившего в 1422—1461 годах. Известно также, что шведский аристократ, граф Аксель Ферзен, который пылко любил королеву и которого любила она, не только был в июне 1784 года в Париже, но и встречался с королевой наедине. Кроме того, спустя много лет, узнав о смерти юного узника Тампля – тюрьмы, куда в годы террора был заключен престолонаследник, – Ферзен запишет в дневнике: «Этот последний и единственный интерес, который у меня оставался во Франции. В настоящее время его больше нет, и все, к чему я был привязан, больше не существует». С другой стороны, преданность Ферзена королевскому семейству была известна, он обожал Марию-Антуанетту, и скорбь его при известии о смерти сына любимой женщины может означать только скорбь, ничего более.

Впрочем, оставим судьбу узника Тампля, несостоявшегося короля. Не о том сейчас речь.

К 1780 году в Париже возникло множество тайных сект или братств, ставивших основной целью не религиозное просвещение, а поиск наслаждения. «Антимасоны», «Орден счастья», «Общество момента» – к членам их принадлежали лица обоего пола, которые не помышляли ни о чем другом, как «об удовольствиях, изданных самой природой». Каждый год рождалось новое подобное общество. Существовали ассоциация извращенцев, общество садистов, товарищество лесбиянок – все они встречались в определенные дни и предавались омерзительным играм по строгим правилам.

И вот княгиня де Ламбаль, близкая подруга Марии-Антуанетты, стала магистром всех шотландских лож во Франции. В это время несколько тысяч знатных дам принадлежали к обществу масонов (в частности, маркиза де Полиньяк, графиня де Шуазель, графиня де Майи, графиня де Нарбон, графиня д’Афри, виконтесса де Фондоа).

Присутствие женщин сделало ложи особенно привлекательными. Множество мужчин, которые раньше и не помышляли о масонстве, надели переднички. И все эти галантные дамы, оставившие общество Марии-Антуанетты ради плотских утех и распевания псевдо-революционных песенок, подготовили, сами того не сознавая, некую движущую силу, которая совершила революцию. Ведь главным магистром французских масонов был герцог Шартрский.

Среди масонов было много членов парламента[3]. Шартр через своих сподвижников поддерживал парламент в его борьбе против королевской власти. Он постоянно демонстрировал отвращение к придворному стилю жизни: в 1787 году в собрании нотаблей защищал третье сословие и отстаивал права парламента перед королем; во время голода 1787—1788 годов помогал нуждающимся съестными припасами, что способствовало росту его популярности; в 1789 году был избран от дворянства в Генеральные штаты, где примкнул к депутатам от третьего сословия, провозгласившим себя Национальным собранием.

«Парламенты, – пишет современник тех событий, – функции которых непомерно возросли, начали во всем противостоять правительству. Сопротивление местных дворов, объединившихся и провозгласивших неделимость, отказывающихся подчиняться эдиктам короля и даже арестовывавших офицеров, становилось нетерпимым...»

«Эту невероятную анархию, – подтверждает Вольтер, – терпеть дольше было невозможно. Либо корона должна была восстановить свою власть, либо парламенты должны были взять верх. Это была власть, восставшая против власти, и либо та, либо другая должна была пасть».

Герцог Орлеанский занимал ту же позицию, что и его сын, – позицию предательства. Король запретил им появляться при дворе, их лишили части доходов, а в глазах народа Орлеан и Шартр приобрели ореол мучеников. Их приветствовали на улицах, а некоторые уже поговаривали, что, может быть, Орлеаны были бы не так уж плохи на троне...

Тем временем во дворце произошло событие, которое еще больше подорвало престиж королевской власти, а также заставило Марию-Антуанетту более трезво взглянуть на происходящее в стране.

Речь идет о знаменитом «деле об ожерелье», столь захватывающе описанном Александром Дюма-отцом в романе «Ожерелье королевы». Упрощенно суть его такова.

Некий кардинал Роган воспылал страстью к королеве и пожелал склонить ее к греху. Он заказал у ювелиров драгоценное ожерелье и велел показать его королеве. В то время в Париже обитала некая авантюристка (кстати, принадлежавшая к числу масонов, а мы помним, кто предводительствовал ими во Франции) мадам Ламотт, которая входила в круг приятелей кардинала и пожелала завладеть сокровищем. Она и ее супруг нашли среди проституток Пале-Рояля ( мы помним также, кому принадлежал дворец) некую «статистку» по имени Николь, которая была внешне очень похожа на королеву. Встречаясь с ней, Роган был убежден, что встречается с королевой, которая готова отдать ему свою благосклонность. Мадам Ламотт написала фальшивую расписку ювелирам, получив от них ожерелье, а от кардинала – деньги, и попыталась бежать. Вся история вскрылась, когда ювелиры пришли во дворец требовать свои миллионы. Об этом стало известно в парламенте, и советник Фрето де Сент-Жюст воскликнул:

– Хорошенькое дельце! Кардинал-мошенник и королева, оказавшаяся замешанной в деле о подлоге! Сколько грязи на скипетре и на жезле! Настоящий триумф для свободолюбивых идей!

Так и хочется спросить: а не для того ли и была затеяна вся афера с ожерельем?

Конечно, королева сделала огромную ошибку, поручив парламенту разбирать это дело. Многолетнее безразличие монархов к парламенту теперь обернулось против них, судьи считали, что настало время публично и основательно проучить короля и королеву. Двадцатью шестью голосами против двадцати двух кардинал Роган был оправдан полностью и безоговорочно. Оправдали и Николь, и знаменитого Калиостро, который тоже был замешан в афере. За все «на растерзание» отдавалась мадам Ламотт. Ее секли плетьми, заклеймили буквой «V» (voleuse, то есть воровка) и приговорили навсегда заточить в монастырь Сальпетриер.

Но оправдательный приговор кардиналу стал одновременным осуждением Марии-Антуанетты. А наказание мадам Ламотт...

Герцог Филипп Орлеанский (в то время отец его уже умер, и Шартр унаследовал титул) возглавил орду сочувствующих авантюристке и мошеннице. Вообще он пользовался малейшим, самым причудливым поводом укрепить свою популярность в народе. Еще в 1784 году, восемь месяцев спустя после первого полета братьев Монгольфье, он решил полетать с братьями Роббер на воздушном шаре «Каролина».

– Я собираюсь в Орлеан, – объявил Филипп толпе, пришедшей в парк Сен-Клу, чтобы проводить шар.

Полет, впрочем, не удался. Филипп, неосторожно сбросивший сразу весь балласт, вмиг оказался на высоте 3000 метров и вынужден был проколоть оболочку «Каролины», чтобы спуститься. Падение было головокружительным, приземление ужасным, а испуг свидетелей неописуемым. И приземлился герцог не в Орлеане, а в парке в том же Версале. Хохоту было...

Оскорбленный Филипп поклялся, что все-таки докажет двору и королевской семье, что с ним следует считаться...

И вот теперь такая возможность ему представилась.

Герцог устроил публичное собрание в защиту заклейменной воровки, знать посылала в монастырь подарки, каждый день к Сальпетриеру подъезжали кареты с гербами. Посетить воровку считалось криком моды среди высокопоставленных парижан. И однажды среди разряженных дам мелькнула даже княгиня де Ламбаль. Неведомо, приехала ли она, повинуясь законам Богини Моды, которой всегда рабски поклонялась, или явилась по тайному поручению Марии-Антуанетты. Все решили именно так, и это бросило новую тень на имя королевы.

А когда через несколько недель Ламотт невероятным образом оказалась в Англии, почти никто в Париже не сомневался: именно королева спасла свою «подругу» в благодарность, что та на суде великодушно скрыла ее соучастие в афере с ожерельем.

На самом деле королева была в ужасе. Зато ликовал герцог Филипп, без которого не обошлась эта история. Собственно, «присматривал» за ней и авантюрист-романист Шодерло де Лакло, секретарь и доверенное лицо Орлеана.

Теперь вполне открылся простор для досужей болтовни о сговоре королевы с воровкой, а главное, и сама Ламотт получила возможность продолжать безнаказанно врать и клеветать. Вскоре стало известно, что в Лондоне готовятся к печати ее «мемуары» по делу об ожерелье.

Королевская семья заволновалась.

Мадам де Полиньяк ринулась в Лондон, чтобы за 200 тысяч ливров купить молчание аферистки, но та деньги взяла... и незамедлительно издала свои «мемуары» трижды под разными заголовками и у разных книгоиздателей. Книги по форме изложения несколько отличались друг от друга, но суть в них была одна: королева сама заказала колье и получила его от Рогана, мадам же Ламотт была ее доверенным лицом, поскольку их с Марией-Антуанеттой связывала more lesbico, альковная близость.

Вот когда Мария-Антуанетта ужаснулась. Вот когда одумалась. Теперь она готова была взять назад каждый свой необдуманный поступок, каждое легковесное слово... но было уже поздно. Зерна клеветы мадам Ламотт упали в почву, столь щедро удобренную Провансом и Шартром, что всходы появлялись практически мгновенно.

События теперь разворачивались стремительно.

Парламент отказывался повиноваться королю и откровенно подчинялся Филиппу Орлеанскому. Летом 1789 года герцог был одним из самых популярных людей в Париже. 14 июля была разгромлена Бастилия – тюрьма, считавшаяся символом народного угнетения, хотя среди ее узников отроду не бывало простолюдинов. В момент штурма, кстати, в крепости было всего семь узников. Накануне взятия Бастилии по улицам Парижа под крики: «Да здравствует герцог Орлеанский!» не раз проносили его бюсты из папье-маше.

В сентябре начались ежедневные хлебные бунты. Прошлогодний страшный ураган с градом выбил часть урожая от берегов Шаранты до Эско, и мука стала редким продуктом. И вот, несмотря на голод в стране, 1 октября Людовик XVI, допустив ужасную ошибку, дал обед офицерам Фландрского полка. Мария-Антуанетта появилась на обеде с дофином на руках, все пили шампанское, а оркестр играл: «О, Ричард, о, мой король, мир покидает тебя», что оказалось странным пророчеством...

Банкет произвел отвратительное впечатление на простолюдинов, а друзья герцога Орлеанского воспользовались этим, чтобы устроить скандал и еще больше восстановить народ против королевского двора.

5 октября разъяренная парижская чернь ворвалась в Версаль, и на следующий день королевская семья была привезена под арестом во дворец Тюильри.

Почти два года провели здесь в заточении Людовик и его семья. Вначале с ними обращались лояльно: дети жили с родителями, и королева, наконец, получила возможность проводить с ними большую часть времени. 20 июня 1791 года королевская семья предприняла отчаянную попытку спастись бегством, но она закончилась неудачей. Правда, удалось исчезнуть герцогу Прованскому, который провел эти два года, непрестанно ужасаясь тем, какой ход приняли события, отчасти им же и спровоцированные, и не переставая втихомолку надеяться, что короля вынудят отречься от престола в пользу брата, то есть в его пользу. Надежда, конечно, была бессмысленной, потому что, взбреди французам в голову обременить себя новым королем, им бы стал герцог Орлеанский... вернее, Филипп Эгалите. Да-да, теперь его звали именно так («égalité» – по-французски «равенство»).

Неудачная попытка бегства королевской семьи обеспокоила революционеров, особенно Филиппа. Мысль о том, что кузен и Мария-Антуанетта могли ускользнуть, перебраться в Англию, как многие другие аристократы, и оттуда являть прямую угрозу «революционным завоеваниям», которые бывший герцог, отрекшийся от титула, фамилии, прошлого, считал своим кровным достижением, неким ключом в будущее, была ему нестерпима. Он начинает активно подталкивать своих приятелей из Ревтрибунала вплотную и безотлагательно заняться участью арестованных.

Умело направляемый народный гнев принял угрожающие размеры. Там и сям звучали требования смерти для королевской семьи, фонаря или топора для аристократов...

Кругом пели:

Ah! ça ira, ça ira, ça ira!

На фонари аристократов!

Ah! ça ira, ça ira, ça ira!

Их перевешать всех пора.

Францию охватило исступление убийства. В Конвенте один депутат как-то провозгласил:

– Я считаю истинными патриотами только тех, кто, как и я, способен выпить стакан крови!

Современник писал: «Несколько негодяев, сбежавшихся со всех концов республики, чтобы жить грабежом и убийством в городе, огромные размеры которого и происходящие в нем волнения открывали широкий простор для преступлений».

Да, теперь в парижской толпе было полно темных личностей, приехавших из-за рубежа и из провинции в надежде вволю пограбить, а также тьма девиц легкого поведения, которые покинули свой уютный Пале-Рояль, дарованный им бывшим герцогом Шартрским, ради того, чтобы своими руками делать Революцию.

Многие историки полагают, что именно эти женщины виновны в самых жестоких событиях. Если бы не они, страшные потрясения, охватившие страну, были бы менее кровавыми, может быть, даже и террора не было бы, и Людовика XVI бы не гильотинировали...

Вот что писал Филипп Друль, член Конвента: «Когда голова приговоренного падает под мечом закона, только злое и аморальное существо может этому радоваться. К чести людей моего пола скажу, что если и встречал это чувство, то только в женщинах; они вообще более жадны до кровавых зрелищ, чем мужчины; они, не дрожа, смотрят, как падает нож гильотины, этот современный меч, одно описание которого исторгло вопль ужаса у Учредительного собрания, которое не захотело даже дослушать его до конца: но там заседали мужчины; женщины в сто раз более жестоки».

И далее:

«Отмечают, что именно женщины в народных движениях способны на самые ужасные деяния: месть, эта страсть слабых душ, мила их сердцу; когда они могут творить зло безнаказанно, то с радостью хватаются за возможность избавиться от собственной слабости, ставящей их в зависимость от судьбы. Это, конечно, не касается женщин, в которых образование или природная мудрость сохранили достойные нравственные принципы, делающие их необыкновенно привлекательными. Я говорю о тех, кому незнакомы женские добродетели, их видишь в основном в больших городах, в этой клоаке, где собраны все пороки».

Да, женщины, которые вопили, требуя смерти, прикалывали на чепцы кокарды, били монахинь, таскали по улицам пушки или распевали неприличные куплеты, явились прямиком из Пале-Рояля, чтобы поддержать своего обожаемого душку Филиппа. Но и от него требовали взамен поддержки, ведь они лишились работы с тех пор, как закон ограничил проституцию, требовали от политики компенсации. Некоторым из них было поручено раздать деньги французским гвардейцам, чтобы те братались с народом. Другие, более красивые, расплачивались с солдатами своим телом. По всему Парижу бывшие проститутки с заткнутыми за пояс пистолетами «работали» во имя нации.

«Красные амазонки» заставляли трепетать даже депутатов. Послушаем графа де Воблана.

«Приходя в Собрание, я обязательно встречал какую-нибудь женщину с перекошенным от патриотического пыла лицом, наводившим ужас на окружающих. Эта фурия называла меня по имени, шипя, что скоро она увидит, как моя голова покатится с плеч, а она напьется моей крови».

В этой связи забавно звучит характеристика известной истерички-революционерки Теруань де Мерикур: «Она не могла больше заниматься проституцией и кинулась очертя голову в революцию. Революция доставляла ей чувственное наслаждение...»

Итак, прелестные и нежные создания орали громче всех, требуя смерти для короля...

Бывшие монархи были переведены в мрачное здание в центре Парижа. Людовик ХVI все никак не мог поверить, что подданные могут лишить его трона, и не соглашался отречься. А их замыслы шли гораздо дальше – подданным нужна была голова короля.

В январе 1793 года начался судебный процесс, который поразил короля: по приговору его лишали не трона – жизни. Всего два голоса определили его участь. Если бы не эти двое аристократов, он остался бы жив. Одним был бывший граф Лепелетье. Вторым – бывший герцог Орлеанский...

Перед смертью Людовик провел последние два часа с семьей.

И вот заветная мечта Филиппа исполнилась. Однако еще жива была королева...

Но ее участь уже перестала волновать Филиппа Эгалите: теперь его куда больше беспокоила собственная судьба. Ведь 5 апреля 1793 года его старший сын герцог Шартрский вместе с генералом Дюмурье перешел на сторону австрийцев. После этого Конвент издал декрет, согласно которому все члены семьи Бурбонов, кроме содержащихся в Тампле (в том числе Филипп Эгалите и два его сына), должны быть арестованы и сосланы в Марсель. После шестимесячного заключения в форте Сен-Жак в Марселе бывший герцог был переведен в Париж и заключен в тюрьму Консьержери.

Вскоре состоялся судебный процесс. Его обвиняли в том, что он... хотел возвести на французский трон герцога Йоркского. Несмотря на вздорность обвинений, суд вынес смертный приговор. Услышав его, принц обратился к председателю суда: «Если вы решили погубить меня, то вам следовало бы отыскать для этого сколько-нибудь благовидный предлог. Теперь вы никого не убедите, что сами действительно считаете меня виновным во всем том, в чем вы меня обвинили».

Жаль, Мария-Антуанетта не узнала о том, что ненавистного кузена настигла справедливая месть! А впрочем, ничья жизнь, кроме своей собственной и жизни ее детей, ее уже не волновала.

После казни мужа она еще какое-то время продолжала прежнее существование, но однажды ночью к ней пришли трое мужчин, чтобы увести сына. Через несколько дней Марию-Антуанетту перевели в тюрьму Консьержери. В маленькой сырой камере ее ни на минуту не оставляли одну, отобрав все вещи и подвергая непрестанным унижениям, понять которые может только женщина.

Конвент и Комитет общественного спасения использовали членов королевской семьи как разменную карту, чтобы ликвидировать опасность интервенции – все-таки Мария-Антуанетта была иностранкой. Некоторое время велись переговоры, но под давлением общественного мнения 16 октября 1793 года суд вынес смертный приговор королеве.

В день казни Мария-Антуанетта поднялась очень рано – часов не было, так что она не могла следить за временем. С помощью служанки королева стала надевать белое платье. Охрана следила за каждым ее шагом, и наконец осужденная, не выдержав, воскликнула: «Во имя Господа и приличия, прошу вас, оставьте меня хотя бы на минуту!» Вошедший в камеру палач остриг роскошные волосы Марии-Антуанетты: это был его трофей. Ее посадили в грязную телегу и повезли по улицам Парижа. Толпа улюлюкала вслед.

Гильотина находилась неподалеку от дворца Тюильри, на площади Революции. Когда Марию-Антуанетту подвели к плахе, она неосторожно наступила на ногу палачу.

«Простите меня, мсье, я не нарочно».

Такими были последние слова французской королевы.

Спустя двадцать дней – 6 ноября – на эшафот взошел бывший герцог Орлеанский. Говорят, что перед казнью он позавтракал устрицами, жареным цыпленком и выпил две бутылки шампанского. Итак, к нему относились все же лучше, чем к несчастной королеве, преданной им. С другой стороны, он имел заслуги перед Революцией, а она – нет. Но конец их, предателя и его жертву, ждал один – эшафот.

Что же касается другого предателя, де Прованса, то он, как уже было сказано, в 1791 году бежал из Франции в Брюссель. В 1792 году он воевал против революционного правительства на стороне интервентов, в 1793-м, после казни короля, граф де Прованс объявил себя регентом при его малолетнем сыне, который содержался в тюрьме в Париже. В том же году он поселился в крохотном дворце в Вероне. После того как в 1795 году правительство Директории официально сообщило о смерти маленького сына казненного короля, эмигранты провозгласили графа Прованского Людовиком XVIII. Он успел-таки поцарствовать... успел получить свои тридцать сребреников и насладиться ими вполне!

Примечания

1

Жанна де Полиньяк – фаворитка королевы Марии-Антуанетты; молва приписывала им противоестественную связь.

2

Прозвище содержательницы знаменитого публичного дома тех времен.

3

Парламентом во Франции того времени назывались судебные учреждения, члены которых назначались королем. Парижский парламент являлся высшей апелляционной инстанцией страны. Владельцы парламентских должностей составили богатое и влиятельное «дворянство мантии». В 1790 году, во время революции, парламенты были упразднены.

Content

Елена Арсеньева
Любящие братцы
(Мария-Антуанетта, Франция)

Примечания