Анна Берсенева

Возраст третьей любви

Часть ПЕРВАЯ

Глава 1

Труднее всего привыкнуть, что твоя жизнь немного опережает время.

И не как-нибудь абстрактно опережает, не иносказательно, а по-настоящему. Ты всегда живешь в завтрашнем дне, и все, что еще только произойдет с твоими близкими завтра, через восемь часов, с тобой происходит вот уже сейчас, сегодня.

За три года, прожитые на Сахалине, Юрий Валентинович Гринев так к этому и не привык. Он просто перестал ощущать эту странную, немного нереальную разницу во времени, перестал машинально высчитывать, который теперь час в Москве.

И в тот день, когда он перестал это делать, – понял, что забыл Москву.

Он понял, что наконец перестал соотносить свою нынешнюю жизнь с прошлой, и вздохнул с облегчением и одновременно с самому себе непонятным оттенком горечи. Как будто кто-то таким образом разрешил ему не думать о смутных и тревожных вещах, о которых думать не хотелось и раньше, но думалось помимо воли. Непонятно было только, почему не обрадовала эта наконец обретенная свобода от прошлого.

И вот теперь, выходя из операционной в девятом часу утра, Гринев ни о чем таком и не думал. А думал только о том, что уже девятый час, что дежурство его кончилось, а в отряде у него сегодня выходной и, пожалуй, можно будет поспать часов пять совершенно спокойно. Впрочем, если выяснится, что за время его больничного дежурства возникли какие-нибудь неожиданные обстоятельства, которые требуют его непременного присутствия, – тоже ничего страшного. Он просто не поспит, и к этому ему тоже не привыкать, тем более сегодняшняя ночь была средней тяжести: в основном бытовые и не слишком опасные травмы, не то что в прошлый раз.

Юре часто не удавалось поспать после дежурства, еще когда работал в Склифе: просто наваливалась новая работа, дневная, и сон как-то сам собою отодвигался на потом. А в Армении, потом в Абхазии о сне вообще забывали, и ничего.

Но он был тогда молод, здоров и, главное, постоянно чувствовал в себе то ровное воодушевление работой, которое помогало ему даже больше, чем молодость и здоровье. Здоровье вроде никуда не делось, а воодушевления теперь, конечно, стало поменьше. Но оно все-таки осталось, не ушло совсем.

И поэтому, выходя сумеречным осенним утром из операционной, Юрий Гринев чувствовал то, что называл «остаточной бодростью», которая, в случае необходимости, почти без его усилий могла продлиться на сколь угодно долгое время.

– Что в Москве у вас творится! – Этими словами, да еще произнесенными слегка растерянным тоном, вместо «доброго утра», встретил его в ординаторской Гена Рачинский. – Путч опять, а, Валентиныч?

Рачинский стал завотделением меньше года назад. Работай Гринев к тому времени только в больнице, заведующим был бы он, это все понимали, и Гена тоже. Но заведовать травматологией и одновременно работать в отряде – это было, конечно, невозможно. Да и Абхазия еще была у всех на памяти – когда его командировка вместо двух недель растянулась на три месяца.

Став заведующим, Гена долго еще приглядывался к Гриневу: отслеживал реакцию, предполагая зависть и скрытую неприязнь… Это было так смешно, что Юра даже не тратил сил на опровержение. И как опровергнешь – лицо, что ли, делать одухотворенное?

Как все-таки странно: не понимать, что сожаление о сделанном выборе – самим ли сделанном, судьбою ли – глупо и бессмысленно…

Через полгода Рачинский перестал приглядываться к Юриным реакциям, это произошло как-то само собою и больше не вспоминалось.

– Какой еще путч? – удивленно спросил Юра. – Ты, Ген, видно, вечер вчера неправильно построил! Головка не бо-бо?

– Почему неправильно? – хмыкнул Гена. – Очень даже правильно! Посидели «Под мухой», все путем. Смотри, картинка по телевизору вместо новостей, того и гляди «Лебединое озеро» заиграют.

Кафе «Под мухой» находилось в Южно-Сахалинске прямо рядом с вокзалом. Его называли так по привычке: еще с тех пор, когда тучи мух роились над грязными столами, садясь на замызганные тарелки с серыми пельменями и тусклые стаканы с водкой. В самом начале перестройки кафе взял в аренду оборотистый кореец и с невиданной быстротой превратил его в образцовую картинку будущего капитализма: с чистенькими кабинками, по-домашнему приготовленными корейскими блюдами и улыбчивыми, хорошенькими официантками. Вот только название оказалось прилипчивым, хотя давно уже не имело ничего общего с действительностью.

Об этих неважных, но почему-то тоже прилипчивых мелочах Юра подумал машинально, оглядываясь на стоящий в углу ординаторской телевизор. Действительно, заставка первого канала безмолвствовала на экране.

– Вроде депутаты против Ельцина взбунтовались, – сказал Гена. – А сам он где, вообще не поймешь. Да что вообще поймешь, когда у нас тут уже завтра, а у них, считай, еще вчера!

Прошлое снова напоминало о себе, настигало несовпадением времени, безмолвной картинкой на экране – всеми неясностями, от которых так хотелось уйти.

– Ну, значит, до их завтра и потерпим, – хмуро бросил Юра. – Что гадать-то? Потом разберемся.

– Да-а, в прошлый раз когда путчевали, все попонятней вроде было… – задумчиво произнес Гена. – Даешь свободу, и все дела. А теперь поди пойми! Юр, ты что-нибудь понимаешь?

Отвечать на Генин вопрос не хотелось: и потому, что он, конечно, тоже ничего не понимал, и потому, что невостребованная «остаточная бодрость» сменилась усталостью. Но Рачинский не отставал.

– Нет, ну ты скажи! – повторил он. – Ты скажи, Юр, вот ты, например, куда бы сейчас пошел, если б в Москве был? Кого защищать?

– Дежурил бы, наверно, – чтобы отвязаться, ответил Юра. – В больнице или в отряде. Да что ты спрашиваешь – когда это мы без работы сидели?

– А в первый путч ты за кого ходил? – не унимался Гена: он от природы был разговорчив, а бурная современная жизнь, особенно политическая, только усиливала это его природное качество. – Ты же, кажется, в первый путч как раз в отпуске был, к своим ездил?

– А я тогда как раз девятнадцатого августа вернулся. – Юра через голову стянул зеленую хирургическую рубашку. – Ни за кого не успел… Ладно, Гена, пойду, что ж перед телевизором-то зря сидеть? Потом узнаем. Ты Лазарева моего сегодняшнего, с ампутацией, завтра сам перевяжи, ладно? Боюсь, загноится, а Люся не заметит вовремя.

Люся была опытной перевязочной сестрой, но Юра не любил с нею работать: чувствовал в ней какое-то равнодушное умение – и придраться невозможно, и доверять не хочется.

– А она все равно заболела, – ответил Гена. – Сам перевяжу, не волнуйся. С новенькой, – подмигнул он. – Не видел еще? Така-ая, скажу тебе, птичка – пальчики оближешь! Кореяночка, молоденькая, глазки как у стрекозы… А фигурка! После училища распределилась, двадцати нет, значит.

– Ладно, ладно, – улыбнулся Юра. – Ты, главное, сам перевяжи, девочка-то ничего еще не умеет, наверное.

Женщины были слабостью заведующего травматологией Гены Рачинского, и он не делал из этого секрета. А что такого, если представительному и разговорчивому сорокалетнему мужчине нравятся красивые женщины? В Генином отношении к ним почти не было похабства, и было даже какое-то особенное франтоватое изящество, любимое всеми дамами, за которыми он ухлестывал одновременно. Даже жена смотрела на его романы сквозь пальцы, по всей видимости, находя в супруге достоинства, которые уравновешивали эту слабость.

– Зря ты, Юрка, – заметил Рачинский. – Ей-Богу, зря! Катерина опять тобой интересовалась. Знаешь, из ожогового? И чего не взять, когда, считай, сама дает? Тебе хорошо, и ей приятно…

Это замечание Юра слышал уже только одним ухом, свободным от телефонной трубки: как раз выслушивал доклад дежурного о том, что все спокойно, никакого чрезвычайного положения не объявлено и, значит, никаких пока нет причин ему отменять свой выходной.

– Я подумаю, – кивнул он, нажимая на рычаг. – Тебе, Ген, первому сообщу.

– Буду ждать с нетерпением! – хмыкнул Рачинский. – Вот же люди, счастья своего не понимают! Живет один, не звеглит никто над ухом, бабы сами липнут… Ну, дело хозяйское.

Простившись с Геной, Гринев спустился по гулкой прокуренной лестнице и вышел из больницы.

Генкины расспросы были ему не слишком приятны. Если не отвечать на них в ожидаемом собеседником духе, то надо просто уходить от прямых ответов и отделываться шуточками. А это тоже надоедало… Юра и сам не понимал, почему он, мужчина, перешагнувший порог первой молодости и вступивший в расцвет своих лет, не обиженный ни умом, ни внешностью, ни работой, явно имеющий успех у женщин, – совсем не стремится все это использовать. Да, по правде говоря, ему и не хотелось это объяснять, даже себе самому не хотелось, а уж тем более Рачинскому.

Не хочется – это было самое исчерпывающее объяснение, которое он мог себе дать. За свои тридцать лет Юрий Гринев понял, что «не хочется» – вообще единственное честное объяснение человеческих поступков. Почему не хочется поступать так или иначе, это уже другой вопрос. Лень, противно, неинтересно, стыдно, скучно или смешно – у каждого свое. Но через себя все равно не перепрыгнешь, и чего не захочешь, того делать и не станешь, как себя ни обманывай.

Это было не Бог весть какое открытие, зато его собственное – и, не будучи склонным к отвлеченному философствованию, Юра даже обрадовался, когда его совершил.

Кажется, это произошло сразу после института, он первый год работал в Склифе. Ну да, тогда и произошло, когда после возвращения из Армении ему пришлось объясняться с парторгом.

– Почему же все-таки, Юрий Валентинович, вы проявили такую странную самодеятельность? – спрашивал парторг.

Парторга в таком большом учреждении, как Институт Склифосовского, не очень хорошо знали даже давно работающие врачи, а уж Гринев не знал и подавно.

Юра смотрел на него, пытаясь уловить во внешности этого средних лет мужчины хоть что-нибудь, за что могло бы зацепиться внимание: взгляд какой-нибудь особенный, что ли, или хоть бородавку приметную на губе. Ни бородавки не было, ни тем более взгляда. Глаза у парторга были светлые, волосы русые, нос прямой. Смотрел он вроде бы испытующе, но Юре отчего-то показалось, что это внимание во взгляде – на самом деле только маскировка, умелая имитация внимания, за которой не кроется ничего, кроме равнодушия.

Это было какое-то очень глубокое, даже глубинное равнодушие, которое никак нельзя было уловить по внешним признакам. Внешне-то как раз парторг демонстрировал явный интерес к тому, о чем спрашивал. Казалось, что он и впрямь хочет узнать, зачем это Юрий Валентинович Гринев, молодой, перспективный ординатор, напорол горячку и улетел в Армению, не дожидаясь, пока от Института Склифосовского будет направлена группа врачей.

– Почему вам было не подождать немного и не полететь как положено? – Теперь парторг иначе сформулировал вопрос, но суть была та же. – Вы что, считали, только у вас есть сознательность, а здесь сидят бездушные эгоисты?

– Я не считал, – наконец ответил Юра, так и не найдя в лице парторга ни единой зацепки для взгляда. – Я об этом вообще не думал. У меня остался неиспользованный отпуск, и я его использовал.

– Тем более странно! – хмыкнул тот. – Зачем использовать свой отпуск, почему было не дождаться официального направления?

Юра почувствовал, что ему становится невыносимо скучно.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Не хотелось дожидаться.

Можно было, конечно, объяснить, что в группу от Склифа наверняка включили бы не вчерашнего студента, а опытных врачей, и это правильно, и он это прекрасно понимал. Так оно, кстати, и получилось, Юра сам убедился в этом уже в Ленинакане, когда отыскал своих, склифовских, которые оперировали на уцелевшей станции «Скорой помощи».

И чего ему было ждать? Пока под развалинами никого живых не останется? Он и пошел к знакомому комсомольскому деятелю и как раз успел включиться в группу, которая вылетала в Армению следующим вечером. И завотделением прекрасно все понял, сразу подписал заявление на отпуск.

Юра вообще не понимал, отчего вдруг эти вопросы, и этот парторг, и это равнодушие, замаскированное под внимание, даже под угрозу… Это так не сочеталось со всем, что происходило с ним там, это пришло из какого-то другого, параллельного мира, в существование которого Юре трудно было теперь, после всего, поверить…

Можно было начать объясняться, но зачем? Парторг наверняка и сам прекрасно знал, что Гринева не направили бы от Склифа, и спокойно врал теперь, задавая дурацкие вопросы и глядя прямо ему в глаза.

И в эту минуту Юра понял вдруг, что сказал чистую правду. Что объяснение, которое он дал просто от нежелания объяснять, – исчерпывающее. Ему не хотелось сидеть и ждать. Ему хотелось быть там, где он считал нужным быть. А все остальное просто комментарий, который даже в книжках мало кто читает.

С тех пор прошло пять лет, а это «не хотелось» и теперь казалось Юре единственным правильным объяснением. Может быть, оно и отдавало эгоизмом, но об этом он не думал.

Коридор, по которому он шел к двери своей квартиры, напоминал коридор дома Нирнзее на углу Тверской и Гнездниковского.

Юра тогда еще подумал об этом знаменитом московском доме, когда впервые шел по вымытому коридору облздравовской малосемейки в Южно-Сахалинске. Здесь ему предстояло жить, может быть, очень долго, это был теперь его дом; Юра оторвал привязанную к ключу тряпочку с номером своей новой квартиры.

А в дом Нирнзее его лет с пяти водила когда-то бабушка Эмилия. Водила без особенной необходимости – там не было для Юры ничего, как он тогда считал, интересного, только всякие скучные издательства и редакции, в которых работали бабушкины бесчисленные знакомые. Но она любила брать его с собою повсюду, а он любил ходить с нею повсюду, и потому безропотно сидел в тесных прокуренных комнатках, смотрел в окно на широкие, как поля, зеленые крыши соседних домов, читал взрослые книжки, пачкал руки о свежие журнальные гранки и ожидал, когда бабушка наконец переговорит со всеми обо всех своих загадочных делах.

Эта загадочность женских разговоров с детства была ему так же привычна, как сама бабушка Миля, любимая и любящая. Поэтому Юра не боялся женских загадок и не слишком вдумывался в них.

А дом Нирнзее сразу вспомнился ему здесь, в Южном, потому что тоже ведь был обыкновенной дореволюционной малосемейкой; разве что потолки повыше да комнаты попросторнее.

В конце коридора, у окна, стояла Настя Рыбакова. Она курила под форточкой, дверь в ее комнату была полуоткрыта.

– Юрий Валентинович! – позвала она, издалека заметив его. – А в Москве путч опять, слышали? Коля перед работой по телевизору включал. Они там в этом Белом доме заперлись и телевидение хотят захватить, стреляют. Не поймешь кто, не поймешь в кого, ужас прямо! Что ж теперь будет, а?

Наблюдая, как Гринев идет к ней по коридору, Настя сделала шаг ему навстречу. Полы ее халатика распахнулись, высоко открыв красивую ногу, и Настя поправила халатик – но не внизу, а сверху, у выреза, где и так все было в порядке.

– Не знаю, Настя. – Юра остановился в двух шагах от нее. – Я с дежурства только, ничего еще не знаю.

– Ну, я думала, может, вам там, как спасателям из Москвы, сообщили что-нибудь, – объяснила Настя.

– Я из больницы, с дежурства, – повторил он. – Меньше тебя знаю.

– Жа-алко! – протянула Настя и снова поправила на груди халатик, одновременно делая какое-то особенное, стреляющее движение с утра подведенными глазками. – А я думала, зайдете, расскажете…

– У тебя там пригорает что-то. – Улыбаясь, Юра кивнул на ее приоткрытую дверь. – Извини, Настенька, спать хочу – умираю.

Настя была как раз из тех женщин, которые были очень не прочь и с которыми вот именно не хотелось. С ней не хотелось главным образом потому, что жили по соседству и часто курили здесь же, в коридоре, вместе с ее мужем Колей Рыбаковым, шофером со «Скорой». И поэтому противно было, что она так завлекающе поправляет халатик и смотрит поблескивающими голубыми глазами, призывно приоткрыв губы.

Хотя вообще-то и противно не было – просто не думалось о ней ни одной минуты. Не хотелось.

Пока Юра стоял под душем, пока растирался большим махровым полотенцем, чайник уже щелкнул, закипев. Чайник подарили в больнице к тридцатилетию, и он оказался лучшим подарком: отключался самостоятельно, долго не остывал – в общем, не заставлял о себе думать.

На экране телевизора пролистывались залы Третьяковки, бархатный женский голос рассказывал о Врубеле, Царевна Лебедь знакомо манила тревожными глазами. Юра насыпал чай в маленький заварник и, ожидая, пока настоится, жевал бутерброд, машинально переключая кнопки на пульте. Всюду было одно и то же: зимние виды московских бульваров, пестрые осенние сахалинские сопки, детишки со скрипками… Вчерашний московский день еще не успел их догнать.

Юра собирался поспать, но чай заварил как всегда – до густоты темный, как деготь. Мама называла его уголовным чифирем и даже говорила, что пить такой – самоубийство. Но не запрещала заваривать ни разу, даже когда Юра был мальчишкой. Мама вообще ничего никому не запрещала, даже Еве с Полинкой, а уж тем более ему или папе. Но то, о чем она просила, все они выполняли беспрекословно и без лишних расспросов. Вот она уж точно была по-настоящему загадочной женщиной, Юра с самого детства это знал.

А «уголовный чифирь» после работы почему-то не бодрил, а, наоборот – успокаивал. Юра налил чай в большую синюю чашку; полустертый медвежонок на дне скрылся под темной заваркой. Эта чашка была немногим моложе его: бабушка Миля подарила внуку к пятилетнему юбилею и сказала, что надо выпивать все молоко до капли, иначе медвежонок на дне захлебнется. Чашка была огромная, чуть не целая бутылка молока в нее помещалась. Юрка давился, но выпивал до капли: жалко было медвежонка.

Он и теперь улыбнулся, вспомнив об этом. Чашка с медвежонком была едва ли не единственной домашней вещью, которую он привез сюда, на Сахалин. Все остальное – не хотелось.

Правда, и чашку он забыл сначала, когда уезжал три года назад. Теперь он понимал: его тогдашний отъезд напоминал побег, поэтому ничего удивительного, что было не до подробностей. Только в первый и единственный свой приезд домой он забрал синюю чашку.

Теперь она стояла на столе, прозрачный пар струился над нею, и Юра чувствовал себя дома, глядя на этот пар.

Последний раз пробежавшись по программам, он выключил телевизор и разложил диван. Диван он всегда раскладывал, хотя спал обычно один, и постель всегда была свежей. Дома все с детства посмеивались над его маниакальной чистоплотностью, а потом, когда он вырос, удивлялись: как это Юрочка при такой любви к чистоте работает хирургом – ведь кровь, гной!.. И как он, привыкший душ принимать утром и вечером, чувствует себя в неприспособленных для жизни местах, по которым носит его судьба?

Он надеялся мгновенно отключиться после бессонной ночи, но вместо ожидаемого покоя совсем другое, странное состояние охватило его. Полусон-полуявь, как на легкой невидимой лодочке, и реальность – вот он лежит в полумраке сахалинского осеннего утра на своем диване – сплетается с воспоминаниями.

Глава 2

Мамин день рожденья был в сентябре, десятого, но отмечать она решила семнадцатого августа, заодно с Юркиными проводами.

– Мам, да нельзя же, кажется, заранее, – вспомнил было Юра.

– Ерунда. – Мама улыбнулась и провела ладонью по его носу. – Глупые приметы, если не верить, то ничего и не будет плохого. Ты уезжаешь, это важнее.

Юра как раз, наоборот, склонен был верить в приметы и даже лыжные ботинки всегда зашнуровывал особенным «счастливым» способом. Но маме ведь все приметы заменяет интуиция, и, значит, что для Юры приметы, то для нее – пустяки. Поэтому он перестал думать о пустяках и даже обрадовался празднику, который в честь него устраивался.

Тем более что и отец завтра улетал в свою первую загранкомандировку, к тому же в Америку, а для него, со студенческих лет занимавшегося засекреченными ядерными объектами, это было важным событием.

Отмечали, конечно, на даче в Кратове, и от этого ощущение праздника только усиливалось. Юра любил кратовскую дачу – бревенчатый домик с потемневшей от времени дощатой верандой, семь старых сосен, каждая из которых гудела под ветром как струна, и каждая своим особенным голосом.

Это Ева ему сказала про сосновые голоса, еще когда они были маленькие; сам-то он, конечно, и не расслышал бы.

Зато он родился прямо здесь, в Кратове. Это отдельная семейная история была, Юркино рожденье! Он лет с пяти помнил бесчисленные, для всех новых и старых друзей и знакомых, бабушкины рассказы. Как Валя был еще в больнице, а она приехала вечером забрать невестку с дачи, а та сидит под сосной, держится за живот и, по всему видно, вот-вот родит. И как бабушка растерялась, конечно, но все-таки сообразила, что везти Надю куда-то уже нет смысла. Куда везти в белый свет, когда они не знают даже, есть ли поблизости больница! И как ей пришлось самой принимать роды, счастье, что все прошло хорошо, Юрочка родился ну просто в полчаса, так легко, прямо, ей-Богу, как котенок, а глазки у него сразу были точно бабушкины, чистый кобальт, акушерка прибежала из деревни с фельдшерского пункта, даже она тут же заметила…

В общем, Юрочка сразу был бабушкин внук, и каждый день, прожитый отдельно от него – например, в одной из частых своих поездок на заграничные кинофестивали и конференции, – Эмилия Яковлевна считала не совсем полноценным.

Бабушка Миля умерла семь лет назад, и воспоминания о ней давно уже стали для Юры спокойными, без боли ясными. Но вспоминал он ее всегда, приезжая в Кратово, – как будто здоровался.

Августовской ночью звезды падали с неба, как шальные. Даже не верилось, что в каком-нибудь часе езды от Москвы небо такое темное и глубокое и так хорошо виден этот звездный ливень.

Юра сидел на крыльце и смотрел на небо в просветах сосновых веток. Голова у него слегка гудела от выпитого, но водка была мягкая, настоянная на ореховых перегородках по армянскому рецепту, и хмель от нее был легкий.

Скрипнула дверь, он услышал в темноте Евины шаги на веранде, у себя за спиной.

– Ты куда? – спросил он, не оборачиваясь, и подвинулся, чтобы сестра могла спуститься с веранды.

– Я скатерть хочу убрать, – ответила Ева, но не спустилась с крыльца, а села ступенькой выше у него за спиной. – Забыли скатерть. Ты почему спать не идешь, Юрочка?

Скатерть белела на столе, вкопанном в саду под яблоней.

– Да, скатерть, – сказал Юра. – А я и не заметил. Принести?

– Не надо, – покачала головой Ева. – А зачем тебе это замечать?

Она положила голову ему на плечо, и Юра почувствовал, как легкая прядь ее волос, выбившись из низко сколотого узла, коснулась его щеки. Он всегда узнавал Еву по шагам, по голосу, но больше всего – по чему-то необъяснимому, похожему на жалость, что он чувствовал при ее появлении, как укол в сердце.

Ева была на два года его старше, но Юра никогда не воспринимал ее как старшую сестру. Не из-за того, что она казалась ему маленькой, а вот именно из-за этого странного, пронзительного чувства, связанного с нею.

– Ты ведь тоже не спишь, почему же спрашиваешь? – Он улыбнулся в темноте, с опозданием отвечая на ее вопрос. – Выпил, не спится. Я покурю?

Юра знал, что у Евы от дыма болит голова, но покурить очень хотелось, и не хотелось, чтобы она уходила. Он скучал о ней на Сахалине, о ней больше всех…

– Если бы ты не уезжал!.. – как будто подслушав его мысли, сказала Ева. – Ты что смеешься? – тут же заметила она.

– Ухо щекотно. Дышишь щекотно. Теперь уже нельзя не уезжать, рыбка. Уже работа…

Он выдохнул в сторону, отогнал дым рукой. Золотой рыбкой все они звали Еву с детства, хотя она и считала, что ей это домашнее прозвище совсем не подходит. Может быть, оно и прижилось просто из-за дня ее рождения – десятого марта, под знаком Рыб. А ученики – те за глаза звали свою учительницу литературы Капитанской Дочкой. Конечно, в основном просто из-за фамилии, но школьное прозвище, как Юра думал, подходило ей больше, чем домашнее.

– А если бы не работа? – Скосив глаза, Юра увидел, что Ева смотрит вопросительно, не поднимая головы от его плеча. – Тебе… уже легче там, Юрочка?

Юра понимал, о чем она хочет спросить и не решается. Забыл ли он Сону, забыл ли все, от чего бежал и от чего убежать вообще-то невозможно? Сестра лучше других это понимает, да и сам он… Вместо ответа он погладил Еву по голове.

– Ты-то как, рыбка моя золотая? – спросил он. – Все с этим со своим?..

– Наверное.

Ева подняла голову с его плеча. Она сидела рядом, но чуть-чуть позади, и лицо ее было скрыто в темноте.

– Что значит – наверное? – удивился Юра. – Ты что, сама точно не знаешь?

Знакомая ясная злость охватила его, как только он вспомнил о Евином любовнике. Это было очень простое чувство, без нюансов, которое, правда, приходилось сдерживать.

– Точно не знаю, – подтвердила Ева. – Иногда мне кажется, что с ним, иногда – что одна… Но это не от меня зависит.

– Зачем тебе… все это? – помолчав, спросил Юра.

– Ты его не любишь, я знаю. – Ева улыбнулась, как будто уговаривала ребенка. – Мне трудно объяснить, Юрочка…

– Почему трудно? – Юра уже рассердился – не на нее, а непонятно на кого, на себя, наверное, и поэтому не мог остановиться. – Слов у тебя не хватает? Это-то и странно!

– Не слов не хватает, а вот потому, что ты его не любишь, – по-прежнему улыбаясь, сказала Ева. – А просто так – как объяснить? Я не могу говорить о нем как о постороннем, понимаешь? Этого нельзя объяснить – как я его люблю, а без этого ничего не понятно… У меня с ним не просто физическая связь, а такая, что если она разорвется, то у меня и сердце разорвется. И что тут объяснять?

Объяснять тут и в самом деле было нечего, да Юра и не ждал от сестры никаких объяснений. Самому ему все было ясно еще с тех пор, как он три года назад впервые увидел историка Дениса Баташова.

У сестры был день рожденья, и она наконец пригласила этого своего нового возлюбленного – вернее, первого возлюбленного, потому что к двадцати семи ее тогдашним годам мужчина появился в ее жизни впервые… Мама волновалась, отец ее успокаивал, говорил, что Ева просто не могла бы полюбить плохого человека, а Юра на всякий случай старался вообще ничего не предполагать заранее, чтобы не настраиваться на худшее.

И, как он сразу понял, не напрасно. Конечно, трудно было за пару часов разобрать, хороший ли человек Денис Баташов. Может, и ничего: симпатичный парень, с открытым лицом, на гитаре играет, поет, смешит Евиных подружек… Но как он относится к Еве – это Юра понял через пять минут после того как, опоздав с работы к началу праздника, вошел в комнату.

Во взгляде Дениса была та снисходительность, которую невозможно не заметить в глазах мужчины, когда его чувства не совпадают с чувствами влюбленной в него женщины.

«Ты меня любишь, – спокойно говорили эти серые красивые глаза. – Что ж, люби, я не против. Но только, пожалуйста, без претензий: я этого, знаешь, не выношу. У меня жизнь и так не скучная, ну, если ты так хочешь, что ж, найду и для тебя местечко…»

Юра сто раз видел эти взгляды разных мужиков, обращенные на разных женщин, и в общем-то не обращал на них особенного внимания. Но елки-палки, почему ж именно Еве достался такой хлыщ, других нету, что ли?!

Но что толку говорить? Юра видел, как в Евиных светлых, с глубокой поволокой глазах вздрагивает и трепещет такое сильное, такое неостановимое чувство, что посторонние слова не нужны, даже если это слова любимого брата. И зачем тогда их произносить, лишний раз надрывать ей сердце?

Так же невозможно было поговорить с этим чертовым Денисом. Скорее всего, он вообще прекратил бы всякие отношения с Евой после дурацкого «мужского разговора». По всему видать, она была для него не той редкой драгоценностью, ради которой он стал бы наживать себе неприятности.

А поговорить, конечно, хотелось, и еще как! Юра просто видеть не мог, как Ева ждет звонка – всегда ждет, никогда не звонит сама, – как начинает метаться, если этот гад дает отмашку, что, мол, готов с нею встретиться, и она звонит в школу, договаривается с завучем… А у возлюбленного, значит, выходной, раз зовет в будний день с утра. Ну да, у них же гимназия, у учителей бывают какие-то не то методические, не то библиотечные дни…

И встречались-то они каждый раз в бабушкиной квартире – здесь же, в их писательском доме на Черняховского, в соседнем подъезде; Денис не утруждал себя поиском помещения. Это Юра точно знал, потому что квартира была теперь его, и, хотя он по-прежнему жил с родителями, Ева каждый раз спрашивала у него разрешения взять ключ. Пока, не выдержав, он не сказал, чтобы она не задавала глупых вопросов.

Брат мог защищать ее в детстве от дворовых и дачных мальчишек, но детство кончилось, и перед Денисом Баташовым Ева была теперь беззащитна окончательно и бесповоротно. Беззащитность была у нее в сердце, и оно готово было разорваться, если разорвется эта унизительная и безысходная связь.

Тогда, на дне рожденья, Юра сразу заметил, что мама воспринимает Дениса точно так же, как и он. И то, что Надя никак не выразила своих чувств – ни вслух, ни даже обращенным к дочери взглядом, – только подтверждало, что вмешиваться не надо.

Умением владеть собою Юрка вообще был в маму. Вот бабушка Миля – та никогда своих чувств не сдерживала.

– А почему это я дипломатничать должна! – даже возмущалась она. – Инсульт наживать?

В этом смысле на нее, конечно, больше всех была похожа Полинка. Вот уж кому на язычок не стоило попадаться чуть не с тех пор, как она только научилась говорить!

– Как ты там живешь, Юрочка? – спросила Ева. – Ты нам совсем ничего не рассказал…

– Почему? – Он попытался изобразить удивление. – Я же рассказывал: работы много, люди хорошие, все у меня нормально.

– Ты каким-то щитом закрываешься, – покачала головой Ева. – Нет, я понимаю, но от нас-то – зачем? Ты… все один живешь? – помолчав, спросила она.

– Слушай, а мы все, что ли, выпили? – вместо ответа поинтересовался Юра. – У папы там ничего в заначке не осталось, не знаешь?

– Почему в заначке? – улыбнулась Ева. – Еще одна бутылка есть, тоже ореховая. Только она, кажется, не настоялась еще, потому он и не доставал. Принести?

– Принеси, – кивнул Юра. – Ничего, что не настоялась, я выпью, а завтра свеженькой дольем.

Оказывается, бутылка стояла здесь же, в висячем шкафчике на веранде; жаль, он не знал, сразу достал бы потихоньку.

А шкафчик этот Юра сам когда-то делал вместе с отцом, лет в пятнадцать. Юрке не хотелось возиться с досками и гвоздями, но Валентин Юрьевич почему-то считал, что сын должен это уметь; пришлось научиться. Папа умел убеждать в своей правоте, хотя Юра и теперь не понимал, как ему это удается – как-то ненавязчиво, но твердо.

Шкафчик он тогда сделал – немного, правда, кривоватенький, – а потом еще и табуретку, ту уже поаккуратнее. Охоты к подобным занятиям он так и не приобрел, освоил их на минимальном уровне, но отец посчитал это достаточным и больше на тему домашних поделок не заговаривал. Табуретки покупались в магазине, и выбирала их мама или, когда подросла, Полинка.

Ева принесла и рюмку – большую, старую, похожую на колбу от песочных часов с золотым ободком посередине, чудом уцелевшую еще с бабушкиных довоенных лет.

– А себе? – спросил Юра, наливая в темноте водку.

– Ой, я не буду, ладно? – попросила Ева. – Я не могу, мне это хуже дыма, Юр, ты же знаешь.

– Знаю, – усмехнулся он. – Думал, вдруг научилась. Какая ты, Машенька, хорошая девочка! – писклявым голоском произнес он. – Не пьешь, не куришь…

– Не могу-у больше! – Она низким голосом подхватила старый школьный анекдот и засмеялась.

– Я и правда один, Ева.

Водка мягко вкатилась в голову, и Юра тут же почувствовал, что теперь ему легко ответить сестре. Правда, она не повторила вопроса, но не отвечать ей ему почему-то было стыдно.

– Но… как же так? – Теперь Ева сидела боком, двумя ступеньками ниже, и снизу заглядывала ему в глаза. – Почему же так, Юра? Это ведь даже, по-моему, как-то нехорошо для тебя, тебе же не восемьдесят лет…

– Какой знаток мужской физиологии нашелся! – хмыкнул он. – В восемьдесят, между прочим, тоже не все импотенты, Чарли Чаплин вон даже ребенка родил. Так что у меня есть перспективы! – Но, заметив, что сестра смутилась, Юра добавил: – Ну, рыбка, период гиперсексуальности тоже позади все-таки. На стенку не лезу! Просто… Уже не все равно ведь с кем, понимаешь?

– А раньше тебе разве все равно было? – удивленно спросила она.

Юра засмеялся, налил еще водки.

– Ну, допустим, и раньше не совсем было все равно. А теперь… – Он почувствовал, что лицо у него каменеет, как будто он говорит не с сестрой, а с посторонним человеком; впрочем, может, просто от водки. – Теперь, знаешь, я и сам не могу понять…

– Это потому, что ты Сону забыть не можешь? – осторожно спросила Ева.

– Не знаю, – невесело усмехнулся он. – Может, и потому. Но я не думаю об этом так определенно. Не анализирую! Мне просто не хочется, Ева. То есть бывает, конечно, что и хочется, нормальный же я мужик, но как-то… Могу и не, понимаешь? Обыкновенной усталости хватает, ночного дежурства, чтобы все это сбросить. Очень просто.

Говоря это, Юра понимал, что все равно не сможет рассказать сестре о том странном, никакой логикой не объяснимом оцепенении чувств, в котором живет последние годы. К тому же в таком объяснении невозможно было избежать дешевой сентиментальности и пошлого разговора о душе. А этого ему не хотелось даже с Евой, с которой разговор о душе вообще-то был бы гораздо более естественным, чем, например, с Геной Рачинским.

Невозможно было рассказать о физическом омерзении, которое он ощутил, проснувшись однажды после новогодней больничной гулянки в постели с какой-то женщиной. И как он долго пытался вспомнить ее имя, а оно все не вспоминалось, зато отлично помнилось, как вчера ехал с нею в такси и все тело гудело от бешеного, какого-то отдельного, на нее совсем не направленного желания, и хотелось только избавиться от него, и поскорее, поскорее… Юра никогда не напивался настолько, чтобы терять память, и поэтому особенно противно было, что не может вспомнить ее имя – знал, что не из-за пьянки же…

Чувство к этой случайной женщине – и не только к этой, а ко всем, которые так же случайно появлялись время от времени, – было сродни его обычной брезгливости. Ему не нравилось спать на несвежей постели и не нравилось спать со случайными женщинами, это было для него одно и то же. И что он должен был с собою поделать?

Хотя имена, конечно, обычно запоминал.

– Ты думаешь, что никогда уже не сможешь полюбить?

Ева спросила об этом с такой девической серьезностью, что он едва сдержал улыбку.

– Да я об этом вообще-то не думаю, рыбка. Мне об этом, к счастью, особенно-то некогда думать. «Нет, я не Байрон, я другой!» – Юра поднялся со ступенек и снова погладил сестру по русой голове, как ребенка. – И не Лермонтов, между прочим, так что не о чем переживать. Иди-ка ты спать! Хочешь выйти, проводить тебя?

Туалет стоял в самом дальнем конце участка, за кустами. Бабушка Миля всегда боялась ходить туда ночью, Юра, сколько себя помнил, всегда провожал ее в темноте, и она ужасно этим гордилась.

– Да нет, – покачала головой Ева. – Я думала Полинку дождаться. Где это она ходит до сих пор? Два часа уже.

Она каким-то необъяснимым образом умела определять время с точностью до минуты. В детстве Юрка даже спорил с мальчишками, что сестра скажет правильно, и никогда не проигрывал. А потом, когда выросла, Ева смеялась и говорила, что это ее единственное дарование.

– Я дождусь, – сказал Юра. – Все равно не спится. А это не она там хохочет, на пнях, что ли? – прислушался он к звонким в ночной тишине голосам.

«На пнях» обычно собиралась вечерами кратовская молодежь. То есть выкорчеванных с участков пней, как в Юрином детстве, там теперь почти что и не было, но какие-нибудь бревна лежали всегда.

– Кажется, она, – кивнула Ева. – Но все-таки поздно…

– Я дождусь, – повторил Юра. – Да и что с ней здесь сделается? Ну, схожу потом, если через полчаса не явится, – успокоил он. – Иди, Ева, иди.

– Не верится, что ты уедешь завтра… – сказала Ева, приподнимаясь на цыпочки и целуя его в висок. – Оставался бы, Юр?

Он не ответил, и, вздохнув, Ева поднялась по ступенькам. Скрипнула, закрываясь за нею, дверь в темноте.

Юра подошел к колючей ежевичной изгороди. Конечно, это Полинка смеялась где-то невдалеке: ее звонкий голос трудно было перепутать с другими.

Полинку нельзя было назвать поздним ребенком. Скорее это Ева родилась рано, да и Юра тоже: к рождению сына Наде было всего-то двадцать. Но разница в двенадцать лет – это все-таки немало, и потому младшая сестра всегда была для Юры вот именно младшей, маленькой; он воспринимал ее совсем по-другому, чем Еву.

Правда, при этом Полинка никогда не производила на него того странного впечатления беззащитности, которым просто веяло от старшей сестры. Юра, может быть, не слишком внимательно присматривался к тому, как Полинка растет и взрослеет, но ему почему-то всегда казалось, что уж она-то умеет за себя постоять. За свое право делать что хочется, дружить с кем хочется и рисовать так, как хочется, а не как установлено и принято.

Странно, но даже рано открывшаяся Полинкина одаренность ни у кого не вызвала тревоги, которую всегда ведь вызывает у близких талантливый человек. Что-то было в этой рыжей черноглазой девочке такое, что само собою исключало мысли о том, будто у нее может не получиться, не сложиться… А почему – непонятно.

Правда, и мама была такая, поэтому удивляться, может быть, не стоило.

Прислушиваясь к Полинкиному смеху в темноте, Юра смотрел, как неостановимо падают звезды, коротко чиркают по глубокому небу.

Ежевичная изгородь была такая густая и высокая, что даже забор не был нужен: сквозь колючие сплетения веток и так не было видно, что делается на участке.

Вот так точно Юрка стоял за этой изгородью давным-давно, жарким летним днем лет двадцать назад, прислушиваясь к голосам родителей в саду. Только тогда он притаился, наоборот, снаружи, а мама с папой собирали ежевику и не замечали его.

– Чего ты боишься, Валя, я не понимаю. – Мамин голос звучал почти сердито. – Она большая девочка, двенадцать лет! Ты хочешь, чтобы сказал кто-нибудь другой, думаешь, это будет лучше?

– Никто ничего не скажет, – помолчав, ответил отец, и в его голосе Юрка с удивлением услышал растерянность. – Некому, да и… Надя, не может быть, чтобы кто-нибудь ей рассказал! Зачем?

– Зачем! – усмехнулась мама. – Да потому что сделал гадость – сердцу радость, правильно Эмилия Яковлевна говорит. Ева же тебя любит, ты ей отец, а не какой-то человек, которого она не видала никогда и не увидит!

– Как еще знать… – пробормотал папа. – А вдруг увидит?

– Не увидит, – помолчав, произнесла мама. – Не увидит, Валечка, неужели ты еще не понял? Его нет – ни для меня нет, ни тем более для нее. И что нам скрывать от нее, зачем нарываться на эти неловкости? Вчера…

– А никакой вчера и не было неловкости, – перебил отец. – Никакой, Надя! Марат всего лишь знает, что мы с тобой поженились, когда Ева уже была, больше ничего, и все то же самое знают. Мало ли почему мы могли пожениться, когда ребенок уже родился, одни мы так, что ли? Сплошь и рядом!

– Она же совсем не похожа… – медленно произнесла мама. – Хоть бы в меня уродилась! А так – и глаза, и волосы, и взгляд его…

– Зачем ты говоришь мне об этом? – Голос отца прозвучал глухо. – Я не хочу об этом думать, Надя, мне больно об этом думать, неужели ты не понимаешь?

Зашуршали ветки, Юрка расслышал звук поцелуя – легкого, маминого, который ни с чьим другим невозможно было перепутать. Юра любил, когда мама целовала его на ночь вот так, едва прикасаясь губами ко лбу; даже бабушка так не умела.

– Я не буду больше, Валечка, прости, – сказала она. – Я же вообще-то совсем об этом не думаю, правда! Просто не знаю даже, за кого больше вчера испугалась, за тебя или за нее. Ты так расстроился…

– Ну, расстроился, конечно, – согласился отец. – У тебя такое лицо сделалось, когда он в воспоминания ударился, а Ева же чуткая, все сразу замечает. Не будем об этом говорить, Наденька, ладно? Пусть все идет как идет.

– Пусть, – согласилась мама и тут же произнесла уже совсем другим, совершенно спокойным голосом: – А рубашку ты все-таки светлую надел, зачем, скажи, пожалуйста? Смотри, вся в пятнах, а ежевика не отстирывается, между прочим.

Юрка потихоньку отошел от ежевичной изгороди. У мамы глаз – алмаз, наверняка она разглядит его за кустами теперь, когда уже не поглощена разговором с папой. Но что значит этот разговор?!

Дядя Марат Сердобский приезжал в гости вчера, родители допоздна сидели с ним в саду, за вкопанным под яблоней дощатым столом, а Юрку с Евой отправили спать часов в одиннадцать. И что такого особенного было в их вечернем разговоре? Ну, дядя Марат вспоминал, как отлично жили они в Кратове, когда его родители еще снимали здесь дачу, жалел, что потом снимать перестали…

И тут Юра вспомнил ту «неловкость», о которой говорила мама!

Их тогда еще не прогнали спать, и они с Евой вовсю уплетали яблочный пирог, щедро посыпанный сахарной пудрой.

– Эх, Валька, повезло тебе! – сказал дядя Марат. – В смысле, с Надей. А я вот все не определюсь никак… Вы же сколько лет живете, одиннадцать почти что уже? Ну да, в апреле как раз Гагарин в космос полетел, а осенью вы поженились. Помнишь, Юрка еще в животе сидел, а Наде всю свадьбу желали космонавта родить? – подмигнул он.

– Помню, – улыбнулся отец. – Меня тогда из больницы на два дня жениться отпустили, и то только ввиду беременности невесты. Протез еще не сделали, на костылях прыгал, а ты наглым образом приглашал мою жену молодую танцевать!

– Ну так и сказал бы, – слегка смутился Марат. – Я б не приглашал…

– Да он не ревнивый, Маратик, – успокоила Надя. – Притворяется просто, чтобы я оценила, как он меня любит.

– Как это – когда Гагарин в космос полетел? – вдруг, оторвавшись от пирога, удивленно спросила Ева. – Так я же еще раньше родилась! Мне же баба Поля рассказывала, как мне годик был, она прямо со мной во двор выбежала, и все выбежали, все плакали, а я испугалась и тоже заплакала, хотя все ведь от радости!

Тогда Юра почти не заметил, каким бледным стало папино лицо и как мгновенно мелькнул мамин взгляд – на отца, на Еву…

– Но ты же тогда у бабы Поли и деда Паши в Чернигове жила, когда у нас свадьба была, – не больше секунды помедлив, сказала мама. – Мы же не могли тебя в Москву тогда взять, Евочка! Папа все время по больницам, бабушка Миля работала, мне за ним надо было ухаживать… Вот Юра родился, мы тогда и тебя забрали. Мама моя ни за что отдавать не хотела, – уже обращаясь к Марату, сказала Надя. – Мы с Валей еле настояли. Просто удивительно, как Ева не избаловалась там: все вокруг нее плясали.

Заговорили о том, что и Маратику пора бы наконец жениться, завести детей, потом про какие-то его химические науки и про докторскую диссертацию… Стало неинтересно, а вскоре их с Евой отправили спать, и Юрка тут же забыл о взрослом разговоре.

И вот теперь, сопоставляя оба эти разговора, вчерашний с дядей Маратом и сегодняшний родительский, Юрка понял, что они могли значить только одно: что Евиным отцом, выходит, был не папа, а какой-то совсем посторонний человек…

Это было так неожиданно, так невозможно, Юра совершенно не знал, как ему теперь себя вести! То есть не с Евой, конечно, она-то ничем для него не изменилась, об этом он даже не подумал, а с родителями – как? Делать вид, что он ничего не слышал и ничего не знает? Но папа сам говорил ему, что во многих случаях умолчание – то же вранье, а Юре совсем не хотелось врать. И даже до завтра ждать не хотелось. Он просто не мог еще целый день выдерживать какую-то неясность, он должен был все знать до конца немедленно, сейчас!

Но, как назло, именно в этот день поговорить с отцом наедине было совершенно невозможно. Папа все время оказывался рядом с Евой. То объяснял ей что-то в книжке про Мэри Поппинс, которую она как раз читала, хотя что там объяснять, это ж просто сказка! То в дальнем углу сада учил ее раскладывать костер: Еве нравилось смотреть на огонь, и она очень хотела научиться разводить его не хуже папы и Юры.

Теперь, когда его снедала неожиданная тайна, Юрка замечал то, что раньше ему и в голову не пришло бы заметить. Например, что Ева и в самом деле не похожа на родителей. Ну, он сам, положим, тоже не очень похож ни на кого из них. Но глаза у него точно как у бабушки Мили, папиной мамы, невозможно перепутать – такие темно-синие, что даже почти черные.

«Девочке бы такие глазки!» – говорила мама, и Юрка сердился, потому что вовсе не считал свои глаза девчачьими, да и вообще не привык думать о таких вещах.

А у Евы глаза серые, светлые, но вместе с тем такие глубокие, что даже удивительно. И всегда какие-то печальные, даже когда она смеется. То есть, может, и не печальные, но Юрка тогда просто не знал, как по-другому назвать то, что трепетало в Евиных глазах… И волосы русые, тонкие и легкие как пух, хотя у мамы они каштановые и густые.

И в чертах Евиного лица совсем нету сходства ни с кем, просто удивительно, как это он раньше не замечал! Юрка даже специально сбегал в летнюю кухню, где мама готовила ужин, – чтобы сравнить. Ну конечно, у мамы все какое-то удлиненное: и нос, и карие глаза как будто подтянуты к вискам, и даже подбородок слегка выдается вперед. И все эти неправильности вместе до того выразительные, что раз глянешь – не забудешь.

А у папы… Тут Юрка увидел, что отец берет ведро, чтобы идти к колодцу, – и наконец один!

Он догнал отца в самом конце дачной улицы. Валентин Юрьевич шел небыстро, но почти не прихрамывая. Юра редко видел, чтобы отец ходил с палкой, только после дождя, когда мокрая глина становилась совсем уж скользкой. Он привык к этому и вообще забывал иногда, что у отца протез и что ходить ему на самом-то деле совсем не легко, даже и с палкой…

– Папа! – окликнул он. – Пап, подожди.

В руках у Юры тоже было ведро, потому он и догнал не сразу – пока искал…

– Что-то тебя сегодня целый день не видно, – сказал Валентин Юрьевич, дождавшись сына. – С Чешковыми бегаешь?

– Нет, – слегка покраснев, ответил Юра и все-таки добавил: – Сегодня с утра только, а потом нет!

Братья-близнецы Чешковы жили в деревне рядом с дачным поселком и относились к той категории детей, дружба с которыми считалась «нежелательной» для мальчиков из приличных семей. Юра даже догадывался почему, хотя и не смог бы, пожалуй, отчетливо сформулировать свои ощущения. Правда, его родители на эту тему не высказывались, но едва ли им нравилось Юркино общение с близнецами.

Даже не потому, что пятнадцатилетние Чешковы давно уже курили и не прочь были выпить, если откуда-то появлялись деньги, и что любили говорить «про девок» со всякими гнусными подробностями… А скорее всего потому, что им явно доставляло какое-то особенное, злорадное удовольствие втягивать в орбиту своей жизни других мальчишек – и главным образом вот этих самых, «приличных».

Отношения с Чешковыми, особенно с Сашкой, который был на три минуты старше Витьки, были отдельной и трудной стороной Юриной жизни. Он чувствовал себя кроликом перед удавом, когда смотрел в насмешливые, наглые Сашкины глаза…

Но сейчас он думал не об этом, и не об этом хотел поговорить с отцом.

– Пап, – сказал Юра, когда Валентин Юрьевич вытащил из колодца большую бадью и стал наливать воду в ведра, – я слышал, как вы с мамой сегодня разговаривали. Ну, когда ежевику собирали, – объяснил он. – Я случайно слышал, я просто мимо…

Рука у отца дрогнула, вода пролилась на траву. Он выпрямился, посмотрел на сына. Он смотрел чуть исподлобья, и можно было даже подумать, что сердито. Но он всегда так смотрел, просто взгляд у него был такой, немного исподлобья, и обычно это ничего не значило. Но сейчас… Его черные, как виноградины, слегка раскосые глаза устремлены были на Юру, а тот не мог понять, что значит этот взгляд.

– И что же ты слышал? – наконец произнес отец.

– Про Еву… Ну, что она… – Юра вдруг почувствовал растерянность: как же он назовет то, что услышал о сестре? – Что она раньше родилась, чем вы с мамой познакомились, – твердо закончил он.

– И что это для тебя значит? – помолчав, спросил отец.

Юрка не ожидал этого вопроса. А в самом деле – что?

– Да ничего вообще-то, – пожал он плечами. – Мне вообще-то все равно – раньше, позже… – Он сам не мог понять, не кривит ли душой. – А почему ты не хочешь, чтобы… она про это узнала? Ты же не хочешь, пап?

– Не хочу.

На этот раз Валентин Юрьевич молчал еще дольше, и голос его прозвучал так же глухо, как утром у ежевичной изгороди. Юре показалось даже, что он вообще не ответит.

– Но ты же сам говорил, что умолчание – почти всегда неправда? – настаивал Юрка. – Говорил же?

– Говорил.

Отец отвечал все так же отрывисто и все так же смотрел исподлобья, ничего не объясняя.

– Но… как же тогда? – растерянно спросил Юра.

– Давай от колодца отойдем? – предложил Валентин Юрьевич. – Во-он там на лавочке посидим, ладно?

Они присели на ничейную лавочку рядом с обветшалым, заколоченным и заросшим крапивой домом. Валентин Юрьевич смотрел не на сына, а перед собою, как будто вглядывался во что-то, никому не видимое.

– Это же и есть умолчание? – повторил Юрка. – Значит, ты ее обманываешь?

Ему показалось, что отец вздрогнул при этих словах. Но вопрос был уже задан, вылетело словечко-воробей, не поймаешь. Отец по-прежнему молчал, и Юре уже хотелось, чтобы не было этого разговора, да и того, утреннего, подслушанного за ежевикой, тоже не было бы…

– Я не знаю, – вдруг медленно произнес отец. – Я не знаю, может, я не прав, может, надо как-то иначе… Нет, знаю! – Голос его переменился и показался Юрке почти незнакомым из-за открытой страсти, которая была так неожиданна во всегда спокойном и немногословном отце. – Я знаю, что нельзя с Евой даже заговаривать об этом, вот и все. Без объяснений, Юра! – Отец больше не вглядывался куда-то перед собою, а смотрел прямо на сына. – Умолчание, не умолчание, правда, неправда… Это все неважно, понимаешь? Евино спокойствие дороже пустой правды. Ну ты представь. – Теперь Валентин Юрьевич говорил привычно спокойным тоном. – Ты только представь: вдруг мы объявляем ей, что она не моя дочка. То есть не совсем не моя, а вот вроде бы моя, но родилась не от меня, а когда-то… Как хочешь, Юра, я себе не представляю, как Еве нашей такое сказать! Да она ведь маленькая еще, наверное, и не понимает, что это такое: родилась от кого-то…

Валентин Юрьевич вдруг улыбнулся, бросил быстрый взгляд на сына. Юрке стало слегка не по себе. Наверно, отец догадывается, что он там выслушивает от Чешковых, если как о само собою разумеющемся говорит с ним о таких вещах, хотя он-то даже еще и младше Евы… Но что ж теперь притворяться?

– Да вообще-то… – пробормотал Юрка. – Конечно, не понимает…

– И не надо ей понимать, – уже совсем спокойно произнес отец. – И не надо ей понимать эти глупости, я не учитель биологии, чтобы ей объяснять. Она моя дочь, и все на том!

Юрке про «глупости» тоже объяснил отнюдь не учитель биологии, но он даже не улыбнулся отцовским словам. В них была правда, прямая и единственная, Юра почувствовал ее сразу и больше не думал ни про умолчание, ни про обман.

Отец и раньше никогда не притворялся перед ним, но все-таки сегодняшний разговор был необычен. Он говорил с Юрой совсем как со взрослым, как будто забыл, что перед ним десятилетний мальчик, сын. И только по этому необычному тону Юрка догадывался, как сильно папа взволнован – больше ни по чему нельзя было догадаться.

Отец тяжело поднялся с лавочки, сверху вниз посмотрел на сына – и наконец улыбнулся. Улыбка у него была удивительная: все тот же взгляд чуть исподлобья, и из него, из этого сурового взгляда, вдруг рождается улыбка и освещает все лицо… У Юры сердце замирало, когда он видел эту отцовскую улыбку, он даже сам не понимал почему.

– Пошли, пошли. – Папа слегка похлопал его по плечу. – Мы же ее любим, зачем нам с тобой об этом думать?

Он взял ведро и пошел по дорожке к дому.

– Пап! – позвал Юра.

Валентин Юрьевич обернулся.

– Ну, что еще?

– Пап… – Он помедлил, не решаясь спросить. – А я…

– Что – ты? – удивленно спросил отец.

– Ну, я… Я ведь уже… потом родился, да? Когда вы с мамой уже познакомились, да?

Этот вопрос тоже не давал ему покоя, и он должен был узнать наверняка! Юре все равно было, от кого же все-таки родилась Ева, как там все это происходило в том доисторическом времени, когда его еще не было на свете. Ева все равно была сестра, и папа сказал, что она его дочка, и этого было вполне достаточно. Остальное Юрки не касалось, остальное было то самое, что называют бабскими сплетнями и чем интересоваться – ниже мужского достоинства. Но вот это…

Юра злился на себя, что задал все-таки этот вопрос, но и не задать его не мог.

Валентин Юрьевич вгляделся в сердитое и расстроенное лицо сына и засмеялся.

– Видишь, – сказал он, притягивая Юрку к себе, – видишь, даже для тебя это было бы нелегко, хотя ты же мужчина. А представляешь, каково Еве было бы узнать? Конечно, ты уже потом, – успокоил он. – Ты у нас с мамой потом родился, когда мы уже вместе жили. То есть я по больницам в основном валялся, так что не очень-то и вместе, – улыбнулся он. – Нам, Юр, вообще тогда не до этого было – размышлять, кто от кого родился, – добавил отец. – И так трудностей хватало, незачем было дополнительные выдумывать.

Это Юра в свои десять лет уже знал. Бабушка Миля не раз рассказывала ему, как папа попал под машину, еще когда учился в Бауманском институте, и как нелегко ему было учиться ходить, а особенно привыкать к тому, что все теперь ему будет делать нелегко, на что другие и внимания не обращают. И работать на космодром Байконур он не смог поехать, хотя очень мечтал, тогда все мечтали про космос… Даже про фантомные боли Юрка знал, бабушка рассказывала ему все, никогда не считая его маленьким и не говоря, что он чего-нибудь не поймет.

А мама про все про это вообще никогда не говорила, и бабушка объяснила: «Это потому, Юрочка, что твоя мама – редкий человек, таких сильных женщин, как она, больше просто нет, и она умеет владеть собою, это не каждому дано».

Ну, а Ева уж точно не сильная женщина, хоть и мамина дочка. Она, наоборот, такая девочка, которую нужно защищать от всех и от всего, и спокойствие которой дороже, чем пустая правда. Вообще-то Юра знал это и до разговора с отцом; папа только высказал ясными словами то, что он сам смутно и остро чувствовал.

Медленно, как плоские камешки в глубокую воду, одно за другим погружались в сон эти воспоминания – и давний разговор с отцом на лавочке у колодца, и августовский звездопад два года назад…

Прозрачный пар давно развеялся над большой синей чашкой. Юрий Валентинович Гринев, врач Дальневосточного отряда МЧС, наконец заснул на разложенном диване, в утреннем полумраке комнаты, на Сахалине, в общаге-малосемейке, в полном одиночестве.

Глава 3

Бывало много работы летом, из-за лесных пожаров.

Хватало работы весной, потому что обязательно уносило на льдинах рыбаков. Объясняй им, не объясняй, предупреждай по местному телевидению, не предупреждай – все равно толпы любителей подледного лова будут торчать со своими удочками на ноздреватом апрельском льду, пока он, проклятый, не растает совсем.

А к осени работы в отряде становилось, к счастью, поменьше. Если только искать кого-нибудь: осенью люди разбредались по лесам, собирали ягоды – боярышник и морошку, и лимонник, и плоды лианы актинидии, и еще папоротник на всю зиму, как корейцы. Но корейцы-то хотя бы не терялись в лесу, а остальные – сколько угодно.

На поисковые работы Юра обычно летал вместе со всеми, хотя числился в отряде врачом, а не спасателем. Но кто его знает, в каком состоянии находится человек после нескольких суток блуждания по тайге, каждый час может быть дорог. А у него был такой врачебный опыт, какого не было, пожалуй, ни у одного человека на всем Сахалине. После того что приходилось делать в Ленинакане и в Ткварчели, он мог бы, пожалуй, даже оперировать в лесу, не то что первую помощь оказывать.

Недавно трое суток искали двух пацанов. На вездеходах прочесали всю тайгу в таком радиусе, что туда и на вертолете не долететь, не то что мальчишкам пешком добраться. А заметили их случайно, все-таки с вертолета, почти у самого берега залива – хотя, кажется, сто раз здесь прошли.

Старший мальчик Митя сломал ногу и был уже без сознания, а второй, двенадцатилетний Витя, тащил его на себе, сам не зная куда, и к тому времени, когда их наконец нашли, не мог уже ни есть, ни даже говорить, только дрожал, как в лихорадке, от пережитого потрясения.

В вертолете, по дороге в больницу, Гринев поставил Мите капельницу, а Вите вколол успокоительное. И делал вид, что не обращает внимания на его слезы: чтобы мальчишка не стеснялся… Хотя тому, наверное, уже не до стеснения было.

В остальном же было спокойно. Путч в Москве кончился, обсудили его, обговорили и забыли: у людей своих проблем хватало.

Времена, когда Сахалин казался Гриневу какой-то землей обетованной, где все просто и ясно, – давно миновали. Да он теперь и вообще не искал ничего такого – никакой этой абстрактной ясности, за которую можно хвататься, как за соломинку. Особенно после Абхазии, о которой вообще не мог говорить и не любил вспоминать. Теперь он просто жил, работал как мог – как все и немножко больше – и не питал пустых иллюзий.

Дома он не был давно, два года обходился без отпуска, хотя тянуло, конечно, увидеть родных. Юра и сам не понимал, что же все-таки удерживает его от обыкновенной поездки домой. Иногда он с удивлением думал, что это его чувство похоже на страх… Но почему, но перед чем? Совершенно непонятно.

И вообще, да какой же страх! Он же в Абхазию слетал за это время, и неужели в сравнении с пережитым там можно было считать страхом то странное чувство, которое охватило его в Домодедове в тот день, когда он прилетел с Сахалина?..

Тогда, по дороге в Абхазию, Юра стоял в аэропорту посреди зала ожидания и как-то странно, замедленно думал: «Успею домой заскочить до самолета на Минводы?» Но тут Борька подбежал, заторопил: «Юра, какое «домой», нам еще во Внуково отсюда пилить, опоздаем на рейс, потом совсем застрянем, да туда ж теперь труднее попасть, чем когда-то в пляжный сезон, поехали, поехали, автобус стоит, телеграмму дашь потом своим, и хватит!»

Да и сам он так кстати вспомнил в эту минуту: выходной же, они наверняка на даче. И тут же почувствовал какое-то душевное облегчение: в самом деле, теперь не до того…

Так и получилось, что два года Гринев не был дома. И у него здесь никто еще не был. Он же сам собирался вот-вот приехать, но отпуск пропал из-за Абхазии, а потом Полинка поступала в Строгановское, и Юра категорически запретил маме срываться из Москвы. Ну что такое, в самом деле, все же у него в порядке, сам скоро явится, а за Полинкой глаз да глаз, как бы не выкинула какую-нибудь штучку, она это умеет…

Так он и жил здесь, как в плотном и спокойном коконе, и чувствовал, что все меньше хочет из него выбираться.

Гринев сидел в санчасти у пограничников и злился на всех и вся, а больше всего на собственную дурость. Потому что на чужую дурость какой же толк злиться? Все равно что на метель или туман. А на свою – имеет смысл, чтобы не наступать на грабли дважды.

Нынешние непростительные «грабли» заключались в том, что он на слово поверил местному фельдшеру, который и вызвал его на остров Монерон.

– Так-то вроде ничего! – доносилось из хрипящей телефонной трубки. – Так-то вроде не особенно, товарищ военврач! Пьяных же, сами знаете, Бог любит! Только ногу вот поломал и, кажется, ребро еще. Стонал, пока я ему промедол не вколол, теперь лежит ничего. Только надо бы вам самому глянуть, в больницу, видать, надо его… На катере вас хлопцы доставят в лучшем виде, никакого вам не будет беспокойства!

Какой он «товарищ военврач» и при чем здесь его беспокойство – ну, на это плевать. А вот на то, что не подняли сразу же вертолет, – на это уже не плевать, да еще как не плевать! Юра сам не понимал, как он мог пойматься на успокоительный тон дурака-фельдшера и на то, что «пьяных Бог любит», как он согласился добираться до острова пограничным катером? Может, даже просто поленился: погранзона, надо согласовывать полет, а промедол там есть – значит, человек не мучается от боли, ну, часом больше полежит на месте, шину наложили же ему, а потом доставим в ближайшую больницу, в Шебунино…

И вот теперь этот лишний час, пока долетит до острова вертолет МЧС, может стоить человеку жизни, и никакой Бог его больше не любит, хоть и спьяну он свалился со скалы.

Что дело тут пахнет керосином, Гринев понял сразу же, как только осмотрел пострадавшего, без сознания лежащего в санчасти. Конечно, и ноги переломаны, и ребра, и ушибы множественные, и черепно-мозговая травма наверняка – все признаки, только этот кретин мог не заметить с бодуна. И речи не может быть о поселковой больнице, срочно надо в Южный, в реанимацию, успеть бы только!

Не удержавшись, Юра даже матюкнул пожилого, с бугристым лицом, фельдшера.

– Так я ж… – испуганно бормотал тот, в сторонку дыша перегаром. – Кто ж знал, мы же тут… Я ж первую помощь оказал и позвонил сразу, как положено!

– Как положено! – ненавидя себя, пробормотал Гринев. – А объяснить все толком, описать картину – это нельзя было, что ли? «Ногу поломал»… Да там костей целых вообще нет, эмболия начнется у него, задохнется у нас на глазах – что тогда?

Это он уже прошептал, зло и быстро, отведя фельдшера к окну. Фельдшер молчал, глядя на Гринева испуганными, круглыми и мутными глазами и потирая небритый подбородок.

«Как они тут живут? – с тоской подумал Юра. – Вот этот похмельный фельдшер – он как живет, и смотритель этот с маяка, что спьяну со скалы свалился, и жена его несчастная?»

Жена смотрителя сидела рядом с неподвижно, в шинах и бинтах лежащим мужем и, плача, отирала холодный пот у него со лба.

– Вы последите пока, пожалуйста. – Юра подошел к женщине, и она подняла на него заплаканные, неожиданно ясно-голубые глаза. – Последите за капельницей, ладно? Если флакон, вот этот, наверху, кончится, – поставьте новый. Да вы не волнуйтесь, я здесь буду, – предупредил он ее испуганный вопрос. – На улицу выйду, посмотрю вертолет. Я же здесь буду, рядом, вы меня сразу позовете, если вдруг что. Но с ним ничего плохого не случится, стрептокиназу с гепарином прокапаем, пока вертолет прилетит, и все будет в порядке!

Что-что, а говорить успокаивающим тоном Гринев умел, даже в куда худших обстоятельствах, и старался побольше упоминать непонятных названий, которые почему-то тоже действовали на людей успокаивающе. Да и какой врач этого не умеет? Любой студент предпоследнего курса мединститута… Вот если бы от его успокавающего тона вертолет прилетел скорее, или появился бы здесь реанимобиль, это да!

Домик пограничной санчасти стоял у самого берега; влажный морской ветер сразу ударил Юре в лицо. Волны, тяжелые и темные, глухо бились у скал в Татарском проливе, воздух даже в ранних сумерках казался промытым и ясным от бесчисленных соленых брызг.

За все время своей жизни на Сахалине Юра впервые попал на остров Монерон и жалел сейчас, что не удастся рассмотреть его как следует. А еще бы лучше – приехать сюда летом и поплавать вдоль скал, понырять с аквалангом. Говорят, гроты здесь немыслимой красоты, вода как слеза…

– Красотами нашими любуетесь, Юрий Валентиныч? – услышал он у себя за спиной и вздрогнул от неожиданности: настолько полным, глубоким было здешнее безлюдье и безмолвие, усиленное шумом волн.

Капитан пограничного катера незаметно подошел к нему и смотрел теперь такими внимательными, такими почему-то уважительными глазами, что Юре даже неловко сделалось. И отчество еще запомнил…

– Да, – кивнул он. – Больной ваш готов к транспортировке, вот-вот вертолет будет. Любуюсь пока.

Он словно оправдывал перед капитаном свой дурацкий промах с вертолетом, хотя тот ведь и не догадывался ни о чем.

– И правда, красиво у вас, – чтобы избежать неловкого молчания, произнес Юра. – Не скучаете здесь?

– Да нет, – пожал плечами капитан. – Привыкли, чего ж скучать. Я сам сахалинский, из Холмска, после училища погранвойск сюда вернулся, супруга курильская, с Шикотана у меня.

– Что же пьют-то у вас тогда? – хмыкнул Юра. – Раз, говорите, не скучают? Это надо так нажраться, чтоб со скалы лететь, как мешок с костями!

– Да я же за всех и не говорил, за себя только, – возразил капитан. – Конечно, кто и скучает, а от скуки как не поддать?

Видно было, что ему неинтересно говорить на эту тему: глаза стали скучные.

«Что это я, в самом деле? – устыдился Юра. – Волга впадает в Каспийское море?»

– Мы же работаем тут, не гуляем, – сказал капитан, и вдруг глаза его оживились, сверкнули в тени длинных ресниц. – А вообще-то, конечно… – словно размышляя, говорить ли, протянул он – и все-таки сказал: – А вообще-то, конечно, один только есть секрет, как никогда и нигде не скучать!

– Какой же? – удивился Юра. – Извините, вас как зовут? – спросил он. – Я, когда плыли, отчество ваше не расслышал…

– Костя меня зовут, Костя Береговой. Но это неважно! Так вот, секрет какой. – Он вопросительно посмотрел на Гринева, как будто проверяя, интересно ли тому слушать, не посмеется ли этот хмурый доктор над его заветным секретом. – Секрет простой – творчество!

Это было сказано с таким серьезным, таким тщательно сдерживаемым пафосом, что грех было бы улыбнуться. Юра и не улыбнулся, вглядываясь в смущенное лицо капитана Кости Берегового.

– Как же – творчество? – переспросил он. – Это что же, картины писать, музыку?

– Почему обязательно музыку? – пожал плечами Костя. – Для музыки слух нужен особый, а он не у каждого есть. И картины тоже – уметь надо, не каждый умеет. Хотя пацаночка моя, между прочим, проявляет к этому делу талант! А самой пять лет всего. Но не обязательно ведь такое творчество, что учиться надо, вот я к чему веду! Творчество – оно же вообще… Я, например, сначала очень историей Сахалина увлекался. Монерон же наш – знаете? – в честь француза Монерона назван, который в кругосветной экспедиции Лаперуза участвовал еще в конце восемнадцатого века, первым увидел этот остров. Ну, и других много интересных сведений. И все-таки мне этого было мало! – Он снова бросил на Юру быстрый, проверяющий взгляд. – Мне, понимаете, мало было только узнавать, а хотелось обязательно самому… И тогда я взял и попробовал писать стихи. – Он помолчал. – Может, конечно, и ничего особенного, так себе стихи, хотя и в областной газете потом публиковали… Но для меня даже неважно было, хорошие они или плохие, на чужой взгляд, понимаете? Для меня то было важно, что со мной самим происходило, когда я их стал писать… Не курите, Юрий Валентинович? – спросил он.

– Курю, – кивнул Юра, доставая пачку «Мальборо» из кармана комбинезона и протягивая Береговому. – Только уж меня зовите тоже по имени.

– Ну, и меня тогда на «ты», – кивнул Костя, тоже доставая сигареты. – Так вот, я еще камешками увлекался. Агаты собирал на отмелях, сердолики, янтарь. У нас тут аметисты даже есть! Интересно очень их искать, многие собирают, знаете? – Юра кивнул. Поисками и шлифовкой полудрагоценных камешков действительно увлекалось множество людей на Сахалине, настоящие фанаты этого дела попадались. – Ну вот, а когда я стихи начал писать… Не поверите, даже с камешками все стало по-другому! Серый он сначала, мутный, а распилишь его – мама дорогая! Такой чистый срез, целый день можно рассматривать. Я, помню, про один агат подумал: как глаза у женщины, у очень красивой, необыкновенной такой и загадочной женщины, в которую ты, например, влюблен и век готов в ее глаза смотреть… А ведь весь же берег такими камнями усыпан! И как же тут стихи не написать? Ты сам-то ничего такого не пробовал? – неожиданно спросил он. – Рассказы, может?

– Нет, – наконец улыбнулся Юра. – А почему ты решил?

– Ну, Чехов же писал, а он тоже был доктор, и на Сахалин к нам тоже из Москвы приезжал.

– Нет, Костя, – по-прежнему улыбаясь, покачал головой Гринев. – И врач я тоже, и на Сахалин из Москвы приехал, но рассказов не пишу.

– Жалко, – сочувственно заметил Костя. – Но, с другой стороны, у тебя работа такая – не смотритель на маяке, сильно-то не заскучаешь. Летит, – прислушался он – казалось, к шуму волн. – Собирайся, Юра, сейчас садиться будет. Как Егорыч наш, скоро оклемается?

– Не скоро, – ответил Гринев уже на ходу. – Довезти бы его поскорее. Пока-то он ничего, но все может быть. Время дорого! – Остановившись на минуту, он достал из кармана «Мальборо», шариковую ручку и записал на сигаретной пачке номер телефона. – Ты в Южном бываешь, Костя? Звони, как будешь. Хочется стихи твои почитать, если дашь.

Теперь и он слышал гул вертолета, а вскоре и увидел его в низком небе над проливом.

В полумраке кабины постанывал, придя в сознание, смотритель маяка Егорыч, тихо всхлипывала его жена Тася.

Юра смотрел в тускловатый иллюминатор, как уменьшается, падает вниз одинокий остров Монерон, все берега которого усыпаны агатами, похожими на глаза любимой женщины.

Глава 4

Ни за что он не отказался бы от ночных дежурств в больнице.

Заведовать отделением – это, в конце концов, и не обязательно, без этого начальственного поста вполне можно обойтись. Но не стоять у стола в операционной, не чувствовать в себе той особенной собранности, которая только там и бывает, – от этого отказаться было бы невозможно.

Да и необходимости не было отказываться. Семь ночей в месяц – вот уже и ставка дежуранта, а семь ночей в месяц от отряда оторвать нетрудно, не один он там врач. А других дел, от которых надо было бы отрываться, у Гринева, собственно, и не было…

После пятничного дежурства он задержался утром, чтобы посмотреть своего давешнего Лазарева, которому неделю назад пришлось ампутировать голень. Рабочий с рыбозавода Лазарев врезался в дерево на мотоцикле ночью на проселочной дороге, долго лежал, пока доставили его в больницу, рана была вся в грязи и разлившемся бензине. Сразу было понятно, что ногу сохранить не удастся, и хорошо еще, если обойдется без осложнений.

У Лазарева всю неделю держалась температура, и Гринев хотел сам посмотреть, в чем дело.

В перевязочной работала не Люся, и это было хорошо. Плохо было, что перевязочная сестра, кажется, была та самая девочка из медучилища, о которой говорил Рачинский. Между высокой марлевой повязкой, закрывающей ее рот и нос, и низко надвинутой на лоб круглой шапочкой блестели большие, черные, восточного разреза глаза. Выражение полускрытого лица определить было невозможно, но сестричка была крошечная, даже не очень высокому Юре по плечо, смотрела на него снизу вверх, и поэтому казалось, что смотрит она благоговейно.

– Давно работаете? – вздохнув, поинтересовался Гринев.

– Месяц, – прошелестело из-под повязки. – Вернее, месяц и одну неделю.

– Юрий Валентинович Гринев, – спохватился он. – А вы?

– Оля. Оля Ким. А я догадалась, что это вы.

– Что ж, давайте работать, догадливая Оля Ким, – сказал Юра. – Вы Лазарева из пятой палаты перевязывали уже?

– У которого нога ампутирована? Да, – кивнула Оля. – Уже два раза. Он очень беспокойный и все время матом ругается во время перевязки.

– Ну, мы ему сегодня не разрешим при девушке матом ругаться, – не удержался от улыбки Гринев.

– Почему? – смутилась Оля. – Пусть ругается, если ему так легче. Ему же больно… А мне, знаете, Юрий Валентинович, можно считать, это все равно – что он матом.

– Почему? – удивился Гринев.

– Потому что… Потому что я же кореянка, и русский все-таки не родной язык, понимаете? – таким же смущенным голосом объяснила она. – Я эти слова довольно безразлично воспринимаю, и они меня по-настоящему не смущают.

– Надо же! – снова удивился Юра. – Я об этом как-то не думал. Но вы же хорошо по-русски говорите, даже без акцента.

Акцент, пожалуй, все-таки был, но такой легкий, едва ощутимый, что казался просто интонацией ее тихого голоса.

– Это неважно. – Оля покачала головой, по-прежнему глядя на него снизу вверх длинными черными глазами. – Все равно не родной язык, нельзя смутиться по-настоящему.

– Ну, тогда вы меня по-корейски научите матом ругаться. – Юра почувствовал, что ему становится весело. – Буду вас смущать по-настоящему!

– А по-корейски ничего такого нету. – Глаза ее улыбнулись. – У нас все корейцы по-русски ругаются, только, по-моему, не получают от этого настоящего удовольствия.

Юра засмеялся было ее словам, но тут сестра привезла на каталке Лазарева.

Он был небритый, сонный, со злой тоской в лихорадочно поблескивающих глазах.

– Опять шмакодявка эта? – возмутился он, заметив Олю. – Это что, так положено теперь – на живых людях тренироваться?

– Меньше глупостей болтай – скорее выздоровеешь. – Гринев разрезал бинты и осторожно снял их с лазаревской голени. – Сегодня я тебя перевяжу, не скандаль.

– Это зачем еще? – испуганно пробормотал Лазарев. – Опять резать хочешь?

– Мечтаю! Сплю и вижу, как бы тебя порезать, – хмыкнул Юра.

Как он и предполагал, под кожей у самой раны образовался глубокий «карман», полный гноя. Нет, но Гена хорош! Просил же последить…

– Вот она температурка-то где, Оля, сюда посмотри, – сказал Гринев; зонд блеснул в его пальцах, вошел в «карман». – Вот такое как только видишь во время перевязки, сразу зовешь врача, поняла?

Лазарев заорал так, что Оля вздрогнула. Не обращая внимания на его крики, Гринев быстро вычищал гной.

– Ну, чего ты кричишь? – приговаривал он при этом. – Чего орешь, обезболивающее укололи же тебе? Не так уж и больно, потерпи, потом зато все хорошо будет.

– Сука, мать твою! – кричал Лазарев. – Гад, садист, что ж ты делаешь, а?! Сам на своих двоих стоишь, а мне ногу откромсал, и все мало тебе, еще терзаешь?!

Далее последовал такой поток мата, что даже на неродном языке, пожалуй, было бы слишком. Впрочем, на словесный поток Гринев внимания не обращал, закладывая в вычищенный «карман» тампоны, а вот когда Лазарев начал биться и дергаться, прижал его плечи к столу.

– А ну лежи тихо! – прикрикнул он. – Считаешь, мало тебе отрезали, повыше хочешь? Лежи спокойно, дай сестре работать! Перевязывай, Оля, – велел он. – Что ему назначено, не забыла?

– Я помню, – кивнула она, накладывая на рану марлевые подушечки с лекарством.

Пожалуй, хорошая перевязочная сестра могла из нее получиться очень скоро. Только теперь Юра заметил: пальцы у нее длинные, тонкие и двигаются так быстро, и прикасаются так легко, что даже Лазарев перестал орать, только скулил потихоньку.

– Как это все-таки несправедливо… – сказала Оля, когда дверь перевязочной закрылась за лазаревской каталкой.

– Что несправедливо? – не понял Гринев.

– Вот это – что он так себя ведет… Вы же ему жизнь спасли, хоть и пришлось ногу отнять, но это же по медицинским показаниям! А он вас так мерзко оскорбляет… Вам не обидно, Юрий Валентинович?

– Нет, Оленька, не обидно, – улыбнулся Юра. – Да у меня сердца бы живого не осталось, если б я на всех вздумал обижаться. И ты тоже привыкнешь, никуда не денешься. Ну, кричит мужик от боли невесть что, зачем внимание-то обращать?

– Не знаю, – покачала она головой. – Все-таки он мужчина, мог бы и потерпеть.

– Думаешь, мужчины терпеливее? – усмехнулся Юра. – Как раз наоборот… И терпения меньше, чем у женщин, и психика слабее. Мне, помню, один грозился: тебя убью, а потом сам из окна выкинусь, как, мол, буду жить без ноги? А уговорил я его спокойно подумать, от чего же это ему без ноги в жизни отказаться-то придется, – и выяснилось, что от футбола во дворе по воскресеньям…

– Но не все же такие?

Оля снова посмотрела на него этим своим взглядом снизу вверх; дрогнули черные ресницы.

– Не все. – Гринев помолчал секунду, следя за трепетом ее ресниц. – Разные бывают. Ну, счастливо поработать, Оленька. За «карманами» следи! – улыбнулся он на прощание, уже открывая дверь.

– Юрий Валентинович! – окликнула она. – А вы завтра на пикник с нами едете?

– На пикник? – удивился Юра и тут же вспомнил: точно, Гена напоминал еще с вечера, что травматология объединяется с ожоговым и едет в воскресенье в Охотское. – Не знаю, посмотрим, как сложится. – Но вообще-то завтра у него был выходной, и, со странным чувством глядя в Олины глаза, он добавил: – Если ничего непредвиденного, то поеду.

В поселке Охотское Юра бывал не раз: и по работе приходилось, и просто так, как в этот выходной. Здесь, у самого берега Охотского моря, было излюбленное место для пикников. И красиво, и добираться от города недалеко, часто ходит автобус. И ягоды можно собирать: морошки полно прямо у опушки.

Осень в этом году стояла на редкость теплая для Сахалина, даже в конце октября изредка еще мелькало солнце. Именно такой день с неярким, но ласковым солнцем и выпал на воскресенье.

В Москве такая погода бывала в бабье лето – в любимую Евину пору. Юра и вспомнил сестру, как только вышел из дому: ее радость от каких-то незаметных, только ею ощутимых переливов осеннего света, и от промытого как стекло воздуха, и от особенного чувства покоя, которое возникает в такие дни…

Впрочем, про покой он уже, кажется, сам домыслил: у всех ведь разное ощущение от такой погоды.

Но ему хорошо было в этот день – может, и правда просто из-за погоды. Он совсем расслабился, с удовольствием выпил заранее водки вместе со всеми, «чтоб веселее было дрова собирать», устанавливал мангалы так, чтобы ветер с моря не задувал огонь, и чувствовал во всем теле блаженную легкость, а в голове веселый ветерок.

Народу поехало не много, человек двадцать. То есть в комнате, может, показалось бы, что и много, но среди сопок, на морском берегу, компания выглядела совсем небольшой.

Юра давно не бывал на пикнике. Как-то не тянуло его на природу после работы в отряде, и отдыхать хотелось в чистой комнате, а никак не на сырой земле. Но сейчас он с удовольствием вытянулся на траве, благо синяя спасательская куртка была теплая и непромокаемая, и, прищурив глаза, подложив под голову руки, смотрел на разноцветные – желтые, багровые, зеленые – вершины осенних сопок в блекло-голубом небе.

И дорога, вьющаяся по тихой долине к сопкам, не пылила, и листы на деревьях если дрожали, то совсем чуть-чуть, и он отдыхал…

Женщины смеялись, нанизывая мясо на шампуры; потрескивали угли в мангалах; Гена Рачинский, тоже подхохатывая знаменитым своим неотразимым смехом, делал вид, что помогает дамам, а сам не упускал возможности приобнять то одну, то другую.

«Мне хорошо, – лениво, почти сквозь сон, думал Юра. – Мне хорошо, спокойно, и это солнце, и эта девочка Оля… Все хорошо!»

Оля Ким, вчера существовавшая только в виде черных длинных глаз и тихого голоса из-под марлевой повязки, сегодня оказалась вполне хорошенькой девушкой: маленькая, как все кореянки, с точеной фигуркой, с правильными и тонкими чертами смуглого лица.

«Снайперский у Генки глаз, – думал Юра, все так же, сквозь смеженные ресницы наблюдая за тем, как она вместе с остальными сестричками и докторшами нанизывает мясо на шампуры – быстро и ловко, как бисер на шелковые нити. – В самом деле, симпатичная. И глаза не померещились…»

Глаза у Оли действительно были такие точно, как он вчера разглядел в перевязочной: большие, удлиненные к вискам, и с этим трепетным выражением… Юра видел, что она часто взглядывает на него – вскидывает на мгновение голову, отрываясь от своего занятия, и тут же снова склоняется над шампуром, или тянется к кастрюле с маринованным мясом, или вскакивает и бежит к мангалу относить готовый шашлык. А потом возвращается и снова поглядывает на него.

В одно из таких мгновений – когда Оля смотрела на него – Юра открыл глаза и быстро, пружинисто сел. Она смутилась, тут же отвела взгляд, а он улыбнулся. Ему было смешно – как будто он, взрослый, поймал маленькую Полинку, таскавшую из буфета конфеты, и та искренне уверена, что он недоволен.

– Все, хлопцы, закусить пора! – пригласила наконец Катерина Данильчук, ассистентка из ожогового – та самая, что неровно дышала к Гриневу и всегда справлялась о нем у Гены. – Шашлыки доходят, напитки и холодные закуски поданы!

Расстеленная на траве скатерть была уставлена мисочками с острыми корейскими закусками, которые покупались на рынке ко всем гулянкам и которые Юра очень любил, особенно под водку. От них слезы выступали на глазах – от пекинской капусты, жгучей моркови, папоротника со специями, по-особому приготовленных морских гребешков.

Было как раз то недолгое и приятное время любой коллективной пьянки, когда никто еще не осоловел, не обозлился неизвестно на что, никто не требует, чтобы все по очереди боролись на руках… Когда всем еще просто весело, с аппетитом поедаются шашлыки, все беззаботно смеются, бренчит гитара, Генка сыплет шутками и заигрывает со всеми девушками подряд, а не уговаривает одну какую-нибудь удалиться с ним в лесок.

Юра за то и не любил общие пьянки, что такое вот время кончалось слишком быстро.

Сегодня Рачинский явно «окучивал» Олю. Он все время садился рядом с нею, что-то шептал ей на ушко, отводя рукой ее недлинные, прямые и блестящие черные волосы, восклицал:

– Олечка, Олечка, что это ты села на уголок? Замуж, что ли, не хочешь?

– Пускай сидит! – сердито поглядывая на Рачинского, возражала его нынешняя главная пассия, процедурная сестра Люба Яровая. – Почему это – замуж не выйдет? И по-другому говорят: на углу сидеть – свой угол заиметь!

Но Генка уже обнимал Олю, притягивал к себе, как будто бы заставляя отодвинуться от угла скатерти. Юре неприятны были эти Генкины уверенные жесты – в общем-то ведь такие же, как всегда. И он чувствовал, что ему не из-за себя неприятно все это видеть, а вот именно из-за Оли.

Та смущалась, робко пыталась отстраниться от начальника, и тут же еще больше смущалась своих попыток – конечно, безуспешных.

К тому же оказалось, что она совсем не пьет – ни портвейна, который ей настойчиво предлагал Гена, ни тем более водки. И ей самой неловко было оттого, что она не выпивает в компании, как будто строит из себя не такую, как все, – это тоже чувствовалось.

– Я просто не могу, Геннадий Викторович, – отбивалась она от Генкиного угощенья. – Ну конечно, я вас очень уважаю, но я просто не привыкла к спиртному, честное слово, у меня и мама не пьет, и бабушка…

«Свинья Генка, – подумал Юра, прислушиваясь к Олиному голосу. – И Любка вся кипит, аж веснушки побелели, и этой не в радость».

Но не драться же с ним! Гена есть Гена, он со всеми такой, и девочка привыкнет к этому, как привыкнет к яростному мужскому мату во время перевязок. И это еще не худшее, к чему ей придется привыкнуть во взрослой жизни…

«Сколько ей лет, кстати? – подумал Юра. – Восемнадцать-то, пожалуй, есть, но вряд ли больше».

На вид казалось и того меньше.

– А что это там за народ на сопке? – заметила вдруг Катерина. – Гляньте, во-он те, у подножья у самого! Геологи, что ли – приборы у них…

– Ты, Катюша, прям как пограничник у нас, – захохотал Гена. – Бдительная! Шпиены, не иначе. – Он смешно выпучил глаза. – Олечка, хочешь шпиенов посмотреть? Пошли, пошли-ка, деточка, посмотрим с тобой шпиенов!

Рачинский быстро вскочил, потянул за руку Олю. Той невольно пришлось тоже встать, сделать несколько шагов вслед за шефом. Вдруг она обернулась и посмотрела прямо на Юру такими жалобными, испуганными глазами, что и покойник бы не выдержал.

– Пошли, Гена, – сказал он, тоже вставая. – Шпиены, не шпиены, а пройтись пора – растрясти жирок.

Генка слегка скривился: похоже, коллективный поход на сопку, по дороге к которой были укромные заросли шиповника, вовсе не входил в его планы. Но уже и Катерина двинулась вслед за ними, и решительно настроенная Любка. Остальные, правда, пожелали им успешного восхождения и остались сидеть у мангалов, на которых дожаривалась последняя порция шашлыков.

Сопка, у подножья которой Катерина заметила «шпиенов», казалась совсем близкой, но идти пришлось минут пятнадцать – далеко за кусты шиповника.

– Черт тебя понес, Юра! – на время забыв даже про Олю, ворчал Гена. – Дыхалка ж не работает после возлияний обильных! Так сидели хорошо, выпивали, закусывали…

Гринев только усмехался про себя. Его-то совсем не утомила дорога. Ни на шаг не отстававшая Катерина была куда утомительнее, особенно когда цеплялась за его руку, пьяновато похохатывала и прижималась щекой к плечу.

Ему и в самом деле интересно было посмотреть, чем это занимаются там люди в камуфляжных куртках, зачем полукругом расставляют они свои приборы на высоких треногах.

Распоряжался всеми действиями высокий бородатый человек в вязаной шапочке. Юра догадался об этом по привычке сразу определять главного в любой группе.

Бородатый стоял рядом со штативом, на котором было закреплено что-то похожее на подзорную трубу, и обеими руками крест-накрест махал другому человеку, забравшемуся на вершину сопки.

– В чем дело? – настороженно спросил он, заметив подвыпившую компанию. – Вам тут что-нибудь нужно?

– Ничего нам тут не нужно, – сердито отдуваясь, ответил Рачинский. – Дамочки наши инопланетян посмотреть хотят или хоть тарелочку завалящую. Покажите дамочкам, ради Христа, инопланетян на тарелочке, мы и отбудем восвояси!

– А мы инопланетян, собственно, не ожидаем, – совершенно серьезно ответил бородатый. – Мы из Владивостока, уфологическая экспедиция, аномальные явления здесь изучаем. Но инопланетяне – едва ли…

– О! – обрадовался отдышавшийся Гена. – Это я! Я – абсолютно аномальное явление! Вот и Любочка подтвердит, и Катюша. Правда, девочки? А Олечка – она еще не знает всей силы моей аномальности, она у нас еще молоденькая…

Не прислушиваясь больше к Генкиному трепу, Юра рассматривал уфологические приборы. В общем-то рассматривать было особенно нечего: действительно, подзорная труба, установленная на штативе между двумя большими зеркалами. Такие же трубы и зеркала были закреплены и на других штативах.

– И какие же аномальные явления вы здесь предполагаете? – спросил Юра главного уфолога.

Он постарался, чтобы ирония не была слышна в его голосе, но, кажется, это ему не совсем удалось, потому что бородатый взглянул недовольно.

Юрины институтские годы пришлись на время повального увлечения НЛО, экстрасенсами, какими-то полями и прочими сомнительными исследованиями, которые официально не поощрялись, но уже и не запрещались. А целительница Джуна, по слухам, даже лечила членов Политбюро.

Гринева раздражал бы весь этот идиотизм, если бы он вообще мог раздражаться из-за таких, ему посторонних, вещей.

– Между прочим, вы зря иронизируете, – заметил бородатый уфолог. – По этой местности имеется ряд наблюдений, которые подтверждаются экспериментально.

– А вы поставьте на мне эксперимент! – вмешался Гена. – Нет, ей-Богу, я согласен выступить в роли подопытного кролика! Покажите мне хоть одно аномальное явление, только чтобы я его своими глазами увидел, и я сразу поверю в тарелки, марсиан, во что хотите. Юр, поверим мы с тобой в марсиан, как считаешь?

– Между прочим, можете и в самом деле взглянуть, – по-прежнему глядя на Гринева, предложил уфолог. – Вот сюда, в трубу. Если, конечно, не боитесь.

– А что я там увижу? – поинтересовался Юра. – Чего я, по-вашему, должен бояться?

– Трудно сказать. Скорее всего, собственных ощущений…

– Это слишком субъективно, – усмехнулся Юра. – Боязнь собственных ощущений может возникнуть в любой житейской ситуации, для этого не обязательно смотреть в трубу.

– А вы взгляните, взгляните! – теперь уже сердито произнес уфолог. – Может быть, поймете, о чем я говорю.

– Давайте я посмотрю, – вдруг предложила Оля.

До сих пор она стояла совсем тихо – видимо, довольная, что отвлеченный марсианами начальник наконец оставил ее в покое. Но теперь в ее голосе Юре послышались какие-то самоотверженные нотки, и он удивленно взглянул на девочку.

Оля больше не поглядывала на него исподтишка, а прямо смотрела своими длинными глазами, и трепет ее ресниц показался ему счастливым…

«Да ведь она думает, что я боюсь! – вдруг догадался Юра. – Ну конечно, думает, что я боюсь заглянуть в эту дурацкую трубу, и предлагает проверить на ней!»

Это было так странно, так неожиданно и трогательно, что он ободряюще улыбнулся Олиным вздрагивающим ресницам и сказал уфологу:

– Так куда, говорите, надо смотреть?

– Во-он туда, – указал бородатый, – на вершину сопки, где шест установлен. И фиксируйте свои ощущения, мы их потом задокументируем.

Собственно, фиксировать было нечего. Пестрая сопка с шестом на вершине подрагивала сквозь бликующее стекло, расплывалась; сливались в одно разноцветные пятна осенних листьев, травы, пихт. Но уже через несколько секунд – или минут, Юра не понял – он почувствовал, что его манит к себе какое-то необъяснимое пространство, которое вдруг заменило собою реальную сопку…

Он почувствовал, что почему-то должен быть там – но где, но почему? Единое, таинственное, переливающееся нечто тянуло его к себе, и ему становилось легко, и хотелось только одного: отдаться этой непонятной тяге…

Но отдаться ей почему-то было невозможно, все в нем противилось собственному сильному влечению – и он отпрянул от окуляра, быстро потер ладонью глаза.

– Ну как? – спросил уфолог. – Видели что-нибудь?

– Да вроде ничего конкретного… – пробормотал Юра. – Переливалось вроде бы что-то… И тянуло! Так сильно тянуло, – смущенно улыбнувшись, сказал он. – Действительно, субъективные ощущения… Похоже на святочное гаданье. – Он улыбнулся уже спокойнее. – Мне сестра рассказывала, она даже курсовую писала по фольклору, когда в университете училась. Ряженый-суженый, приди ко мне ужинать, и глаза какие-то манят…

Кивая, бородатый быстро записывал в блокнот.

– А можно мне? – спросила Оля и сделала шаг к штативу с трубой. – Ну пожалуйста – можно?

– Да ради Бога, – разрешил уфолог. – Как видите, это не смертельно. Даже увлекает!

Оля привстала на цыпочки и приникла глазом к окуляру. Она смотрела туда совсем недолго, меньше минуты – и вдруг вскрикнула, отшатнулась, обвела всех каким-то растерянным взглядом, остановила его на Юре – и он увидел, как медленно бледнеет ее лицо. То есть оно, конечно, оставалось смуглым, но под этой густой, как загар, смуглотой кровь отлила от ее щек.

Прежде чем кто-нибудь успел понять, в чем дело, Оля медленно закрыла глаза и упала на спину, как подрубленное деревце.

Вскрикнула Катерина, Люба бросилась к неподвижно лежащей Оле, но Юра уже держал девочку под плечи, приподнимал ей ноги, искал ниточку пульса, едва заметно бьющуюся на тонкой шее…

– Господи, чего это с ней?! – воскликнула Катя. – Выпила, наверно, лишнее, а все Гена, ему лишь бы девку спутить!

– Да ничего страшного, обычный обморок, – сказал Юра, легко похлопывая Олю по щекам. – Может, и правда от вина, с непривычки-то. Любаша, куртку мою возьми, сверни ей под ноги. Да все в порядке, сейчас очнется.

– Ну и ну! – хмыкнул, потирая широкий затылок, Рачинский. – Вот тебе и молодежь, вот и наша смена! От стакана портвушки сознание теряет, что ж с ней в постели будет?

– А в постели с ней тебя, миленький, посадят за развращение несовершеннолетних, – сладким голосом произнесла Люба.

– Не посадят, не посадят, – усмехнулся Рачинский. – Восемнадцать есть уже, я лично в отделе кадров интересовался.

– А не посадят, так я тебе сама устрою – мало не покажется! – так же сладко пропела Любка. – «Пошли-ка, деточка, шпиенов смотреть!» – передразнила она. – Ох любишь ты, Генусик, свежачок, ох не доведет тебя это до добра!

– Да чего ты, Любаша, в самом деле, вцепилась в меня, как кобра? – отбрыкивался Гена. – Ну, пошутил с девочкой, я ж без всякой задней мысли!

– С передней мыслью зато, – съязвила Любка.

– Да она вон, смотри, от Валентиныча не отлипает, – кивнул Рачинский. – Так и прижимается! Очнулась, что ли, а, Юр?

Гринев стоял на коленях рядом с Олей и держал ее за руку, считая пульс. Действительно, ничего страшного, просто обморок – непонятно только, от чего.

Олины ресницы дрогнули, разомкнулись. И в то же мгновение Юра почувствовал, как дрогнула ее ладонь в его руке – и, как-то невозможно изогнувшись, коснулась его ладони, погладила робко и нежно. Он осторожно отпустил Олину руку.

– Лучше, Оленька? – спросил Юра. – Ну и хорошо! Что это ты?

– Голова закружилась, – тихо ответила она. – Там… Мне стало страшно, Юрий Валентинович…

– А что вы увидели? – с живым интересом спросил уфолог. – Вы запомнили, девушка?

– Я об этом не могу говорить. – Оля снова закрыла глаза и слабо покачала головой. – Мне и сейчас страшно…

– А голова сейчас как? – спросил Юра. – Затылком не сильно ударилась?

– По-моему, нет.

Чуть сморщив лоб, Оля безуспешно попыталась встать. Гринев подал ей согнутую руку, она схватилась за нее, поднялась и тут же отпустила его руку. Быстрое сожаление мелькнуло при этом в ее глазах так явно, что этого нельзя было не заметить.

Катерина тем временем заглядывала в уфологическую трубу.

– А я так и не вижу ничего, – разочарованно протянула она. – Чего это вы навыдумывали? Сопка – и все, только дрожит вроде. Может, стекло грязное!

– Ну, дамы, хватит, – решил Гена. – Развлеклись, и будя. Пока мы тут с вами марсиан изучаем, там небось и водку всю докушали, и шашлыки. Ольга, ты как, идти можешь?

– Могу, – кивнула она. – Извините, Геннадий Викторович, я сама не понимаю, как это получилось…

Она виновато смотрела на Рачинского, взгляд был туманный, и видно было, что голова у нее все еще кружится.

– Как, как… – поморщился Гена. – Ох и не люблю я это все: одна возня!

– А не приставай к детям! – не преминула вставить Люба, плотно беря под руку неверного своего любовника.

– Ну, пойдем тогда, Оля, – сказал Гринев, застегивая куртку и подавая ей руку. – Держись, держись, не дойдешь сама, – добавил он, заметив, что она медлит.

Оля осторожно вставила свою ладошку ему под локоть.

– Крепче держись, – велел Гринев, и она послушно сжала его руку.

На обратном пути все разомлели в автобусе, всех клонило ко сну.

– Называется отдых! – сердито ворчала Катерина. – Нажрались все, как сволочи, домой придут – спать завалятся бабам своим под бока!

– Кто своим, а кто, может, и чужим, – хитро хмыкнул Рачинский. – Ты как, Катюша, не против, если кто к чужим бабам завалится?

Любка ткнула его двумя пальцами под ребро, и он довольно засмеялся. Все-таки женская ревность приятна, добавляет уверенности в себе.

Юра стоял рядом с сидящей Олей и сверху смотрел на тоненький пробор, разделяющий ее волосы на два темных крыла. Она сидела неподвижно, как будто боялась пошевелиться, и он почему-то догадывался: это оттого, что она чувствует его взгляд. А ему приятнее было смотреть вниз, на ее голову, чем прямо – на пыльное стекло.

К вечеру погода все-таки испортилась, поднялся ветер. Когда уходили с берега, море уже подернулось темно-свинцовой рябью, совсем по-зимнему.

– Оля, ты где живешь? – спросил Гринев. – Проводить тебя?

– А я в вашем же общежитии живу. – Она наконец пошевелилась, подняла на него глаза. – Вы не знали разве, Юрий Валентинович? Только вы на шестом, где малосемейки, а я на третьем этаже, там всем медсестрам комнаты дают. Я же иногородняя, из Корсакова, – объяснила она.

– Не знал, конечно, – пожал он плечами. – Откуда мне знать, я туда только спать прихожу. Ну и хорошо, значит, доведу прямо до дверей.

Проводил он ее, правда, не до дверей, а только до лестничной площадки третьего этажа.

– Не надо, Юрий Валентинович, спасибо, – покачала головой Оля, когда он вышел было из лифта, чтобы дойти с нею до ее комнаты. – Вам и так со мной получилось беспокойство, вы идите домой, отдохните.

На этаже в честь воскресенья шла гулянка, слышен был мужской и женский хохот, звон бьющейся посуды, громкие пьяные голоса.

– Стесняешься, что девочки меня увидят? – усмехнулся Юра. – Не бойся, Оленька, им сейчас не до меня.

– Я – стесняюсь? – выдохнула она. – Я – вас стесняюсь?

Юре показалось, что она сейчас заплачет: так прозвучало это «вас». Ему стало неловко, как будто в самом деле обидел ребенка.

– Ну и хорошо, что не стесняешься. – Он успокаивающе коснулся пальцем ее плеча. – Ложись сейчас, поспи, если удастся. Ты одна в комнате живешь?

– Не одна, – ответила Оля. – Еще Ира из второй поликлиники. Но она вообще-то не всегда ночует, может быть, ее и сегодня нет… Я посплю, вы не волнуйтесь! – горячо заверила она, как будто он как врач назначал ей режим.

Невозможно было не улыбнуться ее словам – Юра и улыбнулся. Потом помахал ей рукой и, не дожидаясь лифта, стал подниматься по лестнице наверх.

Еще с вечера он убрал квартиру перед выходными, и теперь чистота усиливала тишину. Чайник закипел быстро – пока Юра раздевался, наливал воду в небольшую сидячую ванну. Он часто пил чай, сидя в горячей воде: распаривал себя сразу и изнутри, и снаружи; это было для него обычным делом.

Обычным делом было и все остальное: возвращаться вечером домой в одиночестве, предвкушая отдых, хорошую книгу, телевизор, если есть в программе что-нибудь неотвратительное. Необычным было что-то другое – какое-то именно сегодняшнее чувство.

И только когда распаренный, с потемневшими от воды волосами, вышел в махровом халате из ванной, – он наконец догадался, какое.

Сегодня он целый день провел с девушкой – именно провел день с Олей, хотя там и другие женщины были – и ни разу не сравнил ее с Соной. И это получилось настолько само собою, что он этого даже не заметил, и впервые подумал об этом только теперь, пытаясь понять, что же такое непривычное произошло с ним сегодня.

Он сравнивал с нею всех женщин, которые хотя бы ненадолго, хотя бы случайно оказывались рядом и обращали на него внимание. А внимание на него обращали едва ли не все женщины – так что он и сравнивал с Соной их всех. Даже, может быть, не их с нею сравнивал, а то чувство, которое они у него вызывали, с тем чувством, которое сразу вызвала у него Сона.

Невозможно было сравнить. Он уже знал, что невозможно, но сравнивал как-то незаметно для себя, почти инстинктивно, и сам уже был этому не рад.

И вдруг эта девушка, эта девочка со своими робкими ресницами, впервые не напомнила ему о Соне – и Юра удивился этому больше, чем удивился, когда впервые заметил седину у себя на виске.

Тогда, помнится, он чуть не ухом прижался к зеркалу и как-то по-мальчишески подумал: это что – у меня седина? Да она ж у старых бывает, неужели…

Вот и теперь он подумал похоже: неужели?..

Хотя ничего удивительного ведь нет в том, что у мужчины в тридцать лет появляется седина. У отца она появилась, кажется, еще раньше, это мама впервые подкрасила волосы едва ли не в пятьдесят.

И в том, что мужчина через три года после расставания перестает вспоминать бывшую жену, тоже нет ничего удивительного.

Но он удивился.

Глава 5

Гринев всего год работал в Склифе – ну, с интернатурой, можно считать, два, – а ему уже казалось, что он всегда жил такой жизнью, как теперь.

И это не было привычкой, которая, как известно, замена счастию. Просто он продолжал жить так, как ему хотелось жить, как он и должен был жить; в этом было все дело. Именно продолжал: Юрий Гринев не мог вспомнить ни одного дня из двадцати пяти своих лет, который прошел бы у него не так, как ему хотелось.

Может быть, все дело было просто в том, что ему вообще-то и не хотелось ничего такого особенного. Ну, хотелось, конечно, в Париж, или в Рим, или посмотреть нью-йоркский Бродвей, потому что бабушка Эмилия рассказывала о них очень уж увлекательно. Но в глубине души он понимал, что может… не то чтобы совсем отказаться от всего этого, но, во всяком случае, подождать.

А врачом ему хотелось быть всегда, сколько он себя помнил. И всегда было понятно, почему именно врачом, и именно травматологом; он знал об этом лет примерно с шести.

Конечно, из-за отца. С самого раннего детства Юра любил отца горячо, до дрожи в сердце, и всегда почему-то боялся, что это слишком очевидно для окружающих. Хотя что плохого, если и так? Папа такой человек, любить которого не стыдно. Даже невозможно его не любить.

Кажется, только бабушка Миля догадывалась о том, как Юрочка относится к своим чувствам. И она даже сказала ему об этом однажды, как будто бы мимоходом. Только много лет спустя Юра понял, что именно так, мимолетным тоном, бабушка говорила ему самые важные вещи…

– Ты напрасно так стараешься быть сдержанным, – сказала бабушка.

Юрке было тогда восемь лет, они с бабушкой только что вышли из «Детского мира», и он не очень понял, что значат ее слова.

– Как это, ба? – спросил он, не глядя на нее.

Да он даже и не расслышал толком ее слов, потому что думал в эту минуту только о железной машине. Юрке ужасно хотелось, чтобы бабушка купила огромную железную машину – совсем как настоящий самосвал, даже опрокидывается кузов, и грузи что хочешь, хоть большие кирпичи, мощная машина все выдержит.

Но самосвал Юра разглядел слишком поздно, уже по дороге к выходу, на первом этаже, где большие часы над круглым залом. И в руках у него уже была картонная коробка с конструктором… Он сам же и выбрал этот подарок, за которым бабушка повела его в «Детский мир» перед Днем Советской Армии.

Вообще-то Эмилия Яковлевна любила, чтобы подарок был сюрпризом. К Новому году, например, она ни за что не позволила бы детям самим выбирать себе подарки. Все должно было лежать под елочкой от Деда Мороза, хотя ни Юра, ни тем более папа с мамой в него уже не верили. Разве что Ева, с нее станется – в десять лет верить в такие глупости.

Но ко Дню Советской Армии – ладно, пусть мальчик выберет сам.

– Нашли праздник! – хмыкнула бабушка. – Какой-то сомнительный миф о победе большевиков под Нарвой. Вот они, плоды их победы… Ну, раз мужики придумали себе повод выпить, то у Юры тем более есть повод получить подарок.

И она повела его в «Детский мир», и он выбрал конструктор – точно такой, как у Игоря с соседней дачи…

И теперь, конечно, невозможно было просить самосвал: конструктор-то уже не вернешь обратно! Юра прекрасно помнил, как бабушка однажды перепутала размер туфель, и как орала продавщица, швыряла на прилавок коробки, сколько сил бабушка потратила на то, чтобы ее переупрямить, даже капли ландышевые пила потом. А тут – просто передумали? Нет, невозможно!

Он шел хмурый и думал о том, что такого большого самосвала нет ни у одного мальчишки на даче. Он и сам не знал, что игрушечные машины бывают такие огромные.

Бабушка повторила:

– Нельзя так сдерживать свои чувства, Юра. Это не приведет ни к чему хорошему.

Юрка почувствовал, что сейчас заплачет. Но это было, конечно, совершенно невозможно.

– Я уже десять минут за тобой наблюдаю, – сказала бабушка. – Ты же хочешь, чтобы я купила этот дурацкий драндулет поносного цвета, Юрочка!

Она сказала так смешно, особенно про поносный цвет; невозможно было не улыбнуться! И посмотрела на внука сверху вниз темно-синими, как у него, глазами – высокая, красивая, совсем не старая, с пышной короной гнедых волос, сколотых какой-то особенной, как ракушка, заколкой.

– Видишь, сама говоришь – и цвет плохой… – пробормотал он, то ли улыбаясь, то ли сдерживая слезы. – И мы же уже конструктор купили…

– Плевать, – сказала бабушка. – Плевать на конструктор! Юрочка, да разве это стоит такого терпения? Ну скажи мне честно: ты же хочешь машину?

Он смотрел вниз, на залепленный мокрым снегом асфальт, и кивок получился совсем незаметный. Но бабушка, конечно, разглядела.

– И все! – воскликнула она. – Да ведь это такая малость, Юра! Ну сам подумай: кому будет плохо оттого, что ты получишь то, что хочешь? Совершенно никому! Пойдем.

Она взяла его за руку и повела обратно в магазин, к прилавку с машинами.

И тут, прямо у прилавка, он наконец не выдержал и заплакал. Он изо всех сил сдерживал всхлипы, но слезы сами собою катились по щекам, капали на синий вязаный шарф, на цигейковый воротник пальто…

– Ну, не плачь, деточка, не плачь! – принялась его утешать полная, пожилая продавщица. – Видишь, мама уже платит за машинку! Не плачь, глянь-ка, я уж и в коробку ее ложу, видишь?

Как будто дело было в машине! Он не мог больше сдерживать себя, что-то освободилось в нем, что-то рвалось из груди, неудержимое – и проливалось слезами.

Но чувства к отцу – как их было не сдерживать? Как могли проявиться восхищение, и благоговение, и любовь, и жалость, которые смешивались в Юриной душе, когда он видел, как папа затягивает утром эти жуткие, неудобные ремни на протезе, выходит из дому, идет через двор, стараясь не оскользнуться на раскатанных детьми ледяных дорожках?..

И почему, кстати, эти ремни такие жесткие, такие негнущиеся? Юра даже специально их рассматривал: хуже, чем хомут для лошади, которую конюх запрягал в Кратове! И сам протез – чугунный он, что ли? Неужели нельзя его сделать из легкого металла – как, например, самолет или ракету? Это же так просто, почему же?..

Однажды он спросил об этом у бабушки, и она ответила, усмехнувшись:

– А вот потому, что легкий металл весь пошел на ракеты. Которые, между прочим, проектирует твой папа… Но на него дефицитного металла уже не осталось. Такая страна, Юрочка, человеческая жизнь дешевле жалкой железки.

– Эмилия Яковлевна, зачем вы? – укоризненно заметила мама, оказавшаяся при этом разговоре. – Зачем ребенку…

– Ребенок должен это знать, – отрубила бабушка. – Тем более Юра. Он в этой стране живет и, скорее всего, будет жить. Ты что, хочешь, чтобы он сидел и ждал, пока это блядское государство позаботится о родных ему людях?

Что и говорить, бабушка Миля никогда не стеснялась прямо выражать свои чувства, даже если выражения для этого подходили только нецензурные!

В шесть лет Юрка знал, что врач, к которому папе то и дело приходится ложиться в клинику, называется травматолог. И знал, что сам будет травматологом, когда закончит школу, потом медицинский институт, – и вылечит папу раз и навсегда.

Родители восприняли это как нечто само собою разумеющееся. Он даже и не объяснял им свой выбор, просто сообщил о планах на будущее, когда пришло время идти в первый класс. Впрочем, так, сколько Юра себя помнил, воспринимались родителями любые его решения. Все домашние тревоги были сосредоточены на Еве, и это было справедливо: ее беззащитность слишком бросалась в глаза.

– Что ж, мы с Валей на больничной койке его сделали, – сказала мама бабушке Миле; Юра услышал ее слова случайно, заинтересовался подробностями, но постеснялся спросить. – Помните, Эмилия Яковлевна? Ничего удивительного, что Юрку тянет в медицину!

Маме тоже нельзя было отказать в прямоте, только ее прямота имела другую природу, чем бабушкина. Очень разные они были, его мама Надя и бабушка Миля – по рождению, воспитанию… Или наоборот – очень похожие? Как ни странно, Юра не мог разобраться.

Все и получилось как-то само собою. То есть он, конечно, занимался день и ночь, когда готовился в институт. Еще и к репетитору ходил, потому что химию в школе знал не блестяще, а профилирующим предметом в Первый мед была именно химия.

Юра даже с особенным старанием все это делал – главным образом потому, что бабушка «подстраховала» его на вступительных экзаменах через кого-то из своих бесчисленных знакомых. Внуку она, правда, об этом не сказала, но он сам услышал ее разговор с мамой – и, возмущенный, ворвался в кухню.

– Ну, что ты хочешь мне сказать? – поинтересовалась бабушка Миля, насмешливо глядя в его сердитое лицо и вкусно затягиваясь крепким сигаретным дымом. – Что у всех должны быть равные возможности?

– А хотя бы! – воскликнул Юра. – Мне же стыдно будет смотреть в глаза экзаменаторам, как ты не понимаешь!

– Ничего не стыдно, – спокойно заявила она, гася окурок. – Экзаменаторы тоже не с луны свалились. Занимайся, зубри и сдавай как все. Юра, – добавила она уже мягче, – все я знаю про справедливость, не надо меня воспитывать, мне не семнадцать лет. Может, в каком-нибудь идеальном обществе и надо все делать на общих основаниях, а наше немного по-другому устроено. И я не хочу, чтобы мой внук загремел в армию только потому, что председатель приемной комиссии захочет протолкнуть дочку начальницы своей жены. Понятно тебе? Побереги силы, Юрочка. – Она поднялась из-за стола, чмокнула его в щеку, как маленького, и он, как в детстве, машинально вытер щеку ладонью. – Ты хочешь быть врачом, ты будешь хорошим врачом – зачем тебе ненужные препятствия?

Но в Институт Склифосовского его все-таки распределили уже без блата, это Юра точно знал.

– Вы, Гринев, являете собою тот нечастый случай, когда желания полностью совпадают с возможностями, – сказал ему завкафедрой травматологии. – Я это понял, еще когда вы были на втором курсе, – и рад, что не ошибся.

Юра проводил все свободное время в институтской травматологической клинике именно со второго курса, когда у студентов еще даже не намечалось никакой специализации. Но он-то давно знал, чем будет заниматься, – чего ж ему было ждать?

Внешне Юра, правда, мало напоминал травматолога, каким его представляют испуганные люди: здоровенного мужика со свирепым лицом и огромными волосатыми лапами, которые ломают кости, как спички. Роста он был небольшого, лицо у него было не свирепое, а всего лишь несколько замкнутое, а сильные ли у него руки, с виду понять было невозможно.

«Хорошие руки», – сдержанно характеризовал их любимый преподаватель, профессор Шмельков, и это было для Юры самой большой похвалой. Да он и сам понимал, что уже сейчас многое чувствует руками и неплохо помогает ими голове – тоже, кстати, не пустой.

Но уметь надо было гораздо больше, чем он умел к окончанию института, и одного чутья было слишком мало для настоящей работы. Это Юра сразу же понял в Склифе, и это не стало для него большой неожиданностью.

Работы здесь было столько, что при желании можно было вообще переселиться в больницу, а желания работать у него было в избытке, и сил тоже хватало. Да он, можно сказать, и переселился. Ночные дежурства плавно переходили в рабочие дни, домой Юра приходил только спать, да и то не каждый день, и при этом, как ни странно, даже не чувствовал усталости.

И это было так понятно, так объяснимо! Правда, Юра едва ли стал бы объяснять кому-нибудь, какой счастливый холодок в груди чувствует в ту минуту, когда понимает: вот это он уже умеет, это уже подвластно его опыту, пусть небольшому, но твердому, прочно сидящему в голове и в руках…

И когда вдруг оказалось, что опыта у него явно недостаточно, – хотя бы в глазах облеченных властью людей, хотя бы просто потому, что работает он всего год, – это стало для Юры ощутимым ударом.

Он сидел в ординаторской второй травмы, пил жидкий теплый чай – сестра Люда вечно заваривала какое-то сено – и думал с тоскливой злостью: не пошлют, ни за что не пошлют…

Он думал об этом с той самой минуты, когда клинический ординатор Коля Клюквин заглянул прямо в перевязочную, где Юра возился с гипсом на ноге семнадцатилетней девочки Наташи, и быстро, взволнованно проговорил:

– Слышал, Юр?

– Что? – спросил Гринев, не оборачиваясь; Наташа морщилась, слезы стояли у нее в глазах.

– В Армении землетрясение, слышал? Сейчас по радио передали. Два города, сел несчетно… Говорят, дома прямо под землю ушли!

Колина тревога сразу передалась ему, но сейчас надо было сосредоточиться на распухшей Наташиной ноге.

– Я сейчас, – сказал Гринев. – Сейчас, иду уже, Коля. Все, Наталья, больше больно не будет, ножка твоя как в колыбельке. Вытирай слезы!

Радио в ординаторской не выключалось, но об Армении больше пока не передавали. Но и того, что уже сказали, было достаточно, чтобы понять: помощь там нужна в таких масштабах, которые отсюда, из Москвы, даже представить трудно.

Уже назывались фамилии врачей, которые поедут от Склифа, хотя о поездке еще не объявили официально. Говорили: Петрицкий, Соломин точно, скорее всего, еще Аверченко, наверняка Ларцев… Юрина фамилия не называлась ни разу, и он понимал, что она и не прозвучит. И что обижаться так же бессмысленно, как требовать, – тоже понимал. Не до амбиций, поедут врачи с таким опытом, которого нет и просто быть не может у молодого ординатора…

Понимать-то он понимал, но и сидеть на месте, как будто ничего не случилось, – это тоже было не по нему.

Главное, что он знал: безвыходных ситуаций не бывает. Или, во всяком случае, их гораздо меньше, чем люди склонны думать. Безвыходна только смерть, а пока человек жив, дело небезнадежно, даже если он кажется полутрупом.

Ну, а сам он пока еще, слава Богу, жив, и даже не полутруп, – значит, должен найти выход.

Надо было придумать что-то, чтобы избавиться от незнакомого, свербящего чувства неправильности происходящего с ним, которое не давало Юре покоя с самого утра.

И для этого надо было прежде всего рассудить логически. Итак, от Склифа он не поедет – это факт. Поехать он должен – это тоже факт. Каким образом обыкновенный человек из Москвы может попасть в район землетрясения в Армении? Как частное лицо – никогда, там наверняка уже патрули, оцепление, да и билетов не возьмешь на самолет. Значит, надо искать организацию, которая его отправит.

И тут, при слове «организация», Гринев сразу понял, к кому надо обратиться.

Он вспомнил горнолыжную базу на Джан-Тугане, куда ездил каждый год, еще школьником. Вообще-то база была не мединститутская, а МВТУ имени Баумана. Но в Бауманском у Валентина Юрьевича работали друзья, сам он в студенческие годы тоже ездил на Эльбрус – до травмы, конечно, – и пристроить сына на горнолыжную базу не составляло особого труда.

Юру совершенно не привлекал альпинизм, которым увлекалось множество его ровесников. Ему казалось странным стремление рискнуть, чтобы «испытать себя»; даже песни Высоцкого на эту тему не нравились. Как это можно «испытывать себя», искусственно создавая рискованные ситуации? А главное, зачем?

То есть сначала он не думал об этом так определенно – просто не находил удовольствия в альпинистском лазанье по горам. А потом, когда на старших курсах началась настоящая работа, Юра и вовсе стал относиться к пустому риску с брезгливым недоумением.

Но горные лыжи – это было совсем другое. Это он любил, в этом чувствовал для себя наилучшую возможность отдыха. Не бессмысленной «проверки», а именно наполняющего новой силой отдыха, который был ему необходим.

Юра приезжал на Джан-Туган после зимней сессии, уставший до головной боли, зеленый от изматывающего бессонного марафона, которым всегда были у них зачеты и экзамены, – и видел горы…

О них ничего нельзя было сказать. Во всяком случае, он ничего не мог о них сказать, и не хотел. Только то, что вот – горы, стоят недвижимые, в чистоте своей и отдельности ото всех и всего, и жизнь дышит через них из глубины земли.

Здесь, на Джан-Тугане, Юра и познакомился с Борей Годуновым.

До отъезда оставалось три дня, и это, конечно, было очень жаль. Юре всегда немного не хватало времени, чтобы насытиться этим особенным чувством – чувством гор, своей легкостью, свежестью, силой и беспричинной радостью. Впрочем, он подозревал, что так оно и должно быть: всегда должно не хватать этого времени…

Во всяком случае, каникулы кончались и пора было покупать подарки – скорее всего, такие же, как и в прошлом году, разве что с небольшими вариациями.

За подарками, тоже как в прошлом году, он поехал маленьким рейсовым автобусом на Чегет. Здесь, на базарчике у автобусной станции, яркие кавказские старухи продавали свои незамысловатые сувениры: войлочные белые шапочки, платки из козьего пуха, варежки, носки. Юра, правда, забыл, что привозил в прошлом году, но выбор все равно был невелик, и он купил отцу носки, Еве и бабушке варежки, Полинке белую шапочку, а маме платок.

– Слушай, старичок, ты извини, такой вопрос, – услышал он вдруг.

Юра обернулся и увидел парня в красной лыжной шапочке, нетерпеливо переминающегося у него за спиной. Парень был одет в ярко-голубую пуховую куртку и большие, явно импортного происхождения, горные ботинки. Маленькие карие глаза его поблескивали пьяновато и весело.

– Такое дело, – повторил парень. – Я тебя видел, ты на Джан-Тугане живешь, на горнолыжной.

– Да, – кивнул Юра; лицо парня, впрочем, не показалось ему знакомым.

– Ну вот! – почему-то обрадовался парень. – А я у альпинистов, соседи, значит. – И он тут же перешел к делу: – Мы тут с девушкой выехали, понимаешь, отдохнуть, заскочили в ресторан, то-се, сам знаешь, – подмигнул он. – А тут она платок увидела – и хочет, что ты будешь делать, платок! По-хорошему, конечно, надо бы ее отговорить. Ты глянь на нее, разве она будет по Москве ходить в платке? Но женский каприз – святое дело!

Оглянувшись, Юра увидел девушку своего неожиданного собеседника. Та стояла рядом со старушкой, у которой он сам только что покупал подарки, и рассматривала ажурный платок из белого пуха. Парень был прав: едва ли такая девушка будет носить в Москве платок. Очень уж она изящная в своей короткой красной курточке, очень уж эффектны ее обтягивающие брючки, и круглая шапочка лихо сидит на светлых кудрях.

– Ну, купи ей платок, раз святое дело, – не совсем понимая, при чем тут он, пожал плечами Юра.

– Так я же и говорю! – воскликнул парень. – В ресторан же, говорю, заехали, кто ж знал!

– Тебе деньги, что ли, нужны? – наконец догадался Юра.

– Шерлок Холмс! – радостно улыбнулся парень. – Зришь в корень! Займи, землячок, денег до Москвы, а? Я, понимаешь, завтра отъезжаю, на нуле сижу. А в Москве сразу верну, – заверил он. – Я тебе и адрес оставлю, и телефон. Да я не проходимец какой-нибудь, ты не думай. Бауманское кончил в прошлом году, работаю по комсомольской линии. Не обману! – подмигнул он.

Будь у Юры с собой деньги, он легко отдал бы их этому парню: в самом деле, не обманет же, наверное. Но денег у него после покупки подарков не осталось, о чем он и сообщил комсомольцу.

– Ох ты, елки-палки! – расстроился тот. – Да-а, некрасиво будет перед девушкой…

Он действительно расстроился: все лицо его выражало разочарование, и карие глаза… Даже щегольская куртка, казалось, потускнела.

В общем-то не было ничего страшного в том, что будет «некрасиво» этому комсомольскому работнику. Не умрет же его девушка без пухового платка! И Юре нечего было особенно из-за этого переживать, тем более парня он видел в первый и, скорее всего, последний раз в жизни. Но это детское разочарование в круглых глазах…

– Слушай, – вздохнув, сказал Юра, – денег нет, но я платок у той же бабки только что купил – по-моему, такой точно. Ты спроси, может, ей этот сойдет?

– Ну, старик, ты молоток! – Радость выразилась в круглых глазах и во всем подвижном лице этого парня так же мгновенно и открыто, как разочарование. – Вот этого не забуду! Конечно, такой точно, или обменяем сейчас, делов-то! Как, говоришь, тебя зовут?

«Кажется, я маме такой платок уже привозил, – смущенно подумал Юра. – Или варежки? Ну, что теперь вспоминать…»

– Держи координаты. – Парень извлек из кармана блокнот, пеструю ручку с каким-то иностранным гербом. – Я тебе домашний даю и рабочий, в цекамоле. Знаешь, где ЦК комсомола? А ты мне свой запиши вот сюда. Ну, спасибо тебе!

Он посмотрел на Юру веселым и чуть более долгим, чем прежде, взглядом, хлопнул его по плечу и побежал к своей девушке, прижимая локтем сверток с платком.

Листок из блокнота Юра машинально сунул не глядя в карман и только у себя в комнатке на базе прочитал нацарапанную на нем фамилию – Борис Годунов, и два телефона.

«Надо же! – уже весело подумал он. – Почти что заячий тулупчик для Пугачева!»

Вот этому инструктору из ЦК комсомола Юра и решил позвонить сейчас, хотя видел его в Москве всего один раз: через неделю после Джан-Тугана, когда тот возвращал деньги.

По тому, как долго отвечал короткими гудками его рабочий телефон, Юра догадался, что не ошибается, обращаясь к Годунову.

– Да, слушает штаб! – наконец раздалось в трубке. – Гринев, Гринев, кто такой Гринев? Не припоминаю что-то… А! – наконец вспомнил Борис, и по этой мгновенно мелькнувшей интонации Юра вдруг представил его круглые веселые глаза. – Конечно, помню, как тебя, Юра? Как не помнить пуховый платочек!

Объяснять, чего он хочет, тоже долго не пришлось. Судя по всему, того же самого хотели от Годунова все звонившие в этот день.

– Завтра вылетаем, – без долгих расспросов сказал Борис. – Из Внукова, сбор в семнадцать тридцать возле самолета. Да не на летном поле, ты что – возле памятника самолету, на площади стоит, знаешь? Повезло тебе, я как раз собирался список закрывать! Ты у нас кто будешь – альпинист, горнолыжник? Ага, врач к тому же, отлично. Отчество как твое?

Глава 6

Посреди площади во Внукове горой лежали матрасы, ящики, палатки, какое-то альпинистское снаряжение. Юре стало неловко, что он явился без ничего, с одним рюкзаком. Хотя что же он мог бы захватить с собой?

Весь этот сбор немного напоминал отправку в турпоход. Ребята смеялись, даже гитара была в руках какой-то девушки из провожающих, песня звучала в сыром воздухе ранней московской зимы…

Самолет брали чуть не штурмом, хотя весь «Ил-86» был предназначен только для них. Но что будет перегруз, это стало ясно еще до того как все наконец-то расселись в салоне – кто в креслах, а кто на ящиках и рюкзаках.

Начались долгие уговоры: летчики сначала увещевали по радио, потом сами вышли к неуступчивым пассажирам, Боря Годунов метался по салону, грозился, но все это было бесполезно. Выгружаться никто не собирался, и самолет рисковал не взлететь никогда, если бы вдруг не объявили, что сел второй борт из Еревана, который возьмет абсолютно всех.

– Под мое честное слово, ребята! – уговаривал командир экипажа. – Такое несчастье у нас, что я обманывать вас буду? Перегружайтесь скорее половина на другой самолет!

И снова началась эта возня, только в обратном порядке: ящики, рюкзаки, матрасы, палатки…

Юра на минуту остановился покурить рядом с командиром экипажа, стоящим у трапа.

– Извините, – сказал он. – Одно беспокойство вам с такими помощниками.

– Беспокойство! – Голос летчика прозвучал горько. – Какое беспокойство, мы вам благодарны, что туда летите… Ты еще себе просто не представляешь, что у нас там творится!..

Это и было главное, что они поняли сразу, как только приземлились и выгрузились из самолета в ереванском аэропорту Звартноц: что они себе просто не представляли… Все происходящее здесь происходило как будто в другом мире, который просто невозможно было себе представить из их обычного московского мира.

– Да-а… – протянул бывший «афганец» Василий, обводя взглядом зал ожидания. – Это уж как-то совсем…

Юра и сам не нашел бы точных слов, чтобы объяснить увиденное. Собственно, главным было не то, что виделось, а то, что чувствовалось, просто висело в воздухе: ощущение огромного, слишком большого, слишком всех касающегося горя.

Оно было в обведенных темными тенями глазах женщин, молча сидящих на скамейках и стоящих у стен. Оттого, что все эти женщины были одеты дороже и тщательнее, чем одевались женщины в Москве, – ощущение горя только усиливалось.

Оно было в том, как вздрагивал весь зал, как только оживал динамик: связи со Спитаком и Ленинаканом не было, и родственники ждали здесь, в аэропорту, хоть каких-нибудь известий оттуда…

Мгновенно стихли шуточки и анекдоты, не прекращавшиеся даже в самолете. Все чувствовали одно – растерянность перед лицом этого горя, которое было теперь совсем близко, и всем хотелось одного – поскорее добраться туда, где можно что-то делать, а не стоять в этой жалкой растерянности.

Дорога на Ленинакан была темна и пуста. Кроме автобуса, в который они погрузились в аэропорту, шли туда только редкие «Скорые» со включенными маячками. Обратно не ехала ни одна машина, и было что-то зловещее в этом однонаправленном движении во влажной тьме, под яркими южными звездами.

Молчали, курили, ждали, когда же въедут в город, – и все-таки пропустили этот момент.

В городе стояла такая же тьма, как на дороге; только редкие костры напоминали о том, что здесь еще теплится какая-то жизнь.

– А ехать-то нам куда, знаешь? – спросил Борис у шофера, пожилого армянина.

– Приезжал сюда… раньше, – хмуро ответил тот. – Искать будем.

Искать улицу Кирова, на которой должен был находиться штаб спасательных работ, пришлось долго.

– Не узнаю, ничего не узнаю, да, – повторял шофер, поворачивая то направо, то налево в кромешной темноте. – Улица Кирова тут должна быть – нету…

– Это что ж такое?.. Это ж конец света какой-то… – мрачно произнес за спиной у Гринева Андрей Чернов, инженер-радиолюбитель из Подольска. – Кто б рассказал, что бывает так, не поверил бы…

Юра сидел на первом сиденье, смотрел в лобовое стекло и тоже не верил, что видит все это наяву.

Зловеще молчащий, совершенно темный город. Некоторые дома стоят, как будто ничего не случилось, но подъезжаешь ближе – и видно сквозь пустые оконные проемы, что внутри ничего нет, даже перекрытий не осталось. Другие накренились, как в фантастическом фильме, и кажется почему-то, что их можно поправить, поставить ровно… А больше всего – развалины, развалины, жуткие нагромождения ушедшей жизни.

– Неужели есть еще кто живой? – так же мрачно произнес Андрей. – Не верится что-то…

– Все, ребята, кончили ныть, – сказал Годунов. – Некогда будет, судя по всему.

Насчет того, что будет некогда, Борис догадался правильно. Впрочем, на это и не нужна была особенная догадливость. Все события пошли дальше одной непрерывной полосой, и Юра только изредка отмечал про себя: ничего не видно – значит, ночь, а теперь опять видно – день…

Борис Годунов сразу отправился в штаб – выяснять, где им ставить палатки и что вообще делать.

– Пошли со мной, Юра, – сказал он, почему-то выделив Гринева из всего своего отряда. – Скоординируемся там, насчет бульдозера поинтересуемся, может, сразу выбьем, у нас же есть бульдозерист. Вообще поспособствуешь там, если что…

Но способствовать чему-нибудь в штабе, расположенном в уцелевшем старом здании Дома детского творчества, было бесполезно.

В пустой комнате сидел за единственным столом единственный мужчина – заросший черной щетиной, с красными от двухдневной бессонницы глазами. А вокруг стола, и в дверях комнаты, и в коридоре перед дверьми толпилось множество людей.

– Нэту у меня бульдозер, понимаешь – нэ-ту! – охрипшим голосом говорил этот единственный начальник. – И кран больше нэту, не могу тебе помочь, понимаешь, да? Давай сам копай, сколько можешь, как брата прошу! Техника идет, со всего Советского Союза идет техника!

В минуту оценив обстановку, насчет бульдозера Годунов интересоваться не стал – удовольствовался тем, что ему объяснили, где разместить палаточный лагерь московского отряда.

– Откуда ж она, интересно, идет, техника эта? – неизвестно у кого спросил Борис, когда они с Юрой уже выходили из здания штаба. – А еще интересней, кто под развалинами доживет, пока она дойдет…

Больше вопросов, обращенных в пустоту, Боря не задавал. И скоординировать его действия тоже никого не просил. Все прибывшие спасательные отряды координировались сами собою, сами ориентировались в обстановке и устремлялись туда, где их помощь была необходима в данную минуту.

Только много позже, уже вернувшись из Армении, Юра понял: чтобы сообразить все это сразу, с первых минут в Ленинакане, нужен был живой, быстрый и твердый ум – тот самый, которым, как выяснилось, обладал Боря Годунов.

Даже Гриневу, травматологу Института скорой помощи, привыкшему, что несчастья случаются с людьми ежеминутно, – трудно было осознать такой объем катастрофы. Что же было говорить об остальных – молодых, веселых парнях, проживших жизнь в стране, где не падают самолеты, не гибнут люди, не бывает стихийных бедствий! Зрелище разрушенного города свалилось на них так неожиданно и сразу, как будто они сами стали жертвами землетрясения…

Но задумываться об этом было некогда: каждый час стоил чьей-нибудь жизни, и каждый час был поэтому бесценен.

Юра заглянул в расположение годуновского отряда поздно вечером. Он почти и не работал с ребятами на расчистке развалин – сразу нашел бригаду склифовских врачей и присоединился к ним. Собственно, и искать особенно не пришлось: для работы пригодны были только уцелевший роддом и станция «Скорой помощи».

Андрей Семенович Ларцев, возглавлявший бригаду, даже не удивился появлению Гринева.

– А, и вы здесь, Юрий Валентинович, – только и сказал он, когда Юра заглянул в сестринскую на первом этаже; было часов десять вечера, и врачи обедали. – А я думал, вы в отпуске. Сами, что ли, добрались?

– Ребята помогли, – не вдаваясь в подробности, ответил Юра. – Андрей Семенович, по-моему, целесообразнее было бы, если бы я присоединился к вам.

– Естественно, – кивнул Ларцев. – Мы здесь, знаете ли, на отсутствие работы не жалуемся, всем хватит.

Это было через двенадцать часов после приезда в Ленинакан – бесконечное время! Юра уже и сам не удивлялся ничему, и не удивлялся, что не удивляется Ларцев.

Врачи и сестры не выходили из операционной ни днем ни ночью, не обращая внимания даже на подземные толчки, которыми то и дело сотрясались уцелевшие дома. У каждого из местных врачей погиб кто-нибудь из близких, но работали все одинаково, и этому тоже никто не удивлялся.

– Перекусите с нами? – спросил Ларцев.

– Спасибо, я ел, – покачал головой Гринев.

– Ну, пойдемте тогда. – Андрей Семенович поднялся из-за стола, отряхнул крошки с усов. – Вы где остановились?

Идя вслед за Ларцевым к операционной, Юра еще успел улыбнуться этому светскому вопросу – и больше времени на улыбки не было.

И вот он наконец нашел время, чтобы проведать Борьку. Юре все-таки было немного неловко, что он воспользовался «комсомольской линией» в собственных целях. Да и Боря Годунов стал ему дорог за те первые часы, которые они провели вместе, вытаскивая людей из-под завалов.

Было уже темно, годуновские ребята сидели у костра перед палатками. Казалось, что их ряды поредели, но дело было только в том, что некоторые, плюнув на толчки, перебрались из палаток в уцелевшие дома, чтобы несколько часов сна проводить хотя бы не на земле.

Борька обрадовался, увидев Гринева, и тот вздохнул с облегчением: значит, не обижается.

– Ну, как ты там, Юра? – спросил Годунов. – Не обижают тебя без нас?

– Кому обижать-то? – улыбнулся Гринев. – И когда?

– Это да, – согласился Борис; его подвижное, живое лицо стало печальным, печальны были и круглые, обычно веселые глаза. – А мы в школе так никого живых и не нашли… Швейцарцы виброфонами слушали, собак пускали – думали, может, хоть кто-то… Если б хоть на пять минут позже тряхнуло! – В его голосе прозвучало отчаяние. – Большая перемена началась бы. А так – лежат детки целыми классами… Съешь чего-нибудь, – вспомнил он. – Вас там хоть кормят по-человечески?

За дни, проведенные в хаосе Ленинакана, Боря явно привык рассчитывать только на себя. Представить, что кто-то еще заботится о питании людей, ему было трудно.

– Я не голодный, – покачал головой Юра. – Да и аппетита нет. Устал, наверно.

– А то, – кивнул Борька. – Поди не устал! Да запах еще этот… Мне уже кажется, до конца жизни меня этот запах преследовать будет.

Юра кивнул: ему тоже казалось, что до конца жизни будет преследовать его запах землетрясения – бетонной пыли, трупов, крови, плохого бензина…

Он посидел еще немного у костра и поднялся.

– Пойду, Боря, – сказал Гринев. – Поспать надо. И не спал же вроде давно, а не хочется почему-то. У тебя покурить нету?

Курево было самой большой проблемой. Есть и правда не хотелось нисколько, а курить хотелось просто зверски – и нечего было. Честное слово, хороший повод пожалеть, что «не послушался маму» и не бросил курить!

– Вообще-то нету, но для тебя найду, – улыбнулся Борис. – «Космоса» целых полпачки заначил, еще во Внукове купил. Погоди, себе одну оставлю. А я с женой поругался, – вдруг, без паузы, грустно сказал он. – Прямо перед отъездом, она даже к теще ушла. Да ты ж ее знаешь, – вспомнил он. – Платочек-то, а? Ну вот, та самая. А чего поругались – черт его знает, даже вспомнить теперь не могу…

– Вернешься – помиришься. – Юре почему-то радостно было смотреть в Борькины детские глаза, даже когда в них стояла печаль. – Пока, Боря, увидимся.

– Я тебя провожу немного, – сказал, вставая, Годунов.

Через несколько дней после землетрясения город все-таки выглядел немного живее, чем в ночь их приезда. Или просто они привыкли?

Слышны были звуки работающих бульдозерных моторов, голоса спасателей, грохот растаскиваемых бетонных плит. Прожекторы горели, освещая марсианский пейзаж и фигуры людей на развалинах. Оставшиеся в живых местные мужчины работали у своих домов, пытаясь добраться туда, где когда-то были их квартиры; приезжие спасатели помогали всем подряд.

– Во-он, видишь, тоже наши работают, из Москвы, – показал Боря. – Зайченко у них начальник, из авиационного института, сами альпинисты. Он мне вчера рассказывал, как они в Шереметьеве самолет захватывали. Пришли, билетов нет, конечно. Зайченко к начальнику аэропорта, а тот ему: посадить я твоих ребят не могу, но вон там стоит самолет, если пробьетесь сами, я возражать не буду… Ну, они встали коридором, никого пассажиров не пустили, да и пробились, – улыбнулся Боря. – Что ж это такое, Юра? – секунду помолчав, проговорил он совсем другим голосом. – Как же это может быть, чтобы…

Договорить он не успел, привлеченный чьим-то громким криком.

– Что это там? – обернулся на крик и Гринев.

Вообще-то отчаянному крику удивляться не приходилось. Может, достали еще кого-нибудь из-под развалин – наверное, неживых…

Но картина, которую они увидели на небольшой площади перед полуразрушенными домами, говорила совсем о другом.

На этой освещенной прожектором площади лежали мертвые. Наверное, их положили здесь до тех пор, пока удастся достать гробы, ставшие теперь в Ленинакане едва ли не самым дефицитным товаром. Рядом с трупами темнели фигуры родственников, более страшные в своей неподвижности, чем сами трупы.

И там, среди этих фигур, возникло какое-то движение, оттуда донесся крик.

Отчаянно кричал мальчик-подросток, отталкивая какого-то мужчину, который сначала пытался отшвырнуть его от себя, а потом, оглядевшись, почему-то бросился в сторону, в темноту.

Юра и Борис подбежали поближе.

– Что случилось? – тут же принялся расспрашивать Борис. – Чего он кричал-то, что случилось?

Женщина в черном платке, к которой он обращался, прижимала к себе плачущего мальчика и что-то быстро говорила ему по-армянски.

– Это его мама лежит, – наконец обернулась она к Годунову. – Его мама мертвая, а он остался живой. Он за лавашем пошел, из дому вышел, а до магазина не успел дойти, и остался живой. А маму сегодня нашли мертвую…

– А-а, – протянул Годунов.

Но, оказывается, дело было даже не в этом.

– Этот подлец хотел с его мамы снять сережки! – сквозь слезы воскликнула женщина. – Он подошел, мы ничего не сказали, хотя он не с нашей улицы, мы его не знаем. Но мы ему ничего не сказали, у всех горе, у меня сын здесь лежит… Мы думали, он тоже ищет своих, поэтому ходит среди наших мертвых. А Ашотик, – кивнула она на мальчика, – увидел, что этот над его мамой наклонился и снимает сережки, понимаешь?

– Вот гад! – зло хмыкнул Годунов. – Главное, не он один же…

Юра ничего не говорил, смотрел на вздрагивающего заплаканного мальчика, на женщину, у которой на площади лежал мертвый сын.

А что было говорить? Конечно, не один… Из разрушенных больниц тащили наркотики, это Гринев уже знал. Выходит, и сережки снимают с покойников… И этому тоже не приходится удивляться, потому что все, на что способен человек, обнажено здесь до предела в обе стороны.

– Поймали! – вдруг воскликнул Борис. – Глянь, Юра, поймали!

Двое мужчин вели к площади третьего – видно, того самого. Женщины закричали вокруг, бросились к ним, потом отступили, остановленные криком одного из тех мужчин, что держали мародера.

– Видишь, колец полный карман, – зачем-то сказал Борис, хотя все и так видели, как из кармана плотного, маленького армянина доставали горсть золотых колец. – Да его ж…

Прежде, чем Борис успел договорить, один из мужчин – тот, что доставал кольца, – вдруг отпустил мародера, отступил на шаг в сторону и, быстро засунув руку за пазуху, достал пистолет. Первый выстрел прозвучал сквозь общий крик, второй – уже в полной тишине.

– Пошли, Борь, – сказал Гринев. – Мне работать через три часа, выспаться надо.

На следующий день Годунов сам появился на станции «Скорой помощи» – как раз к концу Юриного рабочего дня, который длился ровно сутки.

То есть за это время Гринев, конечно, иногда выходил из операционной, делал какие-то перерывы, даже, кажется, что-то ел. Но все это было неважно, всего этого он не помнил. Только стояли перед глазами руки, ноги, головы – окровавленные, сдавленные, размозженные…

Юра только что освободился – если можно было назвать освобождением это никак не спадавшее напряжение, – побрился и уже собирался лечь поспать в отведенной для врачей палате, когда вдруг возник в дверях Борька и вытащил его на улицу, за угол больницы.

– Случилось что-нибудь? – спросил Гринев.

В глазах у него все плыло, даже Борино лицо он различал с трудом.

– Да ничего вообще-то. – Голос у Годунова был мрачный. – Так… Юр, у тебя тут спиртику не найдется? – вдруг жалобно попросил он.

Юра невольно улыбнулся. Спирт, конечно, был, и давать его кому-нибудь было, конечно, не положено. Но мало ли чего не положено! Все равно каждый решал сам, что можно и что нельзя: следить за выполнением правил было просто некому.

Боря одним глотком выпил полстакана, поморщился, отодвинул галеты, принесенные Юрой вместе со спиртом.

– Еще чего, градус драгоценный закуской глушить. – Он покачал головой и наконец улыбнулся. – У меня, Юр, знаешь, какое-то мозговое сжатие образовалось. Нет, ей-Богу – от развалин этих, наверно. Мозговая рвота, вот что! Есть у вас такой термин? Чуть не сдох, на тебя вот пришел посмотреть.

– Почему на меня? – удивился Гринев.

Усталость его развеялась как-то сама собою. Впрочем, это всегда происходило с ним от одного вида Бори, он уже успел заметить.

– А бреешься потому что каждый день, – улыбаясь, объяснил Годунов. – Впечатляет! Да ты не волнуйся, я надоедать не буду, посижу пять минут и пойду.

Юра действительно брился каждый день, и не только в Ленинакане. Но если дома ему просто противно было ходить небритым, это было чем-то само собою разумеющимся, то здесь, конечно, было не до того и приходилось заставлять себя бриться – хотя бы перед тем как завалиться спать. Как будто это торопливое бритье стало здесь чем-то большим, нежели простая гигиеническая привычка…

– Ну, я, может, тоже от мозговой рвоты лечусь, – усмехнулся он.

И тут же заметил, что Борино лицо совсем переменилось.

Годунов больше не улыбался, не рассказывал про мозговое сжатие, не просил спиртику. Злое, растерянное отчаяние стояло в его глазах, и от этого они казались еще круглее, чем обычно.

– Юра, как же это может быть? – произнес он, и Гринев вспомнил: что-то такое Борька начал было говорить вчера, но не успел из-за мародера. – Нет, ты скажи мне, как такое может быть? – Он заговорил быстро, горячо, словно торопясь выплеснуть все, что переполняло его, не давало покоя. – Столько народу погибло – ведь тысячи только здесь, а в Спитаке, говорят, вообще мало кто остался, а про села и вовсе забыли… И что? И ничего, вот что! Ну, мы приехали, конечно, если кто на самолет прорвался. Но страшно же смотреть! Мужики плачут, ногтями плиты рвут. Порвешь тут, когда ребенок твой под ними стонет, может, умрет через час… «Техника идет»! – сердито передразнил он. – Нет, я понимаю, стихия и все такое. Так что, выходит, про это никто вообще не думал? Никто, что ли, не знал, что тут сейсмозона, что всякое может быть? И, главное, нету же у нас ничего… Швейцарцы от Красного Креста приехали – е-мое! Виброфоны у них, еще такие штуки, чтоб по тепловому излучению определять, где человек лежит. Прямо, Юр, на экране видно, где у него ноги, где голова… Собаки – и те специально обучены, чтоб людей искать под завалами! А какие, сам подумай, в Швейцарии могут быть завалы? Может, раз в сто лет, и то вряд ли, а они собак научили… Почему это так, можешь ты мне объяснить?

Юра вдруг почувствовал, как одновременно с жалостью к Боре поднимается у него в груди раздражение – может быть, просто от усталости? Ему противно стало: этот круглоглазый комсомольский работник спрашивал у него о том, что прекрасно понимала бабушка, что понимали родители, что сам он знал с мальчишеских лет…

– Это ты меня спрашиваешь? – медленно произнес Гринев. – Ты – меня? А может, я тебя должен спросить?

– Да пошел ты! – Борька вскочил с бордюра, на котором они сидели вдвоем. – Праведник хренов нашелся, пошел ты знаешь куда! Не сердись, Юр, – произнес он, помолчав. – Я ж понимаю… Но я этого дела так не оставлю, помяни мое слово! – Он снова сел, ударил себя кулаком по колену. – Я это все досконально выясню в Москве, вот увидишь! Ладно. – Боря отряхнул стройотрядовские штаны, поднялся. – Спиртику бы еще, да времени нет. Пойду.

– Давай уж теперь я тебя провожу немного, – виновато сказал Юра.

Ему уже было стыдно, что он ни с того ни сего вздумал предъявлять Борьке дурацкие претензии. В конце концов, Годунов сейчас в Ленинакане, а не в комсомольском кабинете. И если бы не он, сидел бы ты, Юрий Валентинович, сейчас в Москве со своими претензиями да локти кусал.

Декабрь в Армении был, конечно, совсем не такой, как в Москве. Морозило только ночью, а днем температура еще держалась плюсовая. И все торопились, торопились расчистить завалы до наступления холодов: все-таки было больше шансов, что по теплу люди выживут под развалинами…

Юра решил дойти с Борисом до угла и сразу вернуться. Действительно, надо было поспать, а потом готовить раненых: вечером самых тяжелых отправляли в Ереван, а оттуда самолетом в Москву. Вместе с ранеными улетала склифовская бригада, на смену которой должна была прибыть новая. Ну, а у него был отпуск, и улетать ему было необязательно.

Но разгуливать по улицам Ленинакана просто так, приятно беседуя с товарищем, было невозможно. А с Борькой особенно.

– А чего это там ребята столпились? – заметил Годунов, едва они отошли на сто метров от больницы. – Глянь-ка, возле дома пятиэтажного?

«Все-то он видит! – с каким-то мальчишеским восхищением подумал Юра. – И что столпились, и что дом пятиэтажный… Какой он теперь пятиэтажный, когда обвалился весь?»

Но Борис уже спешил к «пятиэтажному» дому, и Гринев незаметно для себя пошел за ним.

– Что, Игорь, живого, что ли, нашли кого? – поинтересовался Борис у старшего, высокого парня в черном матросском бушлате – оказывается, и его он тоже знал.

– Найти-то нашли, да вытащить не можем, – ответил Игорь. – Женщина там лежит, живая, только без сознания была. Между плитами лежит, они над ней домиком таким сложились. У нее руки роялем были придавлены, только сейчас ломом отжали, – объяснил он. – Мы уже сверху пробовали до нее добраться – ни фига, сразу плиты расходятся, того и гляди упадут. Вот, сбоку расчистили дырку, только…

– Что – только? – быстро переспросил Борис.

– Только там труп лежит, – нехотя сказал Игорь. – Тоже женщина, закоченела уже. Ну, мы ее пытались вынуть, но у нее ноги плитами зажаты – никак…

– И что теперь?

– Да что… Выходит, распилить ее надо, – так же нехотя сказал Игорь. – Пилой…

– Так чего ж вы ждете? – возмутился Годунов. – Пока живая закоченеет?

– Ну, как-то…

– Где она лежит? – спросил до сих пор молчавший Гринев. – Правда, чего ждать? Давай пилу.

– А ты сможешь? – Лицо у Игоря оживилось, дернулась длинная детская шея. – А мы, понимаешь, никак решиться не могли, – немного виноватым тоном добавил он. – Не приходилось же никому такое… А наверху там, кажется, еще кто-то есть – вроде камешком стучали.

Мертвая женщина, труп которой ему предстояло распилить, чтобы спасти живую, была одета в шелковый японский халат – раньше, наверное, красивый, а теперь в клочья изорванный, засыпанный серой пылью. Лица ее не было видно, да Гриневу и не хотелось видеть ее лицо.

– Может, водки хлопнешь? – сочувственно предложил Игорь. – Все-таки легче будет…

– Не надо, – отказался Гринев. – Я сейчас.

Ему тоже никогда не приходилось делать такое, хотя за эти дни пришлось делать в операционной то, о чем он прежде и помыслить не мог. Конечно, сделать это должен был он, врач, а не Игорь с его мальчишеской шеей, торчащей из взрослого бушлата. Но Юра даже не представлял, что и для него это окажется настолько нелегко – пилить труп… Одно дело в анатомичке, где перед тобою просто кадавр, и совсем другое – вот эту женщину в шелковом домашнем халате…

В щель между плитами он увидел вторую женщину, к которой и пробивались спасатели. То есть увидел только ее лицо у самой щели – совершенно белое, неподвижное, с глубоко запавшими глазами.

«Да она живая ли? – мелькнуло у него в голове. – Может, поздно уже…»

И вдруг, словно отвечая на его безмолвный вопрос, женщина медленно открыла глаза. В них, как в черных ямах, не было уже ни страха, ни боли – только бесконечный, последний мрак.

– А маму? – вдруг прошептала она так ясно, что Юра легко расслышал ее слова. – Мою маму?

– Где мама? – Он приблизил лицо прямо к щели между плитами, чтобы не говорить слишком громко: боялся, что от звуков его голоса сдвинется что-нибудь в хрупком равновесии развалин. – Где мама, вы ее видите?

Удивительно было, что женщина, столько времени проведшая под развалинами, еще понимает что-то в окружающем ее ужасе и даже может говорить. Но она говорила, и Юра явственно слышал ее голос.

– Вот мама, – прошептала она, и Юра понял: это о той самой, труп которой он собирается пилить. – Я ее вижу…

Медлить было уже невозможно. Он снял с себя куртку, накинул на щель между плитами, сквозь которую она видела свою маму, и взялся за пилу.

Она была красивая и, наверное, молодая – хотя трудно было точно определить возраст по ее полумертвому лицу. И длинные, сбившиеся в колтун черные волосы казались седыми под слоем бетонной пыли – или они и стали седыми? На ней был точно такой же шелковый халат, как на ее маме; Юра смотреть не мог на эти цветы, драконов, веера…

Ребята за ноги вытянули женщину из-под плит. С виду все у нее было цело, только кожа была рассечена на виске, запеклась черная ссадина. Но он вспомнил про рояль, которым были придавлены ее руки, сразу посмотрел их – и понял, что медлить нечего.

«Сколько суток прошло? – лихорадочно подсчитывал Юра. – Сдавление, почки вот-вот могут отказать, если еще не отказали».

Ему стало страшно при мысли, что она – живая, завернутая в его лыжную куртку – вдруг умрет у него на руках, когда все уже позади, когда ее нашли, спасли, и больница в ста метрах отсюда!

Гринев беспомощно огляделся. Все, что он знал, что умел, вдруг выветрилось у него из головы при виде этого прекрасного мертвеющего лица…

– Так, мужики! – донесся до него голос Бориса. – Раз, говорите, сверху стучали, вверх и будем долбиться. Только вы станьте вдвоем, держите меня за шкирку и наблюдайте внимательно. Я ж не услышу, если плита падать начнет, а вы меня тогда как раз и оттащите.

Треск отбойного молотка вывел Юру из оцепенения – впрочем, он не больше минуты находился в этом несвоевременном состоянии, держа на руках завернутую в куртку женщину.

– Боря, я ее забираю! – на всякий случай крикнул он, хотя Годунов едва ли мог его расслышать. – Она живая, я ее сегодня в Москву постараюсь отправить!

Глава 7

Зима до Нового года стояла на редкость спокойная: без буранов, без ураганов, – одним словом, без всех природных катаклизмов, которыми сопровождалась едва ли не каждая зима на Сахалине.

Юра даже набрал побольше дежурств в больнице: дел-то в отряде пока, слава Богу, почти не было.

К сожалению, он плохо умел развлекаться. То есть вообще не умел выдумывать для себя, а тем более для других, приятные и необременительные занятия, которые почему-то называются отдыхом, хотя, наоборот, требуют специальных усилий.

У него были все основания считать себя малоинтересным человеком – во всяком случае, для окружающих. И если в Москве, где люди жили все-таки более разобщенно, это почти не было заметно, то здесь, на Сахалине, стало для Юры очевидным.

Он почувствовал это почти сразу, как только прошло то первое время, в которое новый человек еще может считаться приезжим: когда его еще водят за город на сопки, возят в Охотское и в Аниву, показывают, приглашают… Это время кончилось примерно через полгода после прибытия молодого интересного доктора в Южно-Сахалинск, и пора было Юрию Валентиновичу примкнуть к одной из компаний «по интересам», которые сложились в кругу его новых знакомых.

Для этого мало было, например, любить кататься на лыжах, хотя места для этого на сахалинских сопках были благодатнейшие, чем Гринев с удовольствием и пользовался. Но войти в компанию – это было все-таки другое…

Проще всего, конечно, было стать бабником. Для этого у Юры явно были все данные – даже больше их было, чем у признанного главы этой довольно обширной компании Гены Рачинского.

Можно было увлечься обработкой камней. Это было дело благодатное и здоровое: за камешками ходили в самые отдаленные уголки, ночевали в палатках, по дороге купались на безлюдных и живописных пляжах. Знатоки этого дела взахлеб делились секретами ремесла – рассказывали о специальных алмазных пилах, каких-то еще кругах… Юра даже привозил эти самые круги из Москвы по просьбе больничного завхоза Омельченки – покупал в Измайлове, когда ездил в отпуск.

Много было автолюбителей, досконально знавших в своих железных конях каждый винтик. Машины на Сахалине были в основном японские, с правым рулем; они уже и в самом деле являлись не роскошью, а средством передвижения. Юра помнил, как однажды прокатилась по всему Приморью волна народного гнева, когда из Москвы почему-то запретили сдуру этот правый руль. Просто забыли, что именно такие машины привозят во Владивосток из плавания все моряки, и прикрыть этот прибыльный бизнес – это даже не обмен сторублевых купюр, это похлеще будет!

У Юры и у самого была синяя «Тойота», которую он, подзаняв денег, купил на второй год после приезда в Южно-Сахалинск, – подержанная, но вполне приличная. «Тойота» почти не требовала ремонта, а когда требовала, Гринев отгонял ее на сервис и вечером забирал готовую. Возня с карбюратором и стартером его не привлекала.

Была еще рыбалка, которой увлекалось поголовно все мужское население острова. Но увлекаться рыбалкой – это значило не просто ловить рыбу. Рыбы-то здесь водилось столько, что она клевала даже на кусок зеленого поролона; ловить ее было делом нехитрым. Увлекаться рыбалкой – это значило совсем другое, и Гринев с какой-то даже неловкостью понял вскоре, что его не прельщает и это увлечение.

Ему неинтересно было говорить о мормышках, донках, наживках, сетях, секретах подледного лова, неинтересно было обсуждать, где лучше всего клюет корюшка, а где селедка…

Ему не было интересно ничего, что должно быть интересно нормальному мужику, которого к тому же не пилит жена, который волен делать все, что хочет, никому не давая отчета.

«В конце концов, я же работаю, – думал в свое оправдание Гринев. – И с людьми достаточно общаюсь на двух работах, не то чтобы совсем уж бирюк какой-то. И на хрена мне эти мормышки?»

Но саму рыбалку он любил и ездил на нее время от времени. И в компаниях, бывало, ездил, а чаще один. Иногда приятно было провести целый день на морозе, в снегу, и вроде бы ничего не делать, но к вечеру, дома, почувствовать усталость – и не каменную, а живую, бодрящую усталость.

На рыбалку Гринев и решил отправиться в свой последний перед Новым годом выходной.

Юра вышел из дому затемно. Редкие окошки светились в домах, тишина стояла на пустынной, скованной морозом улице. До гаража было недалеко, все снасти он отнес в машину с вечера – и теперь неторопливо шел по тихо скрипящему снегу, один под звездами, радуясь предстоящему рассвету, и дню, и вечеру…

– Ой, Юрий Валентинович, здравствуйте! – вдруг услышал он и вздрогнул от неожиданности – как будто и правда был один в целом мире.

Оля Ким стояла в двух шагах от Гринева и смотрела на него такими радостными глазами, словно встретила под Новый год Деда Мороза. Ее светлая нерпичья шубка поблескивала в свете фонаря – казалось, тоже от радости. На Оле был такой большой пуховый платок, что ее смуглое личико казалось в нем еще меньше и тоньше.

– Доброе утро, Оленька. – Гринев улыбнулся ее радостным глазам. – Ты куда это ни свет ни заря?

– А я не куда, я откуда, – ответила она. – Я ездила к родителям и теперь возвращаюсь обратно.

Тут он заметил, что Оля держит в обеих руках дорожную сумку – тоже слишком большую по сравнению с ее маленькой фигуркой – и еще какой-то сверток.

– Ну, давай помогу. – Юра протянул руку к сумке. – Давай, давай, не смущайся, – повторил он, заметив, что Оля даже отступила на шаг.

– Зачем же? – пролепетала она почти испуганно. – Зачем вы будете носить? Я сама…

Но он уже взял у нее сумку и пошел обратно к дому – и Оля невольно последовала за ним.

На площадке третьего этажа, у лифта, Оля остановилась – как в прошлый раз, когда он провожал ее после пикника.

– Я сама отнесу в комнату, Юрий Валентинович, – сказала она. – Там Ира еще спит, наверно. Извините, что вам пришлось задержаться.

– Да я не задержался совсем, – пожал он плечами. – Я же не торопился, Оля. На рыбалку еду, не к спеху.

– На рыба-алку? – Ресницы ее дрогнули так взволнованно, как будто он сообщил, что едет по меньшей мере в Париж. – Как хорошо…

– Хорошо, – согласился Юра. – Хочешь, вместе поедем?

Он и сам не понял, почему вдруг предложил ей это, и почти пожалел о неожиданно сорвавшихся словах. Но Олино лицо мгновенно осветилось изнутри – и тут же застыло, как будто она ожидала: не откажется ли он?

– Или ты с дороги устала? – спросил Юра, чтобы развеять ее тревогу.

– Я – устала? – Теперь лицо ее просияло так, что впору было зажмуриться. – Как я могла устать, что вы, Юрий Валентинович!

– Тогда поехали? – повторил он. – Знаешь что, я пока пойду в гараж, машину греть, а через полчаса подъеду за тобой.

Всю дорогу до гаража и потом, пока прогревался мотор, Гринев был почти сердит на себя. Что за странный порыв, зачем он предложил ей ехать, ведь так радовался предстоящему отдыху, и тишине, и своему в этой тишине одиночеству… А теперь надо будет что-то говорить, как-то ее развлекать, не молчать же весь день наедине с девочкой.

Но как только Оля села в машину, он сразу почувствовал, что развлекать ее пустыми разговорами не придется.

Она села сзади, и Юра спросил, обернувшись:

– Что это ты туда забралась, как в такси? Боишься меня, что ли?

Трогательно было это ее смущение по пустякам, и ему понравилось необидно дразнить ее, заставляя так смущаться.

Конечно, она смутилась и сразу пересела вперед. И молчала всю дорогу, но не обиженно, а как-то очень естественно – так, что и он не чувствовал неловкости от своего молчания.

По обеим сторонам узко расчищенной дороги высились сугробы; даже ветра за ними не чувствовалось. Пока доехали до места, рассвело, и снег мерцал в прозрачных сумерках синими искрами.

С шоссе свернуть на машине было нельзя: к берегу вели сквозь сплошные снега только узкие тропинки, протоптанные рыбаками. Юра достал из багажника лопату, выкопал в сугробе у дороги «карман», чтобы поставить машину. Точно такие же снежные стоянки были прокопаны рядом; рыбаков в это воскресное утро приехало немало.

Юра взял донки, рюкзак, складную скамеечку и пошел по тропинке к берегу. Снег едва слышно скрипел у него за спиной под Олиными мелкими шагами.

– Одета ты тепло? – вспомнил он. – Если замерзнешь, сразу скажи, в машину сбегаешь погреться.

Сам он был одет точно по погоде: в высоких рыбацких сапогах, в летчицкой куртке на меху и в овчинной шапке, надвинутой до бровей.

– Мне тепло, – покачала головой Оля. – Не беспокойтесь, Юрий Валентинович.

Еще несколько раз за день Юра интересовался, не замерзла ли она. Один раз даже спросил густым, как в сказке «Морозко», голосом:

– Тепло ли тебе, девица?

Но она, кажется, не знала этой сказки – посмотрела удивленно.

Корюшка брала хорошо, и не только у него: над всеми лунками, тянущимися чуть не до горизонта, то и дело взблескивали на лесках рыбины. Но Оля каждый раз так радовалась, когда он вытаскивал рыбу, как будто это было свидетельством Бог знает какой его удачи. И ее повторяющаяся радость нисколько не раздражала, потому что была совершенно искренней.

– Ну, Оля, теперь даже я замерз! – сказал он наконец. – Давай-ка согреемся немного, да и перекусить пора.

Они побежали к машине. Теперь уже Оля бежала впереди, и Гринев видел, как быстро мелькают ее белые валенки, специально надетые на рыбалку.

В машине стоял ясный голубоватый полусвет – из-за сугробов. Гринев завел мотор, достал из бардачка плоскую металлическую фляжку с коньяком. Он забыл взять ее с собою к лунке и очень по этому поводу переживал.

– Дотянись-ка, Оля, там бутерброды возле заднего стекла лежат в пакете, – попросил он.

– А я тоже взяла поесть, – сказала она, разматывая платок. – Я же как раз от мамы всего привезла, что вы любите!

– Откуда ты знаешь, что я это люблю? – удивился Юра.

Оля развернула у себя на коленях плотную бумагу и уже раскладывала на ней пакетики с корейскими блюдами: и такими, какие он часто покупал на рынке, и совсем ему незнакомыми – по-особому приготовленная рыба, что ли… Запахло острыми приправами, и Юра почувствовал, как у него потекли слюнки.

– Вы же сами говорили – помните, на пикнике? – ответила Оля.

Он уже и забыл, что говорил два месяца назад на пикнике, а она, выходит, запомнила.

– Ну, за хороший день, Оленька. – Юра поднял фляжку, отхлебнул коньяк. – Твое здоровье!

– За ваше здоровье, Юрий Валентинович, – тихо произнесла она. – Дайте мне тоже выпить.

– Ты же не пьешь как будто? – удивился он.

– Ну и что? А за вас выпью.

Юра протянул ей фляжку, Оля отпила неумело, слезы тут же выступили у нее на глазах, и она засмеялась, замахала рукой.

Он отхлебывал коньяк, смотрел, как она утирает слезы, как разворачивает очередной пакетик, придвигает к нему… Потом поставил фляжку между магнитофонными кассетами, в обе ладони взял Олино лицо, заставил ее поднять голову и наклонился к ее губам.

«Зачем я это делаю?» – мелькнуло у него в голове.

Но тут же он почувствовал губами ее губы – и все мысли забылись сами собою.

Чувствовалось, что она совсем не умеет целоваться, и пахнущий коньяком рот был по-детски закрыт. Но вместе с тем он мгновенно ощутил другое: неудержимый, к нему стремящийся порыв, в котором не было ни девической скованности, ни смущения – ничего внешнего, зависящего от умения или опыта. Что-то жаркое, первоначальное билось внутри у этой девочки – и Юра почувствовал, что в глазах у него темнеет от этого глубокого жара.

Он не мог оторваться от ее губ, даже когда задохнулся от долгого поцелуя. Оля тоже не пыталась высвободиться; кажется, она не попыталась бы этого сделать, даже если бы дыхание у нее остановилось навсегда, перекрытое его губами.

Когда Юра наконец слегка отстранился от Олиного лица, вглядываясь в ее длинные полузакрытые глаза, – она чуть-чуть повернула голову и быстро поцеловала его руку, по-прежнему лежащую на ее щеке.

Все это происходило в полном молчании, и Юра ладонью чувствовал, как бьется ее сердце у самого горла, как толчками бьется кровь у него в голове, туманя сознание. Он резко качнулся назад, откинулся на спинку сиденья. Потом взял фляжку, стал пить большими глотками.

Оля молчала, даже дыхания ее не было слышно; Юра не смотрел на нее.

– Пойдем, Оленька, еще половим, – сказал он наконец, стараясь, чтобы его голос звучал повеселее. – Согрелись немного – и хватит. А то угорим, пожалуй, в машине. Погублю молодую твою жизнь!

Она медленно повернула голову, подняла глаза, и Юра увидел, что слезы стоят в них, не проливаясь.

– Ну и что? – едва слышно произнесла она. – Мне для вас не жалко жизни.

Они вдвоем вошли в лифт на первом этаже. Оля стояла у стенки, не поднимая глаз, и Юра чувствовал, что она не решается нажать кнопку.

– Куда мы с тобой столько рыбы денем, а, Оленька? – произнес он и сам нажал на кнопку шестого этажа.

«Что ж, Юрий Валентиныч, сказал ты «А», скажи уж и «Б», – подумал он – почему-то невесело.

Глава 8

В новогоднюю ночь Гриневу выпало дежурить в отряде. Ему часто приходилось работать в праздники, и это его нисколько не угнетало. В прошлом году он даже сам предложил второму врачу, Вите Ромадину, подежурить вместо него. Витя как раз накануне забрал из роддома жену с первенцем, было бы просто свинством заставить его провести такой Новый год на работе.

Как Юра ни уговаривал, Оля не захотела уехать на праздники к родителям.

– Оленька, да пойми ты, меня же все равно не будет, – объяснял он. – Я из отряда вернусь первого утром, а вечером мне уже в больницу надо идти. Что тебе от меня радости, от сонного! Ну сама подумай, разве это праздник – одной?

Оля не спорила – она вообще с ним не спорила, ни по какому поводу, – но к родителям все равно не поехала.

– Тогда хоть к девочкам пойди, – сдался он перед ее тихим упорством. – Потанцуй там, что ли.

Но она не пошла и к девочкам – это Гринев понял сразу, как только открыл дверь и тихо вошел в квартиру, не зная, застанет ли ее дома.

На улице еще не рассвело, свет в комнате тоже был выключен, но темно не было из-за лампочек, зажженных на елке. Елку он принес позавчера, а украсила ее Оля уже без него. Купила игрушки, которых у Гринева до сих пор не было, окутала зеленые ветки мишурой, но совсем немного, всего несколькими серебряными нитями. Даже лампочки она нашла такие, как ему нравились: немигающие, в виде маленьких золотистых свечек. Юра действительно не любил, чтобы лампочки мигали и мельтешили, но ей-то он об этом не говорил, да и сам едва ли думал о такой мелочи.

Оля догадывалась обо всем, чего ему хотелось; он понял это в первый же день, когда вернулся с работы в квартиру, в которой теперь была она.

Оля тогда навела особенный, ему неведомый порядок. Все разложила по местам, все перетерла и вымыла, но при этом каким-то удивительным образом не переставила ни одной вещи, положение которой было ему привычно.

Его чашка с потускневшим медвежонком стояла именно там, где он всегда ее ставил без видимой необходимости, – на письменном столе. В нетронутом порядке лежали его книги и записи. Его кожаные домашние тапки без задников были до блеска натерты, как выходные туфли, но стояли на прежнем месте в прихожей, не сдвинутые ни на сантиметр.

Оля словно прислушивалась в его отсутствие к вещам, к которым он прикасался, и вещи неслышно говорили ей: он делает так, он любит вот это…

Юру так поразила тогда эта догадка, что он даже хмыкнул от удивления, надевая свои сияющие тапки.

– Ты так хорошо убрала, – сказал он, обнимая вышедшую в прихожую Олю. – Спасибо, Оленька…

– У вас было очень чисто, – покачала она головой. – Мне совсем ничего не пришлось делать.

И теперь, новогодним утром, Оля тоже ждала его дома.

Юра вошел в комнату, увидел зажженную елку, накрытый стол, на котором среди тарелок с разноцветной едой таинственно поблескивали два высоких бокала, и Олю, спящую на диване.

Видно было, что она то ли встала незадолго до его прихода, то ли не ложилась совсем. Диван был сложен, постель с него убрана, а сама спящая Оля была одета в переливчатое вечернее платье. Ее открытые плечи, смуглые и тонкие, были зябко сведены, ноги в маленьких туфельках на шпильках поджаты калачиком.

Юра неслышно обошел вокруг стола, присел на край дивана рядом с Олей и, наклонившись, поцеловал ее голое плечо. Она тут же открыла глаза, села – и сразу обняла его, всем телом прижалась к его груди.

– Как же я уснула? – произнесла она удивленно и быстро.

Сон еще стоял в ее глазах, и она даже головой тряхнула, чтобы прогнать остатки сна.

– С Новым годом, милая. – Юра приподнял ее лицо, как сделал это тогда, в машине, всего неделю назад, и так же поцеловал – долго, до темноты в глазах. – С новым счастьем!

Он вошел в комнату не раздевшись, весь засыпанный снегом; Олины щеки сразу стали мокрыми от его дубленки. Снег мгновенно растаял на его волосах, а сам он еще не отогрелся в тепле, еще чувствовал внутри себя холодную свежесть зимнего утра.

– Как руки у тебя замерзли, Юра… – сказала Оля.

Она зажмурилась, как котенок, прижалась щекой к его ладони. Потом взяла его руки в свои, поднесла к губам, подышала на них, засмеялась, поцеловала и приложила к своей груди, низко открытой вечерним платьем.

Юра почувствовал, что голова у него начинает кружиться от ее тихого дыхания, от тепла маленькой груди, от всего ее гибкого, горячего тела, прижавшегося к его ладоням.

Это было то самое, что он почувствовал сразу, когда впервые поцеловал ее: она, неопытная девочка, была так глубоко, так неудержимо страстна, и именно к нему страстна, что и сам он вспыхивал мгновенно, от одного прикосновения к ней.

Конечно, надо было восхититься ее нарядным платьем, и празднично накрытым столом, и елкой, и всем ее милым ожиданием, – но у него уже не было сил на то, чтобы говорить что-то, улыбаться… Он так хотел ее, так всю ее захотел сразу, не медля ни минуты, что руки у него задрожали, и весь он задрожал от нетерпения.

И Оля сразу почувствовала это, и тоже не стала задавать всех этих прелестных, кокетливых вопросов: как тебе нравится, а это, а это?.. Пока он, едва не отрывая пуговицы, расстегивал, сбрасывал на пол дубленку, стягивал свитер, она уже искала язычок «молнии» на его джинсах, помогала ему снять их скорее, скорее, обнимала его бедра, прижимаясь щекой, и одновременно тянула вниз свое блестящее платье, под которым были только кружевные черные трусики. Он едва с ума не сошел, увидев ее голое смуглое тело с этой узкой полосочкой…

Вся она была тоненькая, маленькая, но совсем не хрупкая – наоборот, гибкая, как стебель актинидии, и обнимала его всем телом, отдавалась ему вся, как он и хотел.

Это даже в первый раз было так, в первый вечер, когда Юра привел ее к себе после рыбалки и думал, как бы не напугать своим порывом – довольно грубым, он сам это чувствовал. Но она и тогда совсем не испугалась, и тогда отдалась ему безоглядно и мгновенно, чуть не на пороге, он еле успел до дивана с нею дойти.

И даже когда он догадался, что ей становится больно, и попытался приостановить себя, быть хоть немного нежнее, осторожнее, – она, почувствовав эту его попытку, покачала головой быстро и отрицающе, прильнула к нему еще горячее, еще крепче – и он больше не пытался сдерживаться.

И теперь Оля ответила на его желание так, как он ожидал. Даже стон ее, когда он наконец освободился от одежды и упал на нее сверху, вдавил в диван, был такой, как ему хотелось услышать, – ничем не сдерживаемый стон желания. Он и сам застонал, хотя еще только прикоснулся к ней, еще не успел даже развести ее ноги – стройные, довольно длинные для ее маленького роста.

Юра не мог понять: успела ли она привыкнуть, приладиться к нему за неделю, или с самого начала ей было хорошо? Да это было теперь и неважно… Ей было хорошо – он безошибочно чувствовал по ее коротким вскрикам, и по тому, как вся она вдруг натягивалась, словно леска, и по сжимающему биенью вокруг его напрягшейся, погруженной в ее тело плоти… Наверное, действительно привыкла, почувствовала его: Юра оторваться от нее не мог всю эту неделю – к счастью, почти свободную от ночных дежурств. Ночами они не спали совсем, и выдался даже один день, когда оба были свободны, и в этот день они, кажется, тоже не вставали с постели.

На работе Гринев ходил как сомнамбула и думал только о том, как вернется домой, а там будет она, и вся она будет для него… И знал, что Оля тоже ждет сейчас минуты, когда он войдет, и обнимет, и вздрогнет от желания…

Оказывается, она и диван успела раскинуть, пока он раздевался. Задыхаясь, Юра перекатился на спину, посадил Олю на себя. Теперь она раскачивалась над ним, как цветок на гибком стебле, а он чувствовал, что готов до бесконечности оставаться у нее внутри, изнемогая, и чтобы волны наслаждения поднимались и опадали в такт ее движениям…

Он то брал в ладони ее грудь, едва удерживая себя от того, чтобы не сжать изо всех сил, – так мало ему было простого прикосновения к ней – то снова опускал руки на ее колышущиеся бедра.

Иногда, не переставая двигаться на нем, Оля наклонялась к его груди, целовала ее, ласкала языком, потом слегка покусывала его подбородок, приникала к губам… Ее спина при этом как-то особенно выгибалась, и он совсем с ума сходил от ее изгиба под своими ладонями, от движений ее твердого языка, осторожного прикосновения острых и нежных зубов.

«Если бы она вот так губами, зубами сейчас…» – вдруг мелькнуло у него в голове.

Но тут же он почувствовал, что не в силах больше удерживать то, что рвалось у него изнутри. Судорога прошла по его телу – и, ощутив ее, Оля сразу упала ему на грудь, и обнимала его плечи все время, пока их сводила эта сладкая судорога, и коленями сжимала его бедра, словно помогая им приподниматься, вбиваться в нее, внутрь ее, резкими, неудержимыми ударами.

Пот выступил у Юры на лбу крупными каплями; Оля целовала его лоб, губами их собирая. Волна его желания спала – правда, он уже знал, что ненадолго. Но пока его страсть была удовлетворена, и Оля опять делала именно то, чего ему хотелось: была уже не страстна, а нежна с ним, уставшим…

– Милая ты моя, – наконец произнес Юра, обнимая ее, пригибая ее голову к своему плечу; ему всегда было немного стыдно, что он ни слова не может ей сказать в горячечные минуты. – Спасибо, девочка ты моя милая. Я и думать не мог, что так будет с тобой… Такая ты маленькая была, такая смущенная – и вдруг…

Оля приподняла голову от его плеча, заглянула ему в глаза.

– Почему? – спросила она растерянно и почти испуганно. – Почему ты так говоришь, Юра? Ты думаешь, я до тебя с кем-то научилась?

Юра не выдержал и расхохотался над ее словами, а еще больше – над ее испуганным тоном.

– Не думаю, не думаю. – Он ласково, успокаивающе погладил ее по плечу. – Да это и неважно, Оленька.

– Как же неважно? – Оля покачала головой так серьезно, что он снова улыбнулся. – Если мужчина – неважно, а если женщина, то очень даже важно.

– Ну и стол! – наконец вспомнил Юра и сел на диване. – Ну и стол, ну и елка, ну и платье! Я просто остолбенел, когда увидел.

– Правда? – обрадовалась Оля.

Цвет ее смуглого лица не менялся, когда она радовалась или смущалась, но легко было распознать по интонациям: вот сейчас она покраснела, вся зарделась.

– Конечно, правда, – подтвердил он. – Ну-ка, бесстыдница моя, надевай свое платье умопомрачительное и давай с тобой выпьем за Новый год!

Ему было хорошо, легко, ему было почти весело. Он чувствовал благодарность к этой ласковой и страстной девочке – за ее безоглядную преданность и любовь, за то, что с нею наконец исчезло у него ощущение нечистоты, грубости в отношениях с женщинами, которое так мучило его все последние годы.

Оля подхватила свое платье и убежала в ванную. Там зашумела вода, зазвучал ее тоненький голос. Она напевала какую-то веселую песенку, слов которой Юра не смог разобрать, рассеянно к ним прислушиваясь.

– Что это ты пела? – спросил он, когда Оля вернулась. – По-корейски что-нибудь?

– Нет, – ответила она. – По-русски. Про стюардессу.

– Высоцкого? – удивился он.

– Нет, про стюардессу по имени Жанна. «Ангел мой неземной, ты повсюду со мной, стюардесса по имени Жанна», – пропела она тоненьким своим голоском. – А ты разве не слышал эту песню? Ее часто по радио передают.

– Не слышал, ангел мой неземной. – Невозможно было сдержать улыбку при виде этой ее милой серьезности! – Просто не прислушивался, наверное. А по-корейски можешь спеть?

– Не-а… – Сожаление выразилась на ее лице оттого, что она не может исполнить его пустячную просьбу. – У меня бабушка очень много знает корейских песен, а мама уже поменьше, а я и совсем не знаю… Не научилась!

– Ну и ладно, – махнул рукой Юра. – Садись, я сейчас.

Пока он мылся, переодевался в приготовленные для него брюки и свежую рубашку, Оля зажгла свечи на столе.

– И подсвечники еще! – вернувшись, изумился Юра. – Хрустальные, что ли? Необыкновенная ты все-таки девочка…

– Почему? – снова удивилась она.

Удивляясь, она наклоняла к плечу свою маленькую, с блестящими густыми волосами головку и смотрела словно бы снизу. Впрочем, она и так смотрела на него снизу вверх – маленькая, влюбленная. Юра иногда ловил себя на том, что ему неловко встречать этот ее взгляд, полный любви и благоговения. Но тут же накатывала волна нежности к ней, и он забывал неловкость.

Так же, как, подхваченный страстью, забыл первую мысль, мгновенно мелькнувшую тогда, в машине: «Зачем я это делаю?»

– Да, подарок-то! – вспомнил он, уже сев за стол. – Хотел под елочку, но елочки ведь не было еще, когда я уходил. Ну, представь, что я сам Дед Мороз.

Накануне он спросил Олю, что она хочет в подарок, и, неожиданно для него, она ответила, что хочет японскую хлебопечку.

– Зачем это? – поразился Юра.

По правде говоря, он ожидал услышать, что ей ничего не надо, и спросил просто так, на всякий случай.

– Получается очень вкусный хлеб, – объяснила Оля. – Я ела у тети. И есть такая программа, чтобы включить на ночь, а утром будет свежий! Ты же любишь свежий хлеб, а у нас черствый всегда привозят зимой.

– Глупости, Оля, – сказал он тогда. – Куплю я тебе потом эту хлебопечку. Что это за подарок на Новый год? Скажи еще, стиральный порошок.

В итоге всех расспросов Юра чуть вообще не забыл про подарок для нее; в последнюю минуту вспомнил, когда ехал вчера на дежурство. И купил, по его представлениям, первое, что попалось на глаза в ювелирном магазине на улице Ленина: нитку ровного розоватого жемчуга и сережки – крупные жемчужные капли. Впрочем, выбор оказался хоть и поспешным, но удачным. В жемчуге чувствовалось то же чистое очарование, что и в Оле, он как будто специально был для нее предназначен.

Но Юра никак не ожидал, что этот подарок приведет ее в такое смятение.

Открыв длинную голубую коробочку, Оля побледнела так, что это было заметно даже при ее смуглоте: лицо стало едва ли не серым. Она смотрела на украшение, матово сияющее на черном бархате, и не прикасалась к нему.

– Что же ты не примеришь? – спросил Юра. – Не нравится тебе?

– Мне – не нравится? – Оля наконец взглянула на него, и он увидел, что маленькие слезы блестят у нее на ресницах. – Я…

Тут она заплакала так жалобно, что он просто испугался.

– Оленька, да что это с тобой? – Юра притянул ее за руку, посадил к себе на колени. – Что случилось, скажи мне!

– Я… Просто я… – Она последний раз всхлипнула, вытерла слезы и улыбнулась. – Я просто не ожидала… Это так красиво, Юра! Я не ожидала, что ты будешь так много думать обо мне… Может быть, у нас это просто не очень принято, – смущенно проговорила она.

– О Господи! – Он облегченно вздохнул. – Малое ты еще дитя, Оля. У вас не принято, а у меня принято. Да ты посмотри на себя – молоденькая, красивая какая! Почему мужчине не подарить тебе что-нибудь такое… блестящее? Радоваться надо, а ты ревешь!

– Я радуюсь, Юра, я очень радуюсь!

Ее глаза в самом деле засверкали, она мгновенно повеселела, снова стала похожа на звонкоголосую птичку. Юра застегнул маленький замочек у Оли на шее; сережки она вдела в уши сама. Жемчуг трогательно обвился вокруг ее тонкой шейки.

– Ну, пора выпить, выпить наконец и закусить, – весело поторопил Юра. – Запахи какие от стола идут, у меня уже слюноотделение как у бульдога. Сама же наготовила, и сама страдает тут по пустякам, вместо того чтобы поесть по-человечески!

Она радостно засуетилась, принялась накладывать на его тарелку пестрые закуски, выпила с ним шампанского, побежала на кухню, где, оказывается, томилось в духовке горячее, потом принесла свой подарок – теплый и мягкий темно-синий шарф и такие же перчатки – по поводу которого он выразил бурный восторг.

– Это тебе к глазам очень пойдет, – объяснила Оля, накидывая шарф ему на шею. – У тебя такие глаза красивые, Юра, ты даже не можешь себе представить!..

Она и потом говорила ему об этом – когда уже лежали рядом в постели и синий поздний рассвет едва высвечивал их лица.

– Ты такой красивый, Юра… – тихо говорила Оля, осторожно обводя пальцем его профиль. – Я когда тебя увидела, мне даже страшно стало…

– Почему? – улыбнулся он, не открывая глаз, прислушиваясь к ее легким прикосновениям. – Подумала, я тебя съем?

– Я ничего не подумала. – Он почувствовал, как она покачала головой; волосы мазнули его по лицу. – Я тебя так полюбила, что не понимала, как смогу жить без тебя. Ты не думай, я не потому тебя полюбила, что ты красивый. Но ты все-таки такой красивый, что невозможно смотреть… Глаза у тебя как небо перед рассветом, губы у тебя как у птицы крылья, руки у тебя сильнее моря…

Она шептала тихо, убаюкивающе, и так же тихо целовала его лицо, его закрытые глаза. Потом положила голову на подушку рядом с ним и затихла.

Юра открыл глаза, повернулся к Оле, стараясь не разбудить ее своим движением. Оля спала, чуть приоткрыв губы; нитка жемчуга млечно светилась на ее обнаженном теле.

Он вглядывался в ее спящее лицо со странным чувством. Что-то знакомое было для него в этом чувстве, но он не мог понять, что же. Нежность, жалость и вместе с тем почему-то тревога, даже стыд – а отчего, перед кем?

Черты ее спокойного лица были тонки и правильны особенной, непривычной ему восточной правильностью. Но несмотря на непривычность, он чувствовал, как гармонично ее лицо – с большими темно-розовыми губами, слегка отливающими лиловым, и длинными глазами, и выступающими скулами.

Оля улыбнулась во сне, и Юре стало неловко, что он так ее рассматривает. Теперь, когда желание не сжигало его, вдруг снова некстати вспомнилось то, о чем он совсем было позабыл: «Зачем я это сделал?..»

Это и было единственное, что не давало ему покоя. И по самому существованию этой мысли Юра понимал, как сильно он переменился. Прежде он ни за что не стал бы задавать себе подобных вопросов.

С Соной он не спрашивал себя ни о чем.

Глава 9

В Москву Гринев вернулся последним самолетом с пострадавшими из Ленинакана.

Завалов было еще много, их по-прежнему разбирали днем и ночью. Приехал и уехал Предсовмина Рыжков, наконец пришла техника, о которой говорили в первые дни, прибыли вместе с техникой бульдозеристы, экскаваторщики, крановщики со всего Советского Союза.

Но живых под споро разбираемыми завалами давно уже не находили и оперировать было некого.

– Ну, это уже без нас разберут, – сказал ему на прощанье Боря Годунов. – Хоть что-то мы все-таки сделали, Юра…

Борька улетал в один с ним день, но не в Москву, а в Таджикистан, откуда пришло известие о новом землетрясении.

– Вот что значит високосный год! – возмущался Борька, как будто кто-то наверху плохо распоряжался временем. – Только успевай поворачиваться… А у меня уже, знаешь, по-моему, синдром образовался. Интересно, как его назовут – армянский, наверно?

Юра понимал, о чем говорит Годунов. Он и сам не мог представить, как все будет дальше. Вот он вернется в Москву – и что? Станет жить так, как будто ничего этого не было?

– Ты поосторожней там, в Гиссаре-то, – сказал Гринев. – Следи хоть, чтоб плиты на голову не падали.

– Какие там плиты, – махнул рукой Борис. – Там же кишлаки, ишаки, сакли. Как-нибудь… Да, а девушка твоя как? – вспомнил он.

– Какая моя девушка? – притворился Гринев.

– Известно какая – которую ты в больницу на ручках отнес, – хитро усмехнулся Борька. – Красивая, между прочим, девушка…

– Когда это ты успел разглядеть? – привычно поразился Юра, вспомнив, как самозабвенно долбил тогда Борька нависшую над ним плиту.

– Ну, красивую-то девушку сразу разглядишь, – резонно заметил Годунов. – Живая она?

– Была живая, – кивнул Юра. – В тот же день в Москву отправили.

– А наверху умерла, – сказал Борис; знакомая темная тень мелькнула по его только что веселому лицу. – Та, что камешком стучала. Еще теплая была, когда продолбились. А мальчик с ней лежал, годика три, тот давно закоченел. Сын ее, наверно…

Девушка, имени которой Юра так и не узнал, действительно была жива. Правда, она не приходила больше в сознание, и непонятно было, что с ней – кома, травматический шок?

– Я бы не рисковал, Юрий Валентинович, – покачал головой Ларцев, осмотревший девушку сразу, как только Гринев принес ее в больницу. – Жалко, я понимаю, но лучше все-таки отнять ей кисти, правую уж точно. Береженого Бог бережет!

– Но ведь сегодня самолет, – напомнил Юра. – Я бы тоже не задумывался, если бы не это, Андрей Семенович!

– Это, конечно, шанс… – задумчиво протянул Ларцев. – Что ж, Юрий Валентинович, рискнем, – наконец решил он. – Повезем так, а дома уж попытаемся. Хорошая тема будет вам для диссертации, а? – улыбнулся он напоследок.

Меньше всего Юра думал сейчас о диссертации. Дико прозвучало здесь для него это слово.

Он заглянул в палату, в которую положили неизвестную девушку, незадолго до отправки. Поспать ему так и не пришлось, но об этом он забыл. Большинство людей находились в эти дни в таком состоянии, что просто не чувствовали усталости, голода и прочих физиологических неудобств; все было сметено мощным нервным подъемом.

Девушка лежала у окна, голова ее была отвернута, лицо сливалось с подушкой, только краснела промытая ссадина на виске. Прозрачная трубочка тянулась от капельницы к ее плечу, к подключичному катетеру. Юра пробрался по узким проходам между кроватями, остановился над нею.

Она так странно притягивала его, он сам не мог объяснить себе этого притяжения! Наверное, дело было в том, что он держал ее на руках в те, первые минуты, что он пережил этот первый страх за нее, за ее угасающую жизнь.

И вот теперь он смотрел на ее лицо и радовался, что в нем, неподвижном, все-таки не чувствуется больше ужасной мертвенности черт.

Черты ее лица были привлекательны и сами по себе, независимо от Юриной тревоги за нее. Девушка была молода, ему не показалось сгоряча. И эта прелесть ее молодости так усилилась близостью смерти, стала такой пронзительной, что Гринев глаз не мог отвести от ее высокого белого лба, мягкого абриса щек, темных теней под глазами – то ли от перенесенных страданий, то ли просто от длинных густых ресниц…

Ему хотелось знать, как ее зовут, чтобы найти ее в Москве. Но вместе с тем он понимал, что найдет эту девушку, даже не зная имени: по тому чувству, которое охватывало его при взгляде на нее.

«Да ее же в Склиф отвезут, какие поиски!» – напомнил он себе, почему-то стараясь отогнать свои странные мысли.

– Она и сейчас живая, надеюсь, – повторил он, глядя мимо Бориса. – Завтра узнаю…

На работу Гринев вышел на следующий день по возвращении. А если б можно было, так и остался бы в больнице, куда прямо из аэропорта приехал с ранеными. Но пострадавших приняли в приемном покое, а его отвезли домой на той же «Скорой».

– Круто вам пришлось, – заметил шофер, едва взглянув на Гринева. – Не рвитесь уж теперь, доктор, отдохнуть вам надо. Выпить, отоспаться, в ванне отлежаться…

К собственному удивлению, Юра не чувствовал ничего, что должен чувствовать человек, вернувшийся из такого пекла. Ему не хотелось отмокнуть в горячей ванне, отоспаться в чистой постели, наесться домашней еды. Он и ел-то только для того, чтобы не обидеть маму.

Надя то и дело выходила из кухни, где что-то шкворчало и пахло, в комнату, где Юра сидел в глубоком старом кресле, которое бабушка Миля всегда называла вольтеровским, хотя, кажется, вольтеровское кресло должно было выглядеть как-то иначе.

– Что тебе еще дать, Юрочка? – спрашивала мама, прикасаясь к его мокрым волосам неповторимым своим движением, которое он знал и любил раньше, чем помнил себя. – Еще выпьешь бульону?

Бульону ему не хотелось – даже маминого, крепкого и ароматного; он и одну чашку едва в себя влил.

– Лучше водки, мам, – сказал он, виновато улыбаясь.

Хрустальный графинчик с водкой, стоящий перед ним на столике, был уже пуст, а желанное освобождение так и не наступало.

– Ева еще принесет сейчас, – кивнула Надя. – Наверно, нету в нашем магазине.

По дороге Юра попросил шофера остановиться у табачного киоска – сигареты, купленные в ереванском аэропорту, давно кончились – и вздрогнул, едва ступив на асфальт.

Кругом шумели машины, громко разговаривали люди, слышались все звуки большого, живого, родного его города, его Москвы, такие знакомые и любимые. А он стоял посреди улицы и слушал, как утробно вздрагивает асфальт, и не мог понять, что же это за гул такой, откуда он исходит, что сейчас произойдет? Пока не догадался наконец, что это просто линия метро проходит где-то рядом…

«Скорее бы на работу, – с тоской подумал Юра. – А сегодня уснуть бы, и ничего больше не надо».

«Свою» девушку Гринев увидел в первое же утро, во время обхода.

Во второй травматологии лежали девятнадцать тяжелых из Армении, и почти все с ампутациями. По коридору то и дело сновали черноглазые, черноволосые женщины с кастрюльками и сковородками – из кухни в палаты и обратно.

Присутствие родственников всегда поощрялось, хотя и создавало, конечно, некоторые неудобства, особенно когда те норовили принести болезным бутылочку-другую «от стресса» или прорваться к больному всей семьей во время карантина.

Но в этом вопросе заведующий второй травмой Светонин имел твердую позицию.

– Надо же понимать, кто у нас лежит, – говорил Генрих Александрович. – И каково им, и в каком состоянии родственники находятся. А то я тут недавно выхожу из реанимации, под дверью женщина стоит, плачет, а на нее уборщица орет: отойди, мол, не видишь, полы мою! Как будто та сюда от нечего делать забежала…

Армянские женщины сновали с кастрюльками, переговаривались гортанными голосами, катили к перевязочной каталки со своими и чужими больными, выносили судна, совали шоколадки медсестрам, что-то рассказывали врачам, плакали…

Шла обычная больничная жизнь, и в этой обычной жизни Юра увидел свою девушку.

Он не ошибся тогда, в Ленинакане, когда подумал, что узнает ее не по имени и даже не по лицу, а по своему чувству. Она лежала в шестой палате у окна, и он узнал ее сразу, как только открыл дверь.

Завотделением пытался объясниться с сухонькой старушкой, лежащей у входа. Старушка не говорила по-русски, молодая женщина с соседней кровати переводила, тоже подбирая русские слова, другие наперебой подсказывали, и от всего этого в палате поднялся легкий галдеж.

Гринев прошел через всю палату и остановился у ее кровати. Она немного переменилась за то время, что прошло после Ленинакана, и он не сразу понял, в чем состоит перемена. То, что он почувствовал при виде ее, осталось неизменным.

«Волосы короткие, – наконец догадался Юра. – Ну конечно, волосы у нее спутались, пришлось остричь. Кому здесь было ее расчесывать?»

– Здравствуйте, – сказал он. – Вы меня не помните?

Девушка медленно подняла на него глаза, и он растерялся под ее взглядом, как мальчик.

Глаза у нее были – как у Царевны Лебеди на врубелевской картине. И точно так же казалось, что она никогда не отведет взгляд, всегда будет смотреть на тебя.

Брови разлетались до висков, и от этого лицо девушки выглядело одновременно суровым и беспечным.

Но глаза ее не были ни суровы, ни тем более беспечны; что-то совсем другое застыло в них. Это была такая полная, такая безысходная тоска, что невозможно было выдержать ее медленный взгляд исподлобья.

Девушка молчала.

– Не помните? – повторил Гринев, прямо глядя в черные провалы ее глаз. – Мы виделись с вами в Ленинакане. То есть это я вас видел, а вы, конечно, не помните, вы же без сознания были…

– Почему же, я помню, – произнесла она наконец. – Вы меня вытащили из-под завала, а потом надели свою куртку и отнесли в больницу. Я все хорошо помню, – повторила она, и лицо ее болезненно дрогнуло при этих словах.

– Моя фамилия Гринев, зовут Юрий Валентинович, – сказал он. – Я ваш палатный врач.

– Меня зовут Сона, – произнесла она таким тоном, каким отвечают английский урок. – Сона Туманян. Спасибо, что вы меня спасли.

Юра стоял в растерянности, не зная, что вообще можно говорить, глядя в эти мертвые глаза.

– Дайте я посмотрю ваши руки, – попросил он наконец. – Вам повезло, что сразу был самолет. Иначе пришлось бы…

– Да, повезло, – кивнула Сона, и глаза ее на мгновение вспыхнули, но таким горьким, таким нерадостным огоньком, что Юре стало не по себе. – Очень повезло.

Смотреть ее кисти под гипсом, собственно, не было особенного смысла. Но он все-таки осмотрел кончики ее пальцев, подержал загипсованные руки в своих руках и снова положил на одеяло. Сона при этом даже не взглянула на них, как будто это были какие-то отдельные, посторонние ей предметы.

– Скажите, что с моей мамой? – вдруг спросила она. – Здесь никто не знает… А вы знаете, я чувствую.

Кажется, это было единственное, что ее еще волновало: голос у нее переменился, когда она задала этот вопрос.

Юра молчал. Он понимал, что каждая лишняя секунда молчания уже является ответом, и все-таки не мог себя заставить сказать ей хоть что-нибудь.

«Пустая правда… – вдруг вспомнил он. – К чему она ей сейчас?»

– Здесь вашей мамы нет, – твердо произнес он. – Значит, надо будет искать, надо будет звонить, писать. Это все можно сделать, Сона! У вас есть еще родственники?

– Есть, – кивнула она. – Были… Тетя Света, мамина сестра, в том же доме жила, прямо над нами. Может быть, она жива? У нее сын Вазгенчик, три года. Вы ничего не слышали о них?

Она спрашивала быстро, лихорадочно, и больше не поднимала на него глаз. От этого с ума можно было сойти: еще, значит, и тетя с ребенком…

– Мы все это выясним в ближайшее время, – повторил Гринев. – А сейчас вам надо подумать о себе. Надо постараться…

– Зачем? – перебила она. – Постараться жить, так вы скажете, да? А зачем – вы не знаете?

– Ну, как… – не нашелся с ответом Юра. – Вы молодая женщина, у вас все впереди…

– Вы думаете? – усмехнулась Сона.

Светонин наконец подошел к ее кровати, спросил о самочувствии, она ответила, и Гринев вздохнул с облегчением, отойдя на шаг в сторону. Но взгляд ее все равно чувствовался, куда ни отойди.

О маме ее Юра, конечно, ничего выяснять не стал. А о тете на всякий случай послал запрос в Ереван через ЦК комсомола, как только Годунов вернулся из Таджикистана. Хотя по Сониному описанию было похоже, что ее тетя Света и братик Вазгенчик – те самые, к которым не успели пробиться наверх спасатели.

Он обо всех послал запрос: и о тете Свете, и о дяде Левоне, жившем на улице Кирова, и о семье дяди Левона, и о Тигране Самвеляне, о котором Сона сказала, что это ее жених.

Услышав про Тиграна, Юра невольно напрягся. Но, конечно, запрос послал и о нем – до глупостей ли!

Ответ пришел довольно быстро – видно, Борька ускорил, как и пообещал. Но, получив ответ, Юра подумал: лучше бы продлились их поиски хотя бы годик…

Не осталось никого – ни тети с сыном, ни дяди с его семьей, ни Тиграна. Отсюда, из Москвы, это могло показаться невозможным: столько народу, у одного Левона Аванесяна было пятеро детей, хоть кто-нибудь должен же был уцелеть! Но Юра-то помнил, что там творилось: многоэтажные дома скручивались спиралями, под развалинами находили только щепки от крупных вещей – от диванов, шкафов, пианино. И школу, в которой мертвые дети лежали целыми классами, он тоже помнил…

Но сообщить об этом Соне – нет, это было выше его сил! Когда он сказал, что послал запрос, что его друг из ЦК комсомола будет внимательно следить за этим делом, – она немного оживилась, даже щеки порозовели.

– Я вам очень-очень благодарна, – сказала Сона. – Я не знаю, как смогла бы сама, Юрий Валентинович, если бы не вы…

Сону, единственную из всей палаты, никто не приходил проведать. Правда, армянские родственницы ухаживали и за нею, наравне со своими больными кормили ее фруктами и свежим мясом с Центрального рынка. Но разве в этом было дело!

Гринев старался говорить с ней как можно больше и чаще, и никто не удивлялся, что палатный доктор задерживается возле Сониной кровати дольше, чем возле остальных. Несчастная девушка, такое горе, такое горе, вай мэ, найдется ли у нее кто-нибудь живой?

Но руки ее, к счастью, заживали хорошо, гораздо лучше и быстрее, чем можно было ожидать.

– Вот снимем вам гипс, Сона, – сказал Гринев однажды утром, – совсем по-другому себя почувствуете. Вы даже не представляете, какое это чудо, что руки удалось сохранить! Зря, думаете, студентов к вам водят? Да что там руки – как вы вообще выжили, это ведь чудо не меньшее! Голову ушибло, столько времени была сдавлена правая кисть, представляете, что это такое? Почки могли отказать, шока вы могли не выдержать – и все это позади, вы живы, и теперь…

– Скажите, Юрий Валентинович, они ведь двигаться уже не будут? – перебила она.

– Кто? – не понял Гринев.

– Кисти, пальцы – никогда?

Какие-то странные, едва ли не оживленные интонации прозвучали в ее голосе, и он насторожился.

Сона чувствовала себя гораздо лучше и во время обходов уже не лежала, а сидела на своей кровати, кутаясь в линялый больничный халат. И теперь она смотрела на него снизу, с кровати – лихорадочным исподлобья взглядом.

Она говорила по-русски очень грамотно и правильно; Юре даже в Москве не часто приходилось слышать такую красивую, словно с давних времен сохранившуюся речь. Только певуче-вопросительные интонации да манера строить фразу отличались от московского говора. Впрочем, он еще в Ленинакане заметил, что в интеллигентных семьях по-русски часто говорят очень правильно.

– Возможно, не так, как раньше, – осторожно сказал он. – Может быть, пальцы вообще… не очень хорошо будут двигаться. Но уверяю вас, по сравнению с тем, что могло быть, это такие пустяки! Ну, будете немного больше времени тратить на бытовые подробности, это же так…

Тут он осекся, заметив, как жутко сверкнули ее глаза, – и тут же погасли.

– Это что-то значит для вас, Сона? – тихо спросил Гринев. – Ваши пальцы?.. Больше, чем я мог предполагать?

Она усмехнулась, опустила глаза, а когда подняла снова, в них уже стояло привычное безжизненное выражение.

– Да, наверное, – сказала Сона. – Дело в том, что я была пианисткой, и все это, конечно… очень некстати.

Гринев молча вышел из палаты. Ответ из Еревана уже лежал в кармане его халата, он все утро думал, как сказать Соне, и специально завел разговор о том, что ей повезло…

«Идиот, подготовил ее, называется! – с ненавистью к себе думал он, идя по коридору к перевязочной. – Как будто к этому можно подготовить…»

– Но ведь о маме здесь не сказано! – с отчаянным, неодолимым упорством повторяла Сона. – О маме же они не сообщают, вы же сами видите, да? Ведь там был полный хаос, как же вы не понимаете! Надо запросить о ней отдельно, прошу вас, Юрий Валентинович, сделайте это, я бы сама, но я не знаю, как, кого… Или вы думаете, что лучше все-таки мне самой – может быть, они лучше будут искать, если узнают, что дочь?..

Она сидела за столом в ординаторской, за окнами белесо светились ночные фонари, белели покрытые снегом крыши. Вынутый из конверта листок лежал перед нею, и Сона старалась не смотреть на этот листок, как будто под ним свернулась змея.

Юра чувствовал: еще одно ее слово – и у него самого начнется истерика. Но истерика у него начаться, конечно, не могла, да еще в присутствии этой девушки, которая, он ясно видел, находилась на грани безумия.

«Хоть заплакала бы, что ли, – с тоской подумал он. – Что ж это такое творится, есть ли этому предел?»

– Послушайте меня, прошу вас, Сона, – в сотый раз повторял он. – Я не запрашивал о маме, потому что… Потому что видел ее мертвой. Мне больно говорить вам об этом, я бы рад не говорить, но нельзя больше скрывать. Я видел ее мертвой, я сам… доставал ее из-под развалин. Но я пошлю еще запрос, конечно, пошлю, раз вы просите! – наконец вырвалось у него.

«Что ж я за скотина, зачем ее уговариваю? – подумал он в отчаянии. – Да пошлю я еще запрос, еще сто пошлю запросов, если это ее успокоит хоть немного!»

– Тогда скажите, как это было? – тем же лихорадочным тоном выговорила она. – Как это было – как она лежала, где, что на ней было надето?

Этого только не хватало! Под дулом пистолета он не рассказал бы Соне, как именно вытаскивал ее маму из-под плит…

– На ней был такой же халат, как на вас, – сказал Юра. – Вы помните, во что были одеты? Шелковый, японский, в таких же цветах, драконах… Она лежала, видимо, в соседней комнате: вы были от нее отделены стеновыми панелями.

И тут она наконец заплакала. Упала щекой на стол – руки по-прежнему неподвижно лежали на коленях – и заплакала отчаянно, со вскриками и всхлипами. Гринев много раз слышал этот плач, он в ушах у него стоял после Ленинакана.

Жалость разрывала ему сердце, он не мог смотреть, как она плачет! И чувствовал вместе с тем, что не одна жалость влечет его к ней…

Юра встал, подошел к Соне, присел на корточки у стола рядом с нею. Глаза у нее были закрыты, слезы градом катились из-под ресниц, голова судорожно вздрагивала и билась виском о стол. Он подложил ладонь под ее бьющийся висок, почувствовал пальцами маленький шрам и осторожно погладил отросшие, перышками торчащие завитки волос.

Ему казалось, что Сона не замечает, не чувствует его прикосновения, – и вдруг она повернула голову, лицом уткнулась в его ладонь и зарыдала еще отчаяннее. Ее слезы текли теперь у Юры между пальцами, и он замер, чувствуя ее мокрое лицо у себя на ладони.

Открылась дверь, Коля Клюквин возник было на пороге, но, заметив плачущую Сону, тут же отступил назад, заодно придержав еще кого-то в дверях. Все отделение знало об этой девушке, к которой никто не приходил, сочувствовало ей, а заодно Гриневу: каково ему будет сообщать, что все у нее погибли…

Говорить было нечего. Юра просто смотрел на нее неотрывно, сидя на корточках у стола, и свободной от Сониных слез рукою осторожно гладил ее по голове.

Глава 10

Зима кончилась быстро. За работой Гринев не заметил, когда это произошло, и с удивлением услышал однажды в перевязочной, как ранняя февральская капель уже вовсю стучит по оконному карнизу. Он вообще мало обращал внимания на перемену погоды, смену времен года – не то что Ева, которая чувствовала все эти внешние приметы как события собственной жизни.

С того вечера, когда Гринев сказал о смерти всех ее родных, Сона старательно избегала его. Ему нелегко было это видеть.

«Попросил бы Светонина, – с тоской думал Юра. – Завотделением, вполне естественно, что он сообщает, и человек душевный, сумел бы правильно…»

Но понимал при этом, что по-другому было почему-то невозможно.

Конечно, «избегала» – это было сильно сказано. Каким образом больная может избегать своего палатного врача? Но Юра видел, что Сона определенно, даже резко, ограничивает общение с ним именно отношениями больной и доктора, и ему больно было сознавать, что он сам перечеркнул возможность других с нею отношений.

А то, что ему хочется с нею другого, большего, всего, – это он понимал ясно. Юра вообще не привык уходить от ясных ответов – ни другим, ни себе самому – и теперь тоже не пытался это сделать.

Он не анализировал, не копался в собственной душе. Чувство, так мгновенно возникшее у него при первом же взгляде на Сону, совсем недолго оставалось для него странным, неясным.

И почему оно возникло, он тоже не анализировал. Какой в нем был процент жалости, сочувствия и какой – просто любви, от которой перехватывало дыхание…

Это была первая его любовь, и Юра узнал ее сразу, безошибочно.

Может быть, он так быстро все понял потому, что в отношениях с женщинами ему были к тому времени знакомы все чувства, кроме любви.

Это не значило, что он ограничивался до сих пор только постелью. Просто в чувствах к женщинам ему было ведомо столько же оттенков, сколько самих этих чудесных созданий, даривших его своим вниманием.

А свою первую женщину спустя годы Юра вспоминал с самой большой благодарностью. Хотя в то время, когда возникла их близость, он был полон противоречивых чувств…

Он приехал на любимый свой Джан-Туган не первый раз, но впервые не школьником, мальчиком, а настоящим студентом. И это сознание своей подтвержденной взрослости наполняло Юру тайной гордостью, которую, правда, стыдно было бы показать посторонним.

Да и кому было показывать? Все здесь были наравне: катались днем на лыжах, собирались вечерами в компаниях, выпивали, пели под гитару… И, конечно, флиртовали напропалую.

Объектов для мужского внимания было более чем достаточно. Женщины на Джан-Туган приезжали спортивные, а значит, если и не всегда красивые «на личико», то по крайней мере стройные, с хорошими фигурками. У Юры глаза разбегались, а ночью снилось такое, что даже целодневное катание на лыжах не помогало.

Впрочем, мучиться ночами в одиночестве ему пришлось недолго. И произошло это так же естественно, как у всех происходило здесь, в условиях горной свободы.

Четвертую соседку по столу, приехавшую двумя днями позже из Ленинграда, звали Наташа. В день приезда она появилась только к обеду и сказала, улыбаясь:

– Надо было вас предупредить, чтобы порцию мою съедали. До чего ж трудно вставать чуть свет, правда? За все полгода хочется отоспаться!

При этих словах она прижмурилась, сверкнула ярко-голубыми глазами и засмеялась таким переливчатым смехом, что у Юры мурашки пробежали по спине и сладко заныло все внутри.

На следующий день после завтрака она догнала его у подножья горы, возле подъемника.

– Погодите, молодой человек! – услышал Юра у себя за спиной. – Вас Юра зовут, да? Давайте вместе съедем разок, что-то я побаиваюсь с непривычки.

– Давайте, – радостно улыбаясь, согласился он. – А вас – Наташа?

– Правильно! – Она одарила его тем самым сверкающим взглядом, от которого хотелось зажмуриться. – Только давай сразу на «ты», а то смешно даже.

Насчет непривычки Наташа явно кокетничала. С горы она слетела как птица, и с таким непринужденным изяществом, что смотреть было приятно. Особенно приятно потому, что спортивные брюки сидели на ней в обтяжечку: ей было что таким образом подчеркивать.

Съехали вместе разок, потом еще разок, еще – и не заметили, как подошло время обеда. За обедом они уже вовсю болтали, и Юра не переставал удивляться своему красноречию: вообще-то он был не слишком разговорчив – в отца, а не в бабушку.

– А теперь – отдыхать, отдыхать! – сказала Наташа, вставая из-за стола. – На гору завтра, а сегодня только в постель! Это соседка моя по комнате – та до вечера на Чегет отправилась с экскурсией. Но она уже отбывает завтра, а мы на экскурсию и потом успеем, правда, Юра?

Она так выразительно посмотрела на него, так мимолетно произнесла свое «мы»… Даже его юношеской интуиции хватило, чтобы догадаться.

Когда через полчаса после обеда Юра едва слышно постучал в Наташину дверь – в его же корпусе, только на другом этаже, – она уже лежала в постели.

– Открыто, Юрочка, открыто! – донесся из-за двери ее голос. – А стучаться, между прочим, в таких случаях необязательно. – Это она добавила, когда он уже вошел, и посмотрела прямо ему в глаза своими веселыми, дразнящими глазами. – Ну, неважно, это с опытом придет…

В том, что ей опыта не занимать, Юра убедился в ближайшие минуты. Наташа сама обняла его, склонившегося над кроватью, притянула к себе и расстегнула пуговки на его рубашке. И уже в первых движениях ее пальцев почувствовался опыт – в том, как торопливо и вместе дразняще она перебирала пуговки… А когда таким же дразнящим, перебирающим движением она прикоснулась к его изнемогающему телу, быстро опустив руку вниз, уже под одеялом, – Юра с трудом подавил даже не стон, а вскрик от пронзившего его наслаждения.

Так же быстро Наташа догадалась, что у него это происходит впервые. И даже засмеялась от удовольствия, снизу заглядывая в его полузакрытые глаза.

– Не боишься, Юрочка? – спросила она, кладя руки на его вздрагивающие от нетерпения бедра. – Правильно, не бойся – все у тебя получится!..

И таким же быстрым движением мягкой руки она помогла его торопливым, ищущим толчкам – помогла ему войти в ее тело…

Сначала он чувствовал смущение оттого, что все это происходит днем, при свете, и что слышны в коридоре чьи-то шаги, смех. Он даже оглядывался на дверь, заодно отводя глаза от ее открытой груди.

– Ю-урочка-а! – Наташа дунула ему в ухо, зубами слегка прижала мочку. – Ты на меня смотри, на меня – или не нравлюсь? И целовать не забывай – во-от так, в губы, а теперь сюда, о-ох умница…

Она нравилась ему необыкновенно, и он перестал оглядываться.

– Ты прелесть! – засмеялась Наташа, когда Юра поднял голову от ее груди и перевел наконец дыхание. – Хорошо было?

Ему было так хорошо, как никогда в жизни, он чувствовал в себе такую легкость, словно был наполнен водородом, как шарик на Тверском бульваре. Только немного стыдно было сразу посмотреть ей в глаза: как будто бы просто поболтали о том, о сем…

Наташа читала по его лицу, как по открытой книге.

– Милый ты мой мальчик! – Смех ее снова зазвенел колокольчиком; она совсем не опасалась, что услышат в коридоре. – Чего ты стесняешься, а? – Смеясь, она опрокинула его на спину, чтобы некуда ему было отвернуться, и принялась целовать, щекотать. – Ты красивый, Юрочка, страстный, ласковый, не хам какой-нибудь, это же сразу чувствуется! Женщине с тобой хорошо до невозможности. И чего тебе стесняться, сам подумай? Смотри, радуйся, жди, сейчас опять захочется. Да глазами меня можешь съесть, мне же только приятно!

И она совсем откинула одеяло, открывая его восхищенному взгляду все свое голое прекрасное тело.

Так же легко Наташа разгадала его чувства в тот день, когда уезжала с турбазы.

Юрин поезд шел из Нальчика еще только завтра вечером. Он хотел проводить Наташу до города, но она не позволила.

– Глупости какие, Юрочка! – засмеялась она. – До автобуса, и хватит. Ну, проведем еще три часа вместе – какая разница? Все равно с тобой, мое солнышко, и дни летят как минуты.

– Почему ты не дашь хотя бы телефон? – произнес он с отчаянием в голосе.

– Потому что с такого, как ты, станется и в Ленинград ко мне приехать, – спокойно объяснила она. – А мне этого, Юрочка, нельзя. У меня супруг партийный начальник, ему еще карьеру делать. Приходится уважать его потребности, раз он мне обеспечивает непыльную жизнь. И на том спасибо, что сюда без него вырвалась. Он у меня, знаешь, этого не любит – лыжи, горы, – улыбнулась она. – У них там свои развлечения. – И, заметив, как переменилось Юрино лицо, Наташа добавила: – Меньше думай, маленький. Ты мужчина чудесный, притом не только от неопытности, уж я-то в этом понимаю. Подарочек даже сам догадался! – Она крутнула на пальце дешевенькое серебряное колечко, купленное им в поселковом магазине: на дорогое денег не хватило, колечко к тому же оказалось велико, но Наташа была в восторге. – Тебя все женщины будут любить, поверь мне, такие, как ты, не часто встречаются… А ты старайся каждую почувствовать – чего ей хочется, что для нее хорошо. И будешь ты неотразимый, для каждой женщины желанный. Это тебе от меня совет вместо подарочка!

Наташа крепко поцеловала его в губы, подхватила свою сумку, лыжи и легко взлетела по ступенькам в автобус.

«Почему она не сказала, что замужем? – думал Юра, возвращаясь на турбазу. – Как-то все-таки… А может, правильно, что не сказала? – тут же пришло ему в голову. – Я не смог бы, наверное, если б знал…»

Воспоминания о Наташиных губах, обо всем ее стройном, пленительном теле скоро потускнели – к его удивлению, он-то думал, что не забудет этого никогда. Но «подарочек» запомнился: наверное, Юра сам почувствовал правоту своей первой женщины.

Часто или не часто встречаются такие, как он, об этом Юра не думал. Но женщины обращали на него внимание сразу, безошибочно выделяя в любой компании – хотя он, видит Бог, не прилагал для этого никаких особенных усилий.

Он просто чувствовал, в чем состоит желание каждой из них – во всяком случае, каждой из тех, что были для него привлекательны. И их желание сразу передавалось ему, потому что в каждой была своя прелесть, и легкость, и нежность… Много было чувств, которыми сопровождались отношения с женщинами!

А его молодость, свежесть, замеченная Наташей страстность совершенно сводили на нет цинизм, который неизбежно проявился бы в этой повторяемости отношений, будь Юра постарше.

Да и нельзя сказать, что женщин у него было много. И с несколькими одновременно он быть не мог. Бывали романы, всегда почему-то такие же легкие, как тот первый, с Наташей. Они длились какое-то время, а потом угасали сами собою. Юра не стремился связать жизнь ни с одной из тех, для которых он был, по Наташиному пророчеству, желанный. И женщины, наверное, это чувствовали, и постепенно исчезали в отдельной от него жизни, сохраняя к Юре такую же благодарность, какую он сохранил к Наташе…

Красивые женщины привлекали, горячили кровь, но все же занимали Гринева ровно настолько, чтобы не мешать работе, которой отданы были его лучшие силы.

До тех пор, пока не появилась Сона.

В пятницу вечером Гринев уходил домой рано. Конечно, только в эту пятницу: просто совпало так, что не было у него дежурства, не было и особенно тяжелых больных, с которыми пришлось бы задержаться. И он уходил с работы в половине восьмого.

На лестничной площадке восьмого этажа дым стоял сизой стеной: здесь курили и ходячие больные, и врачи, и родственники. Проходя сквозь этот застоявшийся дым, Гринев не сразу заметил, что кто-то сидит на подоконнике. А заметив краем глаза, присмотрелся и остановился.

– Зачем вы здесь сидите, Сона? – спросил он. – Дует из окна.

– Не в палате же мне курить, – резким, вызывающим тоном ответила она.

– А вы разве курите? – удивился Гринев. – Я не замечал.

Курила она, судя по всему, второй или третий раз в жизни: не затягивалась, только в рот набирала дым. Гипс ей недавно сняли, и сигарета была зажата между двумя ее неподвижными красными пальцами.

– Так нельзя курить, – заметил Гринев. – Рак губы наживете.

– Да? – В ее голосе прозвучала насмешка. – Какой вы правильный человек, Юрий Валентинович! А почему вы мне не расскажете, как капля никотина убивает лошадь?

– Я в том смысле, – смутился Юра, – что если уж курите, то лучше затягиваться.

– Спасибо. – Сона замолчала, но видно было, что ей хочется говорить, и все равно что. – Я воспользуюсь вашим советом.

Она затянулась, тут же закашлялась, спрыгнула с подоконника и покачнулась. И тут Гринев заметил, что она пьяна. Конечно, не вусмерть, но выпила достаточно для того, чтобы нетвердо держаться на ногах. Он присмотрелся: в углу подоконника стояла начатая бутылка коньяка.

– Тоже хотите выпить? – перехватив его взгляд, спросила Сона.

– Ну, если вы предложите, – усмехнулся Гринев.

Она была так неумела в своей попытке казаться грубой, бывалой, что сердце у него болезненно дрогнуло. Сона зажала горлышко бутылки между двумя прямыми пальцами, протянула ему. Он взял бутылку, подержал в руке, потом расстегнул куртку и опустил бутылку во внутренний карман.

– Что вы делаете? – возмутилась она. – Почему забираете?

– Я не привык пить с женщинами на вонючей лестнице, – спокойно объяснил Гринев. – Для этого есть другие места.

– Какие, например? – усмехнулась Сона.

– Например, ресторан.

– О-о! – протянула Сона. – Тогда мне долго придется ждать, пока вы вернете мой коньяк!

– Почему же? – Он всматривался в ее лихорадочно и мутно блестящие глаза, в кривящиеся усмешкой, вздрагивающие губы. – Часа полтора, не больше. Пойдемте?

– Куда? – не поняла она.

– Да в ресторан, в ресторан, я же сказал.

И тут Сона вдруг улыбнулась. Юра впервые видел ее улыбку, и она оказалась такой, что сердце у него стремительно заколотилось. Выражение беспечности, которое почему-то почудилось ему в рисунке широко разлетающихся Сониных бровей и которое ни разу не проявилось в реальности, – сразу переменило ее лицо, только что бывшее суровым.

И хотя слова ее были прямо противоположны выражению лица, Юра уже не мог отвести от него взгляда и слышал не слова, а только то, что говорили эти летящие брови, глубокие, удивленные глаза, опушенные мохнатыми ресницами…

– Вы просто циничный человек, Юрий Валентинович, – сказала Сона. – Вам нравится ставить меня в неловкое положение, да? А если я возьму и пойду с вами в ресторан – вот прямо отсюда, в этом халате и тапках, – приятно вам будет? Что вы тогда скажете?

– Я скажу вам спасибо, – вглядываясь в ее лицо, ответил Юра. – И попрошу вас подождать пять минут, пока я найду для вас какую-нибудь одежду. Вы замерзнете в халате и тапках. Подождите меня, пожалуйста!

И, не дожидаясь ее ответа, Юра скрылся за дверью отделения.

– Людочка, – быстро проговорил он, распахивая дверь сестринской, – выручи, а?

– Что случилось, Юрий Валентинович? – испуганно спросила дежурная сестра Люда Быховец.

– Ничего не случилось. Дай на три часа свое платье! И пальто с сапогами тоже.

– Зачем? – изумилась Люда.

– Ну надо, солнышко, надо! Ночью верну.

– Да пожалуйста… – протянула она. – Если надо…

Под Людочкиным нейлоновым халатом завлекательно просвечивало что-то ажурное; едва ли это было платье. Она открыла шкаф, достала вешалку с чем-то вязаным, длинную дубленку.

– А для кого все-таки, Юрий Валентинович? – спросила она.

– Для Соны Туманян, – ответил Гринев. – Я ее заберу на пару часов, вы тут не беспокойтесь.

– А-а, – насмешливо протянула Людочка. – Психотерапией решили заняться, Юрий Валентинович? Успехов вам!

Гринев часто ловил на себе Людочкины неравнодушные взгляды, и, конечно, она приобиделась, узнав, для чего ему так срочно требуется ее платье. Но ему сейчас было не до Людочкиных обид.

– Спасибо! – сказал Гринев, перекидывая платье и дубленку через руку и держа в другой руке высокие сапоги. – С меня шампанское, Люда!

Сона все так же неподвижно стояла на лестничной площадке, прислонившись к подоконнику.

– Вот и платье, – сказал Юра, останавливаясь перед нею. – И пальто.

И вдруг он подумал, что ей неприятно будет надеть чье-то платье, пахнущее сладкими духами. Ему точно было бы противно влезть в чужую одежду; его даже передернуло, когда он подумал об этом. И сапоги – с чего он взял, что они будут ей впору? А главное: так ли уж ей хочется пойти с ним в ресторан? Она ведь в запальчивости сказала…

Сона молчала, и Юра решил, что она не хочет надевать чужое платье, никуда не хочет идти с ним, чужим ей человеком…

– Можете здесь переодеться, я отвернусь, – быстро проговорил он, боясь, что сейчас она скажет что-то определенное, не оставляющее сомнений.

– Нет, – покачала головой Сона, и Юра почувствовал, что сердце у него замерло. – Я в палате переоденусь, мне надо еще… Подождите, пожалуйста.

Все складывалось так удачно, как и предполагать было невозможно. Вчера дали зарплату, ночь Гринев дежурил, так что и деньги были при нем; можно было не думать даже об этом.

Ни о чем постороннем можно было не думать – только смотреть, как меняется выражение ее лица, и надеяться, что она еще раз взглянет на него не так, как смотрела прежде…

Ехать Гринев собирался в «Прагу», где у него был надежный блат – и значит, опять-таки не придется думать о посторонних вещах.

Блат образовался очень просто, как образовывается он у всех врачей. Привезли как-то вечером во время его дежурства в доску пьяного парня со сломанной ногой. Перелом оказался несложный, с небольшим смещением, но протрезвевший наутро парень убивался так, как будто ногу ему пришлось отнять.

– Это ж когда я на работу теперь выйду? – стонал он во время обхода. – Дурак я, ой дурак! Мало что на больничный загремел, так ведь по какой причине, а?! Это ж теперь и в справочке укажете, да, доктор?

Оказалось, что Паша Тараваев служит официантом в «Праге».

– У нас место сами понимаете какое, – объяснял он Гриневу уже при выписке. – От желающих отбою нет. А тут я по пьянке на два месяца слетел. Уйдут меня, Юрий Валентинович…

– Да не пишу я тебе про пьянку, – усмехнулся Гринев. – Можешь начальству своему сказать, что сломал ногу, геройски спасая пионера из-под трамвая. Если хотят, пусть мне позвонят, я засвидетельствую.

– Да я ж… – Паша даже задохнулся от переполняющих его чувств. – За мной, Юрий Валентиныч, не закиснет! Вы вот возьмите пока, а потом я еще – сколько скажете!..

То, что индульгенция выдается бесплатно, потрясло Пашу еще больше, чем сам факт ее выдачи. Он то вскакивал, то садился, крутил головой и повторял:

– Ну, Юрий Валентиныч, ну вы… Ну я… Если что – всегда ко мне! – заверил он. – С девушкой там, с компанией – всегда! Швейцару так и говорите, что ко мне, метру тоже, если даже не в мою смену. Обслужим по высшему разряду, не сомневайтесь! Пиво чешское с собой, если надо, хоть ящик возьмете! Мы ж его вообще посторонним не подаем.

Посторонними честный служитель общепита называл посетителей.

С тех пор Гринев однажды воспользовался Пашиным приглашением – встречались компанией однокурсников – и убедился, что тот верен своему слову.

Сона появилась ровно через десять минут, и Юра едва не ахнул, увидев ее. Он знал, как меняет женщин нарядная одежда, косметика, туфли на высоких каблуках, и не удивился бы, увидев такую перемену.

Но на Соне не было косметики, не было выходных туфель, и Людино платье оказалось самым обыкновенным – какой-то довольно бесформенный вязаный балахон. Правда, цвет был красивый – темно-бордовый, и очень шел к Сониным глазам.

Но его поразило все-таки не это. Юра видел, как переменилось ее лицо. Оно словно осветилось изнутри необыкновенным, очень ярким огнем, и стало совсем другим от этого глубинного света. Глаза больше не казались темными ямами: они поблескивали таинственно, с тем самым выражением – удивленным, беспечным? – которое он однажды заметил в разлете ее бровей. Волосы у Соны отросли за два месяца и лежали на щеках мягкими завитками, подчеркивая плавный абрис ее лица.

Юре хотелось сказать ей так много – даже просто о том, как чудесно она выглядит сейчас, – что он не смог сказать ничего.

– А на голову – на голову-то я забыл… – только и произнес он, глядя в ее бездонные черные глаза. – Там, кажется, дождь. Или снег. Но мы поймаем такси.

Юра говорил отрывисто, по-другому не получалось: дыхание перехватывало. Сона молчала.

Все помогало ему в этот вечер. Такси стояло прямо у больничного крыльца: кого-то привезло и как раз собиралось отъезжать, водитель еще пересчитывал деньги.

Смена в «Праге» оказалась Пашина, не пришлось долго объясняться с дородным швейцаром, к которому Гринев с трудом пробился через толпу у входа.

– Юрий Валентиныч! – обрадовался Тараваев, выйдя к нему из зала. – А я уж думал, забыли меня, даже неудобно. Ногу-то как хорошо доктор мне починил, – сказал Паша, обращаясь к Соне. – За всю смену не заболит ни разу, а работа сами видите какая. В зале хотите посидеть или в кабинет провести? – поинтересовался он уже у Гринева. Тот взглянул на Сону, и она поспешно ответила:

– Лучше в зале, если можно.

Она второй раз нарушила молчание – всю дорогу неподвижно сидела в такси, отвернувшись от него, смотрела в мокрое окно на мелькающие огни московских улиц и только однажды спросила:

– Что это там, где фонари?

– Арбат, – кашлянув, ответил Юра. – Приехали, Сона.

Он давно не был в ресторане, но не ощутил стеснения, которое ощущают люди, не привыкшие к особенному вечернему гулу большого зала, к тихому позвякиванию приборов и глубокому блеску зеркал, ко всей этой атмосфере, от которой веет торжественностью. Бабушка водила Юру в рестораны с самого детства – правда, не в «Прагу», которую почему-то не любила, а чаще в «Берлин», где с удовольствием обедала по воскресеньям с подружками, или в «Пекин», где иногда встречалась со знакомыми по будним дням, или в ресторан Дома кино, где вообще чувствовала себя как в собственной квартире.

И особенно она любила приходить в ресторан с уже взрослым внуком – чтобы он помогал ей снимать шубу, подавал руку, пропускал перед собою в двери и загадочно улыбался, если кто-нибудь из давно не виденных приятелей начинал расспрашивать, что это за молодой человек с Милечкой…

После бабушкиной смерти Юру в рестораны не тянуло, но стеснения в них он не испытывал никакого.

В отличие от Соны – та вся сжалась, идя рядом с ним по Зеркальному залу «Праги». Гринев почувствовал это и взял ее под руку; Сонин локоть вздрогнул у него в ладони.

– Вот тут хорошо будет. – Паша наконец подвел их к столику на двоих рядом с большим, как окно, зеркалом. – Приятного вечера!

Он одним взмахом постелил свежую скатерть, принялся расставлять приборы. Юра открыл меню.

– Выбирайте, Сона, – предложил он.

Она свою книжечку не открыла и ничего ему не ответила – сидела, опустив плечи, не глядя на Гринева.

– Сона, – сказал он, – извините меня за навязчивость… Если хотите, мы можем уйти.

– Нет-нет. – Она вздрогнула, словно проснувшись. – Не обращайте внимания, Юрий Валентинович, это у меня все время так. Какая-то заторможенность… Выбирайте сами, я все равно не знаю, что. Только пусть принесут что-нибудь крепкое выпить, да? Сразу.

– Да! – Он обрадовался возможности улыбнуться. – А я ведь обманул вас, не отдал коньяк. В куртке осталась бутылка. Но это даже лучше: можем здесь напиться, а потом на улице добавить. Армянский есть коньяк, Паша? – спросил он.

– Я ж сказал, для вас все есть, – обиделся Паша. – Коньяк армянский – делов-то! Масленица сегодня, Юрий Валентиныч. Блины будете кушать? С икоркой можно, черную получили свежую.

Юра кивнул, заказал еще закуски, не помня, что заказывает. Паша принес графинчик с коньяком, налил понемногу в пузатые хрустальные бокалы.

Если Соне хотелось выпить поскорее, то уж Гриневу и подавно. Он никогда не чувствовал такой скованности с женщиной, и именно с той, к которой тянулся весь, без которой не мог, не хотел представить себя… И он обрадовался освобождающей волне, которой разлился по всему телу коньяк.

«Не обедал же сегодня, – вспомнил Юра. – То-то сразу взяло».

Сона выпила свой коньяк одним глотком, не морщась. Паша тут же налил еще, щелкнул зажигалкой, заметив в ее руке сигарету. И все-таки было заметно, что пьет она так же, как и пытается курить – без умения, без привычки.

Юре легче стало говорить после выпитого, и он наконец решился спросить:

– Почему вы так смотрите на меня, Сона? Так неприязненно, – поторопился объяснить он, чтобы не смутить ее своим вопросом. – Мне кажется, вам неприятно мое присутствие, но я не могу понять почему. Хотя догадываюсь…

– Мне не неприятно ваше присутствие.

Она медленно покачала головой и отпила еще глоток. Огни люстр сверкнули в ее глазах, как в черных озерах, и погасли в их матовой глубине.

– Но вы стараетесь не смотреть на меня, я же вижу. – Юра тоже закурил, в голове было тепло от коньяка, сигаретный дым успокаивал. – Почему?

– А мне просто неудобно, – вдруг сказала Сона, кладя недокуренную сигарету в большую хрустальную пепельницу. – Я сижу в таком красивом ресторане, а платье совсем для этого не подходит. И еще эти зеркала… Я все время себя вижу, это ужасно! У нас так нельзя – пойти в ресторан в таком будничном платье, я никогда бы не пошла… раньше.

Ему стало так легко от ее слов, что он засмеялся.

– Вы очень красивая в этом платье, Сона, – сказал Юра. – Вам идет такой цвет. Как он называется?

– Гранатовый, – ответила она. – Гранатовый, да.

– И все, забудьте. Если дело только в платье, то…

– Не только, – перебила Сона, и он замолчал, запнулся на полуслове. – Вы же понимаете, не только. Дело во всем. Я живу как во сне, как под наркозом. Мне совсем не хочется жить, Юрий Валентинович.

Она произнесла это так спокойно, как будто говорила о том, что ей не хочется салата или блинов. Юра не знал, как на это ответить, и молчал в растерянности.

– Мне совершенно незачем жить, – повторила Сона безучастным тоном, как о посторонней. – Это же понятно, да? Давайте выпьем еще, Юрий Валентинович. Вы очень хороший человек, спасли, жалеете меня, я понимаю. Извините, я так грубо повела себя с вами.

Паша принес закуски и исчез. Гринев сам налил Соне коньяк.

– Вы думаете, я вас жалею? – медленно спросил он.

– Да, это понятно, – кивнула Сона и прежде, чем он успел возразить, заговорила быстро, знакомым ему лихорадочным тоном: – Я думала, горе – это только плохо, только ужасно. А это еще и стыдно – зачем осталась? Все равно нельзя это забыть… И все здесь смотрят так… Жалеют, как бездомную кошку. Вы больше всех так смотрите, а на меня никогда мужчины так не смотрели. На меня всегда мужчины смотрели так, что Тигран сразу начинал ревновать, становился такой смешной… А теперь – вы смотрите, как на больную, убогую. И ничего впереди, вы понимаете, ни-че-го! Я была капризная, своевольная, ничему не хотела учиться, только музыке. И что теперь? Налейте мне, пожалуйста, еще, Юрий Валентинович! Я никогда так много не пила… Вы уже налили, спасибо, да, а я не заметила. – Она судорожно поднесла к губам бокал. – Утром, когда все это случилось, мама как раз мне говорила… Я приехала вечером из Еревана…

– Вы учились в Ереване? – перебил Гринев.

Он неотрывно смотрел на нее – на ее нервно вздрагивающее лицо, на то, как она обеими негнущимися ладонями берет со стола бокал, чтобы поднести ко рту.

– Да, в консерватории. Я окончила в прошлом году, уже ездила с концертами. Приехала к маме, утром проснулась поздно, еще повалялась в постели, потом сразу села за рояль, даже не умылась, только накинула халат и стала что-то играть – попурри, какие-то веселые глупости, импровизации. А мама закричала из кухни: «Вай мэ, и это будущая хозяйка дома! Что скажет мне Тигран за такую жену?» Я засмеялась, и тут это случилось… Зачем вы так смотрите на меня, Юрий Валентинович?! – воскликнула она. – Я не могу больше этого видеть!

– Если бы вы знали… – Юра говорил медленно, по-прежнему не отводя глаз от ее лица; пепел опадал с его сигареты на скатерть. – Если бы вы знали, как я вас люблю… Я так смотрю, потому что боюсь вас потерять. Я не вас жалею, Сона, а себя. Я не смогу без вас жить.

Она так растерялась от его слов, что замерла с поднятым бокалом и с приоткрытым в только что отзвучавшем восклицании ртом.

– Я не понимаю… – наконец выговорила Сона. – Что вы говорите, зачем вы это говорите?

– Ни за чем. – Юра уже справился с волнением, погасил окурок в пепельнице, и голос его звучал почти спокойно, только чуть более глухо, чем обычно. – Я говорю то, что говорю, и ничего больше.

– Я уеду, – сказала она, опуская глаза и краснея. – Меня ведь уже будут выписывать, я скоро уеду.

– Куда?

– Все равно. В Ереван, больше некуда.

– У вас там есть где жить?

Он спрашивал отрывисто, резко и даже не думал о том, что она не обязана ему отвечать.

– Не знаю… Я жила в общежитии консерватории, может быть, опять туда, хотя теперь ведь… Но у меня много подруг, я же училась там пять лет! Все их родители будут рады. У нас такого не бывает, чтобы некуда было деваться… Я поеду пока к подруге, надо же где-то жить, если я все-таки не умерла.

– Я сказал правду, Сона, – тихо произнес Юра. – Я не знаю, как буду жить, если вы уедете.

– Но… – начала было Сона, растерянно глядя на него.

– Выходите за меня замуж, – перебил он. – Я вас спас, вы сами говорили, теперь вы меня спасите.

– Вы специально так говорите. – Сона поставила на стол бокал, и Юре показалось, что она сейчас встанет и уйдет, хотя куда она могла уйти одна? – Как это называется в медицине, Юрий Валентинович? Психотерапия, да?

Юра вздрогнул: где он уже слышал сегодня это слово? Все, что происходило с ним сегодня, вчера, все, что не было связано с нею, казалось нереальным.

– В медицине этого нет. – Он заставил себя улыбнуться. – Это в жизни есть. Вы только не сердитесь на меня, Сона. Давайте еще посидим, раз уж приехали. Потанцуем немного, а?

Кажется, она и сама была рада, что он перевел разговор на другое. И тоже постаралась казаться веселой.

– Я раньше любила танцевать, – сказала Сона. – Но я сейчас такая пьяная, Юрий Валентинович, у меня ноги заплетаются!

Тут она засмеялась, и Юра замер, впервые прислушиваясь к ее смеху – нежному, грудному, такому же глубокому, как глаза, и – беспечному, как разлет ее бровей.

– Ничего! – засмеялся он в ответ. – Я вас буду поддерживать, авось не упадем!

– Я ведь даже на улице не была – уже почти три месяца, да? И я же в сапогах! – вспомнила она, не переставая смеяться. – Нет, это ужас, быть в ресторане в сапогах, это невозможно, правда?

– Это возможно. – Юра уже встал, подошел к ней, помогая подняться. – Даже босиком возможно. Хотите, я буду танцевать босиком, чтобы вы не стеснялись?

– Нет! – испугалась Сона, вполне серьезно глядя на него. – Не надо, что вы! Пойдемте.

Она подала Юре руку, и они вместе прошли в середину зала, где покачивались под музыку пары. Казалось, что танцующих много: их фигуры множились в огромных мерцающих зеркалах.

Хмель у него прошел, все прошло, едва он положил руку Соне на талию. Она действительно нетвердо стояла на ногах, покачнулась, попыталась схватиться за его плечо, но пальцы соскользнули. Юра поддержал ее, обнял за плечи и почувствовал запах ее волос – еще немного больничный, лекарственный, но вместе с тем неповторимый, только ей принадлежащий запах…

Музыка звучала, он не узнавал мелодию. Сонины глаза были чуть ниже его глаз – и, видя только длинные опущенные ресницы, Юра прикоснулся губами к ее виску. Он боялся, что она дернется сейчас, рванется, отшатнется от него, – и замер, забыв о танце, чувствуя только маленький вздрагивающий шрам у нее на виске, под своими губами.

– Не надо, прошу вас, – едва слышно сказала она. – Я не хочу вас обманывать, Юрий Валентинович…

– Не обманывайте, – проговорил он, не отнимая губ. – Или обманите, это все равно. Только не уезжайте.

Юре не было стыдно, что он снова и снова просит ее об этом. Всем своим прошлым, настоящим, всем собою он не верил, что ее слова могут быть последними словами. Он понимал, что невозможно требовать от нее сейчас сильных чувств, да ему ничего и не хотелось требовать от нее. Хотелось только, чтобы она не исчезала, не оставляла невыносимую пустоту в его душе, которую ничем нельзя будет заполнить.

Они вернулись за свой столик. Паша сразу принес блины, масло, уложенное филигранными шариками, икру на льду в сияющей мельхиоровой вазочке.

– Ничего не надо сейчас говорить, – теперь уже прямо глядя ей в глаза, произнес Юра. – Ничего, пожалуйста. Вы только подождите немного, не говорите сейчас…

Сона промолчала, впервые не отводя глаз под его взглядом.

Про коньяк Гринев вспомнил только дома и выпил его ночью один, пытаясь унять колотящееся сердце.

Глава 11

Гринев работал в системе МЧС сравнительно недавно, всего год. И положение его в отряде было не совсем определенным, каким-то промежуточным.

Не в том смысле, что оно было шатким, вовсе нет. У них вообще это было не принято: какие-то шаткие положения, или подсиживания, или интриги. То, чем все они занимались ежедневно, как-то само собою исключало возможность подобных отношений.

Все дело было в том, что он не был кадровым военным; это и создавало некоторую двусмысленность. Хотя внутренне Гринев никакой двусмысленности не ощущал. Он так же, как все, считал для себя обязательным подчиниться любому приказу, и на учения ездил, и в спасательных работах участвовал наравне со всеми. И находился, кстати, в отличной физической форме, которой мог похвастаться далеко не каждый старший лейтенант запаса. А уж опыт работы в чрезвычайных ситуациях у него был такой, какого не было ни у одного человека в отряде. Собственно, из-за этого опыта он и пришел сюда год назад, сразу после Абхазии.

Но командир отряда Игорь Мартынюк все-таки интересовался время от времени:

– Ну что, Юрий Валентиныч, не надумал еще?

– Не надумал, не надумал, – отмахивался Юра. – И какая тебе разница, Игорь, сам рассуди? Ну не хочется мне погоны надевать, может, я человек сугубо штатский, бывает же такое?

– Бывает, – соглашался Игорь. – Но было бы удобнее, если б надумал. Мы ж силовики все-таки, Юра, надо понимать. И что тебе плохо? Получил бы сразу капитана, там, глядишь, вскоре и майора. Ты ж мужик, тебе расти надо, перспективу свою видеть.

Игорь был хорошим человеком – с такой глубокой, не демонстрируемой, но неколебимой порядочностью, какую Юра встречал не часто. И Гриневу неловко было объяснять именно этому человеку, почему не хочется ему надевать погоны, пусть и медицинской службы. Он понял это еще в Абхазии, обдумал и закрепил как единственное для себя правильное решение.

Может быть, служи Гринев где-нибудь под Москвой, сложностей с его штатским положением возникало бы больше. Но здесь, на Сахалине, было все-таки проще: они были тысячами километров отделены от самого высокого начальства, сотнями – от не самого, и никакое начальство при таких условиях не стремилось особенно разбираться, почему не хочет делать военную карьеру отрядный врач из Южно-Сахалинска. С обязанностями своими справляется – и ладно.

Через месяц после Абхазии его вызвали прямо из больницы, чуть не из операционной.

Сначала вызвал к себе в кабинет главврач.

– Командование флота вами интересовалось, – объяснил он, когда Гринев вошел в кабинет. – Полетите, Юрий Валентинович?

– Полечу, конечно, раз начальство интересуется, – пожал плечами Гринев.

– А почему не спросите, куда? – усмехнулся главврач.

– Да сами скажете, – улыбнулся в ответ Гринев.

– Логическое мышление работает, – кивнул тот. – Насколько я понимаю, случилось у них что-то. Учения идут, подозреваю, ЧП какое-нибудь на кораблях. Но это мои собственные догадки, они ничего определенного не сообщили. Там у них вообще-то своя спасательная служба, врачи свои тоже есть. Но просят именно вас, из чего я делаю вывод, что имеют в виду ваш специфический опыт. Только это не для посторонних, Юрий Валентинович, – добавил главный, хотя это и так было понятно. – Сейчас машина будет, заедете домой – и на аэродром.

– Да можно и сразу на аэродром, – сказал Гринев. – Домой-то зачем?

Главврач предполагал правильно: во время учений взорвались боеприпасы на военном корабле, несколько раненых были явно нетранспортабельны, и оперировать их надо было на месте. Этим Гринев и занимался всю ночь вместе с военными хирургами из флотской спасательной службы.

– Может, к нам бы перешли, Юрий Валентинович? – предложил ему командир флотских спасателей, когда уже грузили раненых в военный вертолет.

– Да нет, спасибо, – отказался Юра. – Я же не военный, как же к вам?

– Да, у нас своя специфика, – согласился тот. – Не хотите, значит, на флот? Жаль. Опыт жаль терять, сами ведь понимаете. Хоть к эмчеэсовцам бы пошли, у них все-таки не так строго насчет погон.

Эта мысль Юре понравилась. Не то чтобы он думал, будто зря теряет опыт, приобретенный во время войны в Абхазии. Жаловаться на отсутствие работы травматологу, к сожалению, не приходилось и в мирных условиях. Но что-то другое, важное для него было в этой мысли…

Так и возник в его жизни отряд МЧС, и Гринев сразу понял, что поступил правильно, решив оставить в больнице только дежурства, отказаться от должности завотделением. В этом не было с его стороны никакой жертвы – совсем наоборот. В который раз он менял свою жизнь и в который раз убеждался, что не случайно и не напрасно, – по мгновенно обостряющемуся ощущению того, что он живет теперь именно так, как ему и надо, и не смог бы жить иначе.

Оно в Армении у него впервые случилось, это «обострение», и повторилось в Абхазии. Там же, в Абхазии, сидя ночью на крыльце ткварчельской больницы, Гринев попробовал рассказать о нем Борьке – потому что кто мог понять это лучше, чем Годунов?

Тот и понял сразу, без особенных объяснений.

– Обычное дело, – кивнул он со смешной своей серьезностью. – Я, знаешь, тоже что-то вроде аппендицита чувствую: и тянет, и ноет, и все как будто что-то мне неймется… Вот перед Турцией то же самое было. Нас же туда не хотели пускать. – Боря оживился, вспомнив перипетии своей поездки на турецкое землетрясение. – Неверные, дескать, то-се. А мы тогда – к нашему муфтию, к московскому, и показываем ему Коран. У нас, знаешь, Коран был еще из Ирана, там же тоже недавно трясло. Самый ихний верховный мусульманин ребятам в благодарность подписал. Вот, говорим муфтию, как же – «неверные»? А Коран-то, а подпись-то! Тот сразу звонить начал, факс отправил – назавтра вылетели в Турцию. С женой только проблемы, – грустно добавил Борька. – Все-таки она же за комсомольского работника выходила, совсем другое предполагала, особенно в смысле денег и прочего. Ее тоже надо понять…

Так что – какие там жертвы! Наоборот, Юра испытывал теперь чувство глубокого удовлетворения, как в советское время писали в газетах к коммунистическим праздникам.

Хорошо было и то, что в больнице никто не мог теперь предположить, будто Гринев хочет занять чье-нибудь место, подсидеть кого-нибудь. То есть его и раньше не подозревали ни в каких особенных кознях. Но ведь и нет ничего особенного в том, чтобы мужчине, одному из лучших в городе травматологов, делать соответствующую карьеру. И должность главврача для такого, как Гринев, – тоже вполне реальная перспектива…

А теперь зато – полная благодать. Раз Юрий Валентинович в больнице только дежурства себе оставил, значит, в отряде у него, видимо, перспективы еще лучше. И как реакция – предельная общая доброжелательность, никаких подводных камней.

Так он и ушел, как колобок, ото всех проблем, которых сам для себя не хотел.

Зима наконец кончилась, одарив напоследок, уже в феврале, бураном, который сорвал крыши с трех домов и оставил без электричества целый район. Но обошлось без жертв, несколькими травмами и обморожениями, и это было все-таки неплохо.

Юрины больничные дежурства, дневные и ночные, по-прежнему выпадали в основном на выходные. Он все собирался как-то пересмотреть свой график: все-таки надо и Олю пожалеть, все выходные одна, а он то в больнице, то в отряде – распоряжается своим временем как раньше, когда до него никому не было дела… Правда, Оля ни разу не высказала по этому поводу недовольства. Но на ее высказывания ориентироваться и не приходилось. Она вообще не высказывала недовольства ни по какому связанному с Юрой поводу – только счастье оттого, что он есть в ее жизни.

Сегодня Оля освободилась после ночного дежурства и уже бежала переодеваться в сестринскую – Юра встретил ее в коридоре, – а ему предстояло провести на работе весь день.

Гена Рачинский тоже собирался уходить, когда Гринев вошел в ординаторскую: уже надел щегольское оливковое пальто и дописывал что-то в истории болезни, сидя на краешке стула.

– Одуреешь с этой писаниной, – сказал он, поздоровавшись. – Скрипим перышками, как в каменном веке. Сколько времени коту под зад уходит!

– В каменном веке перышек не было, – усмехнулся Юра.

– Ладно, Валентиныч, спокойно тебе отдежурить. Торопцов жаловался – между ребрами, говорит, дергает что-то под корсетом. По-моему, невралгийка, но ты тоже глянь.

– Хорошо, – кивнул Гринев. – Остальное все в порядке, Гена?

– Остальное в порядке, – кивнул он. – На рыбалку сегодня едем с мужиками, оттуда в баньку… Хорошо!

У Гены даже глаза блеснули радостью при мысли о предстоящем отдыхе, а Юра подумал, как всегда: везет же людям, это все-таки талант надо иметь – отдыхать как работать, на полную катушку.

– Смотри, не поздновато для рыбалки? – на всякий случай сказал он.

– Да ну, Юра, ты уж совсем перестраховщиком стал в отряде в этом вашем! Вечно у вас то потоп, то пожар. Какое – поздновато? Март на дворе.

– Конец марта. Ну, это я так, на всякий случай. Тьфу-тьфу-тьфу.

Гринев постучал по столу. Одновременно с его стуком раздался осторожный стук в дверь.

– Да, Олечка, входи! – крикнул Рачинский. – Только она так скребется, – весело объяснил он.

– Геннадий Викторович, мазь Вишневского кончается, – сказала Оля, не входя, а только заглядывая в ординаторскую. – Но сегодня Люсе на перевязки еще хватит, вы не беспокойтесь, Юрий Валентинович, – поспешила она добавить.

– Я знаю, Олечка, скажу начмеду, – кивнул Рачинский. – Иди домой, не волнуйся. Мазь Вишневского! Скоро вообще бинты стирать будем, – сердито сказал он, когда дверь за Олей закрылась. – И шить шпагатом. Девочка молодец какая, а? – подмигнул он Гриневу. – «Юрий Валентинович, вы»… Все-таки ты, Юр, правильную линию ведешь. Восточная женщина – она и есть восточная женщина. Мне б сейчас холостые денечки, я бы, ей-Богу, только на кореянке женился! Даже и жениться бы не стал, это ты тоже правильно. Красивенькая как куколка, а главное, место свое знает. И в постели небось хороша – с остренькими грудками всегда горячие, у меня тоже одна была, как изогнется колечком, так тебе и…

– Заткнулся бы ты, Гена, пока не поздно.

Гринев произнес это таким тоном, что Гена счел за благо не только заткнуться, но и поспешно ретироваться.

– Ну, всего тебе! – сказал он уже в дверях и все-таки добавил напоследок: – Я ж без зла, Валентиныч. Наоборот – одобряю! И что я такого сказал?

Ничего он такого не сказал, все то же самое, что говорил всегда, о любой женщине. И, конечно, действительно без зла. Но у Юры в глазах потемнело, кровь застучала в висках.

«Ну что было делать? – с тоской подумал он. – По морде ему дать? Это уж совсем идиотизм».

Он просто ненавидел такие ситуации и себя в таких ситуациях – когда и психовать глупо, и спокойным быть невозможно. И остается только бурлить в точке кипения да воздух ртом хватать.

Юра терпеть не мог, чтобы кто-нибудь видел его в таком состоянии, и порадовался одному: что Рачинский ушел. И тут же, как назло, раздался стук в дверь – уже не Олин, не робкий, а просто стук постороннего человека, который хочет войти.

– Да! – сказал Гринев, садясь за стол и разжимая кулаки. – Входите.

Он думал, кто-нибудь из больных пришел пожаловаться на колотье в боку или плохую кормежку, и уже приготовился спокойно отвечать. Но вместо предполагаемого больного в ординаторскую вошла совершенно незнакомая дама.

– Здравствуйте, Юрий Валентинович, – сказала она, подходя к его столу.

– Здравствуйте, – произнес Гринев, еще по инерции сердито. – В чем дело?

– Может быть, вы мне сначала сесть предложите? – насмешливо поинтересовалась дама.

Юре стало неловко, что забыл о такой естественной вещи, и он тут же рассердился еще больше – на себя, а заодно на посетительницу.

– Садитесь, – мрачно кивнул он. – Если вы по делу.

– Меня зовут Евгения Стивенс, – сказала она, садясь напротив Гринева.

– Очень приятно. Что я должен делать?

– Потрясающе! – вдруг засмеялась дама. – У вас всегда такая реакция? Вы всегда сразу должны что-то делать?

– Вы пришли изучать мои реакции? – совсем выходя из себя, медленно проговорил Гринев.

Теперь она вызывала у него раздражение уже сама по себе, не по инерции. Дама была молода, не старше двадцати пяти, и как раз такого типа, который он терпеть не мог. Броская, с напоказ стройной фигурой, и одежда подобрана так, чтобы привлечь внимание: серебристо-серый ажурный свитер достает до колен, почти до края узкой черной юбки, сразу заставляя взглянуть на стройные длинные ноги.

И лицо слишком ухоженное, и вьющиеся светлые волосы уложены слишком пышно, и, главное, взгляд… Взгляд этой дамы выражал только одно: абсолютное, глубокое довольство собою, своей эффектной внешностью и привычной неотразимостью. От этого глубокого самодовольства ее холодновато-светлые глаза смотрели на Гринева с веселым любопытством.

– Возможно, и реакции тоже, – весело сказала она и пояснила: – Дело в том, Юрий Валентинович, что я журналистка. Начинающая. Осваиваю новую профессию и прошу вас мне помочь.

– Каким это образом? – удивился он. – Я же не журналист.

– Я тележурналистка, – снова объяснила Евгения Стивенс. – И у меня есть задание: подобрать как можно больше интересных героев для передачи.

Этого только не хватало! Настроение паскудное, женщина ему неприятна, а теперь еще, оказывается, она собирается его сделать героем передачи. Пару раз Гринев краем глаза смотрел подобные передачи, в которых рыбаки и моряки с идиотскими выражениями на лицах рассказывали о своих трудовых достижениях.

– Это, пожалуйста, не ко мне, – поморщился Гринев.

– А к кому? – тут же поинтересовалась журналистка.

– Вот это уж не мое дело.

– Но почему, Юрий Валентинович? Вы же еще не знаете…

– Знаю, – перебил он. – Ваши передачи оскорбляют человеческий вкус.

– Вы еще, между прочим, ни одной моей передачи не видели, – возразила она, к его удивлению, не обидевшись, а глядя все тем же весело-любопытным взглядом. – Так к кому же мне обратиться, если не к вам, как вы думаете?

– Я об этом как-то вообще не думаю, – стараясь говорить как можно вежливее, ответил Гринев. – Наверное, к тому, кто вас ко мне направил. С чего это вдруг, кстати?

– Юрий Валентинович, ну не притворяйтесь! – засмеялась она. – Вы что, идиоткой меня считаете? Удивительно не то, что меня направили, а что о вас раньше передач не делали. Профессия ваша располагает, – пояснила она. – А также эффектная биография. К тому же вы здесь приезжий, из Москвы – значит, особенно заметны.

– Здесь много врачей приезжих, – мрачнея все больше, возразил Гринев. – На Сахалине нет мединститута.

– У вас внешность телегеничная, держитесь вы свободно, – не унималась журналистка. – Да вы во всех отношениях идеальный телевизионный персонаж!

От всего этого потока пошлостей его просто передернуло. А оттого, что самовлюбленная девица по-прежнему смотрела на него с любопытством, как на неведому зверюшку с эффектной биографией, – Гринев вообще едва сдержался, чтобы не выставить ее за дверь без объяснений.

– Вот что, Евгения…

– Витальевна, – подсказала она после некоторой паузы, поняв, что он не продолжит фразу, пока не услышит ее отчество.

– Евгения Витальевна, извините, я на работе. Сейчас ухожу на обход.

– Я могу подождать, – тут же кивнула она. – Поговорим после обхода!

– После обхода у меня перевязки, – вставая, сказал Гринев. – А после перевязок я буду писать истории болезней, если по «Скорой» никого не привезут.

– А после работы? – не отставала Евгения Витальевна. – Я могу после работы с вами поговорить.

– А я не могу после работы тратить силы на пустые разговоры. Мне, как всякому нормальному мужчине, после работы хочется поесть и поспать.

– Всякий нормальный мужчина, Юрий Валентинович, догадался бы, что поесть можно вместе в ресторане, пригласил бы меня, и мы прекрасно бы там побеседовали, – заметила она, тоже вставая.

Теперь ее глаза были ровно на уровне его глаз, и вблизи Юра увидел, что она наконец начинает злиться: глаза вспыхнули, как звезды.

– А потом пригласил бы вместе поспать, – усмехнулся он.

Тут ему, правда, стало стыдно. Конечно, надо было избавиться от этой девицы, но не все же средства хороши! Оттого, что теперь он сам стал виноват, Гринев рассердился еще больше.

Но девица пропустила последние его слова мимо ушей.

«Не в первый раз слышит, – догадался Юра. – Ну конечно, является такая журналисточка – да ей, наверное, каждый второй предлагает».

Оттого, что она заставила его вести себя так же, как ведет себя каждый второй кобель, ему стало и вовсе противно.

– Я не для местного телевидения готовлю передачу, – привела она последний аргумент. – Я из Москвы приехала, может быть, даже по первому каналу пойдет.

– Творческих вам успехов, – пожелал Гринев. – Евгения Витальевна, извините мою грубость. Мне пора идти.

Он уже покручивал на пальце ключ, показывая таким очевидным образом, что она должна выйти вместе с ним.

Евгения Стивенс повела плечами, повернулась и, не простившись, хлопнула дверью.

«Свинство все-таки, – подумал Юра уже в коридоре, закрывая дверь и слыша, как стучат за его спиной каблучки. – А как по-другому было от такой отвязаться?»

Настроение как было испорчено с утра, так и не улучшилось за день. Евгения Стивенс, конечно, забылась, как только привезли первого больного, но недовольство собою осталось, и ничего Юра с этим не мог поделать.

Все в его жизни, что не касалось работы, вдруг показалось ему таким убогим, что хоть волком вой.

Вообще-то Гринев никогда и не считал, что должен жить какой-нибудь особенной, не такой, как у всех, жизнью. Он был полностью занят своим делом, работа придавала смысл его существованию. И так было всегда, и никогда он не мечтал о какой-то необыкновенной, яркой, неповседневной жизни.

Наоборот, Гринев хорошо знал цену повседневности. Чувствовал ее неосознанно в детстве, когда в его жизни так естественно присутствовали любящие люди – для кого-то, может быть, самые обыкновенные, но для него единственные и неповторимые. А потом уже и вполне осознанно понял, как много неповторимого может вместиться в рамки обыденной жизни – за стенами прочно стоящих домов, под крышами, на которые не падают бомбы… И ему не хотелось в жизни никаких спецэффектов, о которых мечтают многие люди – вот хоть эта самоуверенная журналистка.

Дело было совсем не в том, что Гринева не устраивали обстоятельства собственной жизни. И убогость, вдруг так остро им осознанная, была не во внешних обстоятельствах…

Одиночество, к которому он привык, которое давно уже не угнетало, вдруг предстало ему во всей своей тщете и безысходности. Было только странно, что он подумал об этом именно сейчас.

«Да ведь теперь – какое же одиночество? – пытаясь прогнать нерадостные мысли, говорил себе Гринев. – Если бы раньше, полгода назад, было бы понятно. Но теперь-то я не один, дай Бог каждому мужику половину Олиной любви…»

Он попытался представить, что она делает сейчас: готовит что-нибудь на маленькой кухоньке, стирает, смотрит телевизор, спит после дежурства? Но как-то не думалось об этом, даже и неважно было, что она делает. Юра знал, что все Олины занятия пронизаны любовью к нему, ожиданием его, и нежность к ней привычно бередила его сердце.

Он прогнал непонятно откуда взявшиеся мысли об одиночестве – и осталось только мрачное настроение.

Глава 12

В таком настроении, которое теперь, правда, можно было списать на усталость, Юра вернулся вечером с работы.

Ласковый уют, живое человеческое присутствие – все, о чем он всякий раз помнил теперь по дороге к дому, – ощущалось сразу же, на пороге. Оля всегда так радовалась его появлению, как будто он каждый раз возвращался из космоса.

– Ты так рано сегодня! – сказала она, выглядывая из ванной. – Но все-таки уставший, да?

– Откуда ты знаешь? – улыбнулся Юра, разматывая шарф.

– Лицо мрачное у тебя, – сказала Оля, и Юра в который раз поразился ее чуткости ко всему, что касалось его: к смене его настроений, к его усталости и бодрости…

В ванной работала стиральная машина, которую сам он купил вскоре после появления Оли.

Пока не было Оли, Гринев отдавал свои вещи в стирку общежитской вахтерше тете Клаве, и это его вполне устраивало. Но Оля даже обиделась, когда он попытался было продолжить устоявшуюся традицию.

– Почему ты так хочешь, Юра? – спросила она чуть не плача. – Ты думаешь, я постираю хуже?

– Я об этом вообще не думаю, Оленька, – попытался он объяснить. – Зачем мне об этом думать? Тетя Клава отлично стирает, от добра добра не ищут.

– Но мне же будет стыдно мимо нее проходить! – воскликнула Оля. – Что же она будет обо мне думать?!

– По-моему, ничего не будет думать, – пожал он плечами. – Ну, стирай сама, если это для тебя так важно.

Юра тут же забыл бы об этом разговоре, если бы назавтра она не купила стиральную доску и оцинкованную выварку. Увидев, как Оля, согнувшись над ванной, трет его рубашку об эту доску, пока на кухне кипит в выварке белье, он просто остолбенел.

– Слушай, и ты думаешь, так и надо? – спросил он, глядя на ее разгоряченное паром лицо. – Каждый раз вот такое разводить?

– Правда, – расстроилась Оля. – Душно, пахнет нехорошо… Но я просто не успела, пока тебя не было…

Она даже не поняла, о чем он говорит.

– А если бы и успела? – поморщился Юра. – Глупо это, Оля, никому не нужный мазохизм. – Он вспомнил, что она наверняка не знает, что такое мазохизм, и пояснил: – Совершенно мне не нужно твое самоистязание.

Назавтра Гринев зашел в магазин бытовой техники, ткнул пальцем в первую попавшуюся японскую машину, которая показалась ему подходящей для маленькой ванной, заплатил за установку и перестал об этом думать.

Ему и так было достаточно смутного беспокойства совести, которое с самого начала присутствовало в его отношении к Оле. Не хватало еще увеличивать его из-за этой первобытной стирки!

– Сейчас будем кушать, – сказала Оля уже из кухни.

– Что-то не хочется пока. Наверное, правда устал, – из ванной откликнулся Юра. – Приду в себя немного, потом, ладно?

Все было ему не так в этот вечер: холодная вода не освежала тело, кухонные запахи не возбуждали аппетит. Все в нем было словно смещено, все внутри смутно ныло и зудело, как от болезни.

«Может, правда заболел? – тоскливо подумал он, садясь в продавленное кресло. – Даже не заболел, а обычная вялость весенняя, витамины надо попить».

Но его состояние трудно было считать вялостью – наоборот, какое-то нерадостное возбуждение.

«А в Москве еще утро, – снова некстати подумал Юра, глядя, как учительница на экране объясняет какие-то химические формулы. – Ева тоже сейчас урок ведет, наверное. Суббота же, почему школьную передачу показывают? «Утро красит нежным светом…» А это – с чего я вдруг? Давно им не звонил, надо прямо сейчас… Который час у них сейчас?.. Потом…»

Он прикрыл глаза, как будто задремал под ровный голос учительницы. Ничего он не устал – во всяком случае, не больше, чем обычно. Совсем другое…

Оля неслышно вошла в комнату, подошла к его креслу.

– Ты спишь, Юра? – спросила она. – Выключить телевизор, ляжешь?

– Мг-м… Нет, не сплю… – пробормотал он, притворяясь сонным. – Не выключай, я не буду ложиться.

Наверное, ужин готов, надо пойти поесть, пока не остыло, чтобы ей не пришлось разогревать. Но ему не хотелось сейчас ничего. Вернее, Юра сам не знал, чего ему хочется, – и не пошевелился.

Оля присела на ковер у его ног, положила голову ему на колено. Она часто так садилась, и первое время Юра чувствовал неловкость оттого, что женщина сидит, прижавшись к его ноге, как кошка. Он даже привстал из кресла, когда Оля села так впервые.

– Что ты, Оленька? – удивился он. – Хочешь в кресло сесть? Давай я на диван пересяду. Или на колени ко мне садись.

На колени к нему она тогда села с удовольствием – принялась гладить, целовать его виски. Но, догадавшись, что заслоняет ему экран, снова соскользнула на пол к его ногам.

– Мне так хорошо, Юра. – Она покачала головой, отстраняясь от его рук. – Ты сиди, сиди, не обращай внимания. Или тебе неудобно, когда я так сижу?

Ее «неудобно» значило ровно то, что значило: она спрашивала, не мешает ли ему – не загораживает ли телевизор, не давит ли на ногу. В этом смысле ему было удобно, а остальное ей объяснять – смысла не было.

И теперь она села точно так же, прижавшись щекой к его колену и гладя ладонями его лодыжки.

По телевизору уже звучала какая-то тихая мелодия, тихо работала в ванной машина, тихо дышала Оля. А тоскливое его, непонятное возбуждение все не унималось.

Юра почувствовал, как Олины руки на мгновенье замерли, как будто она ладонями прислушивалась к нему, потом скользнули по его ногам выше, коснулись колен. Оля повернулась к нему лицом, приподнялась. Теперь уже она оказалась между его коленями, сама сидя на пятках, как маленькая фарфоровая статуэтка. Он по-прежнему не открывал глаз и не видел всего этого, но чувствовал ее движения.

Оля придвинулась ближе, положила ладони между его ног, погладила нежно и осторожно, как будто спросила, можно ли. Юра не пошевелился – не ответил ей ни словом, ни движением. Она помедлила еще мгновенье, ожидая, потом расстегнула верхнюю медную пуговку на его джинсах. Джинсы были старые, домашние, пуговицы-болты легко выскальзывали из обтрепавшихся петель…

Юра совсем не хотел этого минуту назад, совершенно об этом не думал. И вдруг, от прикосновения ее пальцев, он почувствовал, что все его смутное, неопределенное напряжение словно опускается вниз, получает ясное направление – к ее рукам, ко всему ее податливому телу.

Он немного приоткрыл глаза. Оля уже расстегнула на нем джинсы, чуть стянула их, голову положила между его ног, лаская прикосновением щек, лба, мимолетно касаясь губами. Сквозь ресницы Юра увидел, как двигается ее голова, как начинают плавно двигаться плечи, все ее тело – медленно, все сильнее прижимаясь к его ногам, бедрам, которые уже напряглись, приподнялись навстречу ее движениям…

«Как просто, как хорошо!» – мелькнуло у Юры в голове.

Желание еще только разгоралось в нем, а он уже чувствовал, что его сегодняшнее напряжение нашло наконец выход, собравшись в одной точке тела; Оля словно вытянула из него напряжение одним своим прикосновением.

– Еще, милая моя… – хрипло попросил он, хотя ее и просить об этом было не нужно. – Еще поласкай меня так, девочка моя милая, мне хорошо…

Ее ни о чем не надо было просить, но ему хотелось услышать сейчас хоть какие-нибудь слова, самому их произнести. Ему так же нужны были слова, как прикосновение Олиных губ… Она прихватывала его тело зубами, страстно и возбуждающе, и он понимал теперь, что и раньше хотел этого от нее, но не решался ей сказать, а она, наверное, раньше не понимала…

Юра всегда чувствовал, целуя, как упруги ее широкие губы, но теперь он чувствовал это не губами только, а всем своим телом – во всем его теле отзывались прикосновения ее гибко охватывающих губ, и в голове у него все шло такими же быстрыми кругами, какими двигался ее ласкающий язык…

Он больше не думал, надо ли отстранить ее в последний момент, что она чувствует сейчас, не противно ли ей? Ощущение того, что уходит из тела смута, да не просто уходит, а еще и с таким для него наслаждением, – это было так прекрасно, что он ни о чем уже думать не мог.

И когда напряжение ушло совсем – наконец разрядилось, как молния, сотрясло его тело сильнее электрического разряда, – ему даже жаль стало той сладости, той острой истомы, которую он только что ощущал.

Может быть, это было только физическое ощущение – но насколько же ему необходимое! И так вовремя оно пришло – как раз тогда, когда он не знал, что делать со своей душой, и она болела у него, как будто была материальна, как будто ее можно было взять руками, погладить, приласкать, вылечить любовным прикосновением женских губ… Это было, конечно, невозможно. Но Оля сделала для него то единственное, что могла сделать, – вывела его смуту через тело – и Юра благодарно гладил ее темную головку, снова лежащую у него на колене.

– Ну, иди ко мне, – сказал он, поднимая ее под мышки. – Иди, обними меня, дай и я тебя обниму. Не противно тебе было, Оленька? – прошептал он ей на ухо, когда она уже села ему на руки.

Она покачала головой – тем своим горячо отрицающим движением, которое он так полюбил с самого начала их близости.

– Что ты, Юра! – обхватив его шею руками, в самое ухо прошептала Оля. – С тобой – как может быть противно? Я только боялась, что тебе это не понравится, потому что ты…

– Потому что я – что? – спросил он, заметив, что она запнулась.

– Что ты подумаешь, что я… Что ты решишь, что женщине нехорошо это делать, что нормальные женщины этого не делают…

От ее наивного, до сих пор девического смущения хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Юра и рассмеялся, до слез расхохотался.

– Мне было очень хорошо, – сказал он, крепко целуя ее длинные, смущенно глядящие глаза. – Ты ведь хотела, чтобы мне было хорошо?

– Конечно! – воскликнула она, вскакивая. – Чего же еще я могу хотеть!

– Ну и не думай о глупостях. Мне всегда хорошо с тобой, Оленька.

Юра встал, потянулся.

– Ты хочешь теперь поесть? – спросила Оля, застегивая пуговки на своей черной рубашке – оказывается, она их расстегнула, когда вся прижималась к нему, всем телом его ласкала, и открытой грудью. – Ты теперь проголодался, Юра?

– Теперь – да! – снова засмеялся он. – Все-то ты про меня знаешь, догадливая моя, – и как аппетит возбудить… А глянешь на тебя – такая скромница, такая паинька!

Этого, пожалуй, говорить не следовало: Оля слишком буквально воспринимала его шутки.

– Я же не притворяюсь, Юра! – сказала она расстроенным и растерянным голосом. – Я правда хотела, чтобы тебе было хорошо, а не для того…

– Не для того, не для того, я знаю. – Он погладил ее по щеке, провел рукой по прячущейся за пуговками груди. – Пойдем с тобой сегодня куда-нибудь, а?

– Куда пойдем? – не поняла Оля.

– Поужинаем где-нибудь, – пояснил Юра. – Хочешь?

– Конечно! – Лицо ее просияло. – Только жалко, я сегодня первый раз новое блюдо приготовила – такую корейскую рыбу, которую мама на праздник делает…

– А мы в корейское кафе и пойдем – знаешь, у вокзала? Может, там тоже есть такая рыба. Не такая, конечно, только похожая, – уточнил Юра. – А эту завтра съедим, воскресенье же, я дома наконец.

– Что мне одеть? – спросила Оля, открыв шкаф.

– Да что хочешь. – Юра вдруг подумал, что даже не знает толком, какая у нее есть одежда: не обращал внимания, что ли? – Или у тебя нет ничего на вечер?

– Почему, есть, – покачала она головой. – Вот это могу одеть, которое я на Новый год одевала, и еще есть красное в золотых блесточках. Тебе нравится в блесточках?

– Нравится, – улыбнулся Юра, глядя, как она прикладывает к себе какой-то яркий костюмчик. – Надевай в блесточках.

У Оли, оказывается, были и туфельки к красному с коротенькой юбкой костюму – маленькие, как у Золушки, – и колготки, в которых ее ножки выглядели еще привлекательнее, словно осыпанные золотой пылью. И помада такого же ярко-алого цвета – правда, Юре жаль стало, что прячутся под помадой ее темно-розовые, лиловатые губы… Жемчужная нитка совсем к этому наряду не подходила, но Оля все-таки надела ее.

– Это же ты подарил, – объяснила она. – Разве тебе неприятно, что я одеваю?

– Придется теперь что-нибудь золотое подарить, к блесточкам! – засмеялся Юра, и она не стала отнекиваться, как раньше, а тоже радостно засмеялась.

Так, пересмеиваясь и не торопясь, они одевались, как будто и правда был сегодня какой-то праздник.

Оля достала из шкафа английский галстук – темно-синий, из плотного шелка в тонких разводах, – который подарила ему еще к двадцать третьему февраля.

Как ни странно, за все время, что они жили вместе, Юра почему-то не понял, хороший ли у нее вкус. Может быть, по той же причине, по которой не замечал ее одежды: просто не думал об этом… Но галстук был несомненно хорош.

– Как у премьер-министра, – заметил он.

– Только я не умею завязывать, – сказала Оля. – А ты?

– Слушай, да мы же в первый раз куда-то с тобой идем! – вдруг сообразил Юра. – Да-а, совсем я… Ну ничего, теперь будем ходить в злачные места как на работу, если тебе понравится.

Она внимательно следила за его пальцами, пока он завязывал галстук, – как в больнице, когда Юрий Валентинович показывал ей что-нибудь во время перевязки.

Оля чуть не вышла на улицу прямо в красных туфельках, да Юра вовремя заметил.

– Ну, дорогая моя, всякая самоотверженность должна иметь предел, – сказал он и добавил: – Постой здесь, я машину поймаю. Не хочется мне за руль садиться, а хочется с удовольствием выпить в обществе красивой женщины.

Она кивнула радостно, как ребенок, которого ведут на елку.

Вообще-то Юра не очень любил ходить в корейское кафе – то самое, у вокзала, которое раньше называли «Под мухой». Ему почему-то казалось, что там под видом какого-нибудь блюда непременно подадут собаку. А с его брезгливостью одной подобной мысли было достаточно, чтобы никогда туда не заглядывать.

Правда, сказать кому-нибудь об этом было бы смешно. Что за дурость, с чего вдруг собаку, если закажешь рыбу? Да и корейские лакомства с рынка он ел ведь охотно. Но на рынке все-таки видно, морковку берешь или папоротник, а тут… А вдруг кто-нибудь за соседним столиком будет есть собаку?

О таких глупых вещах он размышлял, ловя машину на углу, и потом, уже входя с Олей в кафе.

В общем-то кафе было самое обыкновенное. Чистенькое, уютное, с корейскими картинками на стенах, с приглушенным вечерним светом. Смотреть здесь было особенно не на что, но посидеть, судя по всему, приятно.

– Водки мне принесите, пожалуйста, а закуску пусть девушка выберет, – сказал Юра улыбающейся официантке. – Только ничего… экзотического не заказывай, ладно? – обернулся он к Оле. – Мы ведь рыбу хотели, да?

– Нет-нет, я ничего такого не буду, – быстро покачала она головой.

«Наверное, догадалась про собаку, – подумал Юра. – Вот осел!»

Это слегка испортило ему настроение, как всегда портила собственная дурость. Оля просматривала меню, что-то спрашивала у официантки, водя пальцем по строчкам. Та кивала, отвечала, записывала. Юра обводил глазами зал. Он слегка отвык от подобных заведений, и ему было даже интересно. Хотя, конечно, далеко не так, как Оле, которая посматривала вокруг с почтительным любопытством.

Официантка сразу принесла водку в остроголовом графинчике, Юра выпил, слегка удивившись, что хмель совсем не берет.

В субботу вечером людей в кафе было много; просто повезло, что как раз к их приходу освободился столик. Официантки сновали по небольшому залу, посетители то входили, то выходили. Происходило обычное броуновское движение, которым и приятен вечерний ресторан: даже если кто-то и рассматривает тебя с любопытством, ты можешь этого не замечать, и сам смотришь на присутствующих ненавязчиво, никого не задевая своим вниманием.

Таким полувнимательным взглядом Юра и обводил зал. Чуть дольше он задержал взгляд разве что на коренастом мужчине в форме летчика гражданской авиации. Мужчина вошел в зал и сразу направился к свободному столику, наверное, заранее заказанному. Не садясь, он обернулся – и, проследив за взглядом летчика, Юра увидел его спутницу.

Летчик ждал, женщина шла к столику, а Юра смотрел на нее и чувствовал, как настроение сегодняшнего утра, всего сегодняшнего дня, уже почти забытое, снова нагоняет его…

Теперь, вечером, она выглядела еще более эффектно, чем утром в ординаторской. Юра правильно заметил тогда: такие женщины самой природой предназначены для того, чтобы привлекать внимание – в первую очередь, конечно, мужчин. Даже одежда смотрится на них иначе, чем на других – как обрамление их блистательности.

Евгения Стивенс выглядела именно блистательно; лучшего слова и подобрать было нельзя.

Наверное, она надевала туфли возле гардероба, потому и задержалась. И теперь, в туфлях на высоких каблуках, походка у нее была такая, что все мужики за столиками провожали ее взглядами. Впрочем, к этому она наверняка привыкла и на лишние взгляды внимания не обращала.

Платье на ней было такое, какие надевают не для похода в провинциальное кафе, а для посольского приема. Бабушка однажды брала Юру – ему было тогда лет шестнадцать – на прием в английское посольство, «чтобы мальчик знал жизнь во всех ее проявлениях». Фасоны платьев были тогда, конечно, совсем другие – да Юра едва ли их заметил и наверняка не запомнил, – но дух был этот самый: дух изысканности, хорошего вкуса и холодноватого лоска.

Холодноватым лоском веяло от походки Евгении Стивенс, от ее открытых плеч, тонко белеющих под прозрачным газовым палантином, даже от того, как неровно колебался подол ее темно-зеленого, зеркально поблескивающего платья.

– Смотри, как интересно, Юра, – вдруг произнесла Оля, и он вздрогнул от ее голоса. – Видишь, какое платье у вон той девушки? Внизу как будто изрезанное, висит такими клочьями! Правда, необычно?

Подол платья Евгении, на которую и указывала Оля, действительно был сделан в виде ломаной линии. Впереди «клочья» были короче и слегка открывали ее овальные колени.

Тоска, от которой он так приятно избавился всего час назад и которая была для него прочно связана со всем обликом этой женщины, – накатила на Юру так мгновенно, словно никуда и не уходила.

Оля, наверное, почувствовала это, посмотрела испуганно и тревожно.

– Ты о чем подумал, Юра? – спросила она; голос ее звучал так тихо, что почти не был слышен из-за музыки. – Опять вспомнил что-то неприятное?

Конечно, он вспомнил «неприятное» – непонятно только, почему именно теперь: и Генкины сальные шуточки, и свой бессильный гнев, и необъяснимую безысходность своего одиночества…

– Ничего, – ответил Юра, тряхнув головой. – Что-то долго здесь заказ несут.

– Зато они готовят свежее, – возразила Оля. – Я сказала, с какими приправами, это будет очень вкусно.

Видно было, что она расстроилась из-за того, что он помрачнел. Юра изо всех сил старался выглядеть веселым, но обмануть Олю было невозможно – или, во всяком случае, очень трудно. Вся она как-то сжалась, радость ее увяла, и, видя это, Юра почувствовал, что начинает ненавидеть себя, свои мысли, чувства… А заодно и Евгению Стивенс, в связи с которой все это возникало вот уже второй раз.

Он прекрасно понимал, что Евгения Стивенс в этом нисколько не виновата, но ничего не мог поделать со своим раздражением. А она, как назло, еще села со своим летчиком за столик напротив и все время попадалась поэтому на глаза, как ни отворачивайся.

И сама заметила Гринева через минуту после того, как уселась на свое место.

Ему показалось, что она обрадовалась, увидев его – то есть не его, конечно, а просто знакомое лицо. Светлые ее глаза вспыхнули как звезды, заискрились веселым любопытством так же, как утром. Но тут же она, конечно, как раз и вспомнила их утреннюю встречу – и глаза сразу стали холодные, и брови надменно приподнялись высокими дугами.

«Наверное, тоже в гляделки играла в детстве», – вдруг подумал Юра.

Это у них с Евой одна из любимых игр была, гляделки-смешилки. Задача состояла в том, чтобы «переглядеть» соперника. И не то чтобы не моргнуть, это-то ерунда. Надо было, во-первых, не рассмеяться, а во-вторых – чтобы визави не догадался, о чем ты думаешь. О чем думает Ева, Юра всегда угадывал с первой попытки: у сестры все было написано на лице. А о чем Юрка думает, Ева никогда догадаться не могла.

Играла Евгения в детстве в гляделки или нет, но искусством разговаривать взглядами она явно владела в совершенстве.

«Что, Юрий Валентинович? – говорил насмешливый взгляд, которым она то и дело окидывала своего утреннего собеседника; а куда деваться, если сидишь напротив? – Не сообразили пригласить меня поужинать, нахамили? Ничего, нашлись и без вас желающие – посмотрите, какой летчик! И сама я хороша, вам здесь такие и не снились, хотя девочка с вами, конечно, хоть и простушечка, но весьма мила и необычностью своей даже эффектна. Как я вас взвела сегодня этим словечком, а?»

Глаза ее засмеялись, и тут же она отвернулась к летчику, который поднял рюмку с водкой – видимо, как раз за свою блистательную спутницу.

Юре не было ни весело, ни хотя бы смешно от всего, что она так ясно произнесла в его адрес – как будто бы вслух. Ему было тошно наедине с собою, и даже рыбу в своей тарелке – явно рыбу, а не что-нибудь другое – он ковырял без малейшего удовольствия.

– Ничего тебе не взяли выпить, – заметил он, взглянув на Олю. – Давай хоть шампанского, ты же пила на Новый год?

– Давай, – согласилась она. – Если ты хочешь…

Юра смотрел, как она подносит ко рту бокал, как морщится от лопающихся пузырьков и по-детски вытягивает трубочкой напомаженные губы, чтобы отпить шампанское.

– Надо нам с тобой расписаться, Оля, – сказал он.

Она поперхнулась шампанским, закашлялась. Юра перегнулся через стол, похлопал ее между выступающими, как воробьиные крылышки, лопатками.

– Нам с тобой надо пойти в загс и расписаться, – повторил он, когда Оля откашлялась и вытерла слезы ладонями.

Оля молчала. Потом медленно подняла на него глаза и сказала:

– Мне этого не надо, Юра… Зря ты думаешь… Это совсем для меня неважно. Я могу и просто так…

– Совсем ты притворяться не умеешь, – невесело усмехнулся он. – Была б ты хоть лет на десять постарше, я бы еще, может, поверил. Неважно… И тебе важно, Оля, и родителям твоим уж точно не все равно. Знают они, что ты со мной живешь?

О ее родителях Юра знал только, что они живут в городке Корсакове на самом берегу залива Анива, что, как почти все сахалинские корейцы, выращивают овощи на продажу, что у Оли есть две сестры, обе намного ее старше. Больше она ничего ему о своей семье не рассказала, да он, по правде говоря, и не интересовался особенно.

– Знают, – помолчав, кивнула Оля.

– И что, интересно, они тебе сказали, когда ты им об этом сообщила?

– А я им не сообщала… Им тетя сказала, мамина сестра. Она тут живет, в Южном, – сказала Оля. – Она узнала…

– А тетя что тебе сказала? – настаивал он.

– Юра, не спрашивай, пожалуйста! – вдруг воскликнула она так жалобно, что он еще больше стал себе противен. – Я не могу тебе… Я не хочу тебе это повторять!..

– Оленька. – Он постарался, чтобы голос его звучал как можно мягче, а слова – как можно убедительнее. – Это мне все равно – кто, что и почему сказал. Но тебе это не может быть все равно, потому что ты не я, а молоденькая девочка. Так что давай не будем это все обсуждать, а просто пойдем и распишемся. Только без свадьбы, ладно? Не хочу я, ты не обижайся. Вырос уже, наверное, из этих радостей. Отметим вдвоем – здесь или еще где-нибудь. Ну, и с родителями твоими мне, конечно, надо поговорить.

– Не надо! – быстро произнесла Оля. – Давай распишемся, если ты говоришь, если ты хочешь, давай что хочешь, Юра… Но с ними не надо говорить! Хотя бы пока – не надо…

– Как скажешь, – пожал он плечами.

Юра даже рад был, что не надо, оказывается, выполнять и эту формальность. Не хотелось ему всего этого – встречаться с какими-то совершенно посторонними людьми, говорить с ними о чем-то… О чем? Просить руки их дочери, которая и так принадлежит ему всем телом и всей душой? Или уверять, что теперь он в качестве официального зятя будет приезжать на семейные праздники? От одной этой мысли ему становилось тоскливо.

– Я знаю, что они скажут, – помолчав, произнесла Оля. – Они мне уже сказали… – Она набрала побольше воздуха, как будто собиралась прыгнуть в воду, и выговорила: – Мама говорит, что ты меня взял позабавиться, а в Москве у тебя точно есть жена, просто ты с ней, наверно, поссорился. А тетя говорит, что если и нет жены, то все равно ты туда вернешься, а меня бросишь, потому что я не пара такому мужчине, как ты. Она тебя видела, она у нас в отделении лежала, когда ногу сломала в прошлом году… А отец вообще…

– Хватит, Оля. – Юра положил руку на ее ладонь, слегка прижал тонкие пальцы, быстро перебирающие салфетку. – Не хочу я больше это слушать. Ты узнай, как там расписаться побыстрее, сколько ждать надо. Может, есть какой-нибудь ускоренный вариант, это тоже узнай.

– Я узнаю, – кивнула она, не глядя на него. – Моя тетя, она… Она в загсе работает…

– Выходит, с тетей все-таки придется познакомиться! – засмеялся Юра. – Ну и ладно, главное, побыстрее. Заодно убедится, что паспорт мой девственно чист.

Юра и сам не знал, почему хочет расписаться побыстрее. Хотя нет – знал, чего уж там. Ему действительно было все равно, будет ли стоять штамп в его паспорте. Но терпеть Генкин похабный треп и знать, что то же самое все говорят у него за спиной, а если не говорят, то думают, как ловко он устроил свои постельно-прачечные дела с безропотной корейской девочкой, – этого он больше не хотел.

– Они все равно не смогут сюда приехать, – сказала Оля.

– Кто? – очнулся Юра.

– Мои родители. Им нельзя просто так из Корсакова выезжать, надо разрешение брать в милиции, потому что у них русского гражданства нет, – объяснила она.

– Как это? – удивился он.

– Очень просто. У нас многие так живут. Мои родители ведь уже пожилые, их во время войны японцы сюда привезли, чтобы они на них работали. А потом они остались, в Корею не вернулись. Но гражданства не хотели получать, чтобы мужчинам в армию не ходить. Так что они не приедут, не будут тебя беспокоить, – повторила она.

– Что ж, удачно, – усмехнулся Юра. – Вечная проблема тещи и зятя таким образом почти снимается. Пойдем, Оля, – сказал он. – Выпьем еще, за помолвку, и поедем домой.

Пока Гринев второй раз в жизни делал предложение в ресторане, Евгения Стивенс ушла. Стол, за которым она сидела с летчиком, еще не был убран, поблескивали среди тарелок два пустых бокала, и Юра даже не знал, когда и куда она исчезла.

Глава 13

Оказалось, что жениться можно даже проще и скорее, чем он предполагал.

«Бедная моя, конечно, она хотела… – подумал Юра, когда уже в понедельник Оля сообщила ему подробности своего похода в загс. – «Совсем неважно…» А я – обычный кобель, так бы и не догадался, если б Гена носом не ткнул в собственное дерьмо».

Даже с тетей ему не пришлось знакомиться. Та, оказывается, была заведующей загсом, а таинство свершала обычная регистраторша. Расписались в книге, выслушали казенное поздравление – к Юриному удивлению и удовольствию, состоящее ровно из пяти слов: «Поздравляю вас с законным браком», – и ушли домой.

Видимо, это и был «ускоренный вариант», о котором он просил Олю позаботиться.

Когда Юра спросил, куда она хочет пойти отметить событие, Оля ответила, что лучше бы никуда, и он почувствовал, что ей действительно хочется просто побыть с ним наедине – сегодня так же, как вчера и завтра. И место, в котором она будет с ним наедине, не имеет для нее значения.

И он вздохнул с облегчением: ему тоже не хотелось ничего, что напоминало бы о том дне, когда так странно и мучительно сместилось все в его жизни и когда собственное одиночество вдруг стало для него очевидным…

В загсе Юра впервые узнал Олино паспортное имя – Ким Ок Хи.

– А что это значит? – заинтересовался он.

Он уже знал, что сахалинские корейцы выбирают русский вариант своего имени по второй его корейской части – вместо Ок получилась Оля.

– Это значит – «мастер радости», – ответила она. – Вернее, «ювелир радости».

– Надо же, – хмыкнул Юра. – Красиво… И тебе подходит! Как будто уже для взрослой имя выдумывали.

– Просто имя влияет на судьбу, – возразила она. – Раз мне дали такое имя, значит, я такой и должна была вырасти, такая и будет судьба.

– Может, и так, – согласился он. – Мою возьмешь фамилию?

– Наверно, будет немножко смешно, – улыбнулась Оля. – Корейское имя, русская фамилия. И мне… Ты не обидишься, Юра?

– Не обижусь, – улыбнулся он. – Что?

– Конечно, надо брать фамилию мужа, но мне… Мне хочется хоть что-нибудь все-таки от родителей оставить. Хотя бы фамилию… Я же от них совсем ухожу, понимаешь? А я у них последняя оставалась дочь не замужем, и сына у них нет…

Юра понял, о чем она говорит, и не стал возражать. И что значит «совсем ухожу» – тоже понял. Может быть, отношения с ее родителями в конце концов наладятся; правда, это его мало беспокоило. Даже наверняка наладятся. Ну, не бандит же он, не убийца с большой дороги, чего им от него шарахаться – оттого, что жил с их дочерью «просто так»? Сахалинские корейцы жили довольно замкнутыми кланами, но с русскими общались нормально, не отгораживались стеной.

И все-таки слишком разные у них были жизни… Юра не хотел менять свою в связи с Олей больше, чем это уже произошло, и она это хорошо понимала.

Он никогда не сравнивал ее с Соной. Оля и привлекла-то его тем, что оказалась первой женщиной, с которой он забыл сравнения… Но совсем не вспоминать прошлое всего-то четырехлетней давности, лежа рядом с юной женой в первую ночь своего второго брака, – совсем не вспоминать он все-таки не мог…

Гринев до последней минуты не верил, что Сона согласится.

Она больше не смотрела на него с неприязнью, как это было до их разговора в «Праге». Но Юра не мог понять, какое чувство проступает в ее глазах, когда она видит его, – удивление, недоумение, может быть, даже страх? И все-таки это было какое-то чувство, а не тот последний мрак, который он видел прежде…

Ее пора было выписывать, это она понимала. Не могла не понимать, что уже по меньшей мере две недели ее держат в больнице просто из жалости, а для Института Склифосовского, куда потоком везут людей с тяжелыми травмами, это все-таки непозволительная роскошь.

Гринев попросил Сону зайти в ординаторскую вечером, когда кончился вечерний обход во время его дежурства. Точно так же он вызывал ее сюда, чтобы сообщить о смерти родных, и боялся теперь этих ассоциаций. Но что было делать? Светонин сам попросил его:

– Юра, поговори уж ты еще раз с Туманян, раз взялся… Надо с ней решить, ты сам понимаешь. Пусть определится, куда будет выписываться, не можем мы больше ее держать.

«Надо решить, надо… – билось у него в голове, когда он ждал Сону, сидя за столом у темного вечернего окна. – Что она решит?»

– Я не стал бы вас торопить, Сона, – сказал Юра, когда она наконец пришла, села напротив, локти поставила на стол, подперев ладонями подбородок. – Я просто боюсь вас торопить, вы понимаете? – помолчав, добавил он. – Мне все время кажется, что вы скажете: нет, уезжаю. И что тогда? Но меня самого торопят, потому что…

– Я понимаю почему, Юрий Валентинович, – перебила она. – Не надо мне объяснять.

– Нет, это не только потому… – путаясь, как мальчик, все-таки попробовал он объяснить. – Я говорю вам это потому, что…

– И это я тоже понимаю – почему вы говорите… – сказала она. – Но мне трудно, Юрий Валентинович, мне так трудно, я теряюсь, вы понимаете, да? Это так неожиданно – все, что вы сказали… Я не могу поверить.

– Вы не верите мне? – всматриваясь в ее глаза, спросил он.

– Вам нельзя не верить. – Сона улыбнулась, и он так обрадовался глубокому отсвету улыбки в ее глазах, что почти перестал вслушиваться в слова. – Я не могу поверить себе… Или в себя, так правильно сказать? Здесь все пусто.

Она коснулась рукой своей груди; у него сердце сжалось.

– Вы думаете о Тигране?.. – спросил Юра.

Эта мысль все время не давала ему покоя. Конечно, услышав его неожиданное предложение, она не может не думать о человеке, которого любила, за которого собиралась замуж…

– Обо всех, – покачала она головой. – Обо всех, обо всем и о нем тоже. Он такое же мое детство, как мама, как тетя Света, как все – вы понимаете, да? Мы выросли вместе, ходили в одну школу. Тигран мне в пятом классе сказал, что хочет, чтобы я была его женой. Это, конечно, немножко смешно, но я сразу согласилась… Так понравилось, что мне делают предложение, как взрослой женщине! – Она снова улыбнулась легкой улыбкой, в которой мимолетно мелькнуло счастье; может быть, даже не счастье, а воспоминание о нем. – А потом это так и осталось, как-то само собой… Я была красивая, за мной многие ухаживали. – Она сказала о себе «была» без малейшего кокетства, мимоходом, как будто и сомневаться было невозможно, что вся ее жизнь осталась в прошлом. – Но мне хотелось только играть, на рояле играть, все остальное было не очень важно. А он меня любил, и все любил, что я делала, даже мой рояль любил почти как я, хотя у него совсем не было слуха. Он учился в Ленинграде на горного инженера, мы с ним встречались только на каникулах, когда приезжали к родителям. А в этот раз приехали, чтобы сделать помолвку. У нас помолвку делают очень торжественно, даже смешно… Я понимаю, о чем вы хотите спросить, Юрий Валентинович! – вдруг оборвала себя Сона. – Не спрашивайте, это сейчас неважно – настоящая это была любовь или только детская…

– Я ни о чем не собирался вас спрашивать, – наконец смог сказать Юра. – Я только хотел повторить: прошу вас, останьтесь со мной… Я это тысячу раз готов повторить, Сона! Нельзя сейчас решать, вы сейчас ничего не можете решить, я понимаю, что жестоко требовать от вас сейчас… Если бы время не поджимало, я бы и не требовал. Но вы уедете, и все это станет совсем безнадежно!

Он так хотел, чтобы она поверила ему, чтобы перестала раздумывать и взвешивать – и просто согласилась! Наверное, это желание так ясно слышалось в его голосе, что пробивало стену, которой Сона была отгорожена от всего мира.

– Но как же это будет? – спросила она, глядя на него с уже знакомым выражением то ли удивления, то ли недоумения. – Я не представляю… Юрий Валентинович, ведь мы с вами до сих пор на «вы», разве не замечаете? И ведь у вас, конечно, есть родственники, родители… Нет, я не представляю!

– Вы сами не понимаете, что говорите, Сона, – с трудом выговорил он. – Родственники, родители – о чем вы думаете!

– Но я не могу об этом не думать! – воскликнула она, и Юра обрадовался, что голос ее все-таки стал спокойнее, яснее. – Как можно не думать о родственниках своего мужа? – При этих словах, которые, может быть, ничего еще не значили и вырвались у нее случайно, сердце у Юры замерло. – У них сложилась своя жизнь, есть свои размышления о будущем сына, они меня совсем не знают, и вдруг…

– Они меня знают, – перебил Юра. – Этого достаточно. И на будущее мое никто не претендует. К тому же у меня отдельная квартира, хотя и в том же доме. Можете вообще с моими родителями не встречаться, если не хотите.

– Что вы говорите, это же просто некрасиво, – покачала она головой. – У нас это был бы позор на всю жизнь – не встречаться со свекровью… Все так странно! Я ничего не понимаю… И ничего не могу себе представить, просто ничего! И к тому же свадьба, музыка… Это мне вообще даже страшно подумать…

– С ума вы сошли, Сона! – воскликнул он. – Какая свадьба, какая музыка? Я что, по-вашему, совсем ничего не понимаю?

Все дрожало у него внутри, Юра чувствовал, что Сона колеблется и вот-вот согласится. Ему не казались ни обидными, ни оскорбительными ее размышления о том, к чему он стремился весь, без размышлений. Он хотел сейчас только одного: чтобы пройдена была точка равновесия, чтобы она качнулась к нему, а там он сделает все, чтобы… Не может быть, чтобы она ничего не почувствовала потом, когда уже будет с ним!

– Да я вообще скажу родителям, что уже женился, – предложил он, глядя прямо в широко распахнутые Сонины глаза. – И не будет никакой свадьбы. Мы с вами придем домой в день выписки, и все, а потом сами по себе распишемся. Не хотите так?

– Если бы мне казалось сейчас, что я вообще могу чего-нибудь хотеть, я бы ответила: так – хочу… – медленно произнесла она и вдруг улыбнулась такой беспечной улыбкой, от одного проблеска которой у него сердце заходилось. – Вы авантюрный человек, да, Юрий Валентинович? Я тоже была авантюрная, могла что-нибудь такое выкинуть – все только за голову хватались!

– Я бы счастлив был что-нибудь такое от вас увидеть. – Юра тоже облегченно улыбнулся. – Вообще-то я не очень авантюрный, по-моему… Даже, наверное, довольно скучный. Мне, знаете, и на «вы» как-то естественнее с человеком говорить, я этого даже не замечаю. А Ева, сестра, та вообще с посторонними на «ты» не может разговаривать. Вот Полинка, младшая моя сестра, – это да! Увидите – четырнадцать лет, фейерверк, и рыжая к тому же. Когда захотите, тогда и увидите, – поспешил он добавить. – И вы не думайте, странно это или не странно, правда, Сона, совсем не думайте. Мы же не для кого-то живем, а для себя, на кого же оглядываться?

– Так смешно это от вас слышать: для себя… – снова улыбнулась она. – Это от вас, после всего! Может быть, вы и правы… Мне надо было бы у вас спросить: зачем я вам, такая? Но я знаю, что вы ответите… А я сейчас хочу вас послушаться, потому что все равно ничего не могу про себя понять. Понимаете, иду по коридору – и вдруг мне начинает казаться, что я иду вверх ногами. Или что это не я иду, а какой-то другой человек, и я начинаю даже себя ощупывать, вот так вот: есть я или нет? А к тому же руки ничего не чувствуют…

Она зажмурилась и быстро помотала головой, словно прогоняя наваждение.

– Я завтра подготовлю документы на выписку, – сказал Юра. – И завтра вечером мы уже можем… Завтра уйдем домой вместе.

Он замолчал, наконец ясно высказав то, о чем до сих пор они оба говорили обиняками, как будто только предполагая… А что, если она сейчас скажет: нет, это невозможно?

– Да, – кивнула Сона, опустив глаза. – Мы все-таки зачем-то попробуем, да?

Юра настолько поглощен был единственным желанием, что и в самом деле ни минуты не думал о родителях, об их реакции. Да и какой, если вдуматься, могла быть их реакция? Сыну двадцать шесть лет, закончил институт, работает. Решил жениться. А что они впервые узнают о существовании Соны, когда он уже приведет ее в дом как свою жену… Что ж, Юра всегда был немного замкнутым, и всегда мама с папой знали, что сын склонен сдерживать свои чувства, не показывать их окружающим. Так что едва ли они очень удивятся такому неожиданному появлению у него жены.

Так оно и получилось, как он предполагал. Когда в тот же вечер Юра сказал, что завтра придет с женой, которая пока еще лежит у него в Склифе после Армянского землетрясения, – это вызвало только краткий столбняк. Да и то не у всех. Полинка – та сразу завопила:

– Юрка женится! На восточной красавице!

И, пока родители приходили в себя от легкого шока, выяснила у брата, что его жена не грузинка, а армянка, но все равно красивая, как царевна Тинатин из книги «Витязь в тигровой шкуре», что жить они будут в гарсоньерке, что свадьбу устраивать не надо, потому что Соне совершенно не до свадьбы после всего, что с ней случилось, и это надо понять.

– Но как-то странно… – наконец выговорила мама. – Не говорил ничего никогда… И почему же ты нас с ней даже не познакомил?

– Вот завтра и познакомитесь, – сказал Юра. – А не говорил ничего – ну что было заранее говорить? Я же не знал, согласится ли она за меня выйти…

– Слышала бы это покойная бабушка! – вдруг улыбнулся отец, до сих пор не проронивший ни слова. – Что кто-то может не согласиться за тебя выйти!

Папина улыбка сразу разрядила напряжение.

Правда, Юра все-таки слышал в родительских расспросах некоторую настороженность и понимал, с чем она связана. В том, что Юра любит эту девушку, они едва ли сомневались. А вот она… И не зря ведь он сказал: после всего, что с ней случилось… Они и правда хорошо знали своего сына, и Юра видел, что родители пытаются понять, выспрашивая у него подробности: может, он просто из жалости?..

Ему странно было читать это опасение на их лицах. Если бы они могли чувствовать хотя бы половину того, что чувствовал он при одной мысли о Соне!

– Я в Армении два раза был, – сказал отец. – На атомной станции. Очень красивая страна, интересная – совсем другая…

По тревоге, мелькнувшей в маминых глазах, Юра догадался, что и эта мысль ее тревожит: все там другое, не только быт, и любовь, может быть, тоже другая… И как все-таки относится к Юре эта неожиданная Сона?

Они жили вместе уже месяц, и весь он прошел в такой постоянной, ни на минуту не прекращающейся тревоге, какой Юра не испытывал в своей жизни никогда, ни с одним человеком.

Особенно первая неделя была мучительна.

В эту первую неделю ему казалось, что он больше не выдержит лихорадочного напряжения, в котором все время теперь находился дома. Раньше он, наоборот, сбрасывал напряжение, приходя домой, и весь словно подтягивался, уходя на работу. Юра привык к этому ритму, иначе с такой работой, как у него, было и невозможно. И теперь ему тяжело было чувствовать себя взведенным постоянно, как забытое ружье.

Сона не могла к нему привыкнуть, он видел это – и решимость, которой он был полон сначала, потихоньку сменялась отчаянием.

И не с кем было об этом поговорить… Не то чтобы родители не поняли бы его, и уж точно поняла бы Ева, как всегда она его понимала. Но Юре казалось невозможным жаловаться им на женщину, которую он любил. К тому же он ведь сам уговорил Сону выйти за него замуж – ошеломил, воспользовавшись ее растерянностью, неопределенностью ее будущего, почти заставил… И что теперь? Плакаться маме: мне оказалось совсем не так хорошо, как я надеялся?..

Это было не просто стыдно – это было отвратительно и для него совершенно невозможно.

И Юра молчал, как привык он молчать в ситуациях, когда все равно ничего нельзя изменить, – и зачем в таком случае выворачивать душу наизнанку?

Чаще всего Сона просто ничего не говорила ему. Молчала целыми днями, иногда роняла короткие, какие-то машинальные фразы. В больнице Юра все-таки видел ее не целый день подряд – только во время обходов, процедур, ну, и во время этих нескольких разговоров, которыми она была ведь взволнована…

А не видел, как она просыпается утром, лежит, глядя в потолок пустыми глазами, не отвечает на вопросы, потом все-таки встает, ходит по квартире как призрак, что-то пытается сделать на кухне, пальцы не гнутся, все валится у нее из рук – и она в конце концов бросает все, садится и плачет, без всхлипов, без звуков, только слезы катятся из глядящих в одну точку глаз.

Смотреть на это спокойно было невозможно! Сначала Юра пытался объяснить ее состояние только неподвижностью рук. То есть Соне пытался объяснить, потому что ему самому не нужны были никакие объяснения, он не искал их для себя и был готов на все – только не на этот взгляд, не на это ее молчание…

Он привык к хорошо налаженному быту, он был до смешного чистоплотен, мама это знала и без усилий вела дом так, чтобы ни в чем не ущемлять Юриных привычек. Правда, к его собственному удивлению, выяснилось, что при такой постоянной и незаметной маминой заботе он каким-то образом умеет все делать для себя сам – все, в чем действительно нуждается. Это Юра в Армении понял – или просто именно там оказалось, что нужно-то ему очень немного?

Так что дело было не в быте, о который разбилась не одна любовная лодка. Юра не знал, куда на своей лодке плыть, и все чаще сомневался, что это утлое суденышко вообще приспособлено для плавания… Да еще приходилось следить, чтобы спутница не бросилась за борт.

И что по сравнению с этим значил не приготовленный к его приходу обед! Да пусть бы она вообще ничего не готовила, он согласен был есть одни бутерброды хоть всю жизнь, только бы Сона не замирала вот так на краешке стула, опустив плечи, как подбитая птица!

– Не обращай внимания, – уговаривал Юра, думая, что она переживает, может быть, из-за того, что не может нарезать овощи для салата. – Это же молодая редиска, ее лучше целую есть, даже с хвостиками!

Он показывал, как лучше есть редиску с хвостиками, пытался рассмешить Сону, но видел, что его попытки бесполезны.

– Не надо, прошу тебя, – сказала она наконец. – Ты же понимаешь, что я не из-за этого… Бедная твоя мама, представляю, как она переживает за тебя!

Надя заходила каждый день – приносила продукты, забирала что-нибудь в стирку, заодно как-то быстро прибирала в единственной комнате гарсоньерки… Юра радовался ее появлению. Сначала он боялся, что Соне тяжело будет общаться с его родными, и весь напрягался, когда кто-нибудь из них появлялся в квартире. Но вскоре он заметил, что только в мамином присутствии его жена старается выглядеть если не веселой, то хотя бы немного оживленной. Они даже вместе что-то делали на кухне, правда, всегда недолго: Надя все привыкла делать быстро и вовсе не стремилась под предлогом домашних дел понаблюдать за невесткой. Да и что было наблюдать – едва ли маме что-то могло быть неясно…

– С чего ты взяла, что она за меня переживает? – Юра сделал вид, будто удивлен. – Она мне ни разу ничего не говорила, не давала понять.

– Надежда Павловна очень мудрая женщина, она и не скажет, – усмехнулась Сона. – Она же понимает, что ты меня не бросишь. Зачем говорить, да?

Юра весь сжался, ожидая, что сейчас она скажет: а надо бросить, ты же видишь, ничего у нас не получается…

Сона промолчала.

Но самым нелегким испытанием были ночи. Днем можно было немного притвориться, отвести глаза, сделать вид, будто не замечаешь, попытаться пошутить… Но что было делать ночью, когда «не замечать» было просто невозможно?

Первую ночь Юра вообще почти всю провел на кухне. Сона не ложилась при нем, даже не подходила к расстеленной кровати – и он сказал, что хочет покурить, вышел из комнаты.

Но к этому он, по правде говоря, был готов: понимал, что едва ли все будет нормально сразу же, когда Сона впервые выйдет из Склифа и переступит порог чужой квартиры в чужом городе. Он даже колебался, не пойти ли ночевать к родителям, но потом побоялся оставить ее одну.

Часа в три Сона вышла на кухню в бабушкином байковом халате, который Юра нашел для нее в шкафу.

– Прошу вас, ложитесь… Ложись, – сказала она, останавливаясь в дверях. – Надо поспать хоть немного, завтра же тебе на работу… Я сейчас совсем уйду, Юрий Валентинович, если вы не ляжете!

Ее голос срывался, все тело вздрагивало. Юра подошел к Соне, обнял за плечи, как тогда, в ресторане. Но теперь он не чувствовал ни тяги к ней, ни тем более вожделения – только растерянность и боль.

– Я лягу, Сона, сейчас лягу, – сказал он, наклонившись к ее уху. – Только и ты… Ложись, постарайся уснуть, ладно? Это ничего, это все пройдет, не сразу же… Не бойся меня, пожалуйста, не бойся!

Сона прижалась к самой стенке, он прилег на край широкой старинной кровати.

– Прошу, поспи, – повторила она. – Я сейчас тоже усну.

Ни она не уснула, ни он – растерянные, разделенные общей постелью и чем-то еще, что оба вообще не могли назвать.

Так прошла вся первая неделя их совместной жизни – полубессонная, тревожная, мучительная для обоих.

Через неделю Юра решил, что надо взять отпуск. Ему легко было это сделать: во-первых, только начался апрель и летняя очередь на отпуска еще не образовалась, а во-вторых, всех в отделении повергла в замешательство его женитьба. Сона почти три месяца провела во второй травматологии, и все видели, в каком состоянии она выписывалась – кажется, видели гораздо лучше, чем Гринев…

– Да-а, Юра… – покрутил головой даже вечно невозмутимый заведующий Генрих Александрович Светонин. – Совет да любовь вам, конечно. Только не надорваться бы тебе, а? Ну-ну, не обижайся. Всяко бывает, я же понимаю! Даст Бог, все наладится.

Так что Юре нетрудно было объяснить Светонину, для чего ему срочно нужен отпуск.

– Мы куда-то поедем? – спросила Сона, узнав, что завтра ее мужу на работу идти не надо.

– Если ты хочешь, – кивнул Юра. – Куда ты хочешь поехать?

– Никуда.

Она положила голову на бабушкин письменный стол, прижалась щекой к прохладной, красного дерева столешнице и смотрела на Юру пугающим, непонятным взглядом.

Он отвел глаза – не мог выдержать этого взгляда ее угольных глаз – и предложил: – Тогда пойдем погуляем? Ты была когда-нибудь в Москве?

– Я уже три месяца в Москве, – ответила Сона, поднимая голову.

– И ничего не видела! Ну почему ты не хочешь пройтись? Смотри, на улице как хорошо – просто прогуляемся…

Юре так хотелось вывести ее из тесной квартирки на улицу, дышащую апрельской, каждый год повторяющейся и всегда новой свободой!

Москва была родным его городом, в ней находил он все, что ему нужно было в жизни, – радость, печаль, возможность сосредоточиться или бродить бездумно… И теперь, в тяжелые свои минуты, он стремился к Москве так, как стремятся к живому существу, в родные объятия.

Теперь он ждал от нее помощи – бессознательно, растерянно, отчаянно, как ребенок может ждать помощи и спасения от матери.

Юра хотел доехать от метро «Аэропорт», где стоял их дом, до центра и погулять уже там. Что толку бродить по Ленинградскому проспекту, когда есть бульвары – Тверской, Страстной, Рождественский, – на которые его водили ребенком.

И есть дворы за «Елисеевским», где бабушка с дедом в войну сбрасывали с крыш немецкие «зажигалки».

И Большая Ордынка, где родился его отец.

И Лефортовский парк, в котором папа сделал маме предложение.

И скверы Первого мединститута на Пироговке, в которых сам он зубрил гистологию и терапию во время летней сессии.

И столько еще есть всего в Москве, без чего он не может жить, что он должен показать Соне, чтобы и она могла жить, чтобы исчез этот мертвый взгляд и снова мелькнула в ее глазах счастливая беспечность, от которой у него сердце замирало!..

– По бульварам можно пройтись, – предложил Юра. – Хочешь? На Петровском тихо, как в деревне, – идешь под деревьями… Давай?

Сона пожала плечами, и он не стал больше спрашивать.

Юра заметил, что она на минуту остановилась, выходя из двора, чтобы рассмотреть мемориальные доски на их доме, – и обрадовался, что ей хоть что-то интересно. Квартиру в этом писательском кооперативе получал еще покойный дед, Юрий Илларионович. Правда, он так и не успел въехать в нее с женой и сыном. А уже потом, когда Валя женился и родились дети, бабушка Эмилия выхлопотала себе однокомнатную в соседнем подъезде, которую и называла гарсоньеркой.

Они вышли на Ленинградский проспект, Юра поднял руку, стоя у обочины.

– Мы теперь всегда будем ездить на такси? – спросила Сона. – Ты думаешь, меня обязательно возить как принцессу?

Из всех ее слов он расслышал только «всегда»; сразу выхватывал такие слова, как золотые соринки из пустой породы.

Но вообще-то он просто подумал вдруг, что ей может быть нелегко спуститься в метро, представить толщу земли у себя над головой…

– Я же получил отпускные, – сказал Юра. – А мы никуда не едем. Значит, будем кутить, шляться по кабакам и ездить на такси.

– Заманчивая перспектива, – улыбнулась Сона. – Я рада, что вышла замуж за такого богатого мужчину.

И эти почти веселые нотки в ее голосе – тоже золотые соринки…

– Я был маленький, – сказал Юра, когда они вышли из машины на Пушкинской площади, – и бабушка Эмилия любила меня с собой повсюду таскать. Она у нас такая светская дама была, – улыбнулся он. – Кинокритик, очень известная. Но дело не в этом, этим все-таки ничего о ней не скажешь – какая она была… Звучит так высокопарно – светская жизнь! – а у нее очень естественно получалось. Она без меня дня прожить не могла, и я вообще-то тоже. По крайней мере, пока маленький был, а она и потом.

– Тебя очень любили в детстве, Юра, – вдруг сказала Сона. – Женщины любили – мама, бабушка, сестра… Это очень заметно.

– Да? – удивился он. – Почему ты думаешь?

– Не могу объяснить. Но это заметно – когда мужчину любили женщины в детстве. У нас об этом очень заботятся, потому что без этого мальчик не вырастет мужчиной.

– Может быть, – пожал плечами Юра. – Конечно, любили, я и не отрицаю. Ну вот, водила меня бабушка в ресторан «Берлин». Я ее, помню, спросил однажды: а зачем надо было переназывать «Савой» в «Берлин», какая разница? А она ответила: Юрочка, если бы человеческое поведение было не то что положительным, но хотя бы логически объяснимым, мы давно уже жили бы в раю!

Сона вдруг засмеялась – негромко, но тем самым грудным, нежным смехом, который Юра слышал однажды…

– Я заметила, ты очень свободно себя чувствовал в ресторане! – сказала она, вскидывая на него глаза. – Хотя после работы, наверно, был усталый, да? Я теперь понимаю…

– Может быть, – улыбнулся Юра. – Конечно, привык когда-то. Так закалялась сталь! В «Берлине» всегда бежал к столику у фонтана, очень, помню, бывал разочарован, если он занят. Бабушка однажды мне заказала бульон из бычьих хвостов, а я услышал, из чего он, и есть уже не мог.

– Почему? – удивилась Сона.

– Ну, как-то – хвосты… По-моему, противно.

Тут она засмеялась снова и взяла его под руку.

– А языки? – спросила Сона. – А потроха?

– И языки тоже, – кивнул он. – Сразу вспоминаю, что они были во рту у коровы… Как их есть?

Юра говорил чистую правду – действительно, с детства не мог есть ни язык, ни сердце, ни даже печень. Но, конечно, он видел, что Сона на глазах веселеет, слушая его смешные объяснения, и поэтому рассказывал так, будто все это невесть как важно.

Они уже вышли по Страстному бульвару к Петровским воротам.

– Все-таки совсем не похоже на деревню, – заметила Сона, когда начался Петровский бульвар. – Какой большой, какой огромный город! Неужели здесь можно жить?

– Можно, можно, – сказал Юра. – Моя мама, например, довольно быстро привыкла. Она из Чернигова приехала, в Строгановское собиралась поступать, но потом с папой познакомилась, потом замуж вышла… Всякие были обстоятельства – уже не смогла учиться. Но она говорит, что очень быстро привыкла к Москве.

– Почему? – спросила Сона.

– А ты сама ее спроси, она лучше объяснит. Говорит, потому что думала не о своей привычке или непривычке, а совсем о другом…

Юра понимал, что невозможно объяснить в двух словах все, что он чувствовал в своей маме, как невозможно за один вечер показать Соне свою Москву – всю Москву. Но ему хотелось это сделать, и он изо всех сил прислушивался: может, и ей хочется понять то, что есть в нем, в его прошлом и настоящем? И не мог расслышать…

Но она улыбалась, брала его под руку, и это было уже хорошо.

Юра не знал, что будет этой ночью, и старался об этом не думать. Боялся подумать…

– Ты поднимайся, я к родителям зайду на полчасика, – сказал он, когда они подошли к подъезду. – У отца нога болела вчера, просил посмотреть.

– Хорошо, – отводя глаза, кивнула Сона.

Наверное, слишком ясно все было написано у него на лице. Не оборачиваясь, Юра быстро пошел через двор.

Папины «Жигули» с инвалидным знаком на заднем стекле стояли у подъезда. Отец был дома один: мама с Полинкой с утра уехали в Кратово на электричке, а он, вернувшись с работы, ждал Еву из гостей, чтобы ехать с нею вместе.

– Ты, Юра? – из комнаты спросил отец, услышав, что открылась дверь. – Я тебе звонил, никого дома не было.

– Мы гуляли, – ответил Юра, входя в гостиную. – Сона уже домой пошла. Пап, выпить ничего нету у тебя?

– Есть, – улыбнулся Валентин Юрьевич. – К нам немцы вчера приезжали, «Смирновскую» преподнесли в качестве гуманитарной помощи. Повезло тебе!

Кампания по борьбе с алкоголем была в самом разгаре. По утрам вся Москва громыхала в троллейбусах пустыми бутылками, которые следовало сдавать в обмен на полные. На заводах вовсю сваривали самогонные аппараты. В конторах народ оживленно обменивался рецептами изготовления спиртного в домашних условиях и сведениями, где дают водку без талонов, но в обмен только на бутылки с винтом, а где по талонам, но зато даже тару не требуют.

– Вдохновляюще как выпиваешь! – усмехнулся Валентин Юрьевич, глядя, как сын быстро опрокидывает рюмку. – Жаль, ехать собираюсь, не могу поддержать. Заберешь, кстати, с собой, так что не гони. Тяжело, Юра? – помолчав, спросил он.

Можно было сделать вид, что он не понимает, о чем это… Но зачем? Перед папой с детства не надо было притворяться – ни чтобы обмануть, ни чтобы успокоить.

– Тяжело, – кивнул он. – Иногда совсем… Мне-то казалось, все стены разнесу, а получается не очень…

– Мы с мамой когда поженились, она меня совсем не любила, – вдруг сказал отец.

Юра остолбенел, держа в руке полную рюмку и не замечая, как водка проливается на пол. Впервые он это слышал, даже предположить не мог! Ничего себе…

– К-как это? – с трудом выговорил он.

– Да вот так. У нее ведь был… роман, или не знаю, как это назвать – ну, с Евиным отцом. Я ее подробно не расспрашивал никогда, но, по возрасту судя, это что-то совсем юное было, почти детское. Что-то очень романтическое, наверное. И Ева все-таки… Надя его ждала – или думала, что ждет. И замуж она только потому вышла, что пожалела меня, когда под машину попал. – Он помолчал, глядя на сына. – Это самое тяжелое, что было в моей жизни, Юра… Не нога, не все остальное, а вот это.

– И… что же? – с трудом выдавил из себя Юра. – Как же вы… как же ты?..

– Не знаю как, – пожал плечами Валентин Юрьевич. – А что я мог сделать? Только любить ее. Все равно же я не мог ее не любить…

– И долго это длилось? – спросил Юра.

– Долго. Уже ты у нас родился – и все равно… Нет, упрекнуть ее было не в чем. Нет других таких женщин! И жили мы с ней с самого начала – дай Бог каждому. Но я же чувствовал: так, как я ее люблю, она меня не любит. Я знаю, что ты хочешь спросить, – усмехнулся он, чуть исподлобья глядя на изумленное лицо сына. – Как я это выдержал? Не знаю, как. И когда это кончилось, когда она переменилась, – тоже не знаю. Это же только в кино – вдруг, в один прекрасный день. В общем… – Отец улыбнулся – как всегда неожиданно, расцветающей своей улыбкой. – Мораль сей басни проста как правда: такое в жизни бывает, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Так что, Юрочка, у тебя еще все не так страшно. Все-таки тут простые причины, понятные: стресс у Соны, конечно, сильнейший, да и жизнь у нее так резко переменилась… Ты подожди. И мама то же говорит, а она ведь как женщина понимает.

– А что она говорит? – наконец придя в себя после папиных слов, заинтересовался Юра.

– Да что же… Что тебя нельзя не полюбить. И по-моему, она права! Вот у Евы… У нее похуже будет. И ждать, судя по всему, нечего.

Лицо у отца помрачнело, когда он вспомнил о Еве – о ее печальном романе…

«В самом деле, – подумал Юра. – На что мне жаловаться? Действительно же все объяснимо, все излечимо, только время должно пройти, только время, я ведь даже как врач понимаю, что такое посттравматический синдром! Придумаем ей какую-нибудь работу, будет что-нибудь теоретическое в музыкальной школе преподавать, отвлечется немного… А Еве в самом деле гораздо тяжелее, хоть и кажется, что все у нее обычно с этим Денисом».

– Она у Баташова своего сейчас, что ли? – спросил он.

– Не сказала, – пожал плечами отец. – Наверное. А что мы можем сделать? Забирай, забирай водку, Юра, – напомнил он, когда сын поднялся, чтобы идти.

«Где это у нас Венера видна над домом? – подумал Юра, выйдя во двор. – Ева говорила…»

Розоватое городское небо над освещенными окнами было плоским и пустым. Он постоял посреди двора, словно пытаясь отсрочить ту минуту, когда войдет в квартиру, встретит Сонин отчужденный взгляд, ляжет с краю на широкую кровать…

«Но я же не выдумал все это, – с отчаянием подумал он. – Я не выдумал ее, свое чувство к ней, оно всего меня захватило! Я же представить не мог – как без нее… И что теперь?»

Теперь чувство не стало меньше, не отпустило его, но все превратилось в тупую, ноющую боль.

Свет в квартире был уже потушен. Юра взглянул на светящиеся стрелки своих часов: было всего одиннадцать. Он хотел неслышно пройти на кухню, прикрыть дверь и включить свет.

– Я не сплю, Юра, – услышал он Сонин голос. – Иди сюда…

Сердце у него забилось быстрее; он прошел через темную комнату, не различая очертаний предметов, и остановился у кровати.

– Ты… сейчас ляжешь, да?

Ее голос едва слышен был в темноте.

– Да, – выговорил он, хотя только что собирался выпить на кухне еще водки, чтобы уснуть.

Сона лежала не у стенки, как обычно, а у самого края кровати. Юра присел на одеяло, нашел ее руку в темноте и приложил ладонью к своей щеке. Она тоже села на постели рядом с ним, шевельнула рукой, как будто хотела отвести ее, но только повернула ладонь тыльной стороной и, едва касаясь, погладила его по щеке.

– Я ладонью не чувствую ничего, – прошептала Сона. – Юра, Юра!.. Какой ты хороший человек, как бы я хотела все для тебя… И не могу тебе дать, чего ты ждешь, даже тебе не могу. Ничего не осталось, пойми – камень, лед…

Он хотел что-то сказать – возразить, успокоить ее. Но она вдруг обняла его за шею, стала быстро гладить по голове – так же, как только что по щеке, прикасаясь тыльными сторонами ладоней.

– Я никогда не была с мужчиной. – Ее голос звучал не взволнованно и не горячо, но как? – Пусть хотя бы это будет для тебя, хотя бы это, я больше ничего не могу…

Юра почувствовал, как быстрый жар охватывает его. Что бы там ни было, что бы она ни говорила, но ведь он все время думал о ней, она занимала его всего: его время, душу, и вот наконец – его тело…

– Ты только не бойся меня. – Он поцеловал знакомый тоненький шрам на виске, губами коснулся кончика ее брови. – Я все для тебя сделаю, Сона, милая, все…

Никогда он не испытывал такого с женщиной и даже представить не мог, что такое возможно! Вся она была холодна, как мраморная, как Царевна Лебедь на врубелевской картине. Но холод ее неподвижного тела будоражил его больше, чем самые страстные объятия.

Только она была ему желанна, а почему – Юра не понимал и понимать не хотел…

Кажется, ей было даже не больно. Он старался не причинить ей боли, сдерживал себя как мог, вообще о себе не думал – только о ней, лежащей в его объятиях как редкостный цветок, с которым не знаешь, что делать. Ему самому больно было от этой первой близости с нею – не физически больно, но всему… Он просто не знал, как назвать в себе то, что было охвачено болью!

Наверное, это длилось долго: он горел ровным, не усиливающимся пламенем, возбуждение не увеличивалось и не спадало, и он ничего не мог поделать с собою.

Юра чувствовал, что мучает Сону своим бессильным упорством, на которое она не отвечает, на которое и нельзя ничем ответить. Но ему все казалось: вот сейчас, сейчас это кончится, все взорвется у него внутри освобождающим, счастливым огнем! И он снова приподнимался над нею, опускался, пытаясь завести себя, – и не мог…

Наконец он прекратил эти бесплодные попытки, остановился, опираясь на дрожащие локти, весь дрожа, лбом ткнулся в подушку рядом с ее головой.

– Прости меня, – глухо произнес он. – Не надо мне было…

Он отпустил ее плечи, которые только что вдавливал в подушку, перевернулся на спину, лег рядом. Сона по-прежнему была неподвижна, ей словно все равно было, делают ли с нею что-то, оставили ли в покое.

Юра хотел сказать: прости меня, завтра я уйду, а ты живи как хочешь, сколько хочешь, я ничего не могу… Но она вдруг повернула к нему голову и сказала:

– Мне было почти хорошо, Юра. Я не ожидала…

Он вздрогнул от ее слов – или оттого, что нотки удивления и ласки прозвучали в ее голосе? Она снова давала ему надежду, и снова неожиданно, именно тогда, когда он уже решил, что ничего не может быть!

– Поспи, – сказала Сона и, ласково коснувшись губами, поцеловала его плечо. – Завтра опять пойдем гулять, да?

Назавтра все было как обычно: пустой утренний взгляд, молчание, опущенные плечи… Но Юра уже не мог забыть этой ночи, этого мученья и неожиданной надежды – он не хотел этого забывать!

К концу месяца, к концу его отпуска мало что изменилось в ней; да и в нем, пожалуй, тоже.

Правда, ночами он больше не чувствовал того бессильного отчаяния, которое охватило его во время их первой близости. Все было почти нормально, если не считать Сониной неподвижности, холодности, с которой Юра ничего поделать не мог. Но его по-прежнему необъяснимо возбуждала ее холодность, ее недоступность даже в те минуты, когда она полностью ему принадлежала, когда он вздрагивал на ней, в ней, и шептал что-то страстное, самозабвенное…

Глава 14

Однажды Юра вернулся с работы за полночь, хотя дежурства у него не было. В общем-то в этом не было ничего удивительного: иногда без всякого дежурства приходилось задерживаться, не уйдешь же от операционного стола. И ночные вызовы на работу случались. Юра даже гордился потихоньку, что и его уже вызывают ночью…

Он тихо открыл входную дверь. В квартире было темно, и он был уверен, что Сона спит. По тому, как в коридоре потянуло сквозняком, Юра понял, что открыто окно на кухне.

Не раздеваясь, не открывая кухонной двери, он заглянул туда сквозь прозрачное дверное стекло.

Окно было открыто, Сона смотрела вниз, перегнувшись через подоконник. Ему вдруг стало страшно: таким тревожным напряжением веяло ото всей ее темной фигуры…

Юра быстро распахнул кухонную дверь, и только тогда Сона услышала, что он уже дома.

– Ты не спишь? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Окна темные, я подумал…

– Как уснешь? – спросила Сона, и Юра с удивлением расслышал в ее голосе слезы. – Тебя нет и нет, как усну?

Тут только он сообразил, что не позвонил ей, не предупредил, что придет поздно, как предупреждал раньше. Но она всегда так равнодушно отвечала на его звонки, всегда только повторяла «да, да», когда он объяснял, почему задерживается… Отчего же вдруг?

– Соночка, извини, я просто забыл! – сказал Юра покаянным тоном. – Забегался, закрутился – и забыл. Женщину привезли с черепно-мозговой, уже часов в восемь, я Светонину ассистировал. Ну ты же сама все у нас видела, представляешь…

Сона по-прежнему стояла у подоконника, молча глядя на него. Ее глаза смотрели так пронзительно, что Юра не знал, куда отвести взгляд.

– Виноват, больше не повторится! – сказал он шутливым «армейским» тоном.

Сона вдруг качнулась, оторвалась от подоконника, сделала два шага через маленькую кухоньку. Спустя мгновенье Юра почувствовал, что ее руки ложатся ему на плечи, обхватывают шею, что она прижимается щекой к его груди и всхлипывает – так просто, так ясно всхлипывает, как ребенок! Совсем не так, как плакала раньше: беззвучно, не закрывая испепеляющих глаз…

Он замер, прислушиваясь к ее всхлипам, обнимая ее вздрагивающие плечи. Сонины волосы пахли нежно и беззащитно – тоже как у ребенка.

– Господи, а я подумала… – сквозь слезы выговорила она. – Я уже подумала, что с тобой случилось… Я уже была уверена, у меня же не осталось никаких чувств, только страх… Я так боялась, так представляла все время, что с тобой могло случиться! Улица, машины, бандиты…

Юра остолбенел, не в силах поверить, что это она говорит, ему говорит, его обнимает, судорожно прижимается к его груди!

– Милая, я… – задохнувшись, выговорил он. – Я только…

– С тобой ничего не случилось, да? – Она разомкнула руки, подняла глаза, как будто не верила ни глазам своим, ни рукам. – Ты просто задержался?

– Ну конечно! – Юра перевел дыхание. – Вот я кретин, как можно было забыть…

И вдруг Сона засмеялась! Слезы еще стояли в ее глазах, а она смеялась нежным, грудным своим смехом, от которого все переворачивалось у него внутри.

– Юра, а я знаю, что ты сейчас думаешь! Зачем я женился, да? – сквозь смех произнесла она. – Теперь надо перед ней отчитываться, даже нельзя будет, если захочется, пойти к любовнице, потому что жена караулит в окне!

Юре стало так легко, что он сам себе не поверил: неужели это его охватила такая легкость – вот здесь, в четырех этих стенах, и с Соной?

– Бедные мои любовницы! – сказал он. – Как-то они останутся без меня? Нет, я, знаешь, пожалуй, буду ходить по любовницам! Только чтобы еще раз это увидеть – как ты меня караулишь в окне…

Сона смотрела на него глазами, полными слез, – но совсем другими, незнакомыми глазами. Они блестели, переливались в лучах фонарного света, падающего из окна, и чувство, стоящее в них, было так же просто, как ее всхлипы у него на груди, как запах ее волос.

В ее глазах стояла простая радость – оттого, что с ним ничего не случилось, что он здесь, что его можно обнять, прижаться к нему… Она не говорила этого вслух, но Юра читал в ее глазах яснее, чем могли сказать слова.

Сона тряхнула головой, слезы беспечно сверкнули в лучах фонаря и исчезли.

– Тогда давай с тобой выпьем! – сказала она. – За то, что ничего не случилось!

– Давай, – засмеялся Юра. – А что, хорошая идея: каждый вечер выпивать за то, что ничего не случилось! Представляешь, с каким приятным чувством мы встретим алкоголизм? Только подожди уж, – сказал он, вставая. – Я схожу за бутылкой.

– Куда? – удивилась Сона.

– Да к таксистам, куда ж еще. Власти-то муниципальные не предусмотрели, что народ среди ночи вздумает выпивать за то, что ничего не случилось.

– Э-э, Юра, разве я сказала: сходи за бутылкой? – хитро покачала она головой. – Я сказала, давай выпьем, да?

Сона привстала на цыпочки и открыла дверцу антресолей.

– О! – удивился Юра, увидев у нее в руках знакомую бутылку «Смирновской». – А я-то думал, куда она делась! А почему темная такая? – заметил он, несмотря на то что свет по-прежнему был выключен.

– А я ее настояла, – объяснила Сона. – На ореховых перегородках.

– На орехах? – уточнил Юра.

– Нет, на перегородках, армянский рецепт. Говорят, получается очень мягкая водка. Валентин Юрьевич сегодня заходил и попробовал, ему очень понравилось. Попробуешь?

– А то! – хмыкнул Юра. – Все радости дома, даже к таксистам идти не надо.

Водка действительно оказалась мягкой. Впрочем, Юра выпил бы сейчас даже стеклоочиститель, если бы Сона так же радовалась этому, как радовалась тому, что он пьет водку на ореховых перегородках. Да ему и вовсе не хотелось пить.

– Да-а, хо-о-роша-а армянская кухня! – прижмурившись, произнес он, отставляя пустую рюмку.

Сона засмеялась.

– Разве это кухня? – сказала она. – Это же водка. Я приготовлю что-нибудь из армянской кухни, тогда ты увидишь! Правда, я не очень хорошо готовлю, но долму все-таки умею. Только надо будет купить виноградных листьев. Их в банки закручивают осенью, и они хранятся, а может, уже привезли свежие… Я думаю, на каком-нибудь базаре должны продавать виноградные листья, в Москве же много армян, они все делают долму, да?

– Купим листья, – кивнул Юра, не отводя глаз от ее оживленного лица. – Какие хочешь, хоть лопушиные. Ты выпей, выпей! Я-то, помню, налюбоваться не мог, как ты коньяк хлещешь. Женюсь, думал, хоть будет мне собутыльница…

– Тогда я выпью, чтобы ты не совсем разочаровался в своей женитьбе! – снова засмеялась Сона.

Она выпила без тоста и без закуски, на секунду закрыла глаза, поставила рюмку, поднялась из-за стола.

– Иди ко мне, Юра. – Голос ее прозвучал так глубоко, как никогда не звучал прежде. – Я так тебя ждала…

– Мне, знаешь, показалось, что я тебя первый раз целую, – прошептал Юра, на мгновенье отрываясь от Сониных губ. – А я тебя целовал вообще-то, ты не помнишь?

Сонина голова лежала у него на груди – как тогда, когда она плакала, увидев его в дверях. Только теперь она не плакала, а тихо дышала ему в плечо, и ее отросшие волосы щекотали ему шею, веером лежали на подушке.

– Я тоже не помню, – тихо ответила она. – Я ничего не помню, Юра, мне кажется, ничего и не было до сих пор… Только понимаю, как тебя измучила! Если бы можно было вернуть время, на месяц назад вернуть…

– Не надо. – Он улыбнулся, снова поцеловал ее в полуоткрытые губы. – Ничего не надо возвращать, ничего менять не надо. Все наше.

– Я хотела тебе сказать… – Сона замялась, потом все-таки сказала: – Я сегодня в первый раз почувствовала себя женщиной… Мне было так хорошо!

– Я понял, любимая моя, ненаглядная… Сразу понял.

Этого невозможно было не понять, не почувствовать сразу. Она сама позвала его, сама прижалась к нему, как только он отнес ее на кровать, но дело было даже не в этом… Сона была по-прежнему холодна, когда он обнял ее, когда, не в силах перевести дыхание, целовал ее лицо, шею, грудь с таким чувством, как будто целует мрамор.

Но теперь Юра понимал – если он вообще мог что-нибудь понимать в эти мгновенья, – почему так возбуждала его всегда ее мраморная холодность. Теперь он чувствовал, как Сона начинает поддаваться на его порыв: словно независимо от себя, невольно, загорается изнутри, сначала едва ощутимо, а потом все более страстно отвечает на его поцелуи. Как наконец начинает вздрагивать ее тело от его ласк – и она принимает его в себя, вся трепеща уже не только от его, но и от своего желания…

Это произошло с нею у него на глазах, в ответ на его страсть! В его объятиях она ожила, вспыхнула, его спину обняла ногами, забыв свою скованность, холодность, неподвижность. Его ласкающую руку быстро взяла в свою, положила себе на живот, слегка подтолкнула вниз, простонала: «И здесь…» – так, что судорога прошла по его телу – от ее желания больше, чем от своего…

И ему она шептала теперь: «Мне было так хорошо!» – щекой прижавшись к его груди.

Все он забыл в эти минуты: бессонные ночи, ее пустые глаза, молчание, свое отчаяние – все! Была только она – любимая, наконец ему принадлежащая, и только ее взгляд – не испепеляющий и испепеленный, а полный нежности к нему.

Кажется, Сона устала. Юра и сам чувствовал усталость – не физическую, а ту, которую называют изнеможением. Его чувства так долго находились в напряжении, что теперь, когда оно наконец разрешилось, голова у него гудела и в груди было гулко.

– Ты поспи, моя любимая, – сказал он, целуя ее в висок, в заалевший шрам. – Поспи, я сейчас тоже усну.

– Юра… – Сона вдруг приподняла голову. – Помнишь, ты говорил, что мы потом можем пойти и пожениться?

– Конечно! – Сон мгновенно слетел с него при этих словах. – Конечно, говорил!

– Ты… не передумал?

– Завтра пойдем, – сглотнув вставший в горле ком, сказал он. – Спасибо тебе…

Вырваться среди дня в загс на улице Грибоедова, куда он предложил Соне подать заявление, оказалось нелегко. Юра с трудом выкроил время в тихий час, решив вечером задержаться с историями болезней.

Сонино утреннее лицо – спокойное, тронутое во сне улыбкой – стояло у него перед глазами так же ясно, как вся эта ночь. Больше всего Юра был благодарен судьбе за то, что она позволила ему не впасть в отчаяние, дождаться всего этого. Хотя он уже готов был так никогда и не дождаться, так и жить с ежедневной тяжестью…

Гринев быстро шел от ординаторской к лестнице, на ходу застегивая плащ. Он почти бежал, опасаясь, как бы не случилось именно сейчас что-нибудь срочное, что помешало бы ему испариться на два часа.

И, конечно, по закону подлости именно в эту минуту он кому-то понадобился!

– Юрий Валентинович! – услышал Гринев у себя за спиной, уже открывая дверь на лестницу. – Юрий Валентинович, подождите, к вам тут пришли!

Анестезиолог Русанова окликала его из другого конца коридора, от кабинета заведующего. Удивительно, как Юре удалось вслух не произнести все, что он произнес про себя!

«Может, не расслышать? – тоскливо подумал он. – Может, у меня в ушах серные пробки, несмотря на младые годы! Ну, потом найдут, если так уж сильно нужен».

– Что там, Вера Сергеевна? – отозвался Гринев, оборачиваясь и отпуская дверную ручку. – Кому я в тихий час-то понадобился?

– Вас в первой травме у нас искали, я привела, – сказала Русанова, когда он подошел к кабинету завотделением. – Вот, молодой человек, родственник чей-то.

Гринев взглянул на молодого человека, стоящего поодаль, и почувствовал, что руки у него холодеют и в груди разрастается страшная, невозможная пустота.

– Вы ко мне? – пустым голосом спросил он, пустыми глазами глядя на этого человека. – Вам… меня?

Паренек выглядел совсем молоденьким, несмотря на седые волосы, из-за которых казалось, что на его голову накинута серебристая сетка. Он был некрасив, горбонос, большеглаз, но во всем его облике чувствовалась что-то особенное, сразу привлекающее к нему внимание.

«Трепетный, – подумал Юра. – Трепетный, напряженный… Ожидающий».

– К вам, – кивнул паренек. – Юрий Валентинович, я хотел с вами поговорить… Где можно?

– На лестницу пойдемте, – тяжело произнес Гринев.

Ему казалось, что слова падают как камни – и его собственные, и этого паренька.

– Курите? – спросил он, когда вышли на лестницу – чтобы что-нибудь сказать.

– Да, – кивнул парень, тоже доставая сигареты.

Они закурили, еще помолчали. Больше молчать было незачем.

– Юрий Валентинович… – произнес наконец тот. – Меня зовут Тигран Самвелян.

– Я понял.

– Как? – удивленно спросил он.

– А вы бы не поняли? – усмехнулся Гринев.

– Да… Скажите… с ней все в порядке?

– Все. – Юра с трудом выдавливал из себя слова. – В порядке. Она здорова.

– Я спрашивал – там, этажом ниже, думал, она лежала на седьмом этаже. Мне нянечка рассказала… все. Которая на седьмом этаже. Что же теперь делать, Юрий Валентинович?

– Откуда вы взялись? – глухо спросил Юра. – Извините… Я запрашивал о вас, несколько раз запрашивал – и Ереван, и Ленинакан. Все отвечали, что вы погибли. У нее есть эти ответы.

– Так получилось, Юрий Валентинович! – горячо проговорил Тигран. – Меня сразу нашли, в первый же день. И как раз прилетели швейцарцы, самолет Красного Креста, меня отправили обратным рейсом. Я был без сознания, записали неправильную фамилию, перепутали списки. Но я не знал, я ничего этого не знал! В Женеве я ведь лежал в больнице под своим настоящим именем, я его сразу назвал, как только очнулся, я же не знал, что они не сообщили… Как же я мог думать, что получилась такая путаница? Я даже не понял толком, что произошло. Я вообще ничего не успел понять, когда все это случилось. Мне просто повезло: я ничего не понял…

– Да. Повезло, – тупо произнес Гринев.

– Что теперь делать? – повторил Тигран. – Я не виноват, что остался жив. И она не виновата… Но нельзя же делать вид, что меня нет, нельзя ее так обманывать, правильно, да?

– Правильно.

Все ему было уже понятно, ни о чем не хотелось говорить. Да и сил просто не было на то, чтобы притворяться, будто нужны еще какие-то слова.

– Вы разрешите мне с ней поговорить? – помолчав, спросил Тигран. – Юрий Валентинович, у вас сигарета догорела, пальцы…

– Да. – Юра погасил обжигающий пальцы окурок. – Я не могу вам разрешить или не разрешить.

– Вы можете, – тихо сказал он. – Если вы скажете «нет», я сегодня же уеду.

– Езжайте сейчас, – сказал Юра и, заметив, что тот вздрогнул, договорил: – Метро «Аэропорт», улица Черняховского… Она дома. Скажите ей, что я… Нет, ничего про меня не надо говорить.

Он повернулся и закрыл за собою дверь в отделение. Длинный, пахнущий лекарствами коридор показался ему бесконечным.

«Счастье, что родителей нет дома. Отец в командировке, мама с Евой в Кратове, Полинка… Где Полинка? Кажется, поехала на этюды. Или не на этюды? Куда это она поехала, интересно, что ее до ночи дома нет?»

Обрывки мыслей вертелись у него в голове, то и дело выступали из памяти, как спасительные гвоздики, за которые могло зацепиться холодеющее сознание.

Юра сидел в «вольтеровском» кресле, не двигаясь, не чувствуя, как затекают ноги, не слыша мерного боя часов в гостиной. Он старался не думать о том, что происходит сейчас в гарсоньерке: как она разговаривает с Тиграном, ходит по комнате, курит, может быть, плачет, а может быть… Не думать об этом было невозможно!

Единственное, что хорошо было в этих мыслях: что на них уходили силы, давая место спасительному оцепенению.

Когда зазвонил наконец телефон, Юре уже казалось, что не только чувства его онемели, но даже рука, снимающая трубку.

– Да, – ответил он. – Да, приду.

Сона ждала его, открыв дверь, стоя на пороге. Это хорошо: не надо думать, можно ли открыть дверь своим ключом…

Он прошел на кухню, сел за стол. Стол был очень красивый, черного неполированного дерева, старинный, как вся бабушкина мебель. Сона ужасно переживала, когда пролила на него уксус, испортила столешницу.

– Юра… – Он поднял глаза и понял, что все равно не видит ее лица, хотя смотрит в упор. – Скажи, что мне делать.

– Я не знаю, – сказал он, не узнавая собственного голоса так же, как не узнавал ее лица. – Как я могу знать, что тебе делать?

– Только ты можешь. – Сона покачала головой. – Как ты скажешь, так и будет.

– И он то же говорил, – усмехнулся Юра. – Почему вы… Почему я должен за вас решать?

– Но что же нам делать? – воскликнула она. – О ком еще нам думать, если не о тебе, да?

Ее «мы», «нам» резануло слух так, что он едва не застонал, как от зубной боли. Все уже было решено. Он мог запретить, и она послушалась бы, но зачем?

– Не надо обо мне думать, – выговорил он. – Я сам о себе подумаю.

– Юра, я не могу не думать о тебе, – помолчав, сказала Сона. – Я тебя люблю.

Впервые она говорила, что любит его. Даже в минуты близости, даже в прошлую ночь, когда их близость впервые стала не только физической, Сона не говорила ему о любви. И вот…

Она стояла у подоконника – совсем как вчера, когда ждала его, глядя в открытое окно… Всего сутки назад! Все было теперь по-другому, он это чувствовал, он это видел, наконец начиная различать черты ее лица на фоне темного окна.

В ее лице чувствовалась боль, этого невозможно было не заметить. Но обостренное, обнаженное зрение, которым Юра видел ее сейчас, позволяло ему понять: это боль сострадания… И любовь, о которой она впервые говорит ему сегодня, – то же сострадание, даже если она этого не осознает.

– Юра, милый, если бы ты знал, кто ты для меня! – горячо проговорила Сона, по-прежнему не двигаясь с места. – Ты для меня стал – все. Ты меня оживил, вернул из смерти, всю разбудил…

– Как Царевну, – зачем-то вставил он.

Просто он не мог все время слышать ее голос – слыша его в последний раз…

– Я не думала, что смогу так полюбить мужчину, как люблю тебя! – Слезы впервые послышались в ее голосе. – Ты мне не веришь, Юра?!

– Я верю, – кивнул он. – Я понимаю… Но что же теперь, Сона? Делать вид, что ничего не произошло? Ты не сможешь, и я не смогу.

– Это правда, ты правильно тогда понял – помнишь? – быстро заговорила она. – Когда сказал, что я не по-настоящему его любила…

– Разве я такое говорил когда-нибудь? – вяло удивился Юра.

– Или подумал, а я догадалась. Я тогда девчонка была, любила только себя, теперь понимаю. Даже музыку – потому, что себя! Если бы не ты, я бы даже не знала, что можно по-другому… А теперь… – Она наконец оторвалась от подоконника, обошла стол, остановилась рядом с Юрой. – Теперь я люблю тебя, и всегда буду любить, всю жизнь…

– Но уедешь с ним, – словно гвозди забивая, произнес он. – Зачем себя обманывать?

– Жестоко, что я говорю: я уеду с ним, потому что люблю тебя. Ты не понимаешь, Юра, милый мой? – Сона присела на корточки и заглянула ему в глаза. – Он не переменился, он такой же, как был, только… Только раньше я сказала бы ему: нет, я люблю другого. А теперь нельзя сказать. Мы с ним оба остались – как обломки. Заставить его уехать, одного оставить – все равно что убить. Я не могу притворяться, как будто этого не понимаю. Мы не сможем с тобой жить, Юра, все время будем об этом думать, понимаешь, да?

– Да, – кивнул он. – Не сможем. Не объясняй больше ничего, Сона, прошу тебя. Я и так понимаю.

Он понимал только одно: Сона говорит правду, но, если она еще раз скажет, что любит его, – он просто не выдержит.

Глаза у нее припухли – наверное, плакала днем, когда разговаривала с Тиграном. Но взгляд был такой же, как в первый день, – не отпускающий, как на врубелевской картине.

– Я знаю, Бог мне не простит, что я тебя оставила, – тихо сказала она. – Я не жду для себя счастья, Юра… Но за Тиграна вдвойне нельзя будет простить – если его сейчас оставлю…

– Ты сейчас уйдешь?

Пожалуй, это он зря спросил. Сона была одета, понятно, что она не станет переодеваться при нем, собирать вещи… Он не мог заставить себя подняться со стула. И зачем – чтобы проводить ее до двери?

Сона быстро наклонилась к нему, обняла так крепко, что у него дыхание на миг остановилось, и поцеловала в глаза. Юра почувствовал, как ее слезы текут по его лицу.

Потом она отпрянула, пошла к двери. Ни чемодана не было в ее руках, ни даже маленькой сумочки – кажется, они покупали вместе какую-то дамскую сумочку в магазине на Ленинградском проспекте, рядом с домом…

– Как ты поедешь ночью? – глухо выговорил Юра. – У тебя есть деньги на такси?

А что еще он мог сказать ей на прощанье? Ни на что больше не хватило бы сил.

– Юра, Юра!.. – Она остановилась в дверях, обернулась, обжигая его прощальным взглядом сквозь слезы. – Перед смертью я это вспомню…

Хлопнула входная дверь, и он остался в полной, звенящей тишине.

Больше всего ему хотелось уехать – куда угодно, куда глаза глядят.

Не потому что хотелось развеяться, переменить обстановку. Юра вообще не замечал «обстановки» – ничего кругом не замечал…

Но невыносимо было находиться среди любящих людей – родителей, сестер. Он видел, как старательно все они делают вид, будто ничего не произошло, и подыгрывать им в этом спектакле у него просто не хватало сил.

Конечно, он работал – это было единственное, что осталось. И, к счастью, на работе нельзя было позволить себе роскошь размышлять о чем-нибудь постороннем. Так что работал он в этот месяц столько, сколько не работал никогда в жизни. Разве что в Армении…

Но невозможно же было совсем переселиться в Склиф! Приходилось возвращаться домой. Конечно, никто из домашних не требовал от Юры никаких особенных знаков внимания. Да они вообще ничего от него не требовали. Но все-таки надо было что-то им говорить, отвечать, придавать лицу какое-то выражение. А Юре казалось, что все лицо у него окаменело и даже подобие улыбки ломает его изнутри.

Только одна была минута короткого облегчения. Он настолько не ожидал ее, что запомнил.

Юра хотел отдать Еве ключи от гарсоньерки, но потом вспомнил, что и ей они уже ни к чему. Денис Баташов наконец разменялся с родителями и теперь изредка приглашал Еву к себе, бдительно следя, впрочем, чтобы она как-нибудь ненароком не осталась насовсем.

Так что ключи Юра отдал Полинке, изо всех сил постаравшись при этом выглядеть спокойным.

– Вот, мадемуазель Полин.

Юра протянул ей связку с брелочком – гранатовым сердечком, пронзенным серебряной стрелой. Брелочек подарил бабушке Миле какой-то безутешный поклонник, и она хранила его как память о том, что «прямые чувства, Юрочка, ведь не могут быть пошлыми, даже если выглядят таковыми».

– Зачем мне ключи? – спросила Полинка.

Она смотрела на брата так же, как папа часто смотрел: чуть исподлобья. И глаза отцовские, слегка раскосые, черные виноградинки. Все они были неуловимо похожи друг на друга, даже ни на кого не похожая Ева…

В Полинкиных глазах выражалось только удивление.

– А мне зачем? – пожал плечами Юра. – И Еве, кажется, ни к чему. А ты рисовать там будешь. Устроишь настоящую мастерскую! Мы же тебе мешаем, наверное, а, художница?

И тут он увидел, как просияло Полинкино лицо. Такая открытая радость блеснула в ее глазах из-под рыжей челки – невозможно было утаить. Да и зачем таить, когда тебе всего-то пятнадцать лет и взрослые, конечно, до невозможности мешают!

«Наконец-то кончились эти ваши любови унылые! – словно сказали Полинкины глаза. – И чего вы сами над собой издеваетесь, кому это нужно? Давно бы так! Настоящая мастерская вместо этих глупостей, уж чего лучше!»

Может, Юра и выдумал ее слова, может, ничего подобного не думала его рыжая сестричка. Но ему вдруг стало легче дышать, как будто отпустила на минуту стальная рука, сжимавшая сердце. Он даже сам не понял, почему это произошло.

– Ну, рисуй на здоровье, – вздохнул он, глядя, как Полинка прячет ключи в карман своей невообразимой, из пестрых заплаток состоящей юбки.

– Юр, они же все равно в буфете будут лежать, – сказала она. – Если тебе вдруг понадобятся…

– Не понадобятся, – невесело улыбнулся он. – Ты там прибери только, вынеси… лишнее, ладно?

– Ладно, – кивнула Полина. – Не волнуйся, Юр, я все сделаю. Такое там устрою – Третьяковка отдохнет! – подмигнула она.

Он еще раз улыбнулся Полинкиной радости, с удивлением почувствовав, что улыбка не корежит лицо.

Жить Юра перебрался в родительскую спальню. Собственно, это его комната и была до женитьбы, когда он еще жил с родителями. А они спали в гостиной, и была еще детская, как по привычке называли комнату сестер. Никто тогда не ощущал неудобства…

Никто, пожалуй, и сейчас ничего такого не ощущал – только он.

То, что Юра чувствовал, вернувшись в родительский дом, не было обыкновенным неудобством оттого, что в трех комнатах находится больше народу, чем могло бы находиться, или оттого, что он занимает лишнее место.

Он чувствовал другое: невозможно приставить, приладить себя к прежней жизни, как невозможно приживить к дереву отломанную ветку. И куда ее вообще девать, эту ветку?

Юра лежал в спальне, тупо уставившись в потолок, и следил, как мелькают по белой поверхности полосы света от дворовых фонарей, тени деревьев и листьев… В разгар июля весь день стояла духота, легкий ветер поднялся только к ночи, от него колыхалась занавеска на распахнутом окне и как живые шевелились тени на потолке и стенах.

– Не спишь, Юрочка?

Мама неслышно открыла дверь, заглянула в комнату. Юра промолчал, не двигаясь: пусть думает, что он спит.

Но маму трудно было обмануть молчанием и ровным дыханием.

– Я забыла тут, – сказала она, подходя к трельяжу и открывая ящичек под зеркалом. – Заберу только, погоди минутку.

Но вместо того чтобы сразу уйти, забрав что-то из ящичка, мама так же неслышно подошла к кровати, села рядом с ним.

– Не спишь… – сказала она, кладя руку на его лоб, над закрытыми глазами. – Маленький мой, как же ты измучился… – Юра молчал, по-прежнему не открывая глаз, но она говорила и говорила, гладя его виски, убирая волосы со лба. – Бабушка, помню, когда умирала, все мне говорила: «Надя, Надя, мне страшно его оставлять, даже на тебя! Ты его сильным считаешь, взрослым, а у него беззащитная душа…» А я, дура, тогда не понимала…

Мама наклонилась, поцеловала его в лоб легким, едва ощутимым поцелуем. Она и температуру ему так мерила в детстве – всегда целуя – и определяла с точностью до одной десятой. А Юрка тут же вытирался ладонью: не любил, чтобы в лицо целовали…

Мама гладила его виски и щеки, тени от листьев мелькали по ее лицу, делали его неузнаваемым. Юра вдруг вспомнил, как Сона гладила его: тыльной стороной ладони, потому что иначе руки не чувствовали…

Он почувствовал, что больше не может сдерживать себя, нет у него больше сил на то, чтобы все время находить в себе эти силы! Слезы потекли по его щекам, по маминым пальцам – тяжелые, мучительные, не приносящие облегчения слезы…

– Сыночек мой бедный, – тихо говорила Надя. – И в груди у тебя сердце, и сердце в голове… Как такому жить, как ты будешь жить, мой сыночек?..

Он молчал, не стесняясь своих слез и больше их не сдерживая, – но пустота и тяжесть в груди не становились меньше.

Глава 15

Гринев так и не приобрел никакого хобби за годы своей жизни на Сахалине – ни рыбаком заядлым не сделался, ни камешками не увлекся. Но читать он стал гораздо больше, чем раньше.

Может быть, даже больше, чем читал в детстве. Хотя тогда они ведь читали с Евой наперегонки, и перегнать его задумчивую сестру было нелегко. Но потом начался мединститут, а в нем – горы, потоки специальных знаний, для которых требовалась вся голова; пустого места для посторонних книжек оставалось мало. А потом – работа, и стало не хватать даже не столько места в голове, сколько времени и сил.

Но за три года одиночества времени у Гринева оказалось достаточно. И чтение стало единственным занятием, которое захватило его полностью, не считая работы.

Вот только книг ему не хватало. В детстве и юности Юра как-то даже не задумывался, что нужной книги – именно той, которую хочется почитать в эту минуту, – может вдруг не оказаться под рукой. Дома все стены были заняты книжными полками: у покойного деда Юрия Илларионовича была огромная библиотека, которая собиралась не одним поколением Гриневых и перекочевала в новую квартиру из коммуналки на Большой Ордынке.

Юра без усилий разбирал тексты с ятями и ерами, потому что еще в школе привык писать рефераты по полному Брокгаузу и Ефрону. Но, конечно, ни он, ни даже Ева не могли прочитать все книжки из дедушкиной библиотеки – особенно по лингвистике, которую профессор Гринев преподавал в МГУ.

Поэтому только на Сахалине Юра с удивлением заметил, что для того чтобы почитать, например, Чехова, надо идти в библиотеку. Но библиотечные книги, стесняясь кому-нибудь в этом признаться, он не очень любил: сразу начинал представлять, чьи руки касались грязноватых страниц, кто посадил жирное пятно прямо на титульный лист. Однажды еще таракан засохший выпал из корешка…

А из Москвы Гринев привез только свои медицинские справочники и атласы: неудобно было забирать домашние книги. Поэтому он довольно быстро обошел все книжные магазины Южно-Сахалинска и, так и не увлекшись собирательством, познакомился со всеми местными библиофилами, у которых можно было купить книги с рук.

Всего через год у Гринева была собрана далеко не полная, но все-таки неплохая библиотека, состоящая из собраний русских классиков и разрозненных книг западных писателей.

И он читал вечерами – подолгу, не отрываясь, иногда засыпая с книгой в руках, как в детстве. И прислушивался в тишине своего одиночества к тем странным, едва уловимым движениям, которые происходили в его душе под шелест страниц.

Присутствие Оли ничем в этом смысле не мешало. Она относилась к его чтению с таким благоговением, как если бы жила с Иммануилом Кантом, о существовании которого, впрочем, не подозревала. Правда, она ко всем Юриным занятиям относилась так. Однажды он увидел, как Оля приподнимает бумаги на его столе, чтобы вытереть пыль, и засмеялся при виде ее серьезного лица.

– Оленька, дыши ты свободно! – сказал он. – Это же не египетские папирусы.

– Ну что ты, Юра, – покачала она головой. – Это же ты пишешь…

Гринев-то знал, что не пишет ничего особенного – во всяком случае, ничего такого, что не мог бы легко восстановить, если бы какой-нибудь листок затерялся. Это были просто записи о работе в Абхазии. Юре жаль было забывать этот опыт, и он задним числом вспоминал все, что там происходило – день за днем, чередуя описание событий с описанием операций, которые пришлось делать в ткварчельской больнице. И об Армении делал записи, но тут уже только об операциях, без дневника…

При этом, к его удивлению, выяснилось, что некоторые вещи, касающиеся медицины катастроф, вообще не встречались ему прежде в специальной литературе. Впрочем, может быть, просто не было нужных книг здесь, в Южном. Надо было бы посмотреть в Москве…

Во всяком случае, Юра не видел причины для благоговения, но был благодарен Оле за уважение к его привычкам – как и за все он был ей благодарен…

Юра вышел из дому вместе с Олей: подбросил ее до больницы, где она сегодня дежурила в ночь. А он только что сутки отдежурил в отряде, назавтра предстоял выходной, и Юра решил выбраться наконец к Сашке Коновницыну, который давно зазывал его в гости – «только знаешь, Юр, давай уж без жены».

Сашка относился к любой женитьбе как к экзистенциальному тупику: был уверен, что нормально существовать женатый человек не может, потому что этого не может быть никогда. А Юрина женитьба разочаровала его едва ли не больше, чем всякая другая.

– Стоило ума искать и ездить так далеко! – поздравил он Гринева. – В Москве тебе не хватило?

Сашка был осведомлен об истории Юриной семейной жизни до приезда на Сахалин. Собственно, он и сманил Гринева из Москвы почти четыре года назад…

Тогда, сразу по приезде, Юра бывал у Сашки часто. Коновницын ввел его в круг своих друзей, со всеми перезнакомил, все показал… Но с течением времени они стали встречаться все реже, и дело было вовсе не во взаимном охлаждении. Юра даже не успел толком понять, так ли уж они близки друг другу. Хотя общение с Сашкой всегда его чем-то привлекало.

Все объяснялось просто: чтобы общаться с Коновницыным почаще, надо было пить столько, сколько вообще не может себе позволить пить врач, тем более оперирующий хирург.

Сашка пописывал статейки для местных газет, сценарии для радиопередач, время от времени перехватывал еще какие-то халтурки вроде текстов к буклетам о Сахалине. Его нежелание связывать себя семейными узами было вполне объяснимо и без экзистенциальных причин: при мысли, что пришлось бы зарабатывать не только на хлеб и водку, но и на что-то еще, Сашка терял, как он говорил, всякий интерес к жизни.

Но, в конце концов, Гринев как-то и не собирался создавать с ним здоровую семью, и не ему было решать, сколько сил должен отдавать работе Саша Коновницын. А стихи его, прозрачные и печальные, все реже появляющиеся в промежутках между пьянками, были так хороши, что о них и сказать было нечего.

Время от времени он ставил Сашке капельницы, выводя из запоев, – всегда только по его просьбе, после ночных звонков. Когда это произошло в первый раз, Юра заглянул к Коновницыну утром перед работой – проведать.

Сашка сидел на своей замызганной, размером шаг на шаг, кухне и пил чай. Вид у него был помятый, лицо оснувшееся и усталое, но глаза уже смотрели внятно и не блестели лихорадочным запойным блеском.

– Чаек попьешь, Юра? – как ни в чем не бывало предложил Коновницын.

Как будто не было вчерашнего вечера с капельницей и как будто Гринев не вышел отсюда совсем недавно, убедившись, что приятель уснул.

– Давай, – согласился Юра.

– С лимонничком, – отрекомендовал Сашка. – Говорят, потенцию повышает. Ты пей, пей!

– А мне, по-твоему, потенцию пора повышать? – засмеялся Юра. – Что это ты меня так угощаешь старательно?

– А вот еще, говорят, морские ежи для этого дела хорошо, – продолжал размышлять Сашка. – Вот то, знаешь, что у них внутри – как долечки мандариновые.

– Сказал бы я, что тебе для потенции хорошо, – заметил Гринев.

– А ты не говори, – невозмутимо отозвался Сашка. – Это я и без тебя знаю. И ты меня, друг ситный, не воспитывай – поздно.

– Как скажешь, – пожал плечами Гринев.

– Так и скажу. За что тебя люблю, Юра, – что жить не учишь.

– Кто б меня научил, – улыбнулся Гринев, и на этом разговор был окончен.

Нынешним вечером Сашка выглядел неплохо, хотя, конечно, уже успел принять: девять часов все-таки.

– О! – обрадовался он Гриневу. – А я весь вечер размышляю: и кого ж это мне сегодня увидеть хочется? Оказывается, тебя!

Юра не слишком обольщался насчет Сашкиной к нему любви. Наверное, Коновницын не обманывал и ему действительно было приятно видеть Гринева, а еще приятнее – выпивать с ним. Но точно так же, или почти точно так, Сашке было приятно видеть любого, кто «не учил его жить». А уж выпивать – это почти с кем угодно, во всяком случае, после первых ста граммов.

– Составишь компанию? – поинтересовался Сашка. – Ведь я же, Зин, не пью один!

– Составлю, – кивнул Юра. – Сходить?

– Да я сам схожу, – великодушно отказался тот. – Делов-то – киоск под окном! Проспонсируй только.

Пока Сашка бегал в киоск, Юра разглядывал комнату, в которой не был, не соврать, уже почти полгода.

Вообще-то разглядывать было особенно нечего. Здесь ничего не изменилось не только за полгода, но и за все время с того дня, когда Юра впервые приехал на Сахалин и пришел в гости к своему единственному здешнему знакомому.

Таким же густым слоем лежала пыль, так же громоздилась под письменным столом батарея пустых бутылок, так же высилась гора окурков в огромной океанской раковине, служившей пепельницей. На столе стояла открытая печатная машинка с наполовину исписанным листом.

И, как раньше, как всегда в этом доме, Юра почувствовал, что его охватывает уныние при виде чужой судьбы, для которой жизнь – как слишком сильный ветер.

Он глянул на листок в машинке, заметил ровные строфы, но прочитать не успел.

– Все-таки демократия – это, знаешь, вещь! – Сашка поставил на стол две бутылки водки. – Раньше-то, помнишь? По пять часов в очереди стояли… А сейчас – пожалуйста, круглые сутки нон-стоп. Я, Юр, сразу две взял, чтоб потом не напрягаться.

Юра слегка поморщился. Он уже счет потерял алкогольным доводам о преимуществах демократии; от пошлой повторяемости его коробило.

Сашка принес из кухни колбасу, холодную вареную картошку, магазинный салат из морской капусты. Морскую капусту, правда, Юра и пробовать не стал: склизкая какая-то, и запах неприятный. Да и вообще есть не хотелось.

– Жена кормит? – подмигнул Сашка, заметив его взгляд в сторону капусты. – Есть, конечно, преимущества…

– Да нет, – отшутился Юра, – просто я как немец.

– В смысле?

– Ну, они, я слышал, или уж есть – тогда только запивают чем-нибудь легоньким, или уж пить – тогда только зажевывают.

– Надо же, совсем как мы! – удивился Коновницын.

Минуты, которые Юра любил в разговорах с Сашкой – когда в том ясно проступала утонченность сознания, обостренность душевного зрения, – наступали теперь довольно редко и длились недолго. Но они еще наступали все-таки, и, наверное, Сашка сам догадывался, что Гринев – один из немногих его приятелей, который способен это в нем замечать.

Они и познакомились в момент Сашкиного душевного подъема, который Юра сразу почувствовал.

Коновницын появился у Гриневых, как та самая тетя, которая сообщает на пороге, что приехала из Киева и будет у вас жить. Впрочем, именно таким образом появлялось в Москве множество народу; удивить этим кого-нибудь было трудно. Тем более что у Нади вся родня жила на Украине, а у этой родни были друзья и знакомые, и у всех у них случались дела в Москве.

Гриневым в этом смысле грех было жаловаться: все-таки была бабушкина квартира, в которой в любой момент можно было разместить приезжих родственников и знакомых. Правда, пока жива была Эмилия Яковлевна, у нее вечно кантовалась какая-нибудь парижская подружка, или начинающий режиссер из Канады, или немецкий кинокритик, которые почему-то находили это для себя более удобным, чем искать гостиницу.

Но если неожиданные гости удачно попадали в промежуток между иностранцами, бабушка безропотно перебиралась к детям, резонно рассуждая, что лучше им какое-то время тесниться с нею, чем с чужим человеком. К тому же она часто ездила в командировки.

Коновницын появился у Гриневых через год после смерти Эмилии Яковлевны.

Раздался как-то вечером звонок в дверь, Надя открыла – и обнаружила за порогом насквозь мокрого человека в длинном плаще и в шляпе с полями. С обвисших полей шляпы капала вода, и от этого незнакомец выглядел как американский бездомный из советского застойного фильма.

– Здравствуйте! – широко улыбнулся он. – Извините, вы не скажете, как мне увидеть Эмилию Яковлевну Гриневу?

– Ее нет, – ответила Надя. – Она умерла. А вы кто будете?

Надя не любила вдаваться в объяснения, особенно с посторонними людьми, которые сваливаются как снег на голову.

– Да, собственно, никто, – смутился ночной гость. – Умерла… Жалко как! Она мне очень понравилась, хоть я ее один вечер всего видел.

– Да вы проходите, – все-таки смягчилась Надя. – Что ж теперь…

Когда неожиданный гость снял свою шляпу и солидный, до пят, плащ, стало заметно, что волосы у него соломенного цвета и торчат в разные стороны, что лет ему немного – не больше, пожалуй, чем Юре. Далее выяснилось, что зовут его Александр Коновницын, что он познакомился с Эмилией Яковлевной на Сахалине, куда она год назад приезжала с целой командой известных актеров и проводила творческий вечер, после которого так прекрасно все вместе выпивали. Что он прилетел на всесоюзное совещание молодых писателей в Рузу, но, кажется, не успеет сегодня туда добраться, потому что электрички до завтра уже не будет. И что Эмилия Яковлевна дала ему свой адрес еще в Южно-Сахалинске и пригласила заходить, как будет в Москве, а если ее не окажется дома, то можно спросить у родственников.

– А телефон она вам разве не дала? – поинтересовалась Надя.

– Дала, – с готовностью кивнул Коновницын. – Но он не отвечал, я и решил сам зайти.

Девать его до утра было уже некуда. К тому времени, когда Юра вернулся с работы, гость успел обсохнуть, выпить, поесть и увлеченно рассказывал родителям об особенностях охоты на медведей в условиях сахалинской тайги.

– Юрочка, – обрадовалась мама, – ты проводи вот Сашу в гарсоньерку, он переночует. Возьми только простыни в шкафу, там нету, кажется.

– Я к вам прямо как принцесса на горошине явился! – засмеялся Саша. – Ночь, дождь, старый король пошел открывать…

– Ну, поглядим, какой ты есть аристократ! – улыбнулся в ответ Юра. – Горошек, правда, только из банки – раздавишь, пожалуй.

Юра устал, проголодался, тащиться через двор с простынями было, конечно, неохота. Но ведь он еще не разделся, а маме надо было бы надевать туфли, плащ…

– А все-таки не греет меня ваша Москва, – вдруг сказал Коновницын, идя рядом с Юрой по двору к бабушкиному подъезду.

– Что значит – не греет? – переспросил Юра.

– Да трудно объяснить. Вот и вы так встретили по-человечески, а все равно… Не мой это город, и моим никогда не будет!

– Наверное, – пожал плечами Юра. – А почему он должен быть твоим?

– Потому что мне хочется его почувствовать. Вот, наверно, и злюсь, что не получается. Тычусь, тычусь каждый раз, как щенок слепой. Жалко ведь, когда ты к чему-нибудь рвешься, а оно… Ну, не имеет к тебе отношения, понимаешь? Даже не отталкивает…

Саша улыбнулся, провел рукой по растрепанным волосам. Улыбка у него была ясная и такая располагающая, что уже как-то и неважны становились слова. Юру сразу удивило это странное и радостное ощущение: когда почему-то неважно, что именно человек говорит…

Он мог бы, конечно, высказаться в том духе, что одного желания недостаточно, что Москва так же мало верит пустым порывам, как слезам, или сказать еще что-нибудь подобное. Но ему показалось, что этот неожиданный Саша и без него все это знает. Да и не хотелось говорить пошлости.

И как объяснить чужому человеку Москву, да еще в две минуты, по дороге через темный двор? Для Юры-то, наоборот, этот город был настолько своим, что каждое событие на его улицах легко могло стать домашним событием.

Летел по Ленинградскому проспекту светло-серый «Мерседес», милиционеры улыбались и отдавали честь.

– Смотри-ка, наверное, Марина прилетает, – говорила бабушка, провожая глазами машину и одновременно протягивая внуку кулек с конфетами: они как раз выходили из кондитерской возле дома. – Володя в Шереметьево поехал.

Через два дня Высоцкий с Мариной Влади заходили к бабушке в гости, сидели до ночи. Приходили и уходили еще какие-то люди, но Юра видел и слышал только его, и не знал, как назвать чувство, которое вызывал у него этот человек с его голосом, взглядом, песнями, улыбкой… Свободы, дара?.. Но даже этих определений было мало. Да Юра и тогда не искал для жизни определений.

– Я ведь сам не сахалинский, – сказал Саша Коновницын. – В Орле родился. Мотался по Союзу, пока не прибило к самой дальней гавани. И, поверишь, только там почувствовал: вот это мое место и есть. А почему – не знаешь? – Он снова улыбнулся, вошел за Юрой в подъезд и добавил: – Я теперь всех к нам переманиваю. У нас живешь – как дышишь, сам не замечаешь. Поехали, а?

Он засмеялся – наверное, еще меньше, чем Юра, придавая значения своему приглашению. Могли ли они оба знать тогда, что через несколько лет Гринев, неожиданно для всех, его вспомнит?

– Что за стихи, Саша? – спросил Юра, наливая по второй. – В машинке-то?

– А-а… – Сашкины глаза сверкнули, выдавая волнение, которое он маскировал равнодушным тоном. – Венок сонетов. Почитаешь потом.

– А сейчас можно?

– Ну, читай сейчас, – с тем же притворным равнодушием кивнул Коновницын. – Хочешь, сам почитаю?

– Нет, – отказался Юра. – Мне глазами лучше.

Сашка выпил, взял со стола стопку листков, вынув последний из машинки, налил себе еще.

Юра читал – и не понимал, что это он такое читает. Ему как-то даже не верилось, что все это Сашкой написано. В первом сонете было про съезд народных депутатов и про то, как все ходят по городу с радиоприемниками в руках и слушают речи про свободу. Во втором – про августовский путч, который герой сонета встретил на берегу залива Мордвинова. В третьем – про второй путч и стрельбу возле московского Белого дома…

– Что это ты, Саня? – удивленно спросил Юра, поднимая глаза от листков. – На политику тебя, что ли, потянуло?

– Ты читай, читай, – усмехнулся тот. – До магистрала не дошел еще?

Последний сонет в венке, магистрал, складывался из первых строк всех сонетов, которые Юра только что прочел. Но он не узнавал ни единой строки… Откуда они взялись – про дождь, смывающий следы, про пустое небо, про тоску, от которой некуда уйти?.. Невозможно было уловить: каким образом, каким чудом в итоге политических размышлений получилась эта прозрачная, совершенно Сашкина печаль последнего сонета?

– Обвел я тебя вокруг пальца? – усмехнулся тот, заметив, как Юра вчитывается в строчки магистрала. – Я так и хотел, да все не получалось, сегодня только… Что останется, если подумать? Только и вспомнишь, как звезды светили, пока ты по приемнику про путч слушал на берегу… Не великая мысль, зато моя.

– Слушай, а ты такого не читал – Береговой, Костя Береговой? – спросил Юра. – Он, кажется, стихи свои посылал в областную газету.

Ему всегда неловко было оттого, что он не может ничего сказать именно о том, о чем сказать хочется больше всего. И всегда при этом попадает на язык что-то постороннее…

Но Сашка никогда не обижался на гриневские вопросы невпопад. И память у него, несмотря на злоупотребления, была отличная.

– Читал, – пожал он плечами. – Военный, что ли? Стихи как стихи. Шумит океан, я смотрю на тебя, звезды смотрят на нас, у тебя глаза как звезды, я не могу с тобой расстаться, и рифмы все глагольные. Как у всех. А ты почему спросил?

– Да просто. Ты не сердись, Саня, но вот… Стихи у тебя – не сравнить с его, и говорить нечего. Но Костя этот своими стихами счастлив, а ты несчастлив. И тоже ведь – стихами…

– Да что ты себе голову этим ломаешь? – усмехнулся Сашка. – Графоманы все своими стихами счастливы, невелика хитрость. Ты, Юр, чего – о смысле жизни задумался? – Он прищурился, внимательно глядя на Гринева. – Так ты не думай, тебе об этом думать не надо.

– Почему это?

Юра слегка приобиделся из-за того, что Сашка сделал ударение на слове «тебе».

– Да потому. У тебя смысл с жизнью и так совпадают, ты, видно, уродился такой. Давай-ка выпьем лучше, а то час уже над первой сидим, как девочки.

Сашка разлил водку, суеверно убрал со стола пустую бутылку. Он вытряхивал в свой стакан последние капли, и лицо его при этом выражало куда большее волненье, чем при разговоре «о смысле жизни».

«А мне он нужен, этот разговор? – вдруг подумал Юра. – Можно подумать, я и впрямь смысла ищу за разговором или жду, чтобы посторонний человек что-то мне объяснил, чего я сам о себе не знаю. Не в этом же дело…»

Дело было в том, что вот сейчас можно встать и уйти. И Сашка не обидится, и даже не очень заметит его отсутствие, потому что есть у него еще одна бутылка, и есть своя жизнь, в которой Юрий Валентинович Гринев – случайный, хотя и не слишком назойливый гость.

– Ну, за венок твой давай выпьем, – сказал Юра. – Я у тебя переночую, Саня, ладно? Сдуру за рулем приехал.

– Нашел куда ехать за рулем! – хмыкнул Коновницын. – Ночуй, конечно.

Он вышел из комнаты, пока Юра звонил на коммутатор в общежитие, и вернулся с двумя копчеными селедками в руках.

– Я, может, Юр, и дурак, – сказал Сашка, – но вот как представлю, что жену надо будет предупреждать… И все, хоть стреляй.

– Я не жену, она на работе. Мало ли, – пожал плечами Юра. – Вдруг случится что, должны знать, где меня найти.

– И это тоже. Ну, у каждого своя планида, – философски заключил Сашка, разделывая селедку на куске газеты. – Да, – вспомнил он, – ты Бунина вроде хотел, девятитомник? Тут продает один старичок, я договорился. Только прямо завтра звякни, выкупи, ему деньги срочно нужны.

– Что ж ты молчишь! – обрадовался Гринев. – Конечно, завтра же заберу.

Он действительно давно искал Бунина, притом именно этот коричневый девятитомник: почему-то не мог читать в других изданиях, даже шрифт в этом был особенный.

После первой Сашка резко опьянел, говорить стал мало, а на половине второй бутылки и вовсе обвис на стуле, пробормотал:

– Ты на диване там ложись… Чего-то я…

Он добрел до расстеленной кровати, с трудом сбросил тапки, скрючился поверх одеяла. Юра попробовал было снять с него рубашку, но Сашка дернул плечом:

– Не надо, ты чего?.. На утро оставь мне сто грамм…

Юра уже пожалел, что остался. Тоскливо ему здесь было – под селедочный запах, под Сашкин присвистывающий храп, в тусклом свете голой лампочки… Хорошо хоть чистые простыни всегда лежали в шкафу – просто потому, что Коновницын редко перестилал для себя постель.

Юру, наоборот, почти не взял хмель. Только голова заболела: конечно, Сашка сэкономил и взял водку подешевле. Глаза привыкли к темноте, он смотрел в потолок, рассеянно разбирал причудливые узоры трещин.

Постепенно все-таки наваливалась хмельная тяжесть: безразличие овладевало им, все равно становилось – лежать ли здесь, на чужом продавленном диване, дома ли, в свежей постели… Кончилась бы поскорее эта ночь с невеселыми мыслями… «Мысли окаянные, думы потаенные, бестолковая любовь, головка забубенная…» Да какие думы, какая любовь – никаких… Ломаные трещины, чужие лица… Надо наконец съездить домой, теперь уже с Олей… Свинство, сколько не был… Отпуск взять…

Юра не заметил, как глаза закрылись наконец, и сон навалился на него, тяжелый, как хмель.

Под утро приснилась бабушка. Юра видел ее с неожиданной ясностью, как живую. Он даже во сне сумел удивиться: бабушка снилась так редко, что это странным ему казалось – все-таки он часто ее вспоминал… А в этом предутреннем сне она была совсем не такая, какую он ожидал увидеть. Суровая она была, и смотрела холодно, как никогда в жизни не смотрела на любимого внука.

Юра растерялся, глядя в ее суровые глаза, не понимая, что значит этот взгляд. Он хотел спросить, но губы не слушались, а она исчезала, растворялась вдалеке, уходила от него…

Он попытался понять, в чем же дело, – и не успел.

Телефонный звонок разорвал тишину под самым ухом, спугнул сон. Сашка заворочался на кровати, но к телефону не подошел. Юра сам нащупал трубку: обвязанный веревочкой аппарат стоял на полу рядом с диваном.

– Юра, – услышал он и подобрался как пружина еще раньше, чем узнал голос Мартынюка, – давай-ка быстро домой, через полчаса за тобой заедем. Льдину оторвало с рыбаками.

Игорь повесил трубку, ничего больше не объясняя. Ни времени не было объяснять, ни необходимости: Гринев и сам понял, что произошло.

Происходило это каждую весну, с вызывающей ярость регулярностью. К апрелю лед становился ломким, ненадежным, рыбалку пора было сворачивать, но мало на кого действовали нудные предупреждения и призывы. И все – достаточно подуть отжимному ветру, чтобы начал отрываться лед, унося рыболовов в открытое море.

Действия в этой ситуации давно были отработаны, так что Гринев без объяснений представлял, в течение какого времени он должен уже сидеть в вертолете. А его дом находился как раз на пути к аэродрому, потому ребятам и удобнее было захватить его по дороге.

Сашку он будить не стал. Оделся в минуту, плеснул в лицо воды, жадно выпил стакан из-под крана: во рту пересохло от вчерашней селедки, голову ломило. Повезло еще, что свою экипировку как раз накануне забирал стирать, так что все у него дома, не надо ездить туда-сюда.

По утренней пустой улице доехал он за десять минут. Оставил машину под окнами, дома быстро переоделся, сунул в один широкий внутренний карман куртки плоскую фляжку с коньяком, в другой – небольшой кожаный несессер. Японский несессер подарила Оля, и Юра сразу со смехом назвал его «комплектом молодого бабника» – из-за того набора, который туда входил: зубная щетка, паста, маленькое мыло, швейцарский нож со множеством лезвий, тюбик с кремом для бритья, одноразовые бритвенные станки и даже шампунь в мягких подушечках. Можно было, конечно, взять только нож, но Юра всегда брал с собой на дежурство весь несессер. Мало ли на сколько придется задержаться, да и чего голову забивать мелкими размышлениями, карман не оттянет.

Ему легко стало оттого, что он выполняет какие-то простые действия – вместо того чтобы путаться в бесплодных и ненужных мыслях, тупо разглядывая трещины на чужом потолке.

Уже выскакивая из дому, Юра задержался на минуту у стола, написал на листке: «Оленька, буду скоро, не волнуйся. Сегодня я обещал выкупить книги. Если не сможешь зайти за ними сама, позвони по этому телефону и предупреди, что я их возьму обязательно». Он записал телефон, вчера продиктованный Сашкой, вытащил из кармана бумажник и положил рядом с запиской.

Больше дел у него дома не было. Юра захлопнул дверь и спустился вниз, к подъезду.

Глава 16

Еще в вертолете Мартынюк сказал, что уже подняты по тревоге армейские части, потому что в этом году творится что-то невообразимое: оторвалась огромная льдина, даже не льдина, а целый ледяной массив, на котором не меньше тысячи человек. И заметили не сразу, уже отнесло далеко от берега. Пока дует ветер, тяжело снижаться вертолетам, но это еще ничего. А вот синоптики вместо ветра вскоре обещают туман, и тогда попробуй кого найди, особенно если массив начнет колоться на мелкие льдины.

Все это Гринев помнил, и потому, уже стоя на льду, торопился поднять в вертолет как можно больше «своих» – то есть тех рыболовов, которые находились рядом с ним, в поле его зрения.

Народ кругом, правда, был почти спокоен. Может быть, просто потому, что трудно было представить: вот это бескрайнее белое поле – уже не поле, а просто кусок льда, который плывет куда-то по воле ветра. Ну и слава Богу, что не думали об этом, хоть паники пока не было.

Но ему-то думать об этом приходилось, и приходилось спешить.

Вертолет Мартынюка был под завязку полон. Гринев считал, двадцать человек туда подняли. Он уже собирался махнуть снизу рукой, показывая: хватит, улетайте, – как вдруг к нему подбежал паренек в развязанной ушанке и заорал, перекрикивая шум мотора:

– Слышь, там деду плохо чего-то! Забрали б его, а?

Гринев побежал за пареньком в сторону от берега – туда, где кружком стояли несколько человек.

Одетый в тулуп дед, о котором кричал паренек, лежал на льду, головой на чьей-то нерпичьей шапке, и хватал воздух ртом, как выброшенная из воды рыба. Некогда было определять, что это с ним, но и при первом взгляде было понятно, что ничего хорошего: губы обметало синим, глаза мутные…

– Дед, мать твою, куда ж ты полез?! – прокричал было Юра. – Дома надо сидеть с таким сердцем!

Но тут же сам махнул рукой: чего зря связки рвать, все равно ничего не слышно.

Он выпрямился, замахал вертолету, показывая, что надо забрать еще одного. Игорь появился в открытом люке, скрестил руки: все, не можем больше, – но тут же махнул: ладно, еще одного возьмем.

Увидев, что вертолет начинает снижаться, люди бросились в стороны от бьющей вниз мощной воздушной струи, пригибаясь и придерживая руками шапки. Бежали, конечно, к берегу, один только, ярко-зеленый, помчался в противоположную сторону, еще дальше к невидимому краю ледяного поля.

«Дурак, куда бежит?!» – подумал Гринев, но вертолет уже снизился, завис над самой головой, и надо было заниматься дедом.

– Ну, дедуля, держись теперь крепче, – приговаривал он, пристегивая карабины стального троса у деда под мышками. – Не бойся, нечего тебе бояться…

Дед все равно ничего не слышал, Юра и сам не слышал своего голоса, уши заложило от вертолетного грохота. Так что приговаривал он по привычке, в пустоту и шум.

Он задрал голову, следя, как поднимается вверх незадачливый дед, судорожно вцепившийся руками в трос. Подняли, втащили в люк, Игорь снова выглянул, махнул Юре рукой: все в порядке, сейчас вернемся.

Гул становился все тише, вертолет исчез в низком сером небе, и стало казаться, что просто трещит вдалеке детская велосипедная трещотка.

Едва скрылся вертолет, как тут же пошел мелкий льдистый снег; воздух затянуло серой мглой.

Гринев огляделся. Люди еле виднелись теперь в этой льдистой мгле, и он хотел идти к ним, к берегу. Пока зависнет над ними другой вертолет, надо сориентироваться, кого поднимать в первую очередь. Здесь, на унесенной льдине, мог оказаться кто угодно: и дед-сердечник, и ребенок, которого не с кем было оставить дома, и беременная женщина. Хорошо ему говорить, что дома надо сидеть, а на самом-то деле мало кто вышел на рыбалку только ради удовольствия!

Чуть не все население Сахалина выживало теперь за счет собственноручно пойманной рыбы да огородов, и нечего было лезть с дурацкими советами.

Гринев по-прежнему чувствовал в ушах воздушные пробки, и из-за них не мог понять, что это кричит ярко-зеленый паренек без шапки, – тот, который побежал из-под вертолета в противоположную от берега сторону. Но он явно что-то кричал, метался по льду и махал руками так отчаянно, как будто видел перед собою чудовище.

Гринев пробежал сто метров, отделявшие его от паренька, и наконец понял, в чем дело. Началось то самое, чего опасались больше всего: ледяной массив стал трескаться на мелкие льдины. Между Гриневым и человеком в зеленой куртке пролегла ломаная темная линия, которая на глазах расширялась, заполнялась водой…

– Помогите! – закричал тот. – Ой, что же делать?!

Это «ой» заставило Гринева оторвать глаза от расширяющейся трещины, и тут же он понял, что паренек в зеленой куртке – совсем не паренек, а женщина, что она смотрит на него знакомыми испуганными глазами и топчется на месте.

– Прыгай! – закричал Юра, на минуту забыв ее имя. – Сюда прыгай, не стой, скорее!

– Я боюсь, я не допрыгну, уже далеко! – прокричала она в ответ.

Может, было еще и не очень далеко – не больше метра, – но трещина расширялась стремительно, не оставляя времени на объяснения и уговоры. Юра сам перепрыгнул через темную полосу воды, схватил женщину за руку – и тут лед затрещал так громко, как будто выстрелы раздались и справа, и слева, и прямо у них под ногами.

Словно вздохнув тяжело, льдина оторвалась от общего массива и, почти неощутимо покачиваясь, понесла их в море – все дальше от берега, от маленьких фигурок людей, сгрудившихся вдалеке… Ветер усиливался, мгла сгущалась, и едва ли кто-нибудь из сотен рыбаков заметил, как два человека медленно исчезают во мгле.

Часть ВТОРАЯ

Глава 1

Остров Сахалин возник в жизни Жени Стивенс совершенно случайно – и вместе с тем как результат ее собственных, вполне определенно направленных усилий.

Усилия, правда, она прилагала не слишком упорные, все вышло почти в шутку. Но за двадцать четыре свои неполных года Женя давно уже поняла, что просто так, по мановению судьбы, в жизни вообще ничего не происходит.

К ней даже цыганки никогда не приставали на улице, хотя они ведь ко всем молоденьким блондинкам цеплялись с назойливыми требованиями погадать, «что было, что будет, чем сердце успокоится». Жене достаточно было окинуть непрошеную прорицательницу всего одним холодным взглядом, чтобы та молча свернула в сторону.

Сколько Женя себя помнила, она всегда была хозяйкой своей жизни и ни в чьих советах не нуждалась. И это всегда казалось ей совершенно естественным – а как иначе? Все, что Женя видела вокруг себя с тех самых пор, как научилась улавливать суть происходящего, – а научилась она этому очень рано, – все не давало оснований надеяться на чьи бы то ни было силы, кроме собственных.

Хотя, на сторонний взгляд, жизнь ее складывалась вполне благополучно. И уж во всяком случае, у Женечки Стивенс не было никакой необходимости участвововать в повседневной борьбе за выживание, в которой поневоле приходится участвовать тем, кто с нуля пробивает себе дорогу в жизни.

Мама была актрисой Театра на Малой Бронной, за кулисами которого и прошло все Женино детство.

Мама была даже не просто актрисой, а ведущей, заслуженной СССР, и играла главные роли в самых репертуарных спектаклях. И Женя с детства гордилась мамиными ролями едва ли не больше, чем ее красотой, чудесным голосом и легкой, манящей походкой.

Были, конечно, и внешние, очень эффектные, приметы известности, к которым Женя тоже привыкла с детства. Маму узнавали в магазине, дома не увядали огромные букеты, школьная англичанка говорила восхищенно:

– Была вчера на «Месяце в деревне». Как, Женечка, мама твоя изумительно играла Наталью Петровну, я просто плакала! Непременно поблагодари ее еще раз за билеты!

И все-таки эти внешние приметы значили гораздо меньше, чем истинная, достойная гордости примета счастья – мамин талант…

Женя от природы была наделена ясным и здравым умом и тогда же, в детстве, прекрасно разобралась в том, что от чего зависит, что первично, а что вторично. Не столь уж очевидные законы жизни она вывела для себя совершенно самостоятельно. Маме просто некогда было беседовать с дочкой о таких вещах – вполне, на ее материнский взгляд, отвлеченных для одиннадцатилетней девочки.

Стоило ли, например, объяснять, что такое театральные интриги? Кое-что Женечка, наверно, и сама замечает, все-таки с малых лет, можно сказать, живет за кулисами. А чего не замечает – того, значит, и объяснять не надо…

Женя замечала гораздо больше, чем мама могла предполагать, хотя бы в тех же интригах. Тем более что молодые актрисы не стесняясь болтали в ее присутствии обо всех закулисных делах.

Да и вообще, в театре все чувства и отношения были предельно обострены, по-актерски усилены, выражены отчетливее, чем где бы то ни было. Хватило бы и меньшей, чем у Жени, проницательности, чтобы в них разобраться.

В одиннадцать лет она прекрасно знала, например, какую роль играет – не только на сцене – любовница главного режиссера. И как, и когда она перестала играть эту роль – это Женя тоже не преминула заметить…

Все это не было праздным любопытством, жадным и жалким интересом к сплетням и скандалам. Женя наблюдала и делала выводы – сначала неосознанно, а потом уже и понимая, что все эти наблюдения непременно пригодятся ей в жизни, даже если она не будет актрисой.

Главный вывод, который она сделала, был неожидан и предельно прост: что дано от Бога, того нельзя растрачивать по мелочам.

По мелочам, в Женином понимании, растратила свои способности Ника Горюнова – та самая любовница главрежа, которую увлеченно обсуждали в гримерках. А как еще можно было оценить ее цеплянье за своего, как она говорила, Мастера С Большой Буквы, ее жалкие попытки удержать его: сначала полностью, потом хотя бы частично, потом – хотя бы иногда? Стоило ли удивляться, что, как только этот пошлый роман наконец завершился, Ника совершенно поблекла, увяла, а вскоре и вовсе исчезла из театра?

Чем, если не растратой себя по мелочам, можно было назвать бесконечные разговоры о том, как получить вожделенную роль: кому для этого надо шепнуть, кому дать, кого «заткнуть»? Даже у Жени, отстраненно следящей за всеми этими перипетиями, голова начинала болеть от их многосложности. Что же должны были чувствовать активные участницы этих интриг! И смогла бы, например, мама играть так, как она играет, если бы каждой ее роли предшествовало вот это все: дать, шепнуть, заткнуть?..

Едва ли смогла бы! Как ни печально было Жене это понимать, но понимать приходилось: мама тоже, наверное, если не совсем растратила бы свой талант, то сильно бы ему повредила.

Но этого не происходило, потому что к маме прилагался папа, а у папы была должность – и не в театре, а в Министерстве культуры.

Именно об этом велись уже другие закулисные разговоры. Они мгновенно обрывались при Женином появлении, но даже их обрывки были недвусмысленны: конечно, Верстовская-то может себе позволить держаться как богиня…

Когда Женя услышала подобный «обрывок» впервые, вся кровь бросилась ей в голову от возмущения. Да что они понимают, да при чем здесь, да мама, да она же!..

Но ее холодный, здравый разум тут же ответил на этот всплеск: ну что – «она же»? Да, мама талантливая, блистательная, да, ей в театре, может быть, нет сейчас равной актрисы. А в других театрах, может быть, и есть… И где-нибудь в ГИТИСе или в Щепке, может быть, тоже учится какая-нибудь невообразимо талантливая девочка, а главреж как раз ведет курс в ГИТИСе… Так что папина должность очень кстати – как надежный щит для хрупкого маминого таланта.

Женя могла так спокойно и холодно рассуждать о пользе папы главным образом потому, что совсем его не любила. Вот не любила – и все, несмотря на мамины усилия внушить ей любовь к человеку, которого сама Ирина Дмитриевна любила до беспамятства.

А за что Жене, если вдуматься, было его любить? От папы у нее была только милостиво подаренная фамилия. Ну, может быть, еще во внешности как-то сказалось его присутствие в ее жизни. А еще больше, пожалуй, в умении держаться, вот в этом самом взгляде, от которого шарахались цыганки.

В остальном же Виталий Андреевич Стивенс был для своей дочери человеком вполне посторонним.

Впрочем, сам он не слишком об этом беспокоился. Виталий Андреевич не обременял себя переживаниями о дочери главным образом потому, что Ирочка Верстовская – умница, красавица, божественная актриса – была ему не женой, а любовницей, пусть и давней, неизменно приятной и желанной. А Женя, соответственно, была дочкой его любовницы, и об этом он никогда не забывал.

Если Ириша захотела иметь от него ребенка – что ж, это ее дело. Он, разумеется, помогает материально, дает ничуть не меньше, чем супруге. Даже больше, потому что Ирочка все-таки актриса, у нее другие потребности, нежели у домохозяйки. Но брать на себя еще какие-то заботы о ребенке – это увольте, он предупреждал. Ему этих забот хватает в законном браке, там он их тащит, как воз, а любовницу заводят не для этого.

Связь мамы с Виталием Андреевичем длилась очень давно; Женя родилась даже не в первый год их близости.

– Его невозможно не любить, Женя! – говорила мама своей немного подросшей дочери. – Мужчины теперь вялые, слабые, в актерской среде особенно. А в нем есть такая стальная твердость, к которой женщину тянет как магнитом! Он человек успеха, хозяин жизни. И при этом – мимолетность, ах, какая мимолетность, почти снисходительность… Это будоражит, беспокоит, манит!

Женя только усмехалась. Ее-то как раз ничто не манило к стальному папочке, пресловутая его снисходительность раздражала, а мамины чувства казались сильно преувеличенными – хотя, может быть, для актрисы и естественно выраженными.

– Потому что ты сама такая, – с грустью говорила мама, замечая дочкину усмешку – неуловимую, одними уголками изогнутых губ. – Ты очень на него похожа, Женечка…

Когда Жене было одиннадцать лет, она ужасно злилась на эти мамины слова. Чем это она так уж на своего папашу похожа? Нет, она похожа только на маму! У нее и волосы такие же – вьются сами собою, никакой «химии» не надо – и такие же тонкие черты лица.

Она рассматривала мамины детские фотографии, потом разглядывала в зеркале свое лицо. Ну копия, в глазах такие же узорные прожилочки, и даже нос такой же, прямой, с тонкой переносицей!

– При чем тут нос? – смеялась мама. – Все Витины манеры, его улыбка…

«Ей просто хочется, чтобы я была на него похожа, – наконец решила Женя. – Как странно: за что она его так любит?»

Когда ей исполнилось не одиннадцать лет, а пятнадцать, Женя перестала задавать себе наивные вопросы. Она уже знала: такие женщины, как ее мама, любят ни за что. Просто любят, и все.

Во множестве книг, которые Женя прочитала к пятнадцати годам, эта нерассуждающая, самоотверженная любовь была овеяна романтическим флером. В пословице, которую она много раньше услышала от няни Катерины Петровны, та же мысль – о слепоте любви – была выражена проще: «Любовь зла, полюбишь и козла».

Но суть явления от этого не менялась, а Женя привыкла видеть именно суть.

Поэтому к пятнадцати годам она даже радовалась, понимая, что, пожалуй, далеко не во всем похожа на маму.

«Я так не полюблю никогда! – говорила себе Женя, встречая отца всегда спокойным и совершенно равнодушным взглядом. – Чтобы ко мне мужчина приходил, когда ему вздумается, и, когда вздумается, уходил? Чтобы я утром не представляла, что буду делать вечером, и все готова была бросить, если он вдруг изволит позвонить? Чтобы я знала, что он перед этим звонком в тысячу первый раз врет жене, хоть та за двадцать лет его любовнице уже, можно сказать, родственница? Чтобы я терпела эти фотографии «законных» двойняшек, да еще ровесников моей дочери, в его бумажнике?! Да пропади она пропадом, такая любовь!»

К счастью, от нее самой Виталий Андреевич никакой любви не требовал. Женя вообще с удовольствием называла бы его по имени-отчеству, но этому уж мама решительно воспротивилась.

– Как бы ты к нему ни относилась, Женечка, но он твой отец! – сказала она. – Да, может быть… не слишком внимательный отец. Но и во вполне благополучных семьях бывает то же самое! Поверь мне: даже если бы Витя был на мне женат, он едва ли смог бы уделять тебе больше времени, чем уделяет сейчас.

– Ну, еще бы, – вполне спокойно улыбнулась Женя. – Конечно, не смог бы! Если бы он, мамуля, был на тебе женат, у него обязательно была бы любовница. Где б ему еще и на меня время-то найти?

– Безжалостная ты, Женька! – обиделась мама; впрочем, она знала, что если ее дочка по отношению к кому-нибудь и может быть безжалостной, то уж никак не по отношению к ней, поэтому обижалась не очень. – Просто Витя работает много, вот и не хватает времени.

Будучи начальником управления в министерстве, Виталий Андреевич, наверное, работал и в самом деле немало. И рабочий день у него был ненормированный: на приемы надо было ходить вечерами, в театры, встречать кого-нибудь по протоколу…

– Да черт с ним, мама! – засмеялась Женя. – Нужно мне его внимание, как рыбке зонтик! Деньги дает – и ладно. В институт-то, надеюсь, тоже не забудет блат составить?

Она даже нарочно дразнила маму своим пятнадцатилетним цинизмом. У Ирины Дмитриевны был легкий, отходчивый нрав, она вообще не умела сердиться на любимых людей.

Когда Жене было лет пять, отец изредка ходил с нею – конечно, в сопровождении мамы – куда-нибудь: например, в зоопарк. Что ж, это выглядело мило: идет маленькая большеглазенькая девочка с голубым бантом в кудряшках, рядом высокий изящный папа и молодая, всегда веселая мама. Идиллия! А главное, зоопарк недалеко от Ирочкиного дома на Большой Бронной, можно быстро отвести Женю к няне, как только надоест слоняться между клетками. Ну что это, в самом деле, вырвешься раз в неделю – и изволь любоваться на вонючих львов с блохастыми мартышками!

А в пятнадцать лет Женя вытянулась, стала по-подростковому угловатой внешне и замкнутой внутренне. В зоопарк ее уже не поведешь, в ресторан вроде еще рановато, да и зачем водить дочь в ресторан? Но Ириша, конечно, молодец, не сваливает на него свои проблемы. Вон, Людмила его только и жалуется: у Кольки дружки не те, Ритка домой поздно приходит, ты поговорил бы, ты внушил бы…

Когда приходит домой Женя, даже мама не всегда знала, потому что сама обычно возвращалась поздно, особенно если шла после спектакля в ресторан с Виталием Андреевичем.

Впрочем, сильно волноваться необходимости не было.

– За что я спокойна, – говорила Ирина Дмитриевна няне Кате, доживавшей остаток дней в их просторной двухкомнатной квартире, – так это что Женька голову не потеряет. Не такой у нее характер…

– Не загадывай, – на всякий случай возражала няня. – Судьба придет – по рукам свяжет, будто не знаешь.

– Нет, ее – едва ли. Насмотрелась на меня…

А Женя и сама знала, что мама не волнуется совершенно правильно.

Во-первых, в восьмом классе она не пользовалась таким уж головокружительным успехом у мальчишек, чтобы прямо-таки голову от этого терять. А во-вторых, Женя действительно «насмотрелась»… Да и «Евгения Онегина» проходили как раз вовремя, а она прочитала его вообще в пятом классе. Пушкинские слова: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей», – Женя с полным основанием перенесла на мужчин – и не ошиблась.

Она, угловатая, длинноватая, никогда не подпирала стенку на школьных вечерах, никогда не чертила унылые одинокие круги по катку на Патриарших прудах. А ее более симпатичные, раньше сформировавшиеся подружки – пожалуйста, сколько угодно!

– Как это тебе, Женька, удается? – завистливо спрашивала одноклассница Лада Лещинская. – Мы с Олькой вчера даже специально загадали на катке, через сколько минут к тебе кавалер подкатит. Вышло – через пять!

– А у Ольки твоей нос опух! – хохотала Женя. – Потому что ревела всю ночь, что Саша Владимиров ее на Крутову променял! Вот и пусть теперь пари дурацкие заключает.

Секрет был прост как правда. Надо было всего-навсего усвоить стиль общения с мужчинами – ну, пусть не с мужчинами, пока еще с мальчишками; это дела не меняло. Но это «всего-навсего» являло собою целую науку!

Вовремя отвернуться, вовремя смерить презрительным взглядом, вовремя улыбнуться и тут же отвести глаза, вовремя засмеяться и проститься, и назначить следующую встречу – все надо делать вовремя, и все должно быть продумано.

Иногда Женя сама себе удивлялась: как это ей удается так быстро и вместе с тем так спокойно все обдумывать? Но сразу себе же и отвечала: а что, в обморок падать? Ни один из возникающих рядом с нею ухажеров, даже из десятиклассников, даже из студентов, не вызывал у нее такого глупого желания.

Кроме того, она быстро заметила: все они вовсе не так уж обижаются на то, что ее папочка возмущенно называет стервозностью. Ну, конечно, надо знать меру, но в общем-то многое можно себе позволить, совершенно не рискуя потерять кавалера.

Можно не прийти на свидание, а потом спокойно сообщить, что просто забыла.

Можно просидеть вечер в кафе, перепробовав все самое вкусное, а потом встать и, глядя ясными глазами, сказать, что пора домой и погулять уже не получится.

Можно, когда тебе дарят розы, заявить, что у тебя на них аллергия, что ты их на дух не переносишь, а любишь исключительно фиалки – и, мило улыбаясь, вернуть букет.

Да мало ли что еще можно вытворять с мужчинами, если ты видишь, что они млеют от сознания своего превосходства и готовы позволить женщине любой экстравагантный пассаж, лишь бы она не выходила за рамки, очерченные, по их мнению, коротенькому женскому уму!

А прислушиваться к запросам Виталия Андреевича – так это под ноги ему надо лечь, как мама…

Так за чтением, умелым и легким флиртом, размышлениями о жизни прошло Женино отрочество и началась юность.

В день ее шестнадцатилетия мама сказала:

– Знаешь, Женечка, у меня для тебя интересная новость… Что бы ты сказала, если бы я родила второго ребенка?

– Кого-о?! – Женя едва не поперхнулась кружочком колбасы, которую в этот момент пробовала, выкладывая на праздничное блюдо. – Кого, ты говоришь?..

– Ребенка, ребенка! – засмеялась мама. – А что, собственно, такого? Я еще молодая женщина, мне всего сорок лет. А ты у меня рано повзрослела, у тебя уже своя жизнь… Ах, Женечка, если бы знала, как иногда бывает грустно это сознавать! Родился бы маленький, пока еще мой… Ты не обижаешься, что я так говорю?

Женя ошеломленно смотрела в мамины мечтательные глаза, и то, что она при этом испытывала, невозможно было назвать обидой.

Это было только возмущение. Кому она собирается рожать второго ребенка?! Этому… Который и на первого-то не больше обращает внимания, чем на канарейку?! Женя и сегодня слышала утром сквозь сон, как мама потихоньку звонила папаше и просила, чтобы не забыл поздравить дочку…

Но говорить ей об этом было бесполезно, это Женя прекрасно знала. Поэтому она постаралась взять себя в руки и привести другие доводы.

– А театр? – спросила она. – Странно все-таки! Другие актрисы и одного-то завести боятся, дни считают, когда он вырастет. А ты вдруг…

– Театр? – невесело усмехнулась мама. – Женечка, это все не так просто. Ты ведь давно от театра моего отошла, не видишь… У меня такое странное, но такое отчетливое ощущение, что я охладела к театру, понимаешь? И уже давно… Я сначала сама себе не верила, а потом убедилась окончательно. То есть я, конечно, играю, все в порядке. Но я же чувствую, это происходит в основном за счет опыта, профессионализма… Остыло к театру мое сердце! А почему – кто знает?

«Лучше бы оно у тебя к кому другому остыло!» – подумала Женя, но, конечно, промолчала.

– Ну, роди, раз хочется, – пожала она плечами. – А отец счастливый что говорит, кстати?

– Женечка, надо так его знать, как я знаю, чтобы не задавать подобных вопросов! – Мама улыбнулась своей беспомощной улыбкой. – Витя всегда позволял мне делать все, что я хотела. И когда ты должна была родиться… А теперь – ну, он удивился, конечно.

– Плечами, наверно, пожал и сказал: «Твое дело», – не удержавшись, зло хмыкнула Женя. – Как это мило с его стороны! Ну, что о нем думать… Я тебе уже говорила, мама: лишь бы деньги давал.

– Но он же дает… – пробормотала Ирина Дмитриевна. – В этом смысле никогда не было проблем. И отцовство ведь он сразу официально признал, у тебя его фамилия…

– Фамилия шикарная, – усмехнулась Женя. – Что да, то да. Как у посла Великобритании.

– Он порядочный человек, Женя, зря ты так! – горячо воскликнула мама. – А я, знаешь, думаю, – произнесла она уже другим тоном, – вдруг он… как-то по-другому теперь все это воспримет? Все-таки ему уже пятьдесят, в таком возрасте мужчины иначе встречают рождение ребенка, чем в молодости…

– Блажен, кто верует, тепло ему на свете, – пожала плечами Женя. – Ладно, мамуля! Ты как себя чувствуешь, скажи лучше? – поинтересовалась она. – И какой срок?

– Все-то ты у меня знаешь, – улыбнулась мама. – И откуда только?

– Из Мопассана! – засмеялась Женя.

А правда – откуда? Как-то само собою все узналось…

– Три месяца, – сказала мама. – В сентябре родится. А вообще, Женечка, ведь это счастье – родить ребенка от любимого человека! Это так естественно, так просто… Вот ты вырастешь, сама поймешь.

Шестого сентября у мамы родился мальчик, а седьмого – умер.

– Извините, что я так говорю, – сказал Жене врач, к которому она со скандалом прорвалась через роддомовскую регистратуру, – но, может быть, это и лучше… Ребенок родился с асфиксией, мы все сделали, чтобы заработали легкие, и нам это удалось. Но не сразу, понимаете?

– Не понимаю, – сказала Женя, глядя в его бликующие очки. – Что значит – не сразу?

– Значит, довольно длительное время мозг не получал кислорода. И последствия могли быть самые плачевные. Едва ли ребенок полноценно развивался бы в умственном отношении, понимаете?

– Когда ее выпишут? – помолчав, спросила Женя.

– На седьмые сутки, – пожал плечами врач. – Для нее все прошло хорошо, гораздо лучше, чем могло быть в таком возрасте. Все вообще шло прекрасно, а оказалось – асфиксия…

Женя нисколько не удивилась, что врач разговаривает с ней не как с шестнадцатилетней девочкой, а как со взрослым человеком. Она и сама не считала себя ребенком. Да она и вообще не помнила того возраста, в котором считала себя не взрослой.

Мама вышла из больницы совершенно неузнаваемая. Дело было даже не в том, что она похудела, что от этого сразу появились морщины и ввалились глаза. Дело было в выражении глаз – в смешении пустоты и боли, которого нельзя было видеть без слез…

Женя запустила школу, несмотря на выпускной класс, забросила кавалеров и старалась почти не выходить из дому. Бабушка умерла давным-давно, няня Катя – год назад. Невозможно было представить, как мама будет сидеть одна в пустой квартире…

Правда, Виталий Андреевич появлялся не реже, чем обычно: звонил с работы, забегал вечерком, приходил по субботам. Но толку от него было мало – главным образом потому, что он держался так, как если бы ничего не произошло. Шутил, чмокал в щечку милую Иришу, приносил дефицитную семгу из министерского буфета… Когда в одну прекрасную субботу папочка не появился и не позвонил, Женя этого даже не заметила.

Не заметила и того, что он всего один раз позвонил на неделе, что не зашел и в следующую субботу, а потом, начиная с понедельника, не объявился вообще ни разу… Через месяц Женя наконец сообразила, что в отношениях с Виталием Андреевичем произошли какие-то перемены, которые маме наверняка не так безразличны, как ей.

– Что, папуля опять в командировке? – небрежным тоном поинтересовалась она однажды воскресным вечером. – Культуру двигает в Уругвай?

Мама улыбнулась так жалко, что у Жени сердце сжалось.

– Не знаю… – сказала она. – Может быть. А ты разве не заметила, Женечка? Ведь мы с ним расстались…

Женя помолчала, не решаясь отреагировать на это известие так, как ей хотелось бы.

– То есть он с тобой расстался? – все-таки высказалась она. – Ведь так это надо понимать?

– Пусть так… Но это должно было произойти – после того, что случилось…

– А что для него такого случилось? – наконец не выдержала Женя. – Что для него-то случилось, мама?! Ты что, думаешь, он мечтал иметь с тобой второго ребенка? Да он рад небось, что…

Она осеклась, поняв, что сказала лишнее.

– Маленькая ты еще у меня все-таки, Женечка… – От этой маминой улыбки можно было сойти с ума! – Легкость исчезла из наших с Витей отношений, понимаешь?

– Ах, ле-егкость! – сузив глаза от злости, протянула Женя. – Ну, тогда конечно, тогда все понятно – такая великая причина!

– Вот ты не хочешь этого понять – а зря! – Женя даже обрадовалась, услышав живые нотки в мамином голосе. – Я же вижу, ты внимательно ко всему приглядываешься, Женечка, на себя примеряешь… Ты должна это знать, тебе жизнь предстоит, ты на глазах хорошеешь, от мужчин у тебя отбою не будет. Легкость… Это очень важно, женщина должна это понимать! Помнишь, в «Живом трупе» Федя Протасов говорит? Я отлично помню, я же сама играла Лизу… – Мама даже привстала, произнося театральный монолог: – «Моя жена идеальная женщина была. Но что тебе сказать? Не было изюминки, – знаешь, в квасе изюминка? – не было игры в нашей жизни. А без игры не забудешься». Вот и Толстой о том же, Женечка! Слишком серьезно стало со мной, мужчине этого не нужно. Да еще годы – ведь мне не двадцать лет…

– Ах, в ква-асе… – все тем же тоном произнесла Женя. – И годы у тебя теперь не те? И даже сам Толстой?.. Все, мама! Больше я о Виталии Андреевиче слышать не хочу, понятно? Про изюминки его, про игры, про стальную его твердость – не же-ла-ю!

– Женечка! – испугалась мама. – Но я же совсем не для того! Для тебя ничего не должно измениться, и он сам подтвердил, когда мы…

– Я непонятно выразилась, мама? – Женя уже не боялась обидеть ее или ранить. – Навсегда ты с ним рассталась, сойдешься ли еще – я о нем больше слышать не желаю!

Дождавшись, когда мама ляжет, Женя спустилась на улицу, зашла на углу Большой и Малой Бронных в кафе-стекляшку, перед которым стояли на газоне бронзовые аисты, залпом выпила сто граммов коньяка из мокрого стакана.

«Легкость! – думала она, медленно идя к дому по засыпанной осенними листьями Большой Бронной. – Игра, изюминка! Ни-ког-да, ни-ког-да, ни-за-что…»

Слезы катились по ее щекам, ручейком собирались на подбородке, капали на лацканы изящного английского пиджачка – горькие, отчаянные слезы!

Это был первый и последний раз в ее жизни, когда Женя плакала из-за мужчины.

Глава 2

Студенческие годы, о которых принято вспоминать как о лучшем времени в жизни, прошли для Жени спокойно, ровно и довольно однообразно.

Школу она закончила с пятерочным аттестатом и, по некотором размышлении, решила поступить в иняз. Ирина Дмитриевна даже удивилась немного.

– Я думала, ты в ГИТИС захочешь или во ВГИК, – сказала она. – Все-таки с детства в этом варишься… И у тебя явные актерские способности, Женя, я-то вижу. Не говоря уже о внешних данных!

Во внешних данных не было сомнений не только у мамы, но и у самой Жени. Да и то, что число поклонников все прибывало, тоже очевидно свидетельствовало о ее неотразимости.

К семнадцати годам и следа не осталось от ее былой подростковой угловатости. Женя превратилась в настоящую красавицу: стройную, довольно высокую – впрочем, не настолько высокую, чтобы смешно смотреться рядом с мужчиной среднего роста, – с лицом аристократически утонченным и потому немного надменным. К тому же она прекрасно умела держаться, никогда не делала нелепых жестов, и походка у нее, при полном отсутствии развязности, была такая, что любому мужчине трудно было не проводить ее взглядом и вздохом.

Детское сидение в театральных гримерках тоже не прошло даром: Женя пользовалась косметикой так умело, что сто очков вперед дала бы профессиональному визажисту. Да, впрочем, она почти и не пользовалась косметикой, опередив моду на естественный макияж.

– К актерству у меня способности, а не актерские! – засмеялась Женя маминым словам. – Вот именно, что с детства варюсь… И зачем мне это, мамуля? Плохо же ты меня знаешь, если думаешь, что я самую зависимую профессию выберу.

Знание языков давало независимость, поэтому Женя и выбрала иняз. Притом знать языки надо было не вообще как-нибудь, а только блестяще – и училась она соответственно.

Учиться ей было не слишком сложно не только потому, что она окончила английскую спецшколу за новым МХАТом, одну из лучших в Москве, – но и по другой причине. Конечно, она не была синим чулком, не зубрила уроки до кругов перед глазами, и в компании могла с удовольствием посидеть, и сбегать на дискотеку. Но вместе с тем Женю просто не могло отвлечь все то, что отвлекало от учебы ее однокурсниц и подружек…

Она с трудом могла себе представить, что это такое: прибежать в институт ко второй паре, заплаканной, не подготовленной к семинару, оправдываться потом в деканате – и все это только потому, что целую ночь объяснялась с возлюбленным. Да не было такого мужчины, который мог бы заставить Женю забыть о том, какие дела ей предстоят завтра, как она будет выглядеть, как будет себя чувствовать! А о том, чтобы не выспаться из-за «ночи в любовной лихорадке», как выразилась одна ее приятельница, – об этом и речи быть не могло!

В ее отношениях с мужчинами существовало только одно препятствие – и, заметив однажды, что оно существует и даже пугает ее, Женя решила немедленно его преодолеть.

«Препятствие» сделал зримым Игорь Воронин, в квартире которого вся их группа собралась на первый институтский Новый год. Встречали, пили, пели, танцевали, орали на балконе – в общем, делали все, что делают молодые и веселые люди в свои беззаботные годы. Часам к шести утра некоторые разошлись по домам – кому идти было недалеко, – а остальные вповалку уснули на диванах, кроватях и креслах огромной воронинской квартиры.

Женя тоже собралась уходить. Игорь жил в цековском доме на улице Щусева, в пяти минутах ходьбы от Большой Бронной, и она, конечно, решила выспаться после гулянки в своей постели, а не тесниться на чужом диване.

Но у Игоря было на этот счет другое мнение.

– Женечка, а ты почему уходишь? – спросил он, выйдя за нею в прихожую.

– Потому что устала, – улыбаясь, объяснила Женя. – И шампанское пила вперемешку с водкой, теперь голова болит.

– От головы я тебе, если хочешь, таблеточку американскую дам, – улыбаясь еще шире, чем она, сказал Игорь. – А отдохнуть ведь и у меня можно. Еще даже лучше, чем одной…

– У тебя все спальные места заняты, – уже поняв, к чему он клонит, ответила Женя. – А я на кресле не привыкла отдыхать.

– Для тебя найду спальное место…

Он подошел к ней, взял за руку, другой рукой снял шубку с ее плеч. Женя почувствовала, как сердце у нее екнуло, и так удивилась этому странному явлению, что даже не воспротивилась Игореву хозяйскому жесту.

«Что это я?» – мелькнуло у нее в голове.

Игорь совсем ей не нравился, хотя давно оказывал явные знаки внимания. Но мало ли кто их ей оказывал! Жене неприятен был снобизм, которым Воронин приводил в столбняк провинциальных девочек. Ее-то, конечно, довести до столбняка было невозможно, но Игорь, к чести его надо сказать, и не пытался это делать. Поднаторевшему в этих делах мажору достаточно было пяти минут общения, чтобы сообразить, что с Женечкой Стивенс не пройдут дешевые «проверки на вшивость». Так что можно было считать, что он вел себя с нею вполне корректно.

Но не нравился он ей нисколько: слишком уж стандартный, слишком лощеный и предсказуемый… Потому Женя и удивилась, почувствовав это странное сердечное движение от прикосновения его руки.

И тут же догадалась: да ведь это просто страх… Она просто боялась того, что могло сейчас произойти, и едва ли не впервые в жизни не знала, как ей себя вести!

Это ощущение неожиданной беспомощности было так неприятно, что оказалось даже сильнее безразличия к Игорю. И когда он быстро прошептал ей на ухо:

– Пойдем, Женечка, пойдем… – она не возразила ему ни словом, ни жестом.

Родительская спальня находилась в самом дальнем конце квартиры; за двустворчатыми дверями не было слышно ни голосов, ни музыки.

Едва закрыв за собой двери, Игорь принялся целовать Женю – умело, довольно горячо, заодно расстегивая пуговки на ее блузке. Женя отвечала ему так, как привыкла отвечать на поцелуи, и не мешала делать все остальное – то, к чему она не привыкла…

– Как-кие плечики!.. – восхитился Игорь, когда блузка была наконец снята. – Как из слоновой кости, папахен из Индии привозил статуэтку! Ну, давай, давай ляжем…

Кровать была просторна, Игорь – довольно красив, от него слегка пахло одеколоном «Арамис», и Женя почувствовала, что страх ее начинает проходить. В конце концов, должно же это когда-нибудь случиться, не век же ходить девочкой и ограничиваться поцелуями! И почему бы не с ним?

Игорь раздел Женю, сунул кружевные трусики под подушку и стал целовать ее плечи и грудь. Прикосновения его губ были даже приятны, она только следила, чтобы он не целовал слишком крепко, до синих следов на шее.

Все остальное было не то чтобы приятно, но по крайней мере не отвратительно. И уж точно не было страшно, зря она так беспокоилась. Игорь все сделал сам – раздвинул ее ноги, лег сверху, не придавив ее при этом… Ей оставалось только не мешать ему да немного подстраиваться под его ритмичные движения – вот и все.

– Ты, Дженни, холодновата немножко, – заметил Игорь, когда они отдыхали, лежа рядом посередине широкой румынской кровати. – Но это ничего, даже наоборот – возбуждает. Хочется растормошить…

Чего ему хочется, Женю мало интересовало. Ей было достаточно того, что она поняла сама. А поняла она, что больше препятствий нет никаких, что бояться ей нечего и что теперь она полная хозяйка своей судьбы окончательно и во всем.

К тому времени, когда Женя окончила институт, жизнь переменилась так бесповоротно, как и предполагать было нельзя пять лет назад. Даже не потому, что теперь по-другому стало называться государство; это-то ей как раз было безразлично.

Переменился стиль жизни, цели и ценности общества; это Женя, конечно, чувствовала. Но ведь то – общество, а то – она…

Нельзя сказать, чтобы перемены привели ее в шок.

– О чем ты, мамуля, так переживаешь? – поддразнивала она Ирину Дмитриевну. – Я вот никакого повода не вижу страдать.

– Ты вообще невозмутимая, и в кого ты такая уродилась? – словно забыв о существовании Виталия Андреевича, сердилась мама. – Ведь ужас что творится, ты посмотри только! Мы все скоро окажемся в нищете, на задворках жизни, в результате этих чудовищных перестроек! Разве этого мы ждали? А я еще, дура, Белый дом бегала защищать…

Женя понимала, о ком мама говорит «мы». Но себя она к людям, которые боятся оказаться на задворках жизни, не причисляла. А значит, и переживать было не о чем.

Ее жизненные ценности всегда очень мало зависели от внешних обстоятельств – возможно, в силу ее самодостаточности и даже эгоизма. Что такое хорошо и что такое плохо, Женя усвоила примерно в те же годы, когда впервые прочитала одноименное стихотворение Маяковского, – и теперь, вспомнив старый стишок, с удивлением обнаружила, что поэт был прав.

При «белых» и при «красных» не следовало лезть в грязь, бить тех, кто меньше ростом, или, заохав, убегать от вороны. Умываться по утрам и тыкать в книжку пальчик тоже надо было вне зависимости от того, что пишут в газетах. И все это, между прочим, требовало немалых усилий. Чего ж кипятиться по пустякам?

– «Пусть впереди большие пер-р-ремены – я это никогда не полюблю!» – пропела Женя. – Ты забыла, что ли, мамуля? Вот тебе и перемены настали, а я что любила, то и теперь люблю.

Она считала, что раньше для того, чтобы никто не лез тебе в душу, приходилось прикладывать гораздо больше усилий, чем теперь. Может, теперь и установилась «бездушная власть денежного мешка», зато в институте отменили распределение. А больше ей от власти ничего и не было нужно.

Женя в который раз порадовалась, что выбрала в свое время именно иняз. Иностранцы бродили теперь по Москве толпами, диплом котировался очень высоко, и поиски работы обещали быть недолгими. Тем более что Женя, еще учась в институте, подрабатывала переводчицей на международных выставках в Хаммеровском центре и успела познакомиться с несколькими преуспевающими фирмачами.

К одному из своих старых знакомцев она и пришла через месяц после выпускного вечера. Особенно оттягивать начало трудовой деятельности все-таки не приходилось, деньги-то на деревьях не росли, а мамина зарплата в театре медленно, но верно приближалась к нулю.

Офис фирмы по продаже «хард и софт» располагался в знакомом Хаммеровском центре на Красной Пресне. Это место Женю устраивало: красиво, чисто, от дома недалеко. Устраивал и шеф, Алексей Трубник: он сразу вспомнил ее, когда она позвонила, сразу подтвердил, что, конечно, не передумал, ну что за вопрос, разве можно передумать, когда такая девушка… Вот, правда, надо освоить компьютер, на котором Женя умела только печатать двумя пальцами, как на машинке. Но это, успокоил Трубник, дело плевое. Можем и на курсы послать, и обучение, конечно, оплатим, да мы ж сами программный продукт продаем, неужели для такой девушки… А переводом она владеет в совершенстве, хоть синхронным, хоть письменным, общаться с людьми тоже умеет прекрасно, внешность представительская…

– Да ты у нас лицом фирмы будешь, Женечка! – уверил ее Алексей.

Через месяц шеф попросил Женю задержаться после работы, потому что на завтра намечены важные переговоры, к которым надо вдумчиво подготовиться.

Когда офис опустел и Женя заглянула в трубниковский кабинет, он тут же простился с телефонным собеседником, вообще выключил телефон, встал, обошел свой роскошный президентский стол и, слова лишнего не говоря, положил руку Жене на грудь. После этого решительного жеста шеф, правда, помедлил, внимательно глядя ей в глаза.

Контрольной паузы было вполне достаточно, чтобы Женя спокойно сняла трубниковскую руку со своей груди и отошла на два шага в сторону.

– Зря, – пожал плечами Трубник. – В ресторан бы потом спустились, поужинали…

– Спасибо, я сыта, – усмехнулась она.

– А я нет, – спокойным, уверенным тоном отрезал шеф. – А ты как думала, лапочка? Я для того красивую женщину беру на хорошую зарплату, чтоб после работы по проституткам бегать? В общем, так. – Он вернулся за стол, уселся в высокое кожаное кресло. – Чтоб сразу, как говорится, все точки над «е»… Интим входит в твои служебные обязанности. Никакого разврата – только со мной или с кем я тебе лично укажу. Злоупотреблять тобой не буду, не беспокойся, – хмыкнул он. – В основном все-таки со мной.

– Да у тебя прямо как в монастыре! – забыв, что была с шефом на «вы», засмеялась Женя. – В самом деле, какой же это разврат?

– Иронизировать можешь сколько угодно, – поморщился Трубник, – только в свободное время. В общем, красавица, подумай.

– Да что тут думать? – пожала она плечами. – Кому должна, всем прощаю. Будь здоров, начальничек.

Легко ей было приструнить самоуверенного хама! Но, выйдя из трубниковского кабинета и из огромного Хаммеровского центра, Женя почувствовала себя так, как будто наелась дерьма. И даже не потому, что ее так уж смутило само по себе предложение Трубника. В конце концов, то же самое мог предложить ей практически любой мужчина – ну, может быть, сформулировал бы свои условия не так беззастенчиво.

Но в этом ведь и было все дело…

Предположим, уйдет она от этого говнюка. Даже без «предположим» – уже ушла. Ну и что? Придет к другому – тот, может, и контрольной паузы делать не станет. Стул у него на голове ломать, что ли? Зачем же стулья ломать… Согласиться, выбрав того, который посимпатичнее? Это исключено. Женя считала, что можно лечь с мужчиной в постель по разным причинам, даже без особенного к нему влечения, как это произошло у нее с Игорем. Но спать с мужчиной ради выгоды – это нет, потому что… Да без «потому что» – просто нет, и все!

Собственное будущее вдруг предстало перед Женей в такой унылой неприглядности, что она остановилась прямо посреди площади Восстания и зябко поежилась, несмотря на тепло летнего вечера.

Да ведь ей, красивой, молодой, эффектной, просто не светит найти начальника, который не потащил бы ее в постель! Так же мало ей светит заняться, например, каким-нибудь самостоятельным бизнесом, чтобы вообще не иметь над собой начальников; Женя не чувствовала в себе никаких к этому способностей.

Ситуация попахивала тупиком. Стулья ломать и рыдать по этому поводу, конечно, ни к чему, но вот задуматься следует.

Но, кажется, дело даже и не в этом…

Женя почувствовала, как в голове у нее начинает свербить более важная мысль, словно взбудораженная сегодняшними невеселыми событиями.

«А чего я вообще-то хочу? – подумала она. – Чем я хочу заниматься, как хочу жить?»

Женя с удивлением поняла, что до сих пор, выходит, вообще об этом не задумывалась. Все это были какие-то очень отвлеченные размышления, а она привыкла мыслить конкретно. И вдруг оказалось, что простой здравости ума слишком мало для жизни…

Эта неожиданная догадка вызвала у нее куда большую растерянность, чем похабные предложения Трубника.

Женя шла по сотни раз исхоженным улицам, и ей казалось, что она идет совершенно незнакомым городом.

Колокольный звон далеко и гулко разносился от церкви возле бывшего Камерного театра. Ярко светились окна синагоги, недавно открытой напротив кафешки с аистами. Толпа людей высыпала из Театра на Малой Бронной. И в этом знакомом смешении людей, звуков, огней Женя чувствовала себя одинокой, как в лесу.

«Может, замуж поскорее выйти? – тоскливо подумала она. – А что: спокойная семья, приличный муж, дети…»

Но эта мысль не задержалась в ее голове ни на минуту. Жить с каким-то мужчиной постоянно, видеть его каждый день, подстраиваться под его привычки – это все-таки не то же самое, что лечь с ним в постель, этого просто так не сделаешь. Да еще дети! При мысли о том, чтобы родить детей от абсолютно чужого человека, ее просто передернуло. Хотя – что за глупости, а от кого же рожают детей?

Ей было тоскливо, смутно, голова у нее болела от какого-то нерадостного и непонятного чувства, которое исходило прямо из сердца – Женя просто физически ощущала, как это происходит… И унять эту тоску было гораздо труднее, чем Алексея Трубника. Да Женя просто не знала, как ее унять!

«Ну, хватит! – приказала она себе. – Что это ты раскисла? Можно подумать, кобель этот тебя в самое сердце ранил своими предложеньями. И не так уж все безнадежно. Кому сейчас легко? Найдешь что-нибудь, свет не клином сошелся. Технический перевод можно на дом брать, да мало ли что еще…»

Женя шла к своему дому по Большой Бронной, и недлинная родная улица казалась ей бесконечной.

Глава 3

Непонятная тоска прошла уже назавтра, сменившись вполне разумными мыслями о будущем.

Собственно, думать было особенно нечего. Женя почти сразу поняла, что вариант у нее на сегодняшний день есть один: вспомнить о существовании Виталия Андреевича Стивенса.

Конечно, ничего хорошего она в этом не находила. И тот осенний вечер, когда она плакала, выпив сто граммов коньяка, – тоже не забыла…

Но ведь только не слишком умные люди воображают, будто выбирать в жизни приходится между хорошим и прекрасным. А на самом деле гораздо чаще – между плохим и отвратительным. Женя поняла это с первого же раза. Так что гордость свою надо запрятать подальше и позвонить папаше, с которым словом не перемолвилась в последние пять лет.

А не хочешь – ну так звони Алексею Трубнику в «хард и софт».

Помочь ей Виталий Андреевич, если бы захотел, мог наверняка, в этом Женя не сомневалась. Как и следовало ожидать, ее папочка быстро сориентировался в изменившейся обстановке и в Министерстве культуры более не работал. За пять с лишним лет, прошедших после его расставания с Ириной Дмитриевной, он сделал прекрасную продюсерскую карьеру на телевидении. Не зря мама называла его «человеком успеха». Жизнь постоянно подтверждала, что Виталий Андреевич умеет бить в самую точку!

А телефон его был записан в мамином блокнотике на первой странице, даже раньше, чем начинался алфавит. Непонятно только – зачем?..

Голос у секретарши, ответившей по этому телефону, был просто небесный.

– Извините, кто его спрашивает? Дочка? Минуточку!

«Интересно, что входит в ее служебные обязанности?» – усмехнулась про себя Женя, пока секретарша соединяла ее с отцом.

– Рита, в чем дело? – наконец раздалось в трубке.

– Это не Рита, – сказала она. – Это Иры Верстовской дочка.

– Женя! – Виталий Андреевич воскликнул так взволнованно, как будто ему позвонила по меньшей мере первая леди США. – Женя, ты… Как ты, как дела?

– Это ты из вежливости спрашиваешь или правда моими делами интересуешься? – усмехнулась она.

– Ну конечно, интересуюсь, ведь столько лет…

Можно было, конечно, ответить папочке, что в прежние времена он не очень-то интересовался ее делами. Но зачем, в таком случае, вообще было звонить?

– Тогда лучше все-таки встретиться, – сказала Женя. – Не хотелось бы по телефону рассказывать.

– Встретимся, – тут же согласился он. – Я, Женечка, знаешь, давно хотел, но все как-то не…

– Ну и прекрасно, – перебила она. – Когда ты будешь свободен?

Женя увидела отца раньше, чем он заметил ее, сидящую на скамейке у Чистых прудов.

Виталий Андреевич вышел из блестящей черной «Ауди», что-то сказал шоферу, перешел запруженную машинами дорогу и, как мальчик, перешагнул через невысокую ограду бульвара. Женя смотрела, как он, все еще ее не видя – или просто не узнавая? – легкой, стремительной походкой идет по аллее к тусклому пруду. Наконец он заметил Женю и еще прибавил шагу.

– Женя!.. – выдохнул отец, останавливаясь в шаге от нее. – Как выросла, как переменилась!

Он произнес абсолютно дежурную фразу; то же самое сказал бы каждый, кто не видел ее пять лет. Но в его голосе, в его взгляде Жене вдруг почудилось что-то совершенно незнакомое, чего она совсем не ожидала.

И, еще не успев сообразить, что же это, – она догадалась…

Он действительно рад был ее видеть, действительно волновался и спешил! Никогда в его голосе не слышалось прежде таких интонаций, поэтому теперь их невозможно было не почувствовать. И поцеловать он ее хотел – качнулся к ней и остановился.

Она заранее подготовилась к разговору с Виталием Андреевичем, она отлично знала, что должна ему сказать и как, и даже прикинула, сколько времени займет этот разговор. И вдруг растерялась, глядя в его светлые глаза, которые всегда казались ей холодноватыми, да и сейчас не изменились, но…

«Что же это? – подумала она удивленно и почти смятенно, но тут же постаралась отогнать от себя смятение. – Да мало ли, в конце концов, я ведь тоже не вижу себя со стороны…»

– Здравствуй, – сказала Женя. – А ты совсем не изменился. Не постарел, – уточнила она.

Отец действительно не постарел. Но сказать, что он не изменился, было бы неправдой. Во всем его облике появилось что-то новое – связанное, конечно, с прошедшими годами. Но это новое «что-то» все-таки невозможно было назвать старостью.

«Ну и хорошо, – почти весело подумала Женя. – Если правду мама говорила, что я на него похожа, – значит, и меня годы будут красить!»

– А я уже не надеялся, Женечка, что ты позвонишь когда-нибудь, – сказал Виталий Андреевич, садясь рядом с нею на скамейку.

– Позвонил бы сам, – усмехнулась Женя. – Или телефон забыл?

– Не забыл… Но думаешь, так легко это? – Заметив, что Женя пожала плечами, он объяснил: – Я же понимаю, что мало хорошего тебе принес. Да и маме… Ну, с мамой все-таки по-другому, а вот тебе…

– К чему сейчас об этом говорить? – перебила его Женя. – Было и прошло.

– Да, – кивнул отец. – В одну реку дважды не войдешь. А хотелось, – вдруг улыбнулся он. – Не поверишь, Женечка, бывало, проснусь утром и думаю: вот сейчас вернусь к Ире, как будто не было ничего, и ведь примет она меня…

– Так бы оно и было, – согласилась Женя. – Мама вообще отходчивая. И одна до сих пор… Ну, это неважно.

«Все-таки не сильно он изменился, – решила она. – Хозяин своей судьбы… И чужой тоже».

– Но тебе я рад, – тряхнув головой, словно что-то от себя отгоняя, сказал Виталий Андреевич. – И не узнать тебя! – еще раз повторил он. – Красавица стала! А у нас, знаешь, английские лорды были в роду, я тут недавно выяснил, – подмигнул он. – Интересовался фамилией. Может, на титул подадим, а, Женечка?

– Мне, папа, пока не до этого, – сказала Женя. – Есть более насущные проблемы.

Отец слушал ее внимательно все время, пока она говорила. Но Женя заметила, что суть ее проблем Виталий Андреевич понял примерно после пяти ее первых слов.

– Тебе сразу надо было со мной связаться, – нахмурился он, – а не ходить по незнакомым людям. Разве можно, Женя, с такой внешностью! Понятно же… Все, теперь забудь. Кем-нибудь я тебя пристрою, это вообще не вопрос, с языками особенно. Но знаешь… – Он искоса посмотрел на нее. – Мне кажется, тебе стоит подумать не о том, чтобы кем-нибудь пристроиться, а как-то… О серьезной карьере подумать, об интересной работе!

– Это о какой же? – улыбнулась Женя. – Программу «Время» вести?

– Почему бы и нет? – ничуть не удивился он. – Все данные у тебя есть. Но я бы тебя пока придержал… У меня ведь, Женечка, веселый денек сегодня, ты не знаешь?

– Откуда? – пожала она плечами. – А что такое?

– Да вот, ухожу я из «Останкина»! Не на пенсию, не волнуйся, – улыбнулся он. – Свою телекомпанию открываем, сегодня все подписано. Каково, а?

– Вовремя, – кивнула Женя.

Виталий Андреевич расхохотался.

– Моя дочка! – сказал он, отсмеявшись. – Правильно мыслишь. Вот там и будут у тебя перспективы, там и работу тебе найдем. А суетиться, пристраиваться лишь бы кем – это, девочка моя, не для нас. – И, предупреждая Женины возражения, добавил: – Денег я тебе дам пока, об этом беспокоиться тоже не надо.

По его твердому тону Женя поняла, что и спорить с ним, пожалуй, не надо. Но она снова почувствовала ту же растерянность, которая охватила ее в первые минуты встречи с отцом… Нет, ее не ошеломили его предложения; по правде говоря, она и ожидала чего-нибудь в этом роде. Но сам он ошеломил ее – тем, что она его, оказывается, совсем не знала…

Да, Женя всегда знала, что отец ее решителен, успешен, тверд, и так далее, и тому подобное. Но…

– Что ты на меня так смотришь? – словно разгадав ее мысли, спросил Виталий Андреевич. – Не узнаешь? Это ты выросла, поумнела, а я старый стал, Женечка, вот и вся загадка. Раз жалею об ошибках, которых все равно не исправить, значит, стал старый. Раньше-то чувства разумно дозировал, – усмехнулся он.

Печаль мелькнула в его глазах – и тут же исчезла.

– Что ж, пора! – сказал Виталий Андреевич, вставая со скамейки и быстро вскидывая к глазам руку с часами. – Пора, Женя, пойдем, а то опоздаем.

– Ты со мной как с мамой когда-то! – не выдержала Женя. – Разве мы с тобой куда-то собирались идти?

– А разве нет? – улыбнулся он. – Ладно, милая, не сердись, меня уж не переделать. Мы сегодня в тесном кругу празднуем, – объяснил он. – Здесь рядом, в «Ностальжи». Эх, Женя! – прижмурился он. – Такое дело я разверну – все ахнут! Деньги вложены гигантские, отдача будет скорая, поверь моему чутью. Так что – вперед!

Он наконец поцеловал Женю, потом подхватил ее под руку и быстро пошел к выходу с бульвара, увлекая дочь за собою.

Женя бывала с поклонниками во многих ресторанах, включая «Националь» и «Метрополь», но арт-кафе «Ностальжи» на Чистых прудах почему-то не встретилось на ее злачном пути. Только рассказывала подружка Ленка Василенко, что бывает там богема, что цены атомные, даже ее, Ленкин, японец обалдел.

Нынешним вечером в «Ностальжи» было то, что в советские времена называлось спецобслуживанием. В небольшой, неярко освещенный зал пускали только приглашенных, сверяя фамилии по списку. Виталия Андреевича, впрочем, пустили просто так, без сверки, вместе с его молодой спутницей.

Женя не собиралась никуда сегодня идти – думала, что разговор с отцом завершится на Чистопрудном бульваре, где он назначил ей встречу. Но одета она всегда была так, как считала нужным, и чувствовала себя поэтому всегда непринужденно. Да и мода теперь стала демократичная, прямо парижская: чем проще, тем лучше, а блестящий люрекс… Ну, это уж кому Бог не дал.

Лет с шестнадцати ей шила портниха из маминого театра, мастерству которой мог позавидовать любой кутюрье. Поэтому каждый Женин наряд выглядел так, как если бы предназначался для коллекции: шовчики обработаны ниточка к ниточке, ни одной случайной линии, ни одной небрежной складки. Гармония между характером и одеждой, о которой мечтают многие женщины – если, конечно, в состоянии понимать, что это такое, – соблюдалась в Жениных туалетах на сто процентов.

Она особенно любила зеленый цвет, потому что он шел к ее глазам. Глаза у Жени, правда, были не зеленые, а… Трудно сказать, какого они были цвета. Скорее не какого-то одного определенного, а состоящего из разных оттенков. Общий тон получался очень густой, непрозрачный, светлый и холодноватый – как поверхность камня со множеством прожилок и узоров. Но зеленый оттенок тоже присутствовал на причудливой поверхности Жениных глаз, и ей нравилось подчеркивать его цветом одежды.

Сегодня она как раз и надела любимую свою светло-зеленую блузочку из креп-жоржета – прохладного шелка со старинным названием, которое ей сообщила мама. Конечно, не вечерний туалет, но выглядела Женя в своем наряде чудесно. Крошечный воротничок-стоечка, юбка цвета кофе с молоком, высокий каблук английских туфель подчеркивает тонкость лодыжек… Ангел, а не женщина! Правда, взгляд немного слишком надменный для ангела, но это уж, как говорится, от природы, одежда тут ни при чем.

Народу собралось немного – видно, и в самом деле праздновали образование новой телекомпании в самом узком кругу. К Жениному удивлению, она почти никого не могла узнать. А ведь все-таки телевизионщики, должны же быть знакомые по экрану лица… Но, похоже, народ, за очень небольшим исключением, был в основном не с телевидения, а из бизнеса.

Виталий Андреевич знакомил Женю со всеми подряд, представляя:

– Моя младшая дочь!

Женя ловила на себе доброжелательно-восхищенные, на всякий случай цепко оценивающие взгляды, и с первого раза запоминала всех, кого называл ей отец.

В зале стоял приятный полумрак, огоньки свечей дрожали в бокалах, музыка была ненавязчива и тиха. Вся изысканная, в стиле модерн, атмосфера здешнего зала – висящие на стенах семейные фотографии начала века, патефон на отдельном столике – способствовала тому, чтобы чувствовать себя непринужденно.

Виталий Андреевич то и дело бросал на Женю взгляды, в которых она легко читала: он гордится ею, ее красотой, ее аристократической статью и тем, что она похожа на него.

«Взрослая дочь молодого человека, – усмехнулась она про себя. – Что ж, ему должно быть приятно».

Виталий Андреевич с его седыми висками, поджарой фигурой и суховатым лицом выглядел элегантнее, чем многие его ровесники. Да что там ровесники – и более молодые из присутствующих мужчин в подметки ему не годились со своими животиками, круглыми щеками, мешками под глазами…

В качестве дочери здесь присутствовала, кажется, одна Женя, хотя остальные дамы были не старше ее. Видимо, сегодняшнее мероприятие было из тех, на которые принято приходить не с женами, а с любовницами. Или уж если с женами, то с недавними, очень молодыми и красивыми.

Виталий Андреевич отвлекся разговором, на пять минут отошел от нее. Женя сидела за столиком, обводила зал рассеянным взглядом и думала: вот так же, наверное, и мама ходила с ним когда-то на такие вечера, и он гордился ее молодостью, красотой, и тем, что она смотрит на него влюбленными глазами, никого больше не замечая…

Женя вспомнила, каким унизительным казалось ей, девочке, положение Людмилы Алексеевны, законной отцовской жены. Сидит где-то дома, муж тем временем развлекается с любовницей, а потом явится и небось еще претензии будет предъявлять: почему обед холодный, рубашка не та выглажена…

Теперь она смотрела на этих молодых женщин, приведенных сюда богатыми мужчинами в качестве вещественных доказательств своего богатства, и думала уже о другом: а это что, лучше? Сидеть у телефона и ждать, когда ты понадобишься для постели или для имиджа, с восторгом принимать драгоценности, которые дарятся для того, чтобы их потом по достоинству оценили коллеги…

«Не-ет, уж я не буду для них ни игрушкой, ни удобной вещью, – с каким-то медленным злорадством думала она. – От меня они этого не дождутся – ни в качестве любовницы, ни в качестве жены.

А кем же ты тогда собираешься быть? – спрашивала она себя, и тут же себе отвечала: – Дело не в том, будет у меня стоять штамп в паспорте или я буду с кем-то спать без штампа. Дело совсем в другом, и уж я сумею сделать так, чтобы они это поняли… Отец вовремя появился, вот и пусть он мне поможет, раз сам теперь хочет. А от этих я не возьму ничего, что не смогла бы обеспечить себе сама – ни-че-го! Вот прямо зарок сейчас дам: даже колечка паршивого не приму в подарок, если буду знать, что сама себе такого не смогла бы купить! Пусть это смешно, пусть детство какое-то – плевать, так оно и будет, и только так я буду счастлива».

Пока все эти мысли – самолюбивые, самовлюбленные, эгоистичные, злорадные – плавали у Жени в голове, на лице у нее выражалось нечто совсем противоположное. Она не могла видеть себя со стороны, иначе сама поразилась бы: какая чудесная рассеянность мелькает при этом в ее глазах, какая нежная улыбка прячется в уголках губ, как трогательно лежат русые колечки на высоком, без единой морщинки, лбу, над ровными дугами бровей…

Вдруг Женя почувствовала на себе чей-то взгляд и, тряхнув головой, отогнала свои мысли.

Она весь вечер чувствовала на себе разные взгляды, и в этом не было ничего удивительного. Но этот взгляд был другой – слишком направленный, слишком желающий привлечь ее внимание. Потому она сразу и ощутила его как особенный, не похожий на другие.

Медленно обернувшись, Женя заметила обладателя взгляда – и наконец хоть одного из присутствующих узнала сразу, без представления. Мужчина, сидящий за столиком рядом с композицией из экзотических фруктов, смотрел на нее с легкой ожидающей усмешкой, и она сразу догадалась, чего он ждет.

Не проведи Женя всю свою жизнь среди известных актеров – то есть среди людей, которых другие могли видеть только в кино или в театре, – она отреагировала бы именно так, как от нее сейчас ожидали. Просто не сумела бы сдержать если не восхищения, то по крайней мере удивления, неожиданно увидев лицо, которое привыкла видеть на телеэкране, которое в газетах неизменно называли «лицом российского телевидения».

Но Женя привыкла к подобным впечатлениям, и ей даже сдерживаться не пришлось – она восприняла знаменитое лицо совершенно спокойно, как всякое другое.

Кажется, товарищ этого не ожидал. Его темная бровь слегка дернулась, надломилась. Знаменитая бровь и знаменитый излом: этот красивый мимический жест тоже входил в понятие «лица», хотя, надо признать, смотрелся ничуть не наигранно, а очень естественно – наяву так же естественно, как на экране.

Обладатель лица и брови встал и подошел к Жениному столику.

– Здравствуйте, – сказал он, садясь на свободный стул. – А я смотрю-смотрю – что за лицо такое знакомое? И никак не могу узнать.

– Это не у меня лицо знакомое, – мило улыбнулась Женя. – Это лицо Виталия Андреевича Стивенса вам знакомо, а не мое.

– Тьфу ты, елки-палки! – Он хлопнул себя по лбу и рассмеялся. – Так вы, значит, Маргарита Витальевна?

Смех у него был такой же приятный, как низкий голос с отчетливыми интонациями, как все его открытое лицо.

– Евгения Витальевна, – поправила она, удивившись его осведомленности. – Я от другого брака дочь.

– То-то я вас раньше не видел. Правда, я и Маргариту не видел. Она, говорят, не имеет отношения к телевидению?

– Понятия не имею, – пожала плечами Женя. – Мы не общаемся.

– А меня зовут Олег Несговоров, – заметив, что семейный поворот беседы ей неприятен, представился он.

– Я узнала, – улыбнулась Женя. – Лицо российского телевидения.

Он непринужденно засмеялся.

– Трудно быть знаменитым! Девушки сразу начинают неадекватно относиться…

– Не волнуйтесь, – успокоила Женя. – Я к вам отнесусь абсолютно адекватно.

– Это как?

Выразительная бровь снова надломилась вопросительно.

– Как заслужите! – засмеялась Женя.

Виталий Андреевич вернулся к столику.

– Привет, Олег, – сказал он. – Что, уже дочку мою соблазняешь?

– Дочку вашу, кажется, за пять минут не соблазнишь, Виталий Андреевич, – усмехнулся Несговоров. – Ваш характер, а?

– Мой, – с гордостью подтвердил Виталий Андреевич. – А ты у нас, между прочим, как – холостой? А то не советую и пробовать…

Женя засмеялась отцовскому тону.

– Твой будущий коллега, – сказал отец, оборачиваясь к ней, и добавил, уже Несговорову: – Я вот уговариваю ее в тележурналистику податься. К себе, конечно, в новую компанию.

– А она что, не соглашается? – заинтересовался тот.

– Она еще не решила, – ответила Женя. – Но скорее всего, согласится.

– Ну и правильно, – кивнул Олег. – Я вот согласился без раздумий, несмотря на свою говорящую фамилию. Хоть мне, Женечка, было что терять. Но кто не рискует, тот не пьет шампанское! Правильно я говорю, Виталий Андреевич?

– Правильно, правильно, – усмехнулся отец. – Вот и давай шампанского выпьем за наш общий успех.

Домой Женю провожал Олег.

– Не волнуйся, папа… – начала было она, вставая из-за столика; Несговоров уже ждал ее у выхода из зала, под невысокой аркой.

– А я и не волнуюсь, Женечка, – усмехнулся Виталий Андреевич. – Олег – парень с понятием. Да и ты тоже, – добавил он.

«А все-таки приятно, – подумала Женя, садясь в новенькую несговоровскую «Вольво». – Пусть это даже только из-за папы, а все равно приятно, что он руку тебе на грудь за здорово живешь не положит, в постель не потащит как само собой… Что ж, если они по-другому не понимают – пускай хоть папы боятся».

Впрочем, по поведению Несговорова никак нельзя было заключить, что он кого-то боится. Наоборот, Олег вел себя с Женей вполне непринужденно. Он, правда, не отличался особенным остроумием, не старался ее рассмешить, но при этом был явно не глуп, в равной мере умел говорить и слушать и никаких звездных замашек не демонстрировал.

– Я бы на твоем месте ни секунды не раздумывал, – сказал Олег, продолжая начатый Виталием Андреевичем разговор. – Отец тебя, я так подозреваю, на прямой эфир готовит. Ты представляешь, что это такое? Реакция нужна, смелость, раскованность. А засасывает как! Похлеще наркотика…

Он вел машину по вечерним бульварам легко, без напряжения, и внимание обращал в основном на свою спутницу, а не на светофоры.

– Да я в общем-то и не раздумываю, – ответила Женя. – Это я так просто сказала, для красного словца. А ты чем будешь заниматься? – поинтересовалась она.

– Да чем? – пожал он плечами. – Чем и на российском канале – новостями. Только уж теперь так, как сам хочу. Аналитическую программу буду делать, такую, что «Итоги» отдохнут! На госканале-то с этим у меня возникли проблемы, а Стивенс карт-бланш пообещал – в разумных пределах, конечно. И еще авторскую программу одну хочу делать, интересно попробовать. Слушай, Женя! – вдруг словно сообразил он. – А ты мне компанию не составишь, а?

– В чем? – удивилась она. – Новости вести?

– Нет, для новостной программы пока, пожалуй, рановато, – возразил он, – а вот авторскую со мной – в самый раз. Мы бы с тобой смотрелись роскошно, у меня глаз наметанный!

– А что, мне разве только смотреться надо будет? – засмеялась Женя. – Ты меня, Олег, переоцениваешь. Я же ничего не умею, даже в студии ни разу не была.

– А это не прямой эфир будет, – не отставал он. – И что значит – не умеешь? Научишься!

Он собрался уж было объяснить идею своей авторской программы, но неожиданно притормозил, свернул к тротуару.

– Вот черт! – ругнулся Олег. – Не заметил мента, видишь, уже палкой машет. Ну ничего, это полминуты. Ты не спешишь?

– Не спешу, – кивнула Женя.

Олег вышел из машины, остановился, ожидая милиционера. Стекло было поднято не до конца, и Женя слышала, как тот на ходу невнятно представляется, издалека спрашивает, почему проехали на красный… Ровно через полминуты Олег уселся обратно в машину. Права он вообще не доставал.

– Заплатил? – спросила Женя.

– Ну, еще чего! – усмехнулся он. – Народ знает своих героев. Зря я, что ли, десять лет лицом торгую? Честь отдал да отпустил с Богом. Можно было и из машины не выходить, но я человек демократичный.

Звездные замашки у него, конечно, были, но вполне невинные. Женя оценила его желание произвести на нее впечатление.

– Приехали, Олег, – сказала она. – Вот мой дом, за церковью на Бронной. Смотри-ка, окна светятся, мама не спит.

Это она добавила, чтобы исключить просьбу подняться, выпить кофейку…

– Здесь? – спросил Олег, подъезжая к подъезду. – Я запомню, Женя… – Он посмотрел на нее внимательным, обволакивающим взглядом небольших карих глаз. – Рад был с тобой познакомиться. Увидимся ведь?

– Увидимся, – кивнула она, выходя из машины. – Спасибо, что проводил.

– А насчет программы ты подумай, – на прощанье напомнил он. – Мы с тобой такая эффектная пара будем, Женечка, все обзавидуются!

Глава 4

Женя всегда думала о своей будущей работе спокойно. То есть она вообще не задумывалась о том, что это такое – любить свою работу. Она мыслила более прагматично: устраивает ее работа или не устраивает. Работа у Алексея Трубника ее не устраивала, а у отца – устраивала, и только.

Но первый же визит в телекомпанию «ЛОТ» переменил все ее представления…

Отцовская компания занимала трехэтажный особнячок неподалеку от метро «Таганская». Светло-зеленый дом в стиле модерн смотрелся как картинка: он явно был недавно отреставрирован снаружи и приспособлен под нужды современной телекомпании внутри.

Но ей понравилось, конечно, не то, что все кругом сияет, что дверные ручки блестят золотом, кресла сами собою принимают удобную форму, а полы с ковровым покрытием делают шаги неслышными.

Женю удивило собственное душевное волнение… Она ощутила его сразу же, как только вошла вслед за отцом в студию новостей, которую он показал ей в первую очередь, обходя вместе с дочерью свои владенья.

Ее поразили не компьютеры и пульты, не вся эта сложная и стильная аппаратура, которой был под завязку начинен ньюс-рум. Женя ощутила другое – энергию, живую и особенную энергию действия, которой здесь было больше, чем компьютеров и приборов. И странный, веселый холодок тут же пробежал по всему ее телу, заставил обрадоваться и насторожиться.

– Нравится? – спросил Виталий Андреевич, наблюдавший за нею с внимательной усмешкой. – Вижу, нравится… Конечно, ты должна была это сразу понять! Здесь жизнь кипит, Женя, здесь так подзаряжаешься, что куда аккумулятору. Вот покрутишься тут у нас, поработаешь, а там и программу можно будет вести. Мы знаешь что придумали? – Он вышел из студии, и Женя пошла за ним по коридору. – Будет такая ежедневная программа народных новостей. То есть и обычная новостная программа будет, которую Несговоров будет вести, но эта – другая… Она, понимаешь, вся не из глобальных известий будет состоять – кого президент принял, куда премьер-министр поехал, – а из ма-аленьких таких событий: про соседей, про тещу, про инопланетян на улице Неглинной, про собаку какую-нибудь говорящую… Да мало ли еще про что! Про все, что для человека, для его жизни гораздо важнее, чем интриги в правительстве. Мы же телекомпания «ЛОТ» – Личное Общенародное Телевидение! Уже целая команда над новостями этими работает. Отличные ребята, я тебя познакомлю.

– Да что же я-то буду делать в этих ваших народных новостях? – улыбаясь, спросила Женя.

Ей понравилось, как загорелся отец, рассказывая об этой своей программе про тещу и говорящую собаку. И она почувствовала, как сама начинает напитываться энергией, о которой он говорит.

– Ты? Вести их будешь, – ответил Виталий Андреевич. – У нас разные будут ведущие, они же и корреспонденты. А ты, по-моему, для народного телевидения подходишь идеально. Это я тебе не как отец говорю, Женечка, а как профессионал, – добавил он. – У тебя, знаешь, во внешности что-то такое есть… Для всякого нормального человека притягательное.

– А мне кажется, у меня внешность холодная, – удивилась Женя. – И мама говорит…

– Ну и что? – не согласился отец. – А ведущая и должна быть не совсем доступной, все-таки немножко не такой, какую в кафешку пригласишь запросто. И потом, ты когда улыбаешься, то очень меняешься. Не волнуйся, – улыбнулся он, – народности в тебе достаточно. И без перебора.

– Да я и не волнуюсь, – улыбнулась она в ответ. – Но мне, знаешь, Несговоров с ним предложил попробовать… В авторской программе.

Женя думала, что отец, может быть, даже обидится на то, что она уже рассматривает какие-то предложения, даже не спросив о его видах на ее будущее. Но Виталий Андреевич отреагировал иначе.

– Олег? – переспросил он. – Где, в «Людях и судьбах»?

– Не знаю. Он мне еще не рассказал, предложил только.

– Имеет смысл, – тут же кивнул Виталий Андреевич. – Лицо у него раскрученное, не зря же мы его к себе переманили. Грех тебе это не использовать, тем более если сам зовет. Начнешь пока с ним работать, дальше видно будет, а внимание к себе привлечешь наверняка. Да и профессионал он хороший, тебе только польза. Все, Женя, решено!

Отец был вполне в своем духе: все решал сам, не спрашивая мнения того, кого касалось его решение. Впрочем, на этот раз их мнения совпадали.

Олег Несговоров встретился Жене ближе к вечеру. Она уже обошла студии и монтажные, познакомилась с режиссерами, операторами, гримерами – со множеством всякого народа, с администратором Павликом пообедала в ресторанчике «для своих» на втором этаже и, усталая, но довольная, собиралась уходить.

– А я тебя ищу! – Несговоров широко улыбался, идя ей навстречу через холл первого этажа. – Ну как, получила папино «добро» со мной работать?

– А я что, по-твоему, несовершеннолетняя? – поинтересовалась Женя.

– Ну уж, Женечка, ведь и я не мальчик, – продолжая улыбаться, заметил он. – Ты, конечно, совершеннолетняя и дееспособная, но по этим коридорам тебя пока что Виталий Андреевич ведет. Зачем же я буду притворяться, будто не понимаю?

– Ну, получила, получила, – нехотя ответила Женя; а что толку было возражать против очевидного? – Но я, между прочим, еще не знаю даже, о чем речь.

– Расскажу, – кивнул Олег. – Только давай не здесь, а? Я сегодня с утра работаю, только что из «Останкина» прибыл. Голова уже трещит! Поужинаем где-нибудь, заодно и поговорим.

Олег откинулся на подушку, на минуту закрыл глаза, отдыхая. Женя смотрела на мелкие бисеринки пота у него на лбу и с удовольствием прислушивалась к себе, ко всему своему телу – тоже уставшему, звенящему от только что пережитого наслаждения.

Все получилось так естественно, что просто глупо было бы сожалеть – так же глупо, как отказываться, ломаться, притворяться… Он понравился ей сразу, она ему тоже, оба сразу почувствовали, что подходят друг другу. И почему было не отдаться первому, всегда безошибочному, взаимному влечению?

В квартире было тихо – так же до звона тихо, как во всем Женином теле. Новый дом стоял чуть в стороне от шумного Ленинского проспекта, и в сочетании с герметичными стеклопакетами в окнах этого было достаточно, чтобы в любое время суток наслаждаться тишиной.

Олег приоткрыл один глаз, искоса посмотрел на Женю.

– Хорошо было, правда? – спросил он. – Все косточки гудят и аппетит зверский! – Он засмеялся, обнял Женю, подсунув руку ей под плечи. – Надо было нам сначала сюда поехать, а уж потом в ресторан. А то как и не ужинали!

Женя рассматривала его руку на своем плече – широкую, красивую, грубоватой формы, но с аккуратно подстриженными ровными ногтями. Рука лежала на ее теле уверенно, слегка поглаживая плавный изгиб плеча, и даже в этом ласковом жесте чувствовалось то, что чувствовалось во всем поведении Олега: сочетание силы и… Чего еще?

«Мимолетность! – вдруг вспомнила Женя. – Да, наверное, это то самое и есть, о чем мама говорила когда-то… Что ж, выходит, везет нам на таких. И не так уж это плохо, оказывается…»

Ей было чему удивляться. Впервые в жизни Женя получила удовольствие в постели, и впервые ей не хотелось при взгляде на мужчину, с которым только что была близка, поскорее встать, одеться и уйти.

Правда, ее сексуальный опыт не был ни велик, ни разнообразен, но все же… Какое-то время длился роман с Игорем Ворониным. Собственно, романом эти отношения назвать было трудно: слишком уж явно они ограничивались постелью, да и то только тогда, когда Женя находила это для себя удобным. Игорь же не был навязчив скорее всего потому, что Женя не была единственной его партнершей. Она даже недоумевала иногда: зачем ему такая женщина, что за удовольствие он находит в этих встречах время от времени по ее указке, неужели с другими ему не хватает секса?

– Да азарт, Дженни, больше ничего! – со смехом объяснил Игорь, когда она наконец решила напрямую спросить о причине его невзыскательности. – Конечно, ты в койке не Бог весть что за подарочек, скрывать не буду. Но что-то есть… Затрудняюсь в точности объяснить, только уж очень дразнящее! Как будто это еще не все – так, наверно. Все время кажется: вот-вот, вот сейчас… И почему же иногда самолюбие свое не пощекотать? Тем более женщина красивая.

После Игоря был преподаватель по теории перевода, на двадцать лет ее старше – красивый, высокий, «у губ морщиночка, в глазах грустиночка». Он надоел Жене едва ли не в первый же раз, она только и искала повод расстаться с ним как-нибудь поделикатнее.

Седовласый доцент был влюблен в себя до такой степени, что это даже для Жени было слишком, хотя к этой человеческой слабости она относилась с пониманием. Женщина, судя по всему, нужна была ему для того, чтобы рассказывать, что никто его не понимает, что начальство ценит только подхалимов, что жизнь стала бездушная, и так далее, и тому подобное. Все это он очень любил излагать в постели, сразу после удовлетворения своей половой потребности.

Скукой от доцента веяло смертной, и Женя не знала, как от него избавиться. При этом ей почему-то казалось неудобным просто послать его подальше – как она со смехом поняла в конце концов, только потому, что ее приучили уважать старших. Таким образом эта вялотекущая история с доцентом как-то незаметно затянулась почти на два года.

А все остальные истории до постели не доходили: ограничивались ресторанами, дискотеками, пикниками… И это, надо сказать, куда больше устраивало Женю, чем скучная постельная любовь.

Но в том, что она ощутила с Олегом, было что угодно, кроме скуки.

Во-первых, он сумел ее заинтересовать. Конечно, Олег тоже говорил в основном о себе, но как же это отличалось от нудных откровений непонятого доцента!

О передаче «Люди и судьбы» он рассказал в греческом ресторане «Ампир» на Садовой-Триумфальной, куда они отправились прямо из особнячка телекомпании.

– Народное телевидение – это кредо, стивенсовское ноу-хау, – сказал Олег, разворачивая салфетку у себя на коленях. – Соответственная и передача. Приглашаем интересного человека, с характером, с судьбой. Заранее снимаем о нем пару сюжетов, прокручиваем. А потом мы с тобой ведем нормальное ток-шоу в студии: зрители, вопросы. В конце – какой-нибудь сюрприз для героя. Ну, друг молодости появится, или детская любовь, или учительница первая моя… Просто, содержательно и трогательно – именно то, что надо.

– Что-то такое Леонтьева вела когда-то? – вспомнила Женя. – Я забыла, как называлось. Но тоже, помню, в конце кто-нибудь появлялся, все сразу обнимались и плакали.

– А что ты иронизируешь? – усмехнулся Олег. – Да, обнимутся и заплачут, и у зрителей слезу вышибут. Я, знаешь, сторонник сильных эффектов, потому на ТВ и работаю.

– Люди-то переменились, – пожала плечами Женя. – Ведут себя по-другому. По-моему, сейчас это будет такой фальшак, что… Ну, тебе виднее. А я что буду делать? – поинтересовалась она.

– А вот в этом и будет изюминка, – пропустив мимо ушей ее соображения, ответил Олег. – Я выгляжу доверительно, внешность у меня такая свойская-проникновенная, как раз вроде тети Вали Леонтьевой. А ты будешь создавать налет современности. Выйдешь в таком стильном, роскошном платье – блестящая женщина, немножко скептически настроенная. Увидишь, какой будет эффект!

Так они беседовали, ели острые греческие мидии с баклажанами, запивали вином со смешным названием «Резина». Вино пахло смоляными шишечками, Олег смотрел на Женю прямым взглядом из-под надломленных темных бровей, губы его чуть вздрагивали, и он нравился ей все больше и больше – красивый, уверенный в себе, знающий и умеющий…

Когда, уже в машине, он спросил: «Поедем ко мне?» – Женя почувствовала естественность его слов и не стала спорить.

Конечно, ее немного настораживала его уверенность почти на грани бесцеремонности, и она понимала, что придется следить, чтобы он не перешел эту грань, не почувствовал себя полным хозяином. Но об этом можно было позаботиться и потом.

А сейчас Женя в полной мере позволила себе ощутить, какое это удовольствие – подчиняться сильному, опытному мужчине в постели…

Того самого «вот-вот, вот сейчас», о котором говорил Воронин, Олег добился почти сразу. Как только он поцеловал ее в темной прихожей, прижался к ее губам твердыми, ищущими губами, – Женя сразу почувствовала, как туманящий, дразнящий холодок пробежал по всему ее телу. Как ни странно, чем-то этот холодок сродни был тому, что она ощутила сегодня в студии!.. Но разбираться в этом было некогда: Олег уже вел ее в спальню, по дороге расстегивая ремешок на ее юбке и развязывая свой диоровский галстук.

Он умел насладиться каждой минутой близости, и каждой минутой давал насладиться женщине. Олег не торопил Женю, не срывал с нее одежду дрожащими от нетерпения пальцами. Наоборот, ему очень понравился ее кружевной, с прозрачными чашечками лифчик, и он сказал ей об этом, целуя маленький темный сосок прямо через тонкую ткань. Потом снял с нее лифчик, поцеловал еще раз, языком лаская ее грудь, и негромко произнес: «Почувствуйте разницу!»

«Ритм швейной машинки», о котором пару раз с обидой на мужиков рассказывала подружка Лена, – это тоже было не о нем. Олег вовремя ускорял темп, а потом, доведя Женю почти до пика удовольствия, замедлял его, растягивал, снова начинал целовать ее, словно обещая поцелуями еще большее наслаждение. И не обманывал обещаниями – неожиданно менял позу, снова и снова возбуждая Женю каждым движением своего крепко сбитого, тяжеловатого тела.

Его руки сжимали Женины плечи почти до боли, и ей нравилось чувствовать эту силу – как раз тогда, когда сила и была уместна. Когда мужская властность приводила не к унижению, а к удовольствию…

Так же уместны были его короткие, как команды, слова:

– Повернись… теперь спиной… дальше, дальше пусти меня… вот так мне нравится, вот так приподнимись…

И Жене нравилось то, что нравилось ему, и хотелось подчиняться его «командам», за которыми следовала такая сладость, какой ее тело никогда еще не ощущало.

И вот теперь Олег лежал рядом, поглаживая ее плечо, бисеринки пота серебрились у него на лбу, оба они были охвачены усталой истомой, и обоим было от этого хорошо.

– Сейчас посмотрю что-нибудь в холодильнике, – сказал Олег, вытаскивая руку из-под Жениного плеча. – Пиво точно есть, а что еще – не помню.

Она смотрела, как он выпрямляется, потягивается, идет через пустую комнату, шлепая босыми ногами по паркету. Его крепкая фигура казалась бы излишне коренастой, если бы он был пониже ростом. Но Олег был почти на голову выше Жени, и поэтому выглядел абсолютно пропорционально сложенным, несмотря на некоторую тяжеловесность форм, особенно заметную теперь, когда он, голый, выпрямился во весь рост.

Кроме двух бутылочек «Хайнекена» он принес в постель тарелку с лепестками ветчины, колбасы и красной рыбы. Пиво Женя пить не стала, съела только кусочек ветчины, свернув его трубочкой.

– Я только темный «Гессер» люблю, – объяснила она.

– Фу, гадость какая, – поморщился Олег. – Оно же конфетами пахнет! Ну, на вкус и цвет… А на все остальное мы с тобой, по-моему, очень даже друг другу подошли, а? – подмигнул он. – Ты мне, во всяком случае, очень понравилась, Женечка.

Она промолчала, и Олег не стал ожидать немедленного подтверждения, что и она от него в восторге. Это Женя тоже оценила.

– Ты, наверное, недавно здесь живешь? – спросила она, обводя взглядом спальню, в которой, кроме широкой белой кровати и зеркального шкафа-купе, никакой мебели не было. – Или снимаешь?

– Нет, купил, – ответил он. – И удачно, по-моему. Место хорошее, престижный район, а дом новый, цены были божеские. И построили всего за год, и отделку самому можно было выбрать – удачно, удачно. Так что можешь оставаться, если нравится!

Последние слова он произнес шутливым тоном, но при этом бросил на Женю быстрый, внимательный взгляд. Не отреагировать и на это было бы уже неудобно.

– Какой ты напористый! – засмеялась Женя. – Это что, любовь с первого взгляда?

– Почему обязательно любовь? – повел он голым широким плечом. – Если б любовь, я бы, может, еще подумал… Это, знаешь ли, только в восемнадцать лет кажется, что как влюбишься, так и давай вместе жить. А потом-то уже понимаешь, что не со всякой любовью под одним потолком просыпаться захочешь.

Что ж, с этим Женя была согласна, она ведь и сама об этом думала. Хотя то, что Олег так откровенно заявил, что не влюбился в нее, было, пожалуй, не очень приятно. Но ведь и он ей пока что только нравится, на что же обижаться?

– А сколько тебе лет, кстати? – поинтересовалась Женя.

– Тридцать пять, – ответил Олег. – Почти десять лет на ТВ. В армию сходил, в газете немного покрутился после журфака, потом в «Останкино» попал – и пошло-поехало. Я же не московский сам, из Новочеркасска, двигать меня тут некому было. Тебе, Женя, этого не понять… – Он на мгновенье прищурился, глаза переменились, блеснули каким-то жестким воспоминанием. – Чтобы в Москве без связей пробиться, да еще на ТВ, многое и многим надо доказать, Женечка… Не для слабонервных, скажу тебе, задачка!

– Нравится тебе? – спросила Женя.

– Затягивает, – усмехнулся Олег. – Я же тебе говорил как-то. Прямой эфир особенно. А теперь еще время такое – и впрямь ведь четвертая власть, а это, знаешь, тоже на дороге не валяется. Да ты сама почувствуешь!

– Я, по-моему, уже почувствовала, – задумчиво сказала Женя. – И в самом деле, сразу…

– Вот видишь, и в этом совпали! – заметил Олег и, без паузы, добавил: – У меня, милая, критерий простой: если через полчаса снова хочется – значит, моя женщина.

– А что, полчаса уже прошло? – засмеялась Женя.

– Еще и получаса не прошло! – в тон ей ответил он и поставил на пол недопитую бутылку «Хайнекена».

Глава 5

Женя сидела посередине широкой белой кровати и, по-турецки скрестив ноги, болтала по телефону. Междугородный звонок разбудил ее, она не сразу сообразила, кто это может быть, и обрадовалась, узнав Ленку Василенко, лучшую свою институтскую подружку.

– В общем, скука на этом Сахалине, скажу тебе, смертная! – слышался сквозь хрип и свист подружкин голос. – И надо было мне, Женька, так вляпаться!

– А он-то что говорит – это что теперь, на всю оставшуюся жизнь? – прокричала Женя.

Ленка вышла замуж во всех отношениях удачно: во-первых, как раз к окончанию института, а во-вторых – за японского бизнесмена, к которому была однажды приставлена в качестве переводчицы. Ни внешностью, ни ростом японец, правда, не вышел, а рядом с роскошной полногрудой Ленкой смотрелся вообще как мальчик-с-пальчик. Но это можно было считать делом даже не десятым, а двадцать пятым.

Василенка приехала в Москву из анекдотического города Урюпинска. Первый год она в Институт Мориса Тореза не поступила, покрутилась было пару месяцев в столице, но потом, однако, у нее хватило ума на то, чтобы вернуться в родные пенаты, а не пытаться годик перекантоваться у «Националя» в качестве валютной проститутки. С Ленкиной шикарной внешностью русской красавицы этот вариант напрашивался сам собой, так что ее решение временно вернуться в Урюпинск можно было считать подвигом рациональности.

Год, проведенный после Москвы на родине, наложил неизгладимый отпечаток на Василенкины планы дальнейшей жизни.

– Куда угодно, Женька, только не туда, – не раз говорила она своей московской подружке. – Черная дыра, хуже Бермудского треугольника! Нет, тебе этого все равно не объяснить, ты все-таки только умом понимаешь… А я всеми местами чую, аж дрожь пробирает!

Удивительно было, почему именно с урюпинской Василенкой сдружилась Женя Стивенс, которую даже на фоне далеко не простых инязовских девиц считали чересчур себе на уме. Но это только со стороны было удивительно, а самой Жене страшно нравилась Ленкина живая бесшабашность, способность в одну минуту перевернуть все вверх дном. И все это в удивительном сочетании с железной житейской логикой!

Не возвращаться в родной город Ленка поклялась покрепче, чем Герцен с Огаревым – бороться за свободу, и все институтские годы были посвящены исполнению клятвы.

– На крайний случай и Питер сойдет, – говорила она. – Хоть и провинция, но с человеческим все ж таки лицом.

И вдруг оказалось, что светит неутомимой Василенке не Питер и даже не вожделенная Москва, а прекрасный город Токио, где господин Хакимото ударно трудится в крупном строительном банке!

В последние пару месяцев, когда похожий на статую Будды японец вот-вот должен был, по ее словам, дозреть, – Ленка чуть не на цыпочках ходила, чтобы его не спугнуть. А когда официальное предложение было наконец получено и принято, они с Женей отметили это такой посиделкой в Зеркальном зале «Праги», что сами себе удивились.

И вот Василенка звонит и плачется на горькую свою судьбу, потому что чертов Хакимото, как какой-нибудь комсомолец на целину, отправился по зову сердца и родного банка осваивать остров Сахалин!

– А что ему? – слышался ее сердитый голос в трубке. – Они ж, японцы, хуже наших комсомольцев: банк еще даже «надо» не успел сказать, а он, пожалуйста, уже ответил «есть»! У них же фирма на первом месте, а жена я вообще не знаю на каком.

– Так что ты там делаешь все-таки? – сочувственно спросила Женя.

– Да нечего тут делать, говорю же! Городишко паршивый, просто как родной, пойти некуда, поговорить не с кем. Сижу, в бродилки играю на компьютере. Ну, природа, конечно, красивая. Лопухи в человеческий рост, бамбуки всякие. Сивучей недавно ездили смотреть, они тут прямо в поселке на берег вылазят, представляешь?

– Интересно все-таки, – позавидовала Женя. – И не навек же японец твой на Сахалине застрял, отзовут когда-нибудь. Потом еще вспоминать будешь в токийских каменных джунглях.

– Тебе бы все издеваться! – Сквозь писк в трубке Женя услышала, как Ленка засмеялась знакомым беззаботным смехом. – А я тут от скуки дохну. Приезжай вот, сама посмотришь!

– А что, я бы приехала, – ответила Женя. – Сколько, ты говоришь, билет? Тысяча баксов почти? Впечатляет… Нет, Василеночка, лучше вы к нам! – В этот момент Женя услышала, как хлопнула входная дверь, и тут же продолжила совсем другим тоном: – У меня тут, знаешь, тоже жизнь не сахар. Живу как наложница в гареме! Так что, Леночка, при первой возможности я к тебе обязательно соберусь, ты не сомневайся. Хоть оторвемся по-человечески, а то мне на себя уже смотреть противно. А также и на окружающих…

Олег заглянул в спальню и тут же исчез. Женя, однако, успела заметить, что лицо у него помятое, глаза мутноватые, а галстук завязан криво.

Она простилась с Ленкой и снова улеглась в постель. Олег походил немного по квартире, открыл холодильник, звякнул пивными бутылками. Потом опять появился в дверях.

– Женечка, доброе утро, – льстивым голосом поприветствовал он. – Какая пижамка красивая, что-то я ее не видел. Новая?

Пижама из «зеркального» темно-бордового шелка была действительно новая и действительно красивая, это Женя и без Несговорова знала, потому даже бровью не повела в ответ на его жалкий комплимент. Какие тут комплименты, когда она специально приходит с вечера, уверенная, что они идут на презентацию «Плейбоя», о которой Олег ей уши прожужжал, – и не застает дома ни любовника, ни хотя бы жалкой от него записочки! И телефон молчит.

А она-то еще, дура, размышляла, не стоит ли принять его настоятельные предложения и перебраться к нему хотя бы на недельку, для пробы! Все-таки полгода почти все это уже тянется, пора как-то определяться… Фиг он теперь получит, а не совместную жизнь!

Собственно, Женя и осталась-то на ночь в основном для того, чтобы высказать все это Несговорову сразу же, как только он появится. Но при одном взгляде на него она решила, что и высказывать ничего не надо: много чести ему будет.

– Мы, понимаешь, в монтажной вчера засиделись… – начал было Олег.

– Понимаю, – оборвала его Женя. – У нас сегодня запись в пять, ты не забыл? Ты что, в таком идиотском виде собираешься работать?

– Ох, Женечка, – простонал Несговоров. – Была б ты добренькая девочка, ты бы меня пожалела, отогрела, протрезвила…

– В бане вымыла, в печку посадила, зажарила и съела, – продолжила Женя. – Нет, дружок, это ты себе поищи Бабу Ягу! Мне выспаться надо, ванну принять, так что я домой еду.

– А у меня что, воды горячей нет? – попытался он шутить. – Мы бы с тобой…

– Мы с тобой встретимся в студии, если дойдешь.

Говоря все это, Женя успела снять пижаму, демонстративно запихнула ее в сумку и теперь застегивала черный лифчик, стоя перед зеркальным шкафом.

– Еще дразнит! – с придыханием произнес Олег. – Вертится, понимаешь, голая, у меня встает – и пожалуйста, «в студии, если дойдешь»! Стерва ты, Женька, больше ничего!

Не удостоив его взглядом, Женя вышла из спальни.

В пять часов Женя должна была записать с Несговоровым последнюю пилотную программу. Всего их было три, и именно на три передачи она подписала договор.

– На ставку к Олегу пока не надо, – объяснил Виталий Андреевич. – Посмотрим, как эти его «Люди» пойдут. Может, кроме пилотов, и делать их больше не придется.

Телекомпания «ЛОТ» была производителем программ и собиралась продавать их разным каналам, так что папина осторожность была вполне понятна. Утверждаться на рынке было нелегко, запуск каждой новой передачи растягивался. Женя давно уже болталась между небом и землей, потихоньку присматриваясь к тому, что делают администраторы, редакторы, продюсеры, и спрашивая свой вкус, все ли работы для него хороши.

А первый телевизионный опыт в качестве ведущей ток-шоу «Люди и судьбы» вызвал у Жени странное чувство…

Во-первых, ей не понравилось оформление студии. Скамейки для зрителей были сделаны в виде греческого амфитеатра, над головами высилось что-то вроде ионических колонн, увитых лавровыми листьями, а на заднике изображено было яркое лазурное море и парящие над ним фигурки.

– Это что там такое нарисовано? – удивилась Женя, впервые войдя в студию.

– Моя идея, и довольно простая, – объяснил Олег. – Речь у нас будет о героях, правильно? А герои – это для современного человека кто? Не Павлик же Морозов. Слово «герои» ассоциируется с Древней Грецией – боги и герои.

– Так это, значит, боги там порхают? – расхохоталась Женя. – Да-а, Олежек, сценограф ты богатый!.. А лавр, между прочим, по колоннам не вьется, он кустами растет.

– Вот что, Женечка, – медленно произнес Олег, – ты свое эстетство засунь пока, пожалуйста, куда-нибудь подальше. Тут тебе не Лувр, кич предусмотрен жанром, и я в этих делах разбираюсь мало-мало получше, чем ты!

Женя пожала плечами и не стала спорить попусту. Все равно ведь ее мнение ни на что не повлияет, чего ж зря надрываться? И не к папе же бежать с жалобой на начальника! Надо отработать и посмотреть, что получится. Во-вторых, ей не понравился Олегов новый стиль. Женя привыкла видеть его в вечерних новостях – подтянутого, в дорогом и неброском галстуке. На фоне внешней корректности и элегантности особенно живо воспринимался его резкий, на грани фола, политический комментарий. Не зря же старлетки сходили с ума по главному плейбою российского телевидения и мешками слали ему письма – в которых, правда, ни слова не было о политических новостях.

Для передачи «Люди и судьбы» Олег нарядился в просторную белую рубашку без галстука. Рубашка надевалась с напуском на ремень, и от этого казалось, что она вот-вот вообще вылезет из брюк.

– Это что, и есть твой свойский стиль? – поморщилась Женя.

Но Олег встретил эту реплику тем же взглядом из-под надломленной брови, что и ее комментарий к декорациям, – и она снова не стала вставлять свои пять копеек. Кто его знает, может, так и надо. Говорил же, что она должна смотреться контрастно в шикарном туалете…

Собственное платье фасона «а-ля грек» Жене тоже не понравилось. Особенно цвет, который она сразу окрестила «тело испуганной нимфы», показался ей невыносимо пошлым. Женя с детства видела театральные костюмы и прекрасно понимала, что можно создать ощущение роскоши, не впадая при этом в безвкусицу. А тут – еще розочка дурацкая на ленте под грудью…

Одним словом, не нравилось Жене все, но при этом она работала с таким удовольствием, какого сама от себя не ожидала. То есть она даже представить не могла, что когда-нибудь сможет испытывать такое удовольствие от работы!

Наверное, дело было в людях, приглашенных в качестве главных героев. Олег ничего, на Женин взгляд, не понимал ни в костюмах, ни в декорациях, но героев для своей передачи он выбрал отличных – во всяком случае, для пилотных программ.

Первым был старейший в Москве таксист, начавший работать в тридцать третьем году. Он рассказывал о московских улицах, которые знал лучше, чем Женя знала собственную квартиру, и о том, как во время Фестиваля молодежи и студентов случайно задавил на дороге голубя, а потом получил за это выговор, потому что на время праздника все голуби, оказывается, были объявлены Голубями Мира…

Женя смеялась до слез, забыв про свой имидж скептической ведущей, а потом спросила:

– А вы не вспомните какое-нибудь событие, которое видели на московских улицах дважды, но с разницей во много лет?

– Как же, – сразу вспомнил таксист, – а вот голые как-то по Тверскому бульвару шли. Один раз в двадцатые годы было, плакаты еще такие несли – «Долой стыд!», а потом вот недавно за памятником Пушкину в фонтане купались. Нового-то никто ничего не выдумал…

Следующей была балерина, знавшая невероятное количество театральных историй, притом не только про балет, но и про то чудесное явление, которое называлось «московские дома». Даже о многом наслышанная Женя открыв рот слушала ее рассказ про знаменитую Ордынку, где в квартире Ардовых собирались лучшие люди Москвы. И снова смеялась, и снова расспрашивала: а правда, что Фаина Георгиевна Раневская однажды сказала Ахматовой…

Женю удивило, как неуловимо похожи старые таксист и балерина. Она только определить не могла, в чем же состоит сходство – в естественности поведения, уважении к собственным словам и чужим вопросам, в несуетливости? Все определения отдавали пошлостью, и Женя перестала их искать.

И вот на сегодня оставался последний гость – летчик, с которого, как говорили, был написан герой фильма «Экипаж».

К Жениному удивлению, Олег выглядел к началу работы так, как будто это не он бродил несколько часов назад по квартире, опохмеляясь пивком. На лице ни следа пьяной припухлости, глаза блестят, смеется, задает неожиданные вопросы, бегает по студии, как мальчик… Все-таки отец не зря назвал Несговорова профессионалом высокого класса!

Правда, когда запись кончилась, Олег утратил всякий интерес к происходящему. Даже на Женю он посмотрел с собачьей тоской в глазах, когда она предложила втроем с летчиком Толей Котеночкиным поужинать в ресторане «для внутреннего пользования».

– Аппетита что-то нет… – пробормотал было Олег, но, встретив Женин уничтожающий взгляд, поплелся вслед за нею и Котеночкиным на второй этаж.

– Удивительное дело, Толя! – сказала Женя, когда уселись за стол и выпили по рюмке водки за успешную работу. – Я ведь только сегодня утром с подружкой разговаривала, и она как раз на Сахалин меня звала. А тут ты про этот самый маршрут и рассказываешь. Я хоть в судьбу вообще-то и не верю, но поневоле задумаешься!

– Ты на Сахалин, что ли, собралась? – настороженно поинтересовался Олег: видно, вспомнил обрывки Жениного утреннего разговора про то, что надо «оторваться».

Спасительная рюмка немного освежила его: глаза снова заблестели, даже бровь надломилась – значит, начал думать, как выглядит со стороны.

– Ну, это я так, абстрактно рассуждаю, – ответила Женя. – Тысячу долларов за билет – это, пожалуй, слишком. Я еще в Париже даже не была, а за такие деньги…

– Вот если б ты, Женечка, за меня замуж вышла, я б тебя совершенно бесплатно мог прокатить, – широко улыбаясь, сообщил Толя.

– Это в благодарность за законный брак, что ли? – засмеялась Женя.

– Почему в благодарность? – возразил тот. – Вполне официально. Раз в год бесплатно можно туда-назад в любой конец как супруге работника Аэрофлота. И детям, если б были, тоже.

– Ну, сразу уже и детям! – Женя снова засмеялась, искоса поглядывая на кислое Олегово лицо. – Хотя, между прочим… Дети – это, конечно, слишком, а вот штамп поставить в паспорт ради такого путешествия – это бы я запросто! А ты, Олежек? – уже напрямую поддразнила она. – Ты бы ради такого благородного дела согласился жениться?

– Смотря на ком, – буркнул Несговоров.

– Я тоже – смотря за кого замуж, – с серьезным видом кивнула Женя. – За Толю, например, – в ноль секунд. А что, ты разве просто так предложил? – продолжала она дразниться, глядя прямо в Толины изумленные глаза. – Пошутил, выходит? Или ты, может, женатый, а на передаче соврал, чтоб девочки письма писали?

– Да нет, я вообще-то… Конечно, неженатый, зачем мне врать! – наконец понял ее шутку Толя.

И тут Женя почувствовала, что начинает заводиться. А в самом деле, почему бы и нет? Выкинуть коник в любимом Василенкином духе, слетать к ней на Сахалин, а заодно щелкнуть по носу Несговорова, чтобы он не думал, будто с нею так же все можно себе позволять наяву, как в постели!

Женя чувствовала, что ей давно пора разобраться в своих отношениях с Олегом. И расставание на пару недель, да еще такое экстравагантное расставание, было бы весьма кстати.

Она понимала, что Несговоров – отличный партнер для нее во всех отношениях. Их долгие ночи были так приятны для обоих, что они иногда совсем забывали про сон. Но и днем он нравился Жене не меньше, чем ночью. Конечно, ей нравилась не его плейбойская уверенность в себе, которой он не скрывал. Это как раз вызывало у нее легкую насмешку.

Но в Олеге чувствовалось и другое – то, что всегда было для Жени привлекательно в людях. Живость, мощная энергия, которую он умел обуздать и превратить в конкретное действие, – этого невозможно было не оценить по достоинству. Даже недостаток вкуса, который Женя тоже сразу почувствовала в нем, только усиливал этот эффект напора, это ощущение его права на жизнь со всеми ее благами…

Все это привлекало ее, притягивало к Олегу, но одновременно и настораживало, заставляло постоянно быть начеку. Женя понимала: сама она, такая, как есть – со своей неокончательной доступностью, иронией, красотой, презрительностью, – тоже входит в перечень жизненных благ, которыми Олег желает обладать во что бы то ни стало, которыми он чувствует себя вправе обладать. Он добивался ее стиснув зубы, как, наверное, добивался когда-то заметного места на телевизионном Олимпе.

При этом Женя видела, что должность ее папы особой роли не играет. Несговоров и так имел в телекомпании «ЛОТ» все, что мог пожелать, для его карьеры не было никакой необходимости обольщать дочку Стивенса.

Все это, конечно, льстило Жениному самолюбию. Выходит, есть в ней что-то особенное, что заставляет Несговорова считать ее дорогим призом в жизненной гонке! Но это же и смущало: все-таки неловко бывает чувствовать себя призом, пусть и дорогим…

Поэтому она не соглашалась перейти жить к Олегу, поэтому дразнила его, время от времени подергивая наживку на крючочке. Впрочем, она и себя этим дразнила, ее ведь тоже тянуло к нему… И чувствовала при этом, что Олег не меньше ее старается доказать свою независимость, свое право на самостоятельные поступки. Иногда это его желание выражалось в совершенно для Жени неприемлемых формах: демонстративно не прийти ночевать, даже не позвонить, хотя сам пригласил на тусовку, да еще настаивал, чтобы она непременно пришла…

В общем, отношения были не из простых, и Жене казалось, что пора сделать решающую паузу, чтобы наконец определиться.

– Ты что, в самом деле замуж за него собралась? – мрачно поинтересовался Олег уже на улице, когда они наконец расстались с Толей Котеночкиным.

– А что, ревнуешь? – Женя придала лицу невинное выражение. – Очень глупо и неуместно. Сам подумай: какой-то жалкий штамп в паспорте – и такое потрясающее путешествие. Дешевле только даром!

– Да что ты заладила – «дешевле, даром»! – взорвался он. – Дам я тебе денег на этот чертов Сахалин, если так приспичило! Зачем нервы мне трепать?

– Ну вот что, – наконец нахмурилась Женя, – денег на чертов Сахалин я у тебя не возьму. Эта сумма превышает мои возможности.

– В каком смысле? – не понял Олег. – При чем тут твои возможности, это же я тебе деньги даю.

– Неважно. Этого я не хочу объяснять. И вообще, я сегодня устала. Ночью плохо спала из-за твоей хамской выходки, работали еще… Если хочешь, можешь отвезти меня домой, это моих возможностей не превышает. Не хочешь – на такси доберусь.

– Садись, – сквозь зубы проговорил Несговоров, открывая дверцу «Вольво». – Неумолимая ты женщина, Женька! Ну, перегнул немного палку. Что ж мне теперь, на коленях перед тобой ползать?

– А ты не перегибай, – спокойно ответила Женя, садясь в машину. – Теперь запомнишь.

Глава 6

Идея слетать на Сахалин не выветрилась из Жениной головы, как можно было предполагать. Наверное, потому не выветрилась, что прочно связалась с идеей проучить Олега и заодно разобраться в своем отношении к нему.

Да и вообще Женя не привыкла отказывать себе в том, что однажды привлекло ее внимание. И почему, собственно, она должна себе в чем-то отказывать? Потому что Несговоров бесится?

Так что уже назавтра после знаменательной беседы она принялась размышлять, каким образом можно осуществить свою идею.

И звонок, раздавшийся в ее квартире вечером, не показался Жене неожиданным в свете этих размышлений.

– Женечка? – узнала она голос Толи Котеночкина. – Женечка, ты как, просто для смеха вчера говорила?

– О чем, Толя? – засмеялась Женя. – Чтобы замуж за тебя выйти?

– Нет, чтобы на Сахалин слетать, – ответил он и тут же поинтересовался: – А что, хочешь замуж? Так это пожалуйста, я как пионер – всегда готов!

– Нет, Толя, из пионерского возраста мы с тобой вышли, – возразила Женя. – Так что придется уж нам просто так любить друг друга на расстоянии.

– Ну, как знаешь, – не стал настаивать Котеночкин. – Я только насчет того, что можно ведь и правда слетать бесплатно, если захотелось. Тем более там теперь режим отменили. Это раньше мороки было: погранзона, вызов надо было иметь от кого-нибудь… А сейчас – лети не хочу! Ну что, Женя? Летишь со мной на остров Сахалин бесплатно, за один только взгляд твоих красивых глаз?

– Это как? – заинтересовалась Женя. – А разве можно?

– Обижаешь! – усмехнулся Котеночкин. – Я ж летчик не из последних, неужели не договорюсь? Тем более и правда не женатый, никогда льготой этой не пользовался. Ну, скажу начальству, что у нас гражданский брак. Да и вообще, не твоя это забота, Женечка! Я все время туда-сюда мотаюсь, в любой момент обратно тебя доставлю, хоть сколько можешь там сидеть.

Все складывалось – удачнее некуда! И в работе пока перерыв, и Ленка зовет, и Котеночкин так кстати подвернулся, и Несговорову полезно…

Женя представила, с каким видом Олег будет провожать ее в аэропорт, и даже засмеялась от удовольствия. И ведь можно к тому же сказать, что в самом деле расписалась с Толей! Пусть попробует паспорт проверить.

Так и получилось, что уже через день Женя Стивенс, почти как доктор Чехов, ступила на землю острова Сахалин.

Василенка просто на ушах стояла от восторга.

– Ты, Женька, человек! – вопила она, поднимаясь вместе с Женей по лестнице, открывая железную дверь своей квартиры. – Захотела – прилетела, и никаких гвоздей! А летчик этот твой – он, кстати, как, ничего? – тут же поинтересовалась она.

– Да ничего, ничего, – засмеялась Женя. – Видишь, привез же. Ты что думаешь, у меня с ним роман?

– А кто тебя знает? – пожала плечами Ленка. – Ну, фиг с ним, с летчиком, ты мне лучше про своего телевизионщика расскажи! Нет, это мы потом, – тут же сама себя перебила она. – Мы с тобой перекусим сначала, за встречу выпьем. Ты папоротник ела когда-нибудь? Это вещь! Ой, Женька, как я рада, ты себе не представляешь! – снова завопила Ленка. – Я уже тут совсем извелась со своим Хакимотой. Каторжный остров, правильно говорят!

– А где он, кстати? – спросила Женя. – На работе?

– В Токио отбыл, – ответила Василенка. – С ним вечно все через задницу. Мне же, знаешь, – добавила она с виноватым видом, – тоже на пару дней придется туда смотаться. У них, видите ли, юбилей родной конторы, положено быть при супругах на банкете. Но ты не волнуйся, Женька, это еще через неделю только будет, наговоримся, нагуляемся!

Несмотря на жалобы на свою горькую судьбу, Ленка очень похорошела за то время, что они не виделись.

– А что ты думаешь? – кивнула она, когда Женя сообщила свое впечатление от ее ослепительной внешности. – Воздух тут свежий, океан опять-таки, морепродукты всякие, от них потенция даже повышается. Хотя, конечно, секса могло бы быть побольше, – добавила она. – От Хакимоты в этом смысле толку мало, а мужики тут пьют как кони. Мне, во всяком случае, ничего приличного пока не попадалось. Но тебе мы подыщем что-нибудь интересненькое, – утешила Ленка. – Есть, говорят, ничего…

– Да я не очень-то страдаю, – засмеялась Женя. – На что другое, а на это жаловаться не приходится. Слушай, а почему ты работать не пойдешь к своему Хакимоте? – спросила она. – Говоришь же, скучно… Шла бы к нему переводчицей, нужны же, наверное?

– Ой, Женька! – Василенка поморщилась так, как будто разжевала лимон. – У японца – работать? Да что я, рабыня? Не-ет, милая, я тут нагляделась… Я теперь офигенная патриотка – никаких им Курил, никаких северных территорий! Кто не успел, тот опоздал, все теперь наше, раньше надо было следить за своими островами. – И, заметив удивленный Женин взгляд, она объяснила: – Они же – вещь в себе, японцы, никого, кроме себя, за людей не считают! Точно тебе говорю, они тут всех рабами сделают, если им Курилы отдадут. Ну, конечно, электричество проведут, снабжение наладят. Но пусть они подавятся своим снабжением, чтоб за него недочеловеками себя чувствовать! Они вон пока только экономическую экспансию осуществляют, банки свои всякие открывают тут – и то народ уже стонет, который у них работает.

– Народ просто работать не привык, – улыбнулась Женя. – Вот и стонет.

– Ну, и это тоже, – не стала спорить Ленка. – Ой, да черт с ними – и с японцами, и с народом! – махнула она рукой. – Как там Сашка Войтюк, ты мне лучше расскажи! Не развелся еще со своей крысой? А я уже, знаешь, думаю: надо было тогда все-таки подсуетиться с Сашкой, а не Хакимоту обрабатывать…

Они болтали до ночи, сидя посреди комнаты на японских татами, ели разную корейскую вкуснятину, пили саке из крошечных рюмочек, и время от времени Женя ловила себя на мысли: интересно, что там Несговоров мой сейчас делает – водку пьет, с бабами гуляет или по мне скучает?

Василенка, видно, и в самом деле соскучилась по Жене: в Токио она собиралась с таким видом, как будто навсегда отправлялась в родной Урюпинск.

– Ты тут только не скучай, – повторяла она. – Тут народ все-таки хороший, отзывчивый, на произвол судьбы тебя не бросят.

– Да что ты беспокоишься, ей-Богу! – смеялась Женя. – Ты же на неделю всего летишь, не умру я со скуки. Да мне вообще скучно не бывает, Василеночка, ты забыла, что ли? Я же самодостаточная.

– Да жа-алко, – тянула Ленка. – Ты сюда, а я, здрасьте, туда… Может, развестись с Хакимотой? – предложила она.

– Нет уж, милая, давай-ка без жертв, – отказалась Женя. – Сашка с крысой своей не развелся еще, так что пока и Хакимота сгодится.

– Конечно, лучше бы тебе осенью приехать, – рассуждала Ленка. – Или летом. Тут красиво, растет все. Прямо возле города лианы, как в джунглях, а на них такие кисленькие штучки, я забыла, как называются, вроде киви, ужасно вкусно!

Женя и сама видела, что летом и осенью здесь должно быть очень красиво. Южно-Сахалинск, правда, показался ей самым обыкновенным: кубики типовых домов, прямые улицы с унылыми названиями Коммунистическая, Ленина, проспект Мира… Но сопки высились так близко от города, что весь он становился выразительным на фоне их плавных вершин. И, конечно, должно быть очень красиво, когда они становятся по-осеннему разноцветными.

– На Тунайчу бы съездили, – продолжала ныть Ленка. – Это озеро такое, красиво, рыбку можно ловить, просто супер! Ну, ничего, – решила она, – тебя зато Григорьевы на подледный лов с собой обещали взять.

– Какой же подледный? – удивилась Женя. – Апрель на дворе, тепло уже.

– Ну и что? – возразила Ленка. – В море еще все корюшку ловят. Льдище-то какой, ты глянь, когда это он еще растает! А пока, – вспомнила она, – надо тебе с мужиком познакомиться, чего время зря терять.

Василенка говорила вполне искренне: время, не занятое флиртом, романом или сексом, действительно казалось ей выброшенным из жизни. Женя, в отличие от нее, как раз таки не горела желанием ни с кем знакомиться – считала, что и так уже слишком много внимания и сил потребовал Несговоров, и хотела отдохнуть от этих утомительных отношений.

– Ну, и с кем ты мне предлагаешь знакомиться? – улыбнулась она. – И как, кстати? На улице подойти?

– Зачем на улице? – удивилась Ленка. – Придешь, скажешь, что, мол, журналистка, персонажей ищешь для передачи. Какой мужик откажется у такой женщины персонажем побыть? А там слово за слово, глядишь и… Вот тут, например, один есть – очень, я считаю, перспективный. Он, правда, мрачный какой-то насчет баб…

– Какой же перспективный, если мрачный? – засмеялась Женя. – Что же я, веселить его буду, как клоун? И вообще, может, он другой ориентации!

– Все у него нормально с ориентацией, – успокоила Ленка. – Мне Наташка рассказывала, тоже японца одного жена, который с Хакимотой вместе работает. Ее тут как-то позвали на вечеринку, она на этого Юрия Валентиновича сразу глаз положила, потому что уж больно заметный. Ну, выпили, то-се, она времени не теряет, от него не отходит и всех баб отшивает. Короче, поехал он ее провожать. Такси поймал, адрес, Наташка слышит, называет свой.

– И что? – заинтересовалась Женя.

– Ну, что… Наташка говорит, с ориентацией все в таком полном порядке, что она утром уходить не хотела. И такой смех был! – вспомнила Ленка. – Она видит, Наташка-то: мужик утром что-то смущенный такой, как будто не трахались они всю ночь, а рыбок кормили. Она голову ломает, в чем дело. А потом начинает соображать: да он же имя ее спьяну забыл и переживает по этому поводу как пацан, представляешь? Хотя чего бы ему, кажется, переживать – куда член совать, не забыл же, обижаться ей не на что…

Женя не выдержала и расхохоталась.

– Да-а… – утирая слезы, заметила она. – В самом деле, о чем бы ему переживать… Интересный товарищ! А почему ты считаешь, что он мрачный?

– Да черт его знает, – пожала плечами Ленка. – Ну, другой бы позвонил через день-недельку, еще разок позвал. А этот – ни фига, как будто без надобности ему. А сам один живет. Скажешь, не мрачный?

– А он вообще-то кто? – поинтересовалась Женя. – В свободное от Наташки время что он делает?

– Вот! – кивнула Ленка. – Я потому и говорю: сходи, скажи, персонажей ищешь. Биография у него – как у Джеймса Бонда.

– Шпион, что ли? – удивилась Женя.

– Почему шпион? – в свою очередь удивилась Ленка. – А-а… Нет, не шпион, а в том смысле, что богатая биография. Он вообще-то врач, в больнице областной работает и у спасателей еще, в МЧС. На вид лет тридцать с чем-то, височки так серебрятся слегка, но не слишком. Сам из Москвы приехал, года три назад. Зачем приехал, почему – покрыто мраком тайны! А тут же как в деревне, все про всех все знают. Бабы извелись, гадавши. В Армении, говорят, был, когда трясло у них, в Абхазии на войне. Не мальчик, в общем. А это ж чувствуется, когда мужик кой-чего в жизни видел, кроме мамкиной юбки! И внешность подходящая, лицо такое… выразительное, а уж глазки! Короче, сходи сама глянь. Приеду, расскажешь. Может, им заняться надо вплотную, а я время зря теряю.

– Что ж, придется сходить, – согласилась Женя. – Разведаю обстановку, все как есть доложу.

«А может, и в самом деле для передачи пригодится», – подумала она.

И удивилась, когда поняла, что именно эта мысль первой пришла ей в голову. Значит, успела она во все это втянуться, как и предсказывал Олег!

«Вот и отлично, – решила Женя. – Приятное с полезным».

Василенка слов на ветер не бросала и что задумала, то выполняла педантично. Перед тем как отбыть в аэропорт на шикарной Хакимотиной «Тойоте», она дозвонилась в областную больницу и выяснила, что Юрий Валентинович Гринев дежурит как раз сегодня.

– Действуй, Женька! – сказала она на прощанье. – Тем более выходной, никого народу. Ой, я тебе прям завидую, честное слово! Это не то что улыбочки строить на банкете дурацком.

Для визита к мрачному доктору Женя выбрала один из самых скромных своих нарядов – длинный свитер, черную юбку до колен. И волосы, которые обычно очень стильно вились у нее на лбу мелкими колечками, расчесала попышнее. Выбирать, с чего начать разговор, она не стала: на месте сориентируется, мало ли что там за тип. Она постучалась, вошла и остановилась у стола, разглядывая человека, с которым вполне мог получиться интересный разговор.

Юрий Валентинович Гринев, сидящий за столом в ординаторской, совершенно не показался ей мрачным. Зато Женя сразу заметила, что он ужасно на что-то сердится. Ничего во всем его облике об этом не свидетельствовало – и все-таки это было для нее очевидно.

«Даже не на что-то, а, похоже, на себя! – догадалась Женя, глядя прямо в его сердитые глаза. – И правда, как пацан…»

Ей тут же стало весело, захотелось поговорить с ним и, может быть, даже выяснить: что ж его так рассердило-то, почему в глазах аж искры сверкают?

Но, похоже, Юрий Валентинович не испытывал ни малейшего желания делиться с ней такими подробностями своей жизни. Да он из-за стола даже не поднялся, даже сесть ей не предложил!

«Странно! – удивилась Женя. – Не похоже как-то… Хотя – что и на кого не похоже? Ты же его первый раз в жизни видишь, – одернула она себя. – Может, он вообще хам и грубиян».

Однако считать хамом человека с такими глазами ей было трудновато. Тут Ленка оказалась права: выразительные, что и говорить. Темные, с первого взгляда кажется, что вообще черные, гораздо темнее даже темно-русых волос. А на самом деле, когда присмотришься к сердитым искрам…

«Мамма миа! – на секунду забыв родной язык, ахнула про себя Женя. – Надо же, синие глаза, темно-синие. В жизни не думала, что такие бывают!»

Ее интерес к этому человеку увеличивался с каждой минутой, ее уже просто азарт взял: неужели не разговорю, неужели не выужу из него…

Что именно она хочет из него выудить, Женя не представляла, но уйти не солоно хлебавши было, конечно, невозможно.

Первая же его реплика и вовсе привела ее в восторг.

– Очень приятно, – сердито сказал Гринев, когда она назвала свое имя. – Что я должен делать?

Мужчина, который с полуслова собирается что-то делать, несомненно, достоин внимания! Даже если его слова – просто оговорка, то оговорка весьма характерная.

Но расколоть Юрия Валентиновича на хоть сколько-нибудь доверительный разговор оказалось практически невозможно. Вопреки Василенкиным предсказаниям, этот мужчина вовсе не пришел в восторг от идеи стать Жениным персонажем. Отвечал он односложно, смотрел на нее с полным равнодушием и явно хотел только одного: чтобы она поскорее ушла.

Женя даже растерялась слегка от такой реакции. Не то чтобы она привыкла ко всеобщему поклонению. В конце концов, она же не доллар, чтобы всем нравиться! И ей вовсе не казалось, что мужики обязаны штабелями вокруг нее падать. Если Женя видела, что не нравится какому-нибудь мужчине, ей и в голову не приходило пытаться завоевать его внимание. Еще чего не хватало!

Однако то ли раздражение, которое она вызывала у этого Гринева, было слишком очевидным, то ли еще по какой-то причине, – но Женя почувствовала, как у нее у самой в груди закипает злость на него. Или не злость – но что тогда?

Она решила пойти ва-банк, чего в принципе никогда себе не позволяла. Когда Гринев сказал, что после работы тоже побеседовать с нею не сможет, потому что ему, как всякому нормальному мужчине, после работы хочется поесть и поспать, – Женя заявила:

– Всякий нормальный мужчина, Юрий Валентинович, догадался бы, что поесть можно вместе, пригласил бы меня в ресторан, и мы бы прекрасно побеседовали.

Нет, Женя не переставала себе удивляться! Его наглый ответ: «А потом пригласил бы вместе поспать», – она просто пропустила мимо ушей!

И все-таки ей пришлось уйти, так ни о чем и не договорившись, потому что Гринев поднялся из-за стола, покручивая на пальце ключ от ординаторской и всем своим видом давая понять, что разговор окончен и она должна выйти вместе с ним.

Голос у него был совершенно спокойный, но в этих его невообразимых глазах, которые Женя видела теперь вровень со своими, она заметила странную, совершенно из их разговора не вытекающую тоску.

– Извините мою грубость, Евгения Витальевна, – сказал Гринев.

Эти слова были произнесены как будто в оправдание того, что он ее выпроваживает, – но Женя прекрасно поняла, к чему они на самом деле относятся. Конечно, он не привык так по-хамски разговаривать с женщинами, и, наверное, именно эта тоска в глазах объясняла сейчас его поведение…

Но что она должна была делать? Сказать: ах, знаете, у вас в глазах тоска, поэтому я вас прощаю, хамите дальше, я остаюсь?

Женя пожала плечами и вышла из ординаторской.

Настроение у нее из-за этого разговора было испорчено на целый день. Она даже по городу прогуляться не пошла, хоть с утра и собиралась.

И бродила по белой, как операционная, Василенкиной квартире, то садясь на татами, то включая телевизор, то листая затрепанные номера «Космополитена» и детективы в мягких обложках: другой книжной продукции в Ленкиной библиотеке не нашлось.

Телефонный звонок прозвучал в тишине так резко, что Женя вздрогнула.

– Женечка, – услышала она в трубке, – ну как, не заскучала еще на каторжном острове?

– А, Толя… – узнала она. – Уже прилетел, так быстро?

Она не то чтобы заскучала на Сахалине, но глупость этой поездки стала для нее совершенно очевидна. Какая-то дурацкая выходка, и чем уж так плох Несговоров, зачем надо было его дразнить? Даже Ленка, существование которой как-то оправдывало Женин приезд, и та уехала.

– Да я не за тобой еще, – успокоил Котеночкин. – Я ж сюда все время летаю, могу любым рейсом тебя на Большую землю вывезти. Как музейную ценность! – хохотнул он. – Ну, расскажи, где была, что видела?

Толя был хорошим парнем и вел себя с ней предельно порядочно, поэтому демонстрировать ему свое плохое настроение было явно не за что.

– Да ничего еще толком не видела, – сказала Женя. – Так, гуляли… Весной здесь, конечно, не очень интересно.

– Захочешь – летом еще раз привезу, какие проблемы! – тут же отреагировал галантный Котеночкин. – Так, может, вместе сходили бы куда-нибудь? – предложил он. – Ты еду корейскую пробовала уже? А то есть одна кафешка, можно там посидеть. Ты как?

– Я – положительно, – ответила Женя. – Где встретимся, Толя?

Котеночкин заехал за нею на такси и ждал у подъезда, не отпуская машину. Чтобы поправить настроение, Женя оделась в этот вечер с особенной тщательностью – в новое зеленое платье с неровным, в виде ломаной линии, подолом, которое перед самым отъездом забрала у портнихи. Платье было вечернее, с открытыми плечами, надевать такое даже в очень хорошую кафешку было явно не к месту. Но настроение должно быть поправлено, и ради этого на подобные мелочи можно не обращать внимания.

В кафе Женя задержалась у гардероба, переодевая туфли. Толя ждал ее, отодвинув кресло у заранее заказанного столика. Коренастый, в летной форме, ее кавалер смотрелся очень даже неплохо. Хоть кричи «ура!» и в воздух чепчики бросай.

«Что ж, кафе как кафе, – подумала Женя, обводя взглядом чистенький корейский интерьер. – Интересно, собак здесь не подают?»

– Хочешь, Женечка, морские гребешки попробовать? – спросил Толя. – Нежнейшая вещь, неповторимый, устойчивый вкус! Или можно пекинскую капусту взять, или папоротник. Корейцы его, знаешь, летом собирают и сушат, а потом зимой размачивают и готовят по-своему.

В это мгновение Женя и заметила Юрия Валентиновича Гринева, сидящего за столиком буквально в нескольких метрах от нее.

Сначала она обрадовалась, увидев его здесь: весь его вид необъяснимым образом располагал к тому, чтобы обрадоваться. Однако тут же она вспомнила утренний разговор и постаралась придать своему лицу как можно более холодное выражение.

– Что ты говоришь, Толя? – Женя обернулась к своему спутнику. – Морские гребешки, папоротник? Отлично, о лучшем и мечтать было нельзя!

Котеночкин посмотрел слегка удивленно, не понимая ее неожиданного восторга и чарующего взгляда. Но тут подошла официантка, и он ненадолго отвлекся от Жени.

Сохранять невозмутимость слишком долго Жене оказалось нелегко, потому что ее одолевало любопытство. А ведь если уж разглядываешь человека в упор, то глупо делать это с холодным видом!

Выглядел Юрий Валентинович на все сто, Жене и разглядывать его особенно не требовалось, чтобы это понять. Утром она видела его в зеленой хирургической рубашке, в надвинутой на лоб шапочке, и то он произвел на нее впечатление. А уж в темно-синем, под цвет глаз, явно приличного происхождения костюме – и подавно! И непринужденность поведения, которую она тоже отметила еще утром, теперь не исчезла.

Похоже, этому загадочному товарищу вообще все равно было, где он находится: он явно чувствовал себя свободно вне зависимости от места и времени.

Все эти выводы Женя делала, глядя Юрию Валентиновичу прямо в лицо. Он сидел все-таки не совсем близко, она не могла отчетливо разглядеть выражение его глаз. Но смотрел он на нее, это Женя видела прекрасно.

Ей стало весело и тут же захотелось поддразнить его, слегка позлорадствовать.

«Что, Юрий Валентинович? – мысленно произнесла она. – Теперь-то обратили внимание? Тесен ваш остров Сахалин! Жалеете небось, что сами меня сюда не пригласили, летчика моего разглядываете? Посмотрите, посмотрите, вам полезно, будете знать, как настроение срывать на незнакомых женщинах!»

Гринев, правда, тоже был не один, но его спутница не произвела на Женю никакого впечатления. Это была совсем молоденькая кореяночка, большеротая, с длинными, слегка навыкате глазами. В ее простеньком личике не было и следа той необычной выразительности, которая могла бы создать впечатление азиатской женщины-вамп. Просто девочка в красном костюмчике с люрексом, ничего особенного. Правда, смотрит на Юрия Валентиновича влюбленными глазами. Но Женя больше удивилась бы, если бы она смотрела иначе.

– Ну, Женечка, за твое путешествие, – сказал Толя, поднимая рюмку с водкой. – Рад был поспособствовать, ей-Богу. Чтоб запомнилось, чтоб не жалеть!

– Да, – кивнула Женя, оборачиваясь к Котеночкину. – Спасибо тебе, Толя. Что-что, а жалеть уже не буду.

Когда она в следующий раз взглянула на Гринева, он о чем-то разговаривал со своей кореяночкой и был, судя по всему, полностью погружен в этот разговор, который почему-то показался Жене невеселым, хотя она даже голосов не слышала из-за музыки.

И потом он больше не оборачивался – когда она уже выходила из зала, на ходу говорила Толе, что у нее скоро день рожденья, вот встретит его здесь, а там уже и домой пора, следующим его рейсом обратно полетит…

«Ладно, – решила Женя. – Надо как-то досидеть до Ленкиного возвращения, не срываться же без нее. Когда еще увидимся! И день рожденья обещала здесь отметить. А что она там насчет рыбалки говорила? Завтра же позвоню ее Григорьевым, договорюсь».

Глава 7

Трещина прямо у их ног увеличивалась стремительно, это была уже даже не трещина, а просто полоса воды между двумя льдинами. Потом она превратилась в сплошную, в мелких волнах, темную воду…

– Ой… – едва слышно произнесла Женя. – Что же теперь делать?

– Неприятная ситуация, а, Евгения Витальевна? – спросил Юра, стараясь, чтобы голос как можно меньше выражал его состояние. – Ну, что ж теперь, давайте хоть от края отойдем. Все равно ничего умнее нам пока не выдумать.

Говоря все это таким тоном, каким он разговаривал с больными в перевязочной, Юра отвел Женю подальше от темно-зеленого ледяного разлома. Льдина, судя по всему, была довольно большая – ее почти не качало на волнах. Хотя края все-таки были видны со всех сторон, и со всех сторон плескалась вода…

Женя послушно шла за ним, оглядываясь на ходу, как будто из-подо льда вот-вот должен был кто-то выглянуть. Пройдя десяток шагов, они наконец остановились.

– Боже мой! – так же едва слышно произнесла Женя. – Почему же я испугалась, надо же было перепрыгнуть к вам, еще же можно было… А теперь и вы из-за меня!..

– Вы бы в воду упали, – пожал плечами Юра. – А вертолет еще неизвестно когда прилетел бы. Думаете, долго можно мокрой на холоде просидеть? Что в лоб, что по лбу, не переживайте. А почему вы без шапки? – поинтересовался он.

Женя потрогала свою голову.

– Не знаю, – ответила она. – Потеряла, наверное. У меня ушанка нерпичья была, Ленкина…

Чтобы обойтись без лишних слов, Юра молча надел на нее свою вязаную шапку, а сам поднял капюшон, застегнул под самым подбородком.

– Зачем вы? – попыталась возразить Женя.

Но голос ее звучал слабо, и Юра решил, что можно не отвечать.

Они молча стояли посередине льдины, края которой едва угадывались в белесой снежной мгле. Юра ожидал, что она сейчас спросит, что же делать. Ответить ему было нечего. Но Женя молчала.

– Вертолетов много подняли, – сказал он, чтобы нарушить молчание. – Скоро заметят, подберут. А все-таки мир тесен, а, Женя? – улыбнулся Юра. – Надо же, чтобы именно вы оказались на этой льдине!

– Тесен ваш остров Сахалин! – На ее губах тоже мелькнула улыбка, едва заметная, в самых уголках – и все лицо сразу переменилось, глаза засияли, как светлые звезды. – Только вам-то чему радоваться, Юрий Валентинович?

– Почему же, – возразил он. – Зато у меня теперь есть возможность извиниться перед вами. Так-то где бы я вас искал? А здесь – пожалуйста, с доставкой!

Кажется, она немного развеселилась от этих слов, которые он произносил не задумываясь, только чтобы ее успокоить. Растерянная безучастность на ее лице сменилась почти что веселым выражением.

– Вы ведь уже, помнится, извинились? – сказала Женя, глядя на него со знакомой полуулыбкой, которая теперь, в состоянии тревоги, не показалась ему ни холодной, ни надменной. – Вам же на обход было пора?

– Ну, мало ли куда мне было пора, – ответил Юра. – У меня настроение тогда было отвратительное, но вы-то в этом совершенно не были виноваты, а обхамил я именно вас. Извините, Женя.

– Вы меня просто поражаете, Юра! Можно, я вас по имени буду называть? – Он кивнул. – Вы меня просто поражаете! – повторила Женя. – Стоим мы с вами на каком-то обломке, несет нас черт знает куда – кажется, просто на погибель, – а вы извиняетесь, что не тем тоном со мной разговаривали неделю назад!

– При чем здесь тон? – возразил он. – Смысл высказывания тоже был не из приятных.

Женя махнула рукой и засмеялась. В этот момент льдину качнуло сильнее, и они едва устояли на ногах.

– Не бойтесь, не бойтесь, – сказал Юра, подхватывая ее под локоть. – Это мы, наверное, с другой льдиной столкнулись. Но наша огромная, а то бы мы с вами так себе не стояли, как на паркете.

Он прекрасно понимал, что огромная льдина в любой момент может расколоться, и даже прямо у них под ногами, и прислушивался к поскрипыванию льда, к плеску воды.

– А я теперь не очень боюсь, – снова найдя точку равновесия, ответила Женя. – Теперь ведь все равно уже – что-то само собой происходит, от нас ничего не зависит, правда?

– Правда, – кивнул он. – Спокойствие, только спокойствие!

– Ладно, самый лучший в мире Карлсон, – снова засмеялась она.

Прикидываться Карлсоном, отвлекая Женино внимание, можно было сколько угодно; это дела не меняло.

Единственное, что должно было утешить, – это то, что ветер переменился. Юра сразу заметил, что он теперь не отжимной. Значит, их несет не в открытое море, а вдоль берега, который, правда, все равно не виден. Это, конечно, уже хорошо. Но далеко ли успело отнести, пока не поменялся ветер, – этого Юра не знал.

Он считал, что не очень хорошо ориентируется на местности: все-таки городской человек, это чувствуется. Хотя и пространственным идиотизмом не страдал, север от юга мог отличить по компасу и даже по солнцу, мог элементарно привязаться по карте. И компас у него был с собой, и карта. Да что в них толку, если неизвестно, прибьет ли их вообще когда-нибудь к берегу, не налетит ли на что-нибудь под водой их ненадежная льдина, не развалится ли еще на множество обломков…

Всматриваясь туда, где мог неожиданно показаться берег, Юра краем глаза наблюдал за Женей. Нельзя было позволить ей испугаться, иначе что он стал бы с нею делать посреди сплошной воды?

Юра не раз видел, в какое состояние впадают люди в минуту опасности, и что такое паника, он тоже знал не понаслышке. В Абхазии паникой охвачены были целые села, дороги были запружены насмерть перепуганными людьми. Он до сих пор вспоминал об этом с содроганием.

Но, к счастью, Женя была спокойна – или выглядела спокойной. Она только замерзла, кажется: шмыгала носом, переминалась с ноги на ногу, похлопывала себя по бокам.

Зима на юге Сахалина всегда была мягкая, а теперь, в апреле, стало уже и вовсе тепло. Но они слишком долго находились на открытом пространстве; уже начало казаться, будто ветер дует со всех сторон.

Юра и сам чувствовал, что даже сквозь непрошибаемую спасательскую куртку его начинает пробирать холод. На Жене куртка тоже была подходящая – японская, стеганая, наверное, на теплой подкладке. Но сколько еще они продержатся так, на пронизывающем ветру, даже в самой теплой одежде?

– Да! – вдруг вспомнил Юра. – Женя, я полный идиот! Чего мы с вами мерзнем, как бомжи? – Он сунул руку за пазуху, достал плоскую фляжку, поболтал, прислушиваясь к приятному плеску коньяка. – Выпьем, – то ли предложил, то ли приказал он. – Отметим, что живы, заодно согреемся.

– Отм-м-ме-етим… – пробормотала Женя.

Конечно, она замерзла: губы посинели, руки дрожали, когда она брала фляжку у него из рук. Но несколько глотков коньяка сразу подействовали – по крайней мере, синева отхлынула от губ.

– Согрелась? – спросил Юра. – Давай я теперь.

– Ты пей, пей, – сказала Женя, заметив, что он отпил всего глоток. – Мне уже хватит.

– Это тебе пока хватит, – улыбнулся он. – А потом, может, еще что-нибудь придется отмечать. Прибьет же нас к берегу когда-нибудь.

– Ты думаешь? – невесело усмехнулась Женя. – По-моему, все лучшее уже позади.

От влажного морского воздуха, от недавнего снега, который, к счастью, прекратился, – волосы, выбившиеся ей на лоб из-под Юриной вязаной шапки, вились мелкими колечками. Теперь она совсем не была похожа на ту надменную, самоуверенную даму, которая неделю назад вошла в ординаторскую и завела какую-то глупую беседу. Впрочем, его тогдашнего поведения вообще можно было теперь только стыдиться…

– Ну уж! – Юра отпил еще глоток, завинтил пробку. – Так уж и позади. Стал бы я на потом оставлять, если бы нас не ожидало светлое будущее. Устали ноги, Женя? – заметил он. – Жаль, сесть нельзя на лед, еще больше замерзнешь. Но ты хоть на корточки присядь, меньше продувать будет.

Женя присела на корточки, уткнулась носом в воротник куртки, сжалась в комочек. Юра тоже присел, закрывая ее от ветра, обнял сзади за плечи. Это была глупая, всегда им ненавидимая ситуация – когда он ничего не мог сделать… Закрывай ее ни закрывай, обнимай ни обнимай – все равно ветер дует, льдина плывет не по человечьей воле, и берега как не было, так и нет. Едва только Юра об этом подумал, как почувствовал легкий толчок – как будто прямо у себя под ногами.

«Твою мать, приплыли! – мелькнуло в голове. – На что налетели, интересно?»

Он представил, что вот-вот услышит зловещий треск, темные трещины побегут по льду в разные стороны, и тяжело, по-живому вздыхая, обломки льдины начнут погружаться под воду, сбрасывая с себя людей, как ненужный груз…

«Четыре минуты хватит в такой воде, – мелькнуло у него в голове. – А ей и того меньше».

И тут же, встав во весь рост, увидел далеко впереди, в сером тумане, темные вершины скал с острыми пиками редких деревьев.

– Женя, – стараясь говорить как можно спокойнее, сказал Юра, – мне надо до края дойти, посмотреть. Кажется, мы за что-то зацепились.

– Я с тобой! – тут же вскочила Женя. – Юра, я одна не останусь!

Он заколебался на мгновенье – в самом деле, может, лучше ей сразу пойти с ним? Если окажется, что можно перебраться на берег, они тут же и попытаются это сделать. А если он провалится под лед… Что ж, едва ли в таком случае ей лучше сидеть одной посреди льдины и ждать неизвестно чего в сгущающемся тумане.

– Хорошо, – кивнул он. – Только осторожно. Я тебе ничего говорить не буду, делай как я, и все. Если что – сразу в сторону, только ползком. Поняла?

– Поняла, – кивнула Женя.

Юра взглянул на часы: было всего три часа дня, но из-за густого тумана воздух казался серым, вечерним.

Он медленно пошел по льду – туда, где только что видел скалы и деревья. Женя следовала за ним шаг в шаг.

Он внимательно смотрел под ноги и все-таки едва не шагнул с обрыва, когда наконец добрался до края льдины.

– Стой, Женя! – крикнул он. – Стой на месте, я посмотрю.

Юра подполз к краю, глянул вниз. Ледяной разлом был очень глубок – метра два толщиной был этот лед, даже не верилось, что он когда-нибудь растает. И там, внизу, отделенное от темно-зеленого ледяного среза узкой полоской воды, начиналось белое, покрытое снегом пространство.

Оно казалось плотным, как поле, но далеко ли оно простирается и что прячется под слоем снега – другая такая же льдина или тонкая ледяная пленка, способная выдержать только легкий снежный покров?

Юра нащупал рядом с собою большой ком оледеневшего снега, размахнулся и изо всех сил бросил его вниз, на белую поверхность. Ледышка упала с глухим стуком и рассыпалась от удара. Он прислушался: нет, ломкого треска не было слышно.

По всему было похоже, что их льдина зацепилась под водой за края прибрежного льда.

Гадать больше не имело смысла. Конечно, прибрежный лед наверняка подтаял сильнее, чем тот массив, на котором унесло рыболовов. Но выбора все равно нет: льдина в любую минуту может оторваться от берега или столкнуться с другой льдиной, расколоться, перевернуться…

Юра отполз назад и ногами наткнулся на Женю. Оказывается, она была в двух шагах от него – тоже лежала на животе.

– Все, подъем, – ободряюще улыбнулся он. – Будем на берег перебираться, Женя.

– А там разве берег? – удивилась она. – Ты видел?

– Кажется, видел, – кивнул он. – Да все равно выбирать не приходится. Рискнем! Значит, так: придется на лед прыгать. На прибрежный лед, – пояснил он. – Сначала я, потом ты… Если увидишь, что все нормально.

– Может, давай лучше вместе прыгнем? – жалобным голосом попросила Женя. – Что я буду делать, Юра? Лучше уж…

– Ничего не лучше, – отрезал он. – Лед может не выдержать, если мы с тобой вдвоем на него грохнемся. Женечка, да ты не бойся, там двух метров даже нет, неужели ты в детстве с такой высоты не прыгала?

– Прыгала, – через силу улыбнулась Женя. – На Тверском бульваре, с горки такой деревянной… Пойдем тогда скорее.

Лед, на который им предстояло перебраться, был достаточно прочен. И все-таки он затрещал, когда Юра прыгнул на него со льдины. На всякий случай он откатился в сторону, тут же вскочил на ноги и крикнул:

– Женя, все в порядке, прыгай, не бойся!

– А я не боюсь! – сверху крикнула Женя, и Юра вдруг понял по ее голосу, что она действительно перестала бояться.

Но прыгнула она, кажется, не очень удачно – упала на бок, вскрикнула.

– Ударилась? – спросил Юра, помогая ей подняться. – Что ударила, Женечка, скажи, не молчи!

– Н-ничего… – пробормотала она, утирая слезы. – Плечо, кажется.

– А ноги? На ногах стоишь? – быстро переспросил он. – Тогда смываемся отсюда поскорее, нельзя стоять на таком льду!

Лед трещал у них под ногами, пока они бежали к берегу, который теперь ясно виден был впереди. Иногда, если треск становился особенно зловещим, Юра ложился, полз на животе. Женя повторяла каждое его движение.

Но у самого берега им все-таки пришлось окунуться: лед кончился, вода плескалась широкой полосой. Она сильнее огня обожгла тело, но зато была неглубока, даже до пояса не достала.

– Все, Женя, все! – крикнул Юра, за руку выволакивая ее на плотный прибрежный песок. – Быстро теперь во-он туда, к скалам, от ветра спрячемся!

– Видишь, а ты говорила, нечего будет отметить, – говорил Юра, откручивая пробку. – Как бы мы с тобой без коньяка сейчас радовались?

Женя через силу старалась улыбаться, наклоняясь к огню. Он все ярче разгорался по мере того как высыхали ветки, из которых сложен был костер.

Они сидели в небольшой пещере под скалой, сняв сапоги и брюки и завернув ноги в почти не промокшие куртки.

– Давай, Женя, давай, – поторопил Юра. – Пей скорее за все хорошее, согревайся.

Ему уже и без коньяка было тепло от одного сознания, что все кончилось, что их больше не несет неизвестно куда по безбрежной воде. Да и костер пока разводил из мокрых веток, успел согреться… Юра видел, что щеки у Жени тоже пылают, как будто огонь горит не снаружи, а у нее внутри. Но выпить все-таки надо было, и поскорее.

Женя протянула было руку, чтобы взять у него фляжку, и тут же вскрикнула.

– Да, плечо! – вспомнил Юра. – Ты же говорила. Давай-ка свитер сними с руки, я посмотрю. А ты пей пока. Залпом пей, залпом.

Сморщившись, Женя стянула свитер с правого плеча, взяла фляжку левой рукой, глотнула коньяк, далеко закинув голову. Юра тем временем ощупывал ее плечо. Впрочем, ощупывать долго было незачем: плечо она вывихнула, но, к счастью, не сильно.

– О-ой, ма-ама! – вскрикнула Женя, когда он дернул ее руку, вправляя вывихнутый сустав. – Бо-ольно! Слезы непроизвольно брызнули у нее из глаз прямо ему в лицо. Юра почувствовал у себя на щеках ее слезы и засмеялся.

– Женечка, да ведь нам с тобой везет гораздо больше, чем утопленникам! – сказал он. – Мы приносим друг другу пользу.

– Особенно я тебе, – всхлипывая и морщась от боли, сказала Женя. – Ой, больно как! Я что, руку сломала?

– Не сломала, не сломала, – успокоил он. – Сейчас выпьешь и все пройдет.

– Да ты, я смотрю, алкоголик, – сквозь слезы улыбнулась Женя. – От всего у тебя один рецепт.

– И растереться надо хоть немного, – сказал Юра. – Заболеешь – что я с тобой буду делать?

– Ноги коньяком растирать? – поразилась Женя.

– Ну, я же все-таки не Мышлаевский, – усмехнулся он. – Выдержу как-нибудь такое кощунство.

– Однако и не Лариосик, – заметила Женя. – Ладно, давай разотрусь, только самую капельку.

Пока она под курткой растирала ноги и живот, по капельке выливая на ладонь коньяк, Юра натянул спасательские брюки-комбинезон.

– Ты куда? – насторожилась Женя. – Я с тобой пойду!

– Нет, – сказал он. – Теперь не пойдешь. Куда тебе идти, здесь лучше всего пока что. Да я вернусь через полчаса, – успокоил он, заметив страх в ее глазах. – Огляжусь только, пока светло, а ты еще подсохнешь. Женечка, ну ты ведь даже прыгать не боялась! – напомнил он.

– Да-а, прыгать… – протянула она. – Прыгала-то я к тебе, вот и не боялась, а без тебя оставаться боюсь…

– Через полчаса вернусь, – повторил Юра. – Тебе бы подремать пока. Но ты за костром следи все-таки.

Оглядеться действительно надо было поскорее, до наступления темноты. Он даже знал, что именно хочет увидеть, что ему необходимо увидеть. Высокую скалу, похожую на пилу, между зубьями которой растут три прямых высоких дерева. Юре казалось, что именно эту скалу он видел с моря, и это надо было срочно проверить, потому что если так…

«Пила» была самым приметным ориентиром на берегу залива Мордвинова, самой лучшей привязкой к местности. Юра не раз видел ее с вертолета и знал, что находится она сравнительно недалеко от Южного.

Правда, знал он и то, что стоит «Пила» на краю сплошной тайги и добраться до нее без вертолета можно только морем… Но лучше все-таки понимать, где ты находишься, чем блуждать вслепую.

– Вот теперь уже вместе пойдем! – издалека крикнул Юра, почти бегом возвращаясь к костру.

Наверное, лицо у него сияло глупой улыбкой, потому что Женя сразу спросила:

– Что это с тобой? Встретил кого-то?

Костер не погас, лицо у нее совсем заалелось от близости огня и от выпитого коньяка, мелкие колечки на лбу высохли, и глаза сияли в полумраке как светлые звезды.

– Да кого здесь встретишь? Медведя разве что. – Заметив, что она испугалась, Юра добавил: – Встретить никого не встретил, а что хорошее, может, все-таки найдем. Летний стан здесь должен быть, Женя! – не сдержался он. – Рыбацкий стан, избушечка летняя! На карте обозначена. Так что одевайся скорее, через час темно будет, надо успеть. Это рядом где-то, совсем рядом, на опушке. Весь коньяк выпила? – поинтересовался он. – А то будет еще что отмечать, зря я говорил, что ли? Везет нам, Женечка, просто удивительно, как везет!

С той самой минуты, когда он увидел на карте этот рыбацкий стан, отмеченный прямо рядом с «Пилой», Юра окончательно убедился, что попал в ту стремительную струю, в которую человек не часто попадает в жизни.

Можно было назвать это состояние везением, удачей, но ему казалось, что оно называется как-то иначе. Это был тот сильный душевный подъем, который неизвестно от чего может произойти. Вообще-то он не обязательно должен сопровождаться еще каким-нибудь житейским везением: такой подъем сам по себе – удача, не так уж часто он бывает у человека… Но теперь Юра видел, что душевная собранность, живое напряжение сил, которое он чувствовал в себе, – совпадает и с внешним везением.

Они могли погибнуть, если бы трещина прошла прямо у них под ногами.

Могли погибнуть, если бы льдина оказалась слишком маленькой и перевернулась.

Могли носиться невесть где и невесть сколько по морю, пока не столкнулись бы с другой льдиной.

Прибрежный лед мог не выдержать их тяжести.

Их могло прибить к берегу в таком месте, где только глухая тайга да скалы подступают к самой воде.

Ничего этого не случилось, и теперь они с Женей шли вдоль кромки воды, обходя скалу «Пила», зубчатая вершина которой терялась в тумане; потом поднимались вверх – туда, где должен был находиться рыбацкий стан… И все это, Юра чувствовал, было прямым следствием того душевного подъема, который непонятно почему наступил сразу же, как только он перепрыгнул через расширяющуюся трещину и оказался рядом с Женей на льдине.

Поэтому он почти не обрадовался и уж точно ничуть не удивился, заметив в быстро сгущающихся сумерках то, что они искали: приземистую, в одно оконце, избушку на краю сплошной стены леса.

Юра заметил, что и Женя не удивилась, когда он остановился и сказал:

– Пришли…

Но причина ее безразличия была, скорее всего, в другом: она выглядела совсем измученной. И рука, конечно, болела, это Юра понимал, хотя Женя не жаловалась. Поэтому он не стал веселить ее, не стал шутить, что избушка, кажется, на курьих ножках, – а поскорее взял за левую руку, помогая взбираться по скалистому склону.

– Извини, Юра, мне что-то плохо… – пробормотала Женя.

Она села на снег, привалилась к бревенчатой стене, пока он плечом расшатывал тяжелую дверь, нырял в сырую тьму избушки.

Юра даже рассмотреть толком не успел, что там внутри. Увидел только железную бочку из-под солярки, от которой к крыше тянулась труба, в углу топчан, покрытый бамбуковыми стеблями…

– Иди сюда, Женя, скорее! – позвал он и тут же сам вышел к ней. – Ну-ка, поднимайся, вставай, Женечка… Все, теперь совсем все, да ты глянь только!

Юра помог ей войти в маленькую комнатку с низко нависшей крышей, усадил на бревенчатый топчан.

– Дворец, Женя! – радостно сказал он. – Погоди еще чуть-чуть, сейчас печку затопим, кровать лапником застелим, и ляжешь…

Но когда он вернулся с охапкой пихтовых веток, Женя уже спала, скрючившись на сырых бамбуковых стеблях, не сняв ни куртки, ни даже мокрых сапог.

Глава 8

Женя не могла сообразить, ночь сейчас или день. Она даже не могла понять, где находится. Темные бревна вверху, и слева тоже… Лежать мягко, пахнет хвоей.

Она протянула руку, пальцем потрогала стену, ковырнула мох, заткнутый в пазы между бревнами.

И тут только вспомнила все, что с нею произошло! Но когда произошло – сегодня, вчера, позавчера?.. А главное, где Юра?

Женя быстро села на своем хвойном ложе – и тут же увидела его.

Он лежал на топчане у другой стены, под самым окном. Окошко было маленькое и тусклое, свет едва пробивался сквозь него. В этом сером свете то ли утра, то ли вечера Юрино лицо казалось таким измученным, осунувшимся и усталым, что Женя даже испугалась. Не верилось, что это он смеялся совсем недавно, поил ее коньяком, загораживал от ветра, обнимая, вправлял вывихнутое плечо и вообще вел себя так, как будто в их положении нет ничего пугающего.

Он тоже, как и Женя, лежал на хвойном лапнике и лапником был укрыт до груди. Хвоя, неподвижное, потемневшее от усталости лицо… Все это рождало такие мрачные ассоциации, что Женя вздрогнула и едва не вскрикнула, чтобы заставить его пошевелиться.

Но тут же она опомнилась. Еще не хватало будить его только потому, что померещилась какая-то глупость! Вместо этого она затаила дыхание и огляделась.

В избе было не очень тепло, но и промозглой сырости тоже не чувствовалось. Женя заметила в углу большую железную бочку с трубой, похожую на знаменитые революционные «буржуйки». Она знала из книжек, что такие печки нагреваются мгновенно и так же мгновенно остывают.

Сверху на бочке были развешаны Ленкины стеганые шаровары, которые Женя надела на рыбалку, Ленкина же зеленая куртка, Юрины брюки на лямках. Две пары сапог тоже сушились рядом с «буржуйкой».

Тут только она заметила, что ее ноги накрыты под лапником синей курткой с надписью «МЧС России».

Избушка была совсем маленькая, слышен был каждый шорох, и Женя снова легла, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить его.

Плечо все-таки болело, но боль уже не была острой; скорее оно просто ныло – так же, как все тело. Но Женя уже не думала об этой ноющей ломоте – она пыталась осознать то, что с нею произошло.

То есть все, конечно, было более чем понятно. Оторвался лед, унесло в море, прибило к берегу, повезло, что все так удачно… Она думала не об этом, и даже не о том, как они теперь выберутся отсюда.

Мужчина, с которым так неожиданно и властно столкнула ее судьба, заполнил все Женины мысли.

Она чувствовала что-то похожее на растерянность и не могла понять ее причины. Хотя, может быть, и могла… То, что исходило от Юрия Валентиновича Гринева, то, что Женя буквально физически ощутила в нем, было слишком не похоже на все ее прежние представления о том, что это за существо такое – мужчина.

Ей казалось, что все мужчины, которых она знала до сих пор, вели себя с нею вполне естественно. Самым естественным образом сложились ее отношения с Игорем Ворониным, потом с этим забытым доцентом, потом… Даже отец не притворялся ни в чем: сначала был совершенно к ней равнодушен, а с годами проникся чем-то вроде любви или по крайней мере привязанности – и помогал, и искренне радовался своей взрослой красивой дочери.

И вдруг, вот в эти минуты, лежа на хвойном лапнике, Женя поняла, что совершенно ошеломлена тем неожиданным потоком, который обрушился на нее с появлением Гринева. Его поведение было проникнуто естественностью и свободой, это было для нее очевидно. И вместе с тем естественность его поведения исходила из чего-то совсем другого, нежели все, что Женя знала до сих пор. И она впервые в жизни растерялась, не понимая, как себя вести…

«Господи, о чем это я! – мелькнуло у нее в голове. – Как вести… Да разве это можно предсказать?»

В этот момент Женя совсем забыла, что всегда могла предсказать каждый свой поступок, жест и даже взгляд. Теперь она не только не могла предсказать, как будет вести себя с Гриневым, но вообще не представляла той минуты, когда он проснется, посмотрит на нее необыкновенными своими глазами…

Словно в ответ на ее мысли, Юра открыл глаза.

– Доброе утро, – сказала Женя. – Как ты сразу проснулся! Как ребенок.

Она торопилась что-нибудь сказать, чтобы избавиться от странной неловкости, которая всю ее охватила.

– Почему как ребенок? – улыбнулся Юра. – Наоборот, я когда маленький был, меня из пушки нельзя было разбудить.

– Значит, вырос.

Ей стало немного полегче, когда он произнес первые слова, посмотрел на нее, улыбнулся, когда лицо его мгновенно переменилось и даже посветлело – исчезло это измученное выражение…

– Ты выспалась хоть немного? – спросил Юра.

– Спасибо, – смутилась Женя. – По-моему, я вчера прямо в мокром во всем уснула…

– Да, пришлось немножко… – Она заметила, что он тоже смутился. – Но ты бы заболела, если бы всю ночь так пролежала.

Женя чувствовала, что он тоже охвачен неловкостью. Как будто не было вчерашнего дня, который так их сблизил! Осталось только на «вы» перейти.

Она видела, что он хочет встать, одеться и не решается сделать этого при ней. Женя отвернулась к стене, как в поезде, когда попадают в одно купе женщины и мужчины. Ей стало тоскливо от этого случайного сравнения.

Зашуршал лапник, стукнули о бочку сапоги.

– Ты одевайся пока, Женя, – услышала она. – Я выйду. Здесь родник точно должен быть поблизости, раз рыбаки стан поставили. Видишь, и ведро есть. Принесу воды.

Мятое оцинкованное ведро и правда стояло у двери.

– Не уходи только далеко! – Женя быстро обернулась, села, поморщилась, слегка подвернув правую руку. – Что это ты вчера говорил насчет медведей?

– А-а! Да нет, какие медведи, – улыбнулся Юра. – Это я так, выдумал для полноты впечатления. Ты же в тайге никогда не бывала, наверное?

– Никогда, – кивнула Женя. – Я на даче только бывала в Малаховке.

– Смотри, соседи! – обрадовался он. – А у нас в Кратове дача.

– Да это не моя… Я у подружки, – объяснила Женя. – Юра, давай я лучше с тобой пойду!

– Нет, – сказал он. – Медведю все равно, двоих есть или одного, так что незачем его баловать. Да шучу я, ну честное слово – шучу! Поищу родник, принесу дров и вернусь.

– Куртку возьми, – вздохнула она. – Спасибо, мне тепло было…

– Это лапник теплый. И печка. Ты все-таки не выходи пока без меня, ладно? Если выйдешь, то от двери не отходи.

Юра говорил отрывисто, отводил глаза. Женя чувствовала, что и ее не отпускает неловкость.

Пока его не было, она оделась, натянула сапоги, которые, как ни странно, совсем высохли за ночь, и вышла из избушки. Остановилась у порога, прикрыв за собой дверь, чтобы не уходило тепло, и изумленно огляделась.

Теперь Женя поняла, почему так тускло светилось окошко. Все вокруг тонуло в сплошном тумане. Странно было видеть туман, клочьями висящий над глубоким снегом между деревьями. И ничего нельзя было разглядеть на расстоянии десяти шагов; только темнели стволы каких-то высоких деревьев – сосен, что ли?

«Куда он пошел? – Женя почувствовала, как волосы начинают шевелиться у нее на голове. – Как он вернется, ничего же не видно…»

– Юра-а! – крикнула она. – Юра-а, где ты, возвраща-айся!

Ей показалось, что даже эхо тонет в тумане. Она обошла избушку, боясь отойти от нее дальше трех шагов, и вернулась внутрь, изнемогая от страха: ей казалось, что он никогда не вернется, вообще никогда…

– Отель «Хилтон», – сказал Юра, помешав угли и прикрыв железную дверцу «буржуйки». – Нет, ну скажи, могла ты думать вчера в это время, что будешь сидеть в тепле и пить горячий чай?

– Не могла, – засмеялась Женя. – Я вчера в это время вообще думать не могла.

В бочке гудел огонь, и в маленькой комнатке действительно стало тепло, хотя по-прежнему было сумрачно. После того как Юра вернулся с ведром воды, они умылись перед домом и уже успели обследовать всю избушку – благо она была невелика.

По традиции всех охотников и рыбаков хозяева оставили здесь все, что может понадобиться человеку, если он случайно набредет на это пристанище.

В плотно закрытой жестяной банке из-под чая лежали спички, соль и завернутая в бумажку заварка.

На рубленном из тонких бревен столе стояли трехлитровые банки под капроновыми крышками. В одной из них была перловка, в другой – сушеные грибы, в третьей – ягоды, тоже сушеные.

В углу лежали какие-то лески с крючками, про которые Юра сказал, что они – донка.

Даже лампа керосиновая была, и керосин в металлической фляге. Юра плеснул немного на сырые дрова, когда растапливал печку. Теперь на «буржуйке» стоял котелок и в нем булькало грибное варево.

Но в самое большое умиление их привела бутылка водки, заботливо обернутая мхом.

– Молодцы мужики! – заметил Юра. – От себя ведь оторвали, оставили…

Из всего, что может понадобиться в скромном быту, здесь не было разве только одеял и подушек.

– Они спальники с собой привозят, – объяснил Юра. – Здесь же тряпки не оставишь на зиму, сгниет все от сырости. Ничего, лапник сейчас совсем просохнет.

Жене тоже казались ерундой такие мелочи, как подушка. Господи, да они ведь уже сто раз на дне морском могли лежать, до того ли!

– А… как они вообще-то сюда попадают? – осторожно поинтересовалась она. – Ну, рыбаки эти?

– Мы вертолета дождемся, – мгновенье помедлив, ответил Юра. – Они на лодках попадают, а нас вертолет заберет.

– Думаешь, нас заметят? – так же осторожно спросила Женя. – Нет, Юра, я совсем не боюсь, но…

– Туман развеется – и заметят, – ответил он. – Не век же он будет туманиться. К тому же у меня ракетница есть. Выстрелим, как только вертолет услышим.

Юра показал Жене ракетницу, похожую то ли на обрез, то ли на старинный дуэльный пистолет, и зачем-то объяснил, как ее надо держать и на что нажимать.

– А ты? – насторожилась Женя. – Разве я буду стрелять?

– Да на всякий случай, – улыбнулся он. – Что ты сразу пугаешься? Звери здесь исключительно безобидные – зайцы, лисы. В крайнем случае, росомахи.

Женя почему-то была уверена, что в тайге должны быть медведи и рыси, но спорить с ним не стала. Поджав ноги, она сидела на своем топчане, на лапнике, и смотрела, как, присев на корточки у печи, Юра подбрасывает в огонь березовые ветки потолще.

Рукава его свитера были подтянуты до локтей, он почти прикасался к дышащим углям тонкими, гибкими пальцами, как будто не чувствовал жара. Отсветы огня неровно ложились на его лицо, усиливая и без того заметную выразительность черт – не плавных и не жестких, а… Женя не знала, как назвать черты его лица. Все по отдельности, пожалуй, еще могло показаться суровым – сжатые губы, твердый абрис щек. Но общее впечатление было другое, а какое – она не понимала…

– Вскипела вода, – сказал Юра, услышав бульканье в большой жестяной кружке, стоящей на печке рядом с котелком. – Я побреюсь пока, а ты чай себе завари. Или ягоды, если хочешь. Только мне не заваривай, я сам потом.

Он перелил немного кипятка в какую-то жестянку.

– Что-что ты сделаешь? – не поверила своим ушам Женя.

– Побреюсь, – повторил он. – Воды же много, останется на чай.

Вид несессера с бритвенным прибором привел ее в состояние легкого столбняка. Потом она расхохоталась так, что слезы потекли по щекам.

– Юра!.. – смеялась Женя. – И что, ты всегда носишь с собой такие вещи? Или только на льдину берешь?

– Только на дежурство, – несколько смущенно объяснил он. – Ну, я же не знаю никогда, вдруг на сутки задержаться придется.

– А сутки небритым ходить ты, выходит, не можешь? – поинтересовалась Женя. – Впечатляет!

– Мне, знаешь, один мой друг вот точно так же сказал, – вдруг улыбнулся он. – Что, мол, впечатляет. Хотя чем уж это так должно впечатлять, между прочим? Ну, захватил с собой. Здесь же, смотри, и нож есть, не только…

– Не оправдывайся, – махнула рукой Женя.

Пока он брился, стоя у «буржуйки», она насыпала сухих ягод в другую кружку, залила кипятком, отхлебнула, не дожидаясь, пока настоится отвар.

– Вообще-то удивляться не приходится, – медленно произнесла Женя. – На тебя раз взглянуть… Ты и в кафе тогда очень органично смотрелся, в костюмчике-то! А что это, кстати, за девушка с тобой была?

– Это жена моя со мной была, – ответил Юра, насыпая заварку в оставшийся кипяток. – Я в тот вечер как раз предложение делал.

Женя замолчала. Известие о том, что у него есть жена, совсем ее не обрадовало. Но в конце концов, что это меняет – здесь и теперь?

Он отошел от «буржуйки», сел на свой топчан под окном, посмотрел ей в глаза и вдруг улыбнулся.

– Что ты? – удивилась Женя и машинально поправила волосы.

– Ты в гляделки не играла в детстве? – спросил Юра. – Мне, знаешь, тогда показалось в кафе, что ты мне прямо вслух сказала…

– А что? – заинтересовалась она. – Что же я тебе сказала?

– Да что… Что хам вы, дескать, Юрий Валентинович, а за мной вот летчик ухаживает. А что еще ты мне могла сказать, за все хорошее?

– Правда! – засмеялась Женя. – Что-то в этом духе и сказала ведь, честное слово! А как ты догадался?

– Говорю же, в гляделки в детстве играл.

– А я не играла, – наморщив лоб, попыталась вспомнить Женя. – Это как?

– Да очень просто. Смотрят друг другу в глаза, стараются не засмеяться, а мысленно что-нибудь говорят. И надо догадаться, что. Мы с сестрой часто играли.

– Давай сейчас поиграем, – тут же предложила Женя. – Ну давай, Юра! Суп готов, чай вскипел, ты побрился. Какие у тебя еще дела? Давай в гляделки!

Он опять улыбнулся и кивнул, глядя Жене прямо в глаза. Она постаралась придать своему лицу серьезное выражение, хотя, конечно, ей тут же захотелось смеяться.

Юрины глаза смотрели на нее, отсветы огня дрожали в них, синея. Женя почувствовала, как улыбка сама собою сходит с ее губ.

Она не знала, что он видит сейчас в ее глазах. Но для нее все исчезло, ничего она не видела, кроме этой темной синевы, от которой сердце у нее перевернулось. И хотела только одного: почувствовать его, всего его почувствовать сейчас же…

– Я тоже, – негромко сказал Юра. – Иди ко мне.

Глава 9

– Зачем ты разделся? – услышал он ее шепот в полумраке. – Тебе же холодно…

– Не холодно. – Юра крепче обнял ее, прижал к себе. – Это чтобы лучше тебя чувствовать, – добавил он низким голосом.

Женя тихо засмеялась, чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо. – Серый Волк, а, Серый Волк, – спросила она, – а почему же мне с тобой так хорошо?

– А это чтобы ты меня целовала!

Он ощутил прикосновение ее губ к своему плечу, к груди и закрыл глаза. Но тут же ему стало жаль, что не видит ее в эти секунды, и он сам стал целовать тонкую светлую ложбинку на ее затылке, голову, склоненную к его груди… Он чувствовал растерянность и невольно сдерживал себя.

– Ты чего боишься? – неожиданно спросила Женя, поднимая голову.

Юра удивился: как она ощутила в нем эту растерянность, которую назвала страхом?

– Я не боюсь. – Он улыбнулся облегченно и положил руку на ее голову, снова прижал к своему плечу. – Я тебя люблю.

Эти слова сорвались непроизвольно, но это было единственное, что он хотел сейчас сказать. Женя вздрогнула едва ощутимо, и все-таки он почувствовал этот легкий трепет, прошедший по ее телу.

– Не сердись на меня, – шепнул Юра. – Так быстро все…

Он и в самом деле понимал, что все получилось очень быстро, и стыдился этого перед нею. Ему казалось, Женя не могла не заметить, как сильно он ее хочет, как весь дрожит от этого желания. Ни одна женщина не возбуждала его так сильно, Юра сразу почувствовал это, как только они оказались в избушке, как только напряжение перед лицом опасности, не отпускавшее его на льдине и потом, в пещере на берегу, немного спало.

Наверное, это с самого начала было так – с первой минуты, когда она вошла в ординаторскую и взглянула на него своими светлыми глазами, веселыми и холодноватыми одновременно. И когда шла по небольшому залу корейского кафе – невозможная, блистательная, как магнитом притягивающая женщина. Но тогда он думал совсем не о том, злился на всех и вся, маялся душою – и не понял…

А теперь он просто хотел ее, так вожделенно и неуемно, как будто сто лет не был с женщиной. Он едва сдерживал себя, раздевая ее вчера сонную, руки дрожали, сжималось горло. Но будить все же пожалел. Да это ведь и не сон был у нее, а тяжелое забытье…

Ему казалось, что Женя не может не чувствовать грубости его желания; у него губы пересыхали и челюсти сводило.

И когда он позвал ее, притянул за руку, стал целовать, больно придавливая губы, когда прижимал ее к себе, другой рукой стягивая брюки, когда он уже ни о чем не мог думать, – тогда ему еще больше казалось, что ей неприятна жадная торопливость его движений.

Но он не мог в эти минуты рассуждать, растягивать удовольствие для себя и для нее. Она нужна была ему вся, и немедленно, весь он рвался из себя, и в глазах темнело.

Юра сам не помнил, как разделся – стянул свитер, тельняшку, торопливо стоптал брюки. Женя уже лежала на топчане и, приподнявшись, помогала ему делать то, что он хотел: тоже что-то стягивала с него, расстегивала… На секунду она коснулась рукой его голого живота – и Юра задрожал весь, чуть не вскрикнул от близости ее руки. Почувствовав это, она медленно опустила руку ниже, провела ладонью, чуть сжала пальцы…

Он метался, лежа на спине, всего себя чувствуя в ее ласкающей ладони. К той минуте, когда Женя наконец отпустила его, прижалась всем телом, – ему уже мало осталось времени, он уже не мог долго… Все так быстро получилось, она ничего, наверное, не успела…

И вдруг, в эти стремительные мгновения, когда он наконец добился того, чего хотел всем телом, всем собою, – Юра почувствовал, что все изменилось.

Как будто желание вышло из него, вылилось со стоном – физическое, изматывающее желание – и вместо него пришло что-то другое; за этот краткий миг он не успел понять, что же.

И вот теперь, лежа на его плече, Женя смеялась: «А почему же мне с тобой так хорошо?» – и он понимал, о чем она спрашивает. Конечно, хорошо ей было вопреки его спешке… И он сказал: «Я тебя люблю», – раньше, чем успел понять, что это правда.

То, что налетело на него таким вихрем, сразу проявившись только как обычная, хотя и очень сильная, мужская тяга, – было, оказывается, просто любовью.

Оттого Юра и растерялся сначала: не ожидал… Он ведь знал любовь – любил Сону, его любили женщины, такие же разные, как их полузабытые лица. И в каждой из них его привлекала новизна – не только телесная, но новизна чувств, с ними связанных. Даже в Соне – этот мрамор, который он смог сделать теплым, живым… Но в том, что он чувствовал теперь, не было и следа новизны, столь прекрасной и желанной в отношениях с женщинами.

Наоборот: Женя еще только положила руки ему на плечи, обняла за шею, погладила затылок, – а ему показалось, что это было с ним всегда и никогда не будет по-другому. А теперь, когда она лежала у него на плече и дышала ему в самое сердце, – это чувство стало таким острым, таким пронзительным, что Юра не мог пошевелиться, как от боли.

Наверное, Женя почувствовала его напряжение – чуть отодвинулась, поцеловала почему-то в ухо, сказала негромко:

– И я тоже не понимаю, что со мной. Лучше не думать, Юра… – И добавила другим голосом: – Какая тельняшка у тебя красивая, ты в ней как кот Матроскин!

Тельняшка была расстелена под нею, поверх пихтового лапника; Юра не помнил, когда это сделал. Но Женин голос словно освободил его.

– Это мне на флоте подарили, – улыбнулся он, переводя дыхание. – Я у них там работал однажды, вот и подарили на память.

Она стала расспрашивать, что это за работа была. Сначала ему показалось, что Женя просто старается не касаться того, о чем «лучше не думать», поэтому говорит о постороннем. И вдруг он с удивлением заметил, что ей в самом деле интересно то, что он рассказывает.

И с не меньшим удивлением почувствовал, что сам увлекается рассказом, вспоминая эту давнюю историю – когда взорвались снаряды на военном корабле и его вызвали прямо из больницы…

Штормит, никто не обращает на это внимания, а ему кажется, что из-под ног ускользает палуба после двух бессонных суток, и вот наконец все кончилось, всех раненых отправили вертолетом, к борту подходит катер, чтобы отвезти его на берег, и вдруг капитан второго ранга Опенченко выносит ему эту тельняшку…

Женя слушала, обхватив руками коленки. Щеки ее раскраснелись, хотя «буржуйка» постепенно остыла.

– Как удивительно, Юра… – сказала она, когда он замолчал.

– Что удивительно? – не понял он.

– А ты можешь сказать, зачем ты все это делаешь? – спросила она вместо ответа.

Юра усмехнулся:

– Могу. Но не скажу.

– Почему?

– Да потому что такие вещи не говорят, Женечка, – улыбнулся он. – Этого не надо говорить, а то этого не будет.

– Да я понимаю… – медленно произнесла она. – Оденься, Юра, милый мой! Смотри, побелел весь от холода… И чай твой остыл. Что это ты там заварил такое – смотреть страшно!

– А ты наоборот – горячая, как печечка! – Он на секунду прижался лбом к Жениному плечу, потом быстро заглянул в ее глаза, светло и тайно мерцающие в полумраке. – Одеваюсь, родная моя. Сейчас протопим снова. И как только они жили с этими «буржуйками» в революцию, не знаешь? Я бы, наверное, лучше до смерти замерз, чем по сто раз за ночь от тебя отрываться.

Женя давно уже уснула – мгновенно, и правда как ребенок. Только что обнимала его, прижималась всем телом, на плече у него отдыхала после его ласк, страстных и долгих. И вдруг потерлась виском о его руку и затихла – и Юра увидел при свете тусклой луны, пробившемся в окошко, что она спит, чуть приоткрыв рот.

Он осторожно вытащил руку из-под ее головы, подложил вязаную шапку ей под щеку, накрыл Женю своей курткой и, неслышно ступая, вышел из избушки.

Тишина стояла такая, какой он не слышал никогда. И далекий плеск волн у берега был частью этой тишины – так же, как гул высоких аянских елей у самой опушки. Снег постепенно съедался густым бесконечным туманом и все-таки был еще глубок; вдвоем с Женей они еле вытоптали тропинку к роднику.

Юра сел на широкий пенек у самой двери, достал из кармана кисет с махоркой, тоже оставленный на стане рыбаками. Это, конечно, люди… От самосада горло продирало, как от перца, но лучше уж такой табак, чем никакого. Он вспомнил, как в Ткварчели все готов был отдать за одну затяжку, когда выходил из операционной и чувствовал, как руки сразу же немеют, потому что он наконец позволяет им расслабиться.

Абхазия вспомнилась так отчетливо, что Юра чуть не вздрогнул от ясности этой картины, мгновенно вставшей перед глазами. Он невольно оглянулся – и тут же понял почему: подумал, вдруг Женя сейчас выйдет к нему, и тогда он расскажет ей о том, о чем до сих пор никому не мог рассказать, потому что об этом невозможно говорить, потому что слова фальшивят и стыдно их произносить…

Но она спала в темноте избушки, приоткрыв губы, опухшие от его поцелуев, а картина стояла перед его глазами по-прежнему. И, вздохнув, Юра вгляделся в отчетливые контуры своих воспоминаний, представляя, что пересказывает их Жене.

Он только старался не думать, как будет вспоминать потом – один, совсем без нее…

В Абхазию его, конечно, сманил Годунов.

– Юрка! – надрывался его голос в телефонной трубке. – Ты что, совсем охерел? Доктор Чехов офигительный, да? Сидишь на своей каторге, как будто тут тебе делать нечего!

– Ты говори, Боря, говори. – Юра улыбался, представляя круглые от возмущения Борькины глаза и встопорщенный «ежик» у него на макушке. – Чего зря орать-то, ты говори толком: что случилось?

– Да что случилось, у вас телевизора там нету, что ли? Война в Абхазии случилась!

– Так ведь не в Москве же, – уже нарочно дразня Годунова, сказал Юра. – Ты же из Москвы звонишь?

В ответ последовала целая матерная очередь – впрочем, не злобная.

– Ты, короче, давай бери отпуск и прилетай! – прокричал Борька. – Оплачивают же тебе хоть раз в году дорогу? Прилетай, Юрка, дело есть, на месте расскажу!

После целой череды произошедших подряд землетрясений – в Армении, Таджикистане, Иране, Турции – Годунов занимался тем, что организовывал службу спасения при Красном Кресте. Видно, не шли у него из головы швейцарские собачки… Из комсомола он давно ушел, из-за чего, кажется, и развелся с женой. Он смертельно обиделся на Юру, когда тот неожиданно уехал на Сахалин; Борька даже не звонил ему все это время.

И вот позвонил наконец и орет так, как будто не было ни обиды, ни долгого молчания. А Юра слушает его голос в телефонной трубке и улыбается – хоть и мат, какая разница.

Борька, конечно, не удержался и все объяснил сразу, по телефону.

– Там, понимаешь, пацан потерялся, – сказал он. – Наш, московский, семнадцать лет. В пединститут только что поступил, поехал на лето к дедушке на море. Ну и влип… Два месяца уже ни слуху ни духу, мать мечется, а никому, конечно, дела нет. На нас наконец вышла, на Красный Крест. Ты сам подумай, Юра, – кричал он, – кто ж его искать будет, пацана ее, когда там сплошная геополитика, а на людей всем плевать? Слышишь ты, Юр?

– Слышу, – ответил он. – А пустят нас туда?

– Это не твоя забота, – гордо заявил Борька. – У нас все схвачено, приедешь – расскажу подробно. Так ты когда сможешь быть? Мне ж командировку на двоих выписывать надо!

– Семнадцатого октября, – сказал Юра. – Раньше чем за три дня никак мне не успеть, Боря.

Трудно было представить, что можно кого-то найти в том лихорадочном, смертельном хаосе, в который превратилась за два месяца Абхазия.

В деревне Джгерда никто не мог сказать, куда девался Жора Латышев. Не было и дедушки-абхазца, к которому внук приехал еще в августе. По всем дорогам текли из горных сел людские потоки, их останавливали на пограничных постах, пытались хоть как-то удержать, но никто не хотел возвращаться туда, где шла война, где смерть уже превратилась в безумие вне законов и правил и не разбирала ни возраста, ни национальности.

Им-то с Борькой было полегче: пограничники помогали с той самой минуты, когда добросили вертолетом до Гудауты. Потом, по специальным паролям, помогали военные по всей линии фронта, которую они прошли за неделю. Но мальчика Жоры из Москвы не было нигде, и помощь оказалась бесполезной.

– Вам, ребята, в Ткварчели надо пробираться, – наконец посоветовал командир погранпоста на реке Псоу. – Туда все беженцы стеклись из деревень. Как в ловушку… Может, найдете вашего пацана.

Так они оказались в шахтерском городе Ткварчели, само расположение которого – в ущелье – наводило на мысль о западне.

И, конечно, по закону бутерброда именно здесь они и нашли Жору Латышева! Хотя – почему же по закону подлости? Могли ведь и вовсе не найти.

Жора был тот самый мальчик, которому лучше бы вообще не уезжать от мамы: нескладный, как подросток, вечно наступающий кому-нибудь на ногу и мешающий пройти. Но, наверное, благодаря именно этим своим качествам он не испытывал ничего похожего на страх.

– Вы совершенно напрасно побеспокоились, – вежливо заявил он своим одуревшим от военного пути спасателям. – Конечно, это мама подняла шум! Но ведь она по-женски подходит. А мне как будущему психологу даже необходимо побывать в такой ситуации.

– Дома тебе необходимо побывать, и поскорее. – Годунов не нашелся с ответом любознательному мальчику. – Хороша ситуация для психолога – бомбежки! Завтра же отправим тебя вместе с дедом, и чтоб духу твоего тут не было.

Юра только улыбался, слушая эти переговоры.

Старый абхазец оказался мудрее внука и не стал спорить с Годуновым.

– Что с людьми делается, да? – качал он головой. – Жили как добрые соседи, кому было плохо? Вай-вай…

– Да, дед, людей похлеще трясет, чем землю, – соглашался Годунов.

Жору с дедушкой отправили из Ткварчели первым же пограничным вертолетом. А следующий вертолет с беженцами и ранеными сбили над селом Лата.

Гринев не полетел ни первым, ни вторым вертолетом.

– Я, знаешь, Борь, останусь, пожалуй, – сказал он. – Все равно отпуск еще, а сюда с таким трудом попали. Жалко улетать.

– Это точно, – согласился Борис. – Пробивались-пробивались – и здрасьте-пожалуйста, лети обратно. Остаемся, Юр.

– А ты-то зачем? – возразил было Юра. – Я в больнице пока поработаю, а тебе тут что делать?

– Ну и я с тобой в больнице, – широко улыбнулся Годунов. – Шприцы буду подавать, или что там у вас делают? Не волнуйся, найду себе занятие. Побудем до снега, пока перевалы не закроются.

Перевалы закрылись в начале декабря, а Юра с Борисом так и не собрались улететь из Ткварчели. Тот круговорот, в который они по своей воле попали, не давал возможности все бросить в один день.

Город оказался в блокаде вместе со всем человеческим интернационалом, который попал в эту западню. В горах лежал снег, побережье контролировалось грузинскими войсками, бомбили постоянно, а российские воинские части почему-то никак не могли прорвать блокаду, хотя все время казалось, что это вот-вот произойдет.

– Это, Юрка, политика называется, – матерился Годунов. – Нам с тобой не понять!

Впрочем, скоро он тоже, как и Гринев, перестал размышлять о политике. Здесь, в темном и холодном Ткварчели, ее быстро начинали воспринимать примерно так же, как стихийное бедствие, причин которого все равно не доищешься. А если и доищешься, что это даст?

Были более актуальные размышления – например, как прожить без света, воды и тепла. А особенно: как работать врачам, когда основной медикамент – зеленка, в операционной плюс три, и свет в больнице дают на час в сутки, потому что на большее не хватает солярки?

Когда свет погас во время операции впервые, Юра почти растерялся. Он как раз вылущивал осколки кости из загноившейся рваной раны.

– Все, дедушка, все, – негромко приговаривал он. – Надо все достать, ничего не поделаешь, а то гангрена начнется, ногу придется резать…

Лежащий на столе старик изо всех сил старался не стонать, но сдерживаться ему было трудно, потому что стакан спирта все-таки не мог заменить наркоз, а новокаин остался только для раненых детей.

Громко выругался в неожиданно наступившей кромешной темноте Валера Аршба, ассистировавший Гриневу во время операции.

Валера когда-то закончил Второй московский мед, но, вернувшись домой, по специальности работал недолго: включился в семейный бизнес, купил корабли в Сухумском порту и зарабатывал на «жить по-человечески» устройством морских круизов. Когда началась война, Валера корабли свои продал, на все деньги купил оружие для воюющих, семью отправил в Турцию, а сам приехал врачом в ткварчельскую больницу.

Он был отличным парнем, нельзя было только заговоривать с ним о дружбе народов.

Но в конце концов, его можно было понять. Это Юре нетрудно было догадаться, что не бывает правых и виноватых в гражданской войне и что невозможно установить, кто выстрелил первым, а кто просто защищался. Валера же приходил в ярость при одном упоминании о том, что все люди – братья. Особенно после того как был сбит вертолет над селом Лата, а в Ткварчели дети стали падать в голодные обмороки.

Юра никогда не видел до сих пор, как слепая, нерассуждающая ненависть захлестывает людей, и ему не по себе становилось, когда он понимал, что это чувство пришло в повседневную жизнь всерьез и надолго.

– Суки, что делают, а?! – воскликнул Валера в темноте операционной.

Застонал раненый. Гринев молчал. Он не знал, что ответить Валере, но думал не об ответе, а о том, что на операционном столе лежит человек с открытой раной.

Дверь операционной скрипнула, пахнуло холодным воздухом.

– Ты здесь, Юр? – услышал он и ответил в темноту:

– А где мне быть? Боря, я ничего не вижу.

– Надо думать! – хмыкнул Годунов.

Операционная тут же осветилась неярким желтым светом: Борис включил фонарик.

– Только в глаза мне не свети, – предупредил Юра. – Свети на руки.

Оказывается, у Борьки в руках было целых два фонарика. Он высоко поднял их над столом и скрестил лучи над операционным полем.

– А ты говорил: «Пижон, американским фонариком понтуешься!» – приговаривал Борька.

– Разве я такое говорил? – удивился Юра.

– Ну, может, и не ты. Плохой разве коповский фонарик? Нью-йоркская полиция говна не держит!

Он что-то еще болтал бодрым тоном все время, пока Юра стоял над раненым. Но как только операция закончилась, Борька побледнел так, что это было заметно даже в полутьме.

– Я на улицу выйду, Юр, воздуха дохну… – судорожно сглатывая, пробормотал он. – Ну и амбре тут у вас от гноя!

Когда Юра вышел к нему на крыльцо, Годунов выглядел уже посвежее: ввалившиеся от скудного блокадного рациона щеки слегка порозовели. Гринев сел с ним рядом, тоскливо спросил:

– Покурить нет у тебя, конечно?

– Возьми, я тебе полсигареты оставил, – ответил Борька. – Меня от курева мутит что-то… Что ж мы делать будем, а, Юра? – Да что, – пожал плечами Гринев. – Что и теперь. Ты можешь предложить что-нибудь более радикальное?

– Я о том и говорю, – кивнул Борис. – Хоть мы тут костьми ляжем – толку-то? Сколько еще пограничники смогут весь город кормить? Еще немного, и дети с голоду помирать начнут. По двадцать грамм муки на сутки – это как? Главное, – загорелся он, – продуктов-то в деревнях до хрена, привезти не на чем! Я сейчас только в администрации был. Смотрит, гад, ясными глазами: «Нэту бензина, понимаешь, дорогой?» – а у самого братья по всему городу на «Жигулях» гоняют… Как будто никто не видит!

– А ты спрашиваешь, что делать будем, – усмехнулся Гринев. – Свечи надо достать для операционной.

– Мы с тобой завтра на водосборник съездим, глянем, правда ли, что он охраняется, – сказал Борис. – А то мне сдается, что нету там никакой охраны, брешет начальничек. Тогда ж ведь и бомбить не надо, кинуть какую-нибудь отраву в водосборник, и дело с концом. – Он помолчал и выговорил наконец: – Пора нам с тобой валить отсюда, Валентиныч…

– То есть?

– Да ты послушай! – заторопился Годунов. – Ну что мы тут сидим с тобой, как Чип и Дэйл? Все, Юрка, ничего не может больше сделать Красный Крест! Даже на начальничка-гада повлиять. Он мне скажет: а кто тебя сюда звал? – и будет прав. Фиг ли ему объяснять про Женевскую конвенцию и добровольную помощь! Вывозить отсюда надо людей. Технику подогнать к ущелью, поставить коридором, чтоб не перестреляли всех по дороге. Баржи к берегу, военными кораблями их прикрыть и людей вывезти морем.

– Стратег ты, Боря, – невесело усмехнулся Гринев. – Лампа ты моя бестеневая! Президенту напишешь?

– Что я, дурак? – обиделся Борька. – Наше дело – наводку дать, а МЧС уж пробьет… Теперь все-таки не то, что раньше было, такого беспредела, как в Армении, все-таки нету. Что мы, зря четыре года долбаем эту стенку? Я, Юр, еще ведь и в Приднестровье насмотрелся весной… Всяким возможностям есть предел, вот и нашим настал. Собирайся, Валентиныч, – сказал он. – Тем более и отпуск твой кончился давно. Отдохнул, и хватит… Проверим завтра водосборник – и пора. Я не я буду, если через месяц на баржи всех не погрузим!

– Ладно, – кивнул Юра, вставая. – Пойду, пока бомбить не начали, там уже следующего привезли.

Собрались они, конечно, не завтра, и даже не послезавтра, но Годунов оказался прав…

Юра вздрогнул, почувствовав Женины руки на своих плечах. То ли он задумался так глубоко, то ли она вышла совсем неслышно, обняла сзади.

– Почему же ты не спишь? – спросила Женя, наклоняясь к нему.

– Не знаю. – Юра отбросил докуренную до комочка самокрутку, щекой прижал Женину руку к своему плечу. – Не спится, вспомнил…

– Что ты вспомнил? – Она села рядом на широкий пенек. – А ты мне расскажи – и забудешь.

– Ты думаешь? – улыбнулся он. – А может, я не хочу забывать?

– Значит, не забудешь, – не стала она спорить. – Но ты расскажи, Юра. Я все равно спать не могу, когда ты так сидишь один…

А он не сидел один. Он был с нею, даже когда ее не было рядом. Впервые в жизни Юра не чувствовал одиночества, и ему было так хорошо, как никогда в жизни.

Глава 10

Женя шла вслед за Юрой к морю. В тех местах, где спуск становился круче, он останавливался, подавал ей руку и ждал, пока она съедет на корточках по скалистому склону.

Было уже совсем тепло, она даже куртку расстегнула. Но от тепла туман становился еще плотнее, опускался ниже, обволакивая все вокруг.

И Жене хорошо было идти в этом сплошном тумане. Очертания деревьев и скал казались нереальными, таким же нереальным казался весь мир. И вся ее прошлая жизнь была теперь еще менее реальна, чем эти скалы и деревья… И сама она была так же мало похожа на себя прежнюю, как туманные абрисы предметов – на свои отчетливые прообразы.

Не было ни прошлого, ни будущего, все растворилось в тумане, и осталась только Юрина рука, за которую Женя то и дело хваталась, спускаясь к воде залива Мордвинова. Держа ее руку в своей, Юра слегка сжимал пальцы, и она сразу чувствовала их незаметную гибкую силу.

Они наконец спустились к самому берегу. Ни неба, ни горизонта не было видно в сплошной белесой мгле. Но все-таки было заметно, что льда уже нет у берега. Прибей сюда льдину не три дня назад, а сегодня, им пришлось бы добираться вплавь.

Юра подошел к самой воде, чтобы забросить донку, а Женя замешкалась, снимая сапог, в который попал камешек.

Она смотрела, как он идет, не оглядываясь – невысокий, сутулится немного, а походка легкая, и ветер почти не треплет волосы.

Женя вспомнила, как впервые прикоснулась к темно-русым Юриным волосам, провела ладонью ото лба к затылку. Они были сухие и жесткие, как трава, и такие же живые – невозможно руку отнять…

Пока она вспоминала об этом, Юра отошел на десять шагов, не больше, и сразу исчез в плотном тумане. Женя взглянула туда, где он только что стоял, и ей стало страшно.

Туман был хорош, когда отделял от нее прошлую жизнь. Но когда Юра исчезал в нем – это было уже совсем другое…

Она не стала вынимать камешек из сапога, а быстро пошла к воде, разрывая туманную завесу.

– Ну что, – спросил Юра, когда Женя остановилась рядом с колышком, к которому он привязал леску, – о чем будем просить золотую рыбку? Как положено, корыто сначала попросим, или уж сразу – хочу быть владычицей морскою?

– А вот попрошу я ее, – засмеялась Женя, – чтобы туман себе туманился и туманился хоть сто лет, и больше ничего мне не надо.

Она заметила, как сразу переменилось его лицо: черты застыли, сделались жесткими, губы сомкнулись в ровную линию. Даже серебристые отсветы на висках стали заметнее.

– Что ты, Юра? – тихо спросила Женя.

Он тряхнул головой, словно отгоняя навязчивое видение, и сказал:

– Ничего. Ничего, Женечка, – повторил он тверже и улыбнулся. – Так… Барахтается в тине сердца глупая вобла воображения.

Женя вздохнула с облегчением: все-таки не придется сейчас об этом говорить…

– Что-что ты такое цитируешь? – оживленно спросила она. – Я не узнаю.

– Да Маяковского, – ответил он; в его голосе, кажется, тоже прозвучало облегчение.

– Ты Маяковского любишь? – удивилась Женя. – Раннего, наверное?

– Почему? Всякого, – пожал он плечами. – А что, ты тоже думаешь, что ему лучше бы умереть красивым, двадцатидвухлетним?

– Не знаю… – протянула она. – Я вообще только про крошку сына у него люблю, и про зверика из Америки. А остальное… «Я не сам, а я ревную за Советскую Россию»! Это что, от большой любви так пишут, по-твоему?

– Это, по-моему, от большого отчаяния, – улыбнулся Юра. – Надо же чем-то прикрыться, если знаешь, что ни Татьяну Яковлеву никогда в Советскую Россию не привезешь, ни сам в Париже с ней не останешься…

– Конечно, ему бы Лиля Брик показала Татьяну Яковлеву! – хмыкнула Женя. – А Лиля, по-моему, магнетическая была женщина, правда? Я про нее читала. Она ведь некрасивая совсем, даже на молодых фотографиях, а мужики умирали, да еще какие! Выходит, знала, как с ними надо…

– Еще бы, – усмехнулся Юра. – Она и в старости такая была. Мне лет шесть было, когда первый раз ее увидел, и то почувствовал.

– А ты ее видел? – заинтересовалась Женя. – Расскажи, Юр, интересно же! А где?

– Бабушка к ней ходила время от времени. – Женя заметила, как особенная нежность мелькнула в его глазах, как будто свет вспыхнул внутри, и синева сразу стала заметна. – И меня с собой брала, как обычно.

– Ого! И что?

– Пришли к Лиле на Кутузовский, ее, кажется, дома не было. Или выходила куда-то на минуту, я теперь подробности забыл. А на вешалке висела такая зеленая ее шубка. И я эту шубку до сих пор помню. То есть даже не шубку, а другое… Ну, понимаешь, – объяснил он, – только на шубку достаточно было посмотреть, и сразу воображение начинало работать, что-то такое начинало с тобой происходить… Даже со мной, хоть я-то в шесть лет вряд ли понимал, кто она такая. Но все равно: стал почему-то представлять зверя какого-то необыкновенного, из которого эта шубка сделана… И в ней самой то же было. Внешне ничего особенного, и правда некрасивая. Но так смотрела на тебя, с таким интересом, как будто ты – это не ты, а какой-то необыкновенный человек. Конечно, сразу и старался… Хоть казаться лучше, чем ты есть. Великие силы будила в мужчинах! – засмеялся Юра. – Вот и весь секрет ее магнетизма. Я тогда, помню, весь вечер потом зверя этого рисовал, хоть мне бабушка и сказала, что это песец крашеный, подарок Лиле от Сен-Лорана. Так что, видишь, даже меня проняло, при полном отсутствии таланта. Что же о Маяковском говорить!

– А ты думаешь, – удивленно спросила Женя, – что у тебя отсутствует талант?

– Конечно, – в свою очередь удивился он. – Слуха – ноль, рисовал с детства так, что даже бабушка ничего не смогла обнаружить, хоть и очень, наверное, старалась. Рифмочки придумывал исключительно в период полового созревания, чтобы девочек охмурять. И то – на уровне «ботинок-полуботинок». Вот Полинка, та у нас талантливая. Младшая сестра.

Женя расхохоталась, услышав про рифмочки.

– Ох, Юра… – сказала она. – Да разве в этом дело?

– Женька, клюет давно! – вспомнил он. – Или о талантах беседовать, или рыбу ловить на ужин!

Пока он вытягивал леску с бьющейся рыбой, Женя вдруг вспомнила…

– Слушай, Юра, – спросила она, – а какое сегодня число?

– Седьмое апреля. А что?

– Да вообще-то ничего… Понимаешь, у меня же день рожденья сегодня. А я не только число – все на свете забыла.

– Же-еня! – воскликнул Юра, и она снова с дрогнувшим сердцем увидела этот любимый проблеск синевы в его глазах. – Ну разве так можно? Тьфу ты, елки-палки!

– Да что такого страшного случилось? – сказала она, глядя в его расстроенное лицо. – Что за праздник такой великий?

– Это кому как, – возразил Юра. – Тебе, может, и не праздник, а я очень даже рад, что ты на свет появилась. Видишь, даже пошлости говорю от радости.

– Говори! – кивнула она. – Ну, говори, Юрочка, побольше говори мне пошлостей в подарок, а то ты все сдерживаешься зачем-то.

– Я больше не буду. Сдерживаться не буду… – Юра обнял ее, стал целовать в закрытые глаза, в виски, в губы. – Милая моя, хорошая моя, ненаглядная, единственная, сердце мое и жизнь, Женечка, счастье мое родное, как бы я жил, если бы тебя не встретил?..

Его голос срывался, и Женя почувствовала, как от звуков его срывающегося голоса у нее темнеет в глазах и сердце начинает биться быстрее, чем можно выдержать.

Она поняла, что сейчас заплачет, и сказала, чтобы удержать слезы:

– Вот и подарок, Юра… Лучше не бывает!

Слезы все-таки пролились, потекли по щекам. Юра губами поймал убегающую слезинку и прижал Женино лицо к своему плечу.

– Выпьем сегодня рыбацкую водку, – сказал он. – Пусть нас хозяева простят. Я им нож оставлю в подарок.

Уже когда шли вдоль скалы, про которую он сказал, что она называется Пила, – Юра вдруг нагнулся, что-то выковырял из песка.

– О! – обрадованно сказал он. – Смотри-ка, хоть что-то нашел тебе на память.

Он положил Жене на ладонь осколок перламутровой ракушки, похожий на многолучистую звезду. Осколок был обкатан морем, а посередине, тоже морем, наверное, было пробито круглое отверстие.

– Спасибо! – обрадовалась она. – И правда, подарок не хуже слов…

Женя расстегнула цепочку, на которой висел крестик, продела ее в дырочку и застегнула снова. Перламутровая ракушка неслышно звенела о серебряный крестик и чуть покалывала грудь.

– «Как узнать, кто милый ваш? – пропела она. – Он идет с жезлом, перловица на тулье, поршни с ремешком!» Это Офелии песенка, помнишь? Мама играла Офелию, а мне три года было, я тоже выучила, и все смеялись, что такая пигалица про милого поет…

– Пойдем, пойдем, – поторопил Юра. – Я, милая, может, и иду с жезлом, но не монах же все-таки!

Ей так хорошо было с ним, что она не могла представить: неужели этого не было всегда? И не хотела представлять, что этого может не быть…

Ей хорошо было, когда он целовал ее, ласкал, горячил любовью, и когда просто сидел рядом, подбрасывал дрова в «буржуйку», а огонь высвечивал глубокую синеву его глаз, и когда рассказывал о чем-нибудь… Как тогда, ночью: она проснулась, увидела, что его нет, вышла из избушки и почувствовала, как нерадостно он думает о чем-то в одиночестве.

Женя видела, что Юра хочет говорить, ей о чем-то говорить. А она хотела только слушать его, и ничего не было для нее важнее. Про Абхазию, про то, как тяжело понимать, что ничего ты не можешь сделать, что всех твоих сил мало против слепой волны человеческой ненависти…

Женя слушала, положив голову Юре на плечо, чувствуя легкий запах дыма от его волос, и понимала, что никогда не видела такого человека и не увидит больше никогда. Потому что он один такой на белом свете – с этим сочетанием нежности и силы, и трепетности, и воли, и власти над жизнью, и беззащитности перед собственным сердцем… И если бы не множество случайных обстоятельств, начала которых невозможно теперь найти, – они так и прошли бы мимо друг друга…

Женя вздрогнула, представив, что это могло случиться.

Но этого не случилось, и вот они сидят в избушке с низким потолком, на острове Сахалин, на краю бесконечного леса, на берегу бесконечного моря, пьют рыбацкую водку за день рожденья и смеются, наперебой рассказывая друг другу о детстве, о катке на Патриарших, о футболе во дворе писательского дома, когда на воротах стоял будущий премьер-министр, о маминых ролях в Театре на Малой Бронной, о сестрах, о летчике Котеночкине, о Склифе, о бабушке Эмилии и Джан-Тугане…

– Юра, – сказала Женя, – ты знаешь, мне не верится, что все это было со мной. Что была какая-то жизнь без тебя, и я даже… – Она помедлила, потом договорила: – Жила с каким-то человеком, думала, как себя с ним вести, чтобы он не взял слишком большой надо мною власти… Как глупо все, как невозможно!

Она заметила, что лицо его дернулось, словно от боли.

– Не надо ревновать к прошлому, Юра… – медленно произнесла Женя.

– Я не к прошлому ревную. – Юрин голос звучал глухо, он не смотрел ей в глаза. – Мне больно думать, что ты к нему вернешься.

– Да? – усмехнулась Женя. – Ты считаешь, что я к нему вернусь?

Он молчал. Потом поднял глаза – и лицо его показалось ей незнакомым. Ничего нельзя было понять по этому лицу, сколько ни играй в гляделки.

– А ты не думаешь, что у меня есть жена? – спросил Юра.

Его глаза были совершенно черными, без капли знакомого, изнутри идущего света. Женя растерялась, не зная, что ответить. И тут же почувствовала, как ее охватывает злость – на этот дурацкий вопрос, на то, что он, оказывается…

– Ты, значит, сидишь сейчас со мной и думаешь о своей жене? – сузив глаза, произнесла она. – Очень приятно!

– Я не думаю о ней, – не обращая внимания на ее интонацию, ответил Юра. – Но я думаю о том, что она есть.

Женя встала и, не говоря больше ни слова, вышла из избушки. Кричала вдалеке, в лесу, какая-то птица. Тяжелый, туманный воздух был полон вечерних звуков и шорохов.

– Всякое чувство долга должно иметь предел, – сказала она, не оборачиваясь, когда Юра вышел вслед за нею.

– Да.

Голос тоже был незнакомый; она вздрогнула не от холода, а от его жесткой и спокойной интонации.

«Я совсем его не знаю, – лихорадочно мелькнуло в голове. – Он и таким может быть, и ничего с этим не поделаешь…»

Он набросил на нее куртку, но Женя сердито тряхнула плечами, и куртка осталась у него в руках.

Все произошло так неожиданно и оказалось так страшно своей неотменимостью! Они оба не знали, что теперь делать. Больше невозможно было обходить разговор о будущем, но и говорить об этом они не могли…

Когда Женя вернулась в избушку, Юра сразу поднялся и, прикрыв дверцу печки, вышел. Час прошел, два – его не было. Она задула огонек в керосиновой лампе, легла на свой топчан и, затаив дыхание, прислушивалась к каждому шороху снаружи. И думала: он ведь ходит совсем бесшумно, все равно не расслышать…

Конечно, она не спала, когда наконец скрипнула дверь, но не обернулась, притворилась спящей. Наверное, Юра сидел у воды: свежий морской запах ворвался в избушку, словно нарушил гнетущую тишину. И Жене показалось, что сейчас все изменится: Юра сядет рядом на топчан, погладит по голове, и тогда она обернется, а он вставит пальцы в колечки волос у нее на лбу, как все время делал, смеясь, когда Женина голова лежала у него на плече…

Но он прошел к другому топчану, снял сапоги, лег.

Женя не знала, спит ли он. Ей казалось, что сама она заснуть не сможет. Она сглатывала слезы, ладонь держала у рта, чтобы не всхлипнуть, и чувствовала, что безысходная, как горе, тьма захлестывает ее, обволакивает, уволакивает…

Женя села на топчане и вздрогнула, прислушиваясь.

Всю ночь она спала рваным, тревожным и потому чутким сном. Она то проваливалась в какую-то черную мглу, то вырывалась оттуда. И вдруг, вырвавшись в очередной раз, услышала какие-то тяжелые шорохи прямо рядом с собою.

Она не поняла, что это такое, но так испугалась, что села на топчане, растерянно оглядываясь. Шорохи слышались из-за бревенчатой стены. Кто-то ходил рядом с домом, глухо ударяясь о бревна.

До сих пор Жене так хорошо было в их ненарушимом туманном одиночестве! И она как-то не осознавала: они ведь затеряны в бескрайнем лесу, через который, как Юра сказал, даже летом сюда и на вездеходе не добраться. И случись что-нибудь – некого звать. Просто нет кругом никого, и они совершенно беззащитны перед этим лесом, как недавно были беззащитны перед ледяным морем…

Женя всмотрелась в противоположный угол избушки. Юра лежал на спине, подложив руки под голову, лица его не было видно в темноте.

– Юра… – тихо позвала она, стараясь унять свою дрожь. – Юра, проснись… Там кто-то ходит, ты слышишь?

Ей было страшно, хотелось вскочить, броситься к нему. Но она помнила его жесткий голос и взгляд – и не могла…

Он мгновенно сел на топчане – кажется, еще даже не проснувшись, но уже расслышав эти шорохи за стеной. Да их и невозможно было не расслышать, так неожиданно и зловеще звучали они в ночной тишине.

Юра бесшумно поднялся и, не говоря ни слова, подошел к Жениному топчану, сел рядом с нею.

– Ты не бойся только, – обняв ее за плечи, прошептал он ей в самое ухо. – Не бойся, Женечка, милая, ничего страшного. Это, скорее всего, медведь, но он сюда не войдет.

– Как медведь?! – ахнула она. – Но ты же говорил…

Юра быстро зажал ей рот ладонью и снова прошептал, наклонившись:

– Женечка, ты только не говори громко. Он побродит немного и сейчас же уйдет.

Говоря все это, он крепче обнимал Женю за плечи одной рукой, а в другой уже держал ракетницу.

– Но что же мы будем с ним делать, Юра? – испуганно прошептала она.

– С ним? – улыбнулся он. – А что бы ты хотела с ним делать?

– Ох, Юрка! – Женя невольно улыбнулась. – Ну почему ты врал? Говорил же, что здесь медведей не бывает! Так я и знала…

– Ну, значит, летают крокодилы, раз товарищ лейтенант сказал. – Он улыбался этому старому анекдоту и смотрел на Женю так, как будто ее лицо было гораздо важнее жутких звуков за стеной. – Тильки нызэнько-нызэнько…

Она уже и сама понимала, что это, конечно, медведь. Слышно было даже тяжелое звериное дыхание и негромкое, но, как ей казалось, раздраженное рычание…

– Юрочка, – стыдясь себя, всхлипнула Женя, – я боюсь… Ты же не выйдешь к нему?

– Да что я, Илья Муромец? – Юра снова погладил ее по голове, как маленькую. – Куда я от тебя денусь? Будем здесь сидеть и ждать.

Он не успел договорить, как дверь дрогнула, затряслась – наверное, медведь наконец добрался до нее и теперь дергал ржавую ручку. Счастье, что снаружи дверь открывалась на себя, иначе он мог просто выдавить ее…

Юра огляделся, и Женя поняла, что он ищет. Но, как назло, в избушке не было ничего, чем можно было бы забаррикадировать вход. Даже стол был не стол, а просто прибитые к стене тонкие бревна.

Дверь дергалась, раздраженное рычанье становилось все громче, и Женя чувствовала, что больше не может сдерживать дрожь.

– Женечка, он точно не откроет, – быстро шепнул Юра. – Посмотри, какой крюк, его не вырвать! Но если все-таки откроет, то я дам ему войти, чтобы он выход нам не перекрыл, а потом выстрелю. И мы успеем выскочить, его здесь захлопнем… Ты поняла, что надо делать?

– Но мы же вместе выскочим, да, Юра? – уже со слезами спросила Женя. – Вместе же?

– Тебе на меня оглядываться не надо, я сам сориентируюсь, – ответил он по-прежнему шепотом. – Ты, главное, сразу в дверь, как только выстрел услышишь. Но этого ничего не будет, – повторил Юра.

Он говорил спокойно, но Женя видела привыкшими к темноте глазами, что лицо у него напряженное. Хотя, как она уже поняла, трудно было что-то понять по Юриному лицу, если он этого не хотел…

И тут, как будто подчиняясь его словам, медведь перестал дергать ручку. Он постоял еще немного у двери, рыкнул, ткнулся в нее и снова побрел вдоль стены. Словно в страшном сне Женя увидела, как потемнело тусклое окошко, заслоненное огромным медвежьим телом…

– В окошко он все равно не влезет, – словно угадав ее мысли, шепнул Юра. – Сейчас уйдет, еще немного потерпи.

Прижавшись к нему, вцепившись в его плечи, Женя слушала, как удаляются, затихают шаги, дыхание, рычание…

– Фу-у… – вздохнул Юра и весело сказал: – Я же говорил, что здесь медведей не бывает! Слышишь – нету же?

И тут Женя наконец дала себе волю – и сразу затряслась, как в лихорадке. Зубы ее выстукивали дробь, руки дрожали, она цеплялась за Юрин свитер, как одуревшая обезьянка. Все как-то слилось для нее: и то, что он сказал ей вечером, и эта жуткая рваная ночь, и звериное дыхание на расстоянии вытянутой руки…

Наверное, Юра почувствовал, что шутки больше не помогут. Он притянул Женю за руки, посадил к себе на колени.

– Все, все, родная моя, – тихо говорил он, покачивая ее на руках, как маленькую. – Кончилось все, моя хорошая, ничего страшного…

Женя обхватила его шею, сжала руки так, что ему, наверное, трудно стало дышать, и, всем телом прижимаясь к его груди, не в силах больше сдерживаться, в голос заплакала:

– Юрочка, миленький, не бросай ты меня, прошу тебя! Что же ты делаешь, Юра?!

Они уже целовались быстро, лихорадочно, не попадая губами в губы.

– Люблю тебя, Женечка… – Юрин голос срывался, прерывался поцелуями. – Так люблю тебя, жить без тебя не могу… Что ж я делаю, как же я буду?.. Милая моя, любимая…

«Буржуйка», конечно, уже остыла с вечера, но они этого не замечали. Общий огонь сжигал их изнутри сильнее, чем пробирал холод снаружи. Они лежали, прижавшись друг к другу, на Юриной расстеленной одежде и целовались с таким отчаянием, как будто каждый поцелуй был последним. Да так оно и было, они оба чувствовали это и не могли разомкнуть объятия…

Теперь, в эти минуты, Женя не думала вообще ни о чем. Даже о том, как хорошо ей с ним, как много в нем нетерпеливой мужской силы, от которой вся она вспыхивает изнутри ответным нетерпением.

С ним она впервые поняла, что все это ерунда – все, чему она хотела и, как ей казалось, сумела научиться. Все, чем, считалось, надо разнообразить интимные минуты, чтобы доставить мужчине удовольствие и получить его самой: менять позы, чтобы не приелись, искать эрогенные зоны, говорить, какие ласки нравятся, и спрашивать, какие нравятся ему, всегда оставаться обворожительной и немного недоступной…

Все это было неважно, а важно было другое, и с Юрой она впервые почувствовала это «другое» так ясно, что оно стало для нее важнее жизни.

Она в тот же вечер это поняла, когда он впервые поцеловал ее, а губы у него еще были сухие от морского ветра и царапали ее губы, щеки…

Иногда их ласки были долгими, иногда совсем скорыми. Это происходило так, как им хотелось, они не стремились их продлить и не стремились завершить поскорее, все зависело только от того, что они чувствовали в себе в эти минуты, чего им хотелось обоим, как одному человеку.

И теперь им хотелось, чтобы это было всегда, и они словно боялись принадлежать друг другу до конца, но и отодвинуться друг от друга не могли… Женя чувствовала, что Юра хочет поцеловать всю ее сразу, но ему не хватает губ для всего ее тела, и поэтому он одновременно целует грудь, и гладит живот, и ногами раздвигает ее колени, почти делая ей больно, но только почти, потому что сила и нежность в нем переливаются друг в друга.

«Господи, умереть бы сейчас! – подумала она с отчаянием и счастьем, когда он, вздрогнув, замер в ней на мгновенье, словно желая до бесконечности продлить эти минуты, когда они стали – одно. – Только бы с ним…»

Женя чувствовала в нем не уменье сильного и опытного мужчины, способного удовлетворить любую женщину, а любовь – к ней, только к ней, безудержную любовь и безысходную…

Любовь была в его сердце и в его теле, и тело томилось от невозможности стать сердцем.

– Соврал мне, что здесь медведей не бывает? – спросила Женя, снизу заглядывая ему в глаза, почти неразличимые в утреннем сумраке.

Она не знала, что сказать, губы у нее болели и дрожали, помня все его тело – ко всему она успела прикоснуться… И поэтому она сказала первое, что пришло в голову: все равно невозможно было выразить то, от чего разрывалось сердце.

– Соврал. – Юра улыбнулся. – Бывают, конечно, возле самого города и то бывают. Здесь растение даже такое есть, медвежья дудка называется. Медведь его жевать любит, оно у него, говорят, прямо из пасти торчит. Но я же их не очень хорошо знаю, медведей. Где мне их было особенно изучать, в зоопарке, что ли? Думал, они спят еще… Выходит, проснулись уже. Или, может, это шатун был. Пора нам ноги отсюда уносить, Женечка! – засмеялся он и тут же осекся, поняв истинный смысл своих слов.

– Юра, – помолчав, сказала Женя, – я не могу поверить, что ты любишь свою жену. Извини, но не могу. Почему ты так уперся в наше расставание, ради чего?

Голос у нее задрожал, но она сдержала дрожь. Ей не хотелось, чтобы весь разговор свелся к слезам, после которых он начнет утешать ее и говорить что угодно, лишь бы она успокоилась.

– Не только в ней дело, Женя, – ответил Юра, тоже помолчав. – Хотя в ней, конечно, очень сильно… Мне не надо было с ней сходиться, вот именно с ней, с этой девочкой. И я это с самого начала знал, но поддался своей слабости, сделал так, как мне было удобно. Брезгливый с детства, противны были случайные женщины, спокойствия хотелось, и чтобы, извини, сперма в голову не била. И что теперь? Спасибо тебе, Оленька, за интимные услуги? Но и не только это…

– А что еще? – быстро переспросила Женя.

Сердце у нее тоскливо заныло от его слов об этой Оленьке.

– Мы не сможем с тобой жить, Женя.

В его голосе снова прозвучали те самые нотки, которые так испугали ее вчера.

– Но… почему? – едва слышно прошептала Женя. – Что во мне такого, из-за чего ты не сможешь со мной жить?

– Не в тебе, хорошая, не в тебе. – Он погладил ее по голове, вдел пальцы во влажные колечки на лбу. – Хотя, конечно, каждый сам выбирает свою жизнь, ты и выбрала по себе… Женечка, милая, да ведь я эту жизнь знаю не хуже тебя, если не лучше! И себя знаю неплохо… Не по мне это все, Женя, ничего уже не поделаешь.

– Боже мой, что ты говоришь… – Она опять еле сдержалась, чтобы не заплакать. – Ты о чем говоришь, Юра?!

– Обо всем, – сказал он с таким железным спокойствием в голосе, от которого вся она обмерла, как перед смертью. – О том, что я никогда не буду жить так, как должен жить твой муж, и ты это поймешь раньше или позже. А я уже и сейчас понимаю, мне и пробовать не надо. Это здесь что от мужчины требуется, Женя? Чтоб дров принес да в медведя пульнул, – усмехнулся он. – Но ведь это только здесь, а такой экзотики никогда в твоей жизни больше не будет! – Он порывисто сел на топчане, голос его стал взволнованным, живым, и она с невыносимым сердечным трепетом разглядела в его темных глазах глубокую синеву. – Женя, милая, да ведь развеется когда-нибудь туман, подберут нас когда-нибудь!

– Может, еще не найдут… – тоскливо пробормотала она.

– Найдут, Женечка, найдут. – Юра улыбнулся, но улыбка получилась невеселая. – Ребята сразу побережье облетят, как только вертолет смогут поднять, я-то знаю. Ну ты представь: приехали мы с тобой в Москву – и что дальше?

– А что такого дальше? – не поднимая глаз, спросила она. – Ты же любишь Москву, я же вижу, слышу…

– Люблю, – кивнул он. – Я не о Москве сейчас говорю – о тебе… Женечка, у тебя ведь там такая жизнь, в которой мне просто не будет места, просто времени у тебя на меня не останется, понимаешь? Ты не возражай, не возражай! – сказал Юра, заметив ее протестующий жест. – Даже не в занятости дело, я-то дома тоже редко бываю, и пеленать меня не надо. Но в то время, что мы не будем видеться – почти во все наше время, Женя! – у нас будут такие разные жизни, которых не совместить. Никаких ночей для этого не хватит! Все другое в том кругу, в котором ты будешь жить, и от мужчины там нужно совсем другое, чем я тебе могу дать. Ты же и сама понимаешь, только делаешь вид, что это неважно… – Юра снова лег на спину, глядя на низкие бревна перекрытий; Женя сидела рядом, пыталась поймать его взгляд, и не могла. – И я тебе скажу, что будет: я от ревности буду дохнуть, хоть и зная, что никаких поводов нет. Но ведь с этим не совладаешь, когда ты каждый день не просто из дому уходишь, а как будто в другое измерение… А ты сначала мучиться будешь мною, потом раздражаться, потом тяготиться, а потом… Зачем до этого доводить, Женя? И вообще… Ведь я не мальчик, которого бабушка за собой таскала, чтобы он жизненного опыта набирался. Набрался тогда выше крыши, а теперь весь у меня опыт другой. Нужен тебе будет такой муж, которого никуда – ни на тусовку, ни на презентацию?

– На презентацию?

Горечь прозвучала в ее голосе, но Юра не расслышал или не захотел расслышать.

– Никуда, – жестко повторил он. – Ни минуты я на все это не потрачу: и не хочу, и не могу… А если потрачу, то я буду уже не я, ты меня первая бросишь, и правильно сделаешь. И это тебе сейчас кажется, что все ерунда, от всего ты сможешь отказаться. Не сможешь, Женя! И друзьям своим не сможешь без конца объяснять, почему твой муж такой нелюдимый, куда это он поехал работать забесплатно, почему «Мерседеса» нет, и какого черта он тогда такой женщине застит белый свет! Да ты только на землю ступишь в Домодедове и сразу все это поймешь…

Женя вслушивалась в его голос, и что-то странное происходило с нею… Неодолимая, отчаянная апатия охватывала ее. Она уже не понимала, прав он или не прав, ей не хотелось возражать, вообще ничего не хотелось говорить. Она молчала и чувствовала, что только Юрина рука, которую она не выпускала все это время и которая, вопреки его словам и голосу, тихо гладила ее пальцы, – только его рука, как ниточка, удерживает ее в реальности. Она всей собою вслушивалась в эти ласковые движения и потому не понимала уже его слов.

Юра вдруг легонько сжал ее руку, положил себе на грудь.

– Не слушай ты ничего, Женя, – сказал он едва слышно. – Вот здесь послушай… Вся ты у меня здесь, не могу я без тебя…

Она не только руку, но и голову положила ему на грудь, закрыв глаза, вдохнула запах дыма, которым пропитался его свитер. Сердце его то билось тихо и нежно, то торопилось, торопилось, убегало…

– Запутался я совсем, моя родная, – шепнул он. – Все во мне к тебе тянется – и все во мне против… Я же от этого всю жизнь убегаю, Женечка. Вот как раз от этих отношений с людьми, в которые ты сейчас по уши влезешь. Когда интриги, карьера, неясности. И что ты считал хорошо, то, оказывается, уже считается плохо. Трус я просто, Женечка, а тебя мучаю, от тебя закрываюсь умными словами! Но, видно, мне уж не перемениться. Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг…

Она уже не слышала его последних слов – чужих, но таких, которые могли быть его словами. Она понимала неотвратимость всего, что он сказал, и, забыв обо всем, как в омут бросаясь, отдалась его последней нежности, и страсти, и любви, и разлуке…

Глава 11

Слова о собственной трусости вырвались у него от отчаяния. Но он понимал, что почти прав. Ну, может быть, не совсем трусостью называется чувство, которое вело его по жизни, позволяя, как подводные камни, обходить все, что он обозначал словами: «Не хочу». Может быть, это было просто нежеланием насиловать свою душу.

Но сейчас, когда вся его душа рвалась только к Жене, Юре казалось, что трусость – самое точное слово, потому он его и произнес.

Он знал, что не притворяется, не рисуется, не старается выглядеть лучше, чем есть. Он действительно не хотел, и просто не мог, принимать участие в той жизни, которой, как он уже понял, Женя жила все время, пока не побежала по льдине темная водянистая трещина…

Он еще мальчишкой это понял, во время одного из множества светских вечеров, на которые брала его с собой бабушка Миля.

– Зачем мы туда идем? – спросил Юра, глядя, как бабушка с особенной тщательностью закалывает свои роскошные гнедые волосы каким-то необыкновенным медным гребнем с крупными камнями. – Ты же не любишь Людмилу Васильевну. И почему ты хочешь, чтобы я с тобой пошел?

Ему недавно исполнилось пятнадцать лет, а выглядел он взрослее, изящнее, чем выглядит подросток, хотя и был невысок ростом. И ему ужасно не хотелось идти «на раут» к женщине, которую бабушка Миля не называла иначе, как стукачкой и стервой, и в доме которой царила чопорная скука.

Была и еще одна причина, но о ней Юра ни за что не стал бы рассказывать бабушке. Людмиле Васильевне было лет сорок, но лицо у нее было холеное, без единой морщины, и фигура стройная, и ходила она, плавно покачивая бедрами. И всегда смотрела на него таким взглядом, каким сорокалетние женщины не смотрят на пятнадцатилетних мальчиков. Юре одновременно сладко и противно становилось от этого взгляда, а ночью он мучился, уже и вовсе не понимая, сладко ему теперь или противно…

– Ох, Юрочка, – вздохнула бабушка, – идем мы туда потому, что я слабый и грешный человек. И мне, человеку слабому и грешному, очень хочется поехать в Австралию, где я еще ни разу не была. А для того чтобы поехать мне в Австралию, надо было бы сделать множество всяких гадостей, о которых я тебе, мальчику моему милому, говорить даже не хочу. И делать их тем более не хочу. Поэтому мне надо пойти к чертовой Люське Кирилловой, у которой сегодня будут все, от кого зависит Австралия, понимаешь? А иначе я этих нужных людей никогда не увижу в искомой непринужденной обстановке. Иначе они мне такую непринужденную обстановку предложат, после которой и Австралии не захочешь… – Она наконец вдела в волосы гребень и тут же закурила свою любимую «Шипку». – Так что, Юрочка, придется мне пойти к Люське и там со всеми переговорить. Потому что, мальчик мой, в жизни редко приходится выбирать между хорошим и прекрасным, и даже редко между плохим и хорошим. А чаще всего – между плохим и отвратительным. Вот я и выбираю плохое. А тебя с собой тащу, чтобы ты это увидел и понял сейчас, пока во все это еще не втянут. И посмотрел бы, как надо себя вести с людьми, от которых ты зависишь, и где проходит граница допустимого. Потому что это, маленький мой, такое нелегкое дело, которое многих насмерть сломало… А кроме того, Юрочка, – улыбнулась она, и глаза ее сразу вспыхнули синими искрами, – мне легче будет, если я твое лицо буду видеть среди этих рож. Так что уж помоги мне, пожалуйста, выдержать этот приятный вечерок!

Он вздохнул тогда, кивнул и подумал: не знаю, может, я чему-нибудь и научусь, о чем она говорит, может, и научусь различать плохое и отвратительное, – но уж точно не буду жить так, чтобы мне это пригодилось…

Он не то чтобы цель такую перед собою поставил. Юра вообще не любил ставить перед собою цели, чтобы потом, ничего кругом себя не видя, их достигать. Но он всю жизнь инстинктивно уходил от ситуаций, из которых надо было бы выпутываться, балансируя на этой самой грани допустимого, которую он с бабушкиной помощью и в самом деле почувствовал в детстве.

Даже прямая опасность была для него проще, чем это… Юре легче было оперировать под бомбежкой, чем вникать во множество бессмысленных подробностей, опутывающих обыденную жизнь. Кто-то кому-то что-то сказал, тот передал другому, другой нашептал начальнику, начальник подумал, будто ты хочешь втихаря, и вот теперь надо пойти, посидеть как люди за бутылочкой, объяснить, ничего страшного, потерпишь, не дерьмо кушать, а то ты ж сам понимаешь… Да пошло бы оно все! Жизнь-то одна, и смерть одна, и грань между жизнью и смертью он видит каждый день.

Юра никогда не думал, что в его работе, которая требовала всех сил и всего времени, может возникнуть ситуация, из которой не будет прямого выхода. А когда это все-таки случилось, то он понял, что совершенно беспомощен, что не далась ему бабушкина наука.

И, как назло, все это произошло вскоре после расставания с Соной, когда нервы его и так были на пределе.

Если бы можно было, он совсем переселился бы в Склиф. Только здесь, за работой, Юра переставал думать обо всем, что произошло: вспоминать, как она уходила, и сразу – все остальное, но словно в обратном направлении крутя кинопленку…

Да и вообще, действительность мало давала поводов для оптимизма. Дело было даже не в том, что жизнь стала тяжелая, что зарплата врача, и раньше небольшая, теперь сделалась просто мизерной. Все это мало его пугало, может быть, потому что он находился в выгодном положении: дети-то по лавкам не плачут.

Но вот то, что произошло из-за этого со слишком большим количеством людей, это… Не то чтобы пугало, скорее раздражало. Ну, платят тебе мало, ну, жена за это пилит. Так нечего было на дуре жениться, сам виноват. И почему вдруг надо забыть все, что было в твоем детстве, чему незаметно учили родители, чему учила вся твоя жизнь? Или ничему все это тебя не учило?..

Юре казалось странным, что люди вдруг начали метаться, ломаться, что они пытаются переосмыслить свою жизнь вместе со всей своей личной системой ценностей. Как будто если об этом не твердят на комсомольском собрании, то уже и не существует самых обыкновенных, никем и ничем не отменимых вещей…

Гринев понимал, что глупо злиться на несовершенство человеческой природы, которая пугается при мысли о том, что нечего будет кушать. И все-таки каждый раз, сталкиваясь в быту с проявлениями этого естественного человеческого свойства, он приходил в состояние глухого раздражения. И сам догадывался, что это не делает его приятным для окружающих человеком.

А на работе всего этого не было – или, во всяком случае, ему было не до этого. Стоя у операционного стола или дежуря в реанимации, как-то вообще трудно было представить, что можно думать о человеческом несовершенстве, или о маленькой зарплате, или о Соне…

Поэтому Гринев дорабатывался до такого состояния, что даже невозмутимый завотделением Светонин как-то заметил:

– Ты бы, Юра, все-таки тормознулся слегка. Людей же режешь, не бревна. А у тебя круги синие под глазами. Судьбу испытываешь?

Конечно, Гринев старался рассчитывать свои силы, а уж о том, что режет людей, а не бревна, он и вовсе помнил без напоминаний. Но все-таки Светонин был прав: его состояние – это его личные проблемы, больные здесь ни при чем.

– Да ухожу ведь уже, Генрих Александрович, – улыбнулся он. – Теперь Приходько будет резать.

– Вот и уходи, – кивнул Светонин, закрывая за собою двери реанимационного блока. – До изнеможения себя довести и дурак может.

Светонин спустился в реанимацию во время Юриного дежурства, чтобы посмотреть только что поступившего больного: зав специализировался по черепно-мозговым травмам, и его вызывали на трудные случаи постоянно.

Юрино дежурство было окончено. Пока он размывался и переодевался, Приходько из первой травматологии уже закончил осмотр пострадавшего, которого только что привезли после автокатастрофы. И уже можно было расслабиться, идти домой и даже не прислушиваться по дороге, как плачет у двери реанимационного блока немолодая растрепанная женщина, к которой Приходько вышел за пять минут до Гринева.

Но Юра машинально прислушался, на секунду приостановился – и тут же забыл о своем намерении расслабиться и ни на что не обращать внимания…

– Понимаю ваше горе, – не замечая его, негромко говорил Приходько, наклоняясь к плачущей женщине с высоты своего баскетбольного роста. – Но поймите же и вы: у меня просто нет возможности оплачивать такие препараты из своего кармана, только поэтому я…

– Я понимаю, доктор, понимаю, – всхлипывала женщина, теребя в руках носовой платок. – Но у меня же нисколько нет с собой, я же не знала, я так растерялась, когда мне позвонили, это же мой сын, вы поймите, все так неожиданно, вы только уколите сейчас, а деньги я потом сразу же привезу, вы поверьте, у меня есть, я и сестре позвоню сейчас… сейчас же… Вы только сейчас сделайте ему этот укол, потом же поздно будет!

Последнюю фразу она уже выкрикнула, хотя по-прежнему говорила едва слышным голосом. Но такое отчаяние прозвучало в нем, что это был действительно крик, и сила звука была неважна.

Гринев почувствовал, как в глазах у него темнеет и он перестает соображать, что делает. Все могло быть: сестричка могла почаще забегать в палату к больному, который за каждый укол или процедуру совал ей шоколадку, санитарка могла наорать на «бесхозного» старика с энурезом, перестилая ему постель, врач мог взять деньги за то, чтобы не фиксировать опьянение в больничном листе… Но был предел, которого никто из них переступить не мог.

Требовать денег у матери умирающего за укол в реанимации – это было так далеко за пределом, что казалось непредставимым.

Гринев повернулся, отодвинул плачущую женщину и, не вдумываясь в смысл происходящего, ударил – немного вверх, в лицевое пятно под зеленой шапочкой – так сильно, что почувствовал, как что-то чавкает и растекается у него под кулаком.

– Юрий Валентинович, я все понимаю, – сказал Светонин. – Я, может, и поверил бы тебе. Я же всегда тебе верил, Юра, ты знаешь. Но поверить в то, что ты говоришь, – этого я, извини, не могу. Не может такого быть, Юра! Вот не может, и все, хоть стреляй. Конечно, Приходько не ангел, дети-шмети, то-се, но чтобы наш врач…

Генрих Александрович сидел за столом в своем кабинете и, сняв очки в тонкой золотой оправе, смотрел на Гринева. Его глаза без очков почему-то показались Юре растерянными, когда он наконец сам взглянул на Светонина.

– Вы ее спросите, – мрачно произнес Гринев. – Больше у меня свидетелей нет.

– Да спрашивал уже! – воскликнул Светонин. – Неужели ты думаешь, что мы ее не спросили? И я спрашивал, и главный… Она говорит то же, что и Приходько: ничего подобного, ему все показалось, врач, который сына осматривал, наоборот, вышел меня успокоить… Сын-то ее в первой травме лежит, как раз у Приходько! И что я должен делать, как по-твоему? У Приходько переносица сломана, глаз поврежден, конечно, он озверел! Требует, так сказать, сатисфакции.

– На дуэль меня, что ли, вызывает? – усмехнулся Гринев.

– Если бы… Увольнения твоего требует. Ну, увольнение – это, положим, слишком, но выговор объявить придется. И извиниться придется, Юра, – помолчав, добавил Светонин. – Прилюдно. Такие обвинения, знаешь, просто так не бросают… Да тебе, может, и правда показалось, а? – спросил он с надеждой в голосе. – Ты последнее время на износ ведь работаешь, после этой твоей женитьбы неудачной, я же вижу. И другие видят… Что хочешь могло от усталости померещиться! Пойми, Юра. – В его голосе мелькнули теперь уже просительные интонации. – Я просто в безвыходном положении. Тебя ведь все моим любимчиком считают, да я и не отказывался никогда. Ты представляешь, что начнут говорить? Это же люди, на каждый роток не накинешь платок. Такие сплетни пойдут, все с ног на голову переставят! Через полгода, если я сейчас глаза закрою, в таком виде выплывет, что никому мало не покажется. Тем более у Приходько тесть в Минздраве, ты же знаешь…

– Знаю, – сказал Гринев, вставая. – И в дурацкую ситуацию вас не поставлю, Генрих Александрович. Но и сам в нее не стану. Лучше увольняйте. И Приходько будет доволен, и вам спокойнее. А я пристроюсь уж где-нибудь…

Юра думал, что этого не будет больше никогда, что, уехав на Сахалин, оборвав все нити, связывающие его с прежней жизнью, с Москвой, он поставил надежный заслон перед этим котлом, в котором как варево кипят отношения, для него невозможные.

И вдруг оказалось, что там, в этом котле, – женщина, без которой ему нету жизни. И туда стремится поэтому глупое сердце, обо всем позабыв, ничего не слыша, кроме ее тихого дыхания, когда она лежит рядом и всхлипывает во сне.

Глава 12

Женя проснулась оттого, что стало светло в глазах. Это было такое странное ощущение: глаза еще закрыты, она еще спит – и уже видит яркий, откуда-то пробивающийся свет.

Она открыла глаза и тут же зажмурилась снова. Свет лился прямо ей в лицо из окошка, которое до сих пор всегда было тусклым, белесым. Светило яркое утреннее солнце, и множество древесных пылинок плясало в его прямых лучах.

И она так обрадовалась этому неожиданному солнцу! Как может обрадоваться человек, не видевший его, кажется, целую жизнь.

И тут же сердце у нее похолодело. Она действительно не видела солнца целую жизнь… Потому что целая жизнь прошла с того дня, когда туман накрыл безлюдный берег, и лес, и избушку в лесу. А теперь туман развеялся, и эта жизнь кончалась.

Юры не было в избушке. Медленно, как будто каждый сапог был гирей, Женя обулась, плеснула в лицо воды из ведра и вышла на воздух.

Все преобразилось кругом. Она никогда не видела такой красоты, какую явило перед нею это ясное утро. Голые весенние деревья сияли мокрыми ветками, даже темные ели выглядели празднично, и весь лес звенел птичьими голосами, заглушая шум волн, доносящийся с берега.

И весь этот счастливый, праздничный шум первого солнечного утра показался Жене похоронным.

Она спустилась к морю. Скалистые выступы были мокрыми от ушедшего тумана, и она съезжала по ним на корточках, цепляясь за кусты.

Юра стоял у кромки воды на твердом песке, глядя на блестящую морскую гладь, у берега уже совсем свободную ото льда. Женя остановилась у подножия скалы с пилообразной вершиной и долго, не отрываясь, смотрела на него. Он не чувствовал ее взгляда и не оборачивался. А она не знала, чего хочет больше: чтобы он обернулся – с этим прощанием в глазах, или чтобы так и стоял как можно дольше, и время остановилось бы совсем.

Юра обернулся. Женя медленно подошла к нему. Она не знала, как назвать то, что увидела в его глазах. Горе, отчаяние, готовность смириться с неизбежным, даже страх?.. Но любовь стояла в них так глубоко, что сливалась с их темной синевой; ни одно из поверхностных чувств не было сильнее этого… И Женя не могла, не хотела поверить в неизбежность скорой разлуки, глядя в эти любимые глаза. Все в ней восставало против этого!

– Солнце, Женя… – сказал Юра, и руки его дрогнули, словно он хотел обнять ее – и не решился.

Он засунул руки в карманы синей куртки с эмблемой МЧС.

– Да. – Ее слова тоскливо повисли в прозрачном, пахнущем холодным морем воздухе. – Вот и все, Юра.

Он не решился, а она решилась вслух произнести то, что мучило обоих, мешая говорить и даже дышать, и решилась обнять его, щекой прижаться к его щеке – впервые колкой, небритой с утра.

– Прости меня… – услышала Женя. – Хоть ты прости меня, забудь меня, а я себе все равно не прощу…

– Не забуду, – ответила она, не открывая глаз и чувствуя, как твердеет его щека. – Ты так решил, Юра, что ж, не мне с тобой спорить. Но тебе с этим жить, никуда тебе теперь от этого не деться. Вот и знай, что я тебя не забуду.

Она произносила жестокие, безжалостные к нему слова, но все в ней говорило, кричало совсем о другом! О том, что ничего нет, кроме любви к нему, и все неважно, и ничего ей, кроме этого, не надо…

– Скоро будет вертолет, – отстранясь, сказал Юра.

Лицо у него стало совершенно непроницаемым и казалось спокойным.

– Ты прямо как диспетчер, – усмехнулась Женя.

– Просто знаю. Они и так, наверное, все эту неделю как на иголках провели. Не засидятся теперь. Найдут по розе ветров.

– Ну, жди, – пожала она плечами. – Прилетят – позовешь.

Женя вернулась в избушку. Только теперь она заметила, что он уже приготовился к тому, чтобы покинуть все это в любую минуту. Вымыты были кружки и жестянки. В прежнем порядке стояли банки, на дне которых еще оставалась крупа, грибы, сушеные ягоды. Швейцарский нож со множеством лезвий лежал на видном месте, рядом с пустой бутылкой из-под водки.

Женя вспомнила, как не решалась разрезать этим ножом только что пойманную, живую, еще бьющуюся рыбу, и как Юра забрал у нее нож, сказал: «Ну и не надо тебе этого делать», – и сделал все сам, уйдя к роднику.

Горло у нее перехватило, и она постаралась отогнать все воспоминания.

Женя услышала вертолетный гул, когда солнце, целый день не скрывавшееся ни за одним облачком, уже клонилось к закату. Звук мотора был похож на трещание детской трещотки. Они делали когда-то такие трещотки из палочек от мороженого и привязывали к велосипедным колесам, чтобы те задевали за спицы и трещали на весь Тверской бульвар.

Юра недавно вышел. Они весь день старались не оставаться в избушке вдвоем – выходили по очереди. Каждый раз, выходя, Женя чувствовала, что он смотрит ей вслед, и думала: наверное, следит, не появится ли снова медведь…

Она зажмурилась, присела на топчан. «Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг…» Все, не услышать больше шагов.

Женя вышла из избушки и, ускоряя шаги, почти побежала к берегу.

Юра был уже там. Он стоял, запрокинув голову, и вглядывался в глубокую небесную синеву. Она увидела ракетницу в его руке и поняла, что их заметят сразу, вот сейчас, как только покажется вертолет.

Красная ракета с шипением прочертила в небе длинную полосу. Вертолет снижался, гул нарастал, уже ничего не было слышно в этом гуле, Женя только видела, как Юра неподвижно стоит у воды, опустив руку с ракетницей и не глядя вверх.

И тут она закричала – отчаянно, пытаясь перекрыть гул мотора:

– Юра, нельзя так, нельзя! Что же мы делаем?!

Ее крика, конечно, уже нельзя было расслышать – но он обернулся и бросился к ней. Женя тоже не слышала, говорит ли он что-нибудь. Юра обнял ее так, что дыхание у нее занялось, и поцеловал – сначала в губы, задыхаясь, потом в полные слез глаза. Потом еще раз прижал к груди, обхватил ладонями ее голову, взглянул в лицо невыносимым взглядом.

Потом разомкнул объятия, легонько оттолкнул ее от себя и запрокинул голову вверх, глядя на быстро снижающийся вертолет.

Глава 13

Лифт не работал, и Юра поднимался по лестнице, чувствуя каждую ступеньку так, как будто зубьями пилы вел по собственному сердцу.

Все, что произошло с той минуты, когда красный след от ракеты развеялся в безоблачном небе, слилось в один невыносимый гул, в котором он не различал теперь ни слов, ни событий.

Мартынюк тряс его и хлопал по плечам так, как будто проверял, не мерещится ли ему, действительно ли его отрядный врач стоит перед ним на пустынном берегу, словно вернувшись с того света.

– Ну, Юра, – повторял он, – ну ты… Ну мы уже… Е-мое, Валентиныч, в какой же рубашке ты родился, а?!

Он слышал Игоревы слова, даже, кажется, что-то отвечал, пытался улыбаться. Но чувствовал только одно: Женин взгляд, пронзающий ему спину, как выстрел.

К счастью, никто и не требовал от него бурного восторга. Наверное, ребята решили, что лучше не приставать к человеку сразу после всего, что с ним произошло, и оставили расспросы до лучших времен.

– Ты только своим сразу позвони, в Москву, – сказал Игорь. – Мать телефон оборвала. Мы уж и так, и этак: в командировке, дескать, на спецзадании, нет возможности позвонить. Не верит! Вот же сердце у них, правду говорят…

Он чувствовал Женин взгляд в полутьме вертолета, хотя она сидела у него за спиной, среди ребят, и, кажется, о чем-то разговаривала с ними, что-то отвечала на их вопросы.

Он чувствовал ее взгляд, выходя из «Ми-8» на летном поле в Южном.

И чувствовал его теперь, поднимаясь по ступенькам к себе на шестой этаж. Хотя ее уже не было…

Ее не было, и Юре казалось, что сердце у него вырвали с корнем и вместо сердца осталась страшная, ничем не заполнимая яма.

Ключа у него, конечно, не было. Юра смотрел на дверь своей квартиры, одну из десятка таких же дверей в длинном коридоре малосемейки, и не мог понять, куда он пришел и зачем. Ему не верилось, что из этого дома он вышел, и еще меньше верилось, что это было всего неделю назад.

Дверь распахнулась, как только он коснулся кнопки звонка.

Оля вскрикнула и в ту же секунду прижалась к нему, обхватила его за шею и заплакала. Это было самое невыносимое, но надо было выдержать и это. А он не мог…

– Потом, Оля… – сказал Юра, осторожно отстраняя ее от себя и проходя в комнату. – Потом, пожалуйста, прошу тебя… Я устал.

Он сел на диван, бессмысленным взглядом уставившись на свои сапоги, которые не снял в прихожей. Потом поднял глаза – так тяжело, как будто по пуду земли лежало на каждом веке.

Все вещи стояли на своих местах, как монолиты. Белые листки с какими-то записями разбросаны были по столу – наверняка в том самом порядке, в котором он оставил их, уходя. Девять коричневых бунинских томов стопкой высились рядом с листками.

Оля молча замерла в дверях комнаты и смотрела на него, не подходя. Он едва различал ее лицо и не понимал, что оно выражает.

– Я устал, – повторил Юра. – Оля, я устал. Ты… уйди пока, хоть ненадолго, пожалуйста, хоть ненадолго… Я полежу немного, потом…

Не дожидаясь ее ответа, так и не сняв сапог, он лег на диван, медленно закрыл глаза. Но и это не помогло. Сквозь сомкнутые веки он видел все то же: Женины глаза, переливающиеся светлым и нежным холодом, как поверхность агата на срезе.

Сердце у него разрывалось от страшной, уже ставшей физической, боли, и Юра хотел сейчас только одного – чтобы оно разорвалось совсем, навсегда, чтобы не надо было больше выдерживать эту муку.

Глава 14

Он отпустил такси на Ленинградском проспекте и пешком пошел к арке, ведущей во двор, – все ускоряя шаг, почти бегом.

И об этом ничего нельзя было сказать, потому что все уже было сказано, уже было написано о том, как взрослый сын возвращается в родительский дом из своей далекой жизни – как Николенька Ростов на Поварскую…

Но Юрий Валентинович Гринев не думал сейчас обо всем этом и не помнил. Он шел к себе домой, он шел по улице любимого своего города, и это вмещало в себя так много, что не оставалось места для слов.

И все это: мамины поцелуи, восторженный визг Полинки, бросившейся ему на шею, папина улыбка и Евин счастливый взгляд, – все это не умещалось в слова, а умещалось только в слезы, а слезы он сдержал.

– Ты так переменился, Юрочка…

Ева смотрела на него тем любимым взглядом, в котором беззащитность знакомо соединялась с глубокой поволокой.

– Почему? – улыбнулся он, глядя на сестру. – А ты совсем не переменилась.

Они сидели за столом на кухне. Было уже поздно, родители легли, а Полинки, наоборот, до сих пор не было дома. Юра с Евой ожидали ее возвращения, тихо разговаривая вдвоем на кухне.

– Я не знаю почему… – Ева тоже улыбнулась и коснулась ладонью Юриных волос, провела по ним от макушки до лба, как делала это, когда он был мальчишкой, младшим братом. – Ты как будто старше стал, печальнее. И у тебя какая-то тяжесть в глазах, ты знаешь? – ответила она. – То есть не в том смысле, что взгляд тяжелый, а вот как будто ты в себе что-то держишь. Я ошибаюсь? – сказала она и, не дождавшись ответа, осторожно спросила: – Это после того, как тебя на льдине унесло, да?

Сестра была единственной, кто знал, что месяц назад его унесло на льдине в залив Мордвинова. Она была дома одна, ей Юра позвонил, как только его нашли, и Ева клятвенно пообещала ничего не говорить родителям. И, конечно, сдержала обещание.

– Что же ты делал все это время? – переспросила она, потому что Юра по-прежнему молчал.

– Что делал? – усмехнулся он. – Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет.

– Под каким еще навесом? – удивилась было Ева, но сразу же догадалась: – Ты что, полюбил кого-нибудь, Юрочка?

Конечно, странно было бы думать, что Ева не узнает бунинской фразы. У нее была прекрасная память, а «Солнечный удар» они когда-то, в совсем ранней юности, прочитали одновременно. Просто Юра перечитывал его все время после своего возвращения…

– Когда ты с Левой своим распишешься? – спросил он вместо ответа.

– Скоро, – ответила Ева. – Даже прямо вот-вот, пока ты здесь. Ты же побудешь еще, да, Юра? Да мы никакой свадьбы все равно устраивать и не собираемся. Он давно хотел, это я что-то… Но теперь уже точно распишемся! Лева хороший человек, правда?

– Правда, – кивнул Юра.

Нельзя сказать, что Евин жених произвел на него большое впечатление: он показался Юре каким-то невыразительным – не внешне, конечно, а внутренне. Ничего нельзя было понять по его бархатному взгляду, по точно рассчитанным жестам, приятному голосу и предупредительному поведению. Весь он был гладкий, как обкатанный волнами бутылочный осколок, не за что взгляду зацепиться.

Впрочем, Юра подтвердил бы сестре ее мнение, даже если бы Лев Александрович Горейно показался ему полным ничтожеством. Мама уже рассказала ему, что Лева души не чает в Еве, готов исполнить любое ее желание и дня без нее прожить не может. И все это после Дениса Баташова, который всячески демонстрировал Еве ее ненужность! Тут уж все скажешь, что она захочет услышать…

– Я все сомневалась, Юрочка, – тихо произнесла Ева. – Все не могла понять, люблю ли его. По правде сказать, я и теперь этого не знаю. – И, заметив его удивленный взгляд, она объяснила: – Но я должна хоть на что-то решиться, понимаешь? Тут один человек недавно объявился… Не рассказывала тебе мама?

– Рассказывала. – Юра погладил сестру по руке, в которой она вертела чайную ложечку. – Адам Серпиньски, да?

Пан Серпиньски свалился как снег на голову как раз в то время, когда Юра был на заливе Мордвинова. И это был тот самый польский студент из Киева, от которого когда-то родилась Ева…

– Да, – кивнула она. – Значит, ты все знаешь, Юра?

– Знаю, – пожал он плечами. – Да я и раньше знал. Лет еще в десять, кажется, услышал случайно, как родители об этом разговаривали.

– И ты все это время молчал? – поразилась Ева. – Я бы не смогла, наверное… Ну, ты же сдержанный у нас, и не то еще можешь выдержать. – Он слегка вздрогнул при этих словах, но Ева не заметила. – Ну вот, и я его увидела, этого пана Адама… Нет, не могу я все-таки его отцом назвать!

– Да какой он тебе отец? – хмыкнул Юра. – Тоже мне, соскучился на старости лет.

Он и сам никаким образом не связывал этого постороннего человека, о приезде которого ему рассказала мама, с Евой. Даже в детстве не связывал, о чем же теперь говорить!

– Не в том дело, – покачала она головой. – Конечно, папа – это мой папа, и в этом смысле пан Адам мне никто. Но я вдруг почувствовала… Знаешь, как будто в зеркало посмотрелась – и страшно стало.

– Чем же он тебя так напугал, а, золотая рыбка? – улыбнулся Юра.

Ему так легко было в эти минуты – в родном доме, с родной сестрой, – что ерундой казались ее детские страхи.

– Я почувствовала, в чем на него похожа, – помедлив, ответила она. – Он сказал: я не угадал свою судьбу – ну, тогда, когда в Польшу уехал и не решился вернуться к маме, – и от этого сквозь пальцы ушла вся жизнь. Ни в жене не нашел счастья, ни в детях, ни в работе. Он сказал, – улыбнулась Ева, – что есть такая французская поговорка: тот берег всегда горюет о том, что он не этот… И я этого не хочу, ты понимаешь, Юра? – Глубина ее глаз сделалась пугающей, как в омуте. – Я не хочу пропустить свою судьбу только оттого, что ни на что не смогла решиться. Лучше я выйду замуж за Леву хотя бы потому, что он очень этого хочет, чем потом… Чем потом корить себя за то, что не переборола пустых сомнений!

Ее голос дрогнул, сорвался от волнения. Юра молчал. Все это больше не казалось ему детской ерундой…

«Хоть ты не делай этого! – едва не произнес он вслух. – Хоть ты не делай этого, рыбка моя золотая!»

Решиться, судьба… Да кто же ее знает, свою судьбу, да разве ее можно угадать вот так, умом? Просто от малодушия хочется довериться тому, что диктуют обстоятельства, и расплата за малодушие следует беспощадная…

Но Евин голос так дрожал, она так верила в эти законы, которые наверняка сама вывела для себя бессонными ночами, что Юра не смог ничего возразить. Да и где гарантия, что прав он, а не сестра?

– Ну, выходи, конечно, – вздохнул Юра. – Да и что уж так сильно размышлять? Сходишь замуж, не понравится – вернешься. Ты чего? – удивленно спросил он, потому что Ева неожиданно расхохоталась.

– Да мне Полинка то же самое сказала, просто слово в слово, – отсмеявшись, ответила она. – Сходи замуж, не понравится – вернешься.

– Она совсем взрослая стала, – улыбнулся Юра. – Смотрит на тебя – и видно, что все в тебе понимает. Даже не умом, а по-другому… Правда, она и раньше такая была, – добавил он, вдруг вспомнив, как когда-то, сразу после отъезда Соны, отдал Полинке ключи от опустевшей гарсоньерки.

– Она как мама, – кивнула Ева. – Пан Адам знаешь что мне сказал? Твоя мама все чувствует насквозь… Вот и Полинка так.

– Это она что, каждый день ночью домой приходит? – поинтересовался Юра.

– Не каждый день, но часто. У нее своя жизнь, Юрочка. У нее очень своя жизнь, которую трудно объяснить посторонним, понимаешь? Даже нам. Потому что это с творчеством связано, а творчество ведь словами не объяснишь.

– Да, – кивнул он и невесело улыбнулся: – А что вообще можно объяснить словами, ты не знаешь, рыбка? Если бы…

Юра вдруг замолчал и сам не сразу понял, почему. Все, что ненадолго отпустило его, когда он сидел вот так с сестрой на кухне и нежился в лучах домашнего покоя, – все снова подступило к сердцу и заставило замолчать на полуслове.

– Что с тобой? – испуганно спросила Ева. – Ты белый весь стал, Юрочка!

– Ничего. – Он снова попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. – И правда, старый стал, печальный. Пойду спать, рыбка, извини.

Юра тяжело поднялся из-за стола и вышел, провожаемый Евиным удивленным взглядом.

Он думал о Жене всегда; ему казалось, даже во сне. Только это не называлось «думать», это было совсем другое… Вся она была в нем, как он сказал ей в ту ночь, когда пытался объяснить, почему им надо расстаться.

И выдержать это мучительное раздвоение ее образа – когда она заполняла все его сердце и вместе с тем не существовала наяву, – выдержать этого он не мог.

Это было даже тяжелее, чем продолжать жить с Олей. Если только можно было назвать их отношения продолжением той жизни, которая была у них прежде… Это было физически невыносимо: каждый день видеть женщину, которая напоминает тебе о том, что ты дышать не можешь без другой. И с этой женщиной надо о чем-то разговаривать, надо засыпать с нею и просыпаться…

По правде говоря, Юра надеялся, что Оля все почувствует, как всегда чувствовала его желания, и уйдет сама. Ну не мог он сказать ей: уходи! И ненавидел себя за то, что, ничего не собираясь от нее скрывать, все-таки не может просто сказать: уходи, пожалуйста, не могу я больше притворяться. Дни шли за днями, тянулись невыносимой чередой, Оля все так же смотрела на него ожидающим, непонятным взглядом, все так же не спрашивала ни о чем – и молчала.

При этом, даже не зная, в чем дело, она не могла не понимать, что с ним что-то случилось. Этого невозможно было не заметить хотя бы потому, что Юра прикоснуться к ней не мог ночами… Оля ложилась у стенки, как всегда, он слышал ее тихое дыхание, лежа на краю кровати, знал, чего она ждет – а чего она могла ждать ночью от мужа? – и мечтал только о том, чтобы поскорее заснуть, сначала провалиться в темную яму, а потом, может быть, увидеть Женю во сне…

Однажды Юра проснулся от того, что почувствовал завитки Жениных волос на своих пальцах – он любил вдевать пальцы в эти светлые колечки на ее лбу… Показалось во сне, что сделал ей больно, неловко дернув рукой. Он хотел поцеловать ее, погладить – и проснулся, касаясь ладонью жестких Олиных волос.

Юра невольно отдернул руку, даже зубами скрипнул – и понял, что больше молчать невозможно.

– Оля, – глядя в потолок, сказал он, – я уеду пока. Возьму отпуск, в Москву съезжу.

– Ты больше не вернешься, Юра?

В ее голосе звучало какое-то странное спокойствие, и краем глаза он заметил, что лицо у нее совершенно непроницаемое, как маска Будды.

– Вернусь, – помедлив, ответил он. – У меня же работа. Прости, что так все… Я люблю другую женщину и ничего не могу с собой поделать.

– Ты с ней хочешь увидеться в Москве?

Голос звучал по-прежнему: без интонаций.

– Нет, – усмехнулся Юра. – Я не для того еду, чтобы с ней увидеться. Я все равно не смогу с ней жить. Но и без нее не могу. Потому с тобой так… Прости меня.

– Мне не за что прощать тебя, Юра, – сказала она. – Я с тобой узнала такое счастье, что теперь на всю жизнь хватит. А ты сам решай, что тебе делать.

Если бы он мог решить! Это было труднее, чем оперировать при свечах в Ткварчели или сказать завотделением: «Лучше увольняйте»…

– Я вернусь, – повторил Юра. – Я все равно не смогу…

Сидели за столом уже часа два, отмечая окончание Юриного отпуска. Давно работал вхолостую телевизор, кем-то включенный вначале; никто не обращал на него внимания.

– Это, Юр, трудно объяснить, – сказал Годунов, с треском откручивая пробку на очередной водочной бутылке. – Конечно, у вас в МЧС и зарплата, и вообще… Но не могу я из Красного Креста уйти, вот не могу, и все. Не хочу!

– Почему же трудно объяснить? – улыбнулся Гринев. – Ты уже и объяснил.

– Это, может, тебе такого объяснения достаточно, – улыбнулся в ответ Борька. – А жены – они, знаешь, что-нибудь вразумительное любят. А что я ей мог сказать, когда столько наших ушло? И в МЧС же, не в бизнес, в те же спасатели. А я сижу как дурачок блаженный, за спасибо, вместе с другими такими же шизиками. Ну, и она, конечно…

Юра уже не помнил, с чего начался разговор о Борькином разводе. Во всяком случае, не он его завел – ему сейчас только такого разговора не хватало! Но не скажешь ведь…

– Так что ж ты меня к себе зовешь? – подначил он, пытаясь переменить тему. – Блаженным считаешь или шизиком?

– Так ведь я ж тебе не жена! – хмыкнул Борька. – Чего мне тебя блаженным считать? А зову, потому что… Да как же мне тебя не звать, Юра! На тебя же утром только глянешь – как ста граммами похмелился, ей-Богу! Прям даже забываешь, сколько сволочей кругом… И тебе ж в самом деле объяснять ничего не надо. Насчет Красного Креста того же… Ну, хочется мне работать там и тогда, когда государственная медицина не может или не хочет оказывать помощь! Что я теперь, каждому должен Женевскую конвенцию зачитывать?

– Мне уж точно не должен, – усмехнулся Юра. – Я это еще в Абхазии не хуже тебя понял.

– Так за чем же дело стало? – радостно воскликнул Борька и тут же заговорил быстро, убеждая: – Давай переходи к нам, и все дела! Мы, между прочим, не такие уж бедные родственники. Скажи, Андрюха? – обернулся он к хозяину дома, тому самому подольскому радиолюбителю, с которым когда-то вместе летали в Ленинакан. – Насчет зарплаты, конечно, это да… Но на все, что нужно, деньги находим будь-будь! Банки дают, фирмы всякие, фонды, если попросить правильно. Что ж, не люди кругом, что ли? Немцы реанимобиль вон какой подарили, три штуки всего таких в Москве! А ведь с чего начинали, ты вспомни только Армению! Разве сравнить?

– Да что ты меня убалтываешь, как девочку? – Юра с трудом сдерживал улыбку, глядя в Борькины круглые глаза. – Говорю же: много разных обстоятельств…

– Да какие у тебя, на фиг, обстоятельства! – Годунов даже бокалом по столу пристукнул, водку расплескал от нетерпения. – В Сахалин свой охеренно влюбленный? Или что жену завел? Так вези ее сюда, какие проблемы! У нас не каждый день дежурство в отряде, через трое суток только. Так что в Склиф свой сможешь вернуться, или вот еще центр медицины катастроф, я слышал, создают. Чем тебе плохо? А с МЧС мы договоримся, не сомневайся. Говорю же, половина наших там. Ты чего, Юр, а?

Но Юра уже не слышал, что говорит Борька. Он смотрел ему за спину, на экран всеми забытого телевизора. Борис обернулся, проследив его взгляд.

– А-а, ты ж не видел еще, – догадался он. – У вас же там хуже, чем в Америке, одна программа «Время» доходит. А это телекомпания «ЛОТ», новая. Они развлекаловку хорошую делают, и спорт тоже. Андрюха у них инженером работает, а я вот, гад такой, к нам его сманиваю по старой памяти. Второй раз эту передачу повторяют, очень даже ничего передачка. Особенно девочка, а? – подмигнул Борька.

– Она недавно появилась, – сказал Андрей. – И правда, ничего, всем нравится. Начальника нашего дочка, Стивенса – поди понравится… Но и вообще девка хорошая. Несговоров Олег – ну, его-то ты точно знаешь, Юра, он новости вел на РТР, – тот прямо кипятком писает.

Камера крупным планом взяла Женино лицо, и Юра уже не смог ответить. Он всматривался в ее глаза, как звезды мерцающие в метре от него на ярком экране, и не видел больше ничего, и ничего не слышал…

Летчик, с которым она пришла в тот вечер в корейское кафе, сидел на каком-то дурацком троне посередине аляповато оформленной студии, а Женя спрашивала его о чем-то, и в глазах ее сиял веселый интерес. Точно такой, какой сиял в них, когда она вошла в ординаторскую к суровому сахалинскому доктору…

Юра почему-то вспомнил даже фамилию летчика – Котеночкин. И вспомнил, как Женя рассказывала о своем неожиданном путешествии на Сахалин. Он тогда сидел на топчане, Женя положила голову ему на колени и, смеясь, прижимала его руку к своей груди, а другой рукой он гладил ее виски, лоб, вдевал пальцы в светлые колечки…

Он вздрогнул, тряхнул головой. Теперь на экране были оба ведущих, и Юра уже не отрываясь смотрел на человека, о котором Женя тоже рассказывала ему, с которым она была в своей настоящей жизни – была до и, может быть, после… Думать об этом было тяжело, и так же тяжело было видеть, как этот красивый и знаменитый мужчина уверенно двигается по студии, подбегает с микрофоном к кому-нибудь из зрителей, задает вопросы. Или бросает из-под заломленной брови быстрый взгляд на Женю…

Невозможно было понять за несколько экранных секунд, выражает ли этот взгляд что-нибудь, кроме профессионального внимания. Но Юре казалось, что Олег Несговоров смотрит на Женю постоянно, не выпускает ее из поля своего зрения даже больше, чем героя передачи Котеночкина.

– Так как все-таки, Юр? – переспросил Годунов. – Сказал бы… Улетишь же опять, и ищи-свищи.

– Улечу. – Он смотрел, как Женя оборачивается к Несговорову, улыбается уголками губ, как тот делает почти незаметный шаг ей навстречу. – Улечу, Боря.

– Ну и дурак, – обиделся Годунов. – Я тут распинаюсь, объясняю ему, а он… Упрямый ты, Юрка, как ишак!

Он взял пульт дистанционного управления и сердито нажал на кнопку. Экран погас, и Юра едва сдержался, чтобы не рвануться к исчезающему Жениному лицу.

– Ты пока что не решай все-таки окончательно, – вздохнул Годунов. – В самом деле, слетай, с женой посоветуйся. Я тебе позвоню через недельку.

Глава 15

На этот раз у него был ключ. И на этот раз Юра старался не думать, что будет, когда он переступит порог и увидит Олю.

Он не сообщил ей, когда прилетает, и, наверное, поэтому ее не было дома. Он догадался об этом, как только открыл дверь, и вздохнул с облегчением.

Юра сам не понимал, с каким чувством возвращается на Сахалин. Он так и не принял никакого решения, и чем дальше, тем все более невозможным казалось это сделать.

Конечно, можно было просто принять Борькино предложение, и, конечно, не перспектива «блаженной» работы от этого удерживала. Юра прекрасно понимал, что именно предлагает ему Годунов, и знал, чего стоят люди, с которыми он будет работать. И если для Годунова Гринев был как сто граммов поутру, так ведь и Юра с особенным чувством смотрел в Борькины круглые глаза и всегда знал, что фонарик вовремя вспыхнет в кромешной темноте…

Когда Оля спросила его перед отъездом: «Ты хочешь увидеться с ней в Москве?» – Юра ответил вполне искренне. Он действительно просто хотел уехать – хоть ненадолго, хотя бы только прикоснуться ко всему, что было ему дорого. И, стыдясь себе в этом признаться, просто походить по одним с нею улицам… Дело было не в том, что он не знал Жениного телефона, точного адреса – знал только, что на Большой Бронной. И телефон можно было узнать, и адрес. Другое было невозможно…

Все было правдой, что он сказал Жене в ту ночь после медвежьего появления. Кем он будет для нее – мужем-гирей, которого приходится терпеть, пряча глаза от друзей? А если он не хочет этого с нею – значит, ни о каком Борькином предложении речи быть не может, и надо искать работу, которая по всем показателям соответствовала бы… А вот этого он не хочет так сильно, что даже Женя… И тут же, только вспомнив ее имя, Юра вспоминал агатовые глаза, и губы, и высокие дуги бровей, и любовь, в которой не мог ошибиться, – и забывал доводы разума. Не было выхода из этого тупика, не видел он выхода!

И Оля, Оля!.. Как заноза совести, воткнутая в сердце. Что он скажет ей, когда она вернется с работы? Или, может, она дежурит в ночь и вернется только утром?

И тут, подумав наконец об этом, Юра почувствовал, что все изменилось в знакомой, незамечаемой комнате. Все здесь больше не дышало ожиданием, к которому он привык, которое сначала радовало его, а потом стало тяготить.

Комната была пуста.

Юра вышел на кухню. Оля всегда была аккуратна, но тот мертвый порядок, в котором теперь стояла на полках посуда, свидетельствовал уже не об аккуратности, а все о том же: об отсутствии хозяйки.

Он вернулся в комнату, распахнул шкаф. Пять пустых вешалок качнулись на перекладине рядом с его костюмом, рубашками…

Собственно, больше оглядываться было незачем, все было понятно и так, и все эти вещи, из которых ушла душа Олиной любви, окружали его немым укором. То, на что не мог решиться он, мужчина, сделала за него девочка, которая не могла без него жить так же, как сам он не мог жить без Жени. «Мастер радости»… И с этой памятью ему теперь предстоит жить, какое бы решение он ни принял.

Юра беспомощно оглянулся – как будто вот-вот должна была открыться дверь, как будто Оля должна была войти и сказать… Что сказать? И разве сам он хочет что-то сказать ей, или хочет длить все это снова? И не на это ли он надеялся, не этого ли ждал? Вот, дождался…

Стыд, невыносимый стыд охватил его, и скулы у него свело от этого стыда, как от физической боли!

Юра опустился на стул и обхватил голову руками, едва сдержав стон. Он не помнил, сколько просидел так, застыв, чувствуя, как все переворачивается в его душе.

Когда он поднял глаза, все изменилось вокруг. Не потому, что неяркие лучи закатного солнца проникли в окно и осветили комнату так, что казалось теперь, будто все предметы сияют изнутри необыкновенным тусклым светом.

Сам он смотрел на все другими глазами. Все, что до сих пор рвало его душу в разные стороны – любовь, невозможность, ревность, стыд, долг, отчаяние, – все вдруг сплавилось в его сердце мощным сплавом.

Ко всему готовый, не боящийся ни ветра жизни, ни себя самого мужчина молча оглядывал комнату, которую собирался покинуть.

Взгляд его упал на бунинский том, им самим оставленный раскрытым на странице, которой кончался «Солнечный удар»: «Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет…» Сложенный пополам листок лежал поверх этой страницы, его невозможно было не заметить.

«Юра! – было написано на листке круглым почерком девочки-отличницы. – Я возвращаюсь к родителям. Меня искать не надо. Меня легко найти, но не надо. Я не хочу, чтобы ты мучился из-за меня. Наверно, я знала, что так будет. Помнишь, я испугалась, когда заглянула в ту трубу на пикнике? Мне тогда показалось, что там ты, и что ты от меня уходишь. Но я счастливая, что ты меня любил, это счастье все равно теперь со мной. Живи по своей судьбе, а я тебя всегда буду помнить и любить».

Он перечитывал короткие фразы, старательно выведенные посередине листа, вспоминал другие, сказанные тогда, на берегу залива: «Вот и знай, что я тебя не забуду». Значит, выдержать и это.

Юра тяжело поднялся из-за стола, подошел к двери, оглянулся. Листок белел поверх книжной страницы, пятна вечернего света лежали на поверхности стола – как будто смотрели на него, холодно и нежно одновременно.

Он шел по улице, все ускоряя шаги, словно уже теперь уходил куда-то, где была его жизнь – со всей тяжестью, и отчаянием, и любовью, и решимостью, – его жизнь, от которой не уйти, и не надо уходить. Лицо у него горело от встречного ветра, летящего с недалеких сопок, он расстегнул куртку, оттянул ворот свитера, словно стараясь совсем отдаться этому ветру, холодящему и обжигающему одновременно.

Встречному ветру жизни.

Content

Анна Берсенева
Возраст третьей любви

Часть ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15