Анна Берсенева

Ловец мелкого жемчуга

Часть первая

Глава 1

– Все это, Герочка, происходит только от твоей провинциальной наивности. – Заметив недоумение в глазах Георгия, Марфа добавила: – Очень наивно предполагать, будто между тем, что человек говорит, и тем, как он живет, есть прямая связь.

Георгий не знал, что ответить. Марфа была первая женщина в его жизни, с которой он терялся. Правда, ее и нельзя было назвать женщиной в его жизни. Хотя бы потому, что ничего ближе, чем вот этот разговор в вечернем вагоне метро, у них не было и, судя по всему, не предполагалось. Марфа была настоящая московская девушка, это Георгий успел понять за тот месяц, который учился во ВГИКе. Говорит, что думает, не боясь обидеть собеседника и ни секунды не предполагая, что он вообще способен обидеться. Не сомневается в своем праве говорить именно так, потому что знает, что ее право подкреплено природными способностями, правильным воспитанием и хорошим образованием. И внешностью, которую увидишь – не забудешь.

Из-за этой ее внешности Георгий каждый раз нарушал самому себе данное слово: не разговаривать с Марфой о том, что его действительно волнует. Или хотя бы разговаривать об этом небрежным тоном. Но стоило ему увидеть ее поблескивающие черные глаза, каштановую легкую прядь… Эта вьющаяся прядь, совсем тоненькая, всегда чуть-чуть отделялась от густых волос, заплетенных в косу, и лежала у Марфы на щеке воздушной волной, и едва заметно трепетала, когда Марфа улыбалась, говорила, просто дышала… Черт знает что! Ничего Георгий не чувствовал к насмешливой Марфе, а от этой дурацкой пряди глаз не мог отвести, прямо завораживала она его.

– Хоть убей, не понимаю, в чем наивность. – Кажется, ему все-таки удалось переменить тон, словно кто-то на бегу его остановил, схватив за плечо. – Он же мастер, да? И он много хороших вещей говорил на первом занятии. Что отношение оператора к теме должно чувствоваться на уровне всей пластики фильма и про субъективную камеру… А сам он – равнодушный, как рыба, и не то что к теме, даже к нам никак не относится, по-моему.

– А кто ты такой, чтобы он к тебе как-то относился? – Марфа улыбнулась, и прядь снова дрогнула у нее на щеке. – Ты ему посторонний человек, он в тебе ни капли не заинтересован. Да и никто в тебе ни капли не заинтересован, и нечему тут удивляться.

Георгий понимал, что Марфа спокойно выливает на него холодную воду своей московской правоты. И все-таки слушал, хотя ничего приятного в ее словах не было. В словах – не было, а во всем ее облике – было. И прядь эта, и улыбка, из-за которой он чувствовал себя маленьким мальчиком, и даже шелковая косыночка, чуть-чуть выглядывающая из-под воротника куртки. На уголке темно-фиолетовой косыночки угадывалась чья-то подпись – легкий росчерк бронзового цвета. И в этом небрежном летящем росчерке, принадлежащем, наверное, тому, кто придумал дорогую косыночку, от которой Марфа показывала только самый уголок, – Георгий чувствовал ту же снисходительность, что и в Марфином голосе.

В первом часу ночи людей в метро было мало, но Георгий с Марфой не проходили в вагон, стояли у самых дверей. Из-за Георгиева баскетбольного роста Марфа едва доставала ему до груди. Разговаривая, она закидывала голову и смотрела на него снизу вверх. Правда, он не думал, что она смотрит снизу вверх: как-то не подходило само это словосочетание к Марфе. Оттого что она смотрела вверх, вагонные лампы светили ей прямо в лицо, и казалось, что в глазах ее блестит живой интерес. Хотя, наверное, блестела в них только обычная Марфина насмешливость.

– Сам же говорил, художник должен чувствовать нюансы, – сказала Марфа. – А ты не чувствуешь. Все, Герочка, «Театральная», я выхожу. Тебе до «Лубянки». Пока.

И к этому он тоже никак не мог привыкнуть. Только что разговаривали о чем-то, что ему казалось важным, и вдруг дверь метро открылась, Марфа спокойно вышла, и дверь тут же захлопнулась снова. Ни сожаления о том, что разговор обрывается, ничего… Жизнь в ритме метрополитена.

Они ехали в последнем вагоне, и, пока поезд не отошел от платформы, Георгий еще успел увидеть, как мелькнула вверх по эскалатору Марфина длинная терракотовая юбка с сеточкой фиолетовых разводов. Все, что она носила, было таких неброских и вместе с тем таких насыщенных цветов, что само собою, без всякого ее усилия, впечатывалось в память. В его память, во всяком случае.

Георгий доехал до «Лубянки», поднялся вверх по почти пустому эскалатору. Он любил гулять вечерами по Москве. Так она ему нравилась, Москва! Неназываемо, маняще нравилась, она дразнила его и будоражила, и не было в его теперешней жизни ничего лучше, чем этот город. Да и прежде ничего лучше не было.

Но после разговора с Марфой настроение испортилось и Москва не радовала. Выйдя из метро к «Детскому миру», Георгий застегнул «молнию» на куртке. Как будто Марфа и правда облила его холодной водой, и теперь ему зябко – даже теплой октябрьской ночью, даже в грубой кожаной «косухе». Мокрый асфальт блестел в темноте как сталь, лужи словно ртутью были налиты.

Троллейбус пришел сразу, тоже почти пустой. Георгий устроился у окна, уткнулся носом в воротник. Этот троллейбус шел ко вгиковской общаге через пол-Москвы, было время подумать, повспоминать и помечтать о будущем, то есть заняться тем, что не позволяло скучать никогда и нигде, даже на дальневосточной ракетной точке. Но сейчас ему не хотелось ни вспоминать, ни тем более мечтать.

«Вот еду, – мрачно думал он. – Еду в троллейбусе по Москве. В последнем, случайном, прямо как в песне… Почему на самом деле все не так?»

Вряд ли Марфа была виновата в том, что главным чувством сегодняшнего дня, да и многих уже прошлых дней, было у Георгия разочарование. Марфа просто назвала ясными словами то, что он чувствовал и сам: он никто, и звать никак, и никто вообще, а мастер Муштаков, в частности, действительно не обязан проявлять к нему хоть какой-то интерес.

– Жорик, где тебя носило? – Федька влетел в комнату, когда Георгий уже снял со спиртовки маленький металлический чайник и насыпал в него заварку из жестяной коробочки. – А, в Дом кино ходил. Ну и как? Лерка с Лоркой день рожденья празднуют, я за бутылкой заскочил. На завтра заныкал, однако и на сегодня не хватило. Собутыльнички, блин! С такими только дерьмо хорошо жрать: ничего не оставят, все сами подметут. Да брось ты свой агрегат, чай – не водка, много не выпьешь! Подгребай к девкам быстрее, все там давно.

Чем хорош был сосед по комнате Федя Казенав, так это тем, что не ждал ответов ни на вопросы свои, ни на предложения. Наверное, потому что новые вопросы и новые идеи рождались у него в голове и попадали на язык быстрее, чем окружающие успевали реагировать на старые. Георгию казалось, что в Федькиных круглых черных глазах постоянно пляшут точки и черточки, словно мелькают хвостики торопливых мыслей. Федька учился на сценарном, и, как догадывался Георгий, именно такое стремительное мелькание идей лучше всего соответствовало тому, что ему предстояло делать в будущем.

Пока Федька копался на своей полке в шкафу, Георгий заварил чай.

– Да что-то настроения на гулянку нету, Федот, – сказал он. – Может, позже подойду.

– Впечатления от кина в рыжей голове крутишь? – догадался Федька и подмигнул. – Или от Марфы? Ну, дело хозяйское. А то поделился бы с друзьями. В смысле, впечатлениями, не Марфой. – И, засмеявшись собственной остроте, он выскочил из комнаты, добавив, уже стоя в дверях: – Ладно, если все-таки надумаешь – ждем-с!

Георгий держал кружку двумя руками, согревал ладони и по привычке следил, как дышит, волнуется тонкая пленка пара над поверхностью крепкого чая. Он действительно «крутил в голове» впечатления от «Фаворитов луны», которых они сегодня смотрели с Марфой в Доме кино. Фильм этот, с его мимолетными, друг в друга переливающимися образами, действительно стоил того, чтобы крутиться в голове до бесконечности. Но тоска, навалившаяся еще в метро и не исчезнувшая за всю дорогу к общаге, все-таки не проходила. И в гости к близняшкам с актерского, Лерке и Лорке, у которых гудела сейчас веселая компания, не хотелось именно поэтому.

«Как Марфа про этот фильм сказала? – вспомнил Георгий. – Что он как стихотворение. «Как на узорчатой тарелке…» Что-то там художник рисует на тарелке. Нет, на стеклянной тверди. И вроде про смерть, что он смерти не боится, кажется… Елки, забыл! Пробкой меня заткнули, что ли?» – сердито подумал он.

Память у него была такая, что забыть несколько стихотворных строчек он просто не мог. Но забыл же!

Чтобы отвлечься от своего дурацкого, абсолютно пустого состояния, Георгий взял со стола книгу и раскрыл на первой попавшейся странице. Это была его любимая книга – «Папийон» Шарьера. Георгий вспомнил, как Зина сказала ему в последнюю их ночь в гарнизонной библиотеке, за стеллажами: «Да не возвращай, оставь себе, Гошенька. Кому ее тут читать, кроме тебя?» – и погладила его по щеке не девическим, а женским, даже бабьим каким-то жестом, который возбуждал и раздражал одновременно.

Книга открылась на тех страницах, где Папийон, бежав из тюрьмы, попадает к индейцам, которые занимаются ловлей жемчуга. Это были прекрасные и совершенно загадочные страницы. Почему индейская девушка Лали заставляла своего белого мужа разжевывать и глотать разноцветные жемчужины – белые, розовые, серые, черные? Может, у мужчины, если он проглатывает жемчуг, появляется какая-то особенная сила? Этого автор не объяснял, но Георгий видел, как все это происходило, так ясно, как будто это происходило с ним самим: пустынный берег, сероглазая голая девушка протягивает жемчуг на исцарапанной кораллами ладони, зубы у нее сверкают, как этот жемчуг, который она только что достала со дна моря, а на теле нарисовано какое-то гибкое растение – его ветви поднимаются до самой груди и заканчиваются на сосках розовыми цветами…

«Я стал привыкать к своей новой жизни и понял, что не следует заходить слишком далеко, иначе привычка может перерасти в потребность, и тогда вообще не захочется уходить», – читал Георгий.

Это была первая книга, которую он увидел как фильм. В голове своей увидел, не на экране, и задрожал весь, словно от страха, потому что представил все это именно на экране, и так ясно, как будто снял все сам.

Георгий был уверен, что с местом службы ему повезло. Да он и вообще был везунчик – наверное, из-за рыжей своей, пылающей головы. Может, дело было и не в том, что исполнялась примета – рыжим везет, – а просто люди видели эту голову, похожую на костер, им становилось весело, и они невольно хотели что-то сделать для парня, к широченным плечам которого такая выдающаяся голова приставлена. Но, с другой стороны, на сборный пункт-то Георгий пришел обритым наголо. Поэтому то, что он попал не на три года во флот, а на дальневосточную ракетную точку, можно было считать везением в чистом виде, без внешних факторов.

– Ого! – хмыкнул прапорщик, обходивший выстроившуюся на плацу шеренгу новобранцев. – Как фамилия, откуда такой?

– Рядовой Турчин, из Таганрога, товарищ прапорщик! – громко доложил Георгий, впрочем, не демонстрируя особого рвения.

– Гля, плечищи какие отрастил! А чего в десантуру не взяли?

– Плоскостопие.

– А-а… В баскетбол играешь?

Георгий вздохнул. Этот вопрос задавал, знакомясь с ним, каждый второй. Или каждый первый – если из дураков.

– Не играю, – привычно ответил он. – Фотографирую. Стенгазету могу делать, клуб оформлять.

Гарнизон был замкнутый, удаленный от всего белого света, и все здесь знали друг друга как облупленных. Можно было посочувствовать офицерам: даже любовницу толком не завести, супруга быстрее узнает, чем до дому дойдешь от этой самой любовницы. Правда, при взгляде на служивших здесь офицеров меньше всего могла прийти в голову мысль, что кому-нибудь из них может понадобиться любовница. Мужики пили по-черному, грубели на глазах, и даже молодые лейтенанты уже через год после училища начинали разговаривать так, как все здесь разговаривали: не договаривая окончаний не только фраз, но даже слов. А чего там договаривать, небось и так все ясно! Все вообще ясно, никаких открытий жизнь не готовит, здесь каждый это понимал очень быстро…

Георгий армии не боялся. Ни того, что два года придется провести среди посторонних людей, постоянно у кого-то на глазах, ни того, что придется подстраиваться под чужие жизни и подчиняться дуракам. Он вообще мало чего боялся, да к тому же легко осваивался в любой среде, сам не замечая, как это происходит. Вроде и балагуром он не был, и ни перед кем не заискивал, но всем сразу начинало казаться, что они сто лет знают этого парня – рыжего, высокого, приметного.

Идея с оформлением стенгазеты понравилась не только прапору, но и ротному замполиту. То есть заместителю командира по воспитательной работе, так он теперь назывался. Правда, Георгий не умел рисовать людей, но изобразить что-нибудь неодушевленное, вроде автомата Калашникова, или написать краской лозунг, или обвести что надо ровными рамочками – это без проблем.

– Ты, это, Турчин, в библиотеку сходи, – распорядился старлей Беденко. – А то, понимаешь, двадцать третье февраля на носу, а у нас Костров дембельнулся. Какой художник был! Стенгазета в прошлом году – картинка, первое место взяла в дивизии. Выходит, новую придется делать: ту-то запомнили, не повесишь больше. Короче, ты там возьми в библиотеке. Ну, журналов каких, чтоб с картинками. Отбери чего надо. Ракетные установки сам изобразишь, а людей – типа аппликацию сделай, как в детском саду.

До этого, да и до чего-нибудь более оригинального, Георгий и сам бы додумался, без Беденкиных дизайнерских находок. Но излагать свои идеи замполиту он не стал и пошел в библиотеку.

Он едва добрел от казармы до Дома офицеров. Дальневосточные ледяные ветры – это было единственное, к чему он после таганрогской мягкой зимы привыкал тяжело. Снег резал лицо, в сплошной метели еле угадывалось двухэтажное здание с треугольным фронтоном. Но когда Георгий вошел наконец в темный вестибюль и, поднявшись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, открыл дверь в библиотеку, – ему показалось, что мир изменился. Он остановился на пороге, как деревенский мальчик, впервые попавший в городской дом. Хотя с чего бы ему было удивляться, что он, книг не видел?

Но в этой комнате было что-то такое, чего Георгий не видел – вернее, не чувствовал – никогда и, главное, меньше всего ожидал почувствовать в армейском клубе. Потолки здесь были высокие, и сама комната казалась просторной и светлой, несмотря на множество книжных стеллажей. Или, наоборот, благодаря множеству стеллажей, сделанных из светлого некрашеного дерева. Из такого же дерева был сделан высокий барьер перед стеллажами. Георгию показалось, что за барьером никого нет, но тут же из-за него выглянула, привстав, девушка. Наверное, она сидела за столом и, наверное, была невысокого роста, потому что даже макушка ее не виднелась из-за барьера, пока девушка не встала.

– Ой, кто это? – спросила она.

Георгий удивился, увидев ее. То есть не тому, конечно, удивился, что в библиотеке есть библиотекарша. Но как-то не верилось, что именно эта девушка может быть хозяйкой именно этой комнаты, что это благодаря ей здесь установилось такое неожиданное, такое странное ощущение достоинства и покоя.

– Рядовой Турчин, – доложил он и улыбнулся девушкиным глазам – небольшим, но широко открытым и таким же светлым, как окна и книжные стеллажи. – Прибыл по поручению старшего лейтенанта Беденко искать материалы для стенгазеты. Здравствуйте.

– Ой, здравствуйте! – сказала девушка. – Вы шинель снимите, а то холоду напустите с коридора. Да проходите, проходите, двери закрывайте.

Георгий заметил рядом с барьером включенный обогреватель, из-за которого в комнате было тепло. А девушка… Это была первая девушка за последние несколько месяцев, которую он видел так близко, да еще в такой тихой светелочке. И так она ему сразу понравилась! Да и что в ней могло не понравиться? Она была маленькая, светлые ее волосы были убраны вверх, скручены большим узлом и заколоты шпильками. Это была слишком взрослая, слишком тяжелая прическа, совсем для такой маленькой девушки не подходящая. Но зато был ясно виден абрис ее лица – тоже светлый, словно тоненькой линией обведенный.

«Как в контражуре – свет рефлексирует», – машинально подумал Георгий.

И еще видно было, как мгновенно порозовели ее щеки, а круглые ушки и вовсе покраснели, словно кто-то надрал их за какую-нибудь детскую провинность или просто девушке жарко стало в ее белом вязаном свитере.

– Тебя как зовут? – спросил Георгий.

На вид ей было лет восемнадцать, если не меньше, и обращаться на «вы» было просто глупо. Тем более что она смотрела растерянно, почти испуганно, как будто он был первым солдатом, которого она увидела.

– Зина, – ответила девушка.

Выражение растерянности, едва ли не испуга в ее глазах наконец исчезло, и она улыбнулась.

– А меня Георгий. Хорошо у тебя! Чисто, светло… Знаешь, у Хемингуэя рассказ такой есть – «Там, где чисто, светло»?

– Не-а, – покачала головой Зина. – Не знаю. А тебе что для стенгазеты сказали взять?

– Что приглянется. Посмотреть надо, – объяснил он. – Разрешишь посмотреть?

– Ой, да смотри, пожалуйста! – Зина вскочила, вышла из-за стойки. – Показать?

Теперь она стояла прямо перед Георгием и смотрела на него снизу вверх. Да и как еще она могла смотреть – такая маленькая на такого большого?

– Покажи, – кивнул Георгий. – «Огоньки» старые, если есть. У вас тут вообще как, журналы выписывали когда-нибудь?

– Еще как выписывали! – Зина заговорила быстро, словно боялась, что он сейчас развернется на сто восемьдесят градусов, распахнет дверь и снова исчезнет в холодном темном коридоре. – У нас тут знаешь какая библиотекарша была? Марина Францевна, настоящая дворянка, вот какая. Из ссыльных, в поселке жила, видел поселок? Вас через него везли, сюда другой дороги нету. Она все-все книжки выписывала, какие только выходили, и журналы тоже. С издательствами списывалась, с редакциями всякими, они ей высылали, даже когда дорого все стало. Зато, она говорила, книжек стало много, хоть и дорого. Померла старушка в прошлом году, жалко как.

– Тогда знаешь что? – сказал Георгий. – Я тогда вообще все посмотрю, не только журналы, ладно? Когда еще сюда вырвусь… А ты работай, работай, не обращай внимания, – добавил он, заметив на Зинином столе открытую книгу и тетрадку с недописанной строчкой.

– Это не по работе, это я в библиотечном техникуме на заочном учусь. То есть в колледже. В Уссурийске. Контрольную делаю по современному русскому. Только ты не бойся, что тебя больше не пустят. Я отца попрошу, он тебе разрешение даст, хоть каждый день приходи. Если захочешь… – добавила Зина, и ушки ее опять покраснели.

Но это Георгий уже видел краем глаза и слышал краем уха. Он нырнул в глубину библиотеки, а Зина осталась стоять у своего стола, глядя ему вслед.

Непонятно, отчего она вспомнилась сегодня. Может, просто потому, что не шло из головы Марфино лицо, а Марфа тоже смотрела снизу вверх. Но ведь ничего общего не было между Зиной и Марфой! Просто невозможно было найти более несхожих девушек – во всем, и особенно в отношении к нему. Да на него ведь и все поневоле смотрели снизу вверх; до сих пор Георгию не встречались девушки такого роста, чтобы могли разговаривать с ним иначе. В общем, просто ассоциативное мышление: свет заблестел в Марфиных глазах, вот и вспомнилось.

Он допил чай, закрыл книгу, подумал: «Схожу, все равно голова пустая».

В подарок Лерке, Лорке и всей компании можно было отнести бутылку абрикосового самогона, которая каким-то чудом сохранилась после месяца бурных знакомств с однокурсниками. Вообще-то Георгий собирался выставить эту бутылку через неделю, в собственный день рождения. Но его способность планировать будущее имела разумные пределы, поэтому явиться в компанию, где явно не хватает выпивки, имея дома про запас такое сокровище, – этого он не мог.

Правда, и близняшки-именинницы, и все, собравшиеся в их гостеприимной комнате с разрисованными стенами и вечно выбитой дверью, обрадовались Георгию все-таки раньше, чем увидели абрикосовку.

– Привет убийцам времени, – поздоровался он, выставляя на стол бутылку. – Учтите, я трезвый как скотина, так что мне штрафную. Лерочка, Лорочка, с днем рождения!

– Жорик! Гошка! Рыжий! – раздались в ответ радостные возгласы. – А мы думаем, кого это нам так не хватало? Выходит, тебя.

– Ладно-ладно, – улыбнулся Георгий. – Бухла вам не хватало, а не меня. Налетайте!

Глава 2

Через три месяца учебы во ВГИКе – вожделенном, несбыточном, в который он не должен был поступить ни по каким показателям, но поступил все-таки, – Георгий не знал, рад он или разочарован.

Ему многое здесь нравилось. Например, смотреть фильмы, особенно западные или русские дореволюционные, с Мозжухиным и Верой Холодной, которых он раньше видел только в книжках о кино. Нравились лекции по зарубежной литературе. Нравилось снимать фотоэтюды, особенно по свету. Но все остальное… Собственно, Георгий и не знал, было ли вообще что-нибудь «остальное». Может, оно и складывалось из каких-то мелких, незаметных, повседневных вгиковских событий, но Георгий не чувствовал его, не замечал – и терялся.

Все дело было в Романе Иннокентьевиче Муштакове, набравшем первый курс операторского факультета. Именно в нем заключалось главное разочарование от ВГИКа, от Москвы и от будущего.

«Может, надо было просто не очаровываться? – думал Георгий, в очередной раз узнавая, что занятий с мастером на этой неделе опять не будет, а когда будут – неизвестно. – Ну, обнадежил человек пацана из глубинки, сделал подарок, принял в институт. Мало тебе, что ли? Учись да радуйся».

И тут же понимал, что ему вот именно мало. Страстность ему мешала и способность полностью отдаваться тому, что хотя бы ненадолго занимало воображение. Это сразу чувствовали в нем женщины, и, наверное, это вызывало у них интерес. Но вообще-то, как Георгий быстро понял в Москве, в отношениях не с особо чувствительными женщинами, а со всеми остальными – нормальными, равнодушными к нему людьми, – страстность действительно только мешала, и больше ничего.

Он забыть не мог всего, что так неожиданно, так стремительно повело его к институту, к Москве, ко всему тому тревожному и странному, в чем он теперь не умел разобраться.

Вызов из ВГИКа пришел, когда Георгий уже перестал его ждать.

Он вернулся вечером домой, сел ужинать. Мать сидела напротив за столом, смотрела, как он ест, как подкладывает себе блины, мажет их абрикосовым вареньем, заваривает чай. Она всегда так сидела, когда сын ел, и всегда молчала, подперев рукой подбородок, или говорила о чем-нибудь неважном. Или пыталась сама подавать ему еду, но на это Георгий сердился. Мало того что никогда не ест вместе с ним, вечно как-то отдельно, словно украдкой, так еще и обслуживать его пытается, как официантка! К тому же ее суетливые перемещения только мешали: кухонька была такая маленькая, что Георгий легко доставал все, что ему было надо, даже не поднимаясь из-за стола.

И этот вечер ничем не отличался от всех других.

– Кашляешь, Егорушка, – сказала мать, когда Георгий поперхнулся чаем и закашлялся. – Простыл на своей голубятне.

– Ничего не простыл. – Он перестал кашлять, хлебнул еще чаю. – Тепло уже.

– Днем тепло, а ночью стыло. Сидишь над фотокарточками своими, а с полу-то дует, со всех щелей. Ты бы хоть кальсоны пододевал.

Так скучно это было, так ненужно! Ну зачем он должен объяснять, что в июне и ночами уже тепло, разве она сама этого не знает? Каждый раз, когда приходилось вести вот такие пустые разговоры, Георгию казалось, что его обволакивает какая-то густая, вязкая жидкость, из которой он никогда не выберется.

А разговоры эти приходилось вести или хотя бы слушать каждый день, как он ни старался этого избегать. Особенно когда фотографировал на свадьбах. Его всегда это удивляло: сходятся какие-то разные, еще недавно друг друга вообще не знавшие люди, совсем разные семьи, а разговоры у них такие, как будто они всю жизнь прожили в одной коммуналке и поговорить им просто не о чем, потому что все уже давным-давно переговорено. Даже цены на мясо обсуждают, пока жених с невестой послушно целуются под крики «горько!». А уж о погоде – это обязательно.

– Да не простыл я, мам, – повторил он. – Какие еще кальсоны? У меня их и нету.

– Отцовские одень, – тут же предложила мать. – У него хорошие были, с начесом, я для тебя сберегла. Достать?

– Не надо, – вздохнул Георгий.

– И чего ты дурью маешься, Егор? – Мать придвинула к нему поближе блины, хотя тарелка с ними и так уже стояла почти у него под локтем. – Можно и в ванной карточки печатать. Разве я тебе мешаю? Далась тебе та голубятня, еще деньги платишь за нее… И музыку слушай себе хоть всю ночь, если надо. Я под музыку лучше сплю.

– Мне там удобнее, – пожал он плечами. – Мам, ну сколько можно об одном и том же?

Мать махнула рукой. Конечно, она думала, что сын пропадает в Богудонье только потому, что водит на ночь девок и стесняется матери. А почему же еще? Над книжками да над фотографиями ночами сидеть – это и дома можно.

Георгий не особенно старался ее разубеждать. Ну, и девки тоже, не без этого. Не сюда же их водить, в двухкомнатную хрущевку с картонными стенами. Но и не только из-за девок снял он, вернувшись из армии, комнату в Богудонье. Вернее, не комнату, а в самом деле голубятню, потому что денег не хватило не то что на комнату, даже на сарай.

Больше всего – из-за одиночества. Конечно, мать не мешала ему, но только в том смысле, в каком не мешала с детства, – не вмешивалась в его жизнь, и за это он был ей благодарен, хотя, может быть, она не делала этого только потому, что просто не умела вмешаться в жизнь своего сына.

Но одиночество – это ведь не просто уверенность в том, что никто не откроет дверь в темную ванную, где ты печатаешь фотографии. Георгий очень хорошо понимал то чувство, о котором говорилось в «Пире во время чумы»: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю…» Только ему не нужны были для появления этого чувства ни бой, ни бездна – ему хватало одиночества. Сразу оживали перед глазами, как на экране, какие-то ясные картины, освещались особенным, небывалым светом, он видел этот свет, которого никогда не видел в жизни, и одновременно думал, с какой экспозицией такой свет может получиться на пленке и от какого источника он должен исходить, но все простые, внятные расчеты все-таки не мешали ему видеть этот прекрасный, живой свет… Или не свет, а человеческие лица, в которых вдруг проступала такая значительность и серьезность, какой никогда он не видел в обычных людях, разговаривающих о кальсонах и погоде.

Что-то звенело у него в груди, рвалось наружу, когда все это происходило с ним. Но это происходило только в одиночестве – в тишине гарнизонной библиотеки, или в скрипучей, ходящей ходуном голубятне, нависшей над кронами яблонь в богудонском саду, или на берегу моря, под мощный шум осенних волн…

А бой и бездна – что ж, этого он не знал, не ждал и не боялся.

– Помойся да спать ложись, Егорушка, я посуду приберу, – сказала мать. – Поздно уже, поночуй дома сегодня. Постирать тебе что?

– Я в ванной оставлю, – кивнул Георгий.

– Письмо тебе пришло, – сказала мать, убирая со стола его тарелку. – Вчера еще. Я там в зале положила.

– Какое письмо? – вздрогнул Георгий.

– С Москвы вроде, печать-то не видно почти. Очки разбила, пойду завтра к врачу, пускай новые выпишет, те-то все равно не подходили уже, старая я стала, вижу все хуже, вчера строчку криво прострочила…

Не слушая больше мать, Георгий бросился в комнату.

Письмо лежало посередине стола на вязаной салфетке. Он увидел его, кажется, даже раньше, чем зажег свет. Руки дрожали, и он никак не мог вскрыть конверт.

«Если бы не прошел, то ведь не сообщали бы? – стучало в висках. – Они же не сообщают, если не прошел, даже фотографии обратно не высылают…»

Он вытряхнул из конверта листок, чуть не порвал его, разворачивая, и прочитал, что может приехать для дальнейшего прохождения творческого конкурса.

Георгий сел, начал перебирать бахрому скатерти, заплетать ее в косички, как в детстве.

«Еще вчера пришло, а я не знал! – мелькнуло у него в голове. – И весь вечер не знал, и про какие-то кальсоны…»

Он растерялся, он не знал, что делать с собой, со своими руками, ногами, со всем своим большим телом, напряженным как струна.

И вдруг что-то забурлило у него в груди, завихрилось, и простая, ясная мысль пришла в голову – та самая, которая должна была прийти первой: да ведь это значит, что уже что-то получилось! Он уже может ехать в Москву, потому что какие-то очень важные и понимающие люди сочли, что он этого достоин!

Георгий встал, сунул конверт в нагрудный карман рубашки, прошелся по комнате. Сегодня он действительно собирался ночевать дома: хотел помыться по-человечески, а то все тело уже чесалось от морской воды. Хозяева голубятни сдавали комнаты отдыхающим, те активно пользовались душем, устроенным в саду, поэтому для Георгия пресной воды не хватало.

Но теперь ему было не до ванны. Письмо жгло тело сквозь рубашку, в груди тоже словно огонек горел и тоже пробегал по всему телу. И, чтобы хоть как-то приглушить этот счастливый, но почему-то тревожный пожар, Георгий выскочил из дому.

Он думал, что на улице станет легче, к тому же ночь сегодня и правда была прохладная. Ветер дул с залива, и чем ближе Георгий подходил к Богудонью, тем сильнее становился ветер, потому что все меньше оставалось у него на пути преград: этот старый район с частными домами и садами стоял у самого берега.

Улицы в Богудонье были покатые и сбегали вниз, к морю. Зимой на них раскатывали ледяные дорожки и можно было скользить чуть ли не до самого берега. Георгий и сейчас шел по ночным улицам так стремительно, словно летел по гладкому льду, но легче ему не становилось. Лицо горело, все тело горело и вздрагивало, как будто через него пропускали электрический ток. Облака тревожно летели по темному небу, словно догоняли и обгоняли высокого парня, куда-то идущего по ночной улице и почему-то размахивающего руками.

Он дошел до дома Трищенок, у которых снимал голубятню, просунул руку в щель забора, открыл калитку. Яблони качались от ветра и скрипели, голубятня в глубине сада тоже скрипела; ни одно окно не светилось в хозяйском доме. Георгий прошел по тропинке в угол сада, поднялся по лесенке, нашарил рукой висячий замок, на который запиралась голубятня, вставил в скважину ключ – и тут понял, что замок просто болтается на дужке и дверь приоткрыта. Конечно, его шаги по лесенке были хорошо слышны. В голубятне тоже послышались чьи-то торопливые шаги, испуганно заскрипели половицы.

Георгий распахнул дверь и успел заметить, как погас в комнате фонарик. Потолок в голубятне был такой низкий, что ему приходилось пригибать голову.

– Кто тут? – громко спросил он, нащупывая выключатель. – Сейчас кому-то пошарю!

Вспыхнула под потолком тусклая лампочка без абажура, и Георгий увидел Маринку, шестнадцатилетнюю хозяйскую дочку.

– Ты что тут делаешь? – удивился он.

Маринка, наверное, не ожидала его появления. Она вертела в руках выключенный фонарик и смотрела на Георгия, приоткрыв рот и не зная, что сказать. Впрочем, особого смущения на ее лице не читалось – так, легкий испуг.

– Ну, чего тебе? – повторил Георгий. – Заблудилась?

– Фотки свои пришла посмотреть, – заявила наглая Маринка. – Помнишь, фотки мои обещал показать, когда сделаешь?

– Без меня, что ли, смотреть собиралась? – усмехнулся он. – И обязательно ночью? А ключ откуда, у мамки стащила?

– Ну, – улыбнулась Маринка. – Я сначала просто так пришла, а тебя нету, я и сбегала за ключом. И ничего я его не стащила, у нас все ключи на гвоздике висят.

– И часто ты сюда ходишь фотки смотреть? – прищурился Георгий.

– Не-а! – еще шире улыбнулась Маринка. – Первый раз. Да ты не думай, я ничего бы не взяла. Я тебя хотела подождать.

– А я, между прочим, сегодня вообще ночевать тут не собирался. Интересно, сколько ты меня собиралась ждать?

– Мало ли что не собирался! Пришел же.

Георгий все еще стоял у распахнутой двери, ожидая, что Маринка уберется сама. Но настырная девчонка вовсе не собиралась уходить. Наоборот, она уселась на застеленный одеялом топчан и закинула ногу за ногу. Ее короткая кожаная юбка тут же потянулась вверх, открывая загорелые Маринкины ляжки, крупноватые для ее юных лет, но по-девичьи крепкие – такие, которые называют ядреными.

Что бы она ни плела про фотки, понятно было, для чего она пришла. Маринка так часто лезла к Георгию с разговорами, сталкиваясь с ним в саду, и при этом так недвусмысленно стреляла глазками и приоткрывала свои большие яркие губы, что только круглый идиот не догадался бы, чего она хочет. Вся она была налитая как яблочко – ткни пальцем, и сок брызнет. Но при этом Маринка была такая беспросветная дура, и это было так заметно, что просоответствовать ее недвусмысленному призыву Георгий мог бы разве что после года одиночного заключения. К тому же не хотелось связываться: все-таки школьница, хоть и явно давно не девочка. Да и мамаша ее все время рядом, зачем лишние хлопоты?

Он ограничился тем, что однажды, в ответ на Маринкины приставания, сфотографировал ее. Получилось на удивление хорошо: Маринкина девичья дурость выглядела так выразительно и трогательно, что Георгий даже послал ее фотографию вместе с другими своими снимками на конкурс во ВГИК. И ведь, получается, не зря!

Правда, о самой модели он тогда сразу же забыл. А она, пожалуйста, явилась, видите ли, фотки посмотреть!

Георгий смотрел на хитро улыбающуюся Маринку – на ее распущенные блондинистые волосы, на ярко подведенные – это ночью-то! – глаза и пухлые короткие пальчики, теребящие золотую цепочку, которая призывно исчезала в глубоком вырезе бирюзовой кофточки. Так некстати все это было сейчас, когда весь он дрожал от восторга, смешанного с непонятной тревогой, когда не знал, что делать с собой!..

И вдруг, как только Георгий подумал, как невовремя явилась сюда эта пышнотелая девчонка, он почувствовал, что хочет ее. Это не было то желание, которое он хорошо в себе знал, – сердечный трепет, стремительно бегущий по всему телу вниз, легкий туман в голове, мгновенно пересыхающие губы, и все, что за этим следовало: шутки, переглядки, быстрые и горячие поцелуи, объятия – и дальше все понятно и приятно обоим… Сейчас, глядя на Маринку, он чувствовал только одно: если не возьмет ее сию секунду, то его просто разорвет изнутри. И какие тут переглядки, какие шутки, когда темные пятна мечутся у него перед глазами!

Даже Маринка догадалась, что с ним что-то произошло. Она перестала хихикать и удивленно посмотрела на Георгия.

«Испугалась, заорет еще», – стремительно мелькнуло у него в голове.

Но эта мысль уже не могла его остановить. Он в два шага оказался рядом с топчаном и почти упал на Маринку, всю ее накрыл своим телом; беловолосая голова ткнулась ему в солнечное сплетение.

Впрочем, Маринка ничуть не испугалась.

– Э-э, свет, свет-то выключи! – шепотом напомнила она.

Дальнейшего Георгий почти не помнил. Как он сумел даже на секунду оторваться от нее, от горячего, ему в живот, дыхания, как выключил свет?.. За эту секунду Маринка каким-то чудом успела снять трусы – или она сделала это заранее? – сбросить босоножки и улечься на топчан.

Он даже раздеваться не стал – только расстегнул джинсы, немного стянул их, навалился на Маринку, обеими руками схватился за ее голые ноги, сделал всего несколько стремительных движений, словно вбиваясь между этих с готовностью расставленных ног, – и почти сразу же задергался, зашелся стоном.

Маринка поерзала под ним и затихла. Все произошло так стремительно, что она, наверное, не понимала, надо ли ожидать продолжения.

– Кончил, что ли? – удивленно спросила она. – Ну-у, а я думала… Чего тогда к тебе девки ходят, раз так?

Георгий сел на топчане, зачем-то включил красный фонарь, стоящий на сбитом из досок столе. При красном свете он печатал фотографии, свет этот всегда предшествовал для него тому, к чему он не мог привыкнуть – появлению образа из ничего, из белого пятна бумаги, – и он любил этот тревожный свет. Но сейчас ничего этого не было.

Руки у Георгия дрожали, когда он застегивал джинсы, но той странной, мучительной и счастливой дрожи во всем теле, которую он чувствовал минуту назад, – больше не было.

– Прости, – глухо сказал он. – Сам не знаю, как получилось.

– Да ладно тебе! – Маринкино лицо снова расплылось в улыбке. – С кем не бывает!

Конечно, она не поняла, за что он извиняется – решила, что за слишком быстрое завершение процесса. Так смешно было слышать это от маленькой в общем-то девчонки, что Георгий не сдержал улыбку.

– Ты-то откуда знаешь, как бывает? – спросил он.

– Подумаешь! – хмыкнула она. – У меня, если хочешь знать, даже взрослые мужики были. То же самое, что пацаны. Всем одно и то же надо, только с разной скоростью. А правда, что Лидка Радунцева сюда приходила? – Маринкины глаза загорелись любопытством.

Глаза у нее были желтые, как у кошки, но Маринка совсем не понимала необычности этого цвета и, вместо того чтобы не портить эту необычность, плотно штукатурила веки ярко-голубыми тенями.

– Тебе какое дело? – поморщился он.

– Да никакого, интересно просто, – хихикнула она. – Лидка такую фифу из себя строит, прям куда там. Как же, в салоне красоты она работает, спонсор у ней! А сама парикмахерша простая, а спонсор – обыкновенный хачик, рыбу московским продает. Нет, ты скажи, точно она была? Я на позатой неделе видела…

– Слушай, чего ты лезешь? – Георгий наконец рассердился настолько, что забыл даже про стыд, захлестнувший его после того, как он так по-животному совокупился с блядовитой девчонкой. – Баиньки тебе пора, а то сейчас мамка придет, по заднице надает.

– Не придет, – ничуть не смутилась Маринка. – Мамка дрыхнет давно. А я сказала, что на дискотеку пойду.

– Вот и иди на дискотеку, чего сюда притащилась?

– А то ты не хотел! – Маринка наконец стала натягивать трусы; Георгий отвел глаза. – Рыжие – горячие, я же знаю.

– Все-то ты знаешь, – улыбнулся он.

Трудно было сердиться на нее – глупую, естественную как зверушка!

– И правда, пойду схожу на дискотеку, – решила Маринка. – Завтра воскресенье, высплюсь. Хочешь, вместе пойдем?

– Не хочу, не хочу. – Георгий дождаться не мог, когда она наконец оставит его в покое. – Быстрей давай собирайся!

– За фотками завтра приду, – сказала она, и в ее голосе послышались уверенные нотки женщины, которая собственным телом заработала хоть маленькое, но право распоряжаться мужчиной.

Когда за Маринкой наконец закрылась дверь, Георгий сел за стол, обхватил голову руками.

«Козел, ну, козел! – думал он, потирая переносицу и морщась. – Ничего получше не придумал, чем трахнуться, да еще так!»

Ему было противно и стыдно, но уже не перед Маринкой, которая ничего особенного в происшедшем не нашла, а перед собой. А еще больше ему было жалко – но не себя, а того звенящего восторга, от которого он так глупо и грубо избавился неизвестно зачем.

Надо было что-то делать со своим стыдом, со всем собой, невозможно было сидеть здесь как в клетке! И, забыв выключить лампу, Георгий выбрался на лесенку голубятни, спустился в сад и вышел за калитку.

Когда он возвращался с моря, все было уже по-другому. Даже в природе, а не только в его освеженном ночным купанием теле. Ветер утих, облака больше не затягивали небо – их пелена сначала надорвалась посередине небесного свода, потом рассеялась совсем, и крупные летние звезды замерцали низко, ярко, путаясь в перистых ветках акаций.

Георгий снова чувствовал в груди трепет, но уже и не мучительно-сжигающий, и не стыдливый, а обычный счастливый трепет, который и должен был чувствовать двадцатилетний парень накануне больших перемен в своей жизни.

«Лучше заранее не радоваться, – уговаривал он себя. – Не известно же еще ничего, точно же раз в десять больше народу вызвали, чем примут…»

Но сквозь все эти разумные доводы прорывалось совсем другое чувство – безоглядное, страстное, не оставляющее места ни в сердце, ни в голове для разумных в своей обыденности слов. Он выиграл этот первый спор с жизнью, он заслужил право – пусть призрачное, а может, уже и не призрачное! – жить так, как хочет сам, а не так, как живет его мать, и Маринка, и ее мать, и Зина, и ее отец-подполковник на ракетной точке, и все, кого он до сих пор встречал в жизни! И он наизнанку вывернется, чтобы выиграть и следующий спор, а потом еще следующий, и еще!

Рубашка стала влажной, пока лежала на песке у воды, да Георгий еще и надел ее, не вытираясь, когда вышел из моря. И теперь она липла к плечам, к груди – каждой своей сине-зеленой клеточкой к каждой живой клеточке его тела, словно стараясь охладить его пыл. Но нисколько не охлаждала!

Он дошел уже почти до самого трищенковского сада, когда от забора неожиданно отделилась длинная тень.

– Слышь, рыжий, не торопись, успеешь, – тихо и зловеще сказала тень.

От неожиданности Георгий и в самом деле остановился и всмотрелся в тень повнимательнее. Фонарь горел довольно далеко, и черты этого человека едва угадывались во мраке. Кажется, он где-то видел долговязого парня, который, сунув руки в карманы и картинно цыкая сквозь зуб, стоял перед ним у забора. Ну точно, видел пару раз в саду у Трищенок. Правда, Георгий не сильно приглядывался к хозяйским гостям и не узнал бы этого парня, если бы не фотографическая память, которая неизвестно зачем поглощала множество подробностей жизни, да еще незаметно связывала образы с чувствами, словно закрепляла их друг за другом. С этим парнем связывалось ощущение бычьей тупости.

– Ну? – спросил Георгий. – Стою. Дальше что?

– Чего Маринку лапал? – без лишних разговоров поинтересовался собеседник.

– С чего ты взял?

Георгий попытался изобразить голосом удивление. Елки, опять эта Маринка! Он уже и забыл о ней за тот час, который прошел после ее ухода.

– С чего, с чего! Что я, слепой? У нее вся жопа в синяках, прямо пальцы отпечатались!

– Ты отпечатки пальцев снимал, что ли? – усмехнулся Георгий. – И с моими идентифицировал?

– Ща как дам в лоб, поржешь у меня! – обозлился тот. – Ничего я не идифи… Врезал пару раз – сама рассказала.

В его голосе послышались самодовольные нотки – конечно, оттого, что он так правильно, так по-хозяйски разобрался в сути дела.

И тут Георгий почувствовал, как его охватывает не просто злость, а настоящая ярость! Оттого, что он зачем-то должен быть участником всех этих дурацких событий, общаться с этими убогими людьми, вникать в их отношения и как-то на них реагировать. Никогда с ним такого не было, даже в армии, он спокойно воспринимал самых разных людей и легко к ним привыкал.

Парень был ниже его ростом, но, кажется, старше и, скорее всего, опытнее. Жилистый, крепкий, с бритой головой и характерно приплюснутыми борцовскими ушами. Георгий никаким спортом никогда не занимался. Плавал только – помногу, с удовольствием, наливая плечи силой, – но какой же мальчишка не плавал, живя в городе, который с трех сторон окружен морем? Драться он, конечно, умел, хотя и без всяких правильных приемов. Но тоже – какой мальчишка не дрался двор на двор, улица на улицу? В общем, никакой особой готовности к бою у него не было.

Но злость оказалась так велика, что Георгий просто не мог рассчитывать свои силы, сравнивать их с силами неожиданного соперника. Не мог и не хотел.

Он стремительно, как совсем недавно к Маринке, шагнул к этому жилистому парню и, не готовясь и не целясь, выбросил вперед кулак. От такого неожиданного, такого прямого и нерасчетливого удара тот дернулся, откинул голову назад и отлетел к забору, глухо стукнувшись спиной о доски.

– Э, ты чего?! – заорал парень. – Я ж спросил только! Поговорили бы, перетерли…

Наверное, он тоже почувствовал нерассуждающий гнев своего «собеседника». Во всяком случае, снисходительной блатной угрозы в его голосе больше не было. Или просто не нужны ему были лишние проблемы из-за какой-то Маринки?

Георгий дышал так часто, словно пробежал стометровку, а не сделал всего несколько шагов.

– Вот и поговорили, – выдохнул он. – Все ясно?

И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел к трищенковскому дому.

«На хрен вас всех! – с неутихающей яростью билось в голове. – Живите сами как хотите, от меня отстаньте только! Скорей бы, скорей…»

Ярость была уже третьим чувством стремительной сегодняшней ночи – после смятения, после стыда. Но и она не была сильнее той неостановимой, страстной тяги в будущее, которая так властно подхватила его на свое крыло.

Глава 3

Если бы он мог себе представить, сколько таких вот провинциальных покорителей приезжало в этот город!

То есть Георгий знал, конечно, что не он первый приехал в Москву и что каждый из приезжающих был уверен в своих силах, впервые ступая в разные годы на эту землю, брусчатку или асфальт. Но того, как много их было, этих самозабвенно-счастливых покорителей, – этого он не то что не знал, а вот именно не представлял…

И представил только теперь, оказавшись в ошалевшем от июльской жары городе. Георгию вдруг показалось, что половина из тех людей, которые толпой летели мимо него и словно бы даже сквозь него по улицам, – что по меньшей мере половина из них тоже приехали сюда недавно и хотят того же, чего хочет он: стать здесь не просто своими – стать здесь лучшими. Теми, без кого этот город не выживет, не захочет жить.

И это открытие вызвало у него такую растерянность, какой он совсем от себя не ожидал. Легко было лететь в будущее, сидя в тесной голубятне, раскачивающейся от морского ветра над деревьями старого сада! И очень трудно было разглядеть какое-то будущее в глазах председательницы приемной комиссии, которая смотрела на Георгия, словно размышляя, к чему его, такого никчемного, можно все-таки приспособить.

– Какого, говорите, года рождения? – с усмешкой переспросила она. – Ах, уже два-адцать исполнилось? Что и говорить, самое время на операторский! Молодой человек, вы что-нибудь, кроме фотоаппарата «Смена», в руках держали?

– Держал. – Впервые в жизни Георгий почувствовал, что у него становятся горячими щеки. – Кинокамеру « Супер-8».

– Супер – что? – удивленно переспросила дама. Большие, серебряные с чернью серьги-полумесяцы качнулись у нее в ушах, и множество мелких висюлечек на них зашелестели – кажется, тоже от удивления. – Это что за агрегат такой?

– Просто кинокамера, – безуспешно пытаясь выглядеть невозмутимым, пожал плечами Георгий. – Я в армии ею снимал.

– Ах, в а-армии! – насмешливо протянула она. – На ракетной точке?

Ничего себе! Георгий чуть рот не открыл от такой проницательности.

– Д-да… – пробормотал он. – На ракетной точке. А как вы догадались?

– Подумаешь, бином Ньютона! – усмехнулась дама. – Где еще могли сохраниться подобные раритеты? Что ж, дело ваше, дерзайте. Надеетесь удачно рискнуть и выпить шампанское? – Она разглядывала его в упор, но при этом в ее больших черных глазах не было не то что доброжелательности – даже капли интереса. – Жить где будете во время экзаменов?

– В общежитии, – сказал он. – Если вы предоставляете.

Где он будет жить, если общежитие не предоставляют, Георгий понятия не имел.

К счастью, жилье предоставлялось, и уже через час он поставил свой брезентовый рюкзак на пол возле вахтерской будки вгиковской общаги. Но и в эту минуту, и через полчаса, когда, уже получив ключ и постельное белье, шел по длинному коридору четырнадцатого этажа к своей комнате, растерянность не покидала его.

Дверь оказалась открыта. Вернее, она была просто снята с петель и аккуратно прислонена к стене. Впрочем, это Георгия не слишком удивило. Он постучал по прислоненной к стене двери.

– Занято, но заходи! – раздалось из глубины помещения.

Георгий вошел в полутемный предбанник и остановился еще перед одной дверью, из-за которой и доносился голос.

– Заходи, заходи! – снова послышалось оттуда.

Георгий толкнул дверь и оказался в небольшой, но показавшейся ему просторной комнате.

Уже через секунду он понял, почему эта комната с клочкастыми обоями выглядела просторной: мебели в ней не было совсем. Вернее, на полу лежало что-то, похожее на пружинный матрас, но трудно было сказать, считалось это мебелью или нет.

На матрасе, подложив под голову большую, туго набитую спортивную сумку, лежал парень в ярко-красной майке. Он курил, старательно и не очень умело выпуская дым колечками, и внимательно следил, как эти кривоватые колечки поднимаются к потолку. Лицо у него при этом было такое, словно он наблюдал что-то абстрактно-глобальное – например, смену исторических эпох.

– Располагайся, – не отрываясь от созерцания колечек, предложил парень. – Федя.

Георгий сообразил, что тот представился, и сказал в ответ:

– Георгий.

– Что, так и называть? – Федя наконец оторвался от колечек и взглянул на него. – Может, еще и по отчеству?

– Как хочешь, так и называй, – пожал плечами Георгий, заодно оглядывая комнату и соображая, как ему располагаться на голом полу. – Возможны варианты, я на все откликаюсь.

– Как дворняга! – хмыкнул Федя. – Хоть Бобиком зови, хоть Кабздохом, только пожрать давай. Да ты не обижайся, я не со зла.

– На обиженных воду возят, – усмехнулся Георгий. – Слушай, а зачем постель выдают, раз кроватей нет?

– Ключей от блока тоже нет, только от комнаты, – сказал Федя. – Видишь, дверь снимать пришлось. Ты на какой поступаешь?

– На операторский.

– А я-то на сценарный!

Федино лицо вдруг переменилось, словно по взмаху волшебной палочки. Выражение настороженного безразличия мгновенно исчезло, и лицо сделалось простым и открытым. И сразу стало видно, какое оно у него круглое – как будто циркулем обведенное. И глаза у него были круглые, и даже уши.

– Так мы с тобой, получается, не конкуренты? – Федя встал со своего матраса и оглядел Георгия уже совсем другим взглядом своих круглых черных глаз – живым, полным любопытства взглядом.

– Получается, нет, – улыбнулся Георгий. – А почему ты решил, что я на сценарный? На лбу же у меня не написано.

– Молодой ты потому что, – объяснил Федя. – Молодые в основном на сценарный идут или на актерский. На режиссерский и операторский лет в тридцать поступают.

– Ну да? – удивился Георгий. – То-то она…

– Она – это кто? – тут же поинтересовался Федя.

– Да никто, – махнул рукой Георгий. – Ладно, пойду кровать искать. Или тут всюду так?

– Пошли вместе, – кивнул Федя. – Я тоже только что приехал, еще не огляделся. Вид из окна творческий, это главное.

Георгий улыбнулся про себя. Федя валялся на матрасе с таким видом, будто провел в этой комнате по меньшей мере месяц и являлся ее законным хозяином. А вид из распахнутого окна был самый обыкновенный: зеленел какой-то парк – кажется, больничный, – торчала коробка футбольного поля, и тянулся над блестящей от солнца рекой акведук. Но во всем этом был размах – свободный, широкий, московский! Георгий сразу почувствовал его и понял, о чем говорит сосед. К тому же он никогда в жизни не смотрел в окно с такой высоты – с четырнадцатого этажа.

– Я тебя Жориком буду звать, – заявил Федя. – Или Рыжим, все-таки получше звучит. Ну и имечко у тебя!

– Я привык, – снова улыбнулся Георгий.

На творческий тур надо было послать тридцать снимков, которые Георгий отобрал с трудом. Правда, квартира в Таганроге была завалена папками с фотографиями, но, когда он начал рассматривать их, чтобы выбрать лучшие, все они показались ему такими убогими, такими дилетантскими!

С пейзажами было более-менее понятно. Георгий решил послать только виды моря, притом снятые с одной точки – со старого баркаса, лежащего на берегу: в шторм, в штиль, зимой, осенью, летом… Ему казалось, что главное – не красивый вид сам по себе, а вот именно те перемены, которые происходят с одним и тем же пейзажем и которых человек не замечает, пока не увидит их все вместе, в одной линии. И ему нравилось выстраивать эту линию – медленную, ясную, живую.

Ему-то нравилось, но, может, во ВГИКе решат, что это слишком однообразно, что он прислал одинаковые снимки просто потому, что не умеет делать разные?

Портреты тоже могли посчитать однообразными, потому что лучшими Георгию казались фотографии женщин, и только их он отправил на конкурс.

«Надо же, наверное, стариков послать? – размышлял он, перебирая стопку фотографий. – Ну, морщины там всякие, мудрость жизни… Или не надо?»

Из «стариков» ему нравилась только мать, но морщин у нее как раз таки почти не было – ни в жизни, ни на сделанной им фотографии, – хотя ей недавно исполнилось пятьдесят. В молодости мать, наверное, была даже красивая. Это на старых снимках было заметно, где она была сфотографирована с отцом сразу после свадьбы – веселая, с наивным взглядом черных глаз из-под рыжей челки. Ее взгляд – чуть исподлобья, как у маленькой девочки, – это было единственное, что совсем не изменилось за пятнадцать лет, прошедших после смерти отца, и Георгий радовался, что через много лет ему удалось поймать объективом этот молодой взгляд.

Он вообще всем своим фотографиям радовался как детям, хотя, конечно, понятия не имел о том, как радуются детям. Но женские фотографии – это было вообще особенное. Георгий смотрел на них и понимал, что вот это хорошо, что это лучшее, что он мог сделать, – и сделал.

Зина смотрела на него своим ясным взглядом, и в ее лице было то сочетание девичьей трепетности с глубоко скрытым житейским расчетом, которое было в ней и в жизни. На фотографии было видно, какой она будет лет через десять, эта маленькая девушка с нежным, обрисованным световой линией лицом. Но в то же время было неважно, какой она будет через десять лет, а важен был только этот светящийся абрис.

Маринка улыбалась своими большими, ярко накрашенными губами, словно говорила: «Знаешь, сколько у меня мужиков было?» Но при этом вся она была такая молоденькая, такая свежая, что даже дешевая косметика не портила ее лица, и казалось, что от фотографии пахнет крепкими летними яблоками.

Парикмахерша Лида старалась смотреть загадочно, как Незнакомка на картине Крамского, но видно было, что она вот-вот не выдержит и расхохочется, хотя и привыкла притворяться.

Все, все они были разными, и всех их Георгий помнил не глазами только, а сердцем и телом, хотя ни одну из них не любил, а… А что – он не знал, но чувствовал, что это было что-то очень хорошее и для них тоже, не только для него.

Когда он вошел в аудиторию, где проходил первый экзамен, то сразу увидел красную картонную папку, в которой прислал свои работы на конкурс. Папка лежала на столе перед грузным мужчиной, который вынимал из нее фотографии и разглядывал их по одной. Георгий присмотрелся – конечно, это и был Роман Муштаков, знаменитый кинооператор, уже двадцать лет преподававший во ВГИКе.

Он заметил, что Муштаков тоже взглянул на него с интересом. Это было неожиданно – по сравнению, например, с равнодушием председательницы приемной комиссии, которая сегодня была уже в других, но тоже огромных серьгах.

Георгий так толком и не понял, что все-таки придется сдавать. Знал только, что будет вопрос по химии – по тем разделам, которые связаны с химическими процессами в фотоделе и в кино. Все остальное было неясно. Говорили, что спросить могут обо всем и что будут сличать присланные на конкурс фотографии с теми, которые абитуриенты сделают уже во время экзамена, в городе и в павильоне ВГИКа.

Фотографировали они вчера, на это ушел весь день, но это было по крайней мере что-то понятное. А вот что сегодня?..

Вопрос по химии оказался нетрудным. Георгий вообще любил химию, даже слишком, как говорила школьная химичка, когда он был в девятом классе.

– Учась в школе имени Чехова, в школе с вековыми традициями, – восклицала она, – можно заинтересоваться чем-нибудь созидательным, а не смесью красного фосфора с бертолетовой солью!

Впрочем, уже через год химичка успокоилась, потому что Турчин перестал устраивать взрывы в химкабинете и увлекся фотографией, а это увлечение все-таки можно было считать полезным, даже с учетом того, что он делал издевательские, по ее мнению, снимки учителей во время уроков.

– Ладно! – сказал вдруг Муштаков, когда Георгий ответил на химический вопрос билета и написал штук десять формул разных реакций, как потребовала сурового вида дама-экзаменаторша. – Реактивы знаешь, проявлять-печатать умеешь. А зачем? Ну, для чего, для чего? – повторил он, заметив недоумение в глазах Георгия. – Чтобы – что?

– Чтобы… Просто хочется, – произнес Георгий, проклиная себя за этот идиотский, детский ответ.

– Что ж, хорошее объяснение, – вдруг улыбнулся Муштаков. – Честное, во всяком случае. Но ведь это объяснение для себя, правильно? Ну а для меня, для других въедливых личностей? Не бойся приблизительности, – добавил он. – Любые объяснения искусства приблизительны, но ничего не поделаешь, все-таки иногда приходится их давать. Во время экзамена, например. Давай-давай, говори красивые слова, – ободрил он.

– Ну, мне, наверное, хочется показать то, что в человеке есть, но не всегда видно, – стараясь говорить уверенно, начал Георгий. – То, что в нем главное. Оно очень редко выходит наружу, поэтому его обычно никто не успевает заметить. Да никто и не хочет замечать, потому что заботы всякие, быт… В общем, я когда снимаю, то думаю… То есть не думаю, а чувствую: если я это главное смогу остановить, то оно останется навсегда, даже когда и человек умрет, и фотографии все сгорят. Пока Георгий до конца выговорил этот непривычно длинный для него монолог, он увлекся, и, как всегда, когда он чем-нибудь увлекался, это стало слышно в его голосе. Он даже руками взмахнул, чуть не задев очки преподавателя, сидевшего близко от него за столом. Преподаватель улыбнулся и отодвинулся, но Георгий этого не заметил.

– Хорошо, это ты про портреты говоришь, – кивнул Муштаков; его широкое, с обвислыми щеками и темными мешками под глазами лицо как будто разгладилось немного, стало моложе. – А пейзаж, а натюрморт, репортаж? А движение? Там-то в чем смысл? Камерой снимал когда-нибудь?

– Снимал, а как же! – насмешливо произнесла председательница приемной комиссии. – Камерой «Хали-гали», так, кажется?

Но Георгию было уже наплевать на эту даму с ее равнодушием, язвительностью и шелестящими серьгами. Он чувствовал, что сейчас, вот в эту минуту, решается его судьба. Обычно в таких – да что там в таких, даже в менее напряженных ситуациях! – его брала оторопь. Но сейчас все было по-другому. Он просто знал: надо вытащить из себя, из своей души все, что клубится в ней неясными образами, и высказать это ясными словами.

– Вот именно – движение! – горячо произнес он. – Про него-то я и понял, когда на камеру начал снимать. Сначала как будто фотографировать стал, потом смотрю: не то, не получается ничего! Выстраиваю картинки, а они должны двигаться, меняться, и не сами собой, а я должен их менять. Оживлять, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Муштаков. – Ну и как, получилось?

– Получилось. То есть это мне так кажется, конечно, – спохватился Георгий. – В общем, я хотел, чтобы все на пленке передралось и помирилось.

– И что, достиг гармонии в результате? – снова спросил Муштаков.

– Да какая гармония! Это у свиньи гармония, а где люди, там гармонии быть не может. И не должно, – уточнил Георгий.

Муштаков засмеялся.

– Интересный философский вывод! – покрутил он головой. – А что камерой снимал-то?

– Ну, что в армии можно снимать? Солдат, прапора, тайгу… Девушку одну.

– Да, девушек ты много наснимал, это я заметил, – усмехнулся Муштаков. – Со страстью, что и говорить. А это кто, мать? – Он вынул из папки фотографию.

– Ага, – кивнул Георгий. – А как вы поняли?

– Похож ты на нее. Рыжий тоже. Может, в ее годы и ты спокойный будешь, усталый. А может, и не будешь! – добавил он. – Из художников кого любишь, Рембрандта?

– Да-а… – удивленно протянул Георгий. – А как вы догадались?

– Дурак бы не догадался. Со светом любишь играть. А из фотографов Картье-Брессона, так?

– Так, – кивнул Георгий. – Только я ему не подражал… То есть не хотел подражать.

– Не бойтесь совершенства, вам его не достичь, – усмехнулся Муштаков. – Не помните, кто это сказал, Мария Самойловна? – обратился он к даме в серьгах.

– Понятия не имею, – пожала она плечами. – Надо Марфу спросить, она все знает.

– Контражур что такое? – деловито спросил Муштаков – уже у Георгия.

– Контражур, или контровый свет, идет от прожектора, установленного напротив камеры, он высвечивает контуры и отделяет фигуру от фона, накладывает блики и светящийся ореол по контуру, создает экспрессивное настроение в кадре, – отчеканил тот.

Зря, что ли, он прочитал все книги по фотоделу, которые зачем-то собрала в гарнизонной библиотеке таежная дворянка Марина Францевна! Да и потом, уже в Таганроге, часами не вылезал из читального зала, когда понял, что хочет поступать на операторский.

– Знаешь, знаешь, – махнул рукой Муштаков. – Ладно, иди. Увлекательный ты парень!

– Постойте, Роман Иннокентьевич, что значит «иди»? – встрепенулась Мария Самойловна, и серьги у ее щек возмущенно зашелестели. – Я, например, не составила себе никакого представления об этом абитуриенте. Кроме наивной горячности и тщательно скрываемых амбиций, я пока ничего не увидела. Скажите, фамилия Эйзенштейн вам что-нибудь говорит? – обратилась она к Георгию.

Фамилия Эйзенштейн ему много чего говорила, и, чувствуя, что голос сейчас от радости сорвется на фальцет, он принялся вываливать на эту презрительную даму все, что знал об Эйзенштейне и обо всех его операторах. Даже презрительность ее, даже необъяснимая неприязнь к нему, которой Мария Самойловна не скрывала, – даже это больше не смущало Георгия и не уязвляло. Он чувствовал, что самое главное сегодня уже произошло, уже решилось, и ему хотелось подпрыгнуть выше стола, или показать язык, или сделать еще что-нибудь глупое и бесшабашное!

Он так ясно почувствовал это еще в аудитории, что потом даже не удивился пятерке, полученной за этот странный экзамен. Хотя все остальные, кто поступал на операторский – все они действительно были гораздо старше, и их было очень много, – смотрели на него с настороженным недоумением.

Георгия больше удивляло другое: как все-таки Муштаков догадался, что он любит Картье-Брессона?

«Ну, я же этого и не скрывал, – думал он, бредя по проспекту Мира, то и дело сталкиваясь с прохожими. – Мне же этого и хотелось – чтобы в каждой фотографии была какая-то мысль».

Это казалось ему главным в фотографиях обожаемого Картье-Брессона, этим они отличались от любых картин, вообще от живописи: простой мыслью, почти афоризмом, который ясно читался в каждом предмете и портрете, в каждой уличной сценке. Георгий догадывался, что это и заставляет вглядываться в них, – обманчивая уверенность в том, что вот-вот ухватишь знакомую мысль за ускользающий хвостик, вот-вот выразишь ее простыми словами. Он сам обманывался так, глядя на фотографии Картье-Брессона, и хотел, чтобы так же обманывались другие, глядя уже на его собственные фотографии.

Но как Муштаков догадался о том, что он хотел добиться именно этого? Значит, удалось?..

Вчера, полдня слоняясь по ВДНХ с выданным на время экзамена фотоаппаратом, Георгий долго не мог понять, что же все-таки хочет снимать. Вернее, желание-то было ему ясно: он хотел показать Москву – такую, какой видел ее сам. Непонятную, неизвестно почему приманчивую, огромную, равнодушную, живую, дышащую, как покрытая тонкой корочкой вулканическая лава… Но как это сделать?

И потом, когда уже печатал фотографии во вгиковской лаборатории, он не был уверен в том, что сделал все правильно. Да и технически нелегко оказалось это сделать: все-таки выдали абитуриентам не какой-нибудь профессиональный «Никон», а простенький фотоаппарат, с которым сильно не разгуляешься.

Георгий смотрел, как в красном свете фонаря проступают на фотобумаге снятые им кадры.

До предела увеличенная, четкая и оттого особенно неприятная, цепкая лапка голубя, сидящего на каких-то перилах, и сквозь нее, за ней – размытая толпа, похожая на беспечно и счастливо кружащуюся карусель.

Веревочка шарика, привязанная к тонкому запястью детской руки, а рядом – множество взрослых рук, уверенных, грубых или холеных, украшенных кольцами и дорогими часами.

Третьим снимком этой серии он гордился больше всего. Троллейбусная штанга, оторвавшаяся от проводов, была сфотографирована снизу. Штанга торчала в небе беспомощным символом одиночества, а вокруг нее уходили ввысь тяжелые сталинские дома проспекта Мира. Георгию так хотелось сделать этот кадр, что он даже заплатил водителю троллейбуса, чтобы тот на пять минут снял штангу, несмотря на возмущенные крики пассажиров.

Все это могло показаться случайными, произвольно выбранными деталями. Но Георгий смутно чувствовал, что ему интересно именно это – отдельные атомы города, а не орбиты, по которым они носятся в пространстве.

«С первого взгляда», – размашисто написал он на обороте этих трех снимков.

А что «с первого взгляда» – любовь, страх, восхищение, тревога? Москва…

И, получается, Муштаков это понял?

Глава 4

Георгий родился пятнадцатого сентября – он был Весы по Зодиаку, легкий знак Воздуха. Это Марфа ему сообщила, когда он пригласил ее на день рождения.

– О, да ты воздушный знак! – усмехнулась она. – Что ж, для творческой личности очень даже неплохо. Спасибо, я приду. В общагу?

– Куда же еще? – пожал плечами Георгий. – Все ведь там празднуют.

Конечно, дело было только в полном отсутствии денег на какое-нибудь другое празднование, кроме незатейливой пьянки в общежитии. Даже на то, чтобы поставить всем желающим по бокалу коктейля в самом простеньком баре, – даже на это денег у него уже не осталось. Да что там – коктейль! Даже по кружке пива в баре на всех не хватило бы.

Впрочем, комната выглядела теперь неплохо – во всяком случае, чисто. Георгий даже не узнал ее, когда в конце августа приехал в Москву, уже на учебу.

Поселяться в общежитие заново ему не пришлось.

– А тебе уже место заняли, – сообщил комендант, когда Георгий явился к нему за ключами. – Ну, тот парень, с которым вы летом жили. Не знаешь, что это за фамилия у него, хохляцкая, что ли?

Происхождение экзотической Федькиной фамилии было Георгию неизвестно. Но он обрадовался, что жить они будут вместе.

Комната тоже была та самая, на четырнадцатом этаже, с видом на Яузу. Но когда Георгий распахнул дверь, комнаты он не узнал.

– Привет, Рыжий, – поздоровался Федька, спрыгивая с письменного стола и вытирая руки тряпкой. – Зацени ремонтик!

– Круто! – искренне восхитился Георгий, оглядывая еще влажные обои в цветочек, свежевыкрашенные подоконники и вымытое до блеска окно. – Когда это ты успел, Федот?

– Вчера вечером да сегодня с утра, – ответил Федька. – Долго ли умеючи!

– Все-то ты умеешь, – улыбнулся Георгий. – И где только научился?

– Не захочешь в говне жить – и ты научишься, – объяснил Федька. – Хохлы все хозяйственные, не знал, что ли? Мой садочек, мое порося, моя хата…

– С краю, – подсказал Георгий.

– Это само собой, – кивнул Федька. – Тут сосед по блоку подходящий. Третьекурсник с актерского, у бабы где-то в городе живет, раз в месяц появляется. Ну, я подумал: лучше же обои поклеить и мебели сюда натаскать, чем на готовенькое поселиться, зато толпой в туалет ходить? Да тут чистых комнат и нету.

– Обои сам купил? – спросил Георгий, удивляясь Федькиной расторопности.

– Щас! Что я, совсем без башни? Цвет подоночий, рисуночек того краше, еще бабки за это платить! У коменданта взял. У него на складе всего до хрена, хоть обоев, хоть краски. Хочешь – бери, сам ремонтируйся. Только никто не хочет.

Этому удивляться не приходилось. Еще во время экзаменов Георгий понял, что главная отличительная черта всех вгиковцев поголовно – абсолютный бытовой пофигизм. Вытряхнуть пепельницу считалось генеральной уборкой, и делать это было лень. А уж клеить обои… Федя Казенав был, наверное, единственным обитателем общаги, способным на такой подвиг.

– А почему ты в Киеве у себя поступать не стал? – спросил Георгий уже вечером, когда они с Федькой завершили наконец обустройство жилья и курили, лежа в кроватях. – Красивый город, нас туда на экскурсию возили в седьмом классе.

– Ну, красивый, а я при чем? – ответил Федька, пуская в потолок цепочку дымных колец. – Я ж только по паспорту хохол. По характеру – и то не совсем. Да и мовы не знаю.

– Ну, выучил бы, – подначивал Георгий.

– Пускай сами учат. Видал ты ихние рожи? Будут меня учить родину любить! Да пошли они со своей родиной… Я историю в школе еле сдал. Почитал бы ты эти вопросики! Все про москалей, какие они гады. Русской литературы вообще в программе нет – так, то-се, типа факультатива. Я после школы три года работал, так даже забывать было нечего. С учительницей перед поступлением позанимался, со старушкой, хоть «Войну и мир» прочитал.

– Думаешь, здесь все так хорошо? – спросил Георгий – неизвестно, у Федьки или у себя.

– Да уж получше! Когда в Москве стригут ногти, в Киеве режут пальцы. Знаешь такую пословицу? Вот и твори, выдумывай, пробуй, как Маяковский перед самоубийством завещал. Лучше бы, конечно, в Германию свалить или хотя б в Израиловку. Но тоже – мовы басурманской не знаю, воевать за ридну Израильщину неохота. Повезло еще, что родители меня в Сибири родили. Ну, ездили когда-то на комсомольскую стройку, дурь молодая в головах гуляла. Оформил российское гражданство, сюда поступил бесплатно. А то вообще бы хоть в петлю. Я в Киеве три года знаешь как крутился? Ослиной мочой только не торговал, а так все перепробовал. Ну и что? Даже на отдельную хату не накопил, не то что на коммерческую учебу. Ничего, мы в Москве прорвемся, – подмигнул он. – Ты рыжий, я хохол, мы с тобой друг друга стоим!

За полтора месяца соседства Георгий понял, что с Федькой можно идти пешком на Северный полюс. Он был неприхотлив, незлоблив и надежен. Единственной его странностью была патологическая чистоплотность. Федька нервничал даже от вида тонкого слоя пыли на маленьком телевизоре, который он привез из дому. Тумбочка в прихожей была заставлена всевозможными моющими жидкостями и порошками. Федька даже у Лерки и Лорки первое время пытался наводить порядок, хотя бы снимать колготки с книжных полок и класть их в шкаф. Правда, вскоре он махнул рукой на этот сизифов труд, но чистота в собственной комнате – это было святое.

Что ж, Георгий тоже не слишком любил то, что в общаге считалось творческим беспорядком, поэтому Федькины привычки его вполне устраивали.

Казенав помог накрыть стол ко дню рождения, хотя заметил при этом, что на такие деньги даже кошек не накормишь.

– Абрикосовки, выходит, не будет? – удивился он, узнав, что запасы фруктового самогона, казавшиеся неисчерпаемыми, у Георгия кончились. – А чего ж ты ее выставлял всем и каждому, раз у самого мало было? Ну, Рыжий, ты даешь! Да в них же хоть ведро каждый день вливай – сожрут и не заметят. Мог бы и заначить. И денег, считай, нету… Ты каким местом думал, когда за месяц все гроши потратил? Ну, ладно, ладно, – успокоил он, глянув в смущенное Георгиево лицо. – Придумаем что-нибудь. Картошки наварим побольше, а то попривыкали икрой закусывать.

Привычки закусывать икрой в общаге ни у кого не наблюдалось. Скорее, наблюдалась привычка вообще не закусывать, увлекшись спором о том, кто гениальнее – Феллини или Витька Ремцов с третьего курса. Вопрос со спиртным тоже решился просто: Федька велел каждому гостю приходить со своим бухлом, объяснив, что это будет лучшим подарком. В результате всего этого сдвинутые письменные столы были уставлены разномастными бутылками, которые были открыты одновременно и пились вперемежку, без забот о повышении и понижении градуса.

Марфа появилась, когда веселье было в самом разгаре. Георгий думал уже, что она не придет, и чувствовал себя из-за этого не столько расстроенным, сколько слегка уязвленным.

– Стучу, стучу, а вы не слышите, – сказала Марфа, появляясь на пороге комнаты.

– О, Марфушенька-душенька! – заорал Федька. – Ты свои интеллигентские штучки брось. Слышишь голоса – входи без заморочек.

Георгий повесил на гвоздь Марфину замшевую куртку. Под курткой на ней был надет необыкновенный пиджачок – темно-синий, с ассиметричными лацканами и большими, пришитыми в каком-то гармоничном беспорядке деревянными пуговицами.

– Поздравляю, Герочка, – сказала она и, привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку. Косметикой Марфа совсем не пользовалась, но от нее пахло духами – так тонко и чуть горьковато, что казалось, это и не духи вовсе, а просто запах ее волос. – Казенав сказал, ты только бутылки в подарок принимаешь. А закусь берем? – поинтересовалась она, развязывая шнурок на своей большой коричневой сумке-мешке. – Что ж, держи, именинник.

Она протянула Георгию литровую бутылку шотландского виски и большую банку испанских маслин.

– Берем, берем, а как же! – обрадованно закивал Федька. – Утонченная ты девушка, Марфушенька, другая бы водки с селедкой принесла.

– Не слушай ты его, – смутился Георгий. – Спасибо, что пришла.

– Ах, какая вежливость! – засмеялась Марфа. – Да-а, Герочка, не пообтесался ты еще! Ну, держи тогда интеллигентский подарок.

Она извлекла из своей бездонной сумки огромный сверток, перевязанный серебристым шнурком поверх темно-синей бумаги. Георгий развернул бумагу, мимолетно пожалев, что приходится разрушать такую изящную упаковку, и подивившись, что Марфа отнеслась к этому так тщательно.

Увидев подарок, он оторопел, не зная, что сказать.

Это был альбом немецкого фотографа Зандера, выставка которого под названием «Люди ХХ века» недавно открылась в Пушкинском музее. Георгий уже успел сходить на эту выставку, отстояв двухчасовую очередь. По залам он бродил часа четыре: не мог оторваться от бесконечной череды портретов – рабочих, адвокатов, крестьян, детей крестьян, детей городских служащих, нацистов – и с тоской думал о том, что альбом Зандера, продававшийся тут же, в фойе, купить невозможно. Георгий не задумываясь отдал бы за альбом все свои деньги, так заворожил его этот поразительный, мистический и какой-то пугающий сонм человеческих лиц. Но отдавать все деньги не имело смысла, потому что их все равно не хватило бы.

– Спасибо… – пробормотал он. – Но как-то…

– Ох, ну с ума от тебя можно сойти! – засмеялась Марфа. – Да не переживай ты так, не разорюсь я на подарках. К тому же книжку я тебе просто передариваю. Нам ее директор Пушкинского музея подарила, а у нас книжки уже есть. Может, меня наконец напоят? – спросила Марфа – уже не Георгия, а Федьку. – И хоть чем-нибудь накормят?

Все-таки она отличалась от всех собравшихся в общаговской комнате, хотя и старалась, чтобы это не было заметно. По-другому разговаривала, курила, даже ела… Может быть, просто потому, что училась не на первом курсе, а на третьем?

«Нет, не поэтому», – думал Георгий, время от времени поглядывая на нее.

И не мог понять, нравится ему Марфина непохожесть на других или раздражает.

Когда они вышли из общежития, оказалось, что на улице дождь – не дождь даже, а легкая серебристая изморось, почти туман. У Марфы был зонтик, но открывать его она не стала, сказав:

– Все равно не поможет. Весь воздух мокрый.

Георгий вызвался проводить ее, хотя до сих пор никогда этого не делал: она не просила, а он почему-то стеснялся предложить. Да вообще-то и не было никакого «до сих пор» – они встречались только дважды, когда ходили вдвоем в Дом кино и в «Иллюзион» на Котельнической набережной.

Трамвая долго не было. Марфины волосы намокли, и казалось, что они сделались тяжелыми. Выбившаяся прядь стала совсем волнистой и прилипла к блестящей от дождя щеке. Она достала из сумки сигареты – тоненькие «Вог». Георгий щелкнул зажигалкой.

– Нет, не буду, – сказала Марфа, сделав несколько затяжек, и отбросила сигарету. – Терпеть не могу под дождем курить: табак влажный, дым противный.

Георгию было все равно, влажный табак или сухой. В армии он курил махорку под сплошной стеной мокрого снега. Он относился к куреву без особой страсти, поэтому его не угнетало даже то, что уже неделю из-за безденежья вообще приходилось обходиться без сигарет.

– Я проедусь до центра? – предложил он, стараясь говорить небрежным тоном.

Небрежный тон ему не удавался, тем более сейчас, когда голова немного гудела от выпитого, хотя он пил не много – экономил для гостей. Зато Марфе небрежный тон удавался прекрасно. Она всегда говорила так, что невозможно было понять, волнует ее разговор или она поддерживает его только из вежливости.

– А что, надоела компания? – усмехнулась она. – Да, утомительно. Я вообще не представляю, как можно в общаге жить. Какая-то натужная игра в богему, в то время как все эти милые провинциальные люди о богеме понятия не имеют.

Она кого угодно могла вывести из себя, притом с полной невозмутимостью! Неужели она не понимает, что он-то ведь тоже провинциальный человек, пусть даже со снисходительным эпитетом «милый», и ее слова могут быть ему неприятны?

– А ты не обижайся, – спокойно сказала Марфа. – На обиженных…

– Знаю, знаю – воду возят, – улыбнулся Георгий.

– Вот именно. Ты становишься гораздо выразительнее, когда даешь волю своему природному любопытству, чем когда стараешься казаться невозмутимым.

Она видела его насквозь, и Георгий не знал, радует его это или злит. Во всяком случае, это его будоражило, он никогда не знал, чего ожидать от Марфы.

И он попытался ее смутить – вдруг получится?

– Что ж, интересно, во мне такого выразительного? – спросил он. – Объясни как-нибудь по-простому, чтобы даже я понял.

Марфа окинула его неторопливым, оценивающим взглядом. Точно так же смотрела на Георгия ее мама Мария Самойловна – в приемной комиссии, а потом во время экзамена, – словно размышляя: к чему его можно приспособить?

– Во-первых, ты рыжий, – сказала она. – Конечно, если бы ты собирался быть актером, это имело бы более практическое значение. Но все равно, это даже просто по-человечески перспективно. Особенно в сочетании с твоим ростом и грандиозными плечами.

– Перспективно? – удивился Георгий. – В каком смысле?

– В том смысле, что бог дал тебе форму, – объяснила Марфа. – Твоя внешность запоминается сама собой, без усилий, а это уже неплохо, потому что людей слишком много и лень запоминать каждого. Во-вторых, у тебя интересные глаза. Непонятно, какого они цвета.

Это Георгий и сам знал, хотя никогда не придавал значения такой ерунде, как цвет собственных глаз. Какая разница, карие они или серые? Он же не кинозвезда.

– Вообще-то они светло-карие, – продолжала Марфа – так, словно речь шла о музейном экспонате, а она была экскурсоводом. – Но иногда становятся стальными.

– Стальными? – изумился Георгий.

– Да. Ты, видимо, не отдаешь себе в этом отчета, но это происходит, когда ты сердишься. Знаешь, есть такие лампы с гелем, в котором плавают металлические блесточки? Вот и у тебя в глазах, очевидно, проворачивается что-то вроде пластиночек стального цвета.

Георгий почувствовал, что его охватывает такое сильное смущение, какого он не чувствовал никогда. Это было так удивительно – то, что она говорила! Нет, ему было наплевать на какие-то блесточки. Но то, что Марфа, оказывается, вглядывалась в его глаза, думала о том, как и почему меняется их цвет… Это было так странно!

И вдруг Марфа расхохоталась.

– Ах, Герочка, до чего же ты забавный! – проговорила она. – У тебя все чувства написаны на лице, это так интересно! Ты думаешь, я ради удовольствия твои прелестные глазки рассматривала? Да я просто вырабатывала профессиональные навыки, неужели непонятно? Я же киновед, должна описывать то, что вижу на экране, – объяснила она оторопевшему Георгию. – Причем описывать так, чтобы это мог представить человек, никогда не видевший фильма. Вот я и тренируюсь. И уверяю тебя, мне почти все равно: описывать, как меняются твои глаза, или… Ну, например, как блестят капли дождя на твоей кошмарной куртке. Герочка, трамвай идет. Ты все еще собираешься меня провожать?

Не отвечая, Георгий пропустил Марфу в открывшуюся дверь трамвая и поднялся следом за ней на площадку.

«Развесил уши! – сердито подумал он. – Пора бы уж привыкнуть…»

– Тебе до «Театральной»? – спросил он, когда трамвай остановился у метро.

– Нет, я живу на Арбате, как положено, – ответила Марфа. – В Староконюшенном переулке.

– Но ты до «Театральной» ехала. Ну, тогда, из Дома кино.

– Просто мамина тетя живет на Моховой, – объяснила Марфа. – Она не совсем здорова, и я иногда ночую у нее.

Вся ее жизнь состояла из каких-то неведомых ему обстоятельств, которые, он чувствовал, были в этой своей неведомости незыблемы, как названия московских улиц.

– Можно, я в метро с тобой проедусь? Я… Мне… В общем, мне хочется с тобой поговорить. Мне с тобой интересно говорить! – выпалил Георгий.

– Мне с тобой тоже, – улыбнулась Марфа. – И я даже могу объяснить, почему. Ты готов не только говорить, но и слушать, и ты не считаешь, что женщина должна быть дурой. Это радует.

– Знаешь, я вообще ничего о женщинах не считаю, – сказал Георгий. – Я о них очень мало знаю, хотя у меня их было довольно много.

– Да ты Казанова, оказывается! – насмешливо протянула Марфа. – И сколько ты разбил сердец?

– Нет, я не потому… Я не для того сказал, чтобы похвастаться, – снова смутился он. – Просто я думаю, что женщины гораздо загадочнее мужчин, и мне это нравится.

– Свежая мысль, – пожала плечами Марфа. – Ладно, Герочка, если хочешь ехать – поехали.

– Тебе неприятно было сегодня? – спросил он уже в вагоне метро. – Ну, в общаге?

– Да нет, – повела плечом Марфа. – Вообще-то я привыкла к такому дурдому. У нас киношная семья, – объяснила она. – Маму ты знаешь, а папа раньше был режиссером, теперь он продюсер, довольно известный. Это сейчас все стали жить как-то обособленно – более естественно для цивилизованных людей, я бы сказала. А раньше к нам почти каждую ночь компании заваливались. В центре ведь живем, вот все и являлись после кабака, если в метро не успевали. Так что все это, можно сказать, фон моего детства.

– Но ты как-то морщилась, мне показалось, – сказал Георгий.

– Я просто терпеть не могу травку, – сказала Марфа. – Даже в виде дыма. У меня от нее голова болит.

Георгий и сам не очень любил сладковатый запах марихуаны. Но забивание косячков было таким же непременным атрибутом любого вгиковского сборища, как литрами выпиваемый кофе. Не станешь же запрещать!

– И потом, всерьез сравнивать себя с Бергманом может только полный идиот или маленький ребенок, – добавила Марфа. – А мне ни те, ни другие не интересны, поэтому я избегаю разговоров такого уровня.

– Слушай, а сколько тебе лет? – вдруг спросил Георгий.

– И ты туда же! – поморщилась она. – Я с пяти лет слышу: ах, как не по годам развита эта девочка! Мне двадцать один год, как и тебе, но это ровно ничего не значит. Ты в самом деле очень милый, Герочка, и будет очень жаль, если ты станешь банальным. – Я постараюсь тебя не разочаровать, – улыбнулся в ответ Георгий.

– Не могу сказать, что я тобой очарована, но все-таки спасибо.

Георгий проводил ее до самого дома. Как он и думал, это был настоящий московский дом – не просто старый, а старинный, с кариатидами над входом и просторным вестибюлем первого этажа. Вестибюль Георгий увидел только мельком, когда Марфа открыла подъездную дверь длинным плоским ключом.

Ему вдруг стало тоскливо и захотелось, чтобы она поскорее ушла.

«А ведь я в нее даже не влюбился, – думал он, медленно шагая по Сивцеву Вражку к бульварам. – И не хочу ее, и что красивая – не сказать… Чего ж я к ней лезу?»

Он действительно не понимал, почему ищет общения с Марфой, почему терпит ее насмешки и снисходительный тон. И всю дорогу до общежития – пешком, в метро, на трамвае – вспоминал, как в первую неделю учебы познакомился с этой непонятной девушкой.

– Все говорят «проездной», ты показывай! – услышал Георгий и встрепенулся, открыл глаза.

Один коренастый коротышка-контролер стоял неподалеку от него, а второй ужом протискивался сквозь толпу пассажиров на помощь первому, держа в руке, как знамя, зашмыганное красное удостоверение. Непонятно только было, какая требовалась помощь: первый контролер обращался к невысокой девушке, которая нисколько ему не сопротивлялась, а старательно перетряхивала большую коричневую сумку, висящую у нее на плече. Лицо у девушки было чуть-чуть смущенное. Но вот именно чуть-чуть – заметно было, что вообще-то она не привыкла смущаться.

Второй контролер наконец протиснулся к коллеге, и тут Георгий заметил, что контролеры – близнецы. Он никогда не видел взрослых близнецов, и ему стало интересно рассмотреть их повнимательнее.

Но тут близнец номер два присоединился к брату.

– Быстро давай ищи! – заорал он прокуренным басом, неожиданным при его маленьком росточке. – Ишь, шалавы, повадились без билетов кататься!

– Что вы себе позволяете? – возмутилась девушка и сразу перестала копаться в сумке. – Если даже я забыла проездной, то вы должны взять штраф, а не…

– Наебать хочешь?! – Близнец орал так упоенно, как будто девушка была первая безбилетница, которую он встретил в жизни, и поэтому она вызвала у него какое-то особенное возмущение. – Забыла она! Корчат из себя интеллигентных, а сами так и норовят на чужом горбу проехаться!

А вот это было уже не так интересно. Может, Георгий и не обратил бы внимания на обычное троллейбусное хамство, но ему почему-то не понравилось, что оно обращено на эту девушку. Сразу было видно, что к хамству она не привыкла, но вместе с тем не знает, как ему противостоять.

Протиснувшись между пассажирами, он подошел к девушке, на ходу соображая, что лучше: сразу дать по морде каждому близнецу поочередно или сначала попытаться поговорить с обоими вместе. Но тут же понял, что можно поступить гораздо проще.

– Чего орешь? – сказал Георгий, глядя на коротышку не просто сверху вниз, а так, как смотрят на насекомых. – А ну отстань от девушки, пока в ухо не получил.

Может, если бы он был чуть пониже ростом, близнец и на него набросился бы с руганью. Но, во-первых, он оторопел, увидев перед собою такой шкаф в черной «косухе» – черт его знает, еще и правда двинет! – а во-вторых, дурак бы не понял, что этого парня не смутишь хамством.

Впрочем, Георгий не стал дожидаться реакции.

– Вот ее проездной, у меня, – сказал он. – Это моя девушка.

Девушка наверняка была студенткой, поэтому он не слишком рисковал, показывая свой студенческий проездной. Георгий был почти уверен, что контролер не станет вглядываться в фотографию, которую он прикрыл пальцем. А станет – ну, тогда видно будет.

– А… – начал более нервный близнец.

Наверное, он собирался потребовать, чтобы заступник предъявил собственный билет. Но брат, видно, был поопытнее его и предпочел не связываться.

– Ну, так бы сразу и сказал, – заметил он примирительно. – На лбу же у ней не написано, что она твоя. Проездные документы готовим для проверки! – заголосил он, отворачиваясь.

Георгий вышел из троллейбуса вслед за девушкой. Она шла по улице быстрой, легкой походкой, но, заметив, что спаситель идет за ней, резко обернулась.

– В чем дело? – спросила девушка.

Щеки у нее раскраснелись то ли от возмущения недавним инцидентом, то ли от быстрой ходьбы, коса слегка растрепалась, черные глаза сердито блестели.

– Ни в чем, – пожал плечами Георгий. – Просто была моя остановка, я и вышел. А как вас зовут?

– Я на улице не знакомлюсь, – смерив его презрительным взглядом, сказала девушка. – И в общественном транспорте тоже.

– А где вы знакомитесь? – не отставал Георгий. – Давайте пойдем туда и познакомимся!

– Да-а?.. – протянула девушка. – Что ж, я знакомлюсь, например, в ресторане «Националь». Или в «Метрополе», тоже вариант. Вы готовы пригласить меня туда?

– Готов, – кивнул Георгий. – Сейчас?

– Сомневаюсь, что сейчас у вас есть деньги хотя бы на чашку кофе в «Метрополе», – тем же презрительным тоном заметила она. – И не сейчас тоже. Извините, я опаздываю.

Она резко развернулась и все так же стремительно пошла вперед. Георгий постоял немного на месте – не идти же за ней шаг в шаг – и тоже двинулся по улице к зданию института, которое виднелось впереди, в тени старых деревьев.

Что девушка вгиковская, он понял сразу, как только рассмотрел ее получше. Он еще не мог назвать словами то общее, что было во всех студентах-киношниках, но чувствовал это общее безошибочно. Да и лицо ее показалось знакомым.

Девушка потянула на себя массивную входную дверь и скрылась в здании ВГИКа.

Конечно, Георгий увидел ее в тот же день – он теперь специально присматривался. И подошел к ней, когда она курила, вместе с другими студентами сидя на деревянной скамейке под зеркалом.

– А я уже знаю, тебя зовут Марфа Ряднова, – сказал он, присаживаясь на корточки рядом со скамейкой. – Ты на киноведческом учишься.

– А я вот не знаю, как тебя зовут, и знать не хочу, – ответила Марфа.

– Георгий Турчин, – представился он. – С операторского. Да ты не думай, я ведь просто так сказал, что ты моя девушка. Ну, чтоб контролер отвязался.

И тут Марфа расхохоталась.

– А я, между прочим, и не думаю, что ты сказал это по какой-то другой причине, – сказала она, отсмеявшись. – Очаровательная непосредственность! Ладно, придется уж с тобой познакомиться, защитничек. Только что из глубинки?

– А что, так заметно?

– Да уж, не бином Ньютона, – усмехнулась она.

И тут Георгий понял, почему Марфино лицо показалось ему знакомым! Даже не черты лица, а его выражение… Чтобы проверить свою догадку, он спросил:

– Это твоя мама в приемной комиссии работает?

– Моя, моя, – кивнула Марфа. – Она председатель приемной комиссии и еще историю зарубежного кино читает. Так что можешь считать, что я поступила сюда по блату.

– Мое-то какое дело? – пожал плечами Георгий. – Смотри, сейчас юбку прожжешь!

Пока Марфа беседовала с ним, длинный, с искрой, столбик пепла упал с ее сигареты прямо на узорчатый рисунок на темно-бордовой юбке. Она ахнула, захлопала ладонью по грубой холщовой ткани и расстроенно сказала:

– Ну вот, все из-за тебя!

Это прозвучало уже не презрительно и не сердито, а совсем по-девичьи, даже по-детски. Георгий улыбнулся. Заметив это, Марфа неожиданно улыбнулась в ответ и сказала:

– Наше знакомство начинается с неприятностей.

– Ничего, – ответил он, – я постараюсь больше тебе их не причинять.

– Посмотрим! – хмыкнула Марфа.

Глава 5

К зимней сессии Георгий окончательно убедился в том, что учиться во ВГИКе в общем-то нетрудно. Надо было, правда, исправно посещать все лекции и семинары, за этим деканат следил с необычной для творческого вуза строгостью. Но это Георгия как раз не угнетало. Ему некуда было особенно ходить, кроме института, он не привык спать до полудня, как большинство его однокурсников, да и лекции были интересные.

Его угнетало другое, и чем дальше, тем все больше… Георгий видел, что тому, для чего он сюда пришел – операторскому делу, – его никто учить не собирается. Муштаков осенил группу своим присутствием всего дважды, в сентябре. Да и то, если на первом занятии он выглядел оживленным и говорил какие-то интересные вещи – например, о праве оператора на субъективность, – то на втором уже смотрел на своих студентов пустыми, равнодушными глазами, с неохотой слушал то, что они пытались ему рассказывать, и, судя по всему, мечтал только об одном: поскорее отделаться от этих назойливых людей, которые неизвестно чего от него хотят.

Во вгиковской мастерской Муштакова было десять студентов, среди которых Георгий смотрелся просто мальчишкой. Их возраст подходил к тридцати, почти все они поступили с третьего, а то и с четвертого раза, успели поработать на телевидении, что-то поснимать и с небрежной уверенностью рассуждали о такой неведомой вещи, как компьютерный видеоарт.

Георгий не то что о видеоарте, но даже о компьютере имел самое приблизительное представление. В Таганроге он никогда его не видел и считал гибридом печатной машинки с калькулятором. Он слышал, что в Москве компьютеры уже появились, хотя и стоят дико дорого – чуть ли не так же, как квартира. Ну и что, что слышал? Все равно, попав в Москву, он не представлял, где на этих компьютерах работают и как.

Ему становилось все яснее, что он поступил на операторский случайно, что выглядит во всех отношениях белой вороной и не обладает ни одним из тех качеств, которые помогли бы ему утвердиться в этом странном творческом мире. Этот мир не удивить было ни молодым запалом, ни страстным желанием работать. А главное, он совершенно не нуждался в новичках, потому что и так был под завязку заполнен незаурядными, уже состоявшимися людьми…

От всего этого брала тоска. Вот Федька Казенав – тот не унывал никогда.

– Ты, Жорик, зря депрессуху на себя нагоняешь, – говорил он. – Уныние – смертный грех, слыхал? И вообще, сейчас, может, время разбрасывать камни, а урожай потом снимем.

– Какой же урожай от камней? – невесело усмехался Георгий.

Федьке все-таки было проще: сценарные идеи вертелись у него в голове в неимоверном количестве, и для того, чтобы их воплотить, требовался только лист бумаги. Да пронырливость, которой Федьке было не занимать. Он уже знал каких-то людей на «Мосфильме», раздал десяток своих сценарных заявок каким-то продюсерам, был своим человеком в буфете Дома кино и даже попал однажды в вытрезвитель вместе с одним молодым и перспективным телеведущим.

А что мог сделать Георгий, если за полгода он даже камеру ни разу в руках не подержал?

А поснимать камерой ему хотелось так, что просто скулы сводило! Даже примитивную армейскую «Супер-8» он вспоминал теперь с тоской. Фотографии надоели, ему не хватало в кадре движения, не хватало жизни…

«А потом что? – невесело размышлял он, возвращаясь в общагу после занятий. – Допустим, дадут когда-нибудь и камеру. Ну, будут же практические занятия, хотя бы на старших курсах. Дадут, поснимаю, сдам экзамен – и что?»

Наверное, о чем-то подобном задумывались все студенты операторских мастерских ВГИКа. Да и не только операторских… Но что ему было до каких-то «всех»! Ему недавно минуло двадцать лет, силы кипели в нем, он видел тайную жизнь внешнего мира, чувствовал, что может остановить ее своей рукой, сделать зримой для всех, – и его с ума сводила мысль о том, что все это происходит в его душе впустую.

Георгий не находил большого удовольствия в выпивке, но уже через пару московских месяцев с удивлением понял, что только водка выводит его из состояния растерянности и унылой подавленности. Впрочем, удивление было не очень-то сильным. В институте не было, кажется, ни одного студента, который не пил бы или не курил травку. Это была традиция, и ее как-то даже неприлично было нарушать. В конце концов, и Шукшин пил. А Высоцкий не только пил, но и сидел на игле, хотя в советские времена наркотики еще не были так доступны. И любой кинофестиваль, это все знают, представляет собой одну сплошную пьянку, в которой активно участвуют даже самые яркие звезды. А Депардье, например, и вовсе запойный алкоголик, и даже не скрывает этого.

Что бы Георгий ни пил, голова у него на следующий день никогда не болела, он даже не понимал, что это такое, похмелье. Да и пил он довольно спокойно. По крайней мере, не грозился всех поубивать и не выбрасывал из общаговских окон кастрюли с супом, как это любили делать многие вгиковские студенты.

И о чем, в таком случае, было переживать? Ему ведь просто становилось веселее от спиртного, и будущее не казалось таким уж безнадежным, и верилось, что силы его не уйдут в песок…

– Ты п-понимаешь… В общем, у меня просто руки чешутся…

Они сидели в неуютном, как рабочая столовая, прокуренном буфете на втором этаже Союза кинематографистов, пили коньяк, и Георгий уже полчаса объяснял Марфе, почему разочарован институтом, Муштаковым, его мастерской, Москвой… Встретились они случайно. Георгия затащил сюда Федька, потом он куда-то умчался, и тут появилась Марфа – наверное, приходила зачем-то в Союз.

Сразу после лекций Георгий выпил с Федькой бутылку водки прямо в зеркальном предбаннике вгиковского буфета, поэтому коньяк ложился теперь на прежний хмель. К тому же он ничего не ел целый день, без размышлений сделав финансовый выбор между едой и выпивкой.

Марфа на его рассказ никак не реагировала. Она прихлебывала коньяк, разглядывая, как он искрится и переливается в свете неярких ламп. Наверное, размышляла, как будет описывать эту золотую игру света, если увидит ее на экране.

– А Гондурас не беспокоит? – поинтересовалась она наконец.

– Какой Гондурас? – опешил Георгий.

– Анекдот такой есть, – спокойно объяснила Марфа. – Да ему сто лет, неужели не знаешь? Как Петька говорит: «Что-то меня, Василий Иванович, Гондурас беспокоит», – а тот ему отвечает: «А ты его, Петька, не чеши».

– Я не чешу, – криво усмехнулся Георгий. – Само чешется. С тобой, наверно, такого не бывает. Ты чего захочешь – все получишь. А я…

– А ты бедный-несчастный деревенский мальчик, никто тебя не ценит, в объятиях не душит, светлого будущего не обещает, – словно гвозди вбивая, произнесла Марфа. – Ах-ах, как тебя жалко! Помнится, один твой земляк тоже вот так вот явился в Москву, уверенный в собственной исключительности. Пьеску свою самой Ермоловой принес, ни более ни менее как для бенефиса. А сам небось говорить не умел по-человечески – гыкал, наверное, вроде тебя. И вместо «скрипеть» писал «рипеть». Но зато правильно к себе отнесся, и это впоследствии дало результат.

– Какой мой земляк? – не понял Георгий.

Хмельная заторможенность мешала ему, и он безуспешно пытался с ней справиться.

– А что, у тебя так много знаменитых земляков? – поинтересовалась Марфа. – По-моему, кроме Чехова, никого.

– А-а!.. – хмыкнул Георгий. – Нет, еще Модест Чайковский был.

И тут же удивился, даже сквозь тупой хмель. Конечно, он слышал о Чехове постоянно, как слышал о нем любой житель Таганрога и уж тем более ученик школы его имени. В старой части города было множество домов, на которых висели мемориальные доски: «Здесь жил прототип Ионыча… Беликова…» И все-таки Чехов был для Георгия почти абстракцией. Ну, жил такой умный человек сто лет назад, писал хорошие рассказы. Он-то здесь при чем?

А Марфа говорила о Чехове так, как будто он был по меньшей мере знакомым ее родителей! И откуда она знает про эти «скрипеть-рипеть» и про таганрогский выговор?

– Тебе бы учительницей быть, – поморщился Георгий.

– С тобой пообщаешься – можно даже воспитательницей в детском саду, – не осталась в долгу Марфа. – Руки у него чешутся! Читал бы лучше побольше, а то сидит тут, слезы льет в стакан. Ты перестаешь быть мне интересен, – отчеканила она, глядя Георгию прямо в глаза. – А вести с тобой душеспасительные беседы – поищи дурочку.

Она залпом допила коньяк и встала. Глаза ее сердито блестели, выбившаяся прядь совсем закрыла порозовевшую щеку.

– Ну, погоди… – пробормотал Георгий. – П-погоди, я тебя провожу…

– Если ты собираешься ныть всю дорогу, то не надо, – фыркнула Марфа. – Да и вообще не надо. Я сама дойду.

Она взяла с соседнего стула свою шубку и не оглядываясь пошла к лестнице. Георгий все-таки вышел вслед за ней из буфета, на ходу натягивая куртку.

Марфу он догнал уже на улице, на углу Дома кино. Она шла быстро, а Георгий – медленно. Но при этом они шли рядом, потому что ему хватало одного шага, чтобы пройти расстояние, для которого ей требовалось три. Он только покачивался слегка и старался, чтобы Марфа этого не заметила. Впрочем, было скользко, поэтому его нетвердая походка не очень бросалась в глаза.

Было не только скользко, но и холодно. После долгой теплой осени декабрь казался просто лютым. Васильевская улица выглядела очарованным лесом – деревья были покрыты колким инеем, а проезжая часть напоминала санный путь. Георгию вдруг показалось, что он идет по Москве каких-то давних времен. В вечернем морозном тумане сглаживались современные очертания домов, блестели и переливались окна, и мир вокруг выглядел рождественским, счастливым, бодрым…

Если бы не два года на Дальнем Востоке, для него совсем невыносимы были бы московские холода. А так – он все-таки привык. Но голова у него мгновенно замерзла, по ушам и щекам побежали морозные мурашки. Он посмотрел на Марфу. Она надела капюшон, глаза ее сбоку не были видны, но ему почему-то показалось, что ее гнев немного поостыл на морозе.

Сразу же выяснилось, что показалось напрасно.

– Ну, чего ты так пыхнула? – примирительно произнес Георгий. – Мне же просто некому про все это рассказать…

– А почему ты вообще решил, что об этом надо кому-то рассказывать? – тут же откликнулась она. – Твои сомнительные страдания неизвестно о чем – это твое личное дело. Лучше бы ты поучился не выглядеть идиотом.

– Как? – Георгий даже приостановился от удивления. – П-почему я… идиотом?..

– Да уж это тебе лучше знать, почему, – пожала плечами Марфа. – Вот объясни мне, пожалуйста, почему в пятнадцатиградусный мороз ты напялил эту дурацкую куртку, которую и в дождь-то можно надевать только с закрытыми глазами?

Георгий почувствовал, что сейчас покраснеет, несмотря на то, что, вообще-то, не имел такой привычки. Марфа и на этот раз попала в больное место.

Кожаную «косуху» он носил зимой потому, что стеснялся надевать теплый кожух. Георгий быстро понял, что и «косуха» – не самая элегантная одежда. Но она хоть не так бросалась в глаза и ее можно было считать эпатажем, на который так падки были студенты-киношники. А грязно-желто-белый кожух хоть и был теплым, но выглядел так, словно Георгий собирался запрягать коня или торговать пирожками у вокзала.

Однажды он заглянул на вещевой рынок в Тушино, приценился к дубленкам и понял, что даже если купит самую дешевую, то на это уйдут все деньги, отложенные за год фотографирования таганрогских свадеб, и жить в Москве будет уже не на что. Да еще этот рост его… Попробуй найди на такой дешевую одежду!

– Слушай, ну это совсем уже! – Георгий остановился посреди улицы, и Марфа невольно тоже остановилась, повернулась к нему. – Ты хоть что-нибудь когда-нибудь стыдишься говорить? Или ты думаешь, у всех есть деньги на такие шубки?

Короткая Марфина шубка была такая же, как вся ее одежда – неброская, изящная и, сразу понятно, очень дорогая. Светло-кофейный, даже на вид мягкий мех почему-то находился внутри, а наружная поверхность была матовая, нежная. Когда Георгий впервые увидел эту шубку, то вспомнил Марфину косыночку с едва заметным автографом на уголке.

– Думаю, деньги есть не у всех, – спокойно отчеканила Марфа. – У тебя, например, нет и не скоро будут. Но ведь нормальный человек не должен этого стесняться, как же ты не понимаешь! Какой-то полушубок я на тебе видела. Вот и носи его, а не зарабатывай бронхит ради дешевого понта! Тебе, Герочка, – добавила она уже спокойнее, – еще так многому надо научиться, что съемки на камеру – не дело первой необходимости. Все, дальше не провожай, – сказала она. – Я уже пришла. Мне надо с одним человеком встретиться.

Они незаметно дошли до угла Васильевской и Тверской.

– Может, я подожду? – совсем уж глупо спросил Георгий.

– Нет, – покачала головой Марфа. – Ему надо со мной поговорить, это надолго.

– Ему? – Георгий сам не понимал, что и зачем плетет его пьяный язык. – А тебе?

– И мне тоже, – кивнула она. – Мне даже больше, чем ему. Но это тебя не касается.

Что можно было после этого сказать? Георгий повернулся и, скользя и спотыкаясь, пошел по Тверской к метро.

Глава 6

На следующее утро у него впервые болела голова. Вставать было неохота, на лекции идти – тем более. И вообще было тошно – то ли из-за похмелья, то ли из-за вчерашнего разговора с Марфой.

«Хватит! – решил Георгий, стоя под ледяным душем и морщась от острых струй, хлещущих по больной голове. – Чего я должен все это слушать? Воспитательница в детском саду! Чехов у нее, видите ли, правильно к себе отнесся… Много она понимает в Чехове! Да и вообще… в талантах».

Он вспомнил, что сегодня в малом просмотровом зале будут показывать «Похитителей велосипедов», и это немного взбодрило его. Георгий еще не видел этого фильма, потому что ни в одном таганрогском прокате не нашлось кассеты с таким раритетом. Но то, что он читал об итальянском неореализме, будоражило его воображение и подхлестывало любопытство.

И фильм не разочаровал его. Это еще мало сказать, не разочаровал… Он потряс его, вверг в почти шоковое состояние! Оператор Монтуори сделал именно то, что хотел сделать он сам. Показал город – огромный город, великий город – глазами одинокого, никому не нужного человека. И во взгляде этого человека, разыскивающего по всему Риму свой похищенный велосипед, не было отчаяния, а было что-то совсем другое – светлое, печальное, щемящее…

После фильма Георгий машинально спустился на первый этаж, где находился операторский факультет, потом зачем-то прошел через коридор левого крыла на лестницу, а оттуда – в стеклянный переход, ведущий на учебную киностудию. Здесь он опомнился и остановился.

«Городу и миру… Городу и миру…» – непонятно почему вертелось у него в голове.

Этот прозрачный переход был второй по популярности – после пятачка перед буфетом – курилкой ВГИКа. Здесь вдоль достающих почти до самого пола стеклянных стен стояли деревянные скамейки, урны и кадки с цветами. И сидели на скамейках и на полу студенты всех курсов и факультетов. Они курили, пили кофе из бумажных стаканчиков, болтали, спорили, что-то доказывали, исповедовались в чем-то лучшим друзьям, а заодно и всем окружающим…

– Тарковский твой уже не катит… пятый раз хожу сдавать… – гудело под стеклянным потолком.

Георгий присел на корточки рядом с большой кадкой, в которой росло что-то долговязое и зеленое, закурил. Он пытался связать свои сумбурные впечатления в ясные мысли, которые можно было бы потом, во время обсуждения на семинаре, облечь во внятные слова.

– Ну что, болит голова? – донеслось сверху.

Сначала Георгий увидел перед собой короткий кожаный сапожок на низком каблуке-»рюмочке». В сапожок были заправлены черные джинсы. Потом он поднял голову и увидел Марфу.

– С чего ей болеть? – пожал он плечами.

Настроение у него почему-то сразу испортилось. Даже не то чтобы испортилось, а как-то увяло, как будто Георгия окатили холодной водой.

– Лицо обморочное, – спокойно объяснила Марфа. – В сочетании с рыжей шевелюрой – очень фактурно. Ходячий плакат о вреде зеленого змия и курения натощак.

Георгий тут же ощутил металлический привкус во рту, о котором успел забыть, пока смотрел «Похитителей велосипедов».

«Что за девка чертова!» – сердито подумал он.

– Ладно, тебе чего? – мрачно спросил он.

– Мне – ничего, – пожала плечами Марфа. – А вот ты, помнится, вчера убивался, что теряешь свою высокую квалификацию.

– Какую квалификацию? – не понял Георгий.

Что и говорить, Марфа умела ошеломить и заинтриговать!

– Операторскую. Разве не ты плакался, что достиг небывалых высот, снимая камерой «Супер-8», а теперь вынужден без нее обходиться и посему невыносимо страдаешь?

Марфа смотрела насмешливыми глазами, грызла кончик косы и нетерпеливо постукивала узким носком сапога. Весь ее вид говорил: как же трудно разговаривать с тупыми людьми!

– По-моему, ничего такого я не говорил, – сквозь зубы процедил Георгий. – Не понимаю, почему ты так стараешься мне доказать, что я существо второго сорта?

– Пока что ты вообще никакого сорта, – заявила Марфа. – Так, пересортица. – И, прежде чем он открыл рот, чтобы высказать все, что о ней думает, добавила: – Если хочешь, можешь поснимать. Не «Супер», конечно, но как суррогат сойдет.

С этими словами она сняла с плеча небольшую сумку и протянула Георгию. Тот машинально взял сумку в руки, почувствовал ее неожиданную тяжесть, открыл… В сумке – точнее, в чехле – лежала японская видеокамера. Георгий почувствовал, что у него неприлично открывается рот. Однажды он снимал на видеокамеру – конечно, не на такую, а на более примитивную и громоздкую, но все-таки настоящую, заграничную. Об этом попросил его отец жениха на одной из свадеб.

– Смотри только, не урони, – твердил подпивший папаша. – И не жми абы куда. Я с Сингапура привез, дорогая вещь, на весь город одна такая!

И вдруг Марфа спокойно отдает ему камеру, которая стоит, наверное, не меньше, чем новые «Жигули»…

– «Похитителей велосипедов» смотрел? – поинтересовалась Марфа. – Вам же сегодня показывали. Ну вот, повтори подвиг героя, поброди по городу.

Она последний раз затянулась, бросила окурок в урну, повернулась и пошла по стеклянному коридору к лестнице. Марфа редко носила брюки, и понятно было, почему: бедра у нее были, пожалуй, широковаты, и даже черные джинсы не совсем скрывали этот недостаток. Впрочем, не похоже было, чтобы она комплексовала по этому поводу.

– Подожди! – Георгий наконец пришел в себя. – Что значит – «поброди»? Но… И вообще… А как тебе ее вернуть? – задал он наконец самый глупый вопрос.

– А что, ты разве больше не явишься в институт? – Марфа остановилась и насмешливо посмотрела на него. – Я, во всяком случае, учебу пока не бросаю. Увидимся, надеюсь.

Он бродил совсем рядом, не дальше ВДНХ. Просто боялся удаляться от ВГИКа, словно здесь было безопаснее ходить с этой изящной, добротной и пугающе прекрасной вещью. Он даже пытался спрятать камеру в рукав кожуха, чтобы она не так бросалась в глаза прохожим. Мало ли…

Но вскоре Георгий напрочь забыл обо всем. Чего бояться, да разве он позволит кому-нибудь сделать хоть что-нибудь, что могло бы повредить этому удивительному инструменту, прижатому к его ладони!

Весь мир интересовал его теперь ровно настолько, насколько умещался в объективе. И этот мир, просветленный совершенной оптикой, оказался таким огромным, что больше ничего и не было нужно. С каким-то самозабвенным упоением Георгий ловил объективом человеческие лица или надолго останавливался на неподвижных деталях городского пейзажа – и их неподвижность оказывалась мнимой, потому что становилась видна и понятна их скрытая напряженная жизнь. Ему нравилось выстраивать какие-то мгновенные сюжеты, то ли символические, то ли игровые, и менять их прежде, чем они успевали ему надоесть.

Например, он шел навстречу прохожему, наставив камеру прямо ему в лицо, и целую долгую минуту наблюдал реакцию. Почему-то последней точкой реакции каждый раз оказывалось раздражение. При этом лицо прохожего, даже если это была молодая и красивая женщина, каменело, во взгляде проступал металл. И тогда Георгий медленно, панорамируя, переводил объектив на лица металлических рабочего или колхозницы – в зависимости от пола раздраженного прохожего. Ему самому становилось смешно от такого незамысловатого, но ясного сравнения, и он представлял, как будет смеяться тот, кто увидит потом эту сценку.

Камера легко, как будто даже с охотой, выполняла любые его желания. Вообще-то Георгий быстро разбирался даже в самой сложной технике, не зря его в армии посадили на пост, на котором, кроме него, работали только вольнонаемные сообразительные женщины. Но сейчас эта его способность оказалась ненужной. Камера была исполнена той простоты, которая не требует напряжения. И благородство этой простоты было очевидно.

«Как Марфина косыночка», – вдруг подумал Георгий.

Он не заметил, как стемнело – рано, по-зимнему, – и еще поснимал немного, пытаясь уловить завораживающий трепет московских вечерних огней. Но потом все-таки убрал камеру в чехол, понимая, что и ее возможности не безграничны.

Трамвая он ждать не стал – пошел в общагу пешком, чтобы в злобной пиковой тесноте не разрушить то состояние восторга, в котором находился весь день. Точнее, с той минуты, как взял в руки камеру.

Ветер, вдруг поднявшийся к вечеру, хлестал в лицо, как на Дальнем Востоке. Георгий и вспоминал сейчас Дальний Восток, но не из-за ветра, а из-за того счастья, которое впервые почувствовал там.

Служба оказалась не столько трудной, сколько нудной.

Но, как он вскоре узнал, так было не всегда. Когда-то гарнизон здесь был огромный – о нем теперь напоминал только непомерно большой Дом офицеров – и жизнь била ключом. А потом началась перестройка, о которой все без исключения офицеры, прапорщики и их родственники говорили с нескрываемой ненавистью, и ядерные ракеты стали сокращать. Георгий не вникал в то, как именно это происходило, да никто и не сообщил бы ему подробности, даже если бы он и захотел. Очевидным было лишь то, что жизнь в гарнизоне словно замерла. Многих офицеров – Георгий подозревал, что лучших, – перевели служить в другие, более перспективные места. Солдат присылали мало, к тому же, опять-таки к возмущению здешних офицеров, перестали брать в армию студентов, и поэтому «контингент пошел не тот». В общем, Георгию казалось, что жизнь здесь идет теперь как-то по инерции.

Его ощущение подтвердил однажды замполит Беденко. После того как Георгий оформил к полковому смотру стенгазету, которая заняла первое место, тот проникся к нему расположением.

– То ли дело раньше было! – элегическим тоном постоянно пьющего человека говорил замполит, глядя, как в красном свете фонаря проступают на лежащей в ванночке фотобумаге черты его круглого, с обвислыми щеками лица. – Да раньше б я капитан был давно или, может, даже майор, а теперь? Теперь старлей, – уточнил он, как будто Георгий сам этого не знал. – Раньше Катька моя у нас в магазине брала сервиз «Мадонна», так знала, что вся родня на Большой земле от зависти удавится. А теперь что? Теперь сеструха ее за сопляка какого-то выскочила, он этих «Мадонн» с Турции понавез – хоть собак с них корми. Бизнесме-ен! Или вот, к примеру, тебя сюда служить прислали. Ты, Турчин, парень сообразительный, в технике разбираешься. Так ведь таких солдат теперь – раз-два и обчелся. Все больше пролетариат и крестьянство шлют, а с них какой толк в ракетных войсках?

– У меня мать портниха, – заметил Георгий. – Родилась в степи на хуторе. Это как, пролетариат или крестьянство?

– Ну, я же фигурально выражаюсь, – объяснил Беденко. – Я и сам из крестьян. Раньше-то простым людям везде дорога была, это теперь… О, е-мое! – вдруг вспомнил он. – Я ж чего пришел? Я тут кинокамеру вчера обнаружил. И пленка к ней в наличии. Может, глянешь? Парень ты технически грамотный, освоишь. Можно б фильм снять, показали бы потом на смотре. У всех фотографии, а у нас, пожалуйста, – кино! Короче, завтра получай ее и работай. Пленку только экономь. Лучше сначала просто так поснимай, без пленки – в смысле, потренируйся.

Георгий еле сдержался, чтобы вслух не вспомнить анекдот про психов, которым обещали налить в бассейн воды, если нырять научатся. Но на всякий случай решил воздержаться от комментариев. Беденко не отличался чувством юмора – кто его знает, еще передумает давать камеру!

Конечно, Георгий быстро разобрался, как она работает, несмотря на кондовый язык, которым была написана инструкция. А разобравшись, сразу зарядил пленку и отправился снимать все, что попадалось на глаза. Благо Зинина протекция позволяла ему чувствовать себя относительно свободным в передвижениях.

Он ожидал чего угодно, но только не того, что оказалось связано с его новым занятием. Через неделю возни с камерой он заметил, что на него стали странно поглядывать сослуживцы. Раньше он был такой же, как все – свой, простой парень. Ну, оформляет стенгазету, ходит для этого в библиотеку. Так мало ли чего взбредет в голову начальству, оно не то что книжки читать – сортир пошлет чистить зубной щеткой! Теперь же в отношении к нему солдат – да что там солдат, даже прапора – появилась какая-то почтительность. Допотопная камера выделила его из всех, умение обращаться с ней стало знаком некой исключительности, этого невозможно было не почувствовать. И это, что скрывать, было очень приятно…

– Жорик, сними меня! Дембель скоро, охота кино про себя глянуть! – то и дело слышал он, когда снимал что-нибудь из армейского быта – официальное, вроде маршировки на плацу, или неофициальное, вроде того, как солдаты играют за казармой в «слона» – прыгают через спины друг друга.

И все-таки его больше интересовало даже не это – не исключительность собственного положения в армейской иерархии. Он вдруг понял, что мир, увиденный в визир кинокамеры, сильно отличается от обычного мира. И Георгию хотелось уловить суть этого отличия, хотелось понять законы, по которым строится этот странный киношный мир… Он чувствовал, что эти законы существуют, что пусть не все, но хотя бы некоторые из них можно просто узнать, а не нащупывать вслепую.

Но узнать их было не у кого, все приходилось осваивать самому.

Он долго бился над тем, как соединить в кадре движение и неподвижность. Ловил в объектив птиц, летящих над верхушками темных елей, снимал во время сильного ветра, чтобы тучи не просто плыли, а стремительно мчались по небу. Но чувствовал, что этого мало, что настоящего, словно на игольном острие, чувства жизни не создают ни птицы, ни тучи. И так продолжалось до тех пор, пока в объектив случайно не попала Зина.

Это произошло обычным сумрачным днем. Она шла вдоль забора к Дому офицеров, и у Георгия сердце замерло, когда он увидел эту картину: маленькая девушка, трепетность походки которой заметна, несмотря даже на неуклюжую шубу, – на фоне темной, словно ножницами вырезанной кромки бесконечного леса, на фоне колючей проволоки забора, на фоне неподвижной и суровой жизни… Георгий медленно вел камеру вслед за Зиной, радуясь, что она его не замечает. Обычно-то она сразу замечала его, даже головой специально начинала вертеть, как только входила на территорию части, а тут задумалась, наверное.

Благодаря Зининому вниманию, которого она не умела скрыть, армейскую жизнь Георгия можно было считать необременительной и даже приятной. Во всяком случае, свободное от дежурств время можно было проводить в библиотеке – считалось, что он ищет материал для очередной стенгазеты или для какого-нибудь агитационного стенда. Да, собственно, никто особо и не интересовался, чем занимается в библиотеке рядовой Турчин. А чего интересоваться, если командир части разрешил? Командиром части был Зинин отец, подполковник Бережной, и ей не составило особого труда добиться у него этого разрешения. Конечно, Зина была жалостлива, и, конечно, ей хотелось помочь солдатику, которого тянет к книжкам. Но гораздо больше ей хотелось другого, и это так ясно читалось в ее взгляде, что пень бы догадался. Георгий догадался в первый же день, когда ее увидел, и все последующие дни только подтверждали эту незамысловатую догадку.

Вообще-то Зина не вызывала у него никаких чувств. Но ведь и не было до сих пор девушки, которая их вызывала бы. Он был горяч, безогляден, силы гуляли в его теле, силам было тесно… А Зина летела к нему, как перышко на подставленную ладонь.

И все-таки Георгий старался как можно дальше отодвинуть момент, в который все должно было у него с ней произойти. Он и сам не понимал, почему ему становится неловко, когда он смотрит в Зинины распахнутые глаза, и почему хочется отвернуться.

Спустя три месяца после того дня, когда Георгий впервые пришел за старыми журналами, он сидел на корточках в глубине библиотеки, между стеллажами, и листал книгу, которую только что заметил на самой нижней полке. Книга была новая, Георгий сразу понял, что он, пожалуй, второй человек, который ее открывает. А первой была, наверное, покойная старушка-библиотекарша.

Он с детства полюбил читать вразброс, заглядывая то в середину, то в конец книги. Ему был интересен не столько сюжет, сколько что-то другое, главное, что не зависело ни от сюжета, ни от порядка чтения. Он смутно чувствовал, есть это главное в книге или нет, и ему было почти все равно, с начала читать или с конца.

А в этой книге оно было, и Георгий просто впился глазами в строчки. Страницы дышали страстью, как, наверное, дышал ею характер написавшего их человека. И Георгию вдруг показалось, что он смотрит не на книжные страницы, а в визир кинокамеры. Чувство было то же самое, и это так потрясло его, что он даже не сразу прочитал название книги.

Он читал о том, как узник бежал из тюрьмы, находящейся на острове, – как он тайком сделал плот из кокосовых орехов, как решил брать с собой только самое необходимое и взял бритву «Жиллетт», чтобы ни дня не оставаться небритым, хотя он плыл по океану в полном одиночестве… Эта деталь показалась ему такой яркой, что весь человек предстал перед ним как наяву, ничего больше можно было о нем не говорить.

Георгий представлял, как можно было бы снять эту сцену: вот узник собирает вещи для побега, вот кладет в мешок бритву, тоненькую, совсем сточенную. Он видел все это так чисто, ярко – большие, с чуткими пальцами руки, машинально укладывающие мешок; океан, бушующий за зарешеченным окном…

Вдруг он почувствовал, как чьи-то руки ложатся ему на плечи. В том состоянии внимания и восторга, в котором он находился сейчас, все его чувства были обострены. Пожалуй, Зина специально не нашла бы лучшей минуты, чтобы близость их началась наверняка.

Он на мгновение замер, всем телом прислушиваясь к тому, как вздрагивают ее ладони, как она прижимается к его спине сначала коленями, а потом и всеми ногами, и животом… Зина дышала прерывисто, почти неслышно. Георгий медленно повернул голову, взглянул в ее пунцовое лицо, оказавшееся почти перед его глазами. Губы ее были чуть приоткрыты, но не призывно, а, как и в день их знакомства, растерянно, почти испуганно.

Он поднялся во весь рост, и Зина сразу очутилась у него чуть ли не под мышкой.

– Я не чтоб помешать… – пролепетала она куда-то ему в грудь. – Я думала, книжку помочь… поискать.. найти…

Георгий не понимал, что исходит от этой маленькой девушки. Кажется, это было не просто желание, и, может быть, даже вообще не желание, а что-то совсем другое – неясное, неловкое. Но думать об этом, когда женщина дышит прямо в грудь, он уже не мог. Он почувствовал, что в глазах у него темнеет, и, наклонившись, накрыл губами Зинины испуганные губы. Она с готовностью приоткрыла их пошире и даже на цыпочки привстала, чтобы сильнее прижаться к нему. Но он уже и без того стиснул ее в объятиях так сильно, что ей, наверное, даже больно стало. Она вскрикнула – совсем тихо, почти вздохнула – и сразу же вскинула руки, обняла его за шею, как будто испугалась, что он оттолкнет ее. Какое там! У него и в мыслях не было ее отталкивать – у него вообще ничего уже не было в мыслях, в рыжей его, пылающей голове.

Георгий целовал Зину, руки у него дрожали, когда он неумело теребил шершавые пуговки на ее голубой блузке. И у Зины тоже дрожали руки, когда она помогала ему расстегнуть эти неудобно обшитые тканью пуговки, когда сама расстегивала застежку на лифчике, чтобы совсем ничто не мешало ему – его большим горячим ладоням, его пальцам, сжимающим ее грудь…

Он сам расстегнул «молнию» на ее юбке, и Зина торопливо стоптала тесную юбку на пол. Георгий бросил рядом свой бушлат, гимнастерку и прошептал:

– Ложись, Зин, ложись сюда, а?..

Колени у нее послушно подогнулись, она легла на пол между стеллажами, и Георгий упал на колени рядом с ней. Ему вдруг показалось, что ей жестко лежать головой на полу, и, накрывая ее сверху своим телом, он подсунул руку ей под голову. Шпильки выпали из ее прически, светлые волосы тут же хлынули, как потоки воды – на крашеный скрипучий пол, на руки Георгия… Волосы льнули, липли к его голой груди, щекотали и возбуждали больше, чем возбуждала сама Зина. Она затихла под ним, как мышка в норе, и только послушно выполняла все, чего без слов требовали его руки, его раздвигающиеся между ее ногами колени – все его большое тело.

– Ты не бойся, Зин, я осторожно… Зиночка… быстро… – шептал он, сам не понимая смысла своих слов.

Неизвестно, боялась она или нет, но была так податлива, как будто малейшее ее неверное движение могло оказаться роковым, как будто Георгий мог в любую секунду отпрянуть из-за какой-нибудь ее неловкости. Но он уже был в ней, уже двигался размеренно и мощно, и все его тело сильными, живыми токами, как узами, было привязано к ее дрожащему телу.

Все это длилось гораздо дольше, чем он мог ожидать от себя после полугода армейского воздержания. Прямо перед его глазами трепетали на полу страницы раскрытой книги про узника по кличке Мотылек, убегали куда-то буквы…

Наконец Георгий почувствовал, что телесные токи становятся в нем совсем сильными, жгучими – и наслаждение пронизывает его, заполняет до краев. Что чувствовала при этом Зина, он не знал: она по-прежнему молчала, часто дышала и была неподвижна под ним.

Он застонал, вдавливая ее в пол, задрожал и замер, потом наконец отпрянул от нее, перевернулся на спину. Рука его затекла у Зины под головой, но сейчас Георгий не чувствовал этого, потому что горячие иголочки кололи изнутри не только руку, но и все тело. Он был как песок, наконец-то пропитавшийся дождевой водой.

– Гошенька… – вдруг тихо произнесла Зина.

Взглянув на нее, Георгий с удивлением заметил, что в глазах ее стоят слезы.

– Что ты? – шепнул он и притянул к себе ее голову, поцеловал в висок, в светлую струю волос. – Испугалась?

– Нет, Гошенька, я… Ты не думай, я не гулящая, а что ты не первый у меня, так только второй, честное слово!..

Вот уж о чем он точно не думал сейчас! Георгий вспомнил, что Зина и в самом деле была слишком податлива для нежной и невинной девушки, какой она казалась, и преград никаких ему не было. Ну и что?

– Дурочка, – улыбнулся он. – Что я, счетчик при тебе?

«Мое-то какое дело?» – подумал он при этом.

Он осторожно высвободил руку из-под Зининой головы, принялся сжимать и разжимать затекшие пальцы. Зина тем временем застегивала блузку, закалывала волосы шпильками, которые быстро собирала с пола. В ее движениях была какая-то особенная женская умелость, и Георгий вдруг почувствовал, что умелость эта ему неприятна. А почему, он не знал.

Зина шмыгнула носом и вздохнула.

– У нас же тут знаешь как, – извиняющимся тоном сказала она. – Деревня глухая, тайга кругом… Кажется, ничего в жизни больше и не будет, никого не встретишь. Вот я и поддалась, когда парень хороший попался. А он, видишь, как… Был солдатик да сплыл. Но ты же не так, правда, Гошенька?

Этого только не хватало! В Зининых глазах, наивно распахнутых ему навстречу, стояла такая унылая трезвость, такой простой житейский расчет, что Георгию стало тошно. А ему-то еще казалось, что она может обидеться на его голодную торопливость и на то, что он ни слова не сказал ей про любовь, как положено…

Впрочем, насторожившись, Георгий одновременно успокоился. По крайней мере, было понятно, как вести себя дальше.

– Зин, я книгу возьму, ладно? – сказал он, не отвечая на ее вопрос. – Вот эту, «Папийон». Я тут прочитал пару страниц – интересная…

Зина улыбнулась так ласково и снисходительно, как будто ее попросил о какой-то ерунде малый ребенок.

– Да бери, конечно, – сказала она и провела рукой по его стриженой голове. – Ты, Гоша, красивый… Жалко, что рыжий, но ничего, глаза зато красивые у тебя.

– Да? – засмеялся он. – За красивые глаза, выходит, книжки дают читать? Я пойду, Зин, построение скоро.

Георгий шел к казарме, смотрел, задрав голову, на весеннюю кромку деревьев – зеленую лиственную дымку, – и ему было легко, радостно. Он во всем теле чувствовал свою молодую радость и совсем не думал о Зине. А думал о книжке про Мотылька-Папийона, о том, как страницы ее сами собою становятся картинками, подмигивают ему, дразнят его и смеются как живые.

Когда, набродившись с камерой до гула в ногах, он вернулся в общагу, Федька уже лежал в кровати.

– Чего так рано, Федот? – спросил Георгий. – Заболел, что ли?

– Да устал, как скот, – пожаловался тот. – С последней пары смылся и вот только что пришел. Объявления расклеивал. Ноги гудят, промерз, еле водкой отогрелся.

– Какие объявления? – удивился Георгий.

– Да насчет жилья. В смысле, варианты жилья ищу для обмена.

– А что тебе менять? – не понял Георгий.

– Ну, Рыжий, ты совсем тормоз! – хмыкнул Федька. – Не мне менять, а гражданам. Гражданам помогаю жилье поменять, сечешь? Слушай… – Он вдруг словно догадался о чем-то. – Может, и ты присоединишься? Вместе быстрей бы пошло. Это ж в разных концах Москвы, от Медведкова до Выхина мотаться – прикинь! А так бы – ты, например, в Солнцеве клеишь, я в Чертанове. Время – деньги.

– Ну давай, – пожал плечами Георгий. – Ты только объясни толком, что за жилье, каким гражданам…

– Завтра объясню, – пробормотал Федька. – Я уже отруба-аюсь…

Глава 7

Оказалось, что Казенав подрядился работать на какого-то мужика, который занимался расселением коммуналок. Федька клеил объявления в спальных районах, подыскивая варианты жилья для капризных жителей центра. Мужик платил немного, зато график работы был свободный, можно было не пропускать занятия.

– Но тебе же самому эти деньги нелишние, – засомневался Георгий, когда Федька изложил ему суть дела и предложил работать на пару. – Попробуй найди такую подработку…

– Кинь дурное, Рыжий, – махнул рукой тот. – Я, конечно, прижимистый хохол, но это все равно не деньги. Хотя в принципе работа перспективная. Только если не вслепую объявления клеить, а самому дело вести.

– Ну, это уж вообще, – покрутил головой Георгий. – Как это – самому? Ты, что ли, умеешь коммуналки эти расселять? Да там небось одних документов куча… Кинут, потом не расплатишься.

– Ну, куча, – кивнул Федька. – И чего? Думаешь, работодатель мой в институте выучился в бумажках этих соображать? Он, между прочим, вообще художник. Тут главное связи, а с бумажками разберемся как-нибудь, не глупее паровоза. Да ты разуй глаза, Жорик! Кто сейчас то делает, чему в институте учился? Ты Серегу Русского знаешь? Ну, который в прошлом году режиссерский закончил. Да ты его видел, он к Лорке недавно заходил – любовь у них когда-то была. Вот он, между прочим, вольфрам продает.

– Как это? – не понял Георгий. – А где он его берет?

Федька посмотрел на него, как на несмышленого младенца.

– Да нигде не берет, – разъяснил он. – Он его в глаза никогда не видал, вольфрама. Посредник он, понимаешь? Сводит покупателя с продавцом, рубит на этом бабки. Нарубит побольше – фильм снимет. Первоначальное накопление капитала, слышал такой термин? Типа Рокфеллера. Ты, Рыжий, совсем от жизни отстал со своей Марфой.

– При чем тут Марфа? – пожал плечами Георгий.

– Ну, ни при чем, ни при чем, – усмехнулся Федька. – Хотя, между прочим, поимей в виду, что таких девочек за голоту всякую мама-папа не отдают.

– Ты, Федот, свихнулся на своем первоначальном накоплении, – рассердился Георгий. – Я что, жениться на ней собираюсь, по-твоему?

– Ты, может, и не собираешься, – снова усмехнулся Федька, – но если она соберется, а особенно если Марья Самойловна решит, что пора ей за тебя замуж, – куда ты денешься? – Заметив, что лицо у Георгия каменеет, Федька поспешил вернуться к более спокойной теме: – Короче, можешь завтра и приступать. Только их самому надо писать, объявления эти, у меня уже рука отваливается, а машинка как назло сломалась. Я тут с одним приятелем договорился, он на фирме работает – пустит на компьютере постучать. Заодно технику освоишь, а то ходишь, как лох, а еще оператор.

Что и говорить, Федькина «помощь гражданам» оказалась очень кстати. Таганрогские деньги таяли как снег, на стипендию можно было разве что питаться, да и то хлебом с молоком. На помощь матери Георгий не рассчитывал: зарплату на ее швейной фабрике не давали с сентября, а шитье на заказ… Не такой уж выдающейся портнихой была мама, чтобы иметь богатых клиенток, а ее знакомые и знакомые знакомых сами жили с огородов, и им было не до одежды.

Георгий попытался было подработать в Москве так же, как подрабатывал в Таганроге, – съемками свадеб и детсадовских групп, но ему быстро объяснили, что в этой сфере все давно поделено и в его услугах никто не нуждается. К тому же требовался не его «Зенит», а аппаратура такого качества, какой у Георгия и быть не могло. Да еще какие-нибудь детские костюмы понаряднее, да реквизит… Он уже собирался отправиться на вокзал, чтобы разгружать по ночам вагоны – был же раньше такой способ подработки, он читал, – да тут как раз подвернулось Федькино предложение.

И какая же она необъятная оказалась, эта Москва! Георгий думал, что много бродил по ней, просто так или с фотоаппаратом. Но после недели расклеивания объявлений он понял, что центр, который он и в самом деле знал уже неплохо, это только сотая доля огромного неласкового города… А названия улиц! Никаких тебе Староконюшенных переулков – Пятая Шарикоподшипниковская, Газгольдерная, Элеваторная…

Были районы, которые вызывали у него просто тоску, – Бирюлево, например. Георгий и сам не мог объяснить, почему ему делается не по себе, когда, потолкавшись час в метро, он попадает в этот мрачный район. Было в здешних домах какое-то особое уныние, и, только присмотревшись, Георгий понял, когда оно возникает у него: когда он смотрит на многоэтажки с квартирами-малосемейками. Эти одинаковые дома, которых здесь было особенно много, напоминали соты – так часто были натыканы в них окна. Непонятно было, где же помещаются люди, как им удается выпрямляться во весь рост в своих квартирах, если окна верхних этажей почти прилеплены к окнам этажей нижних…

Федька тоже был не в восторге от окраинной Москвы.

– Еще говорят «спальные районы»! – возмущался он. – С кем там спать-то? Видал ты этих баб? Как лошади ломовые, а морды – на ночь увидишь, утром импотентом проснешься!

Работодателя Георгий не видел – с ним общался Федька, – да особо им и не интересовался: деньги платит, и ладно.

Были в его жизни дела более важные – беспокойные, тревожные и неясные. И главным таким «делом» была Марфа. Можно было сколько угодно злиться на Федьку, намекавшего на какие-то особые его отношения с этой насмешливой девушкой, но того, что особые отношения есть, не видеть было уже невозможно. Вот только Георгий не понимал смысла этих отношений ни со своей, ни с Марфиной стороны, и это волновало его, раздражало и даже злило.

Первой сессии тоже радоваться не приходилось. Камнем преткновения оказался английский, и Георгий понимал: даже если он вывернется наизнанку и вспомнит все, что знал в школе и забыл в армии, все равно не выучит язык до такой степени совершенства, которой требовала въедливая преподша Регина.

– Если уж вы поступили в институт, – весь семестр повторяла она, – меня больше не интересуют сопутствующие обстоятельства: качество преподавания в ваших школах, и как давно вы эти школы закончили, и есть ли у вас вообще способности к языку. Вы сами должны понимать, что совковое «моя твоя не понимай» теперь уже выглядит где-нибудь на Венецианском фестивале дико.

Глядя в Регинины презрительно сощуренные глаза, Георгий думал отнюдь не о Венецианском фестивале, а о том, что как пить дать не получит зачет. Так оно, разумеется, и вышло.

– Единственное, что я могу для вас сделать, Турчин, – холодно объяснила Регина, – это поставить вам зачет условно. Учтите, это первая и последняя моя вам уступка. Я просто даю вам возможность сдавать сессию дальше. Но после экзаменов придете ко мне еще раз. И если ваши знания опять будут так же блистательны…

Что будет в этом случае, она не уточнила, а Георгий счел за благо не спрашивать. Поэтому, чем ближе было окончание сессии, тем больше портилось у него настроение.

Конечно, Марфе он старался этого не показывать. Еще не хватало, как первоклассник, расстраиваться из-за двойки в четверти! А объяснять ей, чем может ему грозить несдача этого чертова зачета, Георгий не хотел. Стыдно вылететь из института из-за какого-то английского, а еще стыднее – признаваться, что боишься этого…

– Просто я думала, что ты захочешь отметить первую сессию.

Марфа смотрела хоть и с обычной своей невозмутимостью, но все-таки немного удивленно и немного… Георгию на секунду показалось, что даже расстроенно. Впечатление тут же развеялось, но именно в эту секунду он сказал совсем не то, что собирался сказать:

– Да я хочу вообще-то… – пробормотал он. – Только…

– Только денег нет? – усмехнулась Марфа.

Денег, конечно, тоже не было, но главная причина была в том, что сессия для него вовсе не закончилась с последним экзаменом: завтра предстояло пересдавать зачет Регине.

– Герочка, – заявила Марфа, – в каких-то ситуациях ты уже ведешь себя более интеллигентно, чем раньше, и это радует, но иногда ты по-прежнему – как будто из лесу вышел. Знаешь, что Пушкин писал в тему?

– Ну, и что писал Пушкин? – хмуро поинтересовался Георгий.

– «Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрыть лишений» – так говорил классик. А к классикам иногда стоит прислушиваться, – отчеканила Марфа.

Георгий не выдержал и улыбнулся. Он вдруг почувствовал в Марфиных словах, а еще больше в ее голосе, взгляде и в том, как она грызла кончик косы, – не обычную ее наставительную насмешку, а что-то совсем другое… Что-то детское, наивное, почти беспомощное.

– Ты знаешь, – сказала она, словно в подтверждение этой его догадки, – мне почему-то так грустно, тревожно даже. То есть я знаю, почему, но… В общем, хочется немного оторваться, и я думала, ты составишь компанию.

– Так приходи в общагу, – предложил Георгий. – Уж что-что, а компанию на «оторваться» найдем.

– Я же не сказала, что хочу оторваться в компании, – покачала головой Марфа. – Тем более в общаге. Может быть, мы лучше посидим с тобой где-нибудь? За жизнь поговорим, ты же любитель, по-моему. – И, почувствовав его замешательство, добавила: – Я гонорар получила за статью, с удовольствием его прогуляю.

Георгий чуть не пожал плечами со словами: «Ну ладно, пошли», да вовремя спохватился и сказал:

– Спасибо за приглашение. А где ты хочешь посидеть?

Посидеть решили в подвальчике на Сивцевом Вражке. Несмотря на близость к Арбату, кафешка оказалась не пафосная. На закуску взяли салат «Оливье» и бутерброды, которые Марфа назвала «бутербродами с борщом» из-за того, что на них лежали какие-то красноватые выжимки. Литровую бутылку водки Георгий принес с собой и незаметно подливал из нее себе и Марфе, когда закончилась заказанная для приличия местная, все-таки довольно дорогая, выпивка.

– Я сюда часто захожу, – сказала Марфа. – Исключительно из ностальгических чувств. Столы эти исцарапанные, дурацкие виды Москвы на стенах намалеваны… Напоминает рюмочную, юность.

– А то теперь ты старая, – улыбнулся Георгий. – И с чего это у тебя ностальгия по рюмочным?

– Не столько по рюмочным, сколько по простоте чувств. – Марфа улыбнулась в ответ. – Хоть я и разделяю мнение, что простота хуже воровства, но иногда ее не хватает. А если бы не ты, я вообще думала бы, что она сохранилась только у идиотов.

– Погоди. – Георгий покрутил головой, словно пытаясь разогнать хмель. – Что-то быстро я запьянел, не успеваю за твоей логикой. В каком смысле – если бы не я?

То ли он действительно опьянел быстрее, чем ожидал, то ли Марфа, вопреки обычному, неточно сформулировала свою мысль.

Но вместо того чтобы ответить на его вопрос, она продолжала:

– Конечно, я не чувствую себя старой. Просто за пять лет, которые прошли с тех пор, как я закончила школу, жизнь изменилась очень сильно. Как ты догадываешься, я имею в виду не достижения демократии и не расстрел парламента.

Георгий меньше всего думал сейчас о случившемся в октябре расстреле парламента, хотя в те дни он ноги стер, бегая с фотоаппаратом от Останкина к Белому дому и пытаясь понять, что происходит – не в политике, конечно, а в людях.

– А по рюмочным я ходила со старшими товарищами, – объяснила Марфа. – У нас же вечно дома всякие творческие личности вертелись, ну, я и сопровождала их в нелегком пути по злачным местам родного города. По рюмочным и пивным главным образом. Знаешь, как это называлось? – засмеялась она. – Выпивать с пересадками. А беседовали они исключительно на вечные темы и решали вечные вопросы. Вот это и изменилось. Рюмочные закрылись за нерентабельностью, вечные вопросы стали неактуальными.

– Почему? – спросил Георгий.

– Потому что с ними все в общем-то понятно, – объяснила Марфа. – Вечные вопросы решены без нас. А вот как нам зарабатывать деньги – это вопрос неисчерпаемый, и без нас его никто не решит.

– Нам – это кому? – с пьяной настойчивостью не отставал Георгий.

– Ну, будем самонадеянно считать, что нам – это творческим личностям.

– И мне?

– Тебе в самой большой степени. Или ты этого еще не понял?

– Насчет денег-то я понял… – проговорил Георгий и залпом выпил водку, оставшуюся в стакане. – Я, знаешь, неплохую подработку нашел.

Выслушав про расклеивание объявлений, Марфа только плечами пожала.

– Я не это имела в виду, – сказала она. – Все студенты где-нибудь подрабатывают, ничего в этом нет особенного. Я имела в виду, что ты как в высшей степени творческий человек – а об этом можно догадаться по твоим фотографиям и съемкам, а также по сумбурным мыслям, которые ты мне время от времени излагаешь, – так вот, ты вынужден будешь сделать выбор между творчеством и деньгами, и никуда тебе от этого не деться.

Из всей ее длинной фразы Георгий понял только, что она считает его в высшей степени творческим человеком, и это наполнило его такой гордостью и одновременно смущением, что он налил себе почти полный стакан и быстро выпил, не закусывая.

– Не знаю я – ну, насчет творчества и денег, – сказал он, чувствуя, что язык понемногу начинает заплетаться. – Мне пока ни того ни другого никто не предлагал.

– Рано еще, – усмехнулась Марфа. – Молодой ты еще, кто и за что тебе все это предлагать будет? «Мальчонка, да парень молодой-молодой, в красной рубашоночке – хорошенький такой…» – вдруг пропела она, тоненько и точно, как будто на уроке сольфеджио.

– Музыкой занималась? – улыбнулся Георгий. – Конечно, занималась, тебя же правильно воспитывали.

– А тебя очень угнетает правильность моего воспитания? – прищурилась Марфа. – Слушай, Гера, – вдруг заметила она, – да ты же уже совсем пьяный! Глаза мутные…

Георгий и в самом деле опьянел мгновенно – то ли от последнего полного стакана, то ли от ее слов о том, что он творческий человек.

– Н-не-ет, н-ничего… – пробормотал он. – Я в норме, давай еще посидим… Еще водка есть…

– Давай, – пожала плечами Марфа. – Тем более, такая святая причина: водка есть!

– Знаешь, я хотел тебе рассказать… – Георгий чувствовал, что хмель заливает его совсем, что язык у него развязывается – просто физически развязывается и становится как вялая веревка. – Я все время думаю последнее время… Мне покоя не дает, и я хотел тебе сказать…

– Что тебе покоя не дает?

Георгию показалось, что в голосе Марфы, доносящемся до него словно издалека, промелькнула то ли робость, то ли тревога. Но он уже не мог вслушиваться в оттенки ее голоса.

– Знаешь, я думаю про одну книгу… То есть про фильм… В смысле, это, конечно, книга, но, когда я ее читаю, мне кажется, что я мог бы снять по ней фильм. Я просто каждый кадр вижу.

– А-а… – протянула Марфа. – Фильм по книге… Да, интересно.

– Понимаешь, – не слыша легкого разочарования в ее голосе, продолжал Георгий, – в ней очень много страсти. Не в смысле, что любви, хотя и любовь тоже есть, – а вот именно страсти. Она вся из страсти состоит, мне кажется, в ней каждая страница звенит.

– Это ты весь из страсти состоишь, – улыбнулась Марфа. – Ты сам весь звенишь, Герочка, а не книга. Или горишь, как голова твоя рыжая. Я все время это чувствую в тебе, но… Гера, ты все-таки пьяный! – В ее голосе прозвучало беспокойство. – Как ты до дому доберешься?

Марфино лицо плыло и кружилось у него перед глазами, ему хотелось говорить и говорить ей что-то – о книге про Папийона, о своем одиночестве, о растерянности своей и непонимании, что же ему делать дальше… Но, кажется, Марфа больше не была настроена его слушать.

– Знаешь что, – решительно сказала она, – в таком виде тебя отпустить может только бесчувственный изверг. Тебя отловит первый же мент, и это будет еще наилучший вариант. Поэтому ты пойдешь ко мне.

– К-куда? – тупо выговорил Георгий. – Куда – к тебе?

– Домой ко мне, – объяснила Марфа. – Я живу в соседнем переулке, или ты забыл?

– Как-ком переулке?

Он вообще не понимал, о чем она говорит. Предлагает куда-то с ней пойти? Нет, только не сегодня, он уже и правда что-то… Добраться бы до общаги, куда еще идти!

– В другой раз, ладно? – пробормотал Георгий. – В другой раз пойдем еще куда-нибудь, не сегодня, ладно?..

– Гера, да соберись же хоть немного! – рассердилась она. – Я тебя что, в театр приглашаю? Немедленно в койку!

– В койку? – удивленно повторил он. – С кем – в койку?

– Ну, не со мной же, – пожала плечами Марфа. – Как я успела понять, в этом качестве я тебя не интересую. Пойдем, пойдем! Только двигайся, пожалуйста, сам. Не на руках же тебя тащить, Гулливера такого! Смутно догадываясь, что сейчас он все равно ничего не поймет, Георгий послушно поднялся, схватился обеими руками за край столика, чуть не опрокинул его, уронил бутылку с остатками водки.

– Брось, Гера, брось! – Марфа отняла бутылку, которую он безуспешно пытался поставить на место. – Все равно уже пролилась, пойдем.

От колючего морозного воздуха голова закружилась еще больше. Георгий стоял пошатываясь, хватая воздух пальцами, словно пытаясь уцепиться за него. Марфино лицо в ореоле пушистого меха – откуда мех? Ага, это же капюшон ее шубки, они же уже на улице! – было совсем рядом. Кажется, она улыбалась, и тоненькая прядка темных волос дрожала на ее щеке от улыбки.

– Когда ж я успел так нажраться? – пробормотал Георгий. – Ты прости…

– Долго ли умеючи! – засмеялась Марфа. – Вернее, не умеючи. Да-а, Герочка, твоя страстность не слишком удобна для жизни! Представляю, что было бы, если бы ты влюбился.

– В кого? – пробормотал Георгий.

Он схватился за Марфино плечо, но, почувствовав, что она от этого пошатнулась, тут же отпустил его.

– Да хоть в меня. Думаю, это было бы чересчур… Ладно, пойдем, а то ты сейчас под стеночкой уляжешься. И застегнись хотя бы, простудишься ведь!

Как они шли по Сивцеву Вражку, который показался Георгию просто бесконечным, в какие переулки сворачивали, как вошли в подъезд – всего этого он почти не помнил. Открылась дверь квартиры, мелькнул свет где-то в конце длинного коридора – и Георгию показалось, что он заснул мгновенно, в эту же самую минуту, и прямо на пороге.

Но проснулся он не на пороге, а на узкой кровати. Георгий открыл глаза, но не понял этого. Ему казалось, что веки у него слиплись, что они трескаются, когда он пытается их разлепить. Медленно, с каким-то тяжелым напряжением он догадался наконец, что слеплены не веки, а губы, что они трескаются от сумасшедшей жажды, а глаза уже открыты, уже болят глазные яблоки, когда он пытается оглядеть комнату, в которой неизвестно как очутился. Вернее, он не то чтобы оглядывал комнату – он просто искал то единственное, что было ему сейчас необходимо: воду, холодную воду!

Бутылка минералки обнаружилась почти сразу: она стояла на столике у кровати. Столик был необычный – узкий, длинный, с гнутыми ножками и накладками из потемневшей бронзы, со столешницей такого глубокого золотисто-коричневого цвета, какого Георгию не приходилось видеть. Впрочем, ему было сейчас не до того, чтобы разглядывать мебель. Он с трудом скрутил пластмассовую пробку и, проливая, захлебываясь, стал пить холодную воду.

В комнате было светло, но свет был серым, тусклым – утренним, вечерним? Этого он не понял, да и не мог он сейчас думать ни о времени суток, ни о том, где находится. Он поставил мокрую бутылку на пол у кровати и снова погрузился в то мучительное состояние, которое правильнее было назвать забытьем, чем сном.

Когда Георгий снова открыл глаза, он чувствовал себя уже гораздо лучше. Боль почти исчезла, но ее место в голове заполнилось другим, гораздо более неприятным чувством – стыдом.

«Это же я у Марфы… – подумал он, оглядывая комнату почти с ужасом, как будто ожидая обнаружить разгром, который сам же и утворил. – Елки, как же я?.. Что же теперь?..»

Он допил уже ставшую теплой воду и наконец сел на кровати – точнее, на узкой кушетке. Комната была по-прежнему залита непонятным тусклым светом, по которому невозможно было определить, позднее утро сейчас, день или ранний вечер. Георгий поискал глазами какие-нибудь часы и обнаружил их на том самом узком столике, на котором была оставлена для него бутылка минералки. Но что это были за часы! Их держал под мышкой оловянный человечек – сантиметров тридцати ростом, в эмалевом зеленом камзоле, в кремовых чулках, в бордовой жилетке и в широкополой черной шляпе. Человечек был такой необычный, и от него веяло таким старинным, таким изысканным уютом, что Георгий даже забыл, для чего искал часы, и не обратил внимания на время. Он снова обвел глазами комнату – уже не со страхом, а с удивлением. Никогда он такой комнаты не видел!

Она была небольшая, хотя и не казалась тесной из-за высоких потолков и выкрашенных светлой краской стен. Кроме узкой кушетки и такого же узкого столика, на котором рядом с оловянной фигуркой сидел облезлый медвежонок с грустной удлиненной мордочкой, мебели было немного. И вся она была такая же, как столик – из дерева, внутри которого словно светились золотисто-коричневые огоньки.

Открытый секретер, на котором горой лежали книги со множеством закладок; высокий книжный шкаф, в котором книги стояли так плотно, что казалось невозможным вытащить хотя бы одну; еще один, платяной, шкаф с резными узорами на дверцах; кресло, накрытое пестрым стеганым ковриком… Такое же стеганое одеяло лежало на полу рядом с кушеткой; наверное, Георгий сбросил его во сне.

Все здесь дышало небрежным изяществом, во всем чувствовался тот же неброский вкус, что и в Марфиной одежде, – тот вкус, который невозможно воспитать в одной, отдельно взятой девочке, если им не обладала по меньшей мере ее прабабушка…

Георгий с облегчением заметил, что спал одетым. Только ботинки были сброшены и валялись, нерасшнурованные, рядом с кушеткой на темно-бордовом, с мелким восточным орнаментом ковре. Впрочем, было бы странно, если бы Марфа стала стаскивать с него штаны.

«А сама-то она где? – наконец вспомнил он. – Как же я отсюда выберусь? И хоть спасибо надо бы сказать…»

Он осторожно – почему-то показалось, что непременно заскрипит паркет, – встал, на цыпочках подошел к двери и, приоткрыв ее, выглянул в коридор. И тут же отпрянул, прижался к стене. Напротив была открыта еще одна дверь – кажется, в кухню, – и из-за нее доносились голоса.

– В Дом кино вместе поедем? – Георгий сразу узнал голос Марии Самойловны. – Ты же собирался к обеду вернуться.

– Если успею, Маня, – ответил мужской голос. – Ты меня на всякий случай не жди, поезжай сама.

Голос показался Георгию веселым, хотя произнесена была всего одна, ничего особенного не значащая фраза.

– Поезжай! – Георгию показалось, что он видит, как Мария Самойловна повела плечом – точно так же, как Марфа, – и даже слышит, как при этом звенят ее длинные серебряные серьги. – Неизвестно же, когда Марфа вернется. А как, интересно, я поеду, если он и к обеду не проснется?

– Да проснется, проснется! – засмеялся мужчина; смех у него был такой же веселый, как и голос. – Они же вчера не поздно пришли. Часам к двенадцати точно очухается.

– Бред какой-то! – возмутилась Мария Самойловна. – Мало того, что я вынуждена черт знает кого пускать в дом, буквально человека с улицы, так еще, выходит, обязана ждать, пока он соизволит проснуться!

– Маня, Маня! – удивленно произнес мужчина. – Не понимаю, что тебя так возмущает. Ну, не хочешь – не жди, догадается же он дверь захлопнуть. И с каких пор Марюткин однокурсник – это для тебя человек с улицы?

– Он не ее однокурсник, он на первом курсе учится. У Ромки Муштакова.

– Бедняга! – В голосе снова послышалась улыбка. – Чему же он научится? Ромке-то не до них теперь.

– Ой, Миша, меня меньше всего волнует, чему он научится! Меня Марфа волнует, а вовсе не он.

– И что ты так взъелась на него? – удивился Миша. – Нормальный вроде парень – высокий, видный такой, хоть я и не разглядел особо. Прошел себе тихонько по стеночке и уснул. Ну, развезло – дело молодое, нормы своей еще не знает. Не далее как позавчера, помнится, в дупель пьяный Петька Якобсон уснул в прихожей под вешалкой – и ты ничего, посмеялась только да одеяло с подушкой ему вынесла.

– Мишка, ну что ты глупости болтаешь? – Георгию показалось, что и Мария Самойловна наконец улыбнулась. – При чем здесь Петька? Если бы Марфа относилась к этому типу так же, как относится к твоему Петьке, то я ничего не имела бы против, пусть хоть в сортире спит.

– А что, Марютка как-то особенно к нему относится? – с интересом спросил мужчина. – А я не знал. Смотри, Маня, кофе убежит.

– Не убежит, я слежу. Странно было бы, если бы ты знал. Она же скрытная как не знаю кто! Ну, меня не проведешь, я ее знаю гораздо лучше, чем она думает. По-моему, она вот-вот в него влюбится. Надо это ей, как по-твоему? Не хватало ей голову потерять из-за деревенского паренька, да еще вот именно сейчас!

– По-моему, наша дочь и потерянная голова – две вещи несовместные, – улыбнулся Миша. – Она же у нас умная девочка.

– Конечно, не дура. Но она книжная девочка, – отчеканила Мария Самойловна. – И в жизни на самом деле понимает очень мало. А он и правда видный – знаешь, фактурный такой, косая сажень в плечах, да еще голову ей дурит какими-то своими творческими исканиями, внушает к себе интерес… Умело действует, между прочим: чем другим Марфу не больно-то заинтересуешь! И чем это может кончиться, дружбой между мальчиком и девочкой? Это и в сорок лет проблематично, а в двадцать уж точно невозможно, как будто ты не знаешь.

Звякнули чашки – наверное, она разливала кофе. По квартире разносился густой кофейный запах, и Георгию почему-то показалось, что так пахнет золотистое дерево старинной мебели, и стеганое лоскутковое одеяло, и книги, и даже оловянный человечек с часами…

Напротив двери висела на стене картина в темной деревянной рамке; Георгий только теперь ее заметил. Это была совсем небольшая акварель в коричневых тонах. Густыми, резкими, нервными мазками на ней была изображена девочка. На портрете она выглядела совсем маленькой, лет пяти, но невозможно было не догадаться, что это Марфа – так точно было передано выражение ее лица: серьезность, и насмешка, и беззащитность… Как можно было все это передать всего несколькими движениями кисти, Георгий не понимал, но сходство было таким ошеломительным, что он даже улыбнулся, хотя ему было сейчас совсем не до смеха.

– Не надо сахар, Манюня, не надо! – донеслось с кухни. – И так пузо отрастил. Как его хоть зовут?

– Она Герой зовет – облагороженный вариант. А все остальные, вероятно, Гошей или Жорой. – Прямо «Москва слезам не верит»! – засмеялся Миша. – Да ладно, Мань, не преувеличивай. Фигня какая-то! Радоваться надо, что она хоть с кем-то общается. Ей же с ровесниками вообще никогда интересно не было, вроде ты не помнишь. Лучше будет, если она опять над книжками сутками будет сидеть? Или влюбится в какого-нибудь старого алкаша из Дома кино?

– Молодой алкаш черт знает откуда, конечно, предпочтительнее, – усмехнулась Мария Самойловна. – И зря ты думаешь, что это так безобидно. У нее же все всегда всерьез. Сегодня, можешь себе представить, ей на собеседование пора в посольство, а она вдруг заявляет: «Может, мне никуда не ехать?» Это, по-твоему, тоже фигня?

– Это не фигня, – согласился Миша. – Но все-таки, я думаю, Марютка не такая дура, чтобы из-за какого-то рубахи-парня отказаться от Англии. Тем более, ты говоришь, она в него влюбится еще только «вот-вот». Да и вообще, может, он и ничего, перспективный. Если талантливый…

– Талантливый! – возмущенно воскликнула Мария Самойловна. – Мишка, не строй из себя идиота! Как будто это не все равно, талантливый он или бездарный, тебе ли не знать! И какие у него могут быть перспективы, будь он хоть сто раз талантливый, когда даже Ромка Муштаков третий год в простое, об одном мечтает – как бы без мыла влезть в жопу Голливуду? Если талантливый, то еще даже и хуже: вместо того чтобы делом заняться, будет свой гибнущий талант оплакивать, пока не сопьется.

– Манюня, остынь, солнышко! – Мишин голос, в котором промелькнули было настороженные нотки, снова стал веселым и благодушным. – Во всем разобрались, все решили: замуж – не выходим, в Англию – едем. Все, я побежал, постараюсь все-таки вырваться днем.

– Я с тобой выйду на минутку, – сказала Мария Самойловна. – Косметичку заберу из машины, забыла вчера.

Георгий услышал, как двигаются на кухне стулья, и похолодел. А вдруг они по дороге решат заглянуть в комнату? Что он им скажет, как вообще в глаза им глянет после всего, что услышал? Он вжался в стенку и задержал дыхание, вперившись в свои забрызганные грязью ботинки, лежащие рядом с кушеткой. Такими странными, такими чуждыми они казались здесь…

Хлопнула входная дверь. Георгий схватил ботинки и, не надевая их, на цыпочках пробежал по коридору. По дороге он успел увидеть еще одну комнату – просторную, полутемную, со стоящим посередине овальным столом, накрытым темно-бордовой скатертью, – но ему было не до комнат и скатертей. Повезло – он сразу заметил свой кожух, висящий в прихожей на изогнутой деревянной вешалке. Впрочем, Георгий готов был выскочить на улицу и без кожуха, только бы не попасться на глаза Марфиным родителям.

Дрожащими руками он открыл замок – к счастью, дверь была не заперта на ключ, а только захлопнута – и, выскочив на лестницу, взлетел этажом выше. Он слышал, как поднялась снизу Мария Самойловна, как она открыла и закрыла дверь.

На улице он обнаружил, что так и не оделся – держит ботинки в руках, а кожух под мышкой. И это вдруг вызвало у него такую ярость, что он даже посмеяться над собой не мог, хотя в любом другом случае непременно почувствовал бы комичность ситуации: стоит растрепанный рыжий тип посреди улицы, на снегу, в носках, в полурасстегнутой клетчатой рубашке…

«Замуж не выходим! – зубами развязывая узлы на шнурках, думал Георгий. – Да кто ее звал замуж?! Хозяева жизни нашлись! Все-то они про меня знают на двадцать лет вперед, все-то уже за меня решили! Да плевать я хотел на них с ихними перспективами! И на дочку их тоже!»

Но, подумав о Марфе, он вдруг почувствовал себя так, словно его окатили холодной водой. Ярости не осталось и помину, а то, что пришло ей на смену… Это была растерянность и жалость. И жалость такая острая, такая неожиданная – Георгий даже забыл, что хотел поскорее свернуть куда-нибудь со Староконюшенного переулка, чтобы не столкнуться ненароком с Марфой. Он остановился, покрутил головой, словно прогоняя какое-то наваждение.

Никогда у него не было ощущения, что он обманывает девушку. Даже с Зиной, которая так определенно была настроена именно на то, на что он не был настроен вовсе – на законный с ним брак, – даже с ней это ощущение не появилось ни разу. Он ничего ей не обещал – ни словом, ни взглядом, – и ее планы на его счет были ему неинтересны.

«Но я ведь и Марфе ничего не обещал, – думал Георгий, медленно бредя по какой-то извилистой улочке к Арбату. – Ни словом, ни взглядом… Да я вообще не думал, что она ко мне неровно дышит! И с чего это взяла ее мамаша?»

Но жалость и растерянность не проходили, и в глубине души Георгий понимал, что пытается обмануть самого себя. Он давно уже понял то, что так определенно высказала сегодня Мария Самойловна: что Марфа – книжная девочка, которая на самом деле знает жизнь ничуть не лучше, чем он, если не хуже, и только хорохорится, смешно и трогательно, стараясь показать ему, какая она скептичная и насмешливая. А то, что она для него совсем не привлекательна в простом женском смысле, – это он вообще понял сразу. И все-таки продолжал встречаться с Марфой, потому что ему, видите ли, интересно было с ней разговаривать, потому что она заводила его мозги и подзадоривала воображение. Как будто сам не знал, чем кончается дружба между мальчиком и девочкой! Со стороны девочки – так уж точно…

Вот в этом и был стыд, и из-за этого жалость к Марфе была такой сильной.

Когда Георгий добрался до общежития, горло у него уже болело. Все-таки он был человеком южным, не приспособленным к московской погоде.

«А к чему я тут вообще приспособлен?» – мрачно думал он, поднимаясь к себе на четырнадцатый этаж; лифт, как это часто бывало, не работал.

– Рыжий, убей меня бог, если ты не у Марфутки ночевал! – встретил его Федька.

Нет, все-таки его сосед обладал какой-то пугающей проницательностью! Ну как он догадался?

– С чего ты взял?.. – промямлил Георгий. – Ну, вообще-то…

– Ладно, не стремайся, – махнул рукой Казенав. – Нажрался, наверно, до дому дойти не мог, она и пожалела – приютила, обогрела, мамочку с папочкой не спросившись?

– А ты откуда знаешь? – хмыкнул Георгий.

– А как еще? – пожал плечами Федька. – Не Марья же Самойловна тебя пригласила. – И, помолчав, добавил: – Зря ты, Жорик, на нее время тратишь, поверь хитрому хохлу. Нет, я понимаю, это самый верный путь: женился на такой вот Марфе – и в дамках. Но ее ж не отдадут за тебя, неужели не понимаешь? Ну чего ты, чего вызверился? – сказал он, наверное, заметив, как изменилось у Георгия лицо. – Аж глазищи посерели! Прикинь: кто отдаст московскую девочку из хорошей еврейской семьи за какого-то охламона из Зажопинска? Я бы и сам не отдал на их месте. Ну, учился бы ты хоть на юриста какого или там на менеджера. А так… У ее папаши своих операторов знакомых немеряно, и каждый работу клянчит. Еще ты до кучи!

– Федька, я не сдержусь когда-нибудь… – сквозь зубы проговорил Георгий.

– И чего, рыло начистишь? – усмехнулся Казенав. – На правду не обижаются.

– Да на какую еще правду?! – заорал Георгий. – С чего вы все взяли, что я на ней жениться хочу?

– Кто это «все»? – тут же поинтересовался Федька. – Уже с мамашкой разговор имел?

– Да нет… – пробормотал Георгий.

– Значит, поимеешь, если вовремя не опомнишься, – уверенно сказал Федька. – Странный ты какой-то, ей-богу! Что, не въехал еще: таким, как мы с тобой, только на себя приходится рассчитывать. Мы эту Москву… – Он вытянул вперед небольшую, с короткими пальцами ладонь и сжал ее в кулак.

– А зачем? – тихо спросил Георгий. – А если я не хочу – так? – Он повторил Федькин жест.

– А не хочешь – какого хрена ты сюда приехал? – пожал плечами Казенав. – Или тебя сюда кто звал? С ней, как с бабой, по-другому нельзя. Она силу любит, Москва, а не творческие сопли.

– Федот, у нас заварка есть? – Георгий вдруг почувствовал усталость, и объяснять что-либо ему расхотелось. – Что-то горло болит.

– Жаль, мед весь сожрали, – сказал Федька. – Погоди, я к девкам схожу: видел вчера у них лимон, может, еще на закусь не пустили.

Глава 8

К вечеру температура поднялась под сорок и горло обложило так, что Георгий не мог говорить. О том, чтобы ехать в Таганрог, не могло быть и речи: сутки в общем вагоне – на лучшее денег не было – не выдержал бы даже его молодой организм.

Единственное, чем оказалась полезна фолликулярная ангина: она оправдывала то, что он не пошел пересдавать свой условный зачет.

– Да плюнь ты, Рыжий, – посоветовал Федька. – Условный, не условный – какая разница? В ведомость поставила – все, свободен. Тем более, законная справка у тебя. В следующем семестре разберешься. Неприятности надо осваивать по мере их поступления. Абрикосовку ей подари, и все дела. Она ж духовитая, самогонка ваша, все бабы от нее балдеют. А Регина что, не баба?

Сам Казенав домой не собирался: у него, как Георгий успел понять, были напряженные отношения с родителями. Да и работу он не хотел бросать. Теперь Федька не только расклеивал объявления, но и выполнял еще какие-то поручения своего шефа. Какие, он не говорил, а Георгий не спрашивал.

Во всяком случае, сосед целыми днями где-то мотался, и Георгий лежал в комнате один – с пылающей головой, со словно железным обручем перехваченным горлом и с тяжестью на душе.

Он не слышал, чтобы кто-нибудь стучался, и открыл глаза, только когда скрипнула дверь. Впрочем, может, никто и не стучался. Те же Лерка с Лоркой вполне могли ввалиться без стука, заявив: «Что мы, голых мужиков не видали?»

Но, открыв глаза, Георгий увидел на пороге комнаты не Лерку с Лоркой, а Марфу. Она стояла у дверного косяка, словно не решаясь войти.

– Ты не спишь, Герочка? – робко спросила Марфа, заметив, что он проснулся. – Или это я тебя разбудила? Не вставай, не вставай! – быстро проговорила она, увидев, что он садится и, прикрываясь одеялом, ищет ногой тапки.

– Да я не встаю… – пробормотал он, сообразив, что все равно придется принимать гостью в кровати: не хотелось просить, чтобы она отвернулась, пока он наденет штаны. – Сажусь просто, я ж не при смерти.

– Почему ты не позвонил? – укоризненно спросила Марфа. – Я совершенно случайно узнала, что ты болен. Зашла в деканат за документами, а там Регина разоряется по поводу твоего зачета.

– Я хотел позвонить, – прохрипел Георгий. – Только говорить не мог.

Как же его выручила эта ангина! И не только с Региной… По крайней мере, не надо объяснять Марфе, почему он не мог говорить: подразумевается, что по причине больного горла.

– А я тут гостинцы принесла болезному. – Марфа кашлянула, и голос у нее стал прежний – уже не робкий, а насмешливый. – Мед, малину, водку и таблетки с ледокаином. Они боль в горле снимают мгновенно, я сама их принимала.

– Ты прости меня – ну, насчет водки, – выговорил Георгий. – Черт его знает, как это я…

– Да ладно, – улыбнулась Марфа. – Это ты извини, что я не дождалась твоего пробуждения. Как ты смылся, кстати? Мама говорит, в окно вылез, не иначе.

– Да нет, я в дверь… Такая стыдуха взяла, ну, я и не стал прощаться.

Марфа засмеялась, сняла шубку и села на стул у кровати.

– Ой, какой у тебя чайничек интересный! – заметила она. – И спиртовка! Ты его на ней кипятишь, да? Знаешь, это правильно. Японцы, например, считают, что воду для чая надо кипятить только на открытом огне. И если бы ты заваривал чай вскипяченной электричеством водой, любой японец тебя презирал бы.

– А ты? – улыбнулся Георгий.

– Что – я?

– Ты меня не презираешь?

– Ну, я же не японка, – снова засмеялась Марфа. – И ты ведь кипятишь воду правильно, за что же тебя презирать?

Теперь, когда ему не надо было больше обманывать себя, Георгий ясно видел, какая она беззащитная в своей насмешливости, и начитанности, и серьезности. Теперь ничто в ней не уязвляло его и не раздражало – ему было легко с ней и жалко ее. И он понимал, что это единственные его к ней чувства… Он не знал, что сказать, и на всякий случай кашлянул, словно напоминая, почему не может говорить.

– Гера… – Голос у Марфы дрогнул. – Ты знаешь, я ведь попрощаться пришла.

– А я не уезжаю, – сказал он. – Может, вообще домой не съезжу из-за ангины дурацкой.

– Это я уезжаю, – тихо, каким-то странным тоном сказала она. – В Англию. Помнишь, я с одним человеком должна была встретиться, когда мы с тобой из Дома кино вышли? Ты еще тогда фыркнул, пыхнул и убежал.

Георгий не помнил, чтобы он тогда фыркал и пыхал, но пусть думает, если хочет, что это именно так и было.

– Ну вот, – продолжала Марфа, – это профессор английский был. Он мне тогда приглашение привез. На учебу в Лондонской киношколе.

– А почему в школе? – спросил Георгий.

– Это высшее учебное заведение вроде ВГИКа, – объяснила она. – Только престижнее.

Наверное, она ждала, что он удивится или даже расстроится, и, кажется, слегка обиделась на то спокойствие, с которым он встретил это известие. Но не объяснять ведь было, что он уже знал про Англию, подслушав разговор ее родителей!

– Но это же хорошо, – сказал наконец Георгий; надо ведь было что-то сказать. – Ты же, наверно, сама хотела? Надолго едешь?

– Пока на год, а там посмотрим. Раньше хотела, – кивнула Марфа. – А теперь – не знаю…

Она произнесла это все тем же странным тоном, и Георгия охватила неловкость. Он почувствовал: сейчас она скажет что-то такое, на что он должен будет ответить… А что отвечать? Но, против ожидания, Марфа ничего не сказала. Вместо этого она протянула руку и провела ладонью по его голому, горящему от температуры плечу, с которого сползло одеяло. Он вздрогнул, почти отшатнулся.

– Наверное, во мне нет ничего женственного, – пробормотала Марфа, отводя глаза.

Георгию тут же стало так стыдно, что он накрыл ее руку своей ладонью, удерживая ее у себя на плече.

– Ну что ты? – шепнул он. – Я не потому… Просто… Я боялся тебя обидеть.

– Ничего женственного, ничего! – Она подняла глаза, и Георгий увидел, что в них стоят слезы. Рука ее вздрагивала под его ладонью. – Ни капли интуиции. Даже сейчас… Мне стыдно в этом тебе признаваться, но ведь даже сейчас я не понимаю, чего на самом деле хочу. Мне, как последнему грубому мужику, надо просто попробовать… А без этого я не понимаю, уехать надо от тебя или остаться. Ведь это так стыдно, быть такой… Только голова! Ты понимаешь, Герочка?

Конечно, он понимал, о чем она говорит. И стыд ее понимал, и эти слезы… И понимал, что, если он захочет – ни слова не скажет, только ответит на ее желание так, как она ожидает, – она не уедет никуда. Но он не мог этого сделать, ни за что не мог! Это было возможно с Зиной – просто так, без всякой любви, – это было возможно с любой из женщин, которые у него были. Но с этой серьезной девочкой, у которой вьющаяся прядка вздрагивала на щеке, – с ней это было невозможно.

Георгий осторожно потянул ее за руку, и Марфа легко, как птичка, пересела со стула к нему на колени, уткнулась носом в его плечо. Он обнял ее, прижал к себе. Ему казалось, она сама почувствует, что он просто хочет ее успокоить. Но она только вздрагивала и прижималась к нему все крепче. Вдруг она подняла на него глаза – слезы уже не стояли в них, а текли по щекам – и сказала горячо, задыхаясь:

– Может быть, тебе мама моя что-нибудь наговорила? Не обращай внимания, прошу тебя! Они меня на самом деле ни в чем не ограничивают, я все решаю сама!

– Нет, ну что ты? Я с ними и правда даже не виделся, – возразил он. – Но понимаешь… Я тоже не хочу тебя ни в чем ограничивать, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты оставалась из-за меня, не хочу, чтобы ты от чего-то из-за меня отказывалась.

– Ты не о том говоришь, Гера. – Марфа грустно улыбнулась и вытерла слезы. – Ты не того не хочешь. Ты просто меня не хочешь, и дело только в этом.

Георгий почувствовал, что краснеет. Зря она говорила, что у нее нет интуиции! И догадалась она обо всем правильно.

Марфа повела плечом и встала с его колен. Одновременно с этим жестом, своим любимым, независимым, она быстро провела рукой по его волосам – как-то совсем иначе, чем повела плечом. Потом, уже стоя, наклонилась и поцеловала его в губы – нежно, ласково, совсем без страсти. Георгий почувствовал благодарность в этом ее быстром поцелуе… А может, это ему просто показалось.

– Вот заражусь ангиной и не поеду в Англию, – улыбнулась она. – Ладно, ладно, не бойся, решение принято и обжалованию не подлежит. Ни твое, ни мое. Прощай, Герочка!

Марфа взяла свою шубку, перекинутую через спинку стула, и быстро пошла к двери. У порога она еще раз обернулась, остановилась – и, решительно крутнувшись на каблуке, выбежала из комнаты.

Только вечером Георгий заметил пакет, оставленный Марфой рядом с тумбочкой. В пакете было все, о чем она сказала: водка, мед, банка малинового варенья, три упаковки швейцарских таблеток. И еще что-то плоское, твердое, завернутое в блестящую «новогоднюю» бумагу.

«Как та книга Зандера», – вспомнил он свой день рождения и Марфин подарок.

Но под праздничной бумагой обнаружилась не книга, а картина – тот самый портрет, что висел в ее комнате. Георгий долго рассматривал его, но так и не смог понять, как же удалось художнику сделать ее лицо таким живым, и так легко, так неуловимо. Ему казалось, что Марфа улыбается, – и тут же лицо ее менялось, становилось грустным, даже тревожным… А потом удивление появлялось в ее глазах, и он не понимал, почему не заметил его сразу.

Повернув портрет обратной стороной, Георгий увидел вправленную под раму открытку с шелковой вставкой. На вставке была нарисована какая-то улица. Присмотревшись, он понял, что это Староконюшенный переулок, и даже узнал Марфин дом с кариатидами.

«А на портрете я, – было написано на открытке под шелковой картинкой. – На память Герочке – моей несбывшейся любви. Первой и, может быть, единственной».

Он снова повернул картину, вгляделся в Марфины глаза. Теперь она смотрела не удивленно и не тревожно, а нежно и ласково, как никогда не смотрела на него в жизни. Только в последнюю минуту прощания и вот теперь с портрета.

Ни о чем он не думал в эту минуту – ни о силе, которую, как говорил Казенав, любят бабы, ни о Москве, которая впервые явилась перед ним в облике этой девочки, – только вглядывался в ее глаза, в которых сияла благодарность.

Глава 9

В Таганрог Георгий на зимних каникулах так и не попал. Он, правда, хотел все-таки поехать, как только после недели болезни температура упала до тридцати восьми, но мать сама воспротивилась.

– Да ты что, Егорушка! – кричала она в телефонную трубку. – Конечно, соскучилась я, но разве можно больному в поезд? Продует в дороге, еще хуже заболеешь, ангина – это тебе не шутки, осложнение на сердце может дать. Здоровья потом ни за какие деньги не купишь, вам, молодым, не понять! Ты уж отлежись, сыночка, как следует, а я, может, потом сама к тебе выберусь, гляну хоть, как ты там устроился. Господи, до чего дожила, денег нету ребенка навестить! Что ты кушаешь там, Егорушка?

– Да что все, мам, то и я, – ответил Георгий. – Мне, что ли, особое что-то надо?

– Тебе побольше надо кушать, – вздохнула мать. – Мясо, овощи. Ты растешь еще.

– Куда мне еще расти? – засмеялся он. – И так вымахал – верста коломенская, люди оглядываются. Ну, может, я попозже подъеду.

– Приезжай, сына, приезжай, – всхлипнула мать. – Ты у меня один свет в окошке…

Он положил трубку и медленно отошел к лифту. Мать прислала телеграмму, чтобы он в семь вечера ждал ее звонка на общежитской вахте, и вот он поговорил с ней, и неожиданно разбередилась его душа.

Если бы не армия, нынешняя разлука с матерью давалась бы Георгию тяжелее. Но за два года он привык к своей отдельности от дома. А к тому, что мать мало что понимает в его жизни, он привык еще раньше.

Он давно уже понял, что главное чувство, с которым живет его мама, – это даже не страх, а какая-то тихая опаска. Может быть, этого не было, когда был жив отец. Но отец умер, когда Георгию было четыре года, и он просто не помнил мать другою.

Она боялась за него всегда и опасалась всего: что он упадет с качелей во дворе; что начнет курить; что пойдет со старшими пацанами купаться и утонет; что его выгонят за непоседливость из престижной чеховской школы и придется идти в простую, возле дома, а там свяжется с плохой компанией; что в армии его будут обижать; что окрутит какая-нибудь хитрая девка, заставит жениться «по залету»… Эта последняя забота была Георгию совершенно непонятна. Мать не хотела, чтобы он ехал в Москву, не понимала, зачем ему это надо, и хотела только, чтобы он жил по-человечески: спокойно, зажиточно, но не слишком – как все. И с чего ей, в таком случае, было беспокоиться из-за его женитьбы? Наоборот, радоваться должна была бы, если бы сын пораньше обзавелся семьей и перестал рваться неизвестно куда, – рыпаться, как она говорила.

Но, наверное, привычка всего опасаться так прочно въелась в ее душу, что она уже боялась даже того, что должно было бы ее радовать.

Георгий понимал, что он вылетел из дома, как сосновое семечко из шишки, и несется, кувыркаясь, по ветру, и неизвестно еще, где пустит корни, и пустит ли вообще – может, упадет на голый камень или в заросли сорняков, сквозь которые не пробьется никогда.

Сам он если чего и боялся на свете, то только того, что чувствовал в маме, – вот этой ее опаски. Ему казалось, что она присуща всем женщинам, как всем им была присуща радость от того, что попала в руки очередная синица: убогая работа за гроши, импортный плащ за бесценок, какой ни есть мужчина…

Он вернулся в комнату, лег не раздеваясь на застеленную кровать, закинул руки за голову, и воспоминания сами собою пришли к нему, словно вытянутые из прошлого разговором с матерью.

До дембеля оставалось три месяца, и Георгий уже считал не то что дни, а, кажется, даже часы. В этом он был похож на всех солдат, которым срок выходил одновременно с ним. Разве что дембельский альбом делал без энтузиазма – просто делал, чтобы не отличаться от остальных и обойтись без лишних вопросов. Да ему в любом случае не до собственного альбома было бы, будь он этим даже увлечен. Перед дембелем фотограф оказался востребован, как никогда прежде. За какой-нибудь месяц пленок, реактивов и фотобумаги ушло столько, сколько Георгий не потратил, пожалуй, за все два года службы. Он штамповал фотографии со скоростью автомата, глаза у него стали красные, как фонарь в лаборатории, кожа на пальцах облезла от того, что он постоянно возился с растворами.

Командиры скорому дембелю не радовались. Георгиев набор был большой, солдаты оказались удачными, а кого пришлют на место этих, сообразительных, – иди знай! Может, бандюганов или наркоманов, которых к ракетным установкам на пушечный выстрел нельзя будет подпускать.

Но командирское беспокойство казалось ерундой по сравнению с Зининым.

Георгий понимал, что их отношения – если можно было назвать отношениями то, что между ними происходило, когда он приходил в библиотеку и они оставались наедине, – зашли в тупик, из которого есть только один выход: расстаться как можно скорее.

Он обрадовался, когда их роту неожиданно вывезли на полевые учения за пятьдесят километров от гарнизона. Хотя бы неделю не грозили ему каждый день бессмысленные объяснения и никто ничего от него не требовал – разве что как следует отстреляться из автомата да выполнить еще десяток нехитрых армейских дел, которые казались ему сущими пустяками.

Но когда учения кончились, не зайти к Зине было нельзя. Ну что она сделала ему плохого, чтобы он бегал от нее, как нашкодивший кот? Да и он ей ничего плохого не сделал…

Георгий зашел как всегда вечером, когда она была в библиотеке одна. Зина бросилась ему навстречу так порывисто, что он даже руки вперед вытянул: не упала бы она, споткнувшись о домотканый половичок, расстеленный перед библиотекарской стойкой.

– Ох, как скучала, Гошенька, как скучала! – выдохнула Зина, ткнувшись лбом ему в ребра. – А боялась как!

– Чего ты боялась? – Он наклонился, прикоснулся губами к светлому тоненькому пробору у нее на голове.

– А случись что на ученьях этих? – Она подняла на него глаза. – Мало ли, оружие же…

– И что ты за страхи выдумала? – пожал плечами Георгий, осторожно отстраняясь от нее. – Отец твой всю жизнь при оружии, и ничего же не случилось.

– То отец, а то муж, – покачала она головой.

Он вздрогнул, услышав эти слова. Зина много раз говорила, что мечтает связать с ним жизнь навеки, что хочет быть вместе до гроба и прочие подобные пошлости, от которых он морщился. Но вот так определенно и уверенно она называла его впервые.

– Какой еще муж? – спросил он каменным голосом.

– Как какой, ты и есть, Гошенька, – торопливо проговорила она. – Я как тебя встретила – больше ни с кем, ты же знаешь.

От прежних ее разговоров, про гроб и вечную связь, Георгий просто уклонялся, отшучиваясь, но сейчас он понял, что отшучиваться больше невозможно, да и не нужно.

– Зин, – сказал он, вдохнув поглубже, – ну с чего ты замуж за меня собралась? Любишь ты меня, что ли?

– Люблю, – с готовностью кивнула она. – Конечно, люблю, а как же!

Лицо у нее при этом было такое, словно она говорила: «Да не все ли равно, божечки!» – как сказала однажды, когда Георгий зачем-то попытался пересказать ей содержание книги, которая его увлекла, и, уже пересказывая, вдруг понял, что самого главного словами все равно не выразить.

– А меня ты спросила? – рассердился он. – Я тебе говорил когда-нибудь, что люблю? И какой из меня муж?

– Да ты что! – воскликнула Зина. – Из кого же, если не из тебя? Ты непьющий, – принялась она загибать пальцы.

– Откуда ты знаешь? – перебил ее Георгий. – Тут просто пить нечего, тайга кругом.

– Пьющего сразу видно, – покачала головой Зина. – Вот отец мой пьющий, так мать говорит, у него даже у трезвого глаза, как у собаки: вроде и гнать жалко, и в постель к себе ложить неохота.

Георгий невольно засмеялся точности этого сравнения.

– И ласковый ты, – продолжала Зина. – Я ведь, Гоша… Ну, вижу я, что ты меня не любишь. А все равно ты со мной ласковый, всегда побеспокоишься, чтоб мне удобно было, хоть и на полу. И целуешь всегда, даже когда кончишь уже и ничего тебе от меня больше не надо.

И тут ему стало так тошно, что даже возражать расхотелось. Он вдруг подумал: что же видела за свои восемнадцать лет эта маленькая светлая девушка, кого же она видела, если такая мелочь кажется ей чем-то необыкновенным?

– Зин, прости ты меня, – выдавил он. – Не надо мне было с тобой…

– Почему не надо? – улыбнулась она. – Разве нам с тобой плохо? Ты же простой, Гоша, ты как я. Не москвич какой-нибудь. Они-то гордые все, понятно, столичные штучки. Им красивой жизни хочется, привыкли, чтоб шумно кругом, весело… А тебе чего? Мы б с тобой душа в душу жили, знаешь, как бы я за тобой смотрела хорошо! Не хочешь в гарнизоне – дом бы купили в поселке. Мы же с матерью всю жизнь за отцом по медвежьим углам, я все умею, никакой работы не боюсь, да ты и сам не ленивый. Или в Уссурийск можно перебраться. Или, хочешь, я с тобой уеду куда захочешь? Мы ж молодые, Гошенька, нам же все дороги открыты!

– Зин, не надо про это, а? – почти умоляюще произнес он. – Не хочу я этого ничего – дом, дороги какие-то… Ну, я учиться хочу, если тебе причины нужны.

– Не надо так не надо, – вдруг с подозрительной легкостью согласилась Зина. – И правда, чего это я расквохталась? А я тебе свитер связала, – вспомнила она. – Помнишь, у меня белый есть? И тебе связала такой же, из козьей шерсти. Дни-то длинные на работе.

– Я пойду, – вздохнул Георгий: какой толк был от этого разговора? – Пленок пять отснял на учениях, обещал хлопцам поскорее сделать. Всю ночь придется сидеть.

– А как же… – Зина взяла его руку, положила себе на грудь; он почувствовал ее тело под шелковой тканью розовой блузки. – Давай дверь запрем, а, Гошенька? – горячо прошептала она. – Неужто ты совсем по мне не соскучился?

Конечно, он соскучился по ней. Нет, не по ней, а именно по тому, о чем она говорила сейчас, – по ее трепетному телу, по ее груди у себя под ладонями, по светлым струям ее волос, которые почему-то возбуждали его больше всего… Но как он мог запереться с нею после всего, что было сказано? Теперь он чувствовал, что от Зины исходит не только то обычное, мелочное, что всегда его раздражало, но и какая-то скрытая опасность.

Секунду помедлив, Георгий высвободил руку и, не прощаясь, вышел из библиотеки.

О том, что придется просидеть всю ночь, проявляя пленки, он сказал не только для того, чтобы отделаться от Зины. Гарнизонная лаборатория – простенькая, приспособленная только для черно-белых фотографий, – была единственной на сотни километров кругом, поэтому работы у него хватало.

Георгий только-только опустил фотобумагу в проявитель, когда дверь неожиданно открылась.

– Кому там приспичило?! – заорал он. – Хоть постучался бы!

Но крик застыл у него в горле – обернувшись, он увидел в тревожном красном свете подполковника Бережного.

Хоть гарнизон был и небольшой, и замкнутый, и все здесь друг друга знали, все же рядовому Турчину не приходилось видеть командира части вот так, один на один. Да еще и ясно было, что подполковник пришел специально для разговора с ним…

– Здравия желаю, това… – вскочил Георгий.

– Да сядь, сядь, – поморщился Бережной. – И не ори, не на плацу.

– Свет включить? – пробормотал Георгий.

– Не надо. Я тебя и так разгляжу, – усмехнулся подполковник.

Он был не в форме, а в белом свитере – наверное, тоже связанном из козьей шерсти. В красном свете фонаря его лицо казалось четко вылепленным, скульптурным, и становилось заметно то, что невозможно было разглядеть днем: значительность этого лица, благородство черт. Но благородство какое-то давнее, размытое и оплывшее…

«Лицо у него – как свеча», – некстати подумал Георгий.

И тут же совсем другая мысль заставила его похолодеть.

«Она беременная, наверно, – подумал он о Зине. – Ну точно, потому и разговаривала так спокойно!»

Оснований для такой мысли было более чем достаточно. В том, что Зина никак не предохраняется, он был уверен. Толком предохраняться самому тоже оказалось затруднительно, потому что гарнизонный киоск не предусматривал подобной солдатской нужды. Однажды Георгий попросил Зину купить презервативы в поселковой аптеке, но она так покраснела, как будто он предложил ей пройтись по улице голой.

– Да ты что, Гошенька? – чуть не плача, пробормотала Зина. – Как же я буду их покупать?

– За деньги, как еще? – пожал он плечами. – Невеликие расходы.

– Расходы, может, и невеликие, а стыд какой? – обиделась она. – Через полчаса весь поселок сплетничать станет, через час – все бабы гарнизонные, назавтра матери доложат: Зинка твоя резинки брала. Тут тебе не город!

– Ну, купи в городе, – сказал он. – В Уссурийск на сессию поедешь, вот и купи.

Зина промолчала. Презервативы Георгий купил сам, получив увольнение в поселок. Собственно, он только для этого туда и рвался, больше делать в этом забытом богом селении ему было нечего. Но продавали их под счет – оказывается, существовал лимит, – а в последнее его увольнение и вовсе «не завезли». И хоть Зина уверяла, что она «все свои дни записывает» и бережется, он очень в этом сомневался.

А теперь, значит…

Наверное, Бережной заметил его растерянность.

– Да ты не дергайся, – усмехнулся он. – Я же не как старший по званию пришел. Так, конфиденциальная беседа.

И тут Георгий неожиданно успокоился. В самом деле, что это он? Как ни крути, а почти два года он пользовался Зининой податливостью, не могло же это пройти бесследно. Странно даже, что ее отец только сейчас выбрал время для «конфиденциальной беседы»!

– Конечно, насчет Зинки, – не заставляя Георгия начинать разговор, сказал подполковник. – Дура она у меня, вся в мать. Да ты, наверно, и сам заметил.

– Не то чтобы совсем… – промямлил Георгий.

– Совсем, совсем, – покачал головой тот. – Куриные мозги. Или тебе это нравится?

– Нет, – сказал Георгий. – Это – не нравится.

– Соображаешь, значит, – хмыкнул Бережной. – Правильно мне насчет тебя докладывали. Ну, и что делать думаешь?

– А что… Она, что ли…

– Да нет вроде, – пожал плечами Бережной. – Говорит, не беременная.

У Георгия словно камень с души свалился. Он даже дышать стал свободнее и чуть не вытер пот со лба, да вовремя сдержал этот откровенный жест облегчения. Бережной закурил, в комнате запахло дешевым крепким табаком, сразу почувствовался и несильный, привычный спиртной дух, исходящий от подполковника. В красном свете трудно было разглядеть, собачьи ли у него глаза, но Георгию почему-то неловко было думать об этом.

– А зачем тогда что-то делать? – выпалил он.

– И правда! – усмехнулся Бережной. – Но она так не считает. Пристала: скажи ему, скажи… А родная ведь кровь все-таки, единственная. Ну, стреляться, может, и не станет, грозит только, а…

– Как стреляться? – испуганно перебил его Георгий. – Из чего стреляться?

– Вот и я говорю: не из чего. Да и не из-за чего. Соображать надо было, кто ей пара, а кто нет. Ты не пара, это точно.

– Почему? – неожиданно для себя спросил Георгий.

Правда, он тут же пожалел об этом. Нашел кого спрашивать, да и зачем?

– Глаз у тебя горит, – снова усмехнулся подполковник. – На таких, как она, только те женятся, у кого уже отгорело все. Или кто от рождения потухший. Я вот дурак был в молодости, не понимал… Думал, приеду по назначению, служить буду как положено, а в свободное время рассказы писать – о жизни как она есть. Из гущи народной, так сказать. Нужна, значит, жена, чтоб подштанники стирала на пользу труду и творчеству. А тут Катерина, как раз такая. Ну, глупая, так это же хорошо, зачем ракетчику умная жена? Валька Лебедев, однокурсник мой, женился на интеллигентной-образованной, так она от него через месяц сбежала с точки. Тундра, сказала, кругом дремучая и люди такие же.

Георгий смотрел, как свивается багровыми кольцами дым, как вздрагивает папироса в руке Бережного. Что-то мучительно живое чувствовалось и в дыме этом, и в подрагивании узловатых пальцев… Как на картинах Рембрандта, только тревожнее.

– Что смотришь? – заметил его взгляд подполковник. – Конечно, выпиваю. В пределах нормы. Военной, естественно, о рассказах давно уже и речи нет. Чтоб рассказы писать, не на чистых подштанниках жениться надо было. Да и не только для рассказов… Чтобы человеком остаться – тоже. Ты, Беденко говорил, в институт кино поступать хочешь?

– Если получится, – кивнул Георгий.

– А если таланта не хватит? – спросил Бережной.

– А если хватит? – пожал плечами Георгий. – Если заранее опасаться, тогда уж лучше вообще… не рыпаться.

– Это правильно, наверно… – медленно проговорил Бережной. – Чего и жить, если от себя ничего не ждать? Только ты Зинку оставь в покое, а? – как-то почти жалобно попросил он. – Тебе такая не нужна, ясно же. У тебя вон, неизвестно, есть ли еще талант, а жить как все люди ты уже не хочешь. Ну, и нечего ее зря обнадеживать.

– Я не обнадеживал… – пробормотал Георгий. – Свинья я, конечно. – Он поднял голову, прямо посмотрел в грустные, влажно блестящие глаза подполковника.

– Да ладно, – улыбнулся тот. – Жениться ведь не обещал?

– Не обещал, – кивнул Георгий. – Но все равно же…

– А насчет «все равно же» – может, это для нее и лучше еще, – сказал Бережной. – Хоть узнала, как оно по-человечески бывает. За кого ее тут выдавать-то? – уныло добавил он. – Невесты в избытке, а лейтенанты все с женами приезжают после училища. Примета такая есть: на место службы женатому ехать. Чтоб не спиться. Ну, насчет ее замужества пусть мать думает. – Он затушил окурок в Георгиевой чайной чашке, тяжело поднялся со стула. – В библиотеку больше не ходи, – сказал подполковник уже совсем другим, суровым тоном. – Увижу – на губу отправлю, так и знай. Потерпишь без книжек до дембеля.

Бережной вышел; хлопнула дверь.

Как ни странно, Георгий не почувствовал облегчения после этого, такого в общем-то удачного, выяснения отношений. Глаза Бережного, в которых если что и было собачье, то только неназываемая тоска, о причине которой не имели понятия его дочь и жена… Его лицо, похожее на чистую, навсегда оплывшую свечу…

Георгий вдруг вспомнил песню Высоцкого, которую всегда любил неизвестно за что: «И черной точкой на белый лист легла та ночка на мою жизнь».

Глава 10

Второй семестр начался с заявления Регины о том, что господин Турчин зачета у нее больше не получит. Этого следовало ожидать, хоть тонну справок принеси. Георгий не очень удивился и оправдываться не стал.

Ему было неинтересно думать о Регине и ее английском, и он о них не думал. А думал о том, что было ему интересно: о свете. Не зря еще до ВГИКа свет казался ему самой большой кинематографической загадкой. И чем больше Георгий читал про него, тем больше убеждался в этом.

Он даже фильмы смотрел теперь иначе: замечая только то, как поставлен в кадре свет. Ему нравилось наблюдать, как от ослепительного «форте» световая палитра приглушается почти до темноты, и все это – через текучесть, изменчивость пульсирующих бликов. Это захватывало его, как самая невероятная история, заставляло сердце то стремительно биться, то замирать в темноте просмотрового зала.

«Ивана Грозного» он посмотрел раз пять подряд, и все ради световых фресок, какими казались ему кадры, снятые Москвиным. Георгий словно видел движения какой-то огромной световой кисти, которой оператор наносил отдельные мазки на единый фон, создавая образы дня, ночи, сумерек, облаков так же, как образы людей.

– Ты, Рыжий, от света своего фонареешь, как другие от девок, – посмеивался Федька, на которого Георгий вечерами вываливал свои дневные наблюдения.

Впрочем, Федька слушал вполуха: он возвращался усталый, и вид у него был озабоченный – в глазах так и крутились какие-то беспокойные мысли. Вряд ли это было связано с такой механической работой, как расклеивание объявлений, которым продолжал заниматься и Георгий.

Но все-таки после отъезда Марфы Федька остался единственным человеком, которому можно было рассказывать об отвлеченных вещах, не опасаясь увидеть скуку в его глазах. Нет, конечно, обо всем, что было связано с кино, говорилось в любой вгиковской компании, во время любой пьянки, и говорилось горячо, много. Но при этом Георгий не раз замечал, что во время таких разговоров каждому интересен только он сам, каждый слушает себя, а остальных воспринимает только как своих слушателей.

Наверное, Марфа сказала бы, что это естественно в творческой среде, что так оно и должно быть и что удивляться этому может только Герочка с его провинциальной наивностью. Но Марфы не было, и Георгий часто чувствовал, как ее не хватает. А Мария Самойловна при встречах в институте смотрела сквозь него, как будто он был стеклянным, и он даже не решался спросить, как там дела у Марфы в Лондоне.

Он каждый день ходил в павильон учебной студии. Программой это еще не было предусмотрено, но ему нравилось смотреть, как снимают курсовые и особенно дипломные работы. И можно было пробовать что-то делать самому, хотя и очень редко, и совсем понемногу, потому что пленки не хватало даже тем, кому она была положена, а время пользования камерами было расписано поминутно.

Но он был без претензий, поэтому работа ему находилась – тот же свет помочь поставить, например. Правда, возможности стареньких осветительных приборов разочаровывали, но других все равно не было, так что Георгий и этим был рад.

Он как всегда быстро перезнакомился со всеми, кто работал на студии, и так же быстро понял, что интереснее всего ему общаться с Валерой Речниковым с четвертого курса. Валера учился на режиссерском и уже готовил свою дипломную короткометражку. Еще не поняв, интересно ли то, что делает Валера, Георгий почувствовал в нем спокойную основательность, которой самому ему так не хватало. Валера словно приглядывался к каждому, кто оказывался рядом, словно прикидывал: годится ли на что-нибудь человек, которого неизвестно зачем подогнала к нему жизнь? Но это его приглядывание почему-то не обижало, а, наоборот, располагало к нему людей. В Валерином дипломном фильме рвались сниматься даже самые эффектные и капризные девчонки с актерского, которые участвовали в каких-то бесконечных пробах и были уверены в своей совсем близкой, совсем скорой заоблачной славе.

Георгию жаль было, что как первокурсник он не может работать на Валерином дипломе оператором. Ему казалось, что они сработались бы легко и ко взаимной пользе, что с Валериной помощью он быстро научился бы чему-то практическому. Уж, во всяком случае, быстрее, чем с помощью своего мастера…

От Муштакова, собственно, помощи никакой и не было. Он собрал своих студентов в самом начале семестра, в феврале, и сообщил, что уезжает в Америку.

– Месяца на три, – пообещал Роман Иннокентьевич, – на вас это не скажется. Учитесь пока поактивнее, читайте побольше, чтобы встретить меня во всеоружии и быть готовыми к делу, – добавил он.

Георгий удивился только тому, что его это почему-то даже не расстраивает. Он не обиделся на торопливую банальность этого совета, на неуверенность обещаний, не почувствовал разочарования… Непонятно, как это получилось, но Муштаков словно переместился в слепое пятно его жизни – присутствовал где-то, подразумевался, но не влиял ни на что.

Читал он действительно много, но в этом не было ничего особенного: он всегда много читал, это было для него естественно. Какое-то глубокое любопытство жило в нем, оно то притихало, то разгоралось сильнее – в зависимости от того, чем подпитывалось.

– Ты бы документальным кино поинтересовался, – посоветовал однажды Валера.

– Почему документальным? – удивился Георгий.

– А приметливый ты, – объяснил Речников. – Мозгов подкопишь, может что-нибудь интересное выйти. И по городу любишь бродить, – улыбнулся он. – Типа Дзиги Вертова. «Человека с киноаппаратом» видел?

О режиссере-документалисте Дзиге Вертове Георгий только слышал, поэтому тут же заскочил в институтскую библиотеку и взял все книги, которые о нем нашлись. И увлекся им мгновенно, со всей страстью, на которую был способен!

Он читал, как Вертов снимал фильм «Человек с киноаппаратом» – именно о том, что было так привлекательно для самого Георгия, и именно так, как он сам хотел бы снять жизнь огромного города. Он даже не расстроился, когда, читая о Вертове, понял наивность собственного открытия: сравнения суровых и усталых человеческих лиц с металлическими лицами мухинских рабочего и колхозницы. Он вообще не расстраивался, когда видел что-нибудь яркое, живое, и ему неважно было, принадлежит это открытие яркой жизни ему или кому-то другому.

– Понимаешь, Федот, ведь я и сам об этом думал!

Георгий ходил по комнате от окна к двери, держа в руке чашку с чаем, а Федька лежал на кровати и прихлебывал пиво из блестящей немецкой банки.

– Тише, Рыжий, руками не махай, а то чаем обольешь. – Отодвинувшись к стенке, Федька увернулся от чайных брызг. Его круглые черные глаза весело блестели. – Ну-ну, так чего, говоришь, ты там думал?

– Где – там? Не там, а о том же самом думал. О том, что камера должна работать, как человеческий глаз! Видеть – и одновременно создавать образ. Ведь мы не просто смотрим на предметы, а сразу что-то думаем, с чем-то их сравниваем, вот и камера должна…

– Должна-то она, может, и должна, только как? Притом прикинь, это какая ж камера нужна? – хмыкнул Казенав. – Покруче той, что тебе Марфутка давала.

– Ну, у Вертова, положим, камера вообще примитивная была. Не в этом дело…

– При Вертове, может, и не в этом было дело, – кивнул Федька. – Двадцатые годы, что возьмешь? У всех одно и то же. А теперь – замени-ка «Арифлекс» говном совковым, посмотрю я, много ли ты наснимаешь. Разве что замалевочки для студии «Мухосранск-фильм». Хоть ты, Жорик, эту херню не порол бы! У нас же все так: как денег нет, так сразу «не в этом дело», «зато як спиваемо»… Ты возьми аппаратуру приличную, пленку, а потом уже про духовность гони.

– Где ж я ее возьму? – усмехнулся Георгий. – И что мне теперь, сидеть и ждать, пока деньги на аппаратуру появятся?

– Зришь в корень, – согласился Казенав. – Ждать, пока бабки появятся, – занятие для идиотов. Но и развиваться в пустоту – тоже дебилизм. Я тут прикидываю: по-другому надо…

Георгий на эту тему не думал, точнее, старательно отодвигал от себя подобные размышления. Он видел, что точно так же ведут себя многие люди, в том числе и те, которые вызывали у него уважение, – Речников, например. Слишком уж унылыми были мысли о деньгах, даже о тех сравнительно небольших деньгах, которые требовались на повседневную, очень непритязательную жизнь. А уж тем более о деньгах, как говорил Казенав, «в глобальном смысле»…

Федька с хрустом потянулся и пружинисто вскочил с кровати.

– Иэ-эх, Рыжий, хорош киснуть! – Он отшвырнул пустую жестянку. – Что-то ты последнее время совсем монахом заделался! По Марфутке сохнешь? – подмигнул он.

– Да нет, – пожал плечами Георгий, – не сохну. Ну так что мне теперь, в оргиях участвовать?

– А почему бы и нет, между прочим? – улыбнулся Федька. – Вон конь какой, таким в оргиях цены нет. Будто не знаешь, сколько девок недотраханных!

– Считал ты их, что ли? – засмеялся Георгий.

– Всех не сосчитаешь, – философски заметил Казенав. – Но процесс подсчета увлекает, – добавил он деловым тоном. – Так что кончай чай хлебать, пошли в гости. Только поедим сперва, там фиг накормят. А бутылку по дороге возьмем.

Федька быстро пожарил яичницу, аккуратно собрав в пакет скорлупки. Благодаря этим скорлупкам яйца в их рационе не переводились. Скорлупки Казенав сдавал знакомой продавщице, та предъявляла их как яичный бой, а Федьке время от времени выдавала за это свежую продукцию.

Георгий думал, что оргия намечена где-нибудь в общаге. Собственно, процесс этот шел постоянно: в одной из комнат, да и не в одной, всегда можно было застать пьянку, и даже перерыв на занятия в институте делался далеко не всеми.

«А чего, в самом деле, не сходить? – подумал он, заражаясь Федькиной веселой бесшабашностью. – Оргия не оргия, а выпить надо. Хоть мозги перекрутятся, а то и правда закис совсем».

Но оказалось, что Казенав был приглашен куда-то в город.

«Столичную» купили рядом с метро у бабки. Федька деловито перевернул бутылку, посмотрел, правильно ли перемещаются в жидкости пузырьки, потер ладонью дно и вынес вердикт:

– Ничего вроде, не паленая. Смотри, бабуля, отравишь нас, молодых-красивых, – на том свете черти жарить будут.

– Тьфу на тебя! – обиделась старушка. – Какие еще черти? Это молодежь глупостям научили, а я атеистка.

– Так это ты храм Христа Спасителя взрывала? – поинтересовался Федька. – Ладно, бабань, давай две бутылки. Выпьем за спасение души твоей грешной.

По дороге Федька сообщил Георгию, что они идут на празднование Восьмого марта, но, поскольку праздник вообще-то прошел месяц назад, подарок необязателен.

– Тем более, там в основном девки будут, – объяснил он. – Всех все равно не одаришь. А хозяйка без претензий. Ее Лолка зовут, она в Гнесинке учится, если не выгнали еще.

Ехать пришлось сравнительно недалеко, в Медведково. Георгий неплохо знал этот район, потому что расклеил здесь не одну сотню квартирных объявлений. В хрущевские времена домов здесь понастроили много, простецкого жилья было теперь в избытке, поэтому купить вместо комнаты в центре довольно большую квартиру в Медведках можно было быстро и без доплаты.

Федька и подавно ориентировался отлично.

– И кто, блин, нумерацию такую придумал? – хмыкнул он, заглянув в бумажку, где был записан адрес. – Квартира пятьсот сорок восемь, как в небоскребе! Хотя правильно, вообще-то: что тот дом, что этот – один хрен, хрущоба. Как начали с первого корпуса, так и погнали квартиры нумеровать до десятого включительно. Ни тебе код поставить, уж я не говорю домофон, – заметил он уже в подъезде, – ни хотя бы не ссать на лестнице. Нет, у хохлов все-таки почище. Помнишь песню, Рыжий: «Надо б лампочку повесить – денег все не соберем»? Еще они жить хотят по-человечески всей страной поголовно! За какие, спрашивается, заслуги? За кухонный треп?

На крошечной кухне, куда они попали чуть ли не прямо с лестничной площадки, стоял не треп, а гвалт. Из-за невероятной тесноты – кухонька была метров пять, а то и меньше – казалось, что туда набилось человек сто. К тому же народ все время менялся: кто-то выглядывал из комнаты, кто-то куда-то уходил и через пять минут возвращался с кем-то еще – в общем, беспорядочное и живое веселье было в самом разгаре.

– Да-а, девочки, зря я дружка с собой привел! – громко сказал Федька, заметив, что Георгий, улыбаясь, остановился на пороге кухни. – С его габаритами у вас не развернуться.

– Не зря, не зря! – раздалось сразу несколько веселых девичьих голосов. – Мы в комнату пойдем, там у нас просторно, как в гареме. Ой, какой парнишечка хорошенький, рыженький какой! Федь, а, Федь, как его зовут?

– Он уже большой мальчик, сам говорить умеет, – оповестил девчонок Федька. – Ну-ка, рыженький, представься любопытным девочкам.

Не вписаться в такую развеселую компанию было просто невозможно, и уже через пять минут трудно было понять, пришли Федька с Георгием только что или провели здесь сутки, как некоторые из гостей.

Переместились в комнату, которая, несмотря на удручающе низкие потолки, и в самом деле казалась довольно просторной из-за почти полного отсутствия мебели. Здесь стояло только несколько стульев, к одному из которых была прислонена виолончель – наверное, хозяйкина. Правда, на стульях все равно никто не сидел: по полу были разбросаны довольно живописные, восточного вида одеяла и подушки, и гости расположились прямо на них.

Как раз перед приходом Федьки и Георгия кого-то послали за водкой, и в ожидании гонцов хозяйка предложила поиграть во французские жмурки.

– Это как? – заинтересовался Георгий.

Он уже выпил немного водки, которую принесли они с Федькой, залакировал пивом, нашедшимся в хрипящем холодильнике, поэтому настроение, и прежде неплохое, стало у него и вовсе отличным. К тому же девчонки оказались на редкость милыми, и даже их непрерывный звонкий мат не портил впечатления, хотя сам Георгий так и не привык материться при женщинах, даже проведя больше полугода в стенах ВГИКа.

– Ну о-очень просто! – сказала Лолка – по-азиатски узкоглазая, наголо стриженная девушка с сережкой в брови. – Завязываем кому-нибудь из вас глаза, потом все его по очереди целуют, а он угадывает, кто был первый, кто второй, кто десятый.

– А если не угадает? – спросил Георгий.

– Будем целовать, пока не угадает! – радостно объяснила хозяйкина подруга Жанна – не лысая, а, наоборот, с длинными спутанными волосами.

– За что ж именно нам такое счастье? – хмыкнул Федька. – Нет, я не против, конечно…

– Да вы же новенькие! – засмеялась Лолка. – Вы нас не знаете, не сразу угадаете, и мы вас зацелу-уем!

– Ну, Жорик, с кого начнем? – В Федькиных круглых глазах плясали чертики. – Может, жребий бросим?

– С рыженького начнем! – воскликнула лохматая Жанна. – Ну, Федечка, ну, маленький, давай с рыженького? А тебя я и так поцелую, – добавила она и немедленно чмокнула Казенава в губы.

– Эй, девочки, девочки, погодите! – засмеялся Георгий, заметив, что Лолка уже направляется к нему с пестрой косынкой в руке. – Дайте я вас хоть разгляжу, а то как распознавать-то буду? Вон вас сколько, всех и не упомнишь!

– А мальчики, кстати, тоже целовать его будут? – поинтересовался Федька. – Учтите, у Жорика ориентация убогая, старомодная, так что для мальчиков он интереса не представляет.

– Мальчики уже пьяные, – махнула рукой Жанна. – Они и нас-то не целуют, зачем им Жорик?

Два парня, о которых она говорила, не обиделись на ее слова и, кажется, даже не обратили на них внимания. Судя по отрешенному виду, с которым они возлежали на подушках, они были не только пьяные, но и обкуренные и потому казались чужими на этом празднике жизни.

Георгий обвел взглядом девчонок, которые как паиньки уселись вокруг него на полу. Оказывается, их было в общем-то немного, всего человек семь.

– Да-а… – Он картинно почесал затылок, разглядывая этот цветник и едва сдерживая смех. – Звать-то вас как? Ну, надо же как-то обозначать, кто меня поцелуем осчастливит.

– А ты зови, как в «Белом солнце пустыни», – засмеялась Лола. – Абдулла ты наш! Джамиля, Зухра, Лейла, Гюльчатай…

Передразнивая товарища Сухова, она тыкала пальцем в каждую из сидевших кружком девушек. Георгий сразу обратил внимание на одну из них – ту, которой досталось имя Гюльчатай. Правда, оно совсем ей не подходило: она нисколько не была похожа на маленькую смешную девочку, которая играла эту героиню в фильме. Хоть «Гюльчатай» и сидела, по-турецки скрестив ноги, но по ее осанке и развороту плеч видно было, что она высокая и такая, какую принято называть эффектной, а если присмотреться, то и просто красавицей. Лицо у нее было бледное, но именно эта бледность странным образом подчеркивала выразительную яркость всего ее облика – темных прямых волос, ровными крыльями падающих на плечи, больших, чуть удлиненных к вискам черных глаз, прямой резкой челки, доходящей до тонких, вразлет, бровей.

Девушка смотрела на Георгия, чуть заметно улыбаясь. И он обомлел, уловив эту улыбку на ее потрясающе изогнутых губах…

Никогда ни одна женщина так не улыбалась, глядя на него! Да что там – ни одна женщина так не улыбалась ему. Он сразу понял, что эта девушка улыбается не вообще, не от веселого настроения, а именно ему, и улыбается с откровенной, едва сдерживаемой страстью; не понять этого было невозможно. Пожар, который горел в ее темных глазах, словно перетекал в губы, заставляя их жить вот этой отдельной, страстной жизнью.

Поймав его взгляд, девушка откинула назад голову, провела рукой по лбу, как будто поправляя челку, – и у Георгия пересохло во рту и все перевернулось внутри от этого простого и беспредельно чувственного движения.

Он даже про французские жмурки забыл, заглядевшись на нее, но девчонки, конечно, не забыли.

– Ну что, Жорочка, всех запомнил? – Жанна подергала его за рукав. – Лолик, давай завязывай!

Пока они под веселый визг поочередно целовали его, пока Георгий с хохотом разгадывал эту восхитительную шараду, – он ждал только одного поцелуя и, конечно, сразу узнал его. Даже не узнал, а почувствовал всем телом. Сначала ее рука обвилась вокруг его шеи, и он в ту же секунду вспомнил про джунгли Амазонки и про какие-то фантастические лианы; потом он почувствовал на своих губах ее дыхание – горячее, немного отдающее вином; и наконец задохнулся от ее поцелуя – долгого, безоглядного, такого откровенного, словно они лежали голыми в темноте, а не стояли друг перед другом на коленях посередине людной комнаты.

– Ну а это, это кто? – раздались голоса. – Угадывай, угадывай, а то она от тебя не отлипнет, до смерти целовать будет!

Но вместо того чтобы оторваться от ее губ и что-нибудь сказать, Георгий откинулся назад и с восторгом почувствовал, что она не отпускает его – наклоняется, пытается удержаться, но не удерживается и падает на него сверху, не прерывая поцелуя.

– Так не че-естно! – Он узнал голос Лолки. – Трахаться не договаривались, это сверх программы!

– Да ладно тебе, Лолит.

Не снимая повязки с глаз, Георгий почувствовал, как, произнося это, девушка медленно, словно нехотя, отпускает его шею, отрывается от его губ. Голос у нее был под стать всему остальному – звонкий, но с хрипотцой; он сводил с ума одними только интонациями.

– Гюльчатай, открой личико!.. – простонал Георгий, срывая с глаз косынку.

Все засмеялись, захлопали и принялись чмокать и тормошить его уже без очереди.

– Умница, рыженький! – воскликнула Жанна. – Всех угадал, особенно Нинку. Она тебе за это, может, даст, если хорошо попросишь.

– А я и по-любому дам, – заверила Лола. – Даже если плохо попросишь. Ой, да ты хорошо-о попросишь, сразу ви-идно!

Но тут в комнату ввалилась очередная компания, как выяснилось, та самая, которую посылали за водкой, и все забыли про Георгия и про французские жмурки.

Через полчаса, догнавшись свежей выпивкой, девчонки затеяли танцевать под виолончель, на которой Лолка принялась наяривать какие-то немыслимые, но очень темпераментные мелодии. Потом виолончель оставили в покое, включили магнитолу, выключили свет, зажгли свечи, рискуя спьяну устроить пожар, растормошили отдыхающих парней, и танцы приобрели более чем откровенный характер.

Что и говорить, обещанная Федькой оргия удалась! Георгий увидел Казенава, окруженного несколькими девчонками. Он танцевал с каждой по минуте, и за эту минуту, несмотря на его деланое сопротивление, каждая успевала расстегнуть на нем какие-нибудь заклепки и «молнии», что-нибудь снять с него или хотя бы немного стянуть. После пятой партнерши Казенава впору было выпускать к шесту в стриптиз-клубе.

Впрочем, Георгий наблюдал за блаженствующим Федькой только краем глаза. Он оглядывался в поисках Нины, и все остальное интересовало его очень мало.

Вдруг он почувствовал, как ее руки ложатся сзади ему на плечи.

– Танцуете, молодой человек? – выдохнула Нина ему в висок.

– А то! – Георгий улыбнулся, обернулся и сразу обнял ее за талию, прижался к ее бедрам. – Когда я танцую с Ниной, сердце бьется об штанину! Куда ты делась?

Она засмеялась, услышав его поэтический экспромт. В смехе ее хрипотца была еще привлекательнее. Она и вправду была высокая – Георгий видел ее глаза почти вровень со своими; в глазах плясали свечные огоньки.

– Покурить выходила, – сказала она.

– Зачем? – удивился Георгий. – Все же прямо тут курят.

– А я за травкой, – объяснила Нина. – Здесь барыга на третьем этаже живет. Будешь?

– Не-а, – покрутил головой Георгий. – Я живой хмель люблю.

Хоть Нина уже и накурилась травки, глаза ее не затуманились, а, наоборот, заблестели еще жарче. И в этом блеске, и в ее потрясающих губах, и в каждом движении ее гибкого стройного тела не было ни капли вульгарности – только чистая, безоглядная страсть, которая так поразила его с первого же взгляда.

– А больше ты тут никого из соседей не знаешь? – спросил Георгий. – Чтоб квартира свободная…

– Ух, какой ты быстрый! – Нина улыбнулась, откинув назад голову.

– А ты разве не хочешь?

Ее белая открытая шея была в сантиметре от его лица, и Георгий просто впился в нее губами. Он никогда так не делал: ему почему-то казалось, что женщинам должны быть неприятны желто-синие следы поцелуев. Но сейчас ему хотелось именно этого – впиться в нее, выпить ее всю.

– Разве не хочешь? – повторил он, задыхаясь.

– Хочу.

Она не кокетничала, не пыталась сделать вид, что он должен ее завоевать, не говорила каких-нибудь обязательных глупостей, и это было так привлекательно в ней, так чудесно! Но и это было все же не главное в ней. Зина тоже не отбивалась от его ласк, да и никто, в общем-то, не отбивался. Но во всех женщинах, а в Зине особенно, было что-то… дополнительное, что ли. Они не просто отдавались ему, а помнили при этом о каких-то своих целях, которых он не понимал и понимать не хотел, – о замужестве, даже просто о любопытстве. А Нина… В Нине было только желание, беспримесное, направленное на него желание. Она хотела только его – всего его, как есть. Она вся была для него или стала для него, как только его увидела, и Георгий почувствовал, что не может совладать с той туманящей силой, которая поднимается в нем.

– Пойдем хоть на чердак, а? – попросил он.

– Ладно тебе – на чердак! – хохотнула она. – Найдем хату, не волнуйся.

Наверное, Нина жила в этом же подъезде. Во всяком случае, сориентировалась она мгновенно: куда-то сбегала и уже через десять минут, которые, правда, показались Георгию бесконечными, открыла неизвестно откуда взявшимся ключом облезлую дверь на первом этаже.

В нос ударил тяжелый запах никогда не проветривавшегося жилья; последним сознательным движением Георгий распахнул окно. Громко треснула и с шуршанием осыпалась замазка, хлынул с улицы ночной апрельский воздух.

– Замерзнем! – с веселым придыханием сказала Нина; в голосе ее слышался восторг. – Или влезет кто-нибудь.

– Не замерзнем. И никто не влезет. Ты иди ко мне…

Своего голоса он уже не слышал. Занавесок на окне не было, и в ярком серебряном свете фонаря Нинино лицо казалось еще белее, только блестели глаза да призывно темнели губы. Она была вся какая-то струящаяся, от волос до длинных ног – как если бы река вдруг потекла вертикально или замедлил свое падение водопад. Черная маечка плотно обтягивала ее тело, а вырез маечки был глубокий, и Георгий долго не мог оторваться от ее открытой груди, не мог стянуть с нее маечку и черные, тоже в обтяжку, брюки. Он то тянул эту чертову кофточку вверх, то, забывая обо всем, снова начинал целовать Нину, пока она не засмеялась своим невозможным хрипловатым смехом и не сняла все сама – сначала с себя, а потом и с него. Маечка затрещала, как бенгальский огонь, черные Нинины волосы растрепались, искрясь в темноте.

Сразу она напомнила ему реку, а когда они упали на продавленный диван, Георгий почувствовал себя так, словно нырнул в море. Море было родным, бесконечно своим для него, и такой же оказалась Нина. Она обнимала его снизу ногами, руками, всем телом, ее ногти царапали его спину – легонько, так, как касались его в воде плавниками стремительные рыбы. И эти острые касания ее пальцев он чувствовал сильнее, чем уколы диванных пружин.

Ей было наплевать на первый этаж – она застонала сразу же, как только он коснулся ее, и стонала с каждой минутой все громче. Она выкрикивала что-то бессвязное и, наверное, бесстыжее, или просто бесстыжим казалось все, что срывалось с ее губ, мгновенно распухших от его поцелуев.

– Да!.. Да!.. Да-а!.. – было единственное, что он мог разобрать в ее вскриках.

И это самозабвенное «да!», обращенное к нему, зажигало все его тело таким огнем, от которого, кажется, должны были расплавиться торчащие из дивана пружины. Ему было тесно у нее внутри, но это была такая возбуждающая теснота, в которую хотелось погружаться все глубже – до тех пор, пока сознание не вспыхнет, исчезая, последней мучительно-счастливой вспышкой.

Она билась под ним, словно хотела вырваться, но он чувствовал, что ничего она не хочет – только биться так до изнеможения.

– О-й-ох!.. – выдохнула Нина, когда этот бешеный двойной порыв наконец затих. – Ну, ты красавец… Бли-ин, я и не думала, что так кончить смогу! Прям раз сто одновременно!

Георгий засмеялся и закрыл Нинины губы своими, прижал ее голову к дивану, не давая ей говорить. Она тоже засмеялась под его поцелуем и застучала кулаком по его спине, словно захлебывалась и просила ее отпустить.

– Супер! – подытожила она, как только ей удалось вырваться. – Я-то думала, от травки так возбудилась, но нет, наверное, от тебя.

– Я-то уж точно от тебя. – Георгий выпустил ее из-под себя и растянулся на полу: рядом им не улечься было на этом раздолбанном ложе.

– Пружины только. – Нина сморщилась. – Е-мое, пока трахались, не замечала, а ведь всю спину исцарапали, суки!

– Давай поцелую – пройдет, – сказал Георгий, садясь рядом с диваном.

– Ух ты какой! – засмеялась Нина. – Ну, поцелуй…

Она лежала тихо – кажется, даже не дышала, – пока он целовал ее исколотую спину, и это было так хорошо, так просто, что он готов был целовать ее до бесконечности. А когда заглянул ей в лицо, то увидел, что она уснула.

«Разбудить? – подумал он. – Да нет, жалко».

Он неслышно поднялся, закрыл окно, нашел на полу свою одежду. Нина не проснулась ни когда он подкладывал под нее плед, снятый с такого же раздолбанного, как диван, кресла, ни когда укрывал ее найденным в ванной махровым халатом.

«Может, этим не стоит? – подумал он, брезгливо разглядывая халат. – Ладно, накрою, а то и правда замерзнет».

Нина улыбалась во сне, и это было совсем неожиданно – такая тихая улыбка на ее исполненном чувственности лице.

Только выйдя на улицу, Георгий понял, что сейчас глубокая ночь и метро давно закрыто.

«Может, вернуться? – подумал он. – Нет, не вернусь».

Ему жаль было нарушать то состояние, в которое он был погружен весь, с головой. Он даже не знал, как назвать то, что с ним происходило. Все в нем звенело от немыслимого, полного, чуть не до слез, счастья! Он не понимал, почему вдруг накатил на него этот восторг, но и не старался понять, а просто наслаждался им. Как если бы собирался всего лишь подпрыгнуть, а вместо этого вдруг полетел над землей. Разве стал бы он тогда размышлять, почему это произошло да чем кончится? Ни за что! Просто летел бы себе неведомо куда, задыхаясь от счастья.

Георгий не понимал и того, как связано это его состояние с Ниной – с самой обыкновенной девушкой, которая накурилась травки, легла с первым встречным на раздолбанный диван и за весь вечер произнесла три с половиной слова, да и те глупые. Но она была ему дороже, чем его первая женщина, чем все женщины, которые у него были. Да она и казалась ему сейчас первой, он и в самом деле впервые почувствовал себя мужчиной, потому что впервые был с женщиной, которая хотела его всем своим существом…

Он летел по ночной улице так стремительно, как будто и правда не касался ногами земли, и едва сдерживался, чтобы не заорать какие-нибудь бессмысленные счастливые слова: «Я все могу! Я добьюсь всего, чего хочу! Она моя – и эта жизнь, и этот город, и все-все-все!»

Глава 11

Летняя сессия приближалась с унылой неотвратимостью. Собственно, унылой была даже не сама сессия – учиться Георгию было довольно легко, – а только мысль о проклятом зачете по английскому. Как он ни старался не думать об этом, но усмешка, которой встречала его Регина, не оставляла сомнений. Она со злорадным удовольствием демонстрировала ему на каждом занятии, что он ничего не знает, не умеет и не научится никогда. Регина явно старалась довести его до бешенства, и Георгий чувствовал, что сдерживаться ему все труднее.

– Может, на курсы записаться? – уныло спросил он однажды Федьку.

– С дуба рухнул? – удивился тот. – Знаешь, сколько в Москве английские курсы стоят? На хлеб с водой перейдешь и то не потянешь.

Федька учился в другой группе и Регину знал только понаслышке.

– Выгонит ведь, – вздохнул Георгий. – У нее аж ноздри от злости дрожат, когда она меня видит.

– Ноздри, может, у нее от чего другого дрожат, когда она тебя видит! – засмеялся Казенав. – Но сука та еще, это точно. Да-а, Жорик, бабки нужны, жизнь нас в этом каждый день убеждает. А ты ходишь как лох, один Дзига Вертов на уме с каким-нибудь, блин, Флаэрти в придачу. Думать надо!

– Я думаю, – усмехнулся Георгий. – Только в голову ничего не приходит.

– Раз не приходит, – объяснил Федька, – значит, не головой думаешь, а задницей. Слушай, – прищурился он, – а ты сам-то хочешь деньги зарабатывать?

– Конечно, – удивился Георгий. – Кто ж не хочет?

– Не скажи, – покрутил головой Казенав. – Иметь – это да, все хотят. А зарабатывать желающих значительно меньше. Ладно, Жорик! – улыбнулся он. – Придумаю и для тебя чего-нибудь.

– Да ты уже и так придумал, – смутился Георгий. – Свою же работу отдал…

– Это в смысле бумажки расклеивать? – хмыкнул Федька. – Расслабься, Рыжий, насчет благодарности. Тоже мне, работа! Знаешь анекдот про Рокфеллера?

– Какой? – заинтересовался Георгий.

Он не был завзятым любителем анекдотов, но Федьку всегда слушал с удовольствием. За все время их знакомства тот не рассказал ни одного глупого анекдота. Казенав знал их во множестве, и все были смешные.

– Ну, спрашивают у Рокфеллера: «Где вы взяли свой первый миллион?» Он отвечает: «Я купил апельсин за один доллар, выдавил его в стакан и продал за два доллара». – «А потом?» – «Потом я купил на эти деньги два апельсина, выдавил их в два стакана и продал за четыре доллара. Потом я купил четыре апельсина, выдавил… потом восемь апельсинов… Так я работал год». – «А потом?» – «А потом умер мой троюродный дядя и оставил мне миллион».

Георгий засмеялся.

– Понятна мораль? – спросил Федька.

– Как не понять… Ну, и что ты предлагаешь? Дожидаться наследства от дяди?

– Как только будут предложения, сразу скажу, – с неожиданной серьезностью ответил Казенав.

Предложение не заставило себя ждать. Уже через два дня Федька вызвал Георгия прямо из фотолаборатории, где тот делал задание по композиции.

– Рыжий, бросай эту бодягу, дело срочное, – торопливо проговорил Казенав. – Пошли, по дороге объясню.

– Да погоди ты полчаса, у меня фотографии в проявителе лежат, – возразил было Георгий.

– Какие на хрен полчаса?! – завопил Федька. – Еще говорит, бабки хочет зарабатывать! Тут уж, знаешь, с самого начала надо уяснить: срочно – значит, срочно.

– Ну, пошли, – пожал плечами Георгий.

Выйдя на улицу, он направился было к троллейбусной остановке, но Федька подскочил к обочине и замахал рукой.

– Некогда, Жорик, в троллейбусе яйца трясти, время – деньги, – торопливо проговорил он. – На метро-то в Москве по-любому быстрее, а поверху привыкай на тачке передвигаться, если по делу надо. Значит, так, слушай расклад. Едем в Ермолаевский переулок.

– Это где такой? – поинтересовался Георгий.

Федькино волнение незаметно передалось и ему, он почувствовал себя так, как будто торопится на пожар.

– Возле Патриарших прудов, – сказал Федька. – И вообще, Рыжий, надо тебе теперь Москву наизусть выучить. Переулки, дома, метраж, цены – короче, все. Патриаршие особенно: там особняков старинных до фига, большевики в них коммуналок понаделали, расселять да расселять. Короче, идешь к одной бабульке и собираешь ее манатки. Сегодня – накрайняк, завтра утром – должна переехать.

– Почему так срочно? – насторожился Георгий.

Газеты-то он читал, а там чуть не каждый день писали о махинациях со стариковскими квартирами. Не хватало еще влипнуть во что-нибудь подобное!

Федька отвлекся от поимки транспорта и внимательно посмотрел на него.

– Запомни, Рыжий, – сказал он без обычной своей улыбки, – я в дерьмо не лезу. На криминал – старики там одинокие, алкаши – есть свои маклеры. У них в ментовке все схвачено, да и везде схвачено. С улицы такие дела не делаются. Да ты не волнуйся! – Федька улыбнулся, и его круглые черные глаза вспыхнули привычной веселой уверенностью. – Тут и без того работы непочатый край! Бабки на земле валяются, знай подбирай.

– В каком смысле – бабки? – засмеялся Георгий.

– Сказал же, в самом обыкновенном. В смысле, деньги дурные. Сейчас чтоб в Москве деньги не сделать, полным мудаком надо быть. Да ты сам поймешь, когда вникнешь.

Дело действительно казалось вполне обычным. Старушка из коммуналки у Патриарших одинокой не была. Ее дочь жила с мужем в Текстильщиках, были и внуки, и даже правнуки. Никто не надеялся, что старушкину комнату когда-нибудь удастся продать, потому что для этого надо было получить согласие чуть ли не десятка соседей. Но ни один из них не желал менять тихую бабушку неизвестно на кого, и ни один не был готов допустить, чтобы старушкину жилплощадь выкупил по льготной цене другой сосед. Одним словом, попытавшись однажды продать материнскую комнату, дочь навсегда зареклась за это браться.

– Дочурка эта как узнала, что на всю квартиру покупатель нашелся, до потолка запрыгала, – рассказывал Федька уже в метро. – Только поначалу, правда. Потом-то та еще стервоза оказалась. Комната мамашина, оказывается, в центре, а Текстильщики, оказывается, всего-навсего рабочий район, а потому квартиру ей для мамаши подай хорошую и в соседнем дворе. Чтоб та по хозяйству, значит, помогала. Ты увидишь эту старушку – какая там помощь! Божий одуванчик, одно слово. Я этой ее дочурке гребаной вариантов двадцать уже предлагал – все не то. Я ей объясняю, дуре: это ж Текстильщики, их же при совке застраивали, ну не бывает тут кухонь по двенадцать метров, не положено было нормальным советским ткачихам, или кому там еще, такого метража! Нет, подай кухню как футбольное поле. До того дошло, что бабулька последняя в квартире осталась. Прикинь, там сосед один – бизнесмен, так даже он с третьего варианта согласился, а она ни в какую.

– Старушка ни в какую? – спросил Георгий.

– Да при чем тут старушка! Кто ее спрашивает… Баба стервозная, дочка ее – та ни в какую. Короче, всю ночь сегодня с ней долбался.

– Ну и как? – улыбнулся Георгий.

– Это ты про что? Да она юбилей климакса справила! – засмеялся Казенав. – Нет, я-то и на подвиг готов, если дело требует, но ей оно уже по барабану. Уговаривал ее всю ночь, в этом смысле долбался. На шесть штук наказала меня за поганые пару метров кухни, прикинь!

– Ты понятнее говори, как для особо тупых, – попросил Георгий. – Почему она тебя наказала?

– Потому что заказчик на пороге уже стоит, – объяснил Федька. – Который коммуналку купил. Все соседи расселились уже, документы все оформлены, одна эта бабка висит как камень на шее. Короче, ставит ее дочка условие: я, мол, соглашаюсь на маленькую кухню, а ты мне за это выплачиваешь шесть тысяч компенсации.

– Шесть тысяч чего? – на всякий случай переспросил Георгий.

– Монгольских тугриков! – хмыкнул Казенав. – Ты, Рыжий, про другие деньги теперь забудь – только баксы. Ну, что было делать? Выложил шесть тысяч как одну копеечку, чтоб ей с них повылазило!

– А где ты их взял? – чувствуя себя полным идиотом, спросил Георгий.

– В Караганде, – вздохнул Федька. – У заказчика, не понимаешь, что ли? Это же просто делается, – объяснил он. – Заказчик мне говорит: хочу через полгода квартиру на Патриарших, называй цену. Я иду, беседую с жильцами, прикидываю, за сколько им всем квартиры смогу купить. Накидываю на взятки и прочие текущие расходы – я тебе потом объясню, ничего особо хитрого там нету, – добавляю себе на карман… Ну и все, называю сумму, он платит, я начинаю работать.

– Вот так просто он дает тебе такие деньги, чтобы десяти жильцам квартиры купить? – не поверил своим ушам Георгий.

– А в том-то весь и фокус, – довольно усмехнулся Казенав. – Думаешь, легко грамотного маклера найти и чтоб на бабки не кинул? Репутация – она, знаешь…

– Когда же ты успел – репутацию?.. – пробормотал ошеломленный Георгий. – Я думал, ты на подхвате.

– Да я еще и не успел вообще-то, – улыбнулся Федька. – Первый заказ самостоятельный. Пару раз и правда на подхвате сработал, а потом мужик подвернулся, который квартиру в Ермолаевском захотел. Повезло, понимаешь? Попробуй найди такого клиента! Сам он из Сибири, лес продает или что-то типа того, рисковый, денег шальных немеряно, знакомств никаких. Читал чего-то про Патриаршие пруды, «Мастера и Маргариту», не иначе, вот и вынь-положь ему Москву. Я и подумал: до смерти себе не прощу, если такой случай упущу! А тут эта сука со своей кухней… Ладно, Рыжий, хватит с тебя подробностей. Пока, во всяком случае, – добавил он. – Короче, берешь бабку в охапку и перевозишь в Текстильщики, а я пока документами ее занимаюсь. Сам пойми: за день надо все оформить, на что обычно неделя уходит. Когда мне с ее переездом возиться?

– Все-таки непонятно, почему нельзя было хоть до завтра подождать, – пожал плечами Георгий. – Ну, раз ты все равно уже с ее дочкой договорился.

– Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – со смешной назидательностью объяснил Федька. – Мало ли чего завтра будет! Бабульке лет сто, а если в ящик сыграет, а документы на обмен не оформлены? Это ж полгода ждать, пока ее дочка в наследство вступит! А там из соседей кто передумает, еще какой-нибудь геморрой… Ну и все, пять месяцев адской пахоты коту под хвост, не говоря уж про репутацию. А за клиентом моим, между прочим, подельников по бизнесу наверняка как тараканов поналезет из Сибири, и всем квартиры нужны. Понимаешь перспективы? Нет, Жорик, такие дела на самотек пускать нельзя. Да и у него в жопе уже свербит, тоже понимать надо: из тайги глухой – в Москву! Завтра ремонтную бригаду подгоняет. Или, может, ты передумал этим заниматься? – вдруг прищурился Казенав. – Жорик, давай сразу договоримся: что думаешь, то и говори, тут такие деньги на кону, что не до гамлетовских штучек.

– Я не передумал, – пожал плечами Георгий. – Трудно мне, что ли, старушку перевезти? Но я так понимаю, ты хочешь, чтобы я тебе и дальше помогал?

– «Помогал» – не то слово. – Федька неожиданно посмотрел на Георгия просительно, почти умоляюще. – Я на пару с тобой хочу работать, понимаешь? Ну, за сегодняшнюю работу просто получишь сколько скажешь, а потом…

– Но я же не умею этого ничего, Федот! – Георгий остановился прямо посреди Большой Садовой улицы, по которой они шли от метро. – Документы, варианты… Я даже не представляю, как ты это освоил!

– Жора, бумаги – это только бумаги, не больше. Освоишь, дело нехитрое, – без улыбки глядя на Георгия, сказал Казенав. – А вот люди… Я пока десяток этих соседей обвариантил – думал, в дурку свезут только так. Да и ясно же, что повезло мне просто. Ну, как в казино новичкам везет или на ипподроме. Нет, один много не наработаешь. А кого мне в компаньоны брать? Фирмач, на которого я работал, в жизни мне не простит, что я у него сибиряка этого увел из-под носа… Да и вообще, насмотрелся я на этих маклеров. Мужики либо пройды такие, что пробу ставить негде, либо неудачники с покойной оборонки, с такими только свяжись. Бабы – стервы прожженные, ну, знаешь, из московских московские. А если какая порядочная попадется, то она и сама работать может, на хрена ей компаньон с улицы? А на тебя люди положительно реагируют, – улыбнулся он. – И сообразительный ты, и не кинешь, надеюсь. Сработаемся! – Он помолчал, глядя на Георгия с той же непривычной серьезностью, потом спросил: – Ну, что решил?

– Да в себя не могу прийти, – улыбнулся Георгий. – Ладно, пошли пока к старушке, там видно будет.

В подъезде, по-старомосковски просторном и по-советски грязном, Федька придержал Георгия за плечо и сказал:

– Погоди, деньги я тебе лучше здесь отдам.

– Да не надо… – смущенно пробормотал Георгий. – За что деньги?

– Во-первых, не «за что», а «на что», – объяснил Федька. – Как ты ее перевозить собираешься? Машина нужна, грузчики. У нее же барахла небось за всю жизнь накопилось как грязи. Так что целку из себя не строй, бери. И ключ держи от новой ее хаты. А за труды потом, – подмигнул он. – Да и отметим по-людски, поляну накрою, за мной не заржавеет.

Квартиру Казенав открыл своим ключом, снова объяснив:

– Чего старушку гонять? Там коридор на полкилометра.

Коридор, начинавшийся в большой облезлой прихожей и заканчивавшийся в огромной полутемной кухне, и в самом деле был длинный, темный и гулкий. В него выходило множество дверей, но за каждой из них стояла гробовая тишина, и от этого Георгию стало не по себе.

«Как тут жить будет этот сибиряк? – подумал он. – И зачем?»

Федька постучал в самую дальнюю комнату и сразу распахнул дверь.

– Здравствуйте, Элиза Карловна! – бодро сказал он с порога. – Ну вот, я же обещал, что порешаем проблемку! Можете собираться, сегодня и переедете. Вот, молодой человек вам поможет.

Подготовленный мрачным видом прихожей и коридора, Георгий ожидал увидеть жуткую берлогу, хозяйкой которой он мгновенно представил парализованную старуху. Но, к его удивлению, комната оказалась просторной, светлой, и даже пахло в ней как-то не по-старчески: немного пылью и немного духами какими-то, что ли. Хозяйку он увидел не сразу – сначала услышал ее голос:

– Здравствуйте, Феденька. Я очень вам признательна. И вы действительно всегда делаете то, что обещаете, это редкое качество в молодом человеке. Элиза Карловна Кнебель.

Тут Георгий сообразил, что последние слова обращены к нему, и наконец увидел хозяйку, которая до этого словно сливалась с выцветшими до белизны обоями. Теперь старушка поднялась из кресла, накрытого чем-то вроде шали в цветах и птицах.

– Георгий Турчин, очень приятно, – сказал он.

И тут же сам себе удивился: он почему-то почувствовал смущение и скованность, хотя для этого не было совершенно никаких причин.

– Ну вот и познакомились! – Веселый Федькин голос разрушил эту странную неловкость. – Вы, Элиза Карловна, командуйте, не стесняйтесь. Жорик парень крепкий, понятливый, в ноль секунд вещички соберет. А я побежал – документы, сами понимаете. Счастливо вам там на новом месте!

Только когда Федька уже выскочил из комнаты, Георгий сообразил, что не спросил у него самой простой вещи: а дочка-то разве не примет участия в сборах? Или зять, или внуки, или кто там еще есть из родственников? Ему показалась невозможной и дикой сама мысль о том, что совершенно чужой человек вдруг, ни с того ни с сего, разрушит то, что создавалось в этой комнате годами и десятилетиями…

Он взглянул на Элизу Карловну, по-прежнему неподвижно стоящую рядом с креслом, но почему-то не решился спросить ее об этом. Она смотрела прямо на него, глаза у нее были совсем светлые, как будто тоже выцветшие.

– У вас красивое имя, Георгий, – неожиданно сказала она. – А как зовет вас мама?

– Егором, – почувствовав, как почему-то сжимается горло, ответил он.

– Да, ведь это самый естественный уменьшительно-ласкательный вариант, – улыбнулась Элиза Карловна. – Знаете, я когда-то мечтала так назвать сына. – В ее голосе прозвучали доверительные интонации, от которых Георгию захотелось провалиться сквозь скрипучий паркетный пол. – И думала, что буду звать его именно Егором, потому что, согласитесь, Георгий – это немного торжественнее, чем предполагает повседневная жизнь. И Марина Цветаева ведь тоже назвала сына Георгием. Вероятно, это имя связано с какой-то наивной женской мечтой о мужественности… Вы не против, если я буду обращаться к вам уменьшительно? – спросила она. – Ведь вы много моложе меня, и в этом не будет фамильярности.

В ее тихом голосе послышались извиняющиеся интонации, и Георгий почувствовал то, что чувствовал только один раз в жизни, в семь лет, когда нарочно попал футбольным мячом в облезлую кошку соседки-учительницы, но старушка не заругалась, а заплакала.

– Конечно, пожалуйста… – пробормотал он, отводя глаза и сглатывая острый комок, стоящий в горле.

– Спасибо. Егор, вы можете приступить к сборам, – тем же извиняющимся тоном сказала она. – Мне не хотелось бы вас задерживать.

– Но… Может быть, кто-то еще придет? – наконец решился спросить он. – Кто-то из ваших…

– Я думаю, нам не стоит никого ждать, – улыбнулась Элиза Карловна. – Ирочка – это моя дочь – работает. Николай, ее муж… Он тоже занят, вероятно. Я сама постараюсь вам помочь, насколько сумею.

Чтобы не смотреть в ее глаза, Георгий обвел взглядом комнату. Ощущение чистоты и тишины, которое возникло у него сразу, только подтверждалось. Хоть Федька и говорил о накопленном барахле, ничего подобного в комнате не просматривалось. Мебели было совсем мало – стоящая в неглубоком алькове кровать с деревянной спинкой, кресло, накрытое шалью, книжный стеллаж, небольшой круглый стол. О том, что в этой комнате прожита долгая жизнь, напоминал только узкий прямоугольный столик у стены да невысокая этажерка: и то и другое было уставлено фотографиями в рамочках, шкатулками, фарфоровыми фигурками и еще какими-то безделушками.

«У Марфы тоже такой столик в комнате стоял. С часами», – вспомнил Георгий.

– Не волнуйтесь, это не должно занять много места, – проследив его взгляд, сказала Элиза Карловна. – Все, что стоит на консоли, я думаю, уместится в один ящик. Если можно, мы завернем эти вещички в бумагу, – просительно добавила она. – Мне было бы жаль, если бы по дороге они разбились.

После пяти минут общения с Элизой Карловной Георгий готов был завернуть ее вещи не то что в бумагу, а в шелк и бархат.

– Жалко только. – Он наконец взглянул в ее глаза. – Жалко же все это… трогать.

Он хотел сказать «разрушать», но не смог произнести это слово.

– Егорушка… – Она снова улыбнулась. – Видите ли, моя жизнь сложилась так, что я очень рано поняла смысл библейской фразы о том, что не надо собирать сокровищ на земле. Я и не собирала, даже в молодости, когда интерес ко всему этому был бы естественным. А тем более теперь. Люди моего возраста должны беспокоиться только об одном: о не слишком затруднительной смерти. Извините, я вас испугала! – спохватилась она. – Боже мой, как нетактично с моей стороны говорить о таких вещах с юношей!

– Да ничего, Элиза Карловна. – Георгий улыбнулся – так трогательно выглядела ее боязнь его встревожить. – Я не пугливый. А во что мы вещи будем складывать? – Он огляделся.

– Знаете, у меня ничего нет, – растерянно сказала она. – Я думала, Федя привезет какие-нибудь ящики… Ведь я никогда не предполагала переезжать.

– Найдем ящики, не беспокойтесь, – сказал он. – Тут магазин есть поблизости?

– Да-да, на углу, у пруда. – Она быстро закивала седой, аккуратно подстриженной головой. – И там продаются бананы, значит, наверняка есть картонные коробки. Наташа всегда делала покупки там. У меня ведь были ученики, – объяснила она. – Конечно, немногочисленные, ведь немецкий сейчас не самый популярный язык. Но мне хватало, и, главное, я могла платить соседке, чтобы она поддерживала порядок в комнате, ходила в магазин. Наташа уже переехала, – добавила она.

За нехитрыми заботами по укладке вещей Георгий почувствовал себя как-то полегче. Хоть не надо было смотреть в ее печальные прозрачные глаза… Он сбегал к магазину и притащил гору картонных ящиков, заодно договорившись с двумя алкашами, чтобы часа через три они пришли таскать вещи, и с водителем мебельного фургона, чтобы он отвез старушкин скарб в Текстильщики. – Я буду укладывать всякие мелочи, – сказала Элиза Карловна, когда он вернулся. – Думаю, это мне вполне по силам, и к тому же это можно делать сидя.

– Ладно, – кивнул Георгий. – А я пока книги сложу. Он видел, что настроение у нее, несмотря на рассуждения о земных сокровищах, все-таки невеселое, и не знал, надо ли разговаривать с нею о чем-то или, наоборот, молчать. Элиза Карловна заговорила первой:

– Знаете, как называется такая этажерка? – спросила она. – «Чего изволите»! Смешно, правда?

– Смешно! – горячо подтвердил Георгий, хотя ему было совсем не до смеха. – А почему так, Элиза Карловна?

– Я думаю, из-за множества полочек, на которых можно разместить все что угодно, – объяснила она. – О, раньше было очень много таких смешных и милых названий! Например, у моего папы был сервировочный столик с тремя круглыми, знаете, одна над другой расположенными полками. Так вот он назывался «немой официант» – правда, забавно? Ведь во все времена самое веселье начиналось у мужчин, как только дамы покидали столовую. Тогда мужчины удаляли и слуг, чтобы совсем уж себя не стеснять, и вносили этот столик, на котором стояли сыры, десерт и напитки. Я очень любила папу, – неожиданно сказала она. – Моя мама умерла рано, и он воспитывал меня один. Я даже фамилию не поменяла, выйдя замуж за Ивана Андреевича Солодовникова, хотя немецкая фамилия всегда доставляла много неудобств.

– Ваш папа, наверно, давно умер? – ляпнул Георгий.

Он тут же понял глупость своего вопроса. Как будто отец такой старушки мог умереть недавно! Но Элиза Карловна этой глупости не заметила.

– Да, во время войны, – кивнула она. – Его арестовали и расстреляли как немца. Тогда, знаете, не церемонились, никто даже не поинтересовался тем, что наши предки живут в России с восемнадцатого века. Я удивляюсь, что не тронули меня. Ведь мой Иван Андреевич не занимал крупной должности. Он работал инженером и был призван в армию как капитан запаса, это не такой уж высокий чин. А когда он погиб, обо мне, вероятно, просто забыли.

– У меня тоже только мама, – сказал Георгий, подумав о старушкиной дочери. – Отец погиб, когда мне четыре года было.

– Погиб? – спросила Элиза Карловна. Она отставила фарфоровую фигурку балерины, которую только что взяла с этажерки, и заглянула Георгию в глаза. Ее прозрачная тонкая рука замерла в воздухе. – Это какая-то трагическая история, Егорушка?

– Он рыбак был, – объяснил тот. – Вышел в море на сейнере, а тут шторм, и он погиб. Я, знаете, в детстве гордился даже. Как сказочным богатырем.

– Представляю, как вы дороги вашей маме, – покачала головой Элиза Карловна. – И как, наверное, ей тревожно за вас… Вы, мне кажется, очень порывистый, – улыбнулась она.

– Да обыкновенный я, – смутился Георгий.

– Нет-нет, уж точно не обыкновенный! – с неожиданной горячностью произнесла старушка. – В вас есть какое-то глубокое обаяние. Поверьте мне, женщины сразу это чувствуют, даже такие древние старухи, как я. Вы давно в Москве?

– С сентября, – еще больше смутившись, сказал Георгий. – Я во ВГИКе учусь, на первом курсе. А что, так заметно, что приезжий?

– Конечно, заметно, – улыбнулась Элиза Карловна. – Но это не должно вас расстраивать. По гамбургскому счету, это не имеет ровно никакого значения.

Георгий не знал, что такое гамбургский счет, но спросить постеснялся.

– Я из Таганрога, – сказал он.

– О, как Чехов! – почему-то обрадовалась старушка. – Вы любите Чехова, Егорушка?

– Наверное, да, – пожал он плечами. – Но вообще-то я других писателей больше люблю.

– Вероятно, кого-то из европейских авторов, – улыбнулась она. – Или эффектных американцев – Хемингуэя, Сэлинджера. Что ж, в вашем возрасте это так же естественно, как любить Достоевского с его заманчивыми душевными безднами. А Чехов суров и прост как жизнь, такие вещи становятся понятны позже. У вас все еще впереди, Егорушка, – сказала она. – И вы живете в такое прекрасное время, как я вам завидую!

Ничего себе! Чего угодно ожидал он от этой необычной старушки, но только не того, что она назовет нынешнее время прекрасным. Да еще вот сейчас, навсегда покидая свой дом, в котором будет теперь жить какой-то разбогатевший чужак…

– В прекрасное? – удивленно переспросил он.

– Конечно, – кивнула Элиза Карловна. – Разумеется, есть определенные… неточности, но они были и будут всегда. Зато время вашей молодости отмечено свободой, – твердо сказала она. – А это дорогого стоит, поверьте, особенно в России. Не дай вам бог, Егорушка, чтобы какая-то безжалостная и чуждая сила вмешивалась в вашу жизнь… И ломала ее без жалости. Но я вас совсем заговорила, – спохватилась она. – Моя болтовня вас отвлекает, извините!

– Что вы, Элиза Карловна, – сказал Георгий. – Разве это болтовня? И ничего не отвлекает, я уже все книги сложил.

Они разговаривали все время, пока Георгий складывал в ящики старушкины вещи. Но уже через полчаса он заметил, что Элиза Карловна устала: руки ее дрожали, когда она заворачивала в бумагу фигурки и фотографии, глаза туманились.

Когда этими дрожащими руками она стала распутывать узелок на бечевке, которой была перевязана обувная коробка, Георгий не выдержал и предложил:

– Давайте ножом разрежу, Элиза Карловна. Обычная же веревочка, потом другую завяжем.

– Ничего-ничего, – возразила старушка, – я развяжу. Видите ли, – объяснила она, – у меня с детства осталась привычка. Это очень старый и верный способ, с помощью которого у детей воспитывалось терпение: требовалось всегда развязывать все узелки. Папа с детства был к этому приучен и меня приучал. И, представьте, это так привилось, что я уже не могу по-другому. Даже в юности все развязывала, хотя тогда это меня ужасно нервировало.

– Наверно, и внуки ваши тоже узелки развязывают, – засмеялся Георгий.

– Нет, к сожалению, – тихо сказала Элиза Карловна. – Даже Ирочку я не сумела приучить… Но ведь это, если вдуматься, не так уж важно. Просто забавная привычка, ничего больше.

Георгий промолчал.

Сборы оказались недолгими. Уже через три часа он снова сбегал к магазину и привел грузчиков – правда, не тех, с которыми договаривался, но точно таких же алкашей. Элиза Карловна стояла посередине оголенной комнаты. Цветастой шали на кресле уже не было, и стало видно, какое оно старое.

– Вы… – тихо проговорила она. – Мы… Мы присядем на минуту, Егорушка? Все-таки…

Она замолчала, словно захлебнулась, но Георгий и так понял, что « все-таки».

Он сел на жалобно скрипнувшую кровать; Элиза Карловна опустилась в кресло.

«Были бы деньги, – мучительно вертелось у него в голове, – сам бы эту квартиру выкупил! Только бы…»

– Все, – решительно произнесла Элиза Карловна и встала. – Долгие проводы – лишние слезы.

Слез в ее глазах не было – что-то совсем другое, неназываемое, стояло в них. И Георгий вдруг подумал, что надо будет почитать Чехова. Потому что она сказала, что он суров и прост.

Ее черные ботинки стояли у двери. Не садясь, Элиза Карловна надела сначала правый, потом, стоя на одной ноге, левый. Георгий видел все это с пронзительной ясностью, как будто в просветленную оптику, – как она стоит на одной ноге, совсем старая, тонкая и прямая, и, не садясь, надевает растоптанный ботинок.

Шофер долго кружил по дворам, пока наконец нашел серую панельную пятиэтажку на Десятой улице поселка Текстильщиков.

– Кажись, доехали, – сказал он. – Не близкий свет! Ничего, зато зелено. Давай, парень, выгружай бабку.

Пока Георгий с водителем выгружали вещи из кузова, пока составляли их у подъезда, Элиза Карловна сидела на лавочке и смотрела перед собой остановившимся взглядом. Оживление, которое еще чувствовалось в ней во время сборов, теперь совсем угасло.

Георгий поглядывал на нее с тревогой.

«Может, хоть сюда дочка ее придет, – думал он. – Ну как ее одну оставить?»

– Элиза Карловна… – Он нерешительно остановился перед старушкой. – Может, вы в квартиру подниметесь? Холодно же на улице. Я за вещами присмотрю, вы не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь, Егорушка. – Она улыбнулась, но улыбка получилась такая, что лучше бы она заплакала. – Конечно, я поднимусь.

Видно было, что силы полностью изменили ей. Дойдя до второго этажа, Элиза Карловна остановилась на лестничной площадке и попросила, тяжело дыша:

– Пожалуйста, постоим минуту. Как жаль, что нет лифта! Действительно, двор очень зеленый, я могла бы выходить…

Взглянув на номера квартир, Георгий понял, что подниматься предстоит на пятый этаж.

– Элиза Карловна, – решительно сказал он, – давайте-ка я вас лучше отнесу. – И, встретив ее изумленный взгляд, добавил: – Еще сто раз подниметесь-спуститесь, а сегодня зачем? Вы же устали. Давайте-давайте, ничего тут такого!

Старушка молчала. Не глядя больше ей в глаза, Георгий взял ее на руки и пошел наверх, шагая через две ступеньки, чтобы сократить тягостное время ее смущения и молчания. Она была легкая, почти невесомая; ему казалось, что он несет не человека, а птицу.

Квартира и в самом деле находилась на последнем этаже. Прямо у двери начиналась железная лестница, ведущая на чердак.

«Что тут еще за крыша, неизвестно, – мельком подумал он, открывая дверь. – В дождь заливать будет. Да и бомжи будут шастать – вон, даже кода нет на подъезде».

Элиза Карловна стояла у него за спиной и по-прежнему молчала.

Квартира оказалась трехкомнатная. Но то ли из-за отвратительных обоев – грязных, с потеками, в убогий розовый цветочек, – то ли из-за примитивной планировки «распашонкой» вся эта квартира выглядела даже меньше, чем единственная комната на Патриарших. Георгий хотел сказать что-нибудь бодрое, но ничего подходящего в голову не пришло. А когда он оглянулся на старушку, слова и вовсе застряли у него в горле. Ее наконец покинули не только силы, но и мужество. Она стояла, схватившись за дверной косяк, и слезы текли по ее лицу бесконечными как дождь дорожками.

– Элиза Карловна! – испугался Георгий. – Вам плохо? Черт, я и не подумал… Лекарства-то в коробку уложили! У вас с собой есть что-нибудь – ну, валидол или что еще нужно?

Не отвечая, она махнула рукой и вдруг села прямо на дырявый линолеум; наверное, у нее просто подкосились ноги. Георгий присел рядом на корточки, попытался заглянуть ей в лицо.

– Боже мой! – Элиза Карловна отняла от лица руки; слезы по-прежнему текли по ее щекам. – Жизнь, целая жизнь, такая долгая!.. И ничего… никого… никому все это не нужно… Только мальчик – как божья улыбка!..

– Сейчас придет кто-нибудь из ваших, точно придет! – Георгий почувствовал, что и его выдержке приходит конец. – Рабочий день как раз же кончился! Может, позвоним вашей дочке?

Элиза Карловна всхлипнула последний раз и сказала, безуспешно пытаясь унять дрожь в голосе:

– Кажется, здесь нет телефона. Извините, Егорушка, ради бога извините! Я не хотела вас пугать. Помогите мне, пожалуйста, встать. – Она оперлась о его руку и поднялась с пола. – Конечно, Ира придет, она ведь живет совсем рядом. Если можно, подождите еще немного? Я боюсь оставаться одна, – добавила она знакомым извиняющимся тоном. – И не осуждайте ее, прошу вас!

– Да я не осуждаю… – пробормотал Георгий.

То, что он думал в эту минуту о дочери Элизы Карловны, и в самом деле нельзя было назвать мягким словом «осуждение».

– Поймите, это все ее неудачное замужество! – горячо проговорила Элиза Карловна. – Мужчины просто не понимают, как много значит для женщины замужество, а ведь от этого зависит, как сложится ее жизнь!

«Тоже мне, новобрачная!» – зло подумал он, но вслух ничего не сказал.

– Если бы Ирочка вышла за алкоголика, подлеца – как ни странно, все было бы проще, – несмотря на его молчание, принялась объяснять старушка. – Она сразу поняла бы, да и я чувствовала бы себя вправе… Но Николай… Он не подлец, совсем нет! И почти не пьет. Во всяком случае, не больше, чем любой другой мужчина его круга. Он просто… Он примитивен, вы понимаете? – Она умоляюще посмотрела на Георгия. – Увидев его впервые – так давно, тридцать лет назад! – я сразу поняла: его интересы и душевные возможности не простираются дальше еды, питья и житейских удобств, и дело здесь не в отсутствии высшего образования. Но это я понимала, потому что я знала других мужчин – папу, Ивана Андреевича. А Ирочка… Ведь она не знала никого! Она росла без отца, без дедушки и к тому же не была ослепительной красавицей. У нее развился комплекс неполноценности, она панически боялась, что не выйдет замуж, а тут все-таки положительный мужчина… Я не могла ее переубеждать, это было бы просто непорядочно. А ее отдаление от меня – это так понятно! Ведь вся ее жизнь свелась к быту, только к быту. Дети-погодки, муж потребовал, чтобы она бросила институт… Нет, вы не подумайте, я ни в коем случае не считаю детей обузой. Наоборот, это самое большое счастье, которое может быть у женщины! – с той же горячностью добавила она. – Но, к сожалению, их воспитание свелось все к тому же убожеству: одеть, накормить, внушить какие-то несложные житейские понятия про верный кусок хлеба… Николай с самого начала терпеть меня не мог, это правда. И его отношение передалось детям. Но как это могло быть иначе, если я была для него олицетворением того, что он всю жизнь полагал излишеством? И как было требовать, чтобы Ирочка ему противоречила? Это значило бы превратить ее семейную жизнь в сплошной конфликт, а то и развод, и дети без отца… А теперь… Ведь с ним прожита вся ее жизнь, ничего теперь не изменить, Ира немолода, здоровья уже нет. Она будет приходить, конечно, будет, – торопливо проговорила Элиза Карловна. – Ведь теперь мы живем совсем рядом, это не займет у нее много времени… Да вот и она! – воскликнула старушка, оборачиваясь.

– Что это дверь не закрыта? – услышал Георгий. – И вещи на улице, того и гляди унесут! Здравствуй, мама.

В комнату вошла женщина, при одном взгляде на которую невозможно было не убедиться в справедливости слов Элизы Карловны. Первое впечатление, которое производила ее дочь, было впечатлением беспросветной житейской тягости. Она была полная, вся какая-то рыхлая, и лицо ее казалось старым, хотя из-за полноты на нем почти не было морщин. Но сквозь печать постоянной убогой заботы Георгий мгновенно разглядел в глазах этой женщины и другое – то, о чем не говорила Элиза Карловна: мелочную хватку, готовность зубами вцепиться в каждый, даже небольшой кусок, который подаст ей жизнь.

– А это кто? – настороженно спросила она, глядя на Георгия.

– Это Георгий, Федин друг, он помог мне с переездом, – объяснила Элиза Карловна.

– Да? – недоверчиво переспросила Ирина. – Где ж он помог, когда вещи не внесены? Мы так не договаривались! Переезд за их счет, и вещи до квартиры, не до подъезда, Федор обещал.

– Вещи сейчас внесем, – сказал Георгий. – Не беспокойтесь, Ирина Ивановна, все как договорились.

Наверное, он произнес это таким тоном, что Элиза Карловна взглянула на него удивленно, а ее дочь торопливо проговорила:

– Нет-нет, я ничего… Работайте, не буду вам мешать. Ну, как тебе квартира? – обратилась она к матери. – Лучшей у нас в Текстильщиках не найдешь. И ведь без доплаты! Коля говорит, за счастье надо считать.

«Интересно, про шесть тысяч компенсации скажут они ей?» – подумал Георгий, спускаясь по лестнице.

– Ну где ты ходишь! – набросился на него шофер. – Хочешь, чтоб меня за левак с работы поперли?

– Еще пять минут подожди, – попросил Георгий. – Я сейчас магазин поищу, приведу грузчиков.

Горечь снова приглушилась суетой, и все время, пока носили на пятый этаж мебель и коробки, он почти не думал о той жизни, которая ожидала Элизу Карловну Кнебель в этой унылой квартире на Десятой улице поселка Текстильщиков.

– Расплатился с тобой Федор? – деловито спросила Ирина, когда Георгий в последний раз поднялся в квартиру.

– Расплатился, расплатился, – усмехнулся он. – Вы удачно поменялись, Ирина Ивановна. Повезло вам!

Ему было так тошно, что он даже не удивился тому, как мгновенно притихает, словно скукоживается под его взглядом эта женщина.

– Егорушка! – Элиза Карловна прикоснулась к его руке. – Я… Выйдем на кухню, – попросила она. – Ирочка, побудь, пожалуйста, здесь.

Последние слова она произнесла так спокойно и непреклонно, что дочь остановилась как вкопанная и только проводила их настороженным взглядом.

– Егорушка! – повторила Элиза Карловна, когда Георгий прикрыл за собой кухонную дверь. – То, что я хотела бы вам сказать… Это высказать невозможно. Ведь самое главное – как раз то, что не высказать словами, вы заметили? Я очень давно не была счастлива, Егорушка. С тех пор как погиб папа, а потом и Иван Андреевич, счастья у меня не было, да и не могло быть, я и не ждала. Я думаю, счастье женщины все-таки связано только с мужчиной, все остальное – радость, или удовольствие, или удовлетворение своим делом, или самоуважение… Все это очень важные вещи, но все-таки они – не счастье. И я благодарна судьбе за то, что она позволила мне под конец жизни встретить вас.

– Я… Извините, Элиза Карловна… – с трудом проговорил Георгий. Он не знал, куда девать руки, куда девать всего себя, такого огромного; ему казалось, что он заполнил собою всю эту маленькую кухню. Он почти не слышал того, что говорила Элиза Карловна, но все запоминалось так, будто, как он читал у какого-то поэта, каждое слово вели по его сердцу железом.

– Я благодарна судьбе за это последнее счастье, – повторила Элиза Карловна. В ее голосе не слышалось теперь ни слез, ни извиняющихся интонаций. – И надеюсь, бог услышит мою благодарность и пошлет счастье вам.

– Да за что же – благодарность?.. – Лучше бы она снова заплакала, даже это было бы ему легче! – Я же ничего… Только… Я просто…

– Вы только не изменяйте себе, Егорушка, – сказала она. – Прислушивайтесь к своему сердцу, и все у вас будет хорошо. Поверьте мне, это самый верный камертон. Извините мою патетику. – Старушка улыбнулась, и Георгий перевел дыхание. – Идите, милый мой, идите. Я и так отняла у вас целый день. Но благодаря вам этот день был прекрасен вопреки всему.

– Вы… Спасибо вам за все, только зря вы, честное слово. Я и правда пойду, ладно? Будьте здоровы, Элиза Карловна! – выговорил Георгий, пятясь к двери.

Всю дорогу до автобусной остановки он чувствовал, как пылают щеки и щиплет в носу от стыда.

«Будьте здоровы! – про себя повторял он. – Как будто она чихнула! Идиот, придурок! – И тут же, отвлекаясь от этой своей оплошности, думал: – Как же она жить тут будет? Совсем одна, от Ирочки этой толку как от козла молока… А сюда и ученики ее навряд ли из центра приедут. Бедная! Нет, не бедная – другая…»

Стыд, боль, сердечный трепет, что-то еще, неназываемое и раньше неведомое, – все смешивалось в эти минуты в его душе, и душа была полна жизнью, как никогда прежде.

Глава 12

Сдавать летнюю сессию Георгию не пришлось. Регина выполнила свое обещание, и без зачета по английскому его просто не допустили к экзаменам.

– Не журись, Рыжий, – успокаивал Федька. – Думаешь, ты один такой? Да у тебя, считай, все в ажуре, кроме этого английского поганого! У Лерки с Лоркой, вон, пропусков больше, чем дней в году, и ничего, не плачут.

– Да и я вроде не плачу, – сердито сказал Георгий. – Но и радоваться нечему. Пока только стипендию не дали, а осенью вышибут на хрен. Думаешь, она мне в сентябре зачет поставит?

– Стипендию! – хмыкнул Казенав. – Взрослый мужик, а рассуждаешь как девочка. Что тебе та стипендия? Кошкины слезы. Да на нее хлеба не купишь! А и выгонят – тоже невелика потеря. Я ж тебе говорил, Рыжий… – В последнее время Федька все чаще разговаривал с ним вот так, серьезно глядя в глаза. – Говорил тебе: по-другому надо. Знаешь, за что менеджера ценят? За умение взглянуть на ситуацию новым взглядом.

– Я не менеджер, – пожал плечами Георгий.

– А тебе и не надо, – усмехнулся Казенав. – Что тот менеджер? Шестерка чья-то, больше ничего. Ты сам себе хозяин будешь, вот же в чем кайф! Люди за свободу на баррикадах гибнут, а тебе она сама в руки идет. Знаешь анекдот?

– Ну, какой еще анекдот? – вздохнул Георгий.

– А как мужик пристает ко всем на улице: «Скажите, пожалуйста, как пройти в библиотеку?» Наконец один ему отвечает: «Делом займись, делом!»

– Хорош выбор между делом и библиотекой! – рассердился Георгий. – Сам выбирай, если хочешь.

– А тебя никто и не заставляет выбирать, – спокойно ответил Казенав. – Прикинь: ну, выгонят тебя осенью – и что? А ничего! Пойдешь, побираясь дорогой, или как там у классика написано? А если при своем деле будешь, при нормальных деньгах – да фиг ты им пойдешь, куда не захочешь! Ты эту учебу копейка в копейку оплатишь на коммерческом, и не над зачетом несчастным будешь трястись, а учиться по индивидуальному плану, и тебе же еще спасибо скажут! А хоть и не выгонят… Жорик, пять лет пролетят – не заметишь. Думаешь, сладко после всего этого на малую родину возвращаться?

Федька дернул головой назад. Он сидел на подоконнике, занавески на только что вымытом окне были раздвинуты, и Москва простиралась у него за спиной, насколько хватало взгляда – огромная, живая, сияющая под солнцем, окутанная чистой майской зеленью.

– Н-не сладко… – невольно ответил Георгий, хотя вопрос был, пожалуй, риторическим.

– Вот и я о том же, – кивнул Казенав. – Так что думай, Жорик, думай. Только головой, а не другим местом. Да и чего тут думать, если подумать? – засмеялся он. – Будет дело – скажу, и все дела.

С сессией не повезло, зато, кажется, повезло с летней практикой. Вообще-то и к ней могли не допустить, но помог Валера Речников. Он перехватил Георгия в стеклянном коридоре, ведущем к учебной студии, и, по своему обыкновению без предисловий, спросил:

– На съемки поедешь со мной? Зачтут тебе как практику.

– Конечно! – обрадовался Георгий. – А почему «поедешь»? Ты разве не в павильоне снимаешь?

– Да вообще-то не совсем со мной. – Валерино широкое как лопата лицо осветилось щербатой улыбкой. – И даже совсем не со мной. Я и сам там с боку припека. Но уж больно интересно посмотреть! Я даже диплом пока снимать бросил – подождет меня вечность. Ишь, Гора, у тебя аж нос от любопытства зашевелился! – вдруг засмеялся он.

– Ну и что? – слегка смутился Георгий. – Мне же тоже интересно.

– Правильно, что интересно, – кивнул Валера. – С Джованни Порта поедем, вот с кем! Слышал, надеюсь, про такого?

Еще бы не слышать! Режиссера Джованни Порта называли живым классиком итальянского кино, а некоторые из институтских снобов даже уверяли, что он круче, чем «чересчур раскрученный» Феллини. Насчет чрезмерной раскрученности Феллини Георгий мог бы поспорить, но имя Порта его ошеломило.

– В каком смысле – поедем с Джованни Порта? – проговорил он. – В Италию, что ли?

– А вам, городским, сразу бы за бугор, – поморщился Валера. Он слегка бравировал своим деревенским уральским происхождением и, скорее всего, втайне сравнивал себя с Шукшиным, но эта слабость не была у него настолько сильной, чтобы мешать общению. – В деревню поедем. В обычную русскую деревню. Он «Дом с мезонином» будет снимать – ну, по Чехову твоему.

Георгий уже привык к тому, что многие по простой ассоциации связывают с ним имя таганрогского жителя Чехова – писателя, совсем ему не близкого. Воспоминание об Элизе Карловне на миг кольнуло сердце, но любопытство оказалось сильнее воспоминаний, и он принялся расспрашивать:

– А где снимать будет? А когда? А меня кем возьмет?

– Погоди, Гора, не сыпь все сразу! – Валерин смех казался таким же широким, как его лицо. – Отвечаю по порядку. Натуру он уже выбрал – во Владимирской губернии, неподалеку от города Александрова. Это от Москвы сто километров, но Россия настоящая, не та, что в пределах Садового кольца. Приезжает в июне, так что договаривайся, чтобы сессию перенесли тебе.

– Да мне ее и так уже… перенесли, – пробормотал Георгий. – Ладно, это неважно. А мы-то ему зачем нужны?

– Мы? – хмыкнул Валера. – Эх, Гора, да пока мы с тобой кому-то будем нужны, много воды утечет! А тем более Порте. Просто дешевые мы с тобой, вот и понадобились. Не конкретно мы, а вся страна. Бюджет у него не голливудский, вот он и готов в дикой России снимать, лишь бы копейку сберечь.

– При чем тут копейка? – не согласился Георгий. – Он же из-за натуры, наверное. Что ему, русский дом с мезонином в Италии снимать?

– За деньги тебе в Италии, а хоть, для схожести пейзажа, и в Канаде такой русский мезонин отгрохают, что любо-дорого посмотреть, – усмехнулся Речников. – С теплым сортиром, между прочим, а это для западного человека не последний фактор. Зато тут он половину съемочной группы по дешевке наймет, вот и экономия. Ладно, нам-то польза, – добавил он. – Хоть глянем, какая техника бывает, как профессионалы работают.

«Выходит, и правда, что ни делается, все к лучшему, – подумал Георгий. – Сейчас бы сессию сдавал, еще и не отпустили бы… А так – вольному воля!»

Практичность итальянского режиссера подтвердилась еще до отъезда на натуру. Выяснилось, что студентам, которые будут зачислены в съемочную группу, оплаты не полагается – только питание и зачет летней практики.

– Эх! – вздохнул, узнав об этом, Речников. – Как Ваньки Жуковы какие-нибудь, спасибо, что шпандырем не дерут. Так-то оно, Гора, нищими быть… Что ж, по одежке протягивай ножки. Хочешь работать – национальную гордость свою придется куда подальше засунуть.

Судя по Ваньке Жукову, Валера недавно перечитал Чехова, то есть подготовился к съемкам основательно.

– Да при чем тут национальная гордость? – удивился Георгий. – Он же нас вроде как подмастерьями берет, правильно? Ну, у Леонардо да Винчи были же подмастерья, вот и он так. За это самим платить полагается, по-моему.

– Подмастерьями! – усмехнулся Речников. – Спасибо, если раз-другой камеру даст в руках подержать. И то без пленки. Подай-принеси, на что мы ему еще сдались?

Георгий кивал, словно соглашался, но на самом деле на национальную гордость ему было наплевать. Он любил перемены, откликался на все, чем манила жизнь, и не думал о том, что она может его обмануть. Ну, не придется поснимать необыкновенной камерой «Арифлекс». Так ведь до сих пор он вообще видел ее только на картинке. В руках подержит – уже хорошо!

Да и то, что Валера назвал «настоящей русской деревней», было для него привлекательно. Он тосковал по морю, по степи, начинавшейся прямо за городской чертой Таганрога, по тому ничем, кроме горизонта, не ограниченному простору, который видел с детства. Но это была какая-то особенная тоска: она не требовала удовлетворения. Георгий вовсе не хотел увидеть все это сейчас – и море, и степь. Они были у него внутри, и этого ему хватало. А хотелось совсем другого – нового. Он помнил суровость огромной дальневосточной тайги, и ему было интересно увидеть обычный среднерусский лес, и деревенские дома, и луг с цветами – все, о чем он до сих пор только читал и что было для него, по сути, почти такой же экзотикой, как тропические пальмы. Подмосковные рощицы, куда он ездил снимать учебные этюды, были не в счет – он чувствовал их исхоженность и истоптанность, а близость большого города делала их почти декоративными.

Все с самого начала оказалось совсем не так, как он ожидал. Георгию представлялось, что съемки будут проходить в тихом, даже глухом месте, что там будет маленькая деревня, стоящая над речным обрывом, и церковная колокольня, и старая усадьба, и живописно-таинственный парк, пронизанный прямыми аллеями, и что-нибудь еще живое, трепетное, что бывает незримо разлито в воздухе и от чего сразу пробуждается воображение.

Но деревня Недолово, в которую микроавтобусы съемочной группы с трудом добрались по раскисшему от дождей проселку, отвечала только одному из этих его представлений: была такой глухой, что казалась вообще несуществующей. Все остальное – и живописность, и разлитая в воздухе трепетность – отсутствовало напрочь, это Георгий сразу почувствовал.

Во-первых, не было никакой усадьбы. Вернее, к их приезду она уже почти была – ее смонтировали у лесной опушки, и прямо за ней начиналось пустое поле. Но то ли из-за того, что монтаж огромной декорации еще не был закончен, то ли из-за самого сознания декоративности этого дома с мезонином, – никаких чувств, кроме недоумения, он у Георгия не вызвал.

Во-вторых, то, что должно было изображать парк, было на самом деле невразумительным скоплением старых деревьев, в котором только при наличии большой фантазии можно было угадать какое-то подобие аллей.

Бегали туда-сюда люди, русский мат мешался с итальянскими мелодичными восклицаниями, стук молотка – с визгом дрели, все было затянуто серой пеленой дождя, и все выглядело какой-то бестолковой суетой, ничем больше.

Наверное, то же самое почувствовал и Валера. Оглядев с пригорка будущую съемочную площадку, он протянул:

– Да-а, домик-то с мезонином подгулял… Да и парк, прямо скажем, убогий. Кто это им подогнал такую натуру?

– Неужели старинной усадьбы не могли найти? – поморщилась Ирина, Валерина подружка с актерского факультета.

Ирина приехала исключительно для того, чтобы, как она сказала с настороженной беспечностью, «проследить за темпераментными итальянками, которые с потрохами сожрут нашего простодушного Валерика». Георгию казалось, что беспокоиться о Валере в этом смысле ни к чему. Даже удивительно было: что нашла в нем роскошная длинноногая Ирина? Внешность у Речникова была самая что ни на есть незамысловатая, ухватки под стать внешности, а отношение к подруге под стать ухваткам.

– Ну, это как раз правильно, – объяснил Валера. – Усадьбы у нас – проще новую построить, чем старую из руин поднять. Ладно, приехали так приехали. Пошли с начальством знакомиться.

Но тут же выяснилось, что знакомиться с русскими помощниками третьих режиссеров и операторов начальство вовсе не собирается. Съемочная группа была огромной, ее работа производила впечатление полного хаоса, где-то в центре этого хаоса маячил долговязый Джованни Порта, и подойти к нему не представлялось возможным – так же, как и к его оператору Марио Монтале. Георгий только разглядел издалека, что Монтале, в противоположность режиссеру, маленький, толстый и подвижный.

«Как в компьютерной игре», – мельком и без особой радости подумал он.

Игру в компьютерного Марио Георгий освоил, когда вечерами печатал квартирные объявления в фирме Федькиного приятеля.

На жительство его определили вместе с Валерой. Но у старушки, дом которой указал им администратор, была свободна только одна комната. Где будет жить не предусмотренная штатным расписанием Ирина, никого, естественно, не интересовало.

– Ирка – она ничего, не помешает, – смущенно пробормотал Речников. – Она тихая вообще-то…

– Ну да, тихая! Храпит небось как слон, – засмеялся Георгий. – Нет уж, пойду другое жилье поищу, а вы тут без меня как-нибудь.

Ирина восприняла это как должное и даже не посмотрела в его сторону. Валера бросил на Георгия быстрый благодарный взгляд.

Найти жилье оказалось труднее, чем он предполагал. Деревня Недолово находилась километрах в пятидесяти от шоссе и не была рассчитана на такое массовое нашествие, как киносъемки. Домов в ней было мало, половина из них стояли заколоченными, а в другой половине жили либо древние старушки, либо беспросветные алкаши. Дома со старушками уже разобрали другие киношники, а алкаши, мгновенно проникнувшись сознанием своей значимости, называли Георгию такие несусветные цены, словно речь шла не о запущенных развалюхах, а о московских квартирах.

– А морда у тебя не треснет? – возмутился он, услышав от очередного невменяемого хозяина, сколько тот хочет за комнату в приземистом доме, который к тому же выглядел так, словно вот-вот завалится набок.

– Морда у меня крепкая, выдержит, – заявил мужик и довольно ухмыльнулся, дохнув перегаром.

На вид ему было лет сорок, но во рту не хватало половины зубов.

– Не найдешь же никого за такие деньги, – пожал плечами Георгий. – Итальянцы в Александров уезжают на ночь или в вагончиках живут, а наши все уже расселились. Я опоздал просто, потому и ищу, – попытался объяснить он.

– Не найду – ну и на хер, – еще шире улыбнулся хозяин. – Нехай тогда хата пустая стоит. Так чего, будешь заселяться?

– Не буду, – отрезал Георгий. – Пустая так пустая. Ешь ее с маслом, свою хату!

Хозяин беззлобно матюкнулся и ушел в дом.

«Лучше под деревом буду ночевать, – сердито подумал Георгий. – Вот, елки, ценит себя народ!»

Он дошел до конца единственной деревенской улицы и остановился, как будто и вправду выбирал подходящее дерево.

«Хоть под во-он тем дубом! – подумал он. – А что, не хуже, чем в «Войне и мире».

При взгляде на огромный раскидистый дуб, одиноко стоящий у околицы, ему почему-то стало весело.

«Что-то я расфилософствовался не в меру, – подумал Георгий. – Займу пустую хату, там видно будет».

И он решительно зашагал к последнему на улице дому, окна которого были заколочены досками.

Замка на двери не было – тоже только доски. Георгий с трудом оторвал их, пользуясь, как рычагом, найденной во дворе железной палкой, с еще большим трудом открыл скрипучую дверь, и на него пахнуло нежилью, сыростью, какой-то глубокой пустотой.

Мелкий дождь все сеялся и сеялся, брезентовая штормовка давно намокла, и, когда Георгий вошел в дом, стукнувшись лбом о низкую притолоку, ему показалось, что пустота и сырость пронизывают его до самого сердца.

Дом состоял из единственной небольшой комнаты. Как только глаза привыкли к полутьме, он увидел в середине кирпичную печку с приоткрытой чугунной дверцей. Возле печки были свалены серые от времени дрова. Они занимали полкомнаты, но, видно, неизвестный хозяин не решился оставить их на дворе.

Печку Георгию топить не приходилось. Он вспомнил, что в ней должна быть какая-то вьюшка, которую нельзя закрывать раньше, чем по дровам перестанут плясать синие огоньки, а то угоришь.

«Эта, что ли? – подумал он, вытягивая из бока печки какую-то плоскую железку. – Вроде эта. Ладно, все равно деваться некуда, авось не угорю».

Дрова были сыроваты, но разгорелись сразу. Георгий присел на корточки перед открытой дверцей, приложил руки к теплому печному боку. Огонь заворожил его, он не мог отвести глаз от пламени, да его и просто разморило после суеты всего этого бестолкового дня. Почувствовав, что глаза сами собою закрываются, он прикрыл дверцу печи, поднялся и вышел на улицу.

На лицо сразу будто сырой платок накинули. Дождь не усилился, но и не ослабел; отяжелевший воздух был им пронизан и пропитан. И все-таки что-то изменилось, когда он разжег огонь в этом заброшенном доме. Та живая трепетность, которой Георгий уже и ожидать перестал, вдруг стала для него внятной и зримой. Она была во всем – и в этой тонкой дождевой завесе, и в унылой деревенской улице, и в пронзительно простых очертаниях колокольни в ее конце, и в однообразии деревьев недалекого леса, и в тихом дыхании реки под обрывом… Что-то отозвалось в его сердце на все это, и сердцу стало так странно – и больно, и счастливо.

«В горле свербит – опять простыл, – стыдясь перед самим собой этого неожиданного чувства, подумал Георгий. – Что за организм такой дурацкий!»

Он еще долго стоял на пороге, вглядываясь во что-то вдалеке, а когда наконец вернулся в дом, печка уже дышала жаром и тепло охватило его сразу, словно обняло.

Глава 13

«Дорога стелется, – думал Георгий. – Вот, значит, как она стелется. И правда, как будто ткань расстелили. По земле, по небу…»

Дорога вывела его из леса, а теперь шла через луг, и над этой пыльной дорогой в небе простиралась еще одна – бесконечная, до самого горизонта, светлая и прямая дорога из похожих на длинные ленты облаков.

Он был взволнован, растерян, ему казалось, что он все еще смотрит в визир камеры, потому и видит все так ясно, так необычно, как не видел еще никогда в жизни.

И никогда в жизни не ходил он куда глаза глядят, а теперь уже два часа шел именно так – куда вели его глаза и дорога.

Он думал только о том крошечном эпизоде, который Марио Монтале почему-то – может быть, просто из-за своего всемогущего каприза – разрешил ему сегодня снять. Да и снять ли? Может, в камере и пленки не было. Но какая разница! Камера-то была, и взгляд в нее был, и восторг перед тем необыкновенным в своей пронзительности миром, который он вдруг увидел, и ощущение, что все ему подвластно…

Всю дорогу через поле и лес Георгий размахивал руками и сам этого не замечал. А теперь, идя лугом, он просто улыбался как блаженный, то и дело цеплялся ногами за спутанные травы и видел все окружающее какими-то урывками.

Споткнувшись в очередной раз – дорога уже шла вдоль лугового склона над рекой, – он чуть не упал в густой репейниковый куст и невольно остановился, глянул вниз со склона. Стояла настоящая июльская тишина. Она складывалась из множества чистых звуков: шума реки, удивленных голосов неведомых птиц, шелеста трав и сухого громкого стрекота кузнечиков. И эти звуки совпадали со всем, что видел глаз.

И вдруг в этом слиянии звуков и цветов, в трепете прогретого воздуха он увидел девушку. Она сидела посередине луга на раскладной матерчатой табуретке, перед ней стоял этюдник, на этюднике – пестрый холст. А на холсте Георгий издалека увидел что-то такое же живое и непонятное, что видел он в траве, в реке и в небе.

Он тихо спустился вниз по склону и, остановившись за спиной у девушки, получше разглядел то, что она рисовала. Это был луг – даже не весь луг, а только его пестрый травяной покров. Пестрота его не резала глаз, а, наоборот, завораживала. Луг выглядел на картине так, будто его промыли какой-то особенной, очень чистой водой.

«Как я сегодня увидел, – неожиданно подумал Георгий. – Ну точно, когда в камеру смотрел, в ней так все и было».

Ему стало весело и легко от этого неожиданного открытия, словно кто-то прикоснулся к его плечу так нежно и влюбленно, как никто не прикасался никогда.

Он сел на траву за спиной у девушки, потом откинулся назад и, лежа на спине, стал смотреть, как меняется, еще больше проясняется под ее кистью луг на холсте. Он недавно побрился наголо – от жары, – и теперь трава щекотала его голову и хотелось смеяться.

Георгию казалось, что она не замечает его – да и как бы она его заметила спиной? – но девушка неожиданно сказала, не оборачиваясь:

– Ну?

– Что – ну? – спросил Георгий.

Ему почему-то стало еще веселее, когда он услышал ее голос, и захотелось поддразнить ее, такую сердитую.

– А ничего! – Девушка по-прежнему не оборачивалась, он видел только узелок банданы на ее затылке и узенькие, как у ребенка, плечи. – Сел – встал – ушел, вот что.

– А если не уйду? – Он еле сдерживал смех.

– Если не уйдешь… – Девушка резко обернулась, сверкнули чуть раскосые глаза. – А тогда скажи, как эти цветы называются?

– Которые? – переспросил Георгий.

– А ты что, любые знаешь? – хмыкнула сердитая девушка.

На вид ей было лет семнадцать, если не меньше. Бандана охватывала ее голову так плотно, что нельзя было рассмотреть, какого цвета у нее волосы. А глаза были черные, как узкие виноградины. Девушка встала со своей табуреточки, Георгий по-прежнему лежал на траве, закинув руки за голову, и поэтому она смотрела на него сверху вниз, однако чуть исподлобья. На ней была выцветшая ситцевая кофточка и длинная, цыганского вида юбка, сшитая из двух цветастых платков. Юбка держалась на узких бедрах с помощью лохматой ярко-красной веревки.

– Все цветы знаешь, что ли? – повторила девушка.

– Конечно. – Георгий выплюнул травинку, сел, и ее глаза сразу оказались прямо перед его глазами. – Я вообще все на свете знаю. Может, я колдун!

– Ага, Кощей Бессмертный, – кивнула она. – Ну так как? Во-он те, белые, с кисточками?

– Те? Чингисханчики, – не задумываясь, ответил он.

– Чингисханчики? – удивленно переспросила девушка. – Никогда про такие не слышала… А вот эти, сиреневые?

– Мышиные кармашки.

И тут она наконец засмеялась, и Георгий сначала улыбнулся ей в ответ, а потом засмеялся тоже. Ему понравилось, как она смеется: смотрит исподлобья, потом загорается в блестящих глазах улыбка – и постепенно расцветает…

– Врешь, – сказала девушка. – Ну и ладно! Меня Полиной зовут.

– Георгий, – представился он. – Ты на этюдах тут?

– Ага, – кивнула она. – Нас здесь целая компания из Строгановки. Приходи, мы на дачах живем, возле Махры. – В Махру, большую деревню в трех километрах от Недолова, Георгий ходил в магазин и в библиотеку. – Знаешь, где сосновый холм напротив монастыря? – уточнила Полина. – Там пансионат раньше был, а теперь заброшено все. Ну, мы и поселились. А ты чего такой взволнованный? – вдруг спросила она.

«Ничего себе! – удивился Георгий. – Неужели так заметно?»

– Да камеру первый раз в руках держал, – неожиданно для себя сказал он и тут же подумал, что это, пожалуй, будет ей непонятно – какую камеру?

Но Полина ничуть не удивилась.

– Так ты из киношников? – спросила она. – Которые «Дом с мезонином» снимают? А я думала, там только итальянцы. И что, понравилась камера?

– Очень, – кивнул Георгий. Разговаривать с этой девушкой было легко, как дышать, а почему – непонятно. – Я и раньше снимал, конечно, но совсем простенькой или на видео. А эта… Она, понимаешь, такая большая, что просто как живая.

Полина села на траву. Она смотрела на него внимательно и снова чуть исподлобья, но в этом ее взгляде Георгий уже видел все, что так быстро менялось в ней, – и серьезность, и удивление, и улыбку, и веселье.

– Как живая, – повторил он. – И все через нее живое. Как вот у тебя на картине.

Он думал, что теперь она заговорит о своей картине, как заговорила бы любая подобная ей девушка – он много их знал по вгиковскому художественному факультету. Но Полина сказала совсем другое:

– А что ты через нее увидел? Ну расскажи, расскажи!

И Георгий не понял, чего больше в этом вопросе: желания узнать, что он увидел в «живую» камеру, или просто желания его слушать.

– Если б я это мог – рассказать, – улыбнулся он. – Я бы тогда, наверно, писателем был.

– А нам и так неплохо, – заявила Полина. – У меня, знаешь, сестра учительница, она книжки все, по-моему, наизусть знает. Так вот она мне говорила, когда я еще только в художественную школу пошла, что художником лучше всего быть, потому что в жизни есть что-то, ускользающее от определения, но понятное взору.

– Как-как? – поразился Георгий. – Как твоя сестра сказала?

– Это не она вообще-то сказала, – засмеялась Полина. – Это Чехов твой сказал, она прочитала только.

– Почему мой?

– Ну, ты же фильм про Мисюсь снимаешь.

Она пожала плечами, пестрая веревочка на вороте ее блузки развязалась, и стали видны тонкие загорелые ключицы.

– Да я же не снимаю, – улыбнулся Георгий. – Кто бы мне дал фильм снимать, да еще итальянский?

Ему показалось, она хочет что-то сказать – что-то такое же простое, легкое и неожиданное, как говорила до сих пор, – но тут с вершины склона донеслось:

– Поли-инка-а!.. Ты где-е?..

– Мы же сегодня в Александров едем, фрески смотреть! – воскликнула она. – В семь автобус, а я и забыла! Бли-ин, сейчас опять заведут бодягу – в смысле, что я всех задерживаю. – Говоря это, она торопливо складывала этюдник и табуретку. – Ничего не поделаешь, коллектив, не хрен собачий.

– Давай помогу, – предложил Георгий.

– Еще не хватало!

То ли от спешки, то ли еще от чего-то она вдруг снова стала такая же резкая и настороженная, как была в самом начале. Как будто не было этих нескольких минут, когда все было совсем иначе. Хотя как – иначе?..

Полина перекинула ремень от этюдника через плечо, взяла под мышку табуреточку, подхватила холст и стала подниматься вверх по склону. Потом остановилась, оглянулась и неожиданно улыбнулась своей необыкновенной, исподлобья начинающейся улыбкой.

– Ты приходи, ладно? – крикнула она. – Мы завтра вернемся, приходи!

Она сдернула с головы бандану и помахала Георгию. Он успел увидеть, что растрепанные волосы у нее – рыжие, и ему снова стало весело.

Мелькнула пестрая юбка, качнулись высокие, еще не засеребрившиеся стебли иван-чая, и Полина исчезла за краем склона – там, где вилась по лугу светлая, неизвестно куда ведущая дорога.

Проводив ее взглядом, Георгий опять лег на траву, прикрыл глаза – и все, что происходило всего лишь час назад, снова предстало перед ним, но теперь так ясно, отчетливо, как будто он переживал каждую минуту заново, только гораздо сильнее и ярче, чем это было наяву.

«Как у Полины на картине», – на секунду мелькнуло в голове.

И он стал думать о том, каким неожиданным оказался для него сегодняшний съемочный день.

За полтора месяца Георгий привык к итальянской киногруппе и научился видеть в том хаосе, который со стороны являли собою съемки, особенный порядок и строй. И все это – и хаос, и строй – связывалось для него с оператором Марио Монтале. Даже знаменитый режиссер Корта не привлекал его внимания так сильно, как этот маленький смешной человечек.

– Ишь как ты, Гора, на него запал, – посмеивался Речников. – Другие так на иглу подсаживаются, как ты на итальянца на этого!

– Да не пойму просто, – словно оправдывался Георгий, – как это он видит все… То есть видеть-то мы все видим, а вот как он картинку делает, этого не пойму. Мне вчера Дино на монтажном столе дал посмотреть. Заколдованная какая-то картинка! Люди сидят, разговаривают, а между ними как будто нити какие-то натянуты. И слов не слышно, а все равно чувствуется, кто к кому как относится: кто любит, кто не любит… Как это у него получается, можешь ты объяснить? И ведь камера не двигается почти, практически без ракурсов он снимает! Я, Валер, в мистику не верю, но что-то он знает такое, чего никто не знает. Вокруг него как будто круг какой-то очерчен, ты заметил? И он в него всех вкруживает.

– Нимб, ясное дело! – смеялся Валера. – Да брось ты, Гора, – знает, вкруживает… Проще все, понял? Ничего он такого особенного не знает, кроме того, что и каждый башковитый мужик может узнать. А картинку он делает так, как может, и больше ничего. Ну, просто по-другому не умеет, а почему – и сам небось не объяснит. Талант – это ж как инстинкт, дело нутряное.

Георгий понимал, что Валера прав. Он и сам уже догадался, что в технической стороне дела – в том, например, как работают осветительные приборы, – можно разобраться довольно быстро. Ассистентская группа Монтале делала примерно то же, что делал Георгий на учебной студии, помогая Речникову, или когда сам снимал фотоэтюды по свету. Конечно, мощные итальянские прожекторы не сравнить было со вгиковскими, и назывались они необыкновенно – «Джотто», «Леонардо», «Рембрандт»… Но тайна была не в них, и тайны было не разгадать. А уж тем более ему, «старшему помощнику младшего дворника», как называла такую должность, какая была у него в съемочной группе, его мама.

На должность Георгию было наплевать, самолюбие его не мучило, но руки чесались страшно. Он с завистью смотрел на тех ассистентов, которым Монтале что-то объяснял и показывал, он пытался представить картинку, которая открывалась им в визир камеры, и от неосуществимости этого представления у него аж зубы сводило.

Он пытался что-то делать на съемочной площадке, кроме «подай-принеси», но его попытки выглядели такими жалкими, что ему становилось смешно и грустно.

И этот день – долгий, по-июльски просторный и однотонный – не обещал неожиданностей. Снимали сцену на веранде дома с мезонином. Георгий знал, что Монтале давно ждал такого дня, какой наконец выпал сегодня. Легкие, почти прозрачные облака скрыли солнце, и поэтому все было освещено ровным, рассеянным светом. То изображение, которое должно было при этом получиться, называлось «нотан». Георгий видел его в нескольких фильмах, и оно казалось ему вялым. И все же он чувствовал, что Монтале прав: для того чтобы показать бесконечный, прекрасный в своей праздности летний день, нотан подходил лучше всего.

Итальяночка Джулия, игравшая Мисюсь, была так трогательно хороша, что вызывала умиление у деревенских женщин, приносивших киношникам молоко и ягоды.

– Худышечка такая, в чем душа держится, – говорила в обеденный перерыв старушка Ульяна Фоминична, подавая Джулии блюдце свежего желтоватого творога. – Кушай, кушай, Юленька, а то одни глаза торчат, как, прости господи, у обезьяны.

Огромные глаза светились у Джулии сами собою, без всякой подсветки; Мисюсь словно с нее и была Чеховым написана.

Сцена была давно отрепетирована и теперь игралась легко и точно. Джулия – Мисюсь сидела с книгой в глубоком кресле, не доставая ногами до прогретого деревянного пола веранды, вокруг нее кипел спор о народном благе, а она лишь изредка вскидывала свои прекрасные глаза на актера, который играл главного героя-художника, и взгляд у нее при этом был рассеянный и влюбленный. От того, что говорили по-итальянски, эта сцена казалась Георгию особенно выразительной: слов как будто и не было, только взгляды, жесты, только неуловимые нити чувств – все то, что и казалось ему главным.

Он видел, что и Монтале доволен не меньше, чем режиссер. Он даже дал второму оператору отснять два дубля, что было у него признаком особенного благодушия. Осталось снять последний кадр – когда художник уходит, а Мисюсь смотрит ему вслед. И вот тут Георгий увидел, что Монтале забеспокоился. Он то и дело останавливал съемку, что-то объяснял ассистентам, и его всегда выразительные жесты были на этот раз сердитыми.

«Чего это он? – удивленно подумал Георгий. – Ведь вроде все как было».

И тут он догадался! Конечно, в этом последнем кадре все не должно было оставаться таким же, как на протяжении всей сцены! Не должно было больше быть этого рассеянного однообразного света. Точнее, все могло утонуть в нем, но глаза Мисюсь, наоборот, должны были засиять во всю силу, пронизывая тонкую пленку обыденности.

Уже здесь, в Недолово, Георгий несколько раз перечитал «Дом с мезонином» и отлично помнил этот эпизод. Ему даже казалось, что у Чехова прямо так и написано – про сияющие вслед художнику глаза Мисюсь… Но, может быть, это только казалось, что так и написано, а на самом деле об этом надо было догадаться самому, а Монтале не догадывался, но чувствовал какую-то неточность и потому нервничал.

Он разговаривал о чем-то с режиссером, они, кажется, спорили, и Георгий видел, что Корта не понимает, чего добивается оператор.

Георгий почувствовал, что не может справиться с тем свербящим нетерпением, которое просто жгло ему грудь. Поколебавшись еще несколько секунд, он поднялся на веранду и, стоя в двух шагах от Марио Монтале, сказал переводчице Рите:

– Ты переведи… Переведи ему, что по-другому тут надо со светом.

– Да ну тебя! – махнула рукой Рита. Пока итальянцы выясняли отношения, она одну за другой бросала в рот клубничины из глубокой тарелки, которая стояла на перилах веранды. – Тебе что, больше всех надо? Сами разберутся, не маленькие. Закругляться пора – и в речку. Жарища какая, у меня уже ляжки слипаются!

Наверное, Монтале был восприимчив к языкам. Или просто успел выучить важное слово «свет» по-русски. Во всяком случае, он быстро обернулся и переспросил, сверкая яркими черными глазами:

– Свет? Какое надо свет?

– Ну, – вздохнула Рита, – говори, какое, раз делать тебе нечего.

– Да насчет света он и сам поймет, – быстро сказал Георгий. – Ты скажи: надо, чтобы глаза у Мисюсь светились, а всего остального вообще не было бы видно. Даже лица чтоб не было видно – только глаза. Значит, весь свет оставить рассеянный, а глаза сделать рисующим. Ну, рембрандтовским, – слегка смущенно объяснил он.

Сердце у него колотилось так быстро, как будто от каждого слова зависела вся его жизнь. Хотя как его жизнь могла зависеть от Марио Монтале?

– Рембрандт? – быстро переспросил оператор. – Глаза – Рембрандт?

– Да, да! – закивал Георгий, зачем-то тыча пальцем в собственные глаза.

– Да погоди ты, сейчас переведу, – засмеялась Рита. – Без глаз же останешься!

Георгий открыл глаза. Облака над ним уже не были похожи на дорогу – они разлетелись по широкому небу, и только одно висело над лугом, чуть позолоченное заходящим солнцем. Облако было похоже на удивленный глаз, и этот глаз смотрел сверху прямо на Георгия. Но не успел он почувствовать этот необыкновенный взгляд, как и последнее облако, словно птица, полетело, мгновенно меняясь, к далекому горизонту.

Он почувствовал, что продрог. Здесь, в Недолово, всегда так было: только что стояла жара, земля дышала впитанным за день теплом, но, как только день начинал клониться к вечеру, оказывалось, что на самом деле это тепло было неглубоким и не проникало даже до корней травы.

Он встал, огляделся, на всякий случай взглянул вверх, на облако, но оно уже исчезло совсем – убежало куда-то.

«Как Полина», – вспомнил Георгий и улыбнулся этому воспоминанию, такому мимолетному и неожиданно привязчивому.

Когда он вернулся в деревню, в доме было тепло, он даже печку не стал растапливать. Вообще, дом этот оказался совсем не таким, каким выглядел сначала – не сырым и не стылым, а ладным, отлично приспособленным для житья. Георгий опасался, что вот-вот появятся хозяева и выгонят его. Поэтому, когда дня через три после его вселения кто-то тихо постучал в дверь, он насторожился. Но дверь не распахнулась, как он ожидал, только повторился стук, осторожный и робкий. «Странно, открыто ведь», – подумал он, выходя в тесные сени.

За дверью стояла женщина – он сразу понял, что здешняя, деревенская. Шел дождь, и на ее голову был накинут капюшон вылинявшей болоньевой куртки.

«Как принцесса на горошине», – подумал Георгий, хотя меньше всего эта женщина была похожа на принцессу.

Определить, сколько ей лет, было невозможно. Невозможно было даже понять, молодая она или не очень. Видно было, что не старая, но точнее… Точность ее возраста была съедена однообразной жизнью, из-за которой весь ее облик тоже сделался каким-то однообразным, невнятным. Но в ее простом блеклом лице Георгий почувствовал что-то тихое и ясное.

– Здравствуйте, – сказала она, снизу вверх глядя на него. – Вы простите, что побеспокоила…

– Заходите, заходите, что ж вы стоите на дожде? – пригласил он.

Войдя в дом, женщина откинула капюшон и обвела взглядом комнату.

– Прибрались вы уже, – сказала она. – А я-то извиниться пришла.

– За что? – удивился Георгий. – Я думал, вы хозяйка, выселять меня пришли.

– Нет, – улыбнулась женщина. – Я не хозяйка. Мила меня зовут.

Имя тоже очень подходило к ее облику – так же, как и едва заметная улыбка.

– А меня Георгий, – кивнул он и замолчал, не зная, что еще сказать. – Да вы садитесь, – спохватился он. – Чаю попьете?

– Спасибо, не буду вас затруднять, – отказалась она. В этих ее словах, а главное, в интонации, с которой они были произнесены, послышалось неожиданное изящество. – Я думала, может, вы к нам перейдете…

– К вам? – удивился Георгий. – Почему к вам? И к кому – к вам?

– Да муж сказал, вы насчет комнаты к нам заходили, – объяснила она. – Мы через три дома от вас живем, помните? Я в больнице лежала, в Александрове, а он вам отказал не подумавши. Я только сегодня вернулась, – добавила она.

– Вот тот, щербатый – ваш муж? – поразился Георгий. – То есть, в смысле… – тут же смутился он. – Да, я заходил. Но я, знаете, потом сразу этот дом нашел. Ну, он открытый стоял, я и подумал, что… Если нельзя, я освобожу, конечно. Но не хотелось бы. Я уже и привык как-то, – улыбнулся он.

– Почему же нельзя? – Мила улыбнулась в ответ, и Георгий увидел, что сбоку у нее не хватает зуба.

Ему стало стыдно, что он назвал ее мужа щербатым. Ему вообще сразу стало стыдно перед ней, хотя и непонятно было, за что.

«Еще про народ чего-то там рассуждал! – сердясь на себя, вспомнил он встречу с ее мужем. – Какой народ, при чем народ? А она тогда кто? А я?»

– Вы не беспокойтесь, живите тут, если по душе пришлось, – сказала Мила. – Хозяйка еще прошлый год умерла, а сын ее, Сашка, в Александрове живет. Он и был-то последний раз на похоронах только. У него женщина в Александрове, – зачем-то объяснила она. – Не жена, а так живут. Конечно, если выгонит она его, он сюда приедет. Куда ему еще деваться, пьянице?

– Ну, может, еще месяц-другой не выгонит, – улыбнулся Георгий. – Так и доживу до конца съемок.

– Может, и не выгонит, – кивнула Мила. – Мы, бабы, терпеливые.

– А вы… – начал Георгий, но закашлялся: все-таки дом прогрелся не в первый день, и он, как обычно, успел простудиться.

– Простыли вы, – покачала головой Мила. – Пришли бы к нам в баню, мы по субботам топим. Теперь будем топить, – уточнила она. – Без меня-то Коля ничего не делал, пил только. А теперь я с больницы вернулась, буду топить.

Ее лицо выглядело таким бесплотным, таким прозрачным, что казалось, оно насквозь просвечивается даже тусклым светом единственной лампочки, висящей под низким потолком, – просвечивается так же, как негустые ее светло-русые волосы. Словно струна была в ней натянута, и Георгий почувствовал, как сердце его отзывается какой-то неловкой жалостью на почти беззвучное подрагивание этой струны.

Из-за неловкости он всегда делал или говорил что-нибудь такое, от чего эта неловкость только усиливалась.

– Вы вылечились уже? – ляпнул он и тут же прикусил язык.

– Ой, не знаю, как и сказать. – Мила, к счастью, никакой бестактности в его словах не расслышала. – Мне же двадцать пять уже, восемь лет замужем, а родить никак не могу. От этого и лечилась. А вылечилась или нет, кто его знает?

– Вам, наверное, в санаторий надо поехать, – зачем-то посоветовал Георгий. – Есть же такие санатории – грязи всякие…

«И про козла этого забыть хоть на месяц, – подумал он. – Глядишь, и родила бы».

– Какой там санаторий! – махнула рукой Мила. Кажется, она была слишком бесхитростна, чтобы заметить двусмысленность его слов. – Меня вон две недели только не было, а Коля сколько всего с дому пропил! Спасибо, соседка приглядывала как могла, а то бы из мебели один подоконник остался. Она и корову доила. Вы берите у нас молоко, – предложила она. – Я чисто дою, не беспокойтесь, и денег много не возьму. Творог делаю тоже, масло сама сбиваю. Берите!

– Спасибо, – кивнул Георгий. – Я люблю молочное, все буду брать.

– Вам надо, – серьезно сказала Мила. – Вон вы какой большой. Ну, заходите, как время будет.

Она снова накинула капюшон и вышла в сени. Георгий проводил ее до порога и долго еще смотрел вслед, хотя ее давно уже не было видно сквозь пелену дождя. Он не знал, что делать с непонятной своей жалостью к этой женщине с прозрачным лицом и виноватым взглядом.

Солнце опустилось совсем низко, повисло прямо перед окном. Комната наполнилась золотым вечерним светом, в котором покой смешивался с почти неуловимой тревогой.

«Ускользающее от определения, но понятное взору… – вспомнил Георгий, и Полина как будто опять мелькнула перед ним и улыбнулась, исподлобья глядя черными своими глазами. – Где это у Чехова такое написано?»

Он сел на лавку у окна, положил на подоконник книгу и забыл обо всем.

Те слова он так и не нашел, но нашел другие.

«Огни были неподвижны, – читал Георгий при последнем свете вечернего солнца. – В них, в ночной тишине и в унылой песне телеграфа чувствовалось что-то общее. Казалось, какая-то важная тайна была зарыта под насыпью, и о ней знали только огни, ночь и проволоки…»

Эти слова, написанные сто лет назад, вдруг открылись ему во всей их живой простоте, открылись так ясно, словно та самая важная тайна жизни стала понятна и его взору – понятна без слов. Это было то самое, что он увидел сегодня в визир камеры, что было на Полининой картине и в ее улыбке, – и Георгий засмеялся от счастья, которое коснулось его так неожиданно и необъяснимо.

Глава 14

– Об этом, Гора, обычно на пятом курсе задумываются. – Валера не отрываясь смотрел на поплавок, и поэтому казалось, что он не с Георгием разговаривает, а так, произносит нечто в пустоту. – А на первом-втором у всех крыша едет, все гениями себя считают. Думают, перед ними все открыто, и что закрыто – то тоже открыто. А ты вот… То ли время такое ускоренное, то ли ты из молодых, да ранний.

– Какая разница, я или время? – пожал плечами Георгий. – Факт, что задумался. И ничего светлого впереди не вижу.

– Это-то понятно, – кивнул Валера. – Ну, положим, тебе с мастером не повезло. У Муштакова в Голливуде интерес наметился, ему не до вас. Конечно, со второго курса вас по-любому натаскивать начнут, но с мастером было бы лучше. А с другой стороны, ты за это лето и сам натаскался неплохо. Зря, что ли, Монтале к тебе проникся?

Валера наконец отвел взгляд от поплавка и подмигнул Георгию.

– Дальше-то что? – тихо сказал тот. – Не будет ведь у меня этого ничего, вот же я о чем думаю… Проникнуться-то он, может, и проникся, но в Италию не повезет же с собой. Да возле него своих молодых-перспективных толпа крутится! Хоть Дино тот же. Это ж замкнутый круг, Валера, чего до пятого курса ждать, когда и на первом дурак бы не догадался?

– Дураки вообще ни о чем не догадываются, – усмехнулся Речников. – Ни на первом, ни на пятом. Думаешь, я сам об этом не думаю? Даже больше, чем ты, меня-то и время покруче поджимает. Ну, положим, я понимаю, что уже могу что-то толковое снять. Но это же еще доказать надо! А чтобы доказать, надо поиметь возможность доказать. А чтобы поиметь возможность, надо доказать… Или просто деньги на стол положить: сам плачу – сам снимаю.

– Я и говорю, замкнутый круг.

Георгий выплюнул травинку, встал.

– Ну чего вскочил, чего? – зашипел Валера. – Башкой рыжей маячишь, всю рыбу распугаешь. Вон, тень до того берега от тебя, как от дуба!

– Да нет тут рыбы, – сказал Георгий. – Одну плотву пацаны ловят, верхоплавку. Нерыбная река эта Молокча. Ты лучше в лес сходи. Говорят, грибов много в этом году.

– Тебе, конечно, раз не осетр, так уж и не рыба, – проворчал Валера. – Сам ходи в свой лес, если спину ломать охота. Шпана азовская!

Георгий только улыбнулся. Валера был фанатом рыбалки, здесь, в Недолово, он отправлялся на реку каждый вечер, и его ничуть не смущало то, что он приносит домой по три-четыре плотвички или окунька, навлекая на себя насмешки Ирины. Георгий не то чтобы считал рыбой только осетров – он и ловил-то их всего несколько раз, когда его брал с собою в море сосед-браконьер дядя Паша, – но все-таки, конечно, привык к настоящей рыбалке и настоящей рыбе. Все таганрогские пацаны с самого детства ловили кефаль и судака, отплывая на лодках далеко от берега, и он не был исключением.

Мимолетное воспоминание о море легонько кольнуло сердце, но тут же исчезло. В этих тихих лугах, у безрыбной, но чистой и прекрасной реки, над которой стояла на высоком берегу церковь, обо всем вспоминалось легко и ясно.

– Я забыл, молоко берете вы сегодня? – спросил Георгий. – Я к Миле сейчас, могу ваше тоже взять.

– Черт его знает, – пожал плечами Валера. – За этим Ирка следит, я не вникаю. Не бери в голову, надо будет – сама сходит. Все-таки, знаешь, баба есть баба, ей главное, чтоб при мужике быть, а уж тогда она ко всему приспособится. Кто б подумал, что Ирка в деревне три месяца выдержит? А ничего, даже творог делать научилась. Недовольна только, что растолстела. А по мне так и ладно, на доске я и в гробу полежу.

Георгий пошел к Милиному дому сразу, не заходя к себе. Солнце уже зашло, и близость осени особенно чувствовалась в сумерках – что-то утонченное, совсем уж неназываемое появилось в неярком пейзаже.

Сегодня должен был сниматься ночной эпизод «Дома с мезонином» – когда грустной августовской ночью Мисюсь шла рядом с художником по ночной дороге и старалась не смотреть на небо, потому что боялась падающих звезд.

Георгий шел к деревне – уже был виден вдалеке его дом, последний на улице, – и думал, как он снимал бы все это: и ночную дорогу, и луну, покрытую багровым облаком, и темные поля. Монтале действительно «проникся» к нему – во всяком случае, часто подпускал к камере, давал снимать отдельные кадры, а однажды, глядя, как Георгий возится с прожекторами, пытаясь добиться нужного светового эффекта, что-то сказал режиссеру, и Рита потом, улыбаясь, сообщила:

– Знаешь, что он Корте сказал? «Этот парень держит будущее в голове и в руках». Так что брависсимо, бамбино!

– Его бы слова да богу в уши, – усмехнулся тогда Речников. – Или хоть спонсору какому.

Георгий торопился: хотелось есть, а еда вся кончилась, он собирался сварить кашу и напиться молока, и надо было успеть это сделать до ночных съемок.

Он еще издалека услышал в Милином доме какой-то шум – даже не шум, а грохот.

«Милый бранится-тешится, – подумал он. – Банки бы с молоком не перебил, а то и пожрать не доведется».

Шебутной Колька Баканов любил спьяну крушить все, что попадалось под руку, но гнев его не выходил за порог дома. Обычно он возбуждался ближе к вечеру, как раз когда Георгий приходил за молоком. Георгий стучал в окно, и Мила выносила ему банку во двор, каждый раз отводя глаза, хотя, казалось бы, давно уже должна была перестать стыдиться своего супруга.

Но на этот раз все получилось иначе.

Когда Георгий подошел к покосившемуся забору бакановского двора, дверь дома распахнулась и из нее выпала Мила. Именно выпала – вылетела спиной вперед, упала, глухо ударившись о землю, и осталась лежать. Дверь тут же захлопнулась так яростно, что звякнули стекла в окнах.

– Мила! – Георгий распахнул калитку и, в два шага миновав двор, наклонился над ней. – Живая вы? Что с вами?

Он хотел приподнять ее, но подумал вдруг, что делать этого, может быть, не надо. Однажды его одноклассник Сережка упал с крыши гаража, стоявшего вплотную к школьному забору, вот так же точно упал, на спину, все бросились его поднимать, а врач «Скорой» сказал потом, что этим только навредили: у Сережки оказался поврежден позвоночник, и трогать его было нельзя.

Георгий бестолково разводил руками, сидя на корточках рядом с лежащей Милой. Ее тонкие светлые волосы разметались по земле вокруг головы, лицо, всегда бледное, теперь и вовсе казалось синеватым, глаза были закрыты, из угла рта тоненькой струйкой текла кровь. Он присел рядом с нею в прибитую дворовую пыль и все-таки приподнял ее голову, положил себе на колено, провел пальцами по лбу. Руки у него дрожали.

– Мила, – попросил он. – Мила, хоть глаза откройте, ну пожалуйста…

Сначала дрогнули ее губы, потом светлые редкие ресницы, потом медленно, словно нехотя, приоткрылись глаза. Несколько секунд она непонимающе смотрела на Георгия, потом оперлась локтем о землю и, оторвав голову от его колена, огляделась вокруг.

– Что это я? – с трудом выговорила она. – Господи, извините… Да как же это я?

Она всегда говорила Георгию «вы», и он уже перестал удивляться Милиной деликатности, такой неожиданной при ее молодости и простоте.

– Извините, – повторила она, садясь, и тут же поморщилась от боли. – Ох, голова-то как…

– Спина не болит? – спросил Георгий. – Вы так упали… Затылком ударились, да?

– Сейчас, сейчас молоко вам вынесу, – вместо ответа быстро сказала Мила. – Я приготовила там, в сенях, парное, полчаса как подоила.

– Я сам возьму, – сказал он, вставая и отряхивая джинсы. – Скажите, где.

Он не хотел расспрашивать ее о том, что случилось. И так все понятно, и зачем ввергать ее в еще большее смущение? Но идти ей сейчас в дом было ни к чему: оттуда доносился грохот и пьяный неразборчивый крик.

– Может, вы у меня сегодня переночуете? – предложил Георгий. – Я на работе буду всю ночь, – добавил он.

Последней фразы Мила, наверное, не услышала. Дверь дома распахнулась, чуть не слетев с петель, и на пороге показался ее муж.

– Что, новый ебарь пришел? – заорал он. – Не всем еще дала, сучка?! Принесешь выблядка от хера московского, а Колька корми?! А ну, пошла в хату!

Он качнулся вперед, подошел к сидящей на земле жене и, наклонившись, схватил ее за руку. Мила поднялась и, не пытаясь освободиться, сама потянула Кольку к дому.

– Пошли, Коля, пошли, – торопливо пробормотала она. – Зачем на людях-то? Стыдно же, Коля!

– Кого мне стыдиться, я на своем дворе! – гаркнул тот. – Моя жена, чего хочу, того и делаю!

При последних словах он зыркнул на Георгия. Если бы не этот взгляд его налитых пьяной злобой покрасневших глаз, может быть, Георгий сдержался бы. Из жалости к Миле, из простой логики: ну, не сдержится он сейчас, а дальше-то что, кому от этого польза? Но этот пьяный взгляд, но хозяйский рывок, от которого Мила охнула и снова чуть не упала…

– Я тебе сейчас покажу жену… – бессмысленно процедил он сквозь зубы и, ничего больше не говоря, чувствуя только, как заливает его горячей волной неудержимая ярость, одной рукой придержал Милу за плечо, а другой, резко выбросив кулак, ударил Кольку в лоб.

Георгий всегда стеснялся драться – просто потому, что ни разу еще не встретил соперника, который был бы хотя бы одного с ним роста. Да еще эти плечи широченные, накачанные волнами и веслами… Он и сейчас ни за что не ударил бы щуплого Кольку Баканова, если бы способен был думать. Но эту-то способность Георгий как раз и утратил.

От его удара Колька выпустил Милину руку, отлетел назад и впечатался в бревенчатую стену дома. Голова его резко откинулась, ударилась об оконное стекло, и стекло разлетелось со звоном, который показался Георгию оглушительным. Он медленно опустил руки – и правую, до сих пор сжатую в кулак, и левую, которой держал Милу за плечо. Колька сидел у стены, раскинув ноги, и смотрел перед собой, непонимающе моргая. Из носа у него текла кровь.

«Почему из носа? – мелькнуло в голове у Георгия. – Я же в лоб…»

– Напрасно вы, – тихо сказала Мила.

Можно было ожидать, что она бросится к мужу и запричитает – во всяком случае, именно так обычно выглядели подобные сцены в каких-то фильмах, которые Георгий не мог теперь вспомнить. Но она стояла неподвижно, смотрела, как Колька размазывает по лицу кровь, и взгляд у нее при этом был странный: горестный, покорный и ненавидящий – все вместе.

– Напрасно, – повторила она. – Его не исправишь, а деваться мне от него некуда. Дом – не квартира городская, не поделишь.

Она сказала то, что Георгий и сам знал, но, когда это было сказано вслух, да еще так спокойно, что-то взорвалось у него в груди. И то, что хлынуло при этом взрыве из сердца в голову, было горячее и сильнее ярости, которая охватила его при виде пьяного Колькиного куража…

Он резко повернулся к Миле и, схватив ее за плечи, сжал их так, что больно стало пальцам.

– У тебя одна жизнь! – крикнул он, глядя в ее глаза, которые оказались теперь прямо перед его глазами. – Одна! Ты для этого на свет родилась?! Для этого?! Дом!.. Да лучше под забором сдохнуть! Дура!

Мила не вскрикнула, хотя он сдавил ее плечи сильнее, чем тисками. Она прямо смотрела в его глаза – Георгий не видел, конечно, что они из светло-карих стали серыми, словно все стальные лепестки, о которых когда-то говорила Марфа, всплыли в них одновременно. В Милиных глазах не было ни испуга, ни обиды – только странная и страшная загадка, разгадать которую он не мог.

Все это длилось несколько секунд, не больше. Георгий медленно разжал руки, и Мила чуть не упала – оказывается, он приподнял ее над землей.

– Простите, – пробормотал он. – Правда, не надо было…

И, махнув рукой, не оборачиваясь, быстро пошел со двора.

Съемки закончились под утро, уже и небо посветлело, хотя долгие летние дни с ранними рассветами были позади и ночи уже стали по-осеннему сырыми и темными.

Георгий ушел сразу после съемок, хотя Валера предлагал посидеть у них с Ириной, отметить удачную работу и даже намекал, что неплохо бы позвать самого Монтале – вдруг согласится?

«Надо было все-таки посидеть, – подумал Георгий, уже подходя к своему дому. – Кончится ведь все скоро, последние дни остались».

Он почти не удивился, когда чья-то тень отделилась от бревенчатой стены, как только он отворил калитку. Тень была светлая, хотя и непонятно было, как может быть светлой тень, да еще в почти полной темноте.

– Мила? – спросил он. – Я хотел завтра к вам зайти. Извините, пожалуйста, сам не знаю, как все это получилось. Как он, ничего?

– Ничего, – кивнула она. – Что ему сделается? Его однажды в Александрове палками железными побили, и ничего, даже переломов не было. Пьяных бог любит.

Георгий только вздохнул. Ему не хотелось думать о Миле и обо всем, что произошло сегодня вечером. Особенно сейчас не хотелось, после работы, от которой до сих пор звенело все тело, как после ночи с женщиной. Все, что было связано с Милой, с ее нелепой и убогой жизнью, словно гасило его душу, и он инстинктивно отшатывался от этой прозрачной, как призрак, печальной женщины.

– Я молоко принесла, – сказала Мила. – Вы же не взяли сегодня. Голодный, наверно, на работу пошли из-за дурня моего.

– Да нет, ничего, – махнул рукой Георгий.

Он и правда забыл про голод еще вечером, а во время съемок вообще никогда не думал ни о чем подобном.

– Вы не расстраивайтесь из-за меня, – попросила Мила. – Что ж теперь, такая, значит, судьба. Я понимаю, понимаю, – торопливо добавила она. – Вы во всем правы, что сказали. А только это вы для себя правы, понимаете? Это вы лучше под забором бы, чем так… А мне дорожка от рождения такая проложена, ничего уж тут не поделаешь. Не родился про меня другой мужчина, а сама я никчемная, и для чего мне с жизнью-то бороться за себя?

Она поправила волосы, но как-то странно поправила – не убрала со лба, а, наоборот, сдвинула их к самым бровям. Георгий только теперь заметил синяк у нее над переносицей.

– Ничего, ничего, – повторила она и неожиданно погладила его по руке. – Дай вам бог счастья. А на такое, как со мной было, внимания не надо обращать. Такого в жизни много – видно, так оно и должно быть.

– Не могу я, Мила! – Георгий почувствовал, как снова начинается опасная дрожь в груди. – Вы простите, но даже не из-за вас – я же понимаю… Я из-за себя. Я когда вот такое вижу, мне ничего не хочется, понимаете? Я смысла тогда не вижу ни в чем!

Она посмотрела недоуменно, и Георгий замолчал, словно споткнулся. Как было объяснить ей то, что он и сам для себя не умел назвать ясными словами? Как было сказать, что он перестает понимать, зачем нужно все, что дрожью проходит по его душе – вот как сегодня во время съемок? Зачем Чехов, и Мисюсь, и звезды, ярко блестящие в ветках деревьев, и живой, промытый оптикой мир, который он видит через визир кинокамеры? Зачем это все существует на свете, если, выходит, большинству людей оно совсем не нужно?

Он почувствовал неожиданную злость на эту женщину. Зачем жизнь прибила его к ней на короткий миг, зачем заставила услышать ее покорный голос и увидеть безнадежную тоску в ее глазах? Чтобы показать свою страшную силу? Зачем вообще жизнь вот так вот прибивает его к каким-то людям, которым он совсем не нужен, – к женщинам, которые хоть и дарят ему мимолетное счастье, но тут же исчезают, к мужчинам, которые манят его какими-то несбыточными мечтами, а потом равнодушно проходят мимо?

– Я просто не знаю, как мне жить, – тихо произнес он.

Мила смотрела на него, не отводя блестящих глаз, и Георгий понял вдруг, что этот блеск – просто слезы. Он впервые видел, как она плачет – без всхлипов, одним только этим печальным блеском.

– Дай вам бог счастья, – повторила она. – У вас силы так много, пусть вам бог поможет ее не растерять.

И, не добавив больше ничего, она пошла к калитке. Георгию показалось, что калитка даже не открылась, пропуская ее. Словно, пожелав ему божьей помощи, эта женщина истратила последние свои силы и стала совсем бесплотной.

Часть вторая

Глава 1

– В общем, если б не жена, я бы еще очень хорошо подумал сюда перебираться. Понтов много в вашей Москве! А дешевые понты дорого стоят. – Матвей налил себе еще «Зубровки», но не выпил, а только покрутил зачем-то рюмку в руке. – Ну, как говорится, чего хочет женщина – хочет бог.

– Да ладно! – хмыкнул Федька. – То есть в Москву тебе, конечно, перебираться надо, это без вопросов. Но насчет женщины и бога – сильно преувеличено. Послушать, так бог хочет брюлики и замуж! А насчет понтов… Это тебе, Матюха, сгоряча показалось. Москва, конечно, городок неласковый, не для души, но вот понтов в ней немного, а дешевых так и вовсе почти нету. И не делай такой вид, как будто ты в корень зришь, – добавил он, встретив насмешливый Матвеев взгляд. – Дешевки всякой, которая пальцы веером, это да, хватает. Так ведь ее и везде хватает, у вас в Иркутске нету, что ли? А я про Москву по сути говорю, да, Жорик?

Федька взглянул на Георгия, словно ожидая поддержки, хотя всегда говорил то, в чем и без поддержки был уверен.

Они сидели в этом необычном ресторане на Преображенке уже второй час, и выпито было немало, и разговор пошел более страстный, чем требовалось для того, чтобы просто выяснить пожелания клиента. Вот этого клиента, Матвея Казакова, сибирского лесопромышленника, как он не без щегольства представился Георгию при знакомстве.

Это Федька придумал, повести его в охотничий клуб.

– Конечно, лучше бы без фокусов, в «Метрополь», – еще вчера сказал он Георгию. – Но без штанов остаться ради пыли в глаза – это дулю ему с маком. А там, люди подсказали, хорошо можно посидеть. Туда охотники дичь сдают, – объяснил он. – Работодатель мой прежний всегда клиентов в этот клуб водил: и впечатление производит, и цены сравнительно божеские. А что не в центре – ничего, пускай привыкает сибиряк, что Москва большая.

Цены, которые тогда же назвал Федька, показались Георгию вовсе не божескими, а запредельными, но Казенав разъяснил ему, что пора перестать сравнивать с рюмочными и сосисочными, а про вгиковский буфет вообще следует забыть.

Головы лосей и кабанов, развешанные по стенам, перемежались фотографиями каких-то неведомых охотников с солидными трофеями – с теми же лосями, кабанами и даже почему-то с акулами. Георгий заметил и фотографию космонавта в скафандре – наверное, постоянного здешнего посетителя.

На небольшой подставке было укреплено чучело вальдшнепа, и он вспомнил чеховское письмо, прочитанное летом, о том, как художник Левитан подранил вальдшнепа, а потом они с Чеховым оба не могли добить птицу, только смотрели на ее большие черные глаза и прекрасную одежу… Наконец вальдшнеп все-таки умер, и одним красивым, влюбленным созданием стало меньше, а два дурака вернулись домой и сели ужинать.

Он часто вспоминал теперь чеховские строчки, кстати и некстати; впрочем, всегда оказывалось, что кстати.

Разгорался огонь в камине, и сложенные рядом березовые дрова выглядели как-то особенно свежо и радостно. Легко здесь было забыть, что на улице ноябрь, промозглый и смутный, и что на сердце такая же смута, как на улице.

Меню, поданное миловидной официанткой, и в самом деле производило ошеломляющее впечатление.

– А рысь разве можно есть? – спросил Георгий, пока Федька с Матвеем изучали карту вин.

Девушка сморщилась так, как будто ее спросили, можно ли есть мышей.

– Я бы не ела, – сказала она. – Это же кошка! Но люди заказывают.

– И какая она на вкус? – заинтересовался Георгий, подумав, что не стал бы есть кошку даже сейчас, когда пришлось перейти почти на хлеб и воду.

– Да, говорят, сладковатая такая, на медвежатину похожа.

– А медвежатина какая? – улыбнулся Георгий.

– А вы попробуйте, – посоветовала официантка. – Есть скоблянка из медведя с белыми грибами. Будете?

– Они, девушка, барсучатину возьмут, – насмешливо произнес Матвей. – Или вот сурка тушеного. Как, Федор, возьмете сурка? Или вы с дружком бобрятину предпочитаете?

– Мы дикую утку под ореховым соусом возьмем, – спокойно ответил Федька. – И паштет из кабана с клюквой. Люди мы простые, любим здоровую пищу.

Наверное, из-за этого и возник разговор про московские понты, и из-за этого Матвей Казаков взволновался несколько больше, чем можно было ожидать от «сибирского лесопромышленника».

Он понравился Георгию сразу и с каждой минутой нравился все больше. По тому, как он сидел, положив большие руки на темный дубовый стол, как смотрел на собеседника – без дурацкого прищура или ухмылки, изучающе и прямо, по тому, как спрашивал и отвечал, – по всему этому чувствовалось, что он ясно осознает свое место в этом мире и свои возможности. У него был взгляд человека, немного больше, чем надо, уверенного в себе, но и других не считающего быдлом.

Впрочем, Федька, похоже, не слишком вдумывался в чувства клиента. Он быстро и без труда выудил из Казакова вполне предсказуемый биографический набор: что тот вышел в бизнесмены из комсомольских работников, что дело у него в Иркутске и окрестностях стабильное, «насколько вообще может быть что-то стабильное в наше время и в нашей стране», и пора это дело «переводить в другой масштаб», да и жена рвется в столицу, и дети подросли, надо их в хорошую школу пристраивать, а там и университет не за горами.

– Короче, ребята, нужна большая квартира на Патриарших прудах, – заключил он. – На Патриках – так у вас тут, кажется, называют?

– Еще говоришь, в Москве понты, – усмехнулся Федька. – А квартира на Патриках – это не понты твои колхозные? Привезешь небось бультерьера и будешь его в московском дворике выгуливать, старушек пугать. А в квартире евроремонт забацаешь и пейзажи развесишь, по килограмму краски на каждом. Недавно по ящику показывали, – повернулся он к Георгию, – один вот такой же точно в Питере квартиру Зинаиды Гиппиус купил. Ту, в которой и Бродский жил, при совке она коммуналка была. Один в один так и есть: где можно и где нельзя золотом обляпано, пейзажи дорогостоящие поразвешаны. Жаль, сортир не показали – зуб даю, унитаз тоже золотой. И туалетная бумага с монограммами.

– Ты к чему это мне говоришь? – Лицо Матвея мгновенно залилось краской.

– К тому, что к Москве прислушиваться надо, – спокойно ответил Казенав. – И понимать, что не все ты тут за деньги купишь. Хотя и многое. Да не стремайся ты так, – примирительно добавил он. – Сделаем тебе хату! Может, и не на Патриках, так ведь если без понтов, это и не обязательно. Тебе земляк твой все рассказал? Насчет расценок за услуги, насчет сроков, когда чего проплачивать? – мимолетным тоном поинтересовался Федька. – Могут быть, конечно, изменения, мы их отдельно обсудим, но приблизительный расклад такой же, как у него был. Устраивает?

– Устраивает, – буркнул Матвей. – Не кинете, надеюсь. Невыгодно вам пока клиентов кидать, правильно я понимаю?

– Правильно, – засмеялся Федька. – Планов у нас громадье, зачем нам кидалово? Ну, Матюха, дернем еще горилки за наше светлое будущее, а там и на посошок!

– За будущее не пью, – покачал головой тот. – Плохая примета.

Но под горячее – тушенного в сметане зайца – он все-таки выпил, и Георгий поддержал компанию, хотя в голове уже гудело от всяких настоек и наливок. Ему почему-то неловко было перед Матвеем за Федькины нравоучения.

– Что это ты его воспитывать взялся? – спросил он, когда огоньки такси, на котором уехал Казаков, исчезли в сыром ноябрьском тумане.

– Скажи, виртуозная работа? – усмехнулся Федька. – На грани фола, мог бы и сорваться сибирячок. Поехали, Рыжий, до дому, до хаты, там и поговорим. Водочки еще возьмем…

– Куда – до дому? – невесело усмехнулся Георгий.

– Ну, в общагу по старой памяти. Меня-то не выгнали еще, а тебя разок проведем как-нибудь.

Георгию совсем не хотелось ехать в общежитие. Зачем бередить душу? Но ничего другого он предложить не мог, поэтому покорно поплелся за Федькой, который уже махал рукой у обочины.

Казенав действительно быстро договорился с общаговским вахтером – сунул ему одну из трех бутылок, купленных по дороге в киоске, и уже через пять минут отпер знакомую дверь на четырнадцатом этаже.

– Не журись, Рыжий, – сказал он при этом. – Не великие хоромы, чтоб по ним страдать.

– Да дело не в хоромах, – пробормотал Георгий. – Сам же понимаешь…

– Понимаю, не глупее паровоза. Ну и что теперь, всю оставшуюся жизнь по альма-матер убиваться? Давай, располагайся, прими рюмашку с холоду.

Георгий снял ботинки – они давно прохудились, и ноги промокали насквозь сразу же, как только он выходил на улицу, – и «принял» не рюмашку, а стакан, чтобы сердце не саднило тоскою. Вспомнилось вдруг, как Федька, посвистывая, клеил вот эти самые обои в «подоночий» цветочек, и как сияла за окном Москва – огромная в лучах летнего солнца, широко и свободно раскинувшаяся перед ними…

– Ты закусывай, закусывай, – напомнил Казенав, доставая что-то из стоящего на тумбочке маленького холодильника «Морозко». – Или нажраться хочешь до потери чувств? Тоже дело хорошее, если не каждый день. А то поел бы. Колбаса вот, пирожки с лосятиной из кабака я прихватил, не оставлять же было. Спрашиваешь, зачем я над лесопромышленником стебался? – сказал он, хотя Георгий ничего уже не спрашивал. – По двум простым причинам. Во-первых, такие, как он, только сильных уважают. Во всяком случае, тех, кто их же на место умеет поставить. Я и поставил – больше уважать будет. А во-вторых и в-главных, нет у меня сейчас хаты на Патриках, нет и не предвидится. Та, откуда ты бабульку вывозил, случайно обломилась, я ее у работодателя своего перехватил, пока он на Кипре пузо грел. А вообще-то Патриаршие так круто схвачены из-за таких вот булгаколюбов сибирских, что туда лезть – себе дороже, могут и бошку отстрелить. Ну а раз хаты нет, значит, надо клиенту внушить, что она ему там и даром не нужна. Сунем его в Замоскворечье – есть одна коммуналочка на Большой Ордынке. Тоже, между прочим, не жук начхал, пусть спасибо скажет.

– А мне он понравился, – заметил Георгий. – Хороший вроде человек и неглупый.

– Ну, хороший он или нет, этого мы не знаем, – пожал плечами Федька. – Да и неинтересно нам это знать. А что не дурак, так это видно. Не из тех, у которых мозги на прожиточном минимуме. Хотя пиджачок на нем малиновый, как положено, – улыбнулся он. – Вот попомни мое слово, лет через десять про это книжки будут писать, даже, может, диссертации. «Малиновый пиджак как артефакт эпохи» или что-нибудь в этом роде. Но, по большому счету, и ум его тоже неважен, Жорик, – добавил он, помолчав.

– Почему? – удивился Георгий.

Водка уже ударила в голову, да как-то беспощадно ударила, поэтому Федькин голос доносился до него, как сквозь вату.

– Потому, что кончается на «у», – хмыкнул Казенав. – Вот он чувствует себя хозяином жизни, а того не понимает, что у жизни нету хозяев. Потому что у него только ум один, а таланта нет.

– Тала-а-анта… – насмешливо протянул Георгий. – У кого он есть, талант, и что это вообще такое?

– У тебя, например, есть, – невозмутимо заметил Федька.

– И к чему же у меня такой великий талант? – переспросил Георгий почти со злобой.

– А талант – он не к чему-то, он вообще. Либо есть он, либо нету. У тебя есть – и все у тебя получается, за что ни возьмись.

– Да хрена ли у меня получается? – тупо удивился Георгий. – Даже на институт не хватило…

– Не скажи, Рыжий. – Федька внимательно смотрел на него, но Георгий этого не замечал, потому что наливал себе еще водки. – Аура у тебя мощная. Да вокруг тебя в радиусе десяти метров всем везет, не замечаешь, что ли? Ладно, – вдруг засмеялся он, – ты уже, я смотрю, такой тепленький, что только про талант осталось калякать! Ложился б ты баиньки. Для тебя на завтра дело есть, утром расскажу.

Слова «завтра» и «утром» вот уже два месяца были из разряда тех, которые Георгий исключил из своего лексикона. Он просто не мог теперь загадывать так далеко… И сейчас ему хотелось не думать о завтрашнем дне, а просто прилечь на свою бывшую кровать, наконец, после скитаний по случайным и грязным углам, почувствовать всем телом свежее белье – Федькина чистоплотность осталась неизменной – и провалиться в сон.

«Надо бы в душ», – вяло мелькнуло в голове.

Но тут же он почувствовал, что просто не сможет сейчас добрести до ванной. Да и не хотелось перебивать долгожданный сон.

Но, как назло, стоило только ему коснуться головой подушки, как сон тут же развеялся – точнее, распался на какие-то мучительные обрывки, каждый из которых был на самом деле куском его жизни. Он словно держал в руках обрезки кинопленки, на которых было сумбурно запечатлено то, что происходило с ним всю эту смутную и бестолковую осень.

Георгий поехал в Таганрог первого сентября, сразу же, как только вернулся из Недолово. Денег не хватило даже на билет в общем вагоне, поэтому он просто отдал, сколько было, проводнице и трясся всю дорогу на багажной полке. Но не поехать он не мог, хотя и занятия уже ведь начались: год не видел мать, соскучился по ней и соскучился по морю, и по морю так сильно, что чувствовал себя просто больным без него.

Поезд давно уже шел степью. Сухой, теплый, еще совсем летний ветер врывался в приоткрытое окно, Георгий вдыхал запах степных трав, и особенной степной пыли, и еще чего-то неназываемого, просторного, бесконечно родного, что заполняло его всего, до горла, до невозможности говорить…

Увидев его, мать заплакала так отчаянно, так горестно, как будто это была последняя их встреча.

– Что ты, мам, ну что ты? – Георгий почувствовал, что и сам вот-вот заплачет как маленький. – Ну прости, не мог я раньше…

Она прижалась головой к его груди – не к груди даже, а куда-то к солнечному сплетению, и он вдруг увидел, что голова у нее уже не рыжая, а совсем седая. О рыжем цвете не осталось даже воспоминания, не осталось даже тех легких прядок, которые еще были, когда он уезжал год назад в Москву…

Комната, которую мать называла залом, показалась ему совсем крошечной.

«Как это я раньше не замечал? – думал он, оглядывая простую, ни в чем не изменившуюся обстановку: круглый стол с вытершейся бахромчатой скатертью, буфет, из которого когда-то пахло конфетами, тесно приткнувшийся к буфету диван. – И почему сейчас вдруг заметил? Можно подумать, год в Версальском дворце прожил!»

Ножная швейная машинка была покрыта белой салфеткой с кружевами. Кружева назывались «подзоры» – Георгий с детства запомнил это красивое, распевное слово. На машинке стояла хрустальная ваза, единственная в доме ценная вещь, подаренная матери к тридцатилетию работы на фабрике. Раньше эта ваза стояла на буфете, а машинка всегда была открыта, и видно было, что хозяйка постоянно занята шитьем.

– Не шью больше, Егорушка, – сказала мать, проследив его взгляд. – Совсем плохие стали руки, пальцы скрючило. Раньше только ноги болели, а теперь и руки вот… Артрит – подагра по-старому. Пока хоть ложку в руках держу, а что дальше будет? С каждым днем все хуже, год пройдет – и инвалид.

Он молчал, не зная, что сказать. И что вообще можно было сказать на это? С тех пор как он помнил себя хоть и не взрослым, но и не маленьким, Георгий знал, что на помощь матери ему рассчитывать не приходится. Не такая у него всегда была жизнь и не такие стремления, чтобы мама могла хоть чем-то помочь ему… Но только теперь он вдруг с мучительной отчетливостью понял, что помощь нужна ей самой, – и растерялся, потому что ничего у него не было для такой помощи ни сейчас, ни в обозримом будущем.

– На пенсию пойду, – сказала мать. – Это, может, еще и лучше будет. Зарплату-то по скольку месяцев не дают, а пенсию людям вовремя приносят. Огород есть, с голоду не помру. Лекарства вот только дорогие… Ну, что про меня говорить! Ты про себя расскажи, сыночка, у тебя-то какая жизнь?

Кому-то другому он на этот вопрос не сумел бы ответить, но мать интересовали простые вещи: как он учится, что кушает, с кем дружит, не выпивает ли, есть ли у него девушка… И Георгий стал рассказывать о себе так, как рассказывал бы о мальчишке. Он чувствовал: матери нравится именно то, что он говорит о каких-то невзрослых вещах – об отметках, лекциях, преподавателях, – и она поэтому может считать его маленьким.

Он рассказал о летней киноэкспедиции, и мать сразу спросила:

– Может, он тебя на постоянную работу возьмет, итальянец этот? Ты попросился бы, Егорушка. Люди есть люди, только то помнят, что самим надо, а про тебя-то и не догадаются, пока сам не скажешь.

Она и на другие его новости говорила что-нибудь такое же простое, житейское, бесхитростное, никакого отношения не имеющее к той жизни, которая была у него теперь.

– Пойду пройдусь, мам, – сказал он наконец, немного устав от такого разговора. – По морю соскучился.

– Гляди, осторожно там, – напомнила она; Георгий улыбнулся. – Далеко не заплывай, глубоко сейчас. Ветер низовой был, полный залив нагнало воды.

К морю он пошел дальней дорогой – по старинной Каменной лестнице, все сто сорок две ступеньки которой пересчитал не раз и не два; мимо солнечных часов – по ним он учился определять время, и рядом с ними ему назначила первое в его жизни свидание Соня Герцева из параллельного класса, шестого тогда, что ли… По дороге он еще зашел в Городской сад, заглянул на пятачок, где раньше толпились по выходным торговцы книгами и где он купил в тринадцать лет Сэлинджера, потратив все деньги, накопленные на спиннинг.

Ничего этого было не вернуть, хотя и Сэлинджер стоял у него в комнате на полке, и Соня жила в соседнем доме. Да Георгию и не хотелось ничего возвращать – весь он рвался в будущее, как в море.

Конечно, он заплыл далеко, совсем далеко, там даже смеяться можно было, кувыркаясь в волнах, и никто бы не услышал. И плавал он так долго, как будто все тело у него высохло за этот год и вот теперь вода наполняла каждую клеточку его тела – наполняла его жизнью.

И это было последнее счастье, которое случилось с ним этой осенью.

Москва встретила Георгия таким унынием, какого он никогда не чувствовал в ней прежде. Впрочем, дело было, конечно, только в нем самом – это он впал в самое настоящее уныние. Но как в него было не впасть, если он до сих пор холодел от мучительного стыда, который испытал, когда просил у матери денег на обратный билет, а она совала ему побольше – «да на что ж ты жить будешь, сыночка?» – и он еле убедил ее, что сразу по возвращении начнет заниматься «очень денежным делом»…

Да еще и погода выдалась такая промозглая, словно не было на свете ни бабьего лета, ни какой-нибудь там золотой осени, которая, наверное, являлась стереотипом, но стереотипом приятным.

К началу учебного года Муштаков из Америки не вернулся, и неизвестно было, вернется ли хотя бы ко второму семестру. Говорили, что его курс уже передали бы кому-нибудь другому, но не решаются портить отношения с мэтром и поэтому подождут до весны.

Узнав об этом, Георгий с удивлением почувствовал, что ему эта новость почти безразлична. Та неприкаянность, которую он вдруг ощутил у себя внутри, уже не могла усилиться какими-то внешними событиями.

Не усилилась она и когда деканатская Лидочка мимоходом спросила его, встретив в коридоре:

– Турчин, ты хоть знаешь, что тебя вообще-то отчисляют уже? Когда сессию будем сдавать? Или ты теперь в Италию собираешься?

Георгий не знал, что ей сказать.

– В Италию не собираюсь, – ответил он.

– Ах, как зелен нынче виноград! – засмеялась Лидочка. – Ладно, зайди, возьми направление на пересдачу. – Она смешно вздернула подбородок и стрельнула голубыми глазками. – И на занятия еще не ходишь, вот нахал!

Ходить на занятия действительно получалось не всегда. Федька развил бурную активность в поисках самых разных квартир – и коммуналок под расселение, и однокомнатных в спальных районах, и приличных в сталинских домах. Все это, как он объяснил, надо было иметь наготове к тому моменту, когда объявятся клиенты. И все это надо было искать по объявлениям, и проверять по документам, и смотреть на месте… А не участвовать в этом Георгий уже не мог хотя бы потому, что Казенав выдал ему деньги вперед, объяснив:

– Рыжий, какой смысл, чтоб ты с голоду вмэр, пока стоящий клиент найдется? Так что бери гроши, не стесняйся. Это ж не благотворительность, ты их своими ногами отрабатываешь. Но только уж ноги в руки, по-другому никак.

И Георгий ходил, искал, смотрел, проверял по документам и думал: «Что ж, все одно к одному – и Муштаков, и варианты эти… Как есть, так и есть. Сколько можно перед собой притворяться?»

Большую часть денег он отправил матери, но, хотя осталось у него совсем мало, не ощущал нехватки. Оказалось вдруг, что ничего ему в общем-то не надо… И это тоже было частью того чувства, которым он был охвачен.

Уныние мешалось в его душе с растерянностью, и он часто думал о Марфе, как всегда почему-то думал о ней, когда не знал, как поступить в какой-нибудь простой житейской ситуации. Но сейчас он совсем не понимал, что она сказала бы ему, что посоветовала бы. Да и посоветовала ли бы еще хоть что-нибудь! Может, просто усмехнулась бы, повела плечом и сказала бы читать Чехова.

Вот Федька – тот объяснял дело просто:

– А что такого особенного происходит? Непруха, Жорик. Бывает! У тебя одного, что ли? У меня тоже, между прочим, один в один с тобой. Ладно, прорвемся!

Но под словом «прорвемся» Федька понимал нечто такое, что для Георгия прорывом, по большому счету, не было: долгожданного клиента, например.

Видимо, именно из-за общей жизненной непрухи Георгий зашел в деканат в такой момент, хуже которого трудно было выбрать.

Он сразу увидел Марию Самойловну, которая разговаривала о чем-то с женщиной, стоящей спиной к двери, и этого одного было достаточно, чтобы ему захотелось немедленно выйти. Георгию было непонятно и неприятно то, что Марфина мама всегда смотрела на него, как на насекомое – полупрезрительно, полуравнодушно.

Ее собеседницу он узнал не сразу, а когда узнал и попятился к двери, та уже обернулась… За лето Регина похудела, подстриглась ежиком, перекрасилась из блондинки с брюнетку, поменяла очки с круглых на узкие – и сделалась от этого так убийственно элегантна, и вид у нее стал такой самоуверенный, что при одном взгляде на нее становилось понятно: эту женщину просить о чем-то бесполезно.

Впрочем, Георгий и не собирался ни о чем ее просить. Он повернулся, чтобы уйти, но тут же услышал возглас Лидочки:

– Ты бы, Турчин, еще до Нового года собирался! Зимняя сессия скоро, а у тебя за лето экзамены не сданы! Сейчас направления выпишу, и дуй быстро по преподавателям.

– Что-о?.. – медленно, словно задыхаясь, проговорила Регина. – Это как следует понимать? Он намерен сдавать экзамены?! А вы в курсе, Лида, что у него и зачеты тоже не сданы, английский в частности? Что на занятия он не ходит принципиально – не удостаивает, видимо! Вы в курсе, что лично я зачет ему не поставлю, даже если Феллини восстанет из гроба и будет за него просить?!

Пока Регина говорила все это, надменно вскинув голову, Георгий зачем-то посмотрел на Марию Самойловну.

«Господи, какое счастье, что этот тип не имеет ко мне никакого отношения! – ясно читалось на ее лице. – Как хорошо, что не приходится возиться с его сессией, с его мнимым талантом, со всей его нелепой и бестолковой жизнью!»

Она молчала, но ее непроизнесенные слова Георгий слышал яснее, чем голос Регины – далекий, нереальный, словно сквозь туман доносящийся голос. И вдруг все, что происходило с ним в последнее время, собралось в какой-то сияющий шар и мелькнуло перед ним – стремительно, мгновенно! Ночная липовая аллея, ведущая к дому с мезонином и освещенная в темноте прожекторами – «Джотто», «Рембрандт»… Покорный и страшный в своей загадочности взгляд Милы… Облачный удивленный глаз, глядящий прямо с неба… Швейная машинка, накрытая салфеткой с подзорами… «Ускользающее от определения, но понятное взору»…

Георгий не понимал, как все это связано, да и не мог он сейчас ничего понимать. Сияющее сплетение этих мучительных чувств и воспоминаний потянулось к нему, как шаровая молния тянется к живому телу, и ударило мгновенно, точно, больно!

В глазах у него потемнело, и, не соображая уже совсем ничего, он то ли прокричал, то ли прошептал прямо в лицо Регине – в лицо, которое казалось ему теперь просто пятном:

– И что – с этим все?! А теперь вот такая будет моя жизнь?!

Может быть, он произнес какие-то другие слова, еще менее ясные или вовсе невнятные, но смысл их был именно такой. Глупость, нелепость всего, что он делает сейчас и будет делать дальше, представилась ему совершенно очевидной.

Выходя из деканата, Георгий хлопнул дверью так, что чуть не сорвал ее с петель.

Это последнее воспоминание совсем прогнало сон. Слышен стал за дверью Федькин голос: Казенав с кем-то разговаривал – наверное, по сотовому, который он купил совсем недавно для срочных деловых бесед. На редкостную игрушку ходила смотреть вся общага, но Федька был тверд и звонить никому не разрешал.

Георгий поднялся, добрел, покачиваясь, до стола, налил себе еще стакан водки и выпил залпом, не поморщившись и не закусив. Зачем было закусывать, если ему хотелось, чтобы водка ударила в голову как можно сильнее, чтобы совсем отшибла память вместе со всеми этими привязчивыми картинами?..

И это, кажется, вполне ему удалось; он даже улыбнулся, проваливаясь в мутную пустоту. Мелькнули вдруг чьи-то глаза – веселые, похожие на темные виноградины.

«Чьи это? – подумал он. – Зачем?»

Но и глаза тут же исчезли, и он уснул наконец – как и хотел, без сновидений.

Глава 2

Георгий проснулся раньше, чем догадался об этом.

Он любил эти несколько секунд утреннего пробуждения: когда вдруг словно попадаешь в слепое пятно чувств и мыслей, обычно недоступное, и не понимаешь, где ты и кто ты, и поэтому чувствуешь жизнь как-то иначе, чем всегда. А когда он просыпался наутро после пьянки, эти минуты удивительной новизны растягивались, и за это он любил такие вот пробуждения.

«Так-то и спиваются, – медленно проплыло у него в голове. – И я так сопьюсь. И плевать».

Медленное головокружение сменилось головной болью – такой резкой, что от неожиданности Георгий сел на кровати. И сразу же горло сжало спазмами, сердце забилось стремительно, то и дело проваливаясь в пустоту, все тело налилось тяжестью и задрожали руки.

– Что, Рыжий, головка бо-бо? – весело спросил Федька. Он вошел в комнату, вытирая мокрые волосы большим махровым полотенцем. – Ну, друже, за все надо платить, особенно за удовольствия. Хотел забыться – будь добр. Ладно, сейчас мы тебя реанимируем. Гриба попьешь?

С этими словами Федька взял с подоконника обвязанную марлей трехлитровую банку, в которой плавало что-то отвратительное, и нацедил из нее в стакан желтоватую мутную жидкость.

– Совсем добить хочешь? – прохрипел Георгий, когда Казенав протянул ему стакан.

– Обижаешь! – хмыкнул тот. – Чайный гриб никогда не видал, что ли? Рассолу, конечно, лучше было бы, так ведь его не напасешься, а эта штука как вечный двигатель, только воду подливай. Пей, Жорик, пей, небось не отравлю. И хорош валяться – дело есть.

Георгий выпил похожий на квас настой чайного гриба и поплелся в душ. От одного взгляда на вчерашние пирожки, выставленные Федькой к завтраку, его затошнило, и только крепко заваренный чай немного вернул его к жизни.

– Дело будет приятное, – объяснял, жуя пирожки, Казенав. – В смысле бабок. Нарыл я тут одну семейку: мамаша с дочкой хату хотят разменять. Вариант у них свой есть, но надо помочь с оформлением.

– А что такого особенного в оформлении? – поинтересовался Георгий, обжигая губы чаем.

– Да оформление-то обычное – все чисто, без проблем. С дочуркой проблемы. Как я понял, пофигистка она, все ей по барабану.

– Не хочет размениваться, что ли? – уточнил Георгий.

– А черт ее знает, чего она хочет, – пожал плечами Казенав. – Во всяком случае, по делам этим ходить точно не хочет. Да ее никто и не просит, я и без нее уже все сделал. Но расписаться-то где положено она должна, в кровать документы не принесут же. Короче, Рыжий, задача твоя простая: едешь на хату, берешь девку за шкирку и везешь в контору по указанному адресу. Следишь, чтоб все правильно подписала, и пинка ей под зад. Мы за услуги долю свою малую получим, а дальше не наше дело, пускай мамаша с ней возится. Только в конторе поаккуратней, – добавил Федька. – А то скажут еще, что мы ее под пистолетом меняться заставили, а нам это тоже не с руки, репутацию портить. Ну а в домашних условиях действуй всеми доступными средствами, – усмехнулся он. – Не мне тебя учить, как девок уговаривать. Глянешь хату заодно, приличная должна быть. Это в доме Большого театра. Папашка у них гэбэшник был, Большой театр курировал, вот и хапнули при совке квартирку. Папашка умер, а мамашка, видать, от дочки на стенку уже лезет. Но это я тебе так, для общего развития говорю, а вообще-то можешь голову подробностями не забивать, – махнул рукой Федька. – Да, деньги возьми-ка. На такси там… Не в метро же девку везти, как бы не передумала по дороге. Если совсем безбашенная – ну, ширнуться будет просить, что ли, – ни в чем ей не отказывай. Мы ее воспитывать не подряжались.

Дом, в котором жили мать и дочь с пиратской фамилией Флинт, стоял на углу Садового кольца и Каретного Ряда. Даже с улицы было видно, что квартиры в этом тяжеловесном строении солидные – с эркерами, с высокими потолками.

«Все хорошо у людей, а счастья нет», – подумал Георгий, вычисляя, на каком этаже находится искомая квартира.

И тут же улыбнулся своим элегически-философским размышлениям. Просто настроение у него не то чтобы улучшилось, но как-то посветлело, пока он шел пешком от метро «Маяковская».

Солнце тускло проглянуло на затянутом серой дымкой небе, и от первого осторожного мороза воздух стал чистым, как озерный лед.

Мелодичный женский голос долго расспрашивал Георгия из-за массивной двери, кто он и зачем пришел, потом дверь все же открылась.

– Проходите на кухню, – сказала высокая дама, отступая на шаг от порога. – Вы не обратили внимания, никто за вами в подъезд не вошел?

– Да вроде нет, – пожал плечами Георгий. – А кто мог войти?

– Да кто угодно, – ответила дама. – У меня теперь такая жизнь, что в мой дом может войти кто угодно. Недавно я открыла почтальону, он бандероль мне принес, а за ним два каких-то… бомжевидных. Вошли у него на плечах, – невесело усмехнулась она. – Я теперь все милицейские термины знаю. Прошу вас! – вдруг воскликнула она, и голос ее задрожал. – Прошу вас, умоляю вас, уговорите ее наконец завершить все это! Я больше не могу, не могу, вы понимаете?! Слышите, что происходит? И ведь это каждый день, и день и ночь, без выходных и праздников!

Она кивнула куда-то в сторону темного коридора. Георгий прислушался к шуму, доносящемуся из глубины квартиры: гремела музыка, слышались неразборчивые возгласы, похожие то ли на смех, то ли на плач.

– Это у вашей дочери? – спросил он.

– Если ее можно так назвать. – Дама дернула плечом и повторила: – Пойдемте на кухню, я объясню вам ситуацию.

«Со следами былой красоты – так, кажется, такие лица называют? – подумал Георгий, глядя на хозяйку. – И чего это мне сегодня одни пошлости в голову лезут?»

Впрочем, внешность дамы точь-в-точь соответствовала этому невольно приходящему в голову определению. Глаза у нее были большие и как-то по-восточному чуть удлиненные к вискам, брови тонкие, вразлет, и видно было, что это их природная форма. Несмотря на очевидный душевный раздрызг, в котором она находилась, дама была одета не в какой-нибудь засаленный халат, а в прямое платье из темно-синей шерсти, изящно скрывающее ее едва наметившуюся полноту. Белая шаль, накинутая на плечи, производила впечатление не домашнего самовяза, а штучной авторской вещи. Губы у дамы были подкрашены, но совсем чуть-чуть – ровно настолько, чтобы это не выглядело нарочито в домашней обстановке.

– Извините, я не представилась. Тамара Андреевна, – сказала она.

Видно было, что ей совершенно неинтересно, как зовут ее собеседника, но Георгий все же назвался.

В глазах Тамары Андреевны мелькало какое-то особенное недоумение. Георгию уже приходилось замечать такое выражение в человеческих глазах, и однажды он понял, что оно появляется только у очень самовлюбленных людей, когда с ними случается что-то неприятное.

«Неужели все это происходит со мной? – словно говорили глаза Тамары Андреевны. – Да это же я – я! – как же со мной такое может происходить?!»

– Понимаете, – все тем же надрывным тоном начала она, – я не знаю, за что на меня свалилась такая напасть, но теперь мне это уже безразлично. С тех пор как год назад умер мой супруг, она словно с цепи сорвалась. – Тамара Андреевна так и не назвала дочь по имени, как будто брезговала даже произносить его, но и так было понятно, о ком идет речь. – Я думала, что вправе ожидать от нее поддержки, ведь у нее вся жизнь впереди, а у меня? У нее отличные стартовые условия, в чем, конечно, нет никакой ее заслуги, и она еще всего добьется. Добилась бы, – поправилась Тамара Андреевна. – А я? Ведь это не у нее, а у меня все теперь в прошлом! В том числе и материальное благополучие, между прочим, а это в наше время тоже много значит. А она… Какая там поддержка! Она превратила мою жизнь в ад, вы понимаете, что это такое?! Она бросила институт – хорошо, пусть, это ее дело, хотя чего стоило ее, разгильдяйку, устроить в МГИМО, это одному богу и ее покойному отцу известно. Но мало того! Она связалась с таким отребьем, которое по прежним временам давно пересажали бы, она превратила квартиру в притон, она сутками слушает музыку, от которой у меня делается нервный тик, она употребляет наркотики, она меняет мужчин практически каждый день, во всяком случае, каждый день у нее ночует кто-то новый, она…

Тамара Андреевна наконец захлебнулась отчаянным потоком жалоб и, махнув рукой, быстро налила себе минеральной воды из стоящей на столе бутылки. Воспользовавшись этой паузой, Георгий спросил:

– Тамара Андреевна, документы на обмен у вас?

– Конечно, – кивнула она. – Не у нее же! Я – я, а не она – вынуждена была затеять этот обмен. Потерять такую квартиру! Все знакомые мне сочувствуют, но что мне остается? Жить в этом аду?

Все, что она говорила, было абсолютно справедливо, и она, конечно, вполне заслуживала сочувствия, и в другое время Георгий, может быть, посочувствовал бы ей, но сейчас ему было не до этого. Совсем не хотелось брать в голову и в душу еще и чужой раздрай; вполне хватало собственного.

«Мне б кто посочувствовал», – мрачно подумал он, а вслух сказал:

– Тамара Андреевна, подготовьте, пожалуйста, документы. Сейчас мы с вашей дочерью поедем и все оформим.

– Да? – недоверчиво усмехнулась она и прислушалась. – Что ж, поторопитесь. Слышите, дверь хлопнула? От нее кто-то ушел. А может, она и сама уже ушла?

– Я посмотрю, – сказал Георгий, вставая.

Разглядывать жилплощадь ему было неинтересно. Он только отметил мельком, что квартира огромная и мрачная, как склеп. Тамара Андреевна не стала его провожать, и он с трудом нашел комнату ее дочери.

«Черт, а зовут-то ее как? – подумал Георгий, уже открывая дверь. – Не спросил ведь. А хотя ладно, сама скажет, не глухонемая же она».

Хозяйка комнаты лежала на стоящем в углу диване, на который прямо со стены опускался пестрый ковер. Георгий вдруг вспомнил, что точно такой восточный ковер изображен на портрете Мейерхольда и называется он «сюзаннэ». А зачем вспомнил, он и сам не знал; кажется, Марфа когда-то об этом говорила.

Девушка лежала на спине, одетая, положив руки под голову, но лица ее не было видно, потому что на него падали спутанные черные волосы.

– Что, уже? – спросила она, как только скрипнула дверь. – Так быстро? А где взял? Или у тебя еще оставалось?

Она произнесла все это торопливо, хрипло, не глядя на него, и Георгий замер на пороге, чувствуя, как сердце его забилось быстрее от этого хриплого голоса… Девушка по-прежнему не смотрела на него, но ему это было и не надо: он узнал бы ее с закрытыми глазами. Как когда-то.

– Нина… – сказал он – наверное, таким же хриплым, как у нее, голосом. – Нина… Гюльчатай, открой личико!

Она замерла – непонятно, как он это понял, она ведь и до того лежала неподвижно, но Георгий почувствовал, что она вот именно замерла, – и вдруг села, мгновенно и резко, и повернулась к нему, отбросив волосы с лица.

– Нина! – повторил он, быстро шагнув к ней, и тут же остановился, словно перед невидимой преградой.

– Ты-ы…

Она выдохнула – нет, наоборот, вдохнула это слово, и Георгий почувствовал, что она словно потянула его в себя этим долгим захлебывающимся вздохом. И какие преграды могли его остановить?

Нина обняла его сразу же, как только он оказался рядом с диваном, – обхватила руками его бедра, вжалась лицом в живот, и у него в глазах потемнело от ее горячего дыхания. Он уже не понимал, долго ли она дышала вот так, прижимаясь лицом к его животу, и когда начала торопливо расстегивать «молнию» на его джинсах, уже целуя его – целуя голое его тело, мгновенно ставшее таким же горячим, как ее дыхание. Она и тогда, в первую их встречу, была для него как море, и сейчас его сразу охватило то же чувство, которое всегда охватывало его в воде. Но сейчас это было море бурное, неистовое какое-то, опасное и все-таки манящее, все-таки неодолимое.

Последним сознательным движением Георгий попытался отодвинуть Нинину голову, высвободиться из ее губ, чтобы сесть рядом с нею на диван или на пол и обнять ее, – но она сжала свои руки так, словно он собирался убежать, и губы сжала так сильно, что он вздрогнул от боли.

Так он и стоял рядом с нею на подгибающихся ногах, сжимая ее плечи и сам сжатый кольцом ее рук, обвитых вокруг его бедер, и то вскрикивал, то стонал, забыв обо всем, чувствуя только ее горячие губы – там, внизу, – только крупную дрожь, сотрясавшую все ее тело.

Нина не отпустила его и тогда, когда все уже кончилось в нем, когда стихли последние его судороги, такие долгие и сильные, словно что-то мучительное, болезненное выходило из него. Она и губ не разжала, хотя Георгию показалось, что она сейчас захлебнется.

Но он уже пришел понемногу в себя и уже почувствовал неловкость от всего, что случилось так неожиданно, так исступленно.

– Нина, пусти, – шепнул он, осторожно высвобождаясь, и сразу почувствовал, как все ее тело обмякло, как будто она была надувной игрушкой, из которой разом вышел воздух.

Георгий застегнул джинсы и сел на край дивана. Нина взобралась на диван с ногами и вжалась в угол. Он всматривался в ее лицо, узнавая и не узнавая.

Что-то страшное произошло с нею за эти полгода – так ему показалось. Лицо ее, и в ту, единственную, их встречу бледное, стало каким-то мертвенным. Темно-серые, подтянутые к вискам – в мать, как он теперь понимал, – глаза обведены были синими кругами, но не теми, которые появляются, если не поспишь ночь или две, а какими-то зловещими, словно въевшимися в кожу. Губы, так страстно изогнутые, потрескались, и от этого их изгиб казался не пленительным, а каким-то трагическим. Длинная челка закрывала лоб до тонких, вразлет, бровей, но в просветы между слипшимися прядями немытых волос видно было, что лоб перерезан морщиной, как у старухи.

Нина ожидающе смотрела на него, и глаза ее лихорадочно блестели.

Георгий хотел спросить: «Что с тобой?» – и это был бы совершенно естественный вопрос, но в последнюю секунду, перед тем как он готов был сорваться с языка, ничего спрашивать не стал. Вместо расспросов он взял Нину за руку и потянул к себе. Георгий и сам не знал, зачем он это делает; это было какое-то совсем безотчетное и довольно бессмысленное движение. После так неожиданно налетевшей страсти, которая, если разобраться, была вполне объяснимой, потому что у него давно не было женщины и потому что Нина просто не дала ему опомниться, – после этого бешеного порыва он вполне пришел в себя и теперь не чувствовал ничего, кроме жалостливого недоумения.

А она сразу поддалась на это его движение, сразу потянулась к нему. Он даже испугался, что она опять обхватит его руками, опять прильнет губами, – и непроизвольно обернулся на дверь. Но ей, похоже, наплевать было на то, что кто-то может войти. Она быстро подползла поближе, как-то особенно изогнулась и прижалась лбом к его шее, губами коснулась его груди под расстегнувшейся рубашкой.

Чтобы успокоить ее, остановить этот новый ее порыв, Георгий лег на диван и, не отпуская Нининой руки, заставил лечь и ее, прижал ее голову к своему плечу. Она тут же снова задрожала, не страстно, как вначале, а лихорадочно, так же, как только что смотрела на него.

– Успокойся, – попросил он. – Полежи, успокойся. Поцелуй меня. Только спокойно поцелуй, – добавил он, потому что, услышав его слова, Нина всхлипнула и дернулась, как будто он приказал ей сделать для него что-то, требующее невероятного порыва. – Ты кого-то за травкой послала? Или за дозой?

– Д-да… – пробормотала она; зубы ее стучали. – Н-нет, не за д-дозой… За травкой, только за т-травкой, но он, может, и не вернется, денег м-мало, на двоих не хватит, он, может, т-только себе…

Она словно оправдывалась перед ним или себе самой доказывала, что и не хочет, чтобы ее посыльный вернулся. Ясно было, что порция травки, за которой он пошел, была для нее в этот день не первая.

– Вернется – с лестницы спущу, – сказал Георгий. – Уж ты не обижайся. Да успокойся, прошу же тебя. Может, поспишь?

– Я усну, сейчас усну, – с торопливой покорностью проговорила Нина и вдруг вскинулась, села и вскрикнула, вглядываясь ему в глаза: – Не-ет! Нет, не усну! Я усну, а ты опять уйдешь?!

Она сказала это «опять» так, словно они расстались вчера и словно до этого расставания были вместе долго-долго – так, что его уход можно было считать предательством. Георгий поморщился. Но как было сейчас на нее сердиться, и что можно было ей сейчас объяснить, и зачем?

– Я тебя искал, – сказал он. Нина снова легла, прижалась к его плечу и затихла. – Приходил потом в ту квартиру, а там уже не было никого. Я же думал, ты в том доме живешь, спрашивал, но никто не знал. Правда приходил, Нина, ты не думай. Ну, успокойся, успокойся, а?

Он гладил ее по спутанным волосам, чувствуя, что она действительно успокаивается под его рукой, начинает ровнее дышать.

Георгий не обманывал, говоря, что искал ее. Он искал ее не потому, что хотел продлить то, что так быстро произошло между ними. Он и не думал, что такое вообще можно продлить – не продлишь же молнию или росчерк падающей звезды. Да и трудно было не понять, что представляет собою Нина, и трудно было хотеть, чтобы такая девушка была рядом постоянно. Но он все-таки искал ее. Что-то живое, прекрасное, хотя и очевидно мимолетное, возникло между ними, когда он целовал ее исколотую диванными пружинами спину, и он не собирался делать вид, будто это ничего для него не значит.

Он долго звонил тогда в Лолкину дверь, а потом колотил в нее ногой, пока соседка из квартиры напротив не объяснила ему, что «эту сучку Лолку» наконец выгнала милиция, и она уехала в свой Чучмекистан, и весь подъезд вздохнет теперь спокойно. Кто такая Нина, соседка не знала, потому что «их, блядей, тут толпа перебывала, всех не упомнишь».

– Я тебя тоже искала, я спрашивала, всех спрашивала, я… – сказала Нина. – Никто даже не знал, откуда ты взялся – рыжий и рыжий…

Тому, что она его не нашла, Георгий не удивился: трудно было представить, чтобы Нина была способна на сколько-нибудь длительное рациональное усилие. Он думал сейчас о другом – о том, что пришел сюда по делу и что надо уговорить ее куда-то поехать, что-то подписать. И ему почему-то становилось стыдно от всего этого, и некстати вспоминались Федькины слова про «все доступные средства»…

– Нина, – вздохнув, сказал он наконец, – давай-ка мы выйдем с тобой, прогуляемся, пока погода хорошая, а? Ты одевайся, а я тут на минутку… Да в туалет, в туалет! – добавил он, заметив, что она испуганно дернулась. – Никуда я не денусь, в прихожей тебя буду ждать.

«И документы пока возьму», – подумал он.

– Все зробил? – деловито спросил Федька, когда Георгий позвонил ему на сотовый, заглянув для этого в кафе на Цветном бульваре и упросив хорошенькую официантку пустить его к какому-нибудь телефону. Украинские словечки всегда проскальзывали в Федькиной речи, когда он старался выглядеть деловым и бывалым; наверное, он употреблял их специально. – Молодец, Жорик. А бабки они тебе отдали? Долю малую?

– Я сказал, что ты завтра зайдешь и получишь, – ответил Георгий.

– Ну, Жорик, это ты зря! – По голосу было понятно, что Федька поморщился. – Ты получишь, я – какая разница? Не такие там бабки, чтоб нам с тобой считаться. И вообще, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Дамочки эти – мало ли…

Он не стал объяснять Казенаву, что просто не мог идти в эту квартиру еще раз, что еле уговорил Нину вернуться домой после того, как все дела были сделаны. И что она готова была подписать «любую херню», но только если он пообещает, что никуда никогда больше не уйдет, ну, хорошо, пусть до завтра, но если он завтра утром не придет, в девять, нет, в восемь утра она будет ждать его вот тут, на углу, да она вообще не будет сегодня ложиться, прямо сейчас начнет его ждать, а если он не придет, она выбросится из окна, на хрена ей такая жизнь, да пропади все пропадом, если он не придет…

Всего этого Федьке было, конечно, не рассказать, да Георгию и не хотелось никому об этом рассказывать.

Он взглянул на уличные часы, висевшие на углу Садовой-Кудринской; во ВГИКе была большая перемена, Федькин голос в телефонной трубке еле слышался сквозь шум.

– Ты где сегодня ночуешь? – спросил Казенав.

– Да не знаю… – пробормотал Георгий. – Вроде там же, у Ирининой подружки. Ну, помнишь, речниковская Ирина.

На самом деле Иринина подружка, в мастерской у которой он перебивался последнюю неделю, сегодня должна была вернуться из Германии, где у нее выставлялись картины, и хотя она, наверное, не выгнала бы его на улицу, тем более в первый же день, все-таки оставаться было неудобно: кажется, у нее имелся бойфренд, и неизвестно, как он отреагировал бы на такого сомнительного постояльца.

– Вот что, Рыжий, – распорядился Федька, – я сейчас в Чертаново еду, есть тут дельце одно. Записывай адрес и ближе к вечеру тоже подваливай. Разговор будет.

Записывать адрес Георгий не стал. Он и раньше не жаловался на память, а уж теперь запоминал адреса не хуже электронной записной книжки: слишком много их пришлось запоминать в последнее время.

Обещанный разговор его ошеломил.

По своему обыкновению, Федька не стал ходить вокруг да около, а сразу приступил к делу.

– Короче, Жорик, – сказал он, вытаскивая из сумки бутылку водки и какую-то еду, завернутую в серую магазинную бумагу, – надо тебе хату покупать.

– Какую хату? – не понял Георгий.

Он подумал, что Казенав имеет в виду очередную квартирную эпопею, в которой требуется его участие.

– Да хоть вот эту, – усмехнулся Федька и сделал широкий жест рукой. – Подходит?

Они сидели на крошечной кухне чертановской квартиры, которую Георгий с трудом нашел в лабиринте одинаковых панельных многоэтажек – казалось, уже и не в Москве.

– В каком смысле покупать? – тупо переспросил он.

– В смысле, хватит по чужим углам тыняться. – В Федькиных круглых глазах плясали чертики. – Нет, я понимаю, приятно каждый раз у новой девки под крылышком ночевать. Но ты что, ради этого институт бросил? – Георгий не знал, ради чего он бросил институт, но, к счастью, Казенав и не ждал от него ответа. – В общем, бросай якорь, – заключил он. – Тут тебе, конечно, не хоромы на Патриках, но на первое время сойдет.

– А… деньги? – снова спросил Георгий.

Кажется, за весь сегодняшний вечер он не произнес ни одного умного слова!

– Деньги – дело наживное. Вот ты их на сибиряке нашем наживешь и мне вернешь. В смысле, не за прибыль, а как бы за зарплату поработаешь по лесопромышленнику – по ордынской его коммуналке. Я бы сразу тебе такой вариант предложил, – объяснил Федька, – да боялся, сорвется наш Матюха. А сегодня он первую сумму проплатил, значит, завтра начинаем работать. Кстати, надо и тебе на мобильник разориться, а то без связи много не наработаешь. Жорик, Жорик! – засмеялся он. – Да не впадай ты в кому! Тебе ж не Кремлевский дворец предлагают, чего ты так засмущался? Иди, глянь хоть квартирку-то, а то скажешь потом, что я тебе кота в мешке впарил.

Словно сомнамбула, Георгий вышел из кухни в комнату. Зря Федька отправил его на осмотр помещения – в таком состоянии он все равно ничего не соображал.

– Квартирка, конечно, не ахти чтобы, – комментировал, стоя у него за спиной, Казенав. – Комната – как вагон трамвайный, санузел совмещенный, ванна сидячая, а тебе в такой и вовсе почленно придется мыться. И от метро далеко, и слышимость такая, что девок только глухонемых водить, чтоб соседей не будили интимными возгласами. Но жить можно, а, Рыжий?

Георгий почувствовал, что дыхание у него перехватывает. В Федькином монологе он расслышал главное – то, что его друг старательно скрывал за насмешливыми интонациями: тревогу за него, какую-то осторожную о нем заботу… И это было так неожиданно, так чисто и внятно, что он растерялся.

– Можно… – хрипло выговорил он. – Можно жить, Федот.

– Ну и живи, – кивнул Казенав. – Прямо сегодня можешь тут ночевать, а завтра пойдем оформим. Жилплощадь чистая, я проверял, детей малолетних на ней не висит, хозяин один. Он в Израиловку отваливает, ему чем скорее квартира уйдет, тем лучше. Рухлядь эту, кстати, – в смысле, мебель – он вместе с хатой отдает.

– А ты? – зачем-то спросил Георгий. – Ты-то почему себе не купишь?

– А зачем? – пожал плечами Федька. – За каким членом я стану бабки выбрасывать? У меня не твоя ситуация, перекантуюсь пока в общаге, а там, глядишь, и на приличную подсоберу, без промежуточных стадий. Я, Жорик, тоже за институт очень-то не держусь, кончилось его время. Но пока сами не выгонят, буду крутиться. Ну, пошли, пошли выпьем за твое светлое будущее. Или ты тоже за будущее не пьешь?

Георгий готов был выпить и за будущее, и за прошлое, да хоть за мировую революцию! Правда, хмель совсем не брал его – наверное, от волнения.

Федька давно уже ушел, а он не мог не то что уснуть, даже прилечь на большой пружинный матрас, занимающий половину длинной и узкой, действительно, как трамвайный вагон, комнаты.

Он стоял у открытого окна, не чувствуя холода, смотрел с седьмого этажа вниз, и тесный двор, уставленный разномастными гаражами-»ракушками», казался ему сказочным царством.

Глава 3

Этой зимой Георгию стало казаться, что в Москве работают одни только женщины.

Их были тысячи, этих женщин – толстых или худых, одетых элегантно или небрежно, но неизменно хватких, уверенных в себе и знающих, что он не обойдет их никак, и глядящих на него поэтому с откровенной насмешкой. Они сидели в домоуправлениях, в жилуправлениях, в комиссиях, в опекунских советах, от них зависело, удастся ли приватизировать комнату, оформить документы, получить разрешение, поставить печать – от них зависело все, что составляло теперь содержание его жизни. И, проводя в общении с ними день за днем, Георгий то чувствовал, что научился правильно обходиться со всеми этими должностными женщинами, то впадал в отчаяние, решив, что никогда не сумеет понять, откуда берется эта железная хватка, это откровенное хамство или елейная хитрость, это умение получать деньги за то, что положено делать за зарплату…

Но все-таки расселение коммуналки на Большой Ордынке шло довольно споро. Правда, так оно пошло далеко не сразу. Четыре месяца назад, когда Федька полностью доверил это дело ему, оставив за собой только общение с безотказным лесопромышленником Матвеем, Георгий слегка растерялся. Он не представлял, как сумеет разобраться в бесчисленных запутанных бумагах, в ничейных комнатах и подсобках, не говоря уже о людях с их проблемами, дрязгами и скрытыми причудами.

Он забыть не мог первую жиличку, которой стал подбирать квартиру. Она была высокая, хрупкая, в ее огромных глазах всегда сквозило недоумение. Ее звали Рогнеда, и она сразу же показалась Георгию не от мира сего – не только из-за имени, но и из-за этого задумчиво-отрешенного взгляда.

– Как же вы не понимаете, – напевно произносила она, отказываясь уже от пятого подобранного им варианта, – энергетическое поле этой квартиры опять не совпадает с моим. А это для меня главное, такое совпадение. Я многое готова терпеть, даже своих нынешних кошмарных соседей, но переселяться туда, где ощущаю энергетический дискомфорт… Извините, это нонсенс.

Он нашел ей шестой вариант, потом седьмой – в Тушино, в Медведково; энергетические поля не совпадали, хоть тресни. Ее не интересовали ни ванная, ни туалет – Рогнеда ходила по квартирам, задумчиво прикасалась ладонями к стенам и, тихо улыбаясь, качала головой:

– Нет, Георгий Иванович, это мне тоже не подходит…

Неизвестно, сколько это продолжалось бы, если бы при осмотре бог знает которого по счету варианта случайно не появился Федька. Он позвонил Георгию на сотовый и сказал, что пересечется с ним в городе, да вот хоть и в Бескудниках, когда тот будет показывать квартиру: ему зачем-то понадобился план ордынской коммуналки.

Казенав минут десять следил за тем, как похожая на орхидею Рогнеда ощупывает стены, водит босой ногой по полу и прикасается кончиками пальцев к оконным стеклам. Когда она наконец отвлеклась от этого занятия и обратила на него обычный свой расфокусированный взор, Федька сказал, негромко и доверительно:

– Рогнеда Ольгердовна, я понял, что вам необходимо. Можете больше эту квартиру не смотреть, здесь аура слабая. А вот у меня для вас есть вариант на Кутузовском…

Надо было очень хорошо знать Федора, чтобы разглядеть в его глазах даже не чертиков, а только хвостики от чертиков, – так проникновенно он смотрел на клиентку, так сочувственно кивал. Рогнеда на мгновение прищурилась и посмотрела на него чуть внимательнее. Точнее, она посмотрела на него самым обыкновенным человеческим взглядом… Впрочем, уже через мгновение в ее глазах снова заклубился туман.

– Что ж, если вы настаиваете… – протянула она. – Когда можно осмотреть?

В квартире на Кутузовском проспекте энергетические поля наконец совпали.

Федька хохотал так, что телефонная трубка дрожала у Георгия возле уха.

– Ну, Жорик, и на сколько нас наказала эта стерва? – спросил он, отсмеявшись. – Прикинь разницу между Бескудниками и Кутузовским, а? Ладно, смирись с издержками профессии, по-другому мы бы ее из коммуналки не выкурили. Эх, Рыжий! Стервы – они ж какие только не бывают. Ты думал, только те, которые морду рвутся расцарапать? А у которых в глазах поволока – те ангелы? Да у нее же, у Рогнеды этой, на лбу написано: я из тебя все соки выпью, а что захочу, то и получу.

После того как удалось избавиться от Рогнеды, дело пошло куда скорее, хотя, кроме нее, в огромной коммуналке жили еще девять семей. Но все равно каждый день Георгий уставал так, что, когда ехал вечером к себе в Чертаново, перед глазами у него плясали жаркие пятна и он часто засыпал прямо в вагоне метро.

«Ну и хорошо, – думал он при этом, если еще оставались хоть какие-то мысли в пустой, гулкой от усталости голове. – Едет человек с работы, устал, ни до чего ему… Это я еду с работы, и мне ни до чего».

Когда он открыл дверь, Нина уже стояла в тесном коридорчике. Она всегда встречала его у двери, даже если лицо у нее было заспанное и понятно было, что она только что встала. Лифт она слушала, что ли? Вид у нее в первые мгновения после его прихода всегда был чуть-чуть настороженный, как будто она каждый раз ожидала, что он выгонит ее.

– Как твои сопли? – спросил Георгий, снимая кожух и стряхивая снег с шарфа.

– Текут. – Нинка шмыгнула носом. – Да ну, плевать. Долго ты, я заскучала уже.

Настороженность ее исчезла, она быстро шагнула к нему, обняла за шею и прижалась носом к его холодной мокрой щеке.

– Нинка, не лезь, – улыбнулся Георгий.

– А что, заразиться боишься? – В тех случаях, когда он улыбался, она смеялась. – Так ведь насморк, не сифилис!

Она снова пошмыгала носом, кутаясь в байковый халат. Этот кошмарный, в лиловых цветах халат Нинка обнаружила в шкафу, пока Георгий еще не успел вынести на помойку все, что осталось от прежнего хозяина квартиры. Ей было все равно, что носить, и все ей шло, даже эта похабная байка; Нина была так же красива, как неряшлива.

– Ты бы хоть проветривала, что ли, – вздохнул Георгий. Укорять ее в чем-то было бессмысленно: она пропускала мимо ушей любые его укоры и прислушивалась только к интонациям. А приучать ее к уборке – это было все равно, что кошку приучать принимать по вечерам ванну. – Дымище, как в тамбуре. И не ела же опять?

– А я не хотела, – пожала плечами Нинка. – Мы же с тобой поели.

– Утром мы с тобой поели, а сейчас девять, между прочим, и не утра, а вечера.

Рядом с нею Георгий казался себе старым резонером, ну просто образцом этого театрального амплуа. Да рядом с Нинкой кто угодно показался бы резонером: никто не мог сравниться с нею в беспечности, необидчивости, безоглядности.

– Я сразу в ванну залезу, – сказал он. – Устал, замерз, вот-вот тоже сопли потекут. Может, приготовишь пока чего-нибудь, а?

– Релакс? – понимающе кивнула Нинка. – Давай, ныряй. Приготовлю.

Он сидел в маленькой оббитой ванне – и правда, мыться в ней было трудновато, колени торчали выше носа – и слушал, как Нинка чем-то шуршит и гремит на кухне. Наверное, залезла в его сумку и теперь режет колбасу, хлеб. Что такое обед, она понятия не имела и готовить его не пыталась. Самой ей действительно хватало кофе с сигаретами, а Георгий привык питаться бутер-бродами. И все равно ведь он жил с нею не ради вкусной и здоровой пищи или налаженного быта; смешно было бы ожидать этого от Нинки. А зачем он с ней жил, и сам не знал.

Это как-то само собою получилось, а значит, иначе и быть не могло. Наутро после первой, совершенно бессонной ночи в своей квартире Георгий все-таки пошел к ее дому: догадывался, что с Нинки станется и правда выбросится из окна, если он не придет.

Она стояла под фонарем на углу Садовой и Каретного Ряда – без шапки, вся сине-белая от холода и словно бы покрытая сияющей изморозью. Видно было, что она стоит здесь уже не первый и даже не второй час. Она не могла двигаться, и Георгию пришлось несколько минут тормошить ее и теребить, чтобы у нее наконец зашевелились ноги и она смогла бы идти. Куда идти, об этом Нинка даже не спросила.

В том, что он ее не любит, Георгий не сомневался ни минуты. Но чувство, привязавшее его к ней – вот такой безалаберной, бестолковой, – было чем угодно, но не равнодушием. Было что-то пронзительное, живое в том, как она любила его, как цеплялась за него, словно за единственную соломинку, – и он отвечал ей как мог. Да ведь и она тоже стала для него спасением в момент растерянности и тоски… Он был нужен ей как воздух, да что там, больше, чем воздух. И, впервые поняв это, Георгий с удивлением почувствовал: а ведь эта ее исступленная потребность в нем – единственное, что теперь наполняет его жизнь хоть каким-то смыслом, заставляет его держаться на плаву…

«Люблю, не люблю… – думал он, поочередно погружая ноги в воду, чтобы смыть пену. – Какая разница? Сдохну завтра, кроме нее да матери, никто и не заметит. Так пусть уж…»

Когда он вышел из ванной, колбаса уже была порезана и выложена на большую фарфоровую тарелку. В такой же фарфоровой миске с прозрачным нежно-сиреневым узором лежали магазинные консервированные помидоры, оставшиеся от завтрака. Сиреневый сервиз Нинка привезла из дому – после того как мать потребовала, чтобы она наконец забрала свои вещи и дала ей возможность переехать на новую квартиру. Половина тарелок по дороге разбилась, но Нинку это ничуть не огорчило.

– Да насрать, – сказала она тогда, выгребая из ящика осколки. – Я бы и брать не стала, так она же развонялась: «Твое приданое, папочка из Японии привез!..» Подавиться бы ей этим приданым!

Сегодня Нинка превзошла себя. Когда Георгий сел за стол, она поставила перед ним тарелку и налила в нее что-то розовое из кастрюльки.

– Ого! – удивился он, болтая в тарелке ложкой. – Это суп, что ли?

– Ну да, – кивнула Нинка. – Помнишь, ты банку покупал, фасоль в томатном соусе? Я ее водой разбавила и еще кубик бульонный кинула. Надо же горячее, да? – спросила она.

Это было смешно, трогательно, и Георгий улыбнулся.

– Можно и горячее, – сказал он, хотя вообще-то поел в пельменной на Пятницкой. – А ничего себе, вкусно!

– Я твои фотки сегодня смотрела, – сообщила Нинка.

Она сидела напротив за столом и наблюдала, как он ест.

– Зачем? – нахмурился Георгий.

– Красивые. И смешные есть. А меня заснимешь когда-нибудь? – Нет, – сказал он. – И не лезь ты ко мне с этим.

При упоминании об оставшихся от вгиковских занятий фотографиях, которыми была набита большая картонная коробка, настроение у него мгновенно испортилось. Это была его прошлая жизнь, это было только воспоминание. Он уговаривал себя, что это только воспоминание, но душа слабо поддавалась на уговоры.

После ужина они смотрели телевизор. Правда, Нинка, кажется, не смотрела, а просто сидела на матрасе у Георгия за спиной, уткнувшись подбородком ему в плечо, и тихонько покусывала его за ухо. А он смотрел, как два политика плещут друг другу в лицо апельсиновым соком и готовятся бить друг другу морды. Эти кадры уже прокрутили раз по сто по всем каналам, а теперь их даже вставили в фильм, и за кадром шел комментарий – что-то о превратностях современной жизни.

«Совсем не так надо, – думал Георгий. – О жизни не говорить надо, а иначе… Она на стыке должна быть, на стыке правды и вымысла, вот что! Только как это сделать? Может, документальные кадры смонтировать с художественными?..»

– Давай мою хату продадим? – сказала Нинка.

– С чего это вдруг? – удивился Георгий.

Он даже вздрогнул – так неожиданно она прервала его размышления о стыках жизни. Впрочем, что толку было в этих его размышлениях?

– Продадим и будем на эти деньги жить, – объяснила она. – Зачем тебе эта гребаная работа? Она тебе не в кайф, я же вижу.

– Все-то ты видишь! – Он быстро обернулся и, опрокинув ее на спину, навалился сверху. – Рентген прямо! А что, хороший доход: квартиру продать и жить долго и счастливо… Может, тебя в депутаты выбрать, а, Нин? Государственный ум!

Она засмеялась тем своим хрипловатым смехом, от которого у него темнело в глазах, и обхватила его спину ногами, вся выгнулась под ним. Халат на ней тут же распахнулся – он был какой-то больничный, этот халат, не с пуговицами, а с завязкой, и под ним ничего не было. Высвободившись из гибкого кольца ее длинных ног, Георгий стал целовать ее голую грудь и живот, круглые косточки бедер… Нина постанывала под его поцелуями, вздрагивала, а потом, когда он больше целовать ее не мог, потому что захотел быть в ней весь, – сразу же снова вскинула ноги и приподнялась ему навстречу своими горячими, как сам соблазн, бедрами.

Она всегда его хотела, он почувствовал это в самый первый раз с нею и чувствовал всегда. И это было ни с чем не сравнимое чувство – быть с женщиной, которая хочет тебя всем своим существом. Это и было то, что наполняло его силой, как море.

Телевизор еще работал, когда они наконец упали рядом на спины, отдыхая. Они просто забыли его выключить; Георгий только теперь нащупал на полу пульт.

Ему не хотелось говорить, и он молчал. Нина тоже молчала, только гладила его запястье своими длинными тонкими пальцами. Первое время Георгий удивлялся тому, что она никогда не называет его по имени. Каждый переиначивал его имя по-своему, а она не придумала ничего.

– И не буду, – хмуро сказала Нина, когда он однажды спросил об этом. – Я боюсь. Ну, пусть это дурость, а все равно… Я, знаешь, не могу тебя каким-то одним словом называть. Ты – все, понимаешь?

Георгий тогда только плечами пожал. Он вообще привык не удивляться странностям человеческого поведения, а уж искать логику в Нинкиных рассуждениях и вовсе не приходилось.

– Тамара Андреевна звонила, – вдруг вспомнил он.

В чертановской квартире телефона не было, поэтому Нинина мать время от времени звонила ему на сотовый.

– Зачем? – Ее пальцы нервно сжались у него на запястье.

– Да так просто. Мать же, волнуется. И чего ты так взъелась на нее?

– Да пошла она! – Нинка резко села на матрасе, обхватив руками колени. – И не говори мне ничего, не говори! Я ее видеть не могу, понимаешь?

– Не понимаю, – пожал плечами Георгий. – Никто тебя, между прочим, и не заставляет ее видеть. Но орать-то зачем?

– Затем. – Нинка все-таки взяла на полтона ниже. – Затем, что я из-за нее такая! Из-за них. Папаша тоже тот еще был фрукт… Затем, что вранье, одно сплошное вранье, понимаешь? Я сколько себя помню – одно сплошное вранье. Волнуется она! Да они за меня отволновались уже, какого ж хера притворяться?!

Георгий удивленно смотрел на нее: он ни разу не слышал от Нинки такого длинного и связного монолога.

– Что значит – отволновались? – спросил он.

– А то и значит! Они за меня когда волновались – когда папаша в гэбухе работал, вот когда! И не за меня, а за карьеру его блядскую. Она вот все воет, вроде как по нем, а думаешь, она его хоть капельку любила? Да у нее любовников сколько было, не пересчитать, она даже от меня не скрывала, потому что – что в этом особенного, это же естественно, лишь бы они ее не компрометировали в обществе! А я, видите ли, вела беспорядочную половую жизнь… Да я, может, им назло! Или, думаешь, он ее любил? Женился, потому что неженатому у них в конторе нельзя, а у нее родословная безупречная. Как у собаки! Мне шесть лет было, а я до сих пор помню, как он по пьянке дружкам хвастался, когда мамаша в санаторий уехала, что всех балеринок в Большом театре перетрахал. А куда бы они делись от него, за границу-то на гастроли всем охота! Я у них всегда была как бельмо на глазу… Волнуется она! – Нина то сжимала, то разжимала пальцы, на щеках ее загорелись алые пятна, как у чахоточной. – Давай я травки немного возьму, а? – вдруг сказала она умоляющим тоном. – Один разок, а? Разволновалась же, не могу же! Один раз не пидарас, ну пожалуйста!

– Где это ты возьмешь, интересно? – спросил Георгий.

– Я… найду… – пробормотала она.

– Уже брала, что ли? – догадался он. – Нинка, учти, я тебе не добрый доктор Айболит. Надо мне с тобой возиться? Пинка под зад – и будь здорова! – Он специально говорил с нею так, и ему даже не жаль ее было в эту минуту. Нинку можно было удержать от всего этого только страхом, и самым большим страхом было для нее расставание с ним. – Когда это ты успела ходы тут разведать?

– Я же только травку… – В глазах у нее стояли слезы. – Один раз только, когда ты в Подольск с ночевкой ездил хату смотреть. Мне одной страшно было, я и… Один раз только! Думаешь, я потом не выдержу?

– Тоже мне, нашлась Зоя Космодемьянская! С твоей железной волей на иглу опять подсесть – раз плюнуть. Не видел я, что ли, какие у тебя вены были три месяца назад и на что ты вообще похожа была?

– Но три месяца же уже… Я же не… – Вся она как-то сникла, сжалась и вдруг обняла его, припала губами к его виску и горячо прошептала: – Если ты меня не бросишь, я никогда… Ты только… Я не буду, правда, не буду!

Она так и не надела халат и сидела перед ним совсем голая, какая-то несчастная, не обращая внимания на то, что все ее тело от холода покрылось пупырышками – февральская метель клубилась на улице, свистела в оконных щелях…

– Нин, Нин, ну перестань. – Георгию наконец жаль ее стало. – Смотри, замерзла вся, еще больше рассопливишься. Давай спать ляжем. Завтра я окна заклею, а то околеем тут с тобой.

– Не околеем. – Она еще дрожала от волнения, но улыбка уже тронула уголки ее прекрасных, страстно изогнутых губ. – И правда, давай ляжем. А то мне страшно стало – у тебя глаза такие сделались… Как ножи.

Нинка нырнула под одеяло и лежала тихо и неподвижно, пока Георгий выходил в ванную, доедал на кухне колбасу. Когда он вернулся и тоже лег, она сразу прижалась к нему и неожиданно спросила:

– Помнишь, ты песню такую пел, когда мы Новый год праздновали? Абрикосовку пили, помнишь, и ты сказал, что песня про меня… Спой еще, а?

– Про сирень, что ли? – засмеялся он. – Да не то чтобы про тебя…

– Все равно спой, – попросила она. – Надо же мне как-то расслабиться. Ну, типа колыбельную.

– Да слушай, что мне, жалко? – пожал он плечами и негромко пропел:

Расцвела сирень в моем садочке,

Ты пришла в сиреневом платочке.

Ты пришла, и я пришел —

И тебе, и мне хорошо!

Нина, не дыша, дослушала до конца – про то, как «я тебя в сиреневом садочке целовал в сиреневые щечки», и про тучку, и про дождик…

– Душевно поешь, – сказала она, еще минуту помолчав. – Как этот… Ну, с еврейской фамилией.

– Кобзон, что ли? – удивился Георгий.

– Да нет, этот… Бернес, вот! Знаешь, в старом таком фильме, я забыла, как называется.

– «Два бойца» называется, – мрачно сказал он; про фильм говорить не хотелось. – Спи, Нинка, концерт окончен.

Глава 4

Расселение ордынской коммуналки завершилось в апреле. Георгий уже дождаться не мог, когда с этим будет покончено. Особенно последние дни тянулись просто бесконечно, и последние хлопоты были невыносимы: когда неожиданно умер одинокий старик, живший в одной из комнат, а квартира для него была уже куплена, и непонятно было, что с ней теперь делать, и пришлось задним числом за взятку прописывать покойника в новой квартире, чтобы не ждать полгода наследников на его прежнюю комнату и не сорвать бы весь этот многоступенчатый и многосложный обмен…

Наутро после празднования, которое счастливый Матвей Казаков закатил в казино, с выдачей бесплатных фишек «на счастье» и морем водки, Георгий еле продрал глаза и долго соображал, где находится. Что это за узкая, как пенал, комната, что за окна без занавесок, заклеенные белыми полосками от газет, что за женщина необыкновенной красоты склоняется над ним, щекочет его нос своими распущенными темными волосами и смеется?..

Наверное, недоумение было написано у него на лице, потому что женщина сказала:

– Дома ты, дома! Тебя вчера друган никакого привез.

– А… где он? – просипел Георгий, постепенно начиная соображать, что женщина необыкновенной красоты – это просто Нинка.

– А тебе не все равно? Уехал. Он и не заходил – в прихожей тебя сгрузил и ручкой помахал. Пивка?

– Д-да, хорошо бы… – едва шевеля сухим языком, пробормотал он. – Или хоть водички…

– Зачем водички? – засмеялась Нина. – Я за пивком сбегала, холодненькое. Давай, похмеляйся.

Она принесла запотевший стакан с пивом и, по-турецки скрестив босые ноги, уселась на пол рядом с матрасом, на котором лежал Георгий. На ней были потрепанные, чуть ниже колен отрезанные джинсы и до пупа расстегнутая ярко-алая рубашка, и выглядела она в этом наряде так соблазнительно, что Георгий даже о пиве на секунду забыл. Впрочем, о пиве он тут же вспомнил. Как и о вчерашнем празднике, который так болезненно отдавался сегодня в голове.

– Я что, сам разделся? – спросил он, откидывая одеяло и тупо глядя на свои голые ноги и живот. – Дай пиво, Нин, не томи, – жалобно попросил он.

– Прям – сам! – хихикнула Нинка, поднося стакан к его растрескавшимся губам. – Говорю же, никакой был, на Федьке висел, как плащ. Это я тебя раздела, – с гордостью добавила она.

– Коня на скаку остановит… – просипел Георгий, жадно отхлебывая пиво.

– Да, я незаменимая, – тряхнув головой, согласилась Нинка.

– Кто бы сомневался, – кивнул он. – Только не хватай ты меня за срамные места, а, незаменимая? Дай полежу еще!

Нинка засмеялась, убрала руку с его живота, одним гибким движением поднялась на ноги и ушла на кухню, шлепая пятками по линолеуму.

Он лежал, закрыв глаза, ничего не чувствуя, ни о чем не думая. Какие-то легкие образы плыли перед ним, как облака за окном в высоком апрельском небе.

«Вот и все, – словно говорили эти облака. – Кончилось странное это дело. Ты думал, не сможешь, но ты смог, и вот оно кончилось… И что ты будешь делать теперь?»

«Да ничего, – отвечал он облакам. – Буду просто жить, живут же так все люди, почему я должен жить как-то по-особенному?»

Начинался новый день – пустой, гулкий, звенящий, прекрасный тем обещанием, которое Георгий чувствовал в нем. Он не сумел бы внятно объяснить, что это за обещание, но в каждой косточке его звенела свобода.

– Нин, – сказал он, не видя ее, но зная, что она сейчас курит на кухне у открытого окна, – может, поедем куда-нибудь?

Нинка появилась в дверном проеме. В одной руке у нее была сигарета, а в другой фарфоровое сиреневое блюдечко, в которое она стряхивала пепел.

– Поехали, – кивнула она, как всегда не спрашивая, куда. – Сегодня?

– Ну, сегодня уже не успеем, наверное, – усмехнулся Георгий. – Я говорю, далеко куда-нибудь поедем, а? На Мальту, что ли.

Он и сам не знал, почему вдруг назвал Мальту. Просто попалась недавно на глаза статья в очередном ярком журнале – Нинка покупала их во множестве и открытыми разбрасывала по квартире, – и там были фотографии, необычные какие-то: огромные стены старинного форта, разноцветные парусные лодки, плывущие вдоль этих палево-серых суровых стен… Вспомнилась детская книжка про мальтийских рыцарей, и так после всех этих липких бесконечных забот захотелось детства, что аж зубы свело.

– На Ма-альту?.. – удивленно протянула Нинка. – Правда, что ли?.. Ой! – воскликнула она – наверное, до нее дошел смысл его слов. – Со мной? С тобой?!

– Ясное дело, со мной и с тобой, – улыбнулся Георгий.

И вдруг она села на пол и заплакала. Сигарета задрожала в ее руке, со звоном упало и покатилось под шкаф блюдечко. Нинка всхлипывала, шмыгала носом и утирала то нос, то глаза прядями своих густых волос. Георгий понимал, отчего она плачет, и ему почему-то было стыдно и неловко перед нею.

– Не рыдай, Нин, – сказал он наконец. – Ну подумаешь, что тут такого? Все же ездят.

– Ага, – кивнула она. – Все ездят…

Глаза ее сверкали, как темные мокрые бриллианты, и вид у нее был растерянный и счастливый.

За полгода, прошедшие после того, как Георгий увидел ее, лежащую на пестром сюзаннэ – не краше, чем лежат в гробу, – Нинка совершенно переменилась. Вся ее яркая внешность с едва ощутимым, по бабушке-грузинке, южным своеобразием словно промылась и засияла в полную силу. Даже удивительно было: как при том, что она почти не бывала на улице, курила день напролет, не прочь была выпить, – как при всем этом она не выглядела ни потасканной, ни помятой? Даже ослепительная бледность ее лица и легкая синева под глазами казались не болезненными, а выразительными.

– Ну, и мы поедем, – сказал Георгий. – Чуть позже только. Вот в себя приду…

Если бы ехать пришлось сегодня, он не захотел бы ни Мальты, ни даже рая небесного. Так опротивели постоянные поездки, мелькание лиц в метро, мелькание лиц в бесчисленных конторах… Он давно уже привык к Москве, к ее размаху, расстояниям, многолюдью, но вот эта необходимость все время взаимодействовать с огромным городом, по-деловому взаимодействовать… Только теперь, сбросив с плеч долгое и нелегкое дело, Георгий почувствовал, как сильно он устал.

Федька – тот даже купил этой зимой подержанный «Опель», объяснив:

– Я энергетическим бзикам хоть и не подвержен, но в метро денек помотыляешься – и точно, как высосали тебя. А в тачке едешь как в крепости. Граждане вот только сволочи – ходят как олени, ни тебе правил уличного движения, ничего.

Георгий и себя чувствовал сегодня оленем. Он слонялся по квартире, жевал что-то вязкое, что Нинка назвала оладьями, вынимал из коробок какие-то книги, открывал их и закрывал… В таком ощущении блаженного безделья прошел целый день, и это был самый счастливый его день за последние полгода.

Такой же блаженной была вечерняя усталость – от чего бы ей появиться сегодня? Чтобы отвязаться от Нинки, которая лежала под одеялом и, эффектным жестом сбросив ночную рубашку, дергала его за штаны, заманивая в постель, Георгий сказал:

– Погоди, а? Я почитаю еще. Или, знаешь, спи лучше. Я, может, долго буду читать.

Нинка надулась, но ничего не сказала. Он взял книгу, вышел на кухню и сел за стол, сдвинув на край грязные тарелки. Читать не хотелось – книгу он открыл машинально, как открывал все другие книги этим бесконечным днем. Оказалось, что он выудил из коробки дневники Толстого.

«Пишу 1 июня в 10 ночи в Старогладковской станице, – прочитал Георгий. – Как я сюда попал? Не знаю. Зачем? Тоже».

Его взгляд почему-то задержался на этих простых фразах. Впервые за весь день – да что там, впервые за много долгих дней! – что-то дрогнуло в его душе, отозвалось чужим словам… Он пошарил рукой по столу, выбил из пачки сигарету, закурил.

«Мне 24 года, а я еще ничего не сделал, – читал он дальше. – Я чувствую, что недаром вот уже восемь лет борюсь с сомнениями и страстями. Но на что я назначен? Это откроет будущность. Убил трех бекасов».

Георгий улыбнулся бекасам и торопливо перелистал несколько страниц: «Лень писать с подробностями, хотелось бы все писать огненными чертами».

Он медленно обвел глазами кухню, словно тоже не понимая, куда попал и зачем. Был где-то огромный мир, который хотелось изобразить огненными чертами, который и нельзя было изобразить иначе, а он, Георгий, не имел к этому миру никакого отношения. Это было так странно, так мучительно, в этом была такая глубокая неправильность его нынешней жизни, что он обхватил голову руками, как от боли, и едва сдержал рвущийся из горла стон.

Глава 5

Мальту пришлось отложить – сначала на месяц, а потом и вовсе на неопределенный срок.

Уже через неделю после того, как отпраздновали Ордынку, Федька влетел в чертановскую квартиру, чмокнул открывшую ему дверь Нину и объявил:

– Пруха покатила, Рыжий!

– Заказ, что ли, новый? – поинтересовался Георгий.

– А чего так безрадостно? – удивился Казенав. – Или ты заказы гроздьями с деревьев снимаешь?

– Да нет, – по-прежнему без энтузиазма промямлил Георгий. – Но я думал…

– Пусть лошадь думает, у нее голова большая, – сказал Федька. – А нам надо птицу счастья хватать, пока не улетела. Тащи, Нинок, рюмки! Нет, подожди, я сам возьму – ополосну хоть… Пожрать есть у вас? А то я принес.

Через пять минут он вкатил в комнату резной деревянный столик на колесиках, свой же подарок на новоселье. По ассортименту закусок было понятно, что Федька совершил щедрый набег на супермаркет: краснела и чернела икра, прозрачно алело копченое мясо, фрукты на пирожных выглядели так, словно их только что сорвали с дерева. Нинка уселась на пол в любимой своей позе – ноги по-турецки – и ожидающе взглянула на Федьку.

– Кушай, Нино, набирай объем, сексуальней будешь, – разрешил тот. – А мы с твоим властителем пока перетрем кое-что.

– Я и так – сексуальней некуда! – отбрила Нинка. – С властителем он, видишь ли…

– А с кем? – усмехнулся Казенав. – Или скажешь, у вас деловое партнерство? Ладно, пиратка, не злись. Дивчина ты вообще-то гарна, при тебе только домработницу надо держать, а лучше двух. Вот заработает твой Жорик кучу бабок… – И, не обращая больше на нее внимания, он обернулся к Георгию: – Есть заказ – дарю, владей. Есть клиент, и есть под него квартирка в Николопесковском переулке. Знаешь, маленький такой переулочек, в полтора дома, между Старым и Новым Арбатом? Вахтанговское училище рядом, актрисульки стаями бегают, – подмигнул он и ущипнул сердито фыркнувшую Нинку. – В квартирке всего две семьи – мамаши одинокие с детьми-малолетками. Сестры, кажется. Ну, видно, так друг друга достали по-родственному, что по разным краям Москвы хотят разбежаться. Подробности на месте узнаешь, можешь хоть завтра идти. И вот еще что, Рыжий. – Казенав внимательно взглянул на него. – Ты молчишь, а зря, давно пора бы тебе высказаться… С заказчиком я сведу, за это процент мне заплатишь, а дальше – твоя работа, твоя и прибыль. Я тебе не акула капитализма, чтоб ты на меня всю жизнь пахал.

Если бы не эти последние слова, Георгий, пожалуй, готов был бы и отказаться от Федькиного предложения: настроение у него сейчас было такое, что работа и вправду была «не в кайф», как верно подметила однажды Нинка. Но когда Федька так честно высказал то, что он давно уже понял…

Окунувшись в маклерскую деятельность, Георгий быстро догадался, что разница между теми деньгами, что платит заказчик, и теми, что фактически тратятся на расселение, может быть гораздо более внушительной, чем стоимость чертановской квартиры, которой Федька расплатился с ним за работу по ордынской коммуналке. Среди маклеров были роскошные девочки с глазами-пуговицами, которые ничего не понимали ни в каких документах и никого не умели расселять, но зато умели найти денежных заказчиков – вероятно, среди тех, кого обслуживали в качестве элитных проституток. Эти девочки нанимали «негров», и те за смешные деньги выполняли за них черную работу по расселению. Георгию совсем не хотелось быть при Федьке таким «негром», но сам-то он денежных клиентов не знал… Поэтому он посмотрел на друга с благодарностью.

– И с огоньком, Рыжий, с огоньком! – ответил на его взгляд Казенав. – А то что-то глаз у тебя не горит. А работа-то для подвижных мозгов интересная. Или ты лучше имеешь? – прищурился он.

– Лучше не имею, – вздохнул Георгий. – Спасибо, Федот.

– То-то, – усмехнулся Казенав. – Эх, дурная твоя башка рыжая! Да забыть же пора все это, ты не въехал еще, что ли? Кино… Какое теперь кино?

Федька, как всегда, был прав. Где он, этот мир, который описывают огненными чертами, существует ли он вообще?

– Ну, голубки, прощевайте. – Федька встал с матраса, отряхнул штаны от нацеплявшихся на них подушечных перьев. – Нет, Нинок, водки больше не буду. Нажрусь, а машину что, автопилот поведет? Слушай, – вдруг заметил он, обернувшись, – а это что за произведение искусства у вас тут висит?

Казенав впервые увидел картину, висевшую на облезлой стене над матрасом. Да Георгий и повесил ее только вчера, когда наконец разобрал коробки со своими книгами и вещами. Это был тот самый портрет, который на прощание подарила ему Марфа.

Нинка, кажется, тоже заметила картину только сейчас, вместе с Федькой. В ней вообще не было ни капли того внимания ко всему внешнему, той цепкой приметливости, которая, как замечал Георгий, и составляет женскую сущность. Она обращала внимание только на него, и даже не на него, то есть не на то, что на нем надето или что он читает и говорит, – а только на то, хорошо ему или плохо, какое у него настроение, хочет он ее или нет. Он не понимал, нравится ли ему это, но… Георгий, как и Федька, тоже не слишком верил во всякие энергетические штучки, но он с самого начала заметил: пять минут, проведенные с безоглядной Ниной, наполняют его силой на целый день.

Привстав на цыпочки, Казенав разглядывал картину.

– Ох, ну ни фига себе! – вдруг воскликнул он и повернулся к Нинке: – Твоя картинка, что ли?

– Это мне Марфа подарила, – объяснил Георгий, – когда в Англию уезжала. На память.

– Не слабый такой подарочек! – расхохотался Федька. – А ты еще удивлялся, чего это на тебя Мария Самойловна волком смотрит! Да ты знаешь, сколько такая картинка стоит? Это ж Зверев, не видишь, что ли? Вон, подписано.

Кто такой Зверев, Георгий слышал от студентов художественного факультета. Знал, что художник он был сумасшедший и гениальный, что раздавал свои картины собутыльникам да и просто всем, у кого хватало наглости попросить, и что несколько лет назад он умер в психушке… Картина действительно была подписана инициалами А.З., но Георгий только теперь обратил на них внимание.

– А ничего, похожа Марфутка… Да-а, Рыжий, ишь как тебя девушки любят! А может, еще назад попросит, – подмигнул Федька. – Вернется – будет повод встретиться… Ты бы ее лучше продал за хорошие баксы, – посоветовал он. – Хоть мебель купил бы приличную, а то спите на матрасе, как молодожены в «Двенадцати стульях». Ладно, это дело хозяйское. Пошел я, Жорик!

– Погоди, я тебя хоть до машины провожу. – Георгий надевал в прихожей кроссовки. – А то я, знаешь, уже и забыл, когда выходил дальше мусоропровода. Пройдусь немного.

Это он сказал уже Нине, но она почему-то не отреагировала на его слова: не выразила желания прогуляться тоже, не попросила купить сигарет… Она даже не обернулась, когда Георгий вышел из квартиры, – так и сидела по-турецки на полу, глядя перед собою прищуренными глазами.

Когда он вернулся, в квартире было темно.

– Ты спать легла, что ли? – удивленно спросил Георгий еще с порога. – Рано же, да и проснулись черт знает во сколько… Нин! – позвал он уже почти встревоженно. – Ты где?

Он не сразу разглядел ее в темноте. Нина стояла в дальнем углу длинной комнаты, у окна, и глаза ее темно блестели от лунного света. Она молчала и была совершенно неподвижна, как статуя на могиле.

Георгий нащупал выключатель, вспыхнула голая яркая лампочка – и тут же он понял, почему Нина молчит и что произошло…

Комната напоминала поле битвы. Нет, никто не сокрушил мебель и посуду, да у них и мебели почти не было, а посуда и так вся была с трещинами и отбитыми краями, – но отчетливое ощущение чего-то яростного, непотребного, отчаянного создавалось сразу, в первое же мгновение.

Картина, волшебная акварель, Марфин детский портрет, – лежала на полу посередине комнаты. То есть это уже была не картина, а только обрывки плотной бумаги, обломки рамы, осколки стекла… Нина смотрела на все это таким взглядом, как будто перед нею был труп чудовища, которое хотело, но не успело вцепиться ей в горло.

– Ты… Это… Это – ты?… – мгновенно пересохшими губами прошептал Георгий. – Ты что?! Он присел на корточки, осторожно, как к мертвому телу, прикоснулся к обрывкам. Потом поднял с пола самый большой, размером с пол-ладони, на котором угадывалась нежная девичья улыбка. Георгий вдруг вспомнил, как в тот вечер, когда Марфа подарила ему портрет, он долго всматривался в эту нарисованную улыбку и не мог понять: как же художнику удалось всего несколькими линиями передать все, что было в Марфе, – насмешку, беззащитность, ум, скрытую наивность… И вот теперь всего этого не было, и ничего уже нельзя было поделать.

И тут он почувствовал, как что-то страшное, неостановимое, совершенно не управляемое ни разумом его, ни даже чувствами, рождается у него в груди, и словно набухает, становится все больше, все ярче и болезненнее, и начинает разрывать его изнутри. Он не понимал, что это такое – жалость к так бессмысленно и неожиданно исчезнувшему явлению человеческого духа, каким была эта картина, или просто жалость к воспоминанию о Марфе, или что-то вообще необъяснимое… Все было для него сейчас необъяснимо, ничего он не хотел и не мог объяснять!

Георгий медленно выпрямился во весь рост и сделал шаг к Нине, по-прежнему неподвижно стоявшей в углу. То есть, кажется, он даже не осознавал, что идет именно к ней, и уж точно не осознавал, зачем идет. Он видел только ее блестящие в темноте глаза – в них не было ни страха, ни сожаления, одно лишь яростное отчаяние. Это разрушительное отчаяние било ему в глаза, как ослепительный свет, оно не то что раздражало, а… Не было такого слова, которое могло бы назвать охватившее его, страшное в своей неостановимости чувство!

Георгий не помнил, как поднял руку, выронив клочок бумаги с изуродованной девичьей улыбкой, как качнулся вперед. Он почувствовал только, что ладонь его словно отделилась от руки и наткнулась на что-то горячее, совершенно раскаленное – на Нинкину щеку…

И тут же все кончилось. Мгновенно погас тот ужасный, мучительный свет, который ослепил его секунду назад, погас полыхавший в груди огонь… И только ладонь горела, как будто он коснулся не живой человеческой щеки, а железной дверцы топящейся печки.

Ничего больше не видя, ничего не сознавая, с пустой и гулкой головой Георгий выбежал из квартиры.

Он шел по улице так стремительно, как можно идти только без цели. Сначала плутал по тусклым дворам, между одинаковыми многоэтажными домами, потом вышел на какой-то пустырь, освещенный только лунным светом. В этом серебряном мертвенном свете его огромная фигура казалась страшной в своем отчаянном одиночестве.

На деревьях уже появились первые почки, казавшиеся прозрачными, как большие капли воды, и так странно смотрелись при этом голые деревья – стояли, словно обрызганные огромными зелеными каплями. Георгий видел все это так ясно, как будто шли последние минуты его жизни – те самые минуты, в которые зрение вдруг обостряется до боли.

Он и жил сейчас именно с таким чувством: что проходят последние минуты его жизни. То, что он сделал, не позволяло ему жить иначе.

Он видел это с самого детства, много раз. Нет, не в своей семье: отец погиб, когда Георгий был совсем ребенком, он его почти не помнил, а по тому, что рассказывала мать, представлял отца огромным добрым человеком, который просто дышал великодушием и какой-то особенной, широкой силой. И почему ему было матери в этом не верить?

Но вокруг, но во всей жизни, которую он видел с самого рождения, – он видел совсем другое… Ударить женщину – это было совершенно обычно, хотя и осуждаемо соседской молвой: «Катькин-то допился до чертей, опять по двору ее вчера гонял…» Но мало ли что было осуждаемо молвой! Все равно оно, осуждаемое, было частью этой самой молвы, частью той жизни, в которой Георгий вырос и от которой оторвался, как листок от ветки.

Да тут же вспомнился и щербатый Колька Баканов…

Он точно знал, что сам не сделает этого никогда. Это даже не знание было – он не размышлял о том, может ли ударить женщину, ему и в голову не приходило об этом размышлять. Это было так же невозможно для него, как, без рассуждений, невозможно и противоестественно было бы для него убить птицу или отнять хлеб у калеки.

И вот теперь он сделал что-то невозможное, идущее против всего его естества, и ему казалось, что жизнь его должна немедленно прекратиться, и он даже чувствовал что-то похожее на удивление: почему же она не прекратилась сразу, в ту же секунду, когда он коснулся ладонью раскаленной Нинкиной щеки?

Посреди пустыря были свалены бетонные глыбы с торчащими кусками арматуры. Георгий сел на одну из этих глыб, приложил руку к холодному и мокрому – дождь шел, что ли? – железу. Это не помогло: ладонь горела по-прежнему, словно обожженная.

Ему не стало легче, но прикосновение к холодному металлу оказало другое, совсем неожиданное воздействие.

«А она-то?.. – сам весь похолодев, вдруг подумал Георгий. – Что же она делает сейчас?»

Он жил с Ниной полгода и ни разу за все это время не задумался о том, что она делает в одиночестве – когда его нет дома совсем, или когда он спит, или читает, или занимается еще чем-нибудь без нее. Наверное, он чувствовал, что Нина просто пережидает это время, причем пережидает так, как будто впадает в летаргию. Ей даже в голову не приходило чем-нибудь занять эти часы и минуты, чтобы они хоть прошли быстрее, что ли.

Конечно, это было именно так: возвращаясь домой, Георгий видел, что Нина не убирала, не стирала, не готовила – только ждала его. Вполне возможно, она все это время сидела посреди комнаты, курила и смотрела на дверь. Даже мелкую, для него совсем неважную домашнюю работу, которую он легко делал сам, – даже эту работу она могла делать, только когда он был рядом. Тогда она и готовила что-то не вполне съедобное, и стирала, складывая вместе белые и цветные вещи и превращая их в линялую пятнистую массу, и даже убирала, поднимая веником пыль.

Но что она делала теперь, после того, что случилось?

Едва появившись, эта мысль мгновенно сделалась такой острой и всеобъемлющей, что ни для чего другого места уже не осталось – ни в голове, ни в душе. Георгий вскочил с холодного бетона и, все убыстряя шаг, на ходу соображая, куда он забрел и как теперь вернуться обратно, пошел к своему дому.

«Ключ! – всю дорогу лихорадочно вертелось у него в голове. – Ключ, кажется, забыл! Как дверь открою?»

И тут же ему становилось еще страшнее от того, что он сразу подумал именно об этом. Ведь ключ мог и не понадобиться, Нина вполне могла открыть ему дверь, почему же он подумал о другом, и почему с такой уверенностью?..

Дверь в квартиру была приоткрыта, и в этом был такой могильный ужас, что у Георгия руки задрожали, когда он распахнул дверь пошире, чтобы войти. Он сразу почувствовал, как тянет по полу сквозняком, и влетел в комнату с одной только мыслью в голове – если это дрожание и биение вообще можно было назвать мыслью: «Так и есть… Так и есть!..»

Нина стояла у открытого окна, взявшись рукой за раму, с которой клочьями свисала отклеившаяся бумага. Услышав его шаги, она обернулась так резко, что ударилась плечом и локтем об открытую оконную створку. Стекло жалобно звякнуло и пошло трещинами, большой остроугольный кусок упал на пол, чуть не воткнувшись Нине в ногу. Георгий шагнул к ней и отодвинул ее от падающего стекла.

Все это произошло так быстро, что вот именно уместилось в секунды, за которые бьется и падает на пол стекло… Еще быстрее, чем оно упало, Георгий прижал Нину к себе. Он стоял не дыша, чувствуя, что еще мгновение – и заплачет то ли от стыда, то ли от облегчения: все-таки пришел на минуту раньше, все-таки успел… Нина тоже замерла совсем, Георгий не чувствовал даже того горячего пятна от ее дыхания на своей груди, которое чувствовал всегда, когда обнимал ее.

Он первый нарушил молчание.

– Нин… – шепнул он прямо в ее склоненную голову, в спутанные темные волосы. – Нина, я… Прости ты меня, а?

Она вздрогнула и, не поднимая глаз, еще крепче прижалась к нему.

– Сам не знаю, что со мной случилось – сердце зашлось. Я и не думал, чтобы так… Что могу – так…

Он понимал, что говорит какие-то глупости. Глупее было бы, наверное, только спросить, что он может сделать, чтобы ее развеселить, или пообещать красивый подарочек. Во всем был стыд, неизбывный стыд, и никуда от этого стыда было теперь не деться.

Вдруг Нина быстро вскинула руки ему на плечи и проговорила – торопливо, сбивчиво, словно задыхаясь:

– Не говори, не говори!.. Я думала, никогда уже… Я бы не жила… Да хоть бы и убил!.. Что хочешь делай, только…

Наверное, она хотела его успокоить, но эти ее слова только увеличивали стыд. Георгий чувствовал, что совесть его становится такой же раскаленной, как ладонь, и болит так же – просто физически болит.

– Перестань, Нина, не надо, перестань! – попросил он. – Ну что ты говоришь, сама подумай?

– А что такого? – Она наконец подняла на него глаза, блестящие, как у больной в горячке. – Я же знала, что так будет, я думала, что еще хуже будет, но все равно я не могла! Я бы ее и по-настоящему – так же, а не только что портрет… И зачем он сказал, что ты с ней еще встретишься?

– Он пошутил. – Георгий провел рукой по Нинкиной голове, как будто успокаивая ребенка. – Не собираюсь я с ней встречаться, с чего ты взяла?

– Я без тебя умру, – шмыгнув носом, сказала она.

В ее голосе не было ни угрозы, ни тем более кокетства, только глубокая убежденность в том, что иначе и быть не может.

– Еще чего! – улыбнулся Георгий. – Нашла о чем думать. Дай-ка я свет включу – посмотрю на тебя…

Он и без света видел на Нинкиной бледной щеке красное пятно – след от своей ладони. Видеть его было мучительно, а не видеть – невозможно. Наклонившись, он осторожно поцеловал это невыносимое пятно.

– Чтоб не болело? – улыбнулась Нина. – Помнишь, спину целовал – от пружин? Я тогда подумала: да за такое и кожу всю сама с себя сдерешь – не заметишь… А сегодня с той ночи год, знаешь?

– Да? – Он включил свет, стараясь не смотреть на пол, на обрывки Марфиного портрета. – Да, кажется, год. Быстро пролетел.

– Я уберу, уберу, – торопливо проговорила Нинка. – У мамаши реставратор есть знакомый, можно ему отдать. Только чтобы потом продать, совсем продать!

– Ночь уже, Нин, давай спать ляжем, – сказал Георгий. – Завтра работа опять, кончилась лафа. Если это лафа была… Замок только прикручу – с болтами же вырвал, дверь не закрывается.

Он не спал еще долго после того, как починил дверной замок и, встряхнув постель от попавших на нее осколков, растянулся на скрипучем матрасе. Нинка тоже не спала, но лежала тихо, даже не пытаясь растеребить его, как всегда это делала, прикасаясь своими нервными, возбуждающими пальцами к самым чувствительным точкам его тела, которые она находила безошибочно.

Если бы она не сказала, что ровно год прошел с их первой встречи, Георгий, конечно, об этом и не вспомнил бы. А теперь он невольно думал только об этом. То есть даже не о самой встрече с Ниной, а обо всей той ночи, которую помнил до пронзительности ясно. Как летел по улице, задыхаясь от полного, чуть не до слез, счастья, как не касался ногами земли и еле сдерживался, чтобы во весь голос не прокричать счастливые в своей бессмысленности слова: «Я все могу! Я добьюсь всего, чего хочу! Она моя – и эта жизнь, и этот город, и все-все-все!»

Он не хотел об этом думать, но не думать было невозможно. О том, что прошел всего год, а счастья нет, и жаль даже не этого, а того, что исчезло ощущение полноты жизни – когда казалось, что все ему подвластно, что всего он добьется, если захочет…

Он понимал, что в ту ночь это ощущение возникло не само по себе, а оттого, что он был с женщиной, которая хотела его – хотела вся, беззаветно и безоглядно, и хотела именно его всего, ничего в нем не разделяя и не выбирая.

И вот теперь и женщина была та же, и хотела она его по-прежнему, если не больше, а он чувствовал себя пустым, как вычерпанный колодец.

И неужели навсегда?

Глава 6

Было воскресенье, поэтому Георгий пошел в Николопесковский переулок поздним утром: можно было не опасаться, что жилички уйдут на работу.

Студенток Вахтанговского театрального училища, которые, по словам Федьки, бродили здесь толпами, сегодня не было ни одной. А переулок, застроенный домами в стиле модерн, был такой тихий и зеленый, что трудно было представить людей, по своей воле отсюда уезжающих.

Нинка – наверное, из-за разговоров об «актрисульках» – напросилась идти с ним, и Георгий – конечно, от стыда за вчерашнее – не стал ее отговаривать, хотя вообще-то никогда не брал ее с собой, когда шел по делам. И вот теперь она шла рядом, прихлебывая джин с тоником из жестяной банки, и почему-то выглядела при этом как ребенок, сосущий леденец на палочке.

Время от времени поглядывая на нее, Георгий и сам не понимал, отчего она производит на него сегодня такое впечатление. В Нинке не было ровно ничего детского. Наоборот, ее несомненная, бьющая в глаза красота была совершенно взрослая, чувственная, вызывающая. Каждый второй встречный мужчина провожал взглядом эту высокую девушку с пленительной фигурой, и видно было, что только наличие при такой красавице двухметрового спутника с устрашающе широкими плечами мешает каждому второму встречному немедленно последовать за ней.

А сегодня оборачивался даже не каждый второй, а каждый первый, потому что Нинка надела кожаные брюки чистого кораллового цвета. Собираясь утром, она натянула их не глядя и уж точно не размышляя о том, как будет в них выглядеть. Но эффект получился потрясающий. Брюки соблазнительно обтягивали Нинкины бедра, и мужские взгляды сами собою приклеивались к этому яркому пятну, точно железные опилки к магниту. На ней была еще короткая кожаная курточка, обшитая тоненькими полосками меха, крашенного в точно такой же цвет; казалось даже, что мех не выкрашен специально, а принадлежит какому-то необыкновенному коралловому зверю. Такого же кораллового цвета были Нинкины ненакрашенные губы, а темные, рассыпавшиеся по плечам волосы довершали впечатление чего-то ошеломляющего, невозможного.

Но глаза у нее при этом блестели так, как блестят глаза у ребенка, которого вывели погулять.

– Мы с тобой как будто в зоопарк идем, – улыбнулся Георгий.

– Почему? – засмеялась Нинка. – На обезьяну похожа?

– Глаза у тебя такие, – объяснил он. – Мороженого хочешь?

– Не-а… А у тебя глаза, знаешь, то карие, то серые, а от тоски так даже темные какие-то, как будто их дымом заволакивает, – сказала она. – Я прям утром специально угадываю, пока ты спишь еще: какие сегодня будут? – Она повернулась, обняла его за шею и поцеловала в губы, быстро и возбуждающе проведя по ним изнутри языком. – Сегодня – светлые, вот!

– Как у кота, – засмеялся он. – Пошли, Нинка, хватит зоологии! А то дамочки наши смоются куда-нибудь, придется под дверью куковать.

Шестиэтажный дом, который был им нужен, стоял чуть поодаль от дороги, в тени старых лип. Наверное, лет сто назад это был доходный дом со множеством квартир, поэтому после революции его, скорее всего, почти не пришлось перестраивать для массового заселения.

Позвонив в высокую необитую дверь на третьем этаже, Георгий подождал минуту и, не услышав за дверью ни звука, позвонил еще раз, подольше задержав палец на кнопке. Потом он позвонил еще и еще, но ответа не было.

– Куда это они, интересно, отправились? – удивленно пробормотал он. – Вроде Федька их предупредил, что я сегодня приду, это же я просто так сказал, что смоются… Черт, надо было все-таки созвониться!

Нинка с невозмутимым видом курила, прислонившись к лестничным перилам. Видно было, что ей совершенно все равно, есть кто-нибудь дома или нет и чем вообще закончится их сегодняшний поход; ей нравился сам процесс.

Георгий достал из сумки телефон, собираясь позвонить. Хотя с чего бы стали отвечать по телефону, если не открывали дверь?

– Вы чего это, молодые люди, в чужую квартиру ломитесь? – услышал он вдруг.

Георгий обернулся. По лестнице поднималась высокая женщина – наверное, уборщица: на ней был синий сатиновый халат, голова была повязана пестрой косынкой.

– Да вот, договорились на сегодня, а хозяек дома нет, – объяснил он. – Вы не знаете случайно, когда будут?

– Знаю, – кивнула уборщица. – Я и есть хозяйка. А вы кто будете?

– А я по квартирному вашему вопросу, – обрадовался Георгий. – Вас Федор Романович должен был предупредить.

– Маклер, что ли? – Женщина окинула его цепким, каким-то даже жадным взглядом. – Предупреждал, предупреждал. Смотри-ка, рыжий… Рыжие вороватые!

– Да? – усмехнулся Георгий. – А есть что украсть?

– Что украсть, всегда найдется, – убежденно произнесла женщина. – Ну, проходи, раз уж пришел. А эта зачем с тобой? – Она подбородком кивнула в Нинкину сторону.

Не отвечая, Георгий пропустил Нинку перед собою в дверь, которую хозяйка отперла старинным, с замысловатой бородкой, ключом.

Квартира, как и следовало ожидать, оказалась большая и запущенная: свисали с потолка в коридоре пыльные темные клочья, стены были в потеках и разводах… В конце коридора – там, где, скорее всего, находилась кухня, – Георгий с удивлением увидел какую-то фигуру и тут же услышал женский голос, что-то негромко напевавший.

– Так дома, получается, есть кто-то? – спросил он хозяйку. – А я звоню, звоню…

– Так ты, наверно, мне звонил, – объяснила хозяйка. – Один длинный, да? А это сестра моя, ей три коротких звонить надо.

– Хоть табличку бы повесили! – хмыкнул Георгий.

Комната, которую женщина отперла таким же длинным ключом, была в точности похожа на коридор – тоже грязная и запущенная. Впрочем, после пяти минут общения с хозяйкой это Георгия уже не удивило. Он окинул жилплощадь быстрым взглядом и сразу определил, что она хороша для обмена: просторная, с высокими потолками, с альковом и с огромным створчатым венецианским окном.

– Георгий Иванович Турчин, – представился он, садясь на венский стул у окна.

Правда, пришлось тут же встать: ножка у стула скрипнула, обещая вот-вот подломиться. Пока Георгий искал глазами, на что бы сесть, Нинка, не дожидаясь приглашения, отвернула угол неубранной постели и, закинув ногу за ногу, уселась на разложенный диван.

– А паспорт у тебя есть? – не представляясь, поинтересовалась хозяйка. – У меня с этим строго, паспортные данные я спишу, сразу предупреждаю. А то ходят такие маклеры, ходят, а потом ищи-свищи их.

– Характерами, наверное, с вами не сходились, – усмехнулся Георгий, садясь попросту на подоконник.

– А ты сойдешься? – прищурилась она.

– Я сойдусь.

– Что ж, поглядим, – хмыкнула хозяйка. – Ладно, давай паспорт, как тебя, Жора? А меня Люба.

– Ваши документы тоже понадобятся, – заметил Георгий, доставая паспорт. – Не в смысле что сбежите, а для обмена. И с сестрой вашей придется пообщаться. Или вы через суд размениваетесь?

– Да нет, – вздохнула Люба, – вроде не через суд. Пообещала, что выедет, если вариант подходящий найдется. Сейчас позову.

Подойдя к тусклому от пыли окну, она внимательно изучила Георгиев паспорт, в самом деле переписала данные на какую-то мятую бумажку и вышла из комнаты.

– Зойка! – раздалось в коридоре. – Зайди, обменщик пришел!

Когда Любина сестра вошла в комнату, Георгий еле сдержал удивленный возглас. Сестры оказались близнецами. Он видел взрослых близнецов только однажды и мельком, но успел заметить, что с возрастом врожденное сходство становится почти неуловимым. А эти! На вид Любе и Зое было лет по сорок, но они были похожи так, словно каждая из них не прожила эти годы как-то по-своему, а выросла с сестрой под одним колпаком.

У них были одинаковые фигуры – плотные, но узкоплечие, и одинаковые круглые лица со слегка отвислыми щеками, и одинаковые глаза – не только цветом, по-кошачьи зеленым, но и выражением – цепким, настороженным. Люба сняла косынку, и стало видно, что и прически у них одинаковые – короткие химические кудри. Правда, Любины волосы были выкрашены в желто-белый цвет, а Зоины в бордово-красный.

– Ну, дамы, – еле сдерживая смех, сказал он, – слушаю ваши пожелания.

Когда часа через полтора они вышли наконец на улицу, голова у Георгия гудела. Ему казалось, что он провел это время на митинге – столько криков, взаимных попреков и жалоб ему пришлось выслушать. К тому же сестрицы ни за что не соглашались дать ему документы на квартиру, чтобы он сделал копии и разобрался с ними в спокойной обстановке, поэтому пришлось и с документами разбираться тут же, под шум и брань.

– Ну и тетки! – выдохнул он, вздрагивая, словно от холода. – Сколько перевидал в этих коммуналках, но таких – никогда. И правда, век живи, век учись!

– Обыкновенные, – пожала плечами Нинка. – Быдло, больше ничего. Неужто и правда до сих пор не попадалось? У нас домработница такая была: и знает, что она без тебя никуда, и тебя же за это ненавидит. Мамашка ей свое вечернее платье как-то подарила – новое почти, сама поправилась, не могла носить, – так я думала, Наташка ей в горло вцепится, хоть и слова всякие душевные говорила… Зато с такими общаться легко, – хихикнула она. – Сопли можно не разводить, чуть что – матом, скорее дойдет.

– Я думал, они из лимитчиц, – задумчиво произнес Георгий. – Нет, здесь и родились. Как такое может быть? В этом самом доме…

– Пол-Москвы таких, – махнула рукой Нинка. – Даже непонятно: то ли мужики оттого козлы, что бабы суки, то ли…

– Бабы суки, оттого что мужики козлы? – засмеялся Георгий. – Тебе, Нин, в университете надо логику преподавать. Или лучше софистику.

Кажется, она не знала, что такое софистика, но вряд ли ее это и интересовало. Она засмеялась, тряхнув головой так, что волосы взлетели над плечами.

– Может, и правда в зоопарк пойдем? – спросила Нинка. – Жирафов посмотрим, слона. Я там лет в десять последний раз была, – добавила она. – Мороженого мне купишь…

– Ну, пошли, – улыбнулся Георгий. – А я так и вообще ни разу не был. Ни слона никогда не видел, ни жирафа. Уж, наверно, получше будут, чем эти тетки. Пошли, Нинка, в зоопарк!

Глава 7

«Вот это и есть нехорошая квартирка, – думал Георгий. – А никакие не черти. Да лучше б там сто чертей собралось, чем две эти суки!»

Нинка была права: мат оказался самым надежным способом общения с Любой и Зоей Малолетниковыми. Георгий быстро убедился в том, что любые человеческие слова до них просто не доходят – так же, как и любые интонации, кроме крика. Он даже начал подозревать, что уши у сестер имеют какой-то врожденный дефект, из-за которого они воспринимают звуки только выше определенного уровня децибелов.

И черт бы с ними, с сестрами, но вскоре Георгий заметил, что даже мысли у него стали матерными, а когда он заговаривает вслух, то сразу начинает орать во весь голос. И ведь для этого не было никаких причин, кроме ежедневного общения с Малолетниковыми! Сам по себе обмен не представлял особенных сложностей – так, привычные неувязки, с которыми он давно уже научился справляться.

Оказалось, например, что в квартире имеется еще одна комната, принадлежавшая покойной бабушке и каким-то непонятным образом проданная. Кем проданная, когда – этого ни Люба, ни Зоя объяснить не могли, но каждая была уверена, что комнату захапала и потихоньку продала сестра. При этом комната стояла пустая и отыскать ее хозяина не представлялось возможным.

Чтобы вернуть комнату, пришлось подавать в суд. Люба и Зоя затеяли долгий визгливый спор о том, кто должен это сделать, и Георгию с трудом удалось добиться от них доверенности на представление их же интересов в суде. Вообще, они с трудом смирились с тем, что придется доверить ему ведение всего этого обмена. Да, кажется, и не совсем смирились: каждая то и дело начинала задавать какие-то идиотские вопросы, целью которых было, видимо, поймать его на каком-нибудь обмане, и он чувствовал, что уже с трудом сдерживается, чтобы не послать обеих куда подальше вместе с их долбаной квартиркой. Но сделать это было уже невозможно: покупатель, друг Матвея Казакова, заплатил ровно столько, сколько ему было сказано, причем отдал все деньги вперед и даже без расписки. Георгий не представлял, как стал бы теперь объяснять свой отказ… Да и парень этот, Денис, оказался хороший, поэтому не выполнить обещанное было бы особенно стыдно.

Сестер Малолетниковых Денис видел только один раз, да и то мельком, когда приходил смотреть квартиру. Но они произвели на него неизгладимое впечатление. Точнее, не они, а их дети.

– Слушай, Жора, – слегка смущаясь, сказал он, выйдя на улицу под липы и отдуваясь, словно вынырнул из-под воды, – ты им дай завтра… Ну, баксов сто, что ли. Типа от меня. Хоть игрушек пусть купят детишкам, одежку поприличней. Жалко же смотреть…

– Ладно, – хмуро кивнул Георгий. – Только лучше я сам куплю. Думаешь, они на игрушки хоть копейку потратят, если до сих пор не тратили? Тем более сто баксов.

– И то верно, – согласился Денис. – Ну, блин, бабы! И чего рожали, спрашивается?

Это был один из тех риторических вопросов, которые десятками возникали при знакомстве с сестрами Малолетниковыми.

Сегодня предстояла очередная эпопея: доставить Любу и Зою в опекунский совет, который, из-за детей, должен был дать разрешение на обмен.

Георгий открыл квартиру своим ключом: дважды наткнувшись на запертую дверь, он вырвал его у сестриц с боем, пригрозив, что просто выломает дверь, если еще раз придет, как договорились, и не застанет никого дома.

– Люба, Зоя! – крикнул он с порога. – Готовы?

– Ну какое – готовы? – недовольно проворчала Зоя, выходя из комнаты. На ней был линялый халат и шлепанцы. – Мне убираться сейчас, утром не успела, к зубному ходила. Просила Любку, так она, сволочуга…

– Потом уберешься, – не дослушав, перебил Георгий. – Люба где?

– Ага – потом! – В Зоином голосе зазвенели знакомые нотки, которые обычно предшествовали истерике. – Тебе хорошо говорить, у тебя работа непыльная, а я, москвичка коренная, и за свою, дерьмовую, зубами держусь! Чем мальчишку буду кормить, если выпрут, а?

– Со-би-рай-ся! – В ответ на Зоину истерику голос Георгия уже сам собою приобретал нужный тон. – Люба! Быстрее, такси ждет.

К счастью, Люба появилась не в халате, а одетая «на выход» в зеленое трикотажное платье с люрексом.

– Всегда из-за Зойки херня какая-нибудь! – хмыкнула она. – Я бы тоже могла по врачам в рабочее время шастать. Еще я за нее убираться буду! Мне своих подъездов хватает, чего я во дворе ломаться должна? Может, у меня у самой радикулит, так я же ей не жалуюсь!

– Детей с собой возьмем, – не слушая больше ни Зою, ни Любу, сказал Георгий.

– На хера? – удивилась Люба. – Дома посидят, не маленькие. Зойкин вон кабан какой, присмотрит за сестричкой.

– Маленькие, – отрезал он. – Шесть лет пацану, забыла? А твоей сколько, помнишь? Подожгут квартиру, возись потом, – добавил он, чтобы Любе были понятнее мотивы его поведения.

Он знал, что Любина Катенька боится оставаться одна. Катенька сама ему об этом сказала – именно в тот раз, когда он не застал ее мамашу дома и дожидался на лестнице.

– Мама скоро придет, – донеслось тогда из-за двери. – Я бы вас впустила, но она ключ забрала. Вы нас из квартиры будете выселять, да?

– Я не буду выселять. – Георгий улыбнулся, расслышав такие взрослые слова, произнесенные совсем детским голоском. – Я вам помогу в другую квартиру переехать, и вы там вдвоем с мамой будете жить.

– Это хорошо, – с прежней серьезностью произнес детский голос. – А то в этой квартире есть пустая комната, и я ее боюсь.

– Почему? – спросил Георгий. – Она же пустая и запертая, чего ее бояться?

– Ага, а вдруг не пустая? – сказала девочка. – Мне один раз приснилось, что там живет лиса и что она умеет выходить прямо через закрытую дверь. Знаете, как я испугалась!

– Да ведь лиса не страшная, – уверенно сказал Георгий. – Она рыжая, пушистая, ее и гладить приятно.

– А вы гладили лису? – В детском голосе прозвучал просто-таки священный трепет.

– Нет, я не гладил. – Он снова не удержался от улыбки. – Но мне кажется, что так оно и есть. Меня зовут Георгий, а тебя?

– Катя.

– А лет тебе сколько, а, Катя?

– Пять.

– Я думал, больше, – удивился он. – Очень уж ты рассудительная.

– Не-а, это Сашке больше, ему шесть, – объяснила Катя. – А меня мама на год позже родила. Она тете Зое позавидовала, вот и родила, а так бы не стала: она детей вообще-то не любит.

– Хм… – Георгий опешил от такого объяснения. – Это тебе мама сказала? – осторожно поинтересовался он.

– Не, это тетя Зоя Сашке сказала, а он мне. А вы знаете, что у кошки не ноги, а лапы? – вдруг спросила Катя.

– Догадываюсь, – засмеялся Георгий. – А у тебя кошка есть?

– Не-а… Я бы очень хотела котеночка, но с улицы мама не разрешает брать, говорит, что выбросит дрянь приблудную. Если бы купленный был, она бы пожалела выбрасывать. Но где ж его купишь? Они же дорогие, да?

– Да нет, не очень, – ответил Георгий.

Котенка он принес Катеньке уже назавтра – купил в подземном переходе на Пушкинской площади. Девочка оказалась права: узнав, что котенок купленный, Люба даже не заикнулась о том, чтобы его выбросить.

– Сибирский, – удовлетворенно заметила она. – Вон шерсть какая, хоть варежки вяжи. Дорогой небось?

– А то! – хмыкнул Георгий. – Качественный кот.

– А чего рыжего купил? – поморщилась Люба. – Я трехцветных люблю, они крысоловки.

– В память обо мне, – усмехнулся Георгий.

– Ну, пускай живет, – решила Люба. – Не выкидывать же теперь, раз деньги плачены. Только если гадить начнет…

– Не начнет, – уверенно сказал Георгий. – Он породистый, такие не гадят.

«А хоть и начнет, – подумал он, – у тебя тут и не заметишь».

Играя с рыжим котенком, Катенька стала меньше бояться лису, живущую в пустой комнате, но все-таки Георгию жалко было оставлять ее одну. Тем более что Зоин Сашка, зная Катенькины страхи, нарочно пугал ее ведьмами и привидениями.

Из дому удалось выйти только через полчаса. Зоя вдруг вспомнила, что дите не кормлено, и пришлось ждать, пока под мамашины причитания о том, что дети совсем зажрались, харчами перебирают, Сашка, давясь, съест холодные макароны с тушенкой.

– Может, и лучше, что детей покажем, – сказала Люба, когда такси остановилось возле дома, в котором находился опекунский совет. – Увидят – сразу разрешение дадут на обмен.

– И так дадут, – сказал Георгий. – Ты, главное, рот не открывай, чтоб людей не пугать. А дети пока в автоматы поиграют, нечего им по коридорам слоняться.

Он отвел Сашку и Катеньку в зал игровых автоматов, который приметил поблизости еще вчера, когда ездил договариваться о приходе Любы и Зои, накупил жетонов и заплатил девушке, дежурившей в зале, чтобы она приглядывала за детьми.

– Отсюда ни шагу, – распорядился он. – А если жалоб на вас не будет, мороженое за мной. Слышишь, Сашка? Но если Катя скажет, что ты ее обижал…

– Ябеда твоя Катька, – недовольно проворчал мальчишка. – Назло настучит, хоть и не буду обижать!

– Не волнуйся, я тебе не мама – разберусь, назло или не назло, – пригрозил Георгий. – Ладно, развлекайтесь.

И, вздохнув, отправился в опекунский совет, предвидя очередной скандал. Малолетниковы обожали скандалы и просто не могли себе представить, что с людьми можно общаться иначе.

Георгий впервые остался в Москве летом – если, конечно, не считать того июля, когда он поступал во ВГИК. Но тогда он даже не замечал такой мелочи, как жара. Впрочем, и нынешняя жара, от которой стонали все, кому не удалось уехать на дачу, не слишком ему досаждала – после таганрогской-то степной, пронзительной жары. Мучило только отсутствие воды – настоящей, в которой приятно было бы плавать. Нинка сказала, что в Москве лучше всего купаться в Серебряном Бору или в Терлецких прудах, и они ездили туда, но времени на это не всегда хватало, да и грязная вода городских водоемов плохо заменяла море.

Гораздо тяжелее, чем жара, оказалось завершение Любы-Зоиного обмена. То есть все, собственно, было уже сделано. После бесконечных совещаний с какими-то невменяемыми подругами, после скандалов из-за якобы данных этими подругами плохих советов две квартиры для сестер были куплены – и в самом деле в разных концах Москвы: на Мичуринском проспекте и в Строгино.

«И чего им разъезжаться? – думал Георгий. – Одни же на всем белом свете, на хрен никому не нужны обе, а ненависти друг к другу – как у злейших врагов. Родная кровь называется!»

Но ему и в кошмарном сне не приснилось бы напомнить об этом Любе и Зое. Он не чаял наконец отделаться от них, и ему все равно было, будут они общаться или нет.

И вот именно теперь, когда обмен был, по сути, уже завершен, оказалось, что обе сестры, словно сговорившись, не хотят выезжать из квартиры! Георгий даже растерялся, когда столкнулся с этим впервые.

– Не поеду, пока вторую группу не оформлю! – уперлась Люба. – Тут поликлиника рядом, а там на автобусе черт знает сколько ехать и очереди небось!

Зная ее способность что-либо оформить, да хотя бы куда-нибудь вовремя прийти, Георгий понял, что оформлением инвалидности тоже придется заниматься ему. Это оказалось делом нелегким, потому что при вечном Любином оханье и нытье ее болезни никак не тянули на вторую группу. И опять пришлось давать взятки, на этот раз в поликлинике, и караулить Любу, чтобы вовремя втолкнуть ее в нужный кабинет…

И в это же время стеклить Зоину лоджию. Зоя заявила, что иначе не переедет ни за что, хотя всю жизнь обходилась без балкона и наверняка стала бы использовать лоджию только как склад для какого-нибудь хлама.

Можно было, конечно, в очередной раз наорать на обеих сестриц и заставить их заниматься всем этим самостоятельно, тем более что под причитания о том, что они расстаются с родным домом, Малолетниковы добились от Георгия внушительной доплаты к полученным квартирам. Но сильно давить на них было уже нельзя: невозможно было предвидеть, какой фортель выкинет их психика, а Денис уже нервничал, не понимая, почему нельзя поскорее начать ремонт, раз все уже оформлено.

– Твои-то вчера в суд бегали, – сообщила Георгию председательша домоуправления, когда он в очередной раз зашел туда за какими-то малолетниковскими справками.

– Зачем еще? – насторожился он.

– А немка в квартиру над ними заселилась, – хихикнула председательша. – И кондиционер повесила – ну, жара же. Так они говорят, на окно им капает.

– Чего он им на окно делает?! – поразился Георгий. – Да у них его и не видно от грязи, окна!

– Может, и не видно, а капли разглядели. Да-а, Иваныч, повезло тебе с ними! Когда переедут-то?

– Спроси что-нибудь полегче, – хмуро пробормотал Георгий. – В суд они бегали! По делу не вытащишь их, а тут пожалуйста, сообразили! Ладно, пойду разбираться.

Зоя и Люба были дома и наперебой принялись рассказывать про «эту сволочь-немчуру», которая отравляет им жизнь своим паскудным кондиционером, «как будто нельзя, как все люди, просто комнату проветривать».

– Вот и переезжали бы поскорее, – напомнил он. – Какое вам теперь дело до ее кондиционера?

– Как это какое?! – взвилась Люба. – Для того, что ли, папаша наш Москву защищал, чтоб они теперь тут себя хозяевами чувствовали?! Не-ет, я не я буду, если правды не добьюсь! Я без этого отсюда не выеду…

Услышав «не выеду», Георгий поспешил сказать:

– Ладно, не заводись. Можно же поговорить с человеком, попросить.

– Вот ты и проси, – отрезала Люба. – А я не обязана ее просить. Благотворительница хренова!

– Почему благотворительница? – удивился он.

– Да она тут какая-то гуманитарная организация, – объяснила Люба. – Детей наших своей жратвой химической травят.

– Ладно, пойду поговорю, – примирительно сказал он. – Только учти, три дня вам на сборы.

– Ишь, быстрый какой! – хмыкнула Люба. – Вещей-то сколько накопилось, ведь вся жизнь, вся как есть! Да у меня и сумок столько нету.

– Куплю сумки, – сказал Георгий. – Завтра привезу, собирайся.

Дверь квартиры на четвертом этаже распахнулась сразу же, как только он позвонил. – Здравствуйте, – сказал Георгий. – Я ваш сосед снизу, то есть почти сосед – по просьбе соседей. Можно с вами поговорить?

«Может, она по-русски и не понимает?» – запоздало подумал он.

Но немка, открывшая дверь, поняла его прекрасно. Ее лицо почему-то просияло.

– Да-да, конечно! – сказала она, отступая от порога. – Я сразу хотелось поговорить, но эти женщины так плохо коммуникабельные! Вы представляете их интересы?

– В общем, да, – кивнул Георгий. – Хотя затрудняюсь вам объяснить, в чем состоят их интересы.

– Проходите, пожалуйста, в жилую комнату, – пригласила она. – Кофе, чай? Или пиво, минеральная вода, ведь очень жарко?

– Да ничего не надо, – отказался он. – Я на минутку, не беспокойтесь.

Он смотрел с удивлением, не понимая, почему не может отвести от нее взгляд. На вид немке было чуть за двадцать, она была невысокая, но в этом как раз не было ничего удивительного: ему все женщины, кроме длинноногой Нинки, казались либо невысокими, либо маленькими. Правда, она была необычно одета – в светлый мужской костюм в тоненькую голубую полоску, в котором почему-то выглядела необыкновенно женственно. На ногах у нее были пестрые соломенные тапочки. Но Георгий сразу почувствовал, что в облике этой маленькой немки его удивила, конечно, не одежда…

У нее был необыкновенный взгляд, он никогда такого не видел: полный неподдельного, живого интереса ко всему, что встречается на пути, – в данном случае к этому грандиозному рыжему человеку, который застыл на пороге ее квартиры. Глаза у маленькой немки были огромные, серо-голубые, с ясными лучиками, расходящимися от зрачков. И своими лучистыми глазами она смотрела на Георгия с этим вот веселым интересом.

– Вы можете пройти, – повторила она. – Я хотела бы все объяснять.

Георгий наконец оторвался от созерцания ее глаз и пошел вслед за нею по коридору.

Квартира была маленькая – видимо, выгороженная много лет назад из обычной, как у Малолетниковых, – но чистенькая, просто сияющая, наверняка только что отремонтированная. На белых стенах висели эстампы в тонких рамах, мебель была так проста и изящна, что ее как будто и не было вовсе. Георгий заметил только диван из светлого соснового дерева, да и то потому, что обивка была сделана в виде чехла из гладкой зеленой ткани, с крупными разноцветными пуговицами.

– Пожалуйста, посмотрите, – сказала немка, указывая на вставленный в окно кондиционер. – Кондишен был написан в контракт. Когда я поселилась в квартире, он уже имелся. Возможно, его сделали неправильно, я не могу это отрицать, потому что я не знаю, кто его сделали. Но я попросила посмотреть, как он падает на стекло к этим женщинам. Ведь это разумно, да?

– Разумно, – улыбнулся Георгий. – И что они вам ответили?

– Они не разрешили мне посмотреть, потому что не хотят, чтобы неизвестные люди входили к ним в квартиру, так я поняла их слова. Возможно, я поняла неправильно?

– Правильно вы их поняли, – вздохнул Георгий.

Он без труда представил, как Люба и Зоя наперебой орали что-нибудь вроде того, что не позволят тут шляться всяким лахудрам или еще чего похлеще.

– Но почему? – В лучистых глазах мелькнуло какое-то детское удивление. – Почему нельзя посмотреть? Я хотела бы вызывать мастера, чтобы он исправил кондишен. Или я заплатила бы для них компенсацию.

– Вот компенсацию не надо! – быстро возразил Георгий. – Нечего там компенсировать. Вы, пожалуйста, больше об этом не беспокойтесь и к ним не ходите. Я сам с ними поговорю, а то вас они, пожалуй, не поймут.

– Да, я еще не очень хорошо говорю по-русски, – кивнула она. – У меня еще маленькая говорильная практика. – Отлично вы говорите! – горячо возразил Георгий. – Я даже удивился. Вы давно в Москве?

– Нет-нет, – покачала она головой. – Я научилась в университете в Кельне, я славистка. Я приехала в Москву только один день вчера. У меня контракт на год, корреспондировать для одного женского журнала. И еще работа для гуманитарный фонд. Извините! – Она вдруг улыбнулась. – Я забыла… как это… представляться! Ульрике Баумгартен.

Назвавшись, Георгий осторожно пожал протянутую ему маленькую руку и удивился тому, как не по-женски крепко Ульрике ответила на его рукопожатие.

– В общем, не беспокойтесь, – повторил он. – Не берите в голову, так по-русски говорят.

– Спасибо. – Когда она улыбалась, глаза ее светились еще яснее, как будто в них мелькало солнце. – Скажите, я могу вас попросить? Если вы сейчас не очень несвободен…

– Конечно! – Он не мог сдержать улыбку, глядя в ее ясные глаза. – Надо что-нибудь передвинуть?

– О нет! – засмеялась Ульрике. – Вы думаете, вас можно попросить только передвинувать, потому что вы такой большой?

– Да нет, – смутился Георгий. – Что угодно можно попросить.

– Понимаете, – объяснила она, – я немного занимаюсь переводом. Это необходимо для моей, возможно, будущей докторской работы. У вас называется кандидатская диссертация. Я хочу писать про поэзию Иосифа Бродского. Вы знаете такой поэт?

– Знаю, – кивнул Георгий и тут же испугался, что Ульрике сейчас что-нибудь спросит о Бродском, а он, конечно, не сумеет ответить, потому что имеет о нем самое приблизительное представление.

– Тогда, может быть, вы немного мне объясняете. Я не совсем понимала вот здесь, где отметила маркером. Вы можете прочитать?

Георгий подошел вслед за Ульрике к письменному столу, взял в руки отпечатанный на принтере листок и прочитал:

Я люблю родные поля, лощины,

реки, озера, холмов морщины.

Все хорошо. Но дерьмо мужчины:

в теле, а духом слабы.

Это я верный закон накнокал.

Все утирается ясный сокол.

Господа, разбейте хоть пару стекол!

Как только терпят бабы?

Прочитав, Георгий расхохотался.

– И что же вам непонятно? – спросил он. – «Накнокал»?

– Да, – кивнула Ульрике. – Но не только.

– «Накнокал» – ну, это что-то вроде «открыл». Открыл закон. Знаете, как Ньютон открыл закон всемирного тяготения. Только здесь жаргон.

– Зачем здесь жаргон? – удивилась Ульрике. – Но хорошо, я отмечу. – Она что-то черкнула на полях. – Но и еще. Почему он говорит так про мужчины? Зачем разбить стекол? Без этого нельзя быть не дерьмо?

Глаза у нее стали такими серьезными, в них светилось такое искреннее недоумение, что Георгий растерялся.

– Понимаете, – сказал он, – иногда действительно нельзя. Но об этом не думаешь, это само собой получается.

– Вам приходилось это делать? – тут же спросила Ульрике. – Разбить стекол?

– Да приходилось… – смутился он. – Хотя я совсем не собирался это делать.

– Эта этика… как сказать… мэн харт-бэллс…. Я думаю, это признак патриархальной культуры. – Она пожала плечами.

– Что значит «мэн харт-бэллс»? – заинтересовался он.

Ульрике рассмеялась, и на ее щеке на секунду, в самом начале смеха, появилась нежная ямочка.

– Так говорят американцы, – объяснила она. – По-русски, наверное, будет… Мужчина с твердыми… шарами?

– Не совсем с шарами, но смысл понятен, – улыбнулся Георгий.

– Это очень патриархально, очень несовременно, – повторила она. – Можно, я спрашиваю еще?

– Конечно, – кивнул Георгий.

– Но тогда я принесу пить, да? – предложила Ульрике.

Он смотрел, как она легко двигается по комнате, шурша по ковролину смешными соломенными тапочками, как изящны и точны ее движения, когда она открывает стеклянный шкафчик, достает сверкающе-прозрачные тяжелые стаканы, открывает другой шкафчик, достает алые полотняные салфетки, кладет и ставит все это на стеклянный столик возле дивана… Предметы сами собою ложились ей в руки, и невозможно было представить, чтобы что-нибудь разбилось, разлилось, рассыпалось.

Ульрике принесла из кухни две маленькие запотевшие бутылочки воды «Перье» и две такие же – светлого пива «Гаффель», большую бутылку апельсинового сока, вазочку с крекерами. Наконец она села рядом с Георгием на диван и снова взяла в руки листок со стихами.

– Теперь еще вот здесь, – сказала она. – «Можно в профкоме занять, но это все равно, что занять у бабы». Я понимаю о профком, это советская реалия, да? Если ты брал кредит у профсоюза, то становился в зависимость от тоталитарной системы. Но почему это надо сравнить с одолжить деньги у женщины?

– Ну, понимаете… – проговорил Георгий. Он представить не мог, как объяснить ей эти слова, хотя ему они были совершенно понятны. – Наверное, он говорит о том случае, когда мужчина занимает деньги у женщины, с которой живет, и знает, что не отдаст. То есть он только делает вид, что занимает, а на самом деле берет деньги у женщины просто так, насовсем, как альфонс, понимаете?

– Не очень понимаю, – покачала головой Ульрике. – Что значит – альфонс? А, я догадалась – жиголо! Вам приходилось это делать? – уточнила она.

– Нет, не приходилось, – улыбнулся Георгий.

– Но тогда почему вы понимаете, что он имеет в виду именно это?

– Это понятно само собой, – сказал он.

– Как все это странно! – задумчиво проговорила Ульрике. Лучистые глаза на мгновение погрустнели. – Понятно само собой, а я не понимаю. Я так много здесь не понимаю…

– Ничего страшного, – успокоил ее Георгий. – Да и зачем вам это понимать?

– Это важно, – покачала головой она. – Ведь я собираюсь здесь работать, я должна понимать менталитет. Скажите, – вдруг спросила она, – я могу иногда просить вас мне помочь? Просто объяснять, как сейчас?

– Можете, – сказал он. – Я буду очень рад, если смогу хоть чем-нибудь вам помочь, правда!

Они сидели совсем рядом, и Георгий чувствовал ее внимательный взгляд, как чувствуют живое прикосновение. Как будто ясные лучики продлялись из ее глаз и касались его лица.

– Сейчас я уже должна пойти на мою работу, – сказала Ульрике. – Я очень благодарна вам, очень!

– Да не за что. – Георгий слегка тряхнул головой, словно стараясь отделаться от этого ощущения – от прикосновения ее взгляда. Хотя ему совсем не хотелось от него отделываться. – Вы звоните мне, Ульрике, если что.

– Да, Георг. – Она кивнула, и ее глаза снова засветились этим чудесным, серьезным и веселым светом. – Я запишу ваш телефон, и вот моя визитная карточка.

Георгий проводил ее на улицу. Ульрике села за руль синей «шестерки» с желтыми номерами. Он знал, что такие номера дают машинам иностранных корреспондентов.

«Как же она по Москве будет ездить?» – подумал он, с удивлением чувствуя, как сердце сжимается от тревоги за эту маленькую немку с лучистым взглядом.

Впрочем, он тут же понял, что уже и не удивляется своей тревоге за нее.

Глава 8

– Если задержусь, – сказал Георгий шоферу крытого грузовика, – жди, не уезжай.

– Да мне чего? – пожал плечами тот. – Ехать, стоять, какая хрен разница? Ты мне за время заплатил, а не за то, чтоб колеса крутились.

«Еще неизвестно, сколько стоять будешь, – подумал Георгий. – Доплачивать не пришлось бы!»

Он отлично изучил сестер Малолетниковых, поэтому ничуть не удивился, войдя в квартиру и обнаружив, что сборы в дорогу толком и не начинались.

– Хоть холодильники можно было разморозить? – поинтересовался Георгий, поочередно выдергивая из розеток шнуры от двух холодильников. – Эй, вы чем это занимаетесь? – вдруг заметил он.

Люба и Зоя стояли возле своих газовых плит – закопченных и заляпанных жиром, но, к счастью, уже отключенных, – и двумя ножовками яростно отпиливали их от труб.

– Чем, чем! – не оборачиваясь и тяжело дыша, пробормотала Зоя. – По-твоему, все бросить, что за жизнь нажито?

– Да там же у вас все равно плиты электрические! – хмыкнул он. – А, ладно, черт с вами – пилите. Побыстрее только, машина ждет.

Он настолько устал от их выходок, что уже не удивлялся ничему и ни с чем не хотел спорить – не хотел будить лихо, пока оно тихо. Но, как назло, именно его спокойный тон оказал на сестер роковое воздействие.

Люба вдруг бросила ножовку и, обхватив голову руками, села на грязный, с выбитыми плитками кухонный пол.

– Ой, жизнь наша горемычная! – Голос ее с каждой секундой набирал силу. – Ой, сестричка, родненькая, да что ж мы с тобой наделали?! Куда мы из родного дома уезжаем, на кого его покидаем?

– Говорила нам мамочка-покойница! – тут же подхватила Зоя. – Говорила: девки, не ходите парой, а то замуж не возьмут, мужикам одинаковые бабы не нужны! Не слушались мы мамочку – так оно и вышло!

Какая связь между покиданием родного дома и неудавшимся замужеством, было совершенно непонятно, но Георгий давно уже не пытался искать логику в том, что говорили и делали Малолетниковы. Сначала ему еще бывало их жаль – бестолковых, психованных, неудачливых, но потом они так измотали ему нервы, что для жалости просто не осталось сил. Разве что детей было жаль по-прежнему. Георгий видел, что Катенька слишком впечатлительна для такой жизни, а Сашкины глаза то и дело вспыхивали острым блеском, который в будущем не обещал ничего хорошего.

Услышав материнские причитания, дети тут же прибежали на кухню и дружно зашмыгали носами, тоже собираясь зареветь.

– Саня, Катя, свои вещи собрали? – спросил Георгий. – Ну-ка пошли, я проверю. Забудете что-нибудь, потом ищи-свищи, тут ведь ремонт начнется. А Гошка где, не убежит под шумок? – поинтересовался он у Кати.

– Не-а, он в корзинке сидит и платком сверху завязан, – ответила та. – Только мяукает очень, боится, наверно.

Пройдя по комнатам, Георгий обнаружил, что сестры все-таки готовились к переезду: замызганные паркетины были сорваны с пола и уложены в большие картонные коробки.

«Еще бы день, – подумал он, – и прямая бы мне дорога в психушку».

С просьбой еще немного подождать пришлось выходить к водителю дважды, потом наконец явились дворники, подрядившиеся перевезти малолетниковский скарб. Георгий смотрел, как таскают из квартиры узлы, сумки, мешки с пустыми банками и бутылками, облезлые банные веники, линялые тряпки, жуткого вида матрасы…

– Георг! – вдруг услышал он. – Как я рада вас увидеть!

Ульрике только что подъехала к дому и, закрывая машину, радостно махала ему рукой. Он быстро шагнул к ней, потом пошел еще быстрее, она тоже шла ему навстречу, и они чуть не столкнулись под кроной старой липы.

– Здравствуйте, Ульрике, – сказал он, чувствуя, как целый сноп ясных лучей хлынул из ее глаз прямо ему в лицо. – Я тоже очень рад.

Эта обыкновенная вежливая фраза совсем не передавала того, что он чувствовал, глядя на нее: безграничного, всепоглощающего счастья. Но – наверное, из-за того что она не знала готовых конструкций русского языка, – Ульрике расслышала не то, что он сказал, а то, что он почувствовал. И, наверное, язык его чувств был так прост и прям, что она смущенно отвела глаза.

– Я вспоминала нашу беседу, – сказала она. – И я думала, что мы могли бы снова повидаться.

– Надо еще что-нибудь объяснить? – улыбнулся он.

– Нет-нет, не объяснить, – покачала головой Ульрике. – Я хотела бы пригласить вас куда-нибудь в кафе, чтобы посидеть и поболтать. Вы имеете свободные вечера?

– Конечно! – обрадованно сказал Георгий. – Да у меня все вечера свободные!

Она улыбнулась его горячности, и, глядя, как мгновенно мелькает на ее щеке ямочка, он вдруг подумал, что Ульрике старше его. Это была странная мысль, внешне она ничем не подтверждалась, и уже в следующую секунду Георгий об этом забыл.

– И мы можем повидаться прямо сегодня? – спросила Ульрике.

– Даже прямо сейчас, – кивнул он и тут же прикусил язык.

Проклятые сестрицы! Ни разу за все время, которое ему пришлось с ними возиться, Георгий так сильно не хотел от них избавиться!

– Сейчас вы заняты, – улыбнулась Ульрике. – Я вижу, ваши женщины переезжают?

– Мои женщины!.. Да век бы их не видать, – пробормотал он, а погромче сказал: – Сейчас они погрузятся, потом я их по новым квартирам развезу и вернусь. Это все часа три займет, не больше!

– Это очень хорошо, – кивнула она. – Я должна еще сделать несколько звонков, а через три часа я буду вас ждать. Здесь рядом есть и Старый, и Новый Арбат, и мы найдем какое-нибудь кафе, да?

– Да. – Он чувствовал, что широкая и наверняка глупая улыбка не сходит с его лица, и одновременно думал о том, что не успеет переодеться. – Позвонить вам по телефону или зайти?

– Как вам будет удобнее, – улыбнулась Ульрике. – Первый раз вижу, что русские были такие… как сказать… церемонные!

– Да я вообще-то не очень церемонный, – улыбнулся в ответ Георгий. – А что, сильно вас уже достали?

– Что такое – достали? – спросила она.

– Ну, это то же самое, что надоели.

– Нет-нет, совсем нет! Мне очень здесь нравится, я не могла так даже ожидать. Но моя подруга, к напримеру, говорит, что у вас нормально прийти без предупреждения, и даже ночью?

– Это сколько угодно, – согласился Георгий.

– Жо-орка-а! – раздался истошный Любин вопль. – Да успокой ты эту дуру, она кота потеряла!

– Извините, – торопливо проговорил он, только сейчас расслышав Катенькин отчаянный плач, – я тут…

– Да-да, конечно! – воскликнула Ульрике. – Извините меня, что я помешала!

– Через три часа бу-уду! – крикнул он на бегу.

– Я слышала, что раньше эта улица выглядела иначе. Не так… китч. – Круглый мраморный столик стоял прямо у окна кафе, то есть не у окна даже, а у огромного, от пола до потолка, витринного стекла, сквозь которое Ули с интересом разглядывала пестрый и шумный Старый Арбат. – Есть песни Булата Окуджавы про то, какой улица Арбат был раньше, я их слышала.

– Я вообще-то тоже только в песнях слышал, – сказал Георгий. – Ну, и читал, конечно. Ведь Арбат давным-давно другой был, а я в Москву всего два года назад приехал, только таким вот его и видел.

– Ты жил в провинции? – с интересом спросила Ули. – Это правда, что Москва и вся другая Россия – совсем различные страны?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Я тоже сто раз это слышал, но мне кажется, это просто расхожая истина. То есть полуправда.

– Как ты сказал? – переспросила она.

По тому, какими серьезными стали ее глаза, как наморщился лоб, Георгий догадался, что она ничего не поняла.

– Извини, – улыбнулся он, – это я красивости напустил. Ну, если попросту: Москва и провинция отличаются очень сильно, но все-таки не настолько, чтобы считать их разными странами. Я думаю, Париж тоже не такой, как французские деревни.

– Любой мегаполис различается от провинции, – пожала плечами Ули. – Но мне показалось, что в России все-таки не только эта причина. У вас очень много бедных людей, и я думаю, в провинции значительно больше, чем в Москве. Есть просто очень бедные люди! И так ужасно, что им никто не помогает.

– А разве во всем мире не так? – спросил Георгий. – Есть бедные и богатые, с этим ничего не поделаешь.

– Весь мир давно так не живет, – покачала головой она. – Все помогают тем, у кого нет возможности зарабатывать деньги. Я вчера видела двух детей, совсем грязных, и они просили деньги у проходящих. Это такой ужас! Я такое видела только в Уганде, когда была в командировке, но ведь Россия – это все-таки не Африка.

– Вообще-то да, – смутился он. – Когда дети… Хотя, скорее всего, они просто работают на каких-нибудь криминальных дядь и всю выручку им сдают.

– Все равно это ужасно, – повторила Ули. – Дети не должны работать на криминал, государство не может это допускать. Зачем тогда вы платите налоги?

Конечно, она была права, но ему меньше всего хотелось сейчас обсуждать социальные проблемы. Да ему вообще было наплевать сейчас на социум – хватило сестер Малолетниковых! – он хотел только чувствовать, как ее ясный взгляд касается его лица, просто физически касается… Ульрике сразу же предложила перейти на «ты» и сказала, что ее можно называть просто Ули.

– Это мое короткое имя, да? – сказала она. – По-немецки имена очень просто, не так, как по-русски. О, по-русски очень сложно! У нас есть специальные словари для славистов, и там написаны все варианты, потому что иначе нельзя читать ваши книги. Анастасия, Настя, Настенька, Настасья Филипповна… Очень трудно понимать, что это одна и та же женщина!

– Есть такое, – кивнул Георгий. – У меня вон тоже имечко… Мозги сломаешь варианты выдумывать.

– Почему? – пожала плечами Ули. – У тебя интернациональное имя, оно есть на всех языках. По-немецки будет Георг, но я могу тебя называть по-английски – Джордж, если тебе больше понравится.

– Называй как хочешь, – улыбнулся он. – Это ерунда.

Он едва успел вернуться к дому в Николопесковском переулке в назначенное время. Из крана в новой Любиной квартире текла ржавая вода, но он все-таки влез под душ, чтобы смыть пот и пыль после этого кошмарного переезда. Вытираться и чистить одежду пришлось какой-то тряпкой. Георгий беспокоился, что Ульрике оденется как-нибудь по-вечернему парадно и он будет по-дурацки выглядеть рядом с нею в своих потертых джинсах и выцветшей синей майке. Но когда после его телефонного звонка с улицы Ульрике вышла из подъезда, одета она была так просто и изящно, что он сразу перестал думать о том, как выглядит сам. На ней была блузка с маленьким круглым воротничком – почти белая, но с едва заметным оттенком того цвета, который называют цветом слоновой кости, – и узкие льняные брючки до щиколоток. В сочетании с короткой пушистой стрижкой все это придавало ей вид совсем юный и задорный.

И вот они сидели в кафе на Арбате, пили красное молдавское вино и шербет, который оказался просто молотым фруктовым льдом, и разговаривали о чем-то, что казалось Георгию совсем неважным.

Но Ули взволновалась от этого разговора. Щеки у нее порозовели, глаза вспыхнули… Он потихоньку любовался ее волнением и жалел только о том, что даже этот бесконечный июльский вечер медленно гаснет, и сумерки опускаются на Москву, и скоро все равно придется расстаться.

– Мы можем позвать кельнера? – спросила Ули. – Я уже хотела бы заплатить.

– Ты? – удивился Георгий.

– Но ведь я сказала, что тебя приглашаю, – пожала плечами она. – Это значит, что я собиралась заплатить.

– А если бы я тебя пригласил? – заинтересовался он.

– Тогда заплатил бы ты. А если мы просто договорились вместе пойти в кафе, то каждый заплатил отдельно. У вас по-другому? Или ты думаешь… – Она вдруг засмеялась. – Ты думаешь, это значит – альфонс?

– Да нет, – не удержался от улыбки и Георгий, – так я не думаю. Но все-таки мне неловко, что ты будешь за меня платить.

– Очень патриархальная страна, – покачала головой Ули. – Я вижу каждый день. Подавать женщине руку из автобуса, подавать плащ… У нас так может делать совсем редко пожилой человек, это очень-очень несовременно. А у вас даже молодой мужчина возьмет у женщины сумку, если подумает, что ей тяжело.

– А что, тяжелую сумку тоже не надо брать? – поразился Георгий. – Но ведь ей действительно тяжело!

– Но ее никто не заставлял положить многие вещи в сумку, она сделала это сама, – возразила Ули. – Значит, она посчитывала на свои силы. А если ты возьмешь у нее сумку, значит, ты думаешь, что она глупая и не умеет посчитать.

– Ну, не знаю… – Он пожал плечами. – Логично, конечно, но как-то это неправильно все-таки.

– Наоборот, это правильно! – засмеялась Ули.

Дверь распахнулась, как только Георгий вставил ключ в замок: наверное, Нинка услышала его шаги на лестнице.

– Ого, долго как! – сказала она. – Праздновал, что ли?

– Что праздновал? – оторопело спросил он.

– Ну, переехали же наконец твои халды? Трындец трахомундии?

– А! Да, переехали… – кивнул он.

Он уже и забыл о сегодняшнем переезде сестер Малолетниковых! Да обо всем он забыл – помнил только Улины сияющие глаза и то, как, прощаясь у подъезда, она протянула ему руку, глядя на него весело и прямо, а он хотел только одного: прижать ее маленькую ладонь к своей щеке, всю ее прижать к себе и не отпускать больше ни на минуту.

– Видок у тебя – чисто крэйзи, – заметила Нинка. – Ну, под такую радость как не нажраться? – философски заключила она.

Нинка целыми днями загорала на крыше дома и теперь выглядела так, словно только что вернулась с курорта. По случаю жары она повадилась было ходить по квартире голой, но Георгию это быстро надоело – начинало казаться, что он живет в женской бане, – и к его приходу Нинка стала одеваться. Если, конечно, можно было назвать одеждой невесомый шифоновый платок, который она завязывала узлом под мышкой. Платок был полупрозрачный, и все Нинкины прелести не скрывались под ним, а только затуманивались соблазнительным флером. Камень не выдержал бы этого зрелища: стройного загорелого тела, остро торчащих грудей, темного треугольника волос внизу плоского живота…

В привезенных из дому вещах Нинка обнаружила длинную золотую цепочку-ленточку и, разорвав ее на три части, надела их себе на шею, запястье и щиколотку. Увидев весь этот наряд впервые, Георгий засмеялся и сказал, что точно так же выглядели экзотические наложницы, которых брал в плен ее предок, пират Флинт.

Но сейчас ему было не до смеха и не до пирата. Он смотрел на загорелую Нинку и не понимал: где он, с кем он, зачем?..

Глава 9

В том, что он влюбился, у Георгия не было сомнений. И не просто влюбился, а так, как влюблялся только однажды, впервые в жизни, в Соню Герцеву из параллельного шестого класса.

«Странно как, – думал он, бессонно глядя, как поздний свет осеннего утра медленно сменяет тьму в оконном проеме. – Получается, бывает два раза первая любовь?»

Но думал он об этом очень редко. То, что происходило в его голове, душе, теле – во всем его существе, – не называлось мыслями. Все его существо стремилось к Ули, все в нем изнывало без нее. И это не было обычным мужским желанием. Георгию стыдно было об этом думать, но он не мог не понимать: оттого, что он живет с Ниной, его плотские желания не просто насыщены, а даже пресыщены, и едва ли какая-нибудь женщина сможет насытить их еще больше.

Это была любовь – не было никаких других объяснений.

Как относится к нему Ули, он не понимал. Во ВГИКе училось довольно много иностранных студенток, и не только из дружественно-нищих африканских стран, поэтому Георгий имел случай убедиться в том, что европейские девушки довольно раскованны и склонны проверять отношения «на ощупь» без лишних отлагательств. Нет, ему вовсе не хотелось поскорее затащить Ули в постель, чтобы таким образом что-то проверить, но все-таки он терялся, видя ее лучистый взгляд, обращенный на него. Что было в этом взгляде, кроме обычной ее веселой доброжелательности? Что-то все-таки было, но такое непонятное, такое… Она обескураживала его этим взглядом, именно так, не подобрать было лучшего слова!

Он пригласил ее в кафе уже через три дня после того вечера на Старом Арбате, потом они вместе пошли на «Лебединое озеро» в Большой театр, в котором Георгий оказался впервые, потом она сказала, что хочет посмотреть русскую классическую драматургию, но только чтобы это не было помпезно и консервативно, – и, расспросив Федьку, который, сам не будучи театралом, каким-то загадочным образом знал все и обо всем, Георгий взял билеты на «Волки и овцы» в театр Петра Фоменко.

В общем, они встречались довольно часто, но это были какие-то… неутолимые встречи. Он сам не понимал, чего хочет, ведь и правда не физической близости с нею. Душа его тосковала, и он не знал, что делать с собой.

Иногда он давал себе зарок не звонить ей, не стремиться ее увидеть, и даже выдерживал целый день с утра до вечера. Но к вечеру тоска становилась просто невыносимой, и он набирал номер ее телефона, и сердце у него замирало, когда он слышал ее голос в трубке…

А потом он и вовсе бросил эти игры в выносливость, потому что не любил себя обманывать.

А потом она уехала в командировку в Рязань – на целый месяц уехала! – и он возненавидел эту чертову Рязань так, как, наверное, не ненавидел ее даже хан Батый. И теперь ждал только одного: Улиного возвращения.

– Я так благодарная тебе, Георг, что ты меня встретил! – Ули вскинула на него глаза, и в ее взгляде мелькнуло какое-то незнакомое чувство – радость и робость. – Я так растерялась, когда увидела, что моей сумки нет… Ты был очень занят, я очень помешала тебе своим звонком?

– Ну что ты, совсем нет! – Он готов был прыгать до небес, глядя на нее, и от души благодарил неизвестного вора, укравшего у нее сумку с деньгами и документами. – Откуда же ты позвонила, телефон ведь тоже украли?

– О, все в нашем купе так мне посочувствовали! Один человек сразу предложил свой телефон. И все предложили еду, я очень много ела, чтобы никого не обидеть.

– Посочувствовали! – хмыкнул Георгий. – Сами сперли, сами и посочувствовали, трудно им, что ли?

– Ты напрасно так думаешь, – покачала головой Ули. – Это были очень доброжелательные люди, у меня нет оснований не верить в их искренность. А к тому же они сами вызвали милиционера. Украсть сумку могли посторонние, и я тоже виновата. Вообще, я всегда старательно прячу деньги и документы, ведь в Европе тоже бывают укражи, но у меня было такое хорошее настроение после командировки, я видела столько интересного, и я просто-запросто стала неосторожна.

– Что же ты видела? – спросил он, глядя в Улины ясные глаза и улыбаясь ее радости.

Такси обогнуло клумбу возле резиденции американского посла и свернуло в арку проходного двора, через который можно было попасть прямо в Николопесковский переулок. Таксист заломил от Казанского вокзала несусветную цену – видно, был хорошим физиономистом и сразу понял, что Георгию не до торговли. Но зато он не приставал с разговорами и не расспрашивал, как лучше ехать: сам ловко выруливал по укромным дворам старого Центра.

– Очень, очень много хорошего! – сказала Ули. – Но, может быть, ты теперь зайдешь ко мне, если ты имеешь еще время? И тогда я немного приму душ, а потом могу тебе рассказать про все. Так можно сделать?

– Можно, – кивнул Георгий. – Можно все, что ты хочешь.

Ули отвела глаза и тут же сказала веселым тоном:

– Как хорошо, что я положила ключи от квартиры не в сумку, а в чемодан! Теперь мы не должны ехать в мой журнал и брать второй комплект. Но только у меня совсем нет еды, – вспомнила она. – Я сама не голодная, потому что меня угощали в купе пирожками с капустой, но ведь тебе пора ужинать, да?

– Необязательно, – улыбнулся Георгий. – Я же не младенец, питаюсь без расписания. Но я купил поесть, не волнуйся. Я ведь думал, ты как раз голодная приедешь.

– Ты совсем не типичный для России мужчина! – засмеялась Ули. – Знаешь, я видела такие странные отношения, когда бывала в гостях – там, в Рязани. К напримеру, когда приглашают в гости, то жена все время приносит из кухни то, что она одна приготовила, а ее муж только сидит и разговаривает с гостями, а когда гости уже садятся за стол, то он ей еще говорит: «Ты забыла принести хлеб!» Но потом, потом расскажу, да?

Все-таки что-то необыкновенное было в ее квартире. Чистота, ненавязчивая пастельность тонов и, главное, то же простое изящество, которое всегда чувствовалось в облике хозяйки…

Георгий внес чемодан в спальню, успев мельком разглядеть застеленную светло-кофейным покрывалом кровать, в которой, несмотря на ее ширину, было что-то девическое.

Ули тем временем поставила в глиняную вазу разноцветные осенние астры, которые он принес ей на вокзал.

– Я приму душ очень-очень быстро! – заверила она. – Если хочешь, послушай пока музыку или посмотри телевизор.

– Не торопись, – успокоил Георгий. – Найду чем заняться, мойся сколько хочешь.

Он зашел на кухню, вытащил из своей сумки продукты, поставил пиццу в микроволновку, а вино и минеральную воду в холодильник. Все остальное – колбасу, икру, французский сыр, маслины, виноград и персики – разложил по тарелкам и заколебался: отнести их в комнату или дождаться Ули? Он не знал, можно ли ставить тарелки прямо на стеклянный столик или надо постелить какую-нибудь скатерть.

Ули заглянула на кухню как раз в ту минуту, когда он решал этот сложный вопрос.

– О Георг! – смущенно воскликнула она. – Это так мило от тебя… Спасибо!

На ней уже не было джинсов и той трогательной клетчатой рубашки, в которую она была одета, когда Георгий встретил ее на вокзале. Теперь Ули была в полосатых домашних брюках и голубой батистовой блузке с не достающими до локтя рукавами. Мокрая русая челка прилипла к ее лбу тоненькими стрелками, капельки воды дрожали на порозовевших скулах.

И во всем ее облике по-прежнему чувствовалось то простое очарование, которое заставляло его замирать при каждом взгляде на нее.

– Может быть, вина выпьем? – спросил он. – Если ты есть не хочешь.

– Знаешь, – засмеялась Ули, – я все-таки поем. У меня вдруг стал такой аппетит! Наверное, от стресса. А к тому же после поезда прошло довольно много времени, ведь мы объясняли все в вокзаловой милиции. Если бы ты мне не помог, это было бы еще дольше!

Она постелила на стол вышитую льняную скатерть, которую ей подарили в Рязани, расставила тарелки, разложила сверкающие мельхиоровые приборы и зажгла две свечи в стеклянных синих подсвечниках, хотя на улице было еще светло. Георгий принес вино и горячую пиццу.

– Вообще-то красное вино не надо охлаждать, – сказала Ули. – Но это теперь неважно! Это ерунда, да?

– Да.

Он смотрел на нее не отрываясь, и ему казалось, что он пьет в дикую жару холодную воду: и жажду не утолить, и оторваться невозможно, потому что ничего тебе сейчас не надо, кроме вот этой холодной воды.

Они выпили по бокалу вина в каком-то неловком молчании, без тоста, и несколько минут так же молча ели. Потом Ули положила нож и вилку.

– Спасибо, Георг, – повторила она, глядя на него своим невозможным взглядом. – Я так обрадовалась, когда увидела тебя на перроне.

– Я тоже. – Он почувствовал, как перехватило горло. – Ули, я…

– Но я ведь обещала тебе рассказать про командировку! – торопливо перебила она. – Вообще-то у меня очень много впечатлений. Вот, к напримеру, вчера меня познакомили с одной женщиной. Она была учительница, а теперь стала пенсионерка и выращивает овощи возле своего летнего домика. И ты знаешь, что она придумала? – оживленно – ему показалось, что немного слишком оживленно, – спросила Ули.

– Что?

Вообще-то Георгию было интересно все, что она говорила, да он просто радовался, что она говорит с ним, и в любой другой день он с удовольствием послушал бы и про командировку, и про пенсионерку. Но сейчас он с трудом выдерживал каждую минуту этой неутолимой близости и чувствовал, что ненамного минут его еще хватит.

– Она придумала, из чего делать теплицу для овощей. И я так обрадовалась, когда она мне показала! Георг, это такое правильное, такое современное сознание. У страны есть перспективы, если такое сознание имеют даже пожилые женщины. Она собирает пластиковые бутылки, потом разрезает их и выпрямляет с помощью горячей воды, потом сшивает леской ровные пластины. – Ули перечисляла все эти операции со своей милой серьезностью, старательно называя каждую. – И таким образом она получает отличный материал для строительства теплицы, гораздо лучше, чем обыкновенная пленка! Ты понимаешь?

– Я понимаю, понимаю, – кивнул он. – Где же она столько бутылок берет?

– Ее подруга работает в бане, там пьют много пива, поэтому можно собрать бутылки. Но главное, ведь это значит, что становится меньше ужасных отходов, которые невозможно утилизировать! Я так обрадовалась, что эта женщина об этом думала.

– Да вряд ли она об этом думала, – рассеянно заметил Георгий; сам он уж точно думал сейчас не об этом. – Просто денег у нее нет на пленку, а теплицу-то строить надо, не на рынке же ей овощи покупать. Голь на выдумки хитра.

– Голь? Это, наверное, такая пословица? Нет-нет, – покачала головой Ули. – Извини, но мне кажется, ты все-таки неправильно понимаешь причину. Вы вообще мало цените преимущества, которые дает теперь состояние вашей экономики. Ведь вы можете миновать эту стадию безумной индустрии, в которой утонула Европа! Бесконечные упаковки для каждой мелочи, и на это работают огромные заводы, и это дает рабочие места и прибыль, поэтому заводы уже трудно закрыть. А в Рязани все заворачивают в магазинах в простую коричневую бумагу, а сметану продают прямо из больших бидонов, и все приносят свои стеклянные банки! Тебе кажется, что это плохо? – вдруг спросила она. – Ты смотришь так, как будто я говорю глупости.

– Да не то чтобы плохо… – медленно проговорил Георгий. – Просто я не уверен, что можно миновать какую-то стадию. Все равно каждый должен совершить ошибки сам, на чужих никто не учится. Да и… Мне, честно говоря, самому красивая упаковка больше нравится, чем коричневая бумага. Я же только эту бумагу с детства и видел, – оправдывающимся тоном объяснил он. – Ну как она мне может нравиться? Как вспомню – промасленная, селедкой воняет, мужики прямо с нее и закусывают… И банки эти для сметаны… Что хорошего? Мне мать вечно их давала, чтобы я сметану по дороге в школу покупал, а то к обеду уже разберут. Они откроются в портфеле, вся сметана выльется, весь класс орет, хохочет…

– Но это частный случай, – упрямо сказала Ули. Ее щеки пылали так, как будто она выпила не бокал вина, а бутылку водки. – Надо думать в масштабах страны, но у вас этого совсем не делают!

Георгий чувствовал, как его все сильнее охватывает досада. Он хорошо знал это состояние: когда, думая о чем-то, для тебя серьезном и важном, ляпнешь что-нибудь мимолетное, только чтобы что-то сказать, – и вдруг оказывается, что тебе уже возражают и ты должен что-то объяснять, о чем-то спорить… Сейчас получалось именно так: он вынужден был говорить про какие-то дурацкие банки для сметаны. И с кем, и когда!

– Да у нас, наоборот, только и делают, что думают в масштабах страны, – злясь на себя, сказал он. – Тем более масштабы располагают. Просто про человека, без масштабов, последние лет восемьдесят вообще никто не думал, да и раньше, я подозреваю, не сильно-то напрягались. Да я, может, за эту красивую упаковку по гроб жизни тому благодарен, кто ее сделал! Конечно, он просто деньги хотел заработать, ну так ведь на том, что человеком меня считает!

– Я понимаю твои аргументы, но все-таки… – проговорила Ули.

Голос у нее стал такой растерянный и несчастный, что Георгий тут же напрочь забыл обо всем, что говорил секунду назад. Да плевать ему было и на красивую упаковку, и на масштабы страны – все это не стоило ее растерянности, даже мимолетной ее печали!

– Ули, не сердись! – Он порывисто поднялся из кресла. – Это все неважно, я совсем не то… Я совсем не то хотел тебе сказать, я… – Он почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Она сидела на диване и, опустив глаза, крутила ярко-красную деревянную пуговицу, пришитую к чехлу. Их разделял только низкий стеклянный столик, уставленный посудой. Георгий наклонился, взял столик обеими руками за края и одним движением отставил в сторону. Звякнули бокалы, заколебалось пламя недогоревших свечей… Он шагнул к Ули, медленно, не отводя глаз от ее лица, опустился на колени и обнял ее за плечи. Плечи вздрогнули, потом замерли, словно прислушиваясь к его рукам. Потом она тихо выговорила:

– Я знала, что так будет, Георг. Ты тоже знал?

– Я очень этого хотел, – шепотом ответил он, прикасаясь губами к ее виску. – Я тебя люблю, так почему должно быть иначе?

– Но у меня…

Она уже не смотрела на красную пуговицу, а заглядывала ему в глаза, и в ее глазах стояло при этом что-то непонятное: недоумение и какая-то странная просьба, почти мольба.

– Что – у тебя? – спросил он и тут же забыл свой вопрос, потому что наконец поцеловал ее, и сердце у него затрепетало так, словно превратилось в бабочку над свечой.

– Ах, ничего! – шепнула она, когда он на мгновение оторвался от ее губ. – Ничего, Георг! Это ерунда, да?

– Да, да!..

Он целовал ее снова и снова, и бабочка вместо сердца все трепетала, все стремилась еще ближе к обжигающему огоньку.

– Мы пойдем в спальную? – задыхаясь, проговорила Ули.

Он не помнил себя, когда медленно, словно во сне, раздевал ее рядом с широкой кроватью в спальне, где всего час назад оставил ее чемодан. Всего час или целый час? Этого он не понимал, потому что время смешалось для него. Да все смешалось сейчас в его сознании, и ясными были только Улины глаза, и он чувствовал только, как светлые лучи, продлеваясь, касаются всего его тела так же, как сам он касается ее тела. Даже сейчас, когда он уже совсем раздел ее и наконец ощутил прикосновение к своей груди не глаз ее только, а рук, груди, губ, – даже сейчас он не чувствовал того сжигающего желания, которое можно удовлетворить, насытить. Он словно бы не хотел ее – точнее, он хотел ее как-то непонятно, вот именно неутолимо.

Но невозможно же было бесконечно стоять рядом с обнаженной женщиной и, опустив руки, чувствовать, как она целует его плечи и грудь! Георгий обнял Ули, взял на руки, не ощутив тяжести, и положил на кровать поверх покрывала.

– Георг, – вдруг шепнула она, когда он лег рядом, – но я совсем не ожидала, что это будет сейчас. У меня нет ничего, чтобы предохраняться. – У меня тоже нету. – Он не удивился ее словам. Кажется, он не удивился бы сейчас ничему, настолько странным, нереальным казалось ему все происходящее. – Но ты не бойся, я как-нибудь… Улинька, ну не в аптеку же теперь бежать!

– Нет-нет, не в аптеку, я просто… Извини, Георг, я совсем потерялась, – сказала она все тем же несчастным и растерянным тоном. – Ведь я могу потом принять таблетку, а к тому же… Я опять говорю ерунда, да? – Я тебя люблю, – повторил он. – Для меня все ерунда, если тебя нет, я жить без тебя не могу…

И больше уже ничего они не говорили.

– Мне было очень хорошо с тобой, Георг. – Ули приподняла голову от его плеча и, опершись о локоть, заглянула ему в глаза. – Может быть, не надо говорить, но ты знаешь, я слышала от многих моих подруг, которые здесь давно, что русские мужчины совсем не думают про партнершу во время секса. И поэтому я не очень надеялась, что мне будет хорошо с тобой. Я не могу быть с мужчиной, который думает только про свое удовольствие, у меня тогда удовольствие не получается.

Она говорила ясно и внятно – так, как можно говорить только на чужом языке, который отлично знаешь. Георгий понимал это, и все-таки ему становилось как-то не по себе от этой внятности ее слов.

– Ну и хорошо, раз так. – Он поцеловал ее, и она с готовностью ответила на его поцелуй. – Только я вообще-то ни о чем не думал.

– Я догадалась. – Она тоже улыбнулась, и ее глаза засияли так счастливо, что неважны стали любые слова и даже интонации. – Ты очень… как это называется… самозабвенный, да!

– Ах ты, догадливая какая! – Он быстро перевернулся на спину, потянув ее за собой, и Ули, смеясь, оказалась у него на животе. – Жалко, Улинька, что я в языках полный дуб. Я бы тебе на твоем языке все лучше сказал, а на чужом ведь все по-другому звучит, и ты, наверное, не так все понимаешь, как я хочу сказать…

– Нет-нет, я все понимаю так. – Она покачала головой и снова поцеловала его, теперь уже не в губы, а в подбородок. – Ты думаешь, я глупая иностранка, да? Это из-за языкового барьера, Георг! Я не такая глупая, честное слово. А к тому же я все-таки старше, чем ты.

– Да? – удивился он. – Сколько же мне лет, по-твоему?

– Наверное, еще нет двадцать пять, – улыбнулась Ули. – А мне уже есть тридцать.

– Ничего себе! – Георгий даже приподнялся на локтях, и Ули ткнулась лбом в его подбородок. – То есть это, конечно, неважно, извини…

– Но почему – извини? – засмеялась она, потирая лоб. – Это еще не так много, и вообще, по-моему, глупо скрывать свой возраст.

– По-моему, тоже, – кивнул он, – но женщины иначе к этому относятся.

– Ваши женщины относятся иначе. – Ули покачала головой и сползла с его живота, легла рядом. – Ваши женщины вообще ведут себя с мужчинами так, как будто они дурочки. Или как будто считают, что мужчины дурачки. Постоянно кокетничают, даже с коллегами в офисе. Это выглядит очень смешно, очень! – Она порывисто села. – Так давно никто себя не ведет во всем мире. Если бы я стала своему коллеге в офисе… как это… – строить глазки, да! – то он бы подумал, что я идиотка или что я заболела.

– Но где же им еще строить глазки, – засмеялся Георгий, – если они целый день в офисе сидят?

– Но можно посидеть вечером в кафе. – Ули дернула голым плечом, и Георгий положил на него руку, провел по нему ладонью. – А у вас очень странно к этому относятся, очень странно! Если женщина сама пригласит мужчину, то это считается неприлично, а если пригласит мужчина, то он думает, что женщина должна сразу пойти в его постель. А когда я скажу им, что это неправильно, то и мужчины, и женщины подумают, что я глупая иностранка. Но как же можно построить нормальные отношения, если у всех такое странное понимание? Или ты тоже думаешь, что надо именно так? – спросила она.

– Не думаю, не думаю, – успокаивающим тоном сказал он. – Я не знаю, как надо. Каждому по-разному, наверное. Но это свинство, конечно: если в кафе посидели, то сразу в постель.

– А ты не хотел тогда в постель, когда мы были в кафе? – вдруг засмеялась Ули. – А мне показалось, хотел!

– Да я вообще сразу хотел, – чуть смущенно улыбнулся Георгий. – Не то чтобы в постель, а… Я всю тебя сразу хотел, понимаешь? Со мной никогда так не было, Улинька! Сразу всю тебя захотел, как только увидел. Помнишь, когда насчет кондиционера приходил? Всю тебя как есть – в том костюме в полосочку…

– Да-да! – вспомнила она. – Я тогда надевала этот костюм в первый раз. Знаешь, как называется такой стиль? «Девушка в моем пиджаке».

– А иди-ка ты ко мне, моя девушка! – Он притянул ее к себе.

– Не «моя девушка», а «девушка в моем пиджаке», – поправила Ули и, помолчав, сказала: – Георг… Извини, я сразу должна была тебе сказать, но все было так… самозабвенно, и я не успела. Дело в том, что у меня есть муж. И, наверное, между нами с тобой ничего не должно было случиться.

Проговорив это – медленно, словно через силу, – Ули замолчала, глядя ему в глаза тем самым, почти умоляющим взглядом. Георгий тоже молчал, ошеломленный.

– Ты думаешь, не должно было? – наконец спросил он.

– Может быть, я так не думаю. – Ули отвела глаза. – Но… Послушай, я должна тебе рассказать все. Извини, я оденусь. – Она набросила себе на ноги сбившееся покрывало, потом нагнулась, подняла с пола блузку. Когда она застегивала пуговицы, пальцы ее чуть заметно дрожали. – Дело в том, что я рассталась со своим мужем. Мы не решили, на какое время или навсегда, но мы оба решили, что нам это необходимо. Ты не спросишь, почему?

– Не спрошу, – мрачно сказал Георгий.

– Вот видишь, Георг, даже ты сразу считаешь, что уже можешь предъявлять ко мне какие-нибудь требования, – мягко сказала она. – Хотя ты очень нетипичный для России мужчина, по-моему.

– Не знаю, типичный или нетипичный, – усмехнулся он. – И никаких я к тебе требований не предъявляю, зря ты говоришь. Просто мне… Ну, нерадостно мне слушать о твоем муже, да еще сейчас. Разве это так уж странно?

Теперь, особенно после Рязани, Ули говорила по-русски гораздо правильнее, чем в первый день их знакомства, и все-таки Георгий почему-то заставлял себя разговаривать с нею медленно, отчетливо, и из-за этого в его речи совсем не было той живой сбивчивости, которая убедительнее словесной логики.

– Мы решили жить пока отдельно, потому что наши взгляды на жизнь очень отличились, – сказала Ули. – Я думаю, ему необходимо обратиться к психологу, но я не уверена, что он это сделает. Во всяком случае, я больше не хотела быть его психологом. Но все-таки, наверное, у меня есть какие-то комплексы для него, и поэтому я чувствовала себя немного несвободной для секса с тобой.

Георгий молчал, не зная, что на это сказать. Он совсем не хотел знать подробности ее супружеской жизни, но вместе с тем ему неловко было попросить ее не говорить всего этого.

Помедлив немного – наверное, все-таки ожидая от него какой-то реакции, – Ули продолжала:

– Дело в том, что Петер очень странный человек. Ему тоже тридцать лет, как и мне, но он ведет себя так, как будто вся жизнь у него еще впереди. К напримеру, он уже девять лет учится в университете, но до сих пор не может сделать свой выпускной экзамен. Он говорит, что не уверен, что англистика, которую он изучает, действительно его интересует.

– Девять лет учится? – Это показалось Георгию настолько удивительным, что он все-таки не удержался от вопроса. – Так что, он все это время не работает?

– Он работает так, как может работать студент, – объяснила Ули; кажется, она обрадовалась тому, что он наконец проявил хоть какой-то интерес к ее рассказу. – У вас это называется подрабатывать. Я тоже подрабатывала, когда была студентка. Я выносила лоты во время аукционов, чтобы показывать их покупателям, и еще развозила пиццу, и помогала школьникам в учебе. Петер подрабатывает бэби-ситтером. Но, конечно, он живет не на эти деньги. У него есть проценты в банке от тех денег, которые оставил для него дедушка.

– Тогда в чем дело? – пожал плечами Георгий. – Тогда, наверное, хоть сто лет можно учиться, если нравится.

– Дело в том, – возразила Ули, – что он стал человек без будущего. Он очень хороший, добрый человек, но это не профессия и не перспектива. Ему нравится только играть на пианино или заниматься с маленькими детьми. Но он не музыкант и не педагог, потому что у него не было терпения, чтобы получить эти профессии.

– Улинька, хватит! – наконец взмолился Георгий. – Ну какого черта мне думать про твоего Петера? Плюнь ты на него и будь со мной, вот и все!

– Я жила с ним десять лет, – тихо сказала Ули. – И хотя я понимаю, что больше не могу с ним жить, потому что я совсем другая, чем он, но все-таки десять лет очень трудно забыть, Георг. Я обрадовалась, когда получила это предложение работать в России. Мне хотелось совсем изменить свою жизнь. И мне кажется, я не ошиблась – Россия по правду как другая планета.

– А я, получается, инопланетянин? – усмехнулся он.

– Ты?.. – Ули легко, едва касаясь, провела рукой по его лицу, убрала волосы со лба. – Ты вызываешь в моей душе смятение, Георг. Я думала, это из-за Петера, но, наверное, все-таки из-за каких-нибудь других причин. Я пока не понимаю.

Он молчал, чувствуя, как тоска укладывается в сердце – осязаемо, как живое существо: крутится, устраивается надолго, царапая изнутри острыми мучительными иголочками.

– Я не хотела тебе сразу сказать, потому что очень обрадовалась тебя увидеть, – сказала Ули, – но завтра я должна уехать в Германию. Это будет почти на месяц, потому что там состоится конференция по правам женщин и я должна про нее написать для журнала. А к тому же у меня будет много работы для нашего фонда. Я думаю, это хорошо для тебя и для меня, если мы сейчас расстанемся.

Георгий совсем так не думал. Он мгновенно потерял способность думать, когда услышал, что ее не будет целый месяц. Только вернулась – и вот опять! Плевать на Петера, плевать на какие-то ее комплексы – да он вообще-то ничего и не видел странного в том, что она рассказала: ведь действительно не вычеркнешь с легкостью из жизни человека, с которым прожил десять лет, да еще если это хороший и добрый человек, даже и без перспектив. Но опять не видеть ее целый месяц…

И вдруг он почувствовал, как все холодеет у него внутри.

– Как – расстанемся? – с трудом выговорил он. – На месяц или… совсем?

– Я это не знаю, Георг. – Ули смотрела куда-то в сторону. – Я не знаю, что для меня будет лучше. И для тебя.

«Для меня не будет лучше расстаться с тобой – ни на месяц, ни навсегда!» – хотелось ему крикнуть.

Но что толку было кричать? Чтобы показаться ей ребенком, у которого отнимают любимую игрушку? Только теперь Георгий наконец почувствовал, что перед ним взрослая женщина, смотрящая на мир совсем иначе, чем он, и совсем не обязательно видящая свое будущее с ним… Да и разве думал он о будущем, когда обнимал ее, целовал, когда она совсем принадлежала ему, а он все равно чувствовал, что его тяга к ней неутолима?

Он молчал, подавленный. Ули вдруг медленно подняла на него глаза.

– Георг, – тихо сказала она, – но сейчас… Ведь сейчас я с тобой, и мне так хочется услышать, как ты говоришь «Улинька»… У тебя такая интонация, которой я не слышала никогда в жизни.

– Улинька, – сказал он, чувствуя, как перехватывает горло от нежности к ней, – у меня такого и не было никогда в жизни… Люблю я тебя, Улинька, милая, так люблю, что сердце разрывается!

Она наклонилась и стала целовать его лицо – быстро, словно боясь, что кто-нибудь ей помешает, а он торопливо расстегивал пуговицы на ее блузке, которые она десять минут назад зачем-то застегнула.

Глава 10

«Цвет морской волны. Вот морская волна, и она своего цвета».

Георгий смотрел на подернутую мелкими бликами воду гавани и каким-то очень далеким краем сознания удивлялся тупости своих мыслей.

Вода в Средиземном море действительно была совсем другого цвета, чем в Азове, он не знал, как этот цвет назвать, и вот уже полчаса, пока ждали заказа в маленьком рыбном ресторанчике на берегу, вяло перебирал в уме оттенки.

Они специально приехали в городок Марсашлокк, потому что еще в самолете Нина прочитала в аэрофлотовском журнале, что именно здесь готовят самую свежую рыбу.

– И осьминогов, прикинь! – сказала она, уговаривая Георгия выбраться в этот Марсашлокк. – Живого осьминога при тебе из моря вынимают – и прямо на кухню! А вискаря и там наливают, не волнуйся.

Если бы год назад ему сказали, что он окажется на Мальте и ему не захочется шагу ступить из отеля, – он бы не то что не поверил, а просто решил бы, что над ним издеваются. Новые впечатления всегда будоражили его, будили воображение, даже если это были всего лишь впечатления от глухого поселка в дальневосточной тайге. А уж Мальта!..

И вот он сидел за темным деревянным столом в прохладном зале по-домашнему уютного мальтийского ресторанчика, тупо смотрел, как разноцветные яхты покачиваются на волнах цвета морской волны, как на их мачтах трепещут от бриза флаги неведомых государств, и с тоской думал о том, что придется еще ужинать, а потом добираться в отель: ловить такси, ехать, делать еще что-то ненужное…

Даже Нинка, которая вообще никогда и никак не оценивала его действий, была слегка ошеломлена таким равнодушием к Мальте.

– Хорошо же здесь, – как-то почти испуганно сказала она, видя, что Георгий третий день подряд сидит на балконе, выходя только в бар, чтобы пополнить запасы виски. – Может, в эту поедем, как ее, в Мдину, где рыцари жили? Ты же хотел… Или давай ночью искупаемся? Или на катере поплаваем?

– Поплавай одна, а, Нин? – попросил он, и Нинка замолчала.

Она и раньше ничего от него не требовала, но сейчас вообще была тише воды, ниже травы. И Георгий понимал, почему.

Тогда, неделю назад, он возвращался от Ули в полной уверенности в том, что сегодня, сейчас, сразу же, как только войдет в квартиру, все объяснит Нине. Он не знал, как это сделает, что скажет сначала, что потом, но понимал, что они расстанутся немедленно. И как это могло быть иначе? Пусть Ули сказала, что не знает, как будет лучше, пусть она уехала, но он-то не думал о том, что лучше и что хуже! Он весь был полон ею, он не понимал, как будет жить без нее целый месяц. Бесконечный месяц, гораздо более невыносимый, чем предыдущий, когда она была в Рязани, потому что теперь каждая клеточка его тела и души помнила ее, такую мгновенно родную и так же мгновенно – недостижимую. Вся она была, как в песне голос одинокий – и такой родимый, и такой далекий…

Георгий ожидал, что Нинка, как всегда, распахнет дверь прежде, чем он успеет вставить ключ в замок, или сразу выйдет ему навстречу из комнаты, – и он тут же все ей скажет. Но когда он вошел, в квартире было темно, и что-то вдруг дрогнуло у него в груди: это уже было однажды, темнота и тишина в вечерней квартире…

Нинка сидела на матрасе, поджав ноги и обхватив себя руками за плечи, и в этой ее позе было что-то такое тревожное и вместе с тем беззащитное, что он молча остановился на пороге.

– Пришел… – сказала она совсем не своим голосом, чуть слышно, как будто с петлей на горле. – Ты пришел…

– А куда бы я делся? – сказал Георгий.

И тут же понял, что после этих слов, которые он как-то машинально, не думая, произнес успокаивающим тоном, уже невозможно сказать ей то, что он собирался сказать.

Нинка одним стремительным движением поднялась с матраса, сделала несколько шагов и остановилась, словно не решаясь его обнять, хотя уж что-что, а это она всегда делала без раздумий.

– Дура я! – наконец выговорила она и вздрогнула. Так она иногда вздрагивала во сне, а потом рассказывала, что ей снилось, как она падает в пропасть. – Показалось, что ты… не вернешься. Сижу, трясусь, свет боюсь включить, а почему, сама не пойму. Думала, с тобой случилось что… Ничего с тобой, а?

– Ничего. – Теперь ему показалось, что петля затягивается уже на его горле. – Со мной ничего.

Он долго ждал, когда Нинка наконец уснет: курил на кухне сигарету за сигаретой, пил водку из начатой бутылки, которую нашел в холодильнике. Она не спала – Георгий чувствовал это, хотя из комнаты не доносилось ни звука. И он не мог себя заставить войти в комнату, лечь рядом с нею…

Он никогда не представлял своего будущего с Нинкой. Правда, он вообще не представлял себе своего будущего – с тех самых пор, когда понял, что не будет снимать кино, и никогда больше не глянет в визир камеры, и не увидит того ясного, трепетного и живого мира, который он мог увидеть только в визир. Слишком мучительно было думать о будущем, в котором этого мира нет, – и он не думал. Но все-таки представить, что вот ему тридцать, сорок, пятьдесят лет, и он точно так же, как сейчас, живет с Нинкой… Это было как-то непредставимо.

И вдруг оказалось, что то мгновение, вот именно мгновение, всего несколько секунд, когда он должен будет сказать, что уходит от нее, еще более непредставимо и даже почему-то невозможно. Как это сделать, что ей сказать? И что с ней будет, когда он это скажет? Впрочем, для того, чтобы догадаться, что с ней будет, не надо было обладать особенным воображением.

И что ему было делать?

Георгий докурил последнюю сигарету, машинально вытряхнул пепельницу в ведро, допил водку и пошел в комнату. У него было такое чувство, словно он бросается в омут головой.

«И лучше бы в омут головой», – мелькнуло в чуть затуманенном спасительной водкой сознании.

Нина, конечно, не спала.

– Может, на Мальту поедем? – услышал он ее голос в темноте. – Ты же хотел. Хоть на недельку, а? Отдохнул бы… Там тепло сейчас, наверно, не то что тут – ходишь, дерьмо со снегом месишь, а еще ноябрь только начался, вся зима впереди.

– На Мальту? – помолчав, переспросил он. – На Мальту… Да, поехали на Мальту.

Теперь ему было совершенно все равно, что говорить, так же все равно, как и то, куда ехать. И загранпаспорт у него был готов. Они ведь собирались на Мальту еще летом, но потом он занялся малолетниковской квартирой, а потом появилась Ули, и ему стало ни до чего…

Так он впервые в жизни оказался за границей, совсем не осознавая этого, словно под наркозом. Впрочем, наркоз действительно был, и очень действенный: Георгий начал пить еще в Шереметьево, как только они прошли пограничный контроль и оказались в дьюти-фри, прямо перед ирландским баром. Нинка выпила рюмку «Бейлиса», а он набросился на виски, как будто прошел через пустыню и наконец-то добрался до колодца.

И было даже не жаль, что все ему безразлично, ничему он не радуется: ни Москве, такой необычной с высоты, – он ведь и на самолете летел впервые в жизни, ни каким-то совсем диким и таким странным поэтому Пиренеям. Черный туман клубился в пиренейских пропастях, не было видно ни дорог, ни жилья, а ведь это все-таки не Кордильеры какие-нибудь – европейские горы…

Георгий вспомнил, что хохотал до икоты, когда Нинка рассказывала, как отец брал ее, шестнадцатилетнюю, с собой на гастроли Большого театра в Штаты.

– Ну и как тебе Нью-Йорк? – спросил Георгий, ожидая, что она вспомнит хотя бы небоскребы.

– Да никак, – пожала плечами великолепная пиратка. – Та же Москва, только апельсинов больше.

И вот теперь даже Нинка с ее потрясающим пофигизмом казалась рядом с ним восторженным ребенком.

Из всей Мальты он запомнил, и то смутно, только какой-то собор, который стоял на горе и был такого же цвета, как гора, – серебристо-палевого. Георгий смотрел на этот собор с балкона, а по горе определял время суток: вечерами вся она начинала мерцать и светиться какими-то огоньками, и собор тоже светился, и словно бы не снаружи, а изнутри. Так в Недолово осветилась однажды туча, закрывшая предзакатное солнце: каким-то невозможным серебряным светом, тусклым и ослепительным одновременно. Георгий запомнил это, потому что замечал и запоминал все, что было связано со светом. И этот собор на горе тоже, хотя теперь-то все это было совсем ни к чему…

Отель, в котором они поселились, оказался настоящим роскошным пятизвездным отелем – со множеством баров и ресторанов, с глубокими кожаными креслами в необозримом мраморном холле, над которым вилась галерея с колоннами и цветами, с такой же необозримой кроватью в номере, про которую Нинка откуда-то знала, что она называется «кинг-сайз», как сигареты, и что это значит «королевский размер». Ну да, ей же, наверное, в турагентстве объяснили, когда она ездила за путевками. Георгий дал ей деньги и сказал, чтобы брала то, что ей понравится; ему было все равно.

Он засыпал на этой роскошной кровати только под утро, совершенно пьяный и совершенно бесчувственный. Нинка лежала где-то на другом краю шелкового королевского поля.

… – Ты сначала осьминога будешь или сразу рыбу? – Нинкин голос отвлек его от бессмысленного созерцания гавани. – Может, винчика выпьем? Здесь кисленькое, холодненькое. Или вискаря хочешь?

– Все равно, – ответил он.

«Все равно, сейчас напиться или вечером. Какая разница?»

В отель они вернулись, когда до вечера было еще далеко, и Георгий предложил пойти в бар. Нинка обрадовалась так, как будто не была в баре никогда в жизни, а ему просто невыносимо было оставаться с ней в комнате. Невыносимо было видеть ее глаза, то вспыхивающие с какой-то лихорадочной надеждой, то печально гаснущие.

– А что это народу столько? – вяло удивился он, когда они спустились в холл.

– Да тут же фестиваль какой-то телевизионный, – объяснила Нинка. – Ты не знал, что ли? Они уже дней пять тусуются, и наши тоже есть.

В большом баре на первом этаже народу было еще больше, чем в холле. К тому же народ этот активно пил и гулял, и, похоже, уже давно, так что атмосфера была более чем оживленной. И то, что «наши тоже есть», сразу чувствовалось.

– Пошли в другой какой-нибудь, – вздохнув, сказал Георгий. Меньше всего ему сейчас хотелось с кем-нибудь пообщаться. – Тут же, наверное, баров этих полно.

Другой бар нашелся быстро – на пятом этаже, в укромном уголке коридора. Он был тих, пуст, полутемен, и виски в нем, конечно, имелся. А больше ничего и не надо было.

Правда, вскоре вошла еще какая-то парочка, да не какая-то, а очень даже эффектная. Во всяком случае, мужчина был высокий, собою видный, а женщина – та и просто красавица, в длинном вечернем платье, с походкой и плечами королевы. Лица были почти неразличимы в полумраке, но было в них что-то знакомое.

– Он «Новости» ведет по ящику, – зачем-то сказала Нинка, хотя Георгий ни о чем ее не спрашивал. – И она тоже, только не на российском канале, а на частном, новом. Фанаты их, что ли, достали, чего сюда пришли-то?

Он понимал, зачем она все это говорит. Потому что невыносимо молчать целый день и выдерживать его целодневное молчание, потому что она хочет, чтобы он хоть чем-то заинтересовался. Ну, хоть этим мужчиной со «звездным» лицом, или этой женщиной, действительно красивой, без эффектного лоска, которым так и светился ее спутник. Но он не заинтересовался, и Нинка замолчала.

Так, в молчании, они сидели довольно долго. Звездная парочка направилась к выходу, женщина взглянула на Георгия необычными, узорчатыми, как камни, глазами и почему-то улыбнулась, как будто вспомнила что-то хорошее.

– Все равно ты меня не любишь, – вдруг сказала Нинка. – И зачем тогда все?

В ее голосе послышалось такое безысходное и такое непривычно спокойное отчаяние, что Георгий наконец поднял на нее глаза. Язык у него уже совсем не шевелился, и это было хорошо. Иначе он опять сказал бы что-нибудь успокаивающее, и она опять поверила бы, потому что хотела поверить, вернее, боялась не поверить.

Телефон зазвонил у него в сумке, и он с трудом, как слепой, нащупал «молнию». Он не ждал звонка, он все время повторял про себя, что не ждет звонка, но повсюду таскал за собой эту сумку, потому что телефон был громоздкий и не помещался в кармане летней рубашки.

И вот телефон зазвонил, и Георгий почувствовал, что сердце у него сейчас остановится. Конечно, это мог быть Федька или какой-нибудь сосватанный Федькой же клиент. Да нет, никто другой это быть не мог. Он все понял по знакомому, единственному сердечному трепету – так бабочка трепещет над огнем…

– Георг? – услышал он в трубке. – Я не очень поздно позвонила, ведь в Москве сейчас почти ночь? Ты слышишь, Георг?

– Да. – Он почувствовал, как многодневный хмель вылетает из него вместе с дыханием. – Я слышу.

– Я хотела только сказать, что прилечу в Москву совсем скоро, уже завтра вечером, – сказала Ули. – Я раньше покончила дела в Германии. И еще я хотела спросить: я могу позвонить тебе, когда уже вернусь?

Нина сидела напротив за столом и смотрела на него блестящими настороженными глазами. Он забыл обо всем.

– Я тебя встречу, – сказал он. – Скажи только, во сколько ты прилетаешь.

– Георг… – Она произнесла его имя совсем тихо, как будто вздохнула. – Это будет рейс «Люфтганза» из Дюссельдорфа, он бывает один раз в день и прилетает вечером в Шереметьево. Но ты правда хочешь меня видеть?

– Я тебя встречу, – повторил он. – Я тебя люблю.

Нина встала и вышла из бара.

Георгий поднялся из-за стола сразу же, как только выключил телефон, но еще пришлось расплачиваться с барменом, и поэтому он оказался в номере, когда она уже была там – стояла у распахнутого балкона и смотрела на темное море, по которому плыл маленький сияющий катер. Мокрые пряди тяжело лежали на ее плечах: в Марсашлокке она купалась, и волосы еще не высохли. Впервые она не оглянулась, услышав, что он открыл дверь.

– Нина, – сказал Георгий ей в спину, – ты же все поняла…

– Я давно поняла, – ответила она, по-прежнему не оборачиваясь. – Еще в Москве. Сразу.

– Собирайся, едем в аэропорт, – сказал он. – Не надо тебе одной здесь оставаться.

Она наконец обернулась, но по-прежнему не взглянула на него, а, стремительно пройдя через весь их просторный роскошный номер, открыла зеркальный, на всю стену, шкаф и достала из него дорожную сумку.

Внизу, в холле, Георгий задержался у стойки, отдавая ключи портье. Нина сидела в кожаном кресле у выхода и смотрела прямо перед собою темными, как пропасти Пиренеев, глазами.

Он достал телефон, набрал номер.

– Тамара Андреевна, – сказал он, – извините, некогда подробно объяснять. Мы возвращаемся в Москву, я вам позвоню, когда сядем в самолет, и скажу номер рейса. Пожалуйста, встретьте в Шереметьево. – И, помедлив секунду, добавил: – Нина поедет домой с вами.

– Куда домой – ко мне? – растерянно переспросила ее мама. – Или к себе? Или… к вам?

– Я не знаю. Я вас очень прошу, отвезите ее, куда она скажет.

Прямого рейса ночью не было, но ожидали посадки самолета, летевшего транзитом в Москву из Сенегала. Георгий намертво встал у окошка кассы, как будто это был не цивилизованный европейский аэропорт в ноябре, а автобусный вокзал в Таганроге в разгар дачного сезона. Со стороны он, наверное, выглядел жутковато: огромный, совершенно не загоревший, несмотря на солнечную мальтийскую осень, с белым лицом и с темными кругами у глаз, и глаза – как ножи. Но ему было наплевать на то, как он выглядит со стороны.

Уже через полчаса выяснилось, что к кассе он встал не зря. Желающих улететь в Москву почему-то собралось довольно много, и все они рвались к окошку, и нервничали, и матерились. Даже услышав мат, Георгий не сразу понял, что стоит в толпе соотечественников. Просто ему было ни до чего – вся его воля и страсть были направлены только на одно: быть в Москве в ту минуту, когда прилетит Ули, чтобы не пробыть без нее больше ни одной лишней минуты.

– Парень, ты что, уснул? – услышал он. – Ну пусти перед собой, а? Я ж, блин, не виноват, что начальство гребаное вызывать вызывает, а билеты заказать – хрена собачьего, добирайся сам как хочешь. Прикинь, и так ведь обидно: все как белые люди на Мальте пьют-гуляют, а я как бобик езжай куда-то в Муркину Жопу с президентом малахольным, как будто в Москве дураков не нашлось!

Судя по этим словам, по жилету со множеством карманов, а еще точнее, по обиженному на весь белый свет лицу молодого парня, который теребил Георгия за рукав ветровки, – тот был телевизионщиком и его срочно отзывали с фестиваля. В любой другой раз Георгий, конечно, вник бы в его тяжелое положение и пропустил перед собой в кассу, но только не сейчас.

– Становись за мной, – сказал он. – Хоть стреляй – вперед не пущу.

– Ну ладно, ладно! – сказал парень, почему-то опасливо. – Че глаза у тебя чумовые такие? За тобой так за тобой, я ж ничего…

В самолете было душно, пахло чем-то резким и непривычным, и он был полон чернокожих сенегальцев в белоснежных балахонах. Как только улеглась посадочная суета, выяснилось, что билетов на Мальте продали больше, чем было свободных мест, но покидать салон, как умоляла стюардесса, никто не собирался.

Георгий с трудом нашел для Нины место в самом хвосте, где столбом стоял сизый сигаретный дым, и присел на корточки рядом с ее креслом. Ее рука с обвитой вокруг запястья золотой цепочкой-ленточкой лежала на подлокотнике, длинные пальцы вздрагивали, и он чуть не накрыл ее руку своей ладонью, но вовремя понял, что такого мученья Нина не заслужила. Все-таки, наверное, рука его как-нибудь дернулась, потому что она вдруг проговорила, по-прежнему не глядя в его сторону:

– Офигенно добрый, да? Думаешь, если собаке хвост постепенно отпиливать, то это ей легче? Да нет, лучше уж сразу отрубить.

А может, совсем не дернулась у него рука, а просто Нина чувствовала все, что он еще только собирался сделать.

Она не оглянулась на него и в Шереметьево, когда вышли в гудящий зал прилетов и им навстречу бросилась перепуганная Тамара Андреевна, не оглянулась и на площадке, к которой подъезжали такси…

– Нина, – сказал он – снова ей в спину, – прости ты меня, если можешь.

И тут же подумал: «Убить бы тебя, козла, а не прощать».

– Херню бы не порол, – сказала Нина и вдруг обернулась так стремительно, что ее волосы хлестнули его по лицу. – Вроде раньше соображал ты не туго. Ну, влюбился, и что теперь, всю жизнь со мной возиться, как с инвалидом детства?

Она говорила резко, грубо и правильно – говорила то, что он знал и сам. Но когда она вдруг вскинула руки ему на плечи и прямо взглянула в глаза своими пиренейскими глазами, Георгий совершенно отчетливо понял: такого он не делал никогда в жизни.

Он думал, что она скажет еще что-нибудь, но Нина не сказала ничего – убрала руки, отвернулась и пошла к такси, бросив по дороге:

– Поехали, маман.

Глава 11

Георгий жил с Ули уже три месяца, и каждый новый день доказывал ему, что жизнь его дала очередной резкий крен, которого он совсем не ожидал.

Он был готов к этому, когда ушел в армию, когда приехал в Москву, когда поступил во ВГИК… Но он никогда не думал, что такой вот поворот может быть для него связан с женщиной. Прежде все они скользили по краю его жизни, ни в чем ее не меняя.

Теперь же он чувствовал, что попал в какое-то очень сильное поле, в котором невозможно жить так, как он жил до сих пор. И не знал, как к этому относиться.

Впервые после того как он уехал из родного дома, его жизнь – именно повседневная жизнь, которую принято называть бытом, – стала внятной и удобной. Это оказалось для него неожиданностью: Георгий настолько привык к тому, что его быт как-то скуден, неловок, бестолков, что уже перестал обращать на это внимание.

Как ни аккуратен был Федька Казенав, все-таки их жизнь в общаге оставалась общаговской жизнью – с бесконечными пьянками, случайными женщинами, которые время от времени оказывались в их кроватях, с шумными компаниями, которые вваливались среди ночи.

Жизнь с Ниной вообще являла собою что-то фантастическое. Георгий отвык от того, что посуда бывает мытой и не битой, а постель свежей, что белье может лежать не на книжных полках и не на обеденном столе, а в шкафу. Ему и в голову не приходило требовать от Нинки того, что было ей совсем не свойственно, поэтому он сам заклеивал на зиму окна, время от времени стирал все, что скапливалось в ванной, покупал еду, которую не надо было готовить, и одежду, которую не надо было гладить, делал еще какие-то мелкие и простые дела, и это его в общем-то не угнетало. Но от этих его действий в доме не становилось уютнее, и Георгия никогда не покидало чувство, что он приходит туда переночевать, потому что больше переночевать ему негде.

У Ули он ночевал не всегда, но каждый вечер, когда он знал, что впереди ночь с нею, а потом утро, а потом, может быть, еще целый день, – каждый такой вечер был для него отмечен единственным чувством: что ему хорошо, потому что он живет так, как и должен жить человек.

В ее квартире совсем не было той холодной неестественности, которая в представлении большинства людей, включая и его самого до недавних пор, называлась немецкой аккуратностью. Наоборот, здесь чаще всего царил живой и веселый кавардак. Но было в этом кавардаке что-то такое, из-за чего и в голову не приходило считать его неряшеством.

Улины рукописи, маркеры, бесчисленные листочки, скрепки и папки вполне могли лежать на полу или на подоконнике, но все эти папки и листочки были так добротны, так разноцветно изящны, что самый беспорядок, в котором они лежали, оказывался невероятно живописен.

Когда Георгий однажды сообщил ей об этом своем наблюдении, Ули засмеялась.

– Но ведь это известно психологам, – объяснила она. – Дело в том, что если человек хорошо организованный и гармоничный внутри себя, то снаружи он может себе позволить хаос. И даже странно, если вокруг человека все слишком аккуратно. Это значит, что он имеет психологические проблемы.

– Разве? – удивился Георгий. – Да нет, наверное, у разных людей по-разному.

Он вспомнил невообразимый хаос, всегда окружавший Нину, и подумал, что он явно происходил не от внутренней ее гармонии. Но даже короткое, даже случайное воспоминание о ней было как укол в сердце, и думать на отвлеченные темы сквозь это воспоминание было невозможно.

Георгий несколько раз звонил ее маме и при каждом звонке был готов к тому, что она сообщит ему что-нибудь страшное. Но Тамара Андреевна говорила:

– Вы знаете, по-моему, она успокоилась. Я ее просто не узнаю, Георгий, и я вам благодарна. Судя по всему, вы подействовали на нее благотворно. По крайней мере, к ней перестали ходить эти кошмарные типы. Правда, к ней вообще никто не ходит и сама она никуда не ходит, но это, конечно, лучше, чем то, что она вытворяла раньше. Ах, как я жалею теперь, что разменяла квартиру! Но кто же мог знать, что моя жизнь… – Тут Тамара Андреевна принималась рассказывать о своей жизни, и Георгий торопливо прощался, с облегчением вздыхая про себя: он ожидал худшего.

Но его нынешняя жизнь так отличалась от прежней, что у него не было желания думать о прошлом, и, справившись о Нине еще раз или два, он перестал звонить ее маме.

Георгий остался у Ули в первую ночь, когда привез ее из аэропорта в Николопесковский переулок. Он забыть не мог, как она обняла его в Шереметьево – так просто, любовно и радостно, что не надо было уже ничего, даже постели, потому что и постель уже была в этом объятии. Он ведь с самого начала почувствовал это в ней – то, что вся она, вся как есть, воплощается в каждом своем жесте, и взгляде, и в нежной ямочке, мгновенно мелькающей на щеке, и даже в костюме «девушка в моем пиджаке».

Но они все-таки оказались в постели сразу же, как только вошли в квартиру. И, как это было и в первый раз с Ули, Георгий почувствовал что-то странное – такое, чему он не знал названия… Разочарование? Нет, это не подходило: она была темпераментна и изобретательна, и разочарования никакого не было. Просто все то, что происходило в постели, словно бы ничего не добавляло к тому, что он и так чувствовал к ней. Ничего не добавляло и ничего не утоляло. Его чувство к ней с самого начала было неутолимым и оставалось таким, как бы сильно он ни сжимал ее в объятиях, – один раз так сильно, что она вскрикнула, но тут же, обхватив коленями его бедра и наклонившись над ним, сама прижалась к нему еще сильнее, целуя его грудь так, что ему тоже стало больно.

– Извини, Георг, – сказала Ули, когда первый порыв прошел и они лежали рядом, только уже не на кровати, а на ковре, на котором сами не заметили, как оказались. – Я даже не приняла душ после дороги. – И счастливо засмеялась.

– Я тоже, – сказал он и поцеловал ее в щеку, как раз туда, где мелькнула и исчезла ямочка.

Он ведь не уезжал из Шереметьево, ожидая, когда она прилетит, и, конечно, не мог принять душ, а просто, раздевшись до пояса, помылся под краном в аэропортовском туалете.

– Мы можем пойти в ванную вместе? – спросила Ули.

– Конечно.

Он сел на ковре, взял ее на руки и вместе с нею поднялся во весь рост. Ули снова засмеялась.

– Какой ты большой, Георг, – сказала она, прижимаясь к его голой груди. – Посмотри в зеркало, ты даже не помещаешься там.

Так хорошо было стоять с нею под теплыми, сверкающими как елочный дождь струями, гладить все ее тело, гладить и мыть одновременно, набирая в ладони перламутровый гель, пахнущий какими-то небывалыми цветами, – и чувствовать, как, приподнимаясь на цыпочки, она губами собирает капли воды с его плеч. И нести ее обратно было хорошо, и самому собирать губами капли с ее живота и, уже на кровати, с ее раздвигающихся под его поцелуями ног.

– Я очень скучала по тебя, Георг, – сказала Ули, когда они снова отдыхали, так и не успев вытереться после душа; капли воды просто испарились с их разгоряченных тел. – Я даже не могла предвидеть, что буду так по тебя скучать!

Он молчал, смотрел на ее ладное маленькое тело, ярко освещенное стоящим у кровати торшером; Ули не стала выключать свет, да Георгий и сам этого не хотел.

– И знаешь, – вдруг улыбнулась она, – я все время вспоминала, как ты меня встретил, когда я приехала из Рязани. Ты подал мне руку, когда я выходила из поезда, а к тому же сразу взял мой чемодан, а я этого даже не заметила тогда, как будто так и надо быть. Я думаю, ты и сам не заметил, что ты это делаешь.

– Ну конечно, не заметил, Улинька, – засмеялся он. – Я тебя только и заметил, при чем здесь чемодан!

– Ты останешься сегодня у меня? – спросила она.

Конечно, он остался, и они заснули только под утро, выпив белого рейнского вина, которое Ули привезла из Германии.

Они завтракали вдвоем, и Георгий глаз не мог отвести от Улиных изящных и точных движений, из которых каким-то незаметным образом складывался красивый утренний мир ее дома; от тоненького светлого колечка с бриллиантовой искоркой – искорка сверкала, когда Ули накрывала кухонный стол нежно-зеленой льняной салфеткой; от белых невесомых английских чашек с серебряным узором, похожим на морозную паутину; от необычного, с зернами, черного хлеба в деревянной миске и от подернутого седой дымкой золотистого крепкого чая… Во всем, что ее окружало, как и в ней самой, чувствовался такой ясный жизненный строй, какого он никогда раньше не знал.

Потом она уехала в свой гуманитарный фонд, а он – в свою чертановскую квартиру. И в ту минуту, когда он понял, что сейчас надо будет открыть дверь, увидеть застывший разор его прежней жизни, собрать Нинины вещи, вообще что-то сделать, чтобы жить здесь снова, – в эту минуту ему стало так тошно, что хоть не живи совсем.

Глава 12

– Ты готов, Георг?

Ули вышла из спальни, и на него пахнуло духами. В одной руке она держала белую коробочку с надписью «Gil Sander», а в другой – плоский флакон из матового стекла.

– Да готов вроде, – кивнул Георгий и добавил, окинув ее быстрым взглядом: – Только я не знаю, правильно ли готов.

– Но это не будет официальный прием, – улыбнулась она. – Мы просто приглашены в мастерскую к одной вашей художнице. Смокинг тебе не нужен.

Смокинг ему, может, был и не нужен, но Ули выглядела так, что Георгий засомневался в том, правильно ли он одет. Он вообще поражался тому, как она одевалась. Все на ней казалось очень простым и вместе с тем таким изящным, что он не мог понять, много ли значит для нее одежда, а главное, обращает ли она внимание на то, как одет он. Не то чтобы Георгий был увлечен размышлениями о своей внешности, но ему совсем не хотелось, чтобы Ули чувствовала себя неловко рядом с ним.

Иногда ему казалось, что одежда для нее ничего не значит, но тут же он понимал: ну не появляются сами собою, без усилия и без выбора, бесчисленные разно-цветные свитерочки, и кофточки, и какие-то невесомые шарфики, и нежные, мягче шелка, сумочки, и брюки не сидят так ладно, если их не примерять долго и тщательно, и не всякие духи пахнут так, что сразу создается ощущение праздника…

Что-то подобное было надето на ней и сегодня: темно-серые брюки из гладкой ткани и жемчужного цвета блузка с необычным воротником – казалось, из-под него выглядывает еще один воротник, тоже жемчужный, но какой-то другой формы и чуть потемнее, как будто Ули надела две блузки друг на друга.

Георгий не понимал, как выглядят на фоне этого элегантного наряда его джинсы и светло-голубая, джинсовая же, рубашка. Что с того, что он купил ее в дорогом бутике с красивым названием «Палермо»? Может, ничего и нет ни в названии этом, ни в рубашке, кроме того, о чем говорил когда-то сибирский лесопромышленник Матвей: «Дешевые понты дорого стоят»…

– Улица Поварская, – спросила Ули, – это далеко?

– Да нет, рядом совсем, – ответил Георгий. – Угол Нового Арбата, пешком можно дойти. Погода только подгуляла.

Январь в этом году выдался какой-то истерический. Кислая оттепель сменялась метелью чуть ли не каждые сутки, гололед из-за этого не исчезал никогда, а дни были такими короткими, что казалось, их нет вовсе, только бесконечные сумерки.

– Если бы мы были в Германии, то поехали бы на велосипедах, – сказала Ули. – И ты знаешь, я совсем не понимаю, почему нельзя поехать на велосипедах в Москве.

Георгий и сам этого не понимал – точнее, не мог объяснить этого внятными словами, но это было совершенно очевидно.

– Ну, здесь ничего для велосипедов не приспособлено… – начал он. И тут же понял, что ему как-то скучно объяснять такие очевидные вещи. – Ули, ты себе представляешь, чтобы нормальный человек ехал зимой по Новому Арбату на велосипеде? Если только экстремал, адреналинщик какой-нибудь.

– Конечно, ты прав, – кивнула она, – и все-таки это неправильно.

– И водители в Москве бешеные, – привел еще один аргумент Георгий.

Ему совсем не хотелось приводить никаких аргументов. Он устал аргументировать каждый свой шаг.

– Да, ваши водители ездят так, как будто они сели за руль неделю тому назад и хотят что-нибудь всем доказать, – согласилась Ули. – А к тому же у тебя и у меня нет велосипедов.

– Да, – сказал Георгий. – И поэтому мы пойдем пешком.

Они уже спустились вниз, когда Ули неожиданно остановилась.

– Ты слышишь, Георг? – спросила она.

Георгий ничего особенного не слышал, но на всякий случай прислушался и тут же различил под лестницей слабое мяуканье.

– Слышу, – ответил он. – Там котенок. Погоди, сейчас достану.

Котенок оказался довольно большим, настоящим кошачьим подростком, облезлым и мускулистым. Цвета он был обыкновенного, беспородного: болотно-серый в полосочку.

– Несчастный, маленький! – воскликнула Ули и жалобно спросила: – Что же делать, Георг?

– Да ничего особенного, – пожал он плечами. – Накормить, и все. Что еще с ним делать?

– По-твоему, это возможно? – задумчиво спросила она.

– Конечно! – засмеялся Георгий. – Он хоть и голодный, но все-таки не такой уж большой, чтоб его прямо-таки накормить было невозможно.

– Нет, я говорю не о том, – покачала головой Ули. Она держала котенка на руках, не обращая внимания на грязные следы, которые оставались от его лап на ее белом войлочном пальто. – А вдруг у него есть хозяева?

– Вряд ли, – сказал Георгий. – Ну, если есть, они еще раз потом накормят.

– Нет-нет, – терпеливо объяснила она, – я все-таки имею в виду не это. Что, если его хозяева будут против, чтобы их котенка накормили посторонние люди?

– Не знаю… – удивленно протянул Георгий. Эта мысль как-то не приходила ему в голову. – Ну, можно не кормить, если это такая проблема.

– Но он голодный!

Георгию показалось, что Ули сейчас заплачет.

– Улинька, – стараясь говорить как можно спокойнее, сказал он, – нет у него никаких хозяев, не волнуйся. Типичный помойный кот, видишь, тощий какой. Да хоть бы и были хозяева…

Он сам себя оборвал на последней фразе, чувствуя, что в его голосе мелькает раздражение.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – усмехнулась Ули. – Мне это здесь уже говорили много раз. Что не надо делать проблему на пустом месте, да?

Георгий вовсе не собирался ей этого говорить, но подумал он именно так.

– Здесь совершенно не уважают чужую частную жизнь, и поэтому ты даже не понимаешь, что я имею в виду, – резко и раздельно проговорила она. – У нас не понимать это могут только совсем маленькие дети, а у вас – взрослые люди. У вас вообще взрослые люди ведут себя так, как маленькие дети. Они ни за что не отвечают! Руководители их страны начали ужасную войну – я говорю про Чечню, а они думают, что это их не касается!

Георгий растерялся от такого неожиданного напора и от металлических ноток в ее голосе. Он уже спустился с лестницы, а она еще стояла на ступеньках, и поэтому ее глаза были перед его глазами и она прямо смотрела на него своим лучистым требовательным взглядом.

– Но котенок-то при чем? – совсем уж глупо спросил он.

– Это все связано, все! – воскликнула Ули. – Если можно не беспокоиться о том, что умрет животное, то можно не беспокоиться и о том, что умрет человек!

– Да я вовсе не хочу, чтобы он умер! – Георгий почувствовал, что его голос тоже становится громче и резче. – Я что, утопить его предлагаю? Я говорю: давай накормим, – а ты размышляешь, что скажут какие-то хозяева, которых у него сроду не было!

– Да, Георг, извини, – вдруг сказала она. – Ты прав. Просто-запросто я… Ты знаешь, я немного устала от всего здесь. Все время видишь, что очень много неправильно, и все время убеждаешься, что сделать с этим почему-то ничего нельзя. Ты понимаешь?

В ее глазах мелькнула беспомощность и растерянность, и Георгию тут же стало стыдно за то, что он орал на нее.

– Я понимаю, милая, понимаю, – сказал он и обнял ее. Котенок пискнул – наверное, Георгий слишком сильно прижал его к груди вместе с Ули. – Это ты меня прости, что-то распалился я не в меру.

– Не в меру? – Она потерлась щекой о его куртку и улыбнулась. – Я думаю, ты не умеешь по-другому. Ты весь очень не в меру, Георг! Все-таки ты типичный русский мужчина, я думаю. Подержи, пожалуйста, котенка, я сейчас принесу для него еду.

Ули вернулась через пять минут, держа в руке бумажный пакет. Она проворно извлекла оттуда нарезанную тонкими лепестками копченую рыбу, творог в пластмассовой коробочке, несколько больших розовых кружочков телячьей колбасы и, расстелив пакет на полу под лестницей, разложила все это перед котенком.

– Конечно, у него нет хозяев, – сказала она, улыбаясь. – Ты видишь, как он ест? Я взяла бы его к себе в квартиру, но, к сожалению, я не могу нести за него ответственность. У меня часто командировки, а к тому же я ведь потом уеду домой в Кельн, и, конечно, будет очень трудно увозить его туда. Но я буду его кормить, пока живу в Москве, – решительно добавила она.

Что-то болезненно дернулось у Георгия в груди, когда она сказала, что уедет домой. Но что он мог сказать? Ему и не хотелось об этом говорить, настолько не хотелось, что, когда Ули вернулась из Германии, он даже не стал слушать ее объяснений про Петера – про то, что она все рассказала ему и поэтому теперь чувствует себя свободной…

– Пойдем, Ули, – сказал он. – Животное понятливое, без присмотра отлично все доест.

Квартира, в которую они были приглашены, оказалась такой интересной, что Георгий даже встрепенулся, войдя в нее, хотя всю дорогу настроение у него было довольно мрачное.

Во-первых, он никогда не видел двухэтажных квартир, а эта была именно двухэтажной. Она располагалась на последнем этаже, и, наверное, под второй этаж был просто переделан чердак, но получилось очень необычно. А во-вторых, эта квартира вообще не походила ни на одну из тех, которые Георгию приходилось видеть, хотя за этот год, бегая по маклерским делам и подбирая бесчисленные варианты расселения, всевозможных помещений он повидал немало.

На каждом шагу здесь были расставлены, развешаны и разложены какие-нибудь необычные вещи: большие подушки с аппликациями, потрескавшиеся деревянные прялки, кованые листья и цветы, глиняные петушки всех цветов и размеров… Стоящие на первом этаже кресла были накрыты лоскутными покрывалами. Георгий вспомнил, что точно такое же пестрое покрывало он видел когда-то в Марфиной комнате, и подумал, что здешняя хозяйка, художница, вполне может быть подругой Марии Самойловны. Хозяйка даже была чем-то похожа на Марфину маму – наверное, резким и умным выражением лица и крупными серебряными кольцами на сухих сильных пальцах.

– Интересуетесь куклами? – мимоходом спросила она, заметив, что Георгий разглядывает фигурки, стоящие на широкой каминной полке.

– Да вообще-то не интересуюсь, – пожал он плечами. – Но эти же и на кукол не похожи, вот и смотрю.

Куклы, привлекшие его внимание, и в самом деле были оригинальными. Справа на полке сидел худой мужчина с грустным и нервным лицом, в высоком цилиндре, на котором возвышались миниатюрные небоскребы. Его пиджак был сшит словно бы из газет, а в кармане пиджака лежал большой оранжевый апельсин.

– Эта называется «Город Нью-Йорк», – объяснила хозяйка. – А вот эта – «Город Москва». Я ее вчера только закончила, – добавила она, явно любуясь делом рук своих. – Похожа, как думаешь?

– Отчасти, – улыбнулся Георгий и, встретив удивленный взгляд художницы – видно, она привыкла к тому, что все восхищаются ее работами безоговорочно, – пояснил: – Москва все-таки пожестче, по-моему. Но все равно обаятельная дамочка.

Кукла по имени Москва была сделана в виде полной тетки в средних годах, с широким лицом и хитровато-простоватыми глазами. Тетка сидела, устало раскинув ноги в белых сапогах, и казалось, что она вот-вот вытрет со лба пот своей пухлой рукой. По краю ее пышной нижней юбки тянулись кремлевские зубцы, на платье были вышиты распахнутые светящиеся окна, золотыми нитями прорезывались контуры улиц, бульваров и домов – сталинских высоток и старинных особнячков с флигелями. На голове у Москвы, точнее, на затылке, была шапка, увенчанная куполами и сильно смахивающая на шапку Мономаха.

– На выставку в Германию поедет, – сказала художница. – Знаешь, как приятно что-нибудь такое выдумывать? В единственном экземпляре. А хотя, – тут же сама себе возразила она, – когда в производство идет, тоже приятно. Особенно в смысле оплаты. Я вообще-то креативщица-надомница, для америкосов игрушки изобретаю. Не черепашек-ниндзя, конечно, но все-таки продаются неплохо. Я им недавно Белоснежку и семь гномов в виде матрешек сделала.

– Как это – в виде матрешек? – заинтересовался Георгий. – А что же у них внутри?

– Да все что хочешь. Олени, зайцы, белки, разные ложки-плошки. Из восьми куколок полсотни предметов вынимается. А ты думал, я беременную Белоснежку изобразила? – Она хрипловато засмеялась, закурила и спросила: – Тебя Ульрика привела?

– Я сам ножками пришел, – сердито ответил Георгий.

И тут же пожалел, что чересчур эмоционально отреагировал на этот вопрос. Ясно же, что она сейчас скажет.

Хозяйка сказала именно то самое, что он и предполагал:

– Расслабься! С чего бы ты сюда сам пришел, ты мне что, родственник?

Давно прошло то время, когда самоуверенные московские дамы, вроде этой, могли смутить его или вывести из себя. Теперь Георгий прекрасно представлял, как с ними разговаривать, что отвечать на их бесцеремонные вопросы, и эти женщины даже нравились ему своей резкой и точной язвительностью. Он уже и открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг у него за спиной раздался мужской голос:

– Не дразнила бы парня, Галка, все равно ты для него старая.

– Это я для тебя старая, Вадик: у старперов только на девочек встает, да и то не всегда, – моментально отреагировала Галка. – А для него я в самый раз.

Диалог получался содержательный. Георгий уже собрался отойти в сторонку, чтобы не мешать общению друзей, но все-таки успел разглядеть мужчину, который вызвал на себя Галкин словесный огонь. Внешность у него оказалась такая примечательная, что Георгию стало интересно: что же он ответит?

Собственно, ничего броского в его внешности не было. Обыкновенный мужчина лет пятидесяти – седоватый, суховатый, подтянутый. Необычным был только взгляд. Георгий видел такой взгляд всего однажды, когда ходил с Нинкой в зоопарк. Точно такие глаза – близко поставленные, светлые до пронзительности – были у волка. Георгий тогда еще подумал: почему считается, что волчий взгляд жестокий, злобный? Ему взгляд волка показался воплощением не злобы, а абсолютной загадки. Просто не было в человеческом языке такого слова, которое точно называло бы это холодное внимание, это спокойствие и эту недосягаемость.

И вот точно такой взгляд оказался у мужчины, которому нахамила художница Галка.

Мужчина отреагировал примерно так, как Георгий и ожидал:

– Бить тебя некому, Галина, – невозмутимо заметил он. – Всех мужиков распугала дурным своим язычком, еще удивляешься, что замуж не берут.

– Ничего я не удивляюсь! – хмыкнула она.

– Ну и правильно, удивляться нечему, – кивнул тот и, отвернувшись от нее, обратился к Георгию: – Вадимом меня зовут.

– А меня Георгием, – представился тот.

– Гюрги-Дюрги-Дюк, – кивнул Вадим и, заметив недоумение на лице собеседника, объяснил: – Это такой первоначальный вариант твоего имени был, в Византии, что ли. Тебя как друзья называют, Жорой, наверное? Ну вот, а можно – Дюк. Куришь?

– Курю, – кивнул Георгий.

– Ну, пойдем покурим. Вон там, на лавочке.

«Лавочка», на которую пригласил его Вадим, оказалась узким, жестким и длинным диваном из светлого дерева. Диван стоял на кривых, словно подломившихся, ножках, спинка его была вырезана в виде причудливой волны, а обивка была жемчужного цвета.

«Как Улина блузочка», – мимолетно подумал Георгий.

– Канапе в стиле Регентства, – сказал Вадим, садясь. – На таком мадам Рекамье возлежит на картине Давида, если помнишь. Понтовая девка Галка!

– Почему? – улыбнулся Георгий.

Картину Давида он не только не помнил, но и никогда не видел, а Вадим непонятно почему нравился ему все больше.

– Потому что на последние деньги в комиссионке когда-то купила. Вернее, на отсутствующие деньги, – объяснил тот. – Еще когда за ее куколками шоу-звезды в очередь не записывались. Полгода одной овсянкой на воде питалась, зато следующие полгода перед гостями хвасталась. А ты и правда как здесь оказался?

– А что, совсем не похоже, что меня сюда пригласить могли? – поинтересовался Георгий.

– Сюда кого хочешь могли пригласить, – усмехнулся Вадим. – И вообще, здесь не филиал Букингемского дворца, приглашений на гербовой бумаге никому не рассылают. Просто я тебя раньше в Галкиной тусовке не видел, а парень ты приметный. Предки не из древних римлян были? Уж больно профиль у тебя медальный.

– Да нет, вряд ли, – пожал плечами Георгий. – Дед по отцу вроде из терских казаков был, только я его никогда не видел, он еще до меня умер. А я из Таганрога сам.

– Как Чехов?

Георгий вздохнул. Интересно, сколько раз ему задавали этот вопрос? Вообще-то он ожидал от Вадима чего-нибудь более оригинального: слишком уж не вязался с любыми банальностями его загадочный взгляд.

За разговором Вадим достал из кармана трубку и принялся неторопливо набивать ее табаком. Только теперь Георгий понял, что за запах окружал его неожиданного знакомого – едва уловимый, но крепкий, приятный и мгновенно запоминающийся запах дорогого сибаритства.

– Я с девушкой пришел, – зачем-то сказал Георгий, хотя Вадим его об этом не спрашивал. – Вон с той, которая шарманку крутит.

Ули в этот момент и в самом деле крутила ручку шарманки, расписанной лубочными картинками, извлекая из нее жалобные, заунывные звуки. Ее глаза светились всегдашним веселым интересом.

– Да? – безразличным тоном сказал Вадим, бросив на Ули быстрый взгляд. – А в Москве чем занимаешься?

– Квартирами, – коротко ответил Георгий. – Маклер.

– Творческий вуз, наверное, бросил? – тем же мимолетным тоном поинтересовался Вадим. – И какой – Литинститут, ВГИК?

Как ни привык Георгий ничему не удивляться в сумасшедшей московской действительности, догадливость Вадима его обескуражила.

– У меня что, на лбу это написано? – пробормотал он.

– Почти, – засмеялся Вадим. – Взгляд у тебя такой, знаешь ли… Трудно представить, что ты маклером на свет родился.

– А почему, можете вы объяснить? – спросил Георгий.

Этот Вадим уже вызывал у него просто-таки жгучий интерес!

– Да что тут объяснять? – пожал плечами он. – У того, кто маклером родился или чем-нибудь в этом роде, во взгляде присутствует любовь к деньгам. А у тебя – к другим предметам и явлениям.

– Но у вас, по-моему, в глазах тоже алчность не сияет, – заметил Георгий. – А вот мне почему-то кажется, что вы бизнесмен. Ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – улыбнулся Вадим. Улыбка у него была странная: не натянутая и не вымученная, но на улыбку совсем почему-то непохожая. Наверное, дело было в том, что, когда он улыбался, глаза у него оставались пронзительно-непроницаемыми. – Только учти, что лет мне не двадцать, а гораздо больше, поэтому взгляд у меня повыцвел и в нем вообще ничего уже не сияет.

Все, что он говорил, было исчерпывающе точно; Георгий ведь и сам сразу заметил запредельное спокойствие его волчьего взгляда. И про его отношение к деньгам Вадим угадал правильно, хотя и невозможно было представить, как ему это удалось.

Вообще-то Георгий и сам не понимал, как он относится к деньгам.

«Может, потому, что дались легко?» – думал он иногда.

Но, по его наблюдениям, легко давшиеся деньги порождали довольно стандартное к ним отношение: их обладатели сразу начинали заниматься гульбой и покупками. Конечно, каждый делал это в пределах своего воспитания, но, как правило, отдавался этому безудержно. Гульба шла до синих чертиков, с битьем посуды в «Национале», а покупки делались бессмысленные и в бессмысленности своей дико дорогие, вроде запонок за тысячу долларов или полуразрушенного замка в Провансе.

Георгию ничего этого не хотелось. Вообще, он с недоумением и почти со страхом понял однажды, что совсем не знает, что ему делать со своими деньгами… Они не ошеломляли, не тяготили, не радовали, не беспокоили – они присутствовали в его жизни только в том смысле, что о них можно было не думать.

Он понял это сразу же, как только впервые получил большие собственные деньги. А двадцать тысяч, которые оказались у него в руках после расселения квартиры Малолетниковых, были для него именно большими деньгами, и не только по сравнению со вгиковской стипендией. На них, продав чертановскую конуру, можно было купить приличную квартиру; на них можно было безбедно жить в Москве не год и не два; на них можно было совершить кругосветное путешествие…

Но на них нельзя было снять даже самый простенький фильм.

И как только Георгий это понял, тяжелая зеленая пачка, оттягивавшая ремень его сумки, стала ему совершенно безразлична.

Ему было все равно, где пить – в пятиметровой хрущобной кухне или в роскошном кабаке. Он не разбирался в том, какая одежда хорошая, а какая плохая, и не получал никакого удовольствия, покупая дорогие вещи только потому, что они дорогие. Свое единственное путешествие, на Мальту, он вспоминал с содроганием и понимал, что любое другое путешествие будет для него таким же или почти таким же, если он не почувствует в нем того, о чем рыжая девочка в Недолово сказала: «Ускользающее от определения, но понятное взору».

Он с недоумением и едва ли не со страхом сознавал, что деньги – если не считать того, что он посылал их матери, – нужны ему, собственно, только для оплаты сотового телефона. При этом он старался не думать о том, что телефон нужен ему, в сущности, только для того, чтобы с его помощью работать, то есть опять-таки зарабатывать деньги…

Нет, работа совсем не тяготила его, хотя язык не поворачивался назвать ее легкой – достаточно было вспомнить сестер Малолетниковых или какую-нибудь Рогнеду с ее энергетическими полями. Но надо было быть полным дураком или уметь очень ловко себя обманывать, чтобы думать, что эта работа доставляет ему удовольствие.

Ему и запоминались-то в ней только такие детали, о которых даже рассказать кому-нибудь было бы неудобно. Например, он почему-то запомнил, как проверял в архиве документы по коммуналке на Большой Ордынке, которую они с Федькой расселяли для сибирского лесопромышленника Матвея. А запомнил-то ведь только потому, что у какого-то профессора, который сорок лет назад жил в одной из комнат, фамилия была Гринев, и Георгий подумал тогда: интересно, был этот профессор похож на Петрушу Гринева из «Капитанской дочки» или просто фамилии совпали?

Но несмотря на все это, проницательность Вадима его поразила.

– А какой у вас бизнес? – спросил он, чтобы нарушить свое неловкое молчание, и тут же спохватился, что спрашивать об этом, наверное, неудобно.

– Нефтяной, – спокойно ответил Вадим. – Фамилия моя Лунаев. Слышал, может быть?

– Что-то слышал, – из вежливости подтвердил Георгий. – Но вообще-то я во все это не слишком вникаю, – добавил он почти извиняющимся тоном.

– А зачем тебе в это вникать? – пожал плечами Вадим. – Хочешь поучаствовать в нефтяном бизнесе?

– Да нет, – улыбнулся Георгий. – В нефтяном – не хочу.

– А что, в каком-то другом хочешь? – насмешливо поинтересовался Вадим. – Вот именно. Точнее надо выражаться. Слушай, – вдруг спросил он, – а не надоела тебе гулянка? Может, ко мне поедем, продолжим разговор в спокойной обстановке? Сексуальная ориентация у меня традиционная, – добавил он, заметив, что Георгий колеблется.

– Да нет, я не потому, – смутился тот. – Просто неудобно как-то, я же с девушкой пришел.

– Но она ведь у тебя, как я понял, иностранная? – спросил Вадим. – Тогда расслабься. Предупреди, конечно, что уйдешь пораньше. Но вообще и это необязательно.

Вадим оказался прав и в этом; впрочем, что-то подобное Георгий и предполагал. Когда он сказал Ули, что его зовут еще в одни гости и поэтому он уходит, та взглянула на него удивленно.

– Но, Георг, – сказала она, – почему ты говоришь мне об этом так, как будто спросишь разрешения? Тогда получается, что и я у тебя должна спросить разрешения, если хочу пойти куда-нибудь одна?

– Нет, я не поэтому, – объяснил он. – Просто поздно уже, а я тебя, получается, проводить не смогу…

– Я взрослый человек, – пожала плечами Ули. – Я могу сама дойти туда, куда мне нужно. И почему ты думаешь, что ты должен меня провожать, а не, к напримеру, я тебя?

– Что, не обиделась твоя девушка? – мимолетно поинтересовался Вадим. – Видишь, а ты беспокоился. Ну, поехали, Дюк.

В машине Вадим молчал, глядя только на дорогу. Снова приморозило, вечерние огни блестели на асфальте, и казалось, что их кто-то рассыпал и от этого-то и стало скользко. Георгий был рад, что Вадим ни о чем его не спрашивает и ни о чем не рассказывает. Ему почему-то было грустно от Улиных слов, хотя что в них могло вызывать грусть? Разве лучше было бы, если бы она закатила ему скандал, принялась выспрашивать, куда он идет и с кем, или с подозрением оглядывать присутствующих женщин?..

Он не вглядывался в улицы, по которым они ехали, и посмотрел в окно, только когда за ним мелькнули кремлевские купола и башни.

– Вы здесь живете? – удивленно спросил Георгий, кивая на зубчатую краснокирпичную стену.

– В Кремле? – умехнулся Вадим. – Да нет, я же не президент все-таки.

– Я догадался, – улыбнулся Георгий. – Просто жилых домов на Красной площади как будто бы нет, вот и спрашиваю.

– Я задумался, и мы проскочили поворот, – объяснил Вадим. – Поэтому и пришлось вокруг Кремля объехать. Но вообще-то обстоятельства сложились так, что в данный момент я живу именно на Красной площади. Все, приехали, Дюк.

Вадим припарковал черный «Мерседес» на крошечной, плотно забитой машинами стоянке у «Метрополя», и они с Георгием вошли в ярко освещенный подъезд под мозаичным фризом. Спрашивать о том, что за обстоятельства вынуждают Вадима жить в гостинице, Георгий не стал.

«Может, приезжий, – решил он. – Из Башкирии, например, или где там нефть добывают?»

Он видел огромный мраморный холл, и ковры, и бесшумные лифты, и все это роскошное сияние и сверкание второй раз в жизни, после мальтийского отеля. И второй раз удивлялся тому, что воспринимает все это не то что с пресыщенностью – откуда бы ей взяться? – а как-то… Без восторга и даже без удивления. Просто жизнь в разнообразии своем являла ему еще и это, и он воспринимал это явление жизни примерно так же, как приземистую избушку в Недолово, где топил печку звонкими черемуховыми дровами.

Правда, тогда он был счастлив, хотя и знал, что счастье это кончится вместе с дождливым деревенским летом.

В номере, в котором жил Вадим, все было так же дорого, респектабельно и роскошно, как и в холле. У огромного окна стоял круглый стол – вероятно, предназначенный для приема гостей или для переговоров. На столе возле низкой вазы, плотно набитой свежими бордовыми розами на невидимых коротких стеблях, стояла пепельница, лежала зажигалка и сигарный футляр-трубочка. Эти мелочи обращали на себя внимание не потому, что они явно были дорогими, а потому, что они были безупречно изящными. Холодно посверкивали их платиновые поверхности и глубоко темнели лаковые.

За открытой дверью виднелась во второй комнате широкая кровать, покрытая шелковым, какого-то очень благородного цвета покрывалом.

– Располагайся, – пригласил Вадим. – Ты к выпивке как относишься?

– Положительно, – кивнул Георгий, вешая куртку в шкаф у входной двери.

Он почти не пил у Галки – так, прихлебывал какие-то приторные коктейли. А теперь ему хотелось выпить, чтобы улеглась в душе та смутная тягость, которая стояла в ней, как ил во взбаламученной озерной воде.

– Может, ужин закажем? – предложил Вадим. – В ресторан, честно говоря, неохота.

– Да и вообще есть неохота, – отказался Георгий. – Вы себе закажите, если хотите, а я не голодный.

– Я тоже, – кивнул Вадим, расставляя на столе бутылки и бокалы, которые он достал из бара. – Орешками зажуем.

Он налил себе и Георгию виски из высокой пузатой бутылки, и они выпили молча – Георгий, пожалуй, более торопливо, чем его внимательный визави.

– Ну что, полегчало? – спросил Вадим тем самым мимолетным тоном, который, как Георгий уже догадался, появлялся у него, когда он говорил о чем-нибудь, что было ему почему-то важно. Этот мимолетный тон, похоже, заменял у Вадима все другие признаки интереса к собеседнику.

– А почему вы решили, что мне тяжело было? – пробормотал он, отводя глаза от пронзительных, волчьих глаз.

– И угораздило же тебя, – не отвечая, сказал Вадим. – Ну, была бы она хотя бы из таких… Знаешь, с врожденными заслугами. А то ведь обычная журналисточка-феминисточка, серый европейский воробушек.

– Это что значит – врожденные заслуги? – спросил Георгий.

Никому другому он не позволил бы давать Ули какие бы то ни было оценки, но с Вадимом ему почему-то не хотелось быть резким, поэтому он и спросил про врожденные заслуги. Впрочем, эти слова и в самом деле привлекли его внимание своей выразительностью и одновременно неясностью.

– Это я когда-то у Гете прочитал, – ответил Вадим. – Когда еще, как Ленский, жизни вдохновенно внимал и чудеса подозревал. Вроде тебя.

– Ничего я такого не подозреваю, – пожал плечами Георгий.

– Да? – усмехнулся Вадим. – Ну, как скажешь. А врожденные заслуги – это то, что дается рождением. Даже не только происхождением – на что прадедушка поработал, то ведь в правнуке и заглохнуть может, – а вот именно рождением. Что бог от роду дает. Ну, этого вообще-то не объяснишь. Просто смотришь на человека и понимаешь: в нем это есть, он с этим родился, и поэтому на многое имеет право. Встречал ты таких людей когда-нибудь?

– Нет, – покачал головой Георгий.

– Значит, встретишь еще.

Впервые за весь этот долгий год Георгий почувствовал, как в груди у него что-то дрогнуло и затрепетало – так же, как когда он читал про огненные черты в дневниках молодого Толстого. Особенная, отличающаяся от обыденности жизнь вдруг обдала его горячим своим дыханием, и у него самого дыхание занялось, словно от какого-то нежданного счастья.

Чтобы успокоиться, он выпил еще виски, но это, наоборот, еще больше взволновало его. Но в Вадиме по-прежнему чувствовалась та спокойная сила, которая так же не имела названия, как его пронзительный и непроницаемый взгляд. И, словно отдаваясь этой мощной внешней силе, Георгий неожиданно стал рассказывать обо всем, что произошло с ним за последние пять лет. Наверное, он говорил сбивчиво, к тому же то и дело подливал себе виски и забывал закусывать хотя бы орешками, но ему казалось, что он воспроизводит в своем рассказе какое-то главное единство жизни – то самое, ускользающее от определения, но понятное взору…

Он рассказывал о том, как скрипела голубятня в старом богудонском саду, когда холодный ветер дул с залива, и как ветки акаций перисто расчерчивали светлое ночное небо, и как Зина шла вдоль гарнизонного забора, вдоль столетней тайги, и как он прощался с Зиной ночью в библиотеке, несмотря на запрет ее отца, и как снимал свои первые наивные московские этюды – конечно, об одиночестве человека в огромном городе, он именно сейчас, вот в эту минуту, понял, какие они были наивные и как сильно он изменился с тех пор… И о девочке Марфе рассказал, в которой ему впервые стала понятна Москва, потому что он почувствовал к ней благодарность и нежность, и даже о недоловском лете, хотя ему казалось, что уж об этом-то рассказать невозможно, как невозможно объяснить, почему ты был счастлив… Еще он рассказывал о том, какие фильмы хотел снимать – сначала про необыкновенного человека, который бежал с тюремного острова на плоту из кокосовых орехов и знал, что будет плыть один в океане, но взял с собою бритвенный станок; потом про «жизнь как она есть» – документальное кино.

– А потом мне захотелось другого, – чуть заплетающимся языком говорил он. – Мне захотелось соединить документальное кино с художественным, понимаете? И так соединить, чтобы… Ну, вот если вы положите рядом синий и желтый листы, только совсем рядом, вплотную, то вы увидите между ними зеленую линию. Ее нет, но вы ее видите так же ясно, как то, что существует в реальности. Вот так я хотел связать жизнь и вымысел, понимаете? Чтобы никто не мог словами объяснить эту связь, но видел ее яснее ясного, как… Как ускользающее от определения, но понятное взору!

Он наконец произнес эти слова вслух и чуть не засмеялся от радости.

Вадим слушал, не произнося ни слова и не двигаясь. Но тонкая, холодная струна его взгляда трепетала, то натягиваясь между ним и собеседником, то ослабевая, чтобы Георгий мог перевести дух.

– Понимаете, – говорил он, – я и сам не знаю, что со мной происходило. Конечно, я ничего еще не умел, но мне почему-то казалось, что я все могу, понимаете? Я чувствовал жизнь, так сильно ее чувствовал, так… И, главное, я мог к ней что-то добавить, изменить ее как-то мог, вот в чем дело! – Он замолчал, словно споткнулся.

– Ты думаешь, в тебе это кончилось? – наконец спросил Вадим. – Ты ошибаешься.

– Я не знаю… – медленно проговорил Георгий. Он и не заметил, когда крепкий хмельной дух, взводивший его нервы, сменился каким-то усталым отупением. – То есть я ни в чем не уверен теперь…

– Ну и хорошо. – Вадим улыбнулся, придвинул к себе черный лаковый футляр, достал сигару; мелодично щелкнула крышка платиновой зажигалки. – Это же хорошо, Дюк. Даже в бизнесе уверенность во всем далеко не во благо, а ты ведь не бизнесом занимаешься, – добавил он, словно Георгий и не говорил ему, что работает маклером.

– Да не знаю я теперь, чем занимаюсь, – пробормотал тот. – А главное, зачем занимаюсь…

– А ты не бросайся за мелким жемчугом, – пожал плечами Вадим.

– В каком смысле?

– В прямом, как в пословице. У всех, мол, разное горе: у одних чай жидкий, у других жемчуг мелкий. А по сути это ведь одно и то же – что мелкий жемчуг, что жидкий чай. Убожество. И тебе оно не нужно. Думай лучше об огненных чертах, больше толку выйдет. Лет-то тебе сколько?

– Двадцать четыре.

– Время есть, – снова улыбнулся Вадим. – Нарисуешь ты еще свою невидимую линию!

– Как же ее нарисуешь? – с трудом выговорил Георгий. – Очень сильный материал нужен, отснятый материал, а у меня его нет и не предвидится. Это я заврался что-то, вы извините…

– Да опьянел ты просто, – усмехнулся Вадим. – Смотри, Дюк, дело, конечно, хозяйское, но лучше бы тебе с этим тормознуться. – И, заметив недоумение во взгляде Георгия, пояснил: – Со страстью ты пьешь и слишком уж чего-то от выпивки ждешь. Перемены настроения, еще чего-нибудь – в общем, результата какого-то. А это, поверь мне, лет через десять обернется глубокими запоями.

– Извините, – повторил Георгий. – Что-то меня и правда развезло.

– За что же я тебя должен извинять? – пожал плечами Вадим. – Это тебе побеспокоиться надо, а мне-то с тобой и с таким хорошо. Что-то в тебе есть такое… Аура, дао, карма, или как это теперь называется? Если хочешь, можно ведь и вытрезвиться, – неожиданно предложил он.

– В смысле, похмельщика вызвать? – поморщился Георгий.

– Рано тебе еще похмельщика вызывать, – жестко отрезал Вадим. – Нашатыря в воде разведешь, выпьешь залпом – и в бассейн. Ну что, налить?

Георгий молча кивнул. Пронзительная Вадимова догадливость обескураживала его снова и снова. Ведь он действительно подумал сейчас о том, как глупо, как невовремя опьянел, и если бы не это, если бы не собственная его дурость, то он мог бы сейчас еще немного посидеть вот так с Вадимом за столом и поговорить об огненных чертах жизни, а потом пошел бы по ночному метельному городу в Николопесковский переулок, и Ули открыла бы ему дверь и обняла бы его с той счастливой доверчивостью, которую он так чувствовал и так любил в ней…

По комнате разнесся резкий запах нашатыря, и Георгий увидел, что Вадим уже протягивает ему наполненный хрустальный стакан, от одного взгляда на который глаза лезли на лоб.

– Пей, пей, – поторопил он. – Или еще виски хочешь принять – продлить удовольствие?

– Да какое уж тут удовольствие… – пробормотал Георгий.

Разведенный в воде нашатырный спирт влился, казалось, не в желудок, а во все тело до самых пяток. Георгий закашлялся, слезы не выступили, а брызнули у него из глаз, и он зажал рот рукой, чтобы избежать еще более неприятных последствий. Но хмель вышибло сразу, словно взрывной волной.

– Вы что, всегда с собой в командировки такие средства возите? – с трудом выговорил он, вытирая слезы и тяжело дыша.

– В какие командировки? – удивился Вадим. – А!.. Да я же не в командировке. Я москвич в неведомо каком поколении, у меня квартира на Смоленке, дом на Рублевке, все как у людей. Просто накатило что-то… Не женись без любви, Дюк, – улыбнулся он. – Ни на молодой, ни на красивой. А то в один прекрасный день обнаружишь, что живешь дома как в гостинице, да и подумаешь: так не лучше ли и правда в гостинице пожить? Ну, извини за нотацию. Все равно каждый только своим умом крепок. Пойдем, пойдем поплаваем!

– У меня и плавок нет, – сказал Георгий. – И разве здесь ночью бассейн работает?

– Все здесь работает, – махнул рукой Вадим. – Совка, конечно, все равно хватает, но поплавать можно.

Бассейн гостиницы «Метрополь» слегка ошеломил Георгия. Непривычно было плавать, глядя сквозь стеклянную стену на Кремль, он чувствовал себя неуютно, и только невозмутимость Вадима удерживала его от того, чтобы поскорее отсюда смыться. Правда, они были в бассейне одни, поэтому хотя бы не приходилось стесняться того, что плавать приходится в трусах.

– Я уже неделю здесь живу, – сказал Вадим, когда, наплававшись, они сидели в белых пластмассовых креслах у бортика. – И, знаешь, сначала вообще кайф ловил. Как будто не в номер дверь захлопнул, а в мир, извини за красивость. Телефон отключил, охрану отпустил, сам за рулем, в комнате тишина, никто не знает, где я… А я в потолок смотрю и трубку курю, и ни для кого меня нету. Самообман, конечно, но сладкий ведь самообман, а человек слаб, как известно.

– Это вы-то – слаб? – удивился Георгий.

– И я тоже, только на свой лад, – кивнул Вадим. – Мне в жизни – вот в такой, какая она каждый день есть, – ничья помощь не нужна. То есть я не жду, что за меня кто-то что-то сделает, решит, подставит мне плечо друга, или обеспечит крепкий семейный тыл, или какие там еще пошлости обычно говорят? Но внутреннее что-то… Не знаю, как это назвать, но это мне нужно, и этого у меня нет. Жизнь живая, на самом острие, трепет душевный – так, может быть. Меня, наверное, потому к тебе и потянуло, – улыбнулся он. – В тебе этого очень много, Дюк. Вот того самого, без чего человек жить не должен.

– Вы скажете тоже!.. – смутился Георгий.

– Да ведь я ничего и не сказал, – пожал плечами Вадим. – Ну что, протрезвел? Теперь можно и к девушке?

– И как вы обо всем догадываетесь? – покрутил головой Георгий. – Рентген у вас, что ли, в глаза вставлен?

– А куда же тебя еще может сейчас тянуть? – Впервые за весь вечер Вадим не усмехнулся и даже не улыбнулся, а засмеялся. – Видно же – я тебе про какие-то невнятные глупости толкую, а у тебя в глазах одно желание: чтобы она поскорее дверь перед тобой распахнула и на шею тебе бросилась!

Прощаясь с Георгием в холле, Вадим протянул ему визитную карточку.

– Звони, Дюк, – сказал он. – Страсти в тебе много, нетерпения много, но все-таки и я ведь не последний человек в этой жизни, вдруг на что сгожусь.

– Зря вы так говорите, – с неожиданной для себя резкостью ответил Георгий. – Думаете, я вам теперь начну названивать и что-нибудь клянчить? Деньги под идею?

– Под идею денег никто не дает, – улыбнулся Вадим. – У нас тут не Америка. Но про невидимую линию между правдой и вымыслом ты хорошо придумал. Не обижайся, Дюк. Просто так звони.

Глава 13

Георгий лежал на диване и читал «Волшебную гору». Эта была первая книга Томаса Манна, которая попала ему в руки – купил на лотке в подземном переходе, удивившись тому, что она затесалась между пестрыми книжками с кровавыми кинжалами на обложках, – и этот писатель совершенно заворожил его. Может быть, дело было в том, что он думал об Ули, и поэтому все, что говорилось о немцах, не казалось ему отвлеченным и впитывалось с жадным вниманием.

Он читал об их прямодушии, доверчивости, аккуратности – и сразу же вспоминал, как эти черты воплощаются в Ули, и понимал, что эти характеристики исчерпывающе точны. Он ведь с самого начала почувствовал все это в ней, а в последние три месяца, когда стал жить у нее постоянно, первоначальные ощущения только подтвердились.

Особенно эта трепетная доверчивость, направленная на него, – как он ее любил!

В ту ночь, когда он разговаривал с Вадимом о мелком жемчуге и огненных чертах жизни, глотал нашатырный спирт и плавал в бассейне, чуть не касаясь рукою кремлевских стен, – в ту ночь Георгий пошел к Ули сразу же, как только выбрался из «Метрополя».

Он шагал по ночным улицам стремительно, и даже его тень, мелькавшая под фонарями, казалась словно бы меньше, чем огромная его живая фигура.

По дороге он зашел в ночной цветочный магазин на Новом Арбате. Пахло мокрой землей, цветы алели, синели, белели в высоких вазах, и что-то тревожное было в этом зрелище – в отдельных, без листьев и травы, цветах.

– Возьмите гипсофилы, молодой человек, – посоветовала сонная продавщица. – Хорошие цветы, вашей девушке понравятся.

– Какие-какие? – удивился Георгий. – Название какое-то… Больничное!

– Зато цветочки красивые, – возразила продавщица. – Видите, какие колокольчики?

Цветы с устрашающим названием и вправду выглядели как огромные разноцветные колокольчики на высоких стеблях. Георгий сразу почувствовал в них ту милую и изящную простоту, которая была и в Ули.

– Ну, давайте гипсофилы, – кивнул он. – Штук десять или лучше двадцать.

– Четное число не дарят, – улыбнулась продавщица. – Вам же не на похороны.

Она быстро выдернула из вазы двадцать пять разно-цветных колокольчиков, добавила к ним несколько нежных зеленых веточек, обернула букет прозрачным, с серебряной каймой, целлофаном, потом плотной бумагой – от снега – и протянула Георгию со словами:

– Удачи вам. Счастливая ваша девушка!

Он стоял на тротуаре, снег вихрился вокруг его ног, липы стучали над головой темными обледенелыми ветками, свет горел в Улиных окнах…

Она открыла сразу же, как только он позвонил; он слышал, как легко шелестят за дверью ее соломенные тапочки, когда она бежит по коридору. И сразу же прильнула щекой к его груди, всем телом к его телу, и он чуть не уронил цветы, обнимая ее.

– Георг!.. – шепнула Ули, и он расслышал в ее шепоте такую виноватую страсть, что сердце у него сжалось. – Я обидела тебя, и я подумала уже, что ты больше никогда не придешь!

– Как же я не приду? – Он поцеловал ее в огромные лучистые глаза и почувствовал, что его губы стали солеными. – Как же я мог не прийти, хорошая моя, я же тебя люблю… И чем же ты меня обидела?

– Я показала, как будто ты мне безразличен, – покачала головой Ули. – Но это совсем не так. И я должна тебе объяснить…

– Потом объяснишь, Улинька. – Он быстро поднял ее на руки и, не сняв куртку, понес в комнату.

Она уже собиралась спать. Ночник горел у кровати, лежала на постели открытая книга, русский томик Пушкина, который она читала весь последний месяц. Георгий все снимал одновременно – мокрую от снега куртку с себя, прозрачную батистовую пижаму с нее, и руки у него дрожали от нетерпения, и все тело дрожало.

Ули всегда была горяча с ним в постели, но этой ночью все, что было у них прежде, показалось ему небывшим. В ней не было сейчас ничего постороннего любви – так он сказал бы, если бы мог сейчас что-нибудь говорить или понимать ясным разумом. Ни потребности в сексе, ни желания получить удовольствие, ни даже желания доставить удовольствие ему, которое тоже ведь было в ней прежде… Только любовь, такая же голая, ничем не прикрытая, как ее тело в его руках и на его сотрясающемся от страсти теле. Она любила эту позу – на нем сверху – и, может быть, в этом проявлялась ее самостоятельность, ее стремление к независимости, даже, наверное, так оно и было, и так объяснил бы это любой психолог. Но Георгию это нравилось, и ему было все равно, отчего она сжимает коленями его бедра, как маленькая ловкая амазонка, и отчего падает ему на грудь, до боли сильно целует в шею, а потом вдруг откидывается назад, выгибается, как ива под ветром, и он чувствует, что ее волосы щекочут ему колени, и вскрикивает от удовольствия, потому что тело его в этот момент остается в ней, и это так хорошо – чувствовать одновременно себя в ней и ее голову на своих коленях…

Но чувство неутолимости не оставляло его и в самые страстные минуты с нею, и Георгий уже знал, что даже когда он целует ее всю, от губ и висков до круглых как жемчужины ногтей на пальцах ног, – даже тогда это непонятное, почти мучительное чувство не исчезает. Ули была неутомима, но этой ночью устала даже она.

– Георг, Георг… – Она упиралась подбородком ему в плечо и заглядывала в глаза. Ее глаза были окружены светлыми капельками пота и от этого казались еще яснее и доверчивее. – Я на самом деле должна тебе объяснить, какое у меня чувство. Я думаю, это идет из детства. Мои родители хотели, чтобы я училась играть на органе, и я ходила по вечерам в кирху. Мы тогда жили в маленьком городе возле Кельна, днем я получала уроки, а вечером органист разрешал мне заниматься самостоятельно. Это было так страшно! Мне было девять лет, в кирхе вечером было почти темно и никого не было, и когда я играла на органе, то звуки были совсем ужасные, и я чувствовала такое одиночество, такую беззащитность! С того времени я всегда старалась, чтобы этой беззащитности больше не почувствовать. Я поняла, что надо быть сильной и самостоятельной, потому что это единственный способ избавиться от этого страха. А когда я увидела тебя… Нет, наверное, это получилось, когда ты встретил меня на вокзале после моей командировки в Рязань. Нет, все-таки раньше, ведь я уже поэтому позвонила тебе, чтобы попросить меня встречать. – Ули раскраснелась от волнения, светлые капельки испарились с ее горячей кожи. Георгию жаль было этих капелек, но он боялся пошевелиться, чтобы не помешать ей говорить. – Ах, но теперь уже нельзя узнать, когда я это поняла! – Она покачала головой, словно досадуя на себя, и тут же улыбнулась своей доверчивой улыбкой, и ямочка мелькнула на ее щеке. – Дело в том, что я вдруг поняла, что с тобой у меня нет этого страха! Ты понимаешь? Его нет, потому что ты смотришь на меня и обнимаешь меня, а не потому что я сильная и взрослая женщина, – вот что я поняла. Меня очень тянет к тебе, Георг, – сказала она с милой своей серьезностью.

– Меня к тебе тоже. – Он улыбнулся и поцеловал ее – хотел в губы, но дотянулся только до кончика носа. – Хоть и на органе я не играл, и ничего вроде бы не боюсь. Люблю я тебя, Улинька…

Уже под утро, когда глаза у нее закрывались сами собою, Ули сказала:

– Я хочу предложить тебе, Георг, чтобы ты переехал жить ко мне. Мне кажется, что ты не очень охотно уезжаешь в свою квартиру, потому что, возможно, чувствуешь себя там одиноко. А к тому же, ведь если и меня и тебя так тянет друг к другу, то для нас будет правильно, чтобы мы попробовали жить вместе, да?

– Да.

Георгий услышал, что открылась входная дверь, и, положив книгу на стеклянный столик, поднялся с дивана. Сегодня Ули работала в гуманитарном фонде, а там, в отличие от корпункта ее журнала, она всегда задерживалась допоздна.

Еще в самом начале их знакомства Ули объяснила ему, чем этот фонд отличается от других подобных организаций, которых немало появилось за последние несколько лет в Москве.

– Это частный фонд, – рассказала она тогда, – а к тому же очень… как это сказать… индивидуальный. Я очень рада, что могу работать там как волонтер во время моего журналистского контракта в Москве. Он называется «От порога к порогу», и это уже понятно, что мы связываем людей напрямую. Мы находим здесь, в Москве, таких людей, которые нуждаются в помощи, а в Германии таких людей, которые хотели бы кому-нибудь помочь в России. И тех, и других достаточно много, но без нас они вряд ли нашли бы друг друга. Люди из Германии могут приехать сюда, если они хотят, и познакомиться лично, а могут просто посылать деньги или пригласить к себе в гости. Если они найдут хороший контакт, то могут даже дружить, но в любом случае наша работа приносит взаимную пользу. Ведь здесь у вас бывают очень тяжелые ситуации, очень! Есть совсем маленькие дети, которым нужно срочно сделать операцию на сердце, но у их родителей на это нет денег, и это просто страшно. Я думаю, так не должно быть, это совсем неправильно. Я думаю, бог не для того создал людей, чтобы они с этим помирились!

Ули всегда очень волновалась, когда говорила о какой-нибудь неправильности, независимо от ее масштаба, и Георгию всегда хотелось обнять ее и успокоить, но он понимал, что в такие минуты она совсем не ищет спокойствия.

Весь день шел дождь, волосы у нее были мокрые – наверное, пришлось припарковать машину далеко от подъезда. И он сразу почувствовал, что она сердита. Конечно, не из-за дождя, а из-за очередной неправильности, которую преподнесла ей московская жизнь.

– Устала, Улинька? – спросил Георгий, снимая с нее плащ.

– Ах, совсем нет! – Она покачала головой. – Но очень расстроилась, потому что сегодня пришлось заниматься только глупостями других людей.

– Какими? – улыбнулся он.

– Я не считаю, что это смешно, – резко сказала Ули. – По-моему, это просто ужасно. Большой контейнер с детской одеждой и игрушками не отпускают от таможни, потому что никак не могут поверить, что эти вещи не новые, и считают, как будто мы хотим их продавать как бизнес!

– Не расстраивайся, – попытался он ее успокоить. – Помурыжат и пропустят. Их дети в играные игрушки не играют и ношеную одежду не носят, так что контейнер ваш им без надобности.

– Но действительно ничего нельзя сделать, потому что у вас есть такой закон, по которому все это происходит! – воскликнула Ули.

– Да мало ли какой тут есть закон, – махнул рукой Георгий. – Вот увидишь, как только разглядят хорошенько, сразу вам все и отдадут. Чтоб ценные складские помещения бесполезным грузом не занимать.

– Это какой-то ужас. – Ули посмотрела на него как на тяжело больного человека. – Ты говоришь: «Мало ли какой закон»? Но как же может существовать страна, если ее граждане не уважают ее законы?!

– Не знаю, не я ее такую придумал, – пожал плечами Георгий. – Но существует же как-то. Ты голодная?

– У меня совершенно пропал аппетит, – сказала она с раздражением. – И мне неприятно твое спокойствие. – Ули хлопнула ладонью по выключателю и зашла в ванную. – В Германии тоже очень большая бюрократия, – сквозь шум воды донесся ее голос, – но у нас она имеет смысл, потому что мы живем по тем правилам, которые она устанавливает. Может быть, этих правил слишком много, может быть, они даже вызывают смех, но они действуют! А зачем вам нужна бюрократия, если вы все равно живете по каким-то другим правилам? Это какой-то сюрреализмус!

Уже на кухне, за ужином, она спросила:

– А ты весь день был дома, Георг? Я вижу, что ты приготовил ужин, спасибо.

– Ничего я вообще-то не приготовил, – сказал Георгий. – Что в морозилке было, то в микроволновке разогрел. Зачитался, – чуть смущенно улыбнулся он. – Я, знаешь, в первый раз Томаса Манна читаю, и…

– Все-таки для меня это странно, – пожала плечами Ули. – Я не могу понять, в чем заключается твоя работа. Иногда ты занимаешься чем-то целый день и – извини, но я должна тебе это сказать, – занимаешь мой квартирный телефон так, что мои коллеги не могут позвонить мне, если это необходимо, а иногда целые дни сидишь без дела, и это, как мне кажется, тебя совсем не беспокоит.

– А почему это меня должно беспокоить? – усмехнулся Георгий. Глаза его из карих мгновенно сделались серыми как сталь. – Все маклеры так работают. Думаешь, в Германии по-другому?

– Я никогда не интересовалась этим подробно. – Улин голос стал каким-то особенно внятным. – Но когда мне приходилось обращаться к специалистам по иммобилен… как сказать… недвижимости, то я видела, что эти люди имеют рабочий день в бюро, а не лежат на диване и не читают целый день какую-нибудь книгу, которая им нравится.

– У меня нет бюро, – сердито ответил Георгий.

– А у меня есть впечатление, что у тебя его никогда и не будет, потому что ты не очень хочешь его иметь, – тем же тоном сказала Ули. – И в таком случае я не понимаю, зачем ты занимаешься своей работой.

– Вот и не надо судить о том, чего не понимаешь. – Он судорожно сглотнул, еле удерживаясь от того, чтобы не ответить ей куда как порезче. – Телефон твой я больше занимать не буду, спасибо, что сказала. А остальное тебя не касается.

– Мне кажется, – медленно и внятно произнесла она, – если люди решили жить вместе, то их касается, чем занят партнер, а если не касается, то они должны расстаться. И это я тебе тоже должна сказать.

Ули налила себе вина и с бокалом в руке ушла из кухни в комнату, включила телевизор. Она всегда смотрела новости подряд по трем каналам, чтобы, как она говорила, иметь более широкое представление о том, как сами русские оценивают все, что происходит в их стране.

Георгий остался сидеть за столом, не зная, что ему делать. Пойти за ней, уйти совсем? Идти за ней не хотелось, хотя он вообще был отходчив, а на Ули и невозможно было долго сердиться, потому что она всегда говорила то, что думала, и то, что она думала, чаще всего бывало справедливо. Уходить хотелось еще меньше: он чувствовал какую-то убогую мелочность в том, чтобы хлопать дверью из-за обычной ссоры, да и, честно говоря, не хотелось тащиться вечером через весь город в Чертаново, где он не был ни разу за эти три месяца.

А главное, ведь он любил ее, любил всякую, и вот такую тоже – сердитую, безжалостную к нему…

Ули сама вернулась в кухню, собрала со стола посуду, поставила в посудомоечную машину.

– Извини, Георг, если я говорила с тобой слишком раздраженно, – сказала она. – Конечно, нельзя… как это сказать… давать волю своему настроению, да. Но все-таки я сказала то, что я думаю.

– Я знаю, – кивнул он. – Было бы странно, если бы ты сказала то, что думаю я.

Последняя фраза вырвалась как-то сама собою, и, только произнеся ее, он подумал: «А ведь она и правда совсем не знает, что я думаю, что чувствую, и она в этом нисколько не виновата – я просто не могу ей объяснить… А кому могу? Себе – и то…»

– Завтра я улечу в Германию, – сказала Ули. – Самолет рано утром, поэтому я буду ложиться спать пораньше.

– Так неожиданно? – удивился Георгий. – Ты и собраться толком не успеешь.

– Мне не надо ничего собирать, – пожала плечами она. – В моей квартире в Кельне есть все, что мне необходимо. Да, эта командировка не планировалась, но она очень важна для нашего фонда, поэтому я обязательно полечу. И я хотела бы все-таки выспаться, – добавила она, – поэтому попрошу тебя ложиться не в спальной, а на диване. С тобой выспаться очень трудно.

Ули улыбнулась, словно смягчая резкость своей просьбы. А может быть, она улыбнулась просто так, даже наверняка просто так. Ее прямодушие было таким органичным, что ей и в голову не приходило, чтобы можно было обидеться, раз человек говорит то, что думает.

– Тебя проводить? – спросил Георгий.

– Нет, спасибо, я поеду сама. Встречать тоже не надо. Я оставлю машину на стоянке в Шереметьево и приеду из аэропорта на ней.

Лежа на диване, он долго смотрел, как гуляют по потолку тени от высоких лип, освещенных фонарями, вслушивался в какие-то осторожные звуки, то ли доносящиеся с улицы, то ли рождающиеся в стенах старого дома. Несмотря на близость шумного Нового Арбата, Николопесковский переулок был очень тихим.

«Здесь, наверное, и сто лет назад так же было, – думал Георгий. – Ну, почти так же. Может, слышно было, как Скрябин на рояле играл. Дом-то его напротив… О чем думаю, зачем!»

Конечно, это и раздражало в нем Ули, да и самого его это временами сердило – вот эта готовность думать об отвлеченных вещах именно в те моменты, когда надо было бы подумать о вещах внятных и практических. Хотя, нет, его-то это не раздражало нисколько, нечего было кривить душой перед самим собою.

За те два года, которые он занимался маклерской, то есть более чем практической деятельностью, Георгий успел узнать цену практическим вещам. Он понял их место в жизни – ну, может быть, не во всякой жизни… Но что за дело ему было до всякой жизни, если он понял их место в своей душе?

«Правду, наверное, Вадим говорил – в смысле, что я не маклером родился, – думал Георгий. – А кем тогда? Оператором? Да уж! Два года прожил – только метраж-херняж каждый день, и ничего, не застрелился же, не повесился. Так фиг ли тогда про призвание рассусоливать?»

Он думал все это вполне искренне, хотя и понимал, что его отношение к маклерской работе сильно отличается, например, от отношения к ней Федьки Казенава.

Георгий был благодарен Федору, как мало кому он был в своей жизни благодарен. Ясно же, что, если бы не Казенав, он никогда не нашел бы для себя такой работы, какая была у него теперь. В этой работе Георгий был сообразителен, настойчив, когда нужно, резок и, когда нужно, уступчив, но он прекрасно понимал: на ту дорожку, которая вела к маклерской деятельности, сам он не вышел бы никогда. Федька словно за руку его на нее привел, и какая теперь разница, о чем он думает, валяясь с книжкой на диване в свободное от основной работы время, – о том, как уломать занудную старуху Долгокуеву согласиться на однокомнатную в Бибирево, или о том, отчего возникает невидимая линия между реальностью и вымыслом? Он просто видел ее, эту линию, играющую, как свет в контражуре, как сияющий абрис Зининого лица на давней фотографии…

«Опять! – сердито подумал он. – Опять херня всякая в голову лезет! Конечно, как Ули не сердиться… Что это Федька не звонит? Неделю назад ведь Молоток обещал расплатиться, неужели кинул? Да ну, Федота не кинешь!»

Они с Казенавом два с лишним месяца занимались расселением большой коммуналки в Кривоколенном переулке. Федька нашел клиента сам, но попросил Георгия поработать на этот раз на пару и на равных долях.

– Срочно надо сделать, Рыжий, – объяснил он. – Так срочно, что просто караул. Одному мне с такой хатой полгода мудохаться пришлось бы, да и с вариантами у меня сейчас голяк, а браток прям влюбился в нее. Ей-богу, с первого взгляда, как в бабу. Ночью звонит, спрашивает, когда вселяться можно будет, любые деньги обещает за срочность. Ну, бухой звонит, правда, у трезвого любые бабки на хапок не возьмешь. Но вообще-то у них, у бандюков, душа широкая – в том смысле, чтоб себя, любимого, порадовать. И понты гнуть они любят, так что мы внакладе по-любому не останемся. Только ты уж не жмись, Жорик, выложи вариантики, а? Восемь семей расселить, это ж тебе не хрен собачий. Эх, Рыжий! – Казенав даже жмурился, словно предвкушая будущую их прекрасную жизнь. – Как заведем мы с тобой когда-нибудь настоящую риелторскую контору, да как найдем инвесторов нормальных, забугорных, да как отгрохаем доходный домик где-нибудь на Патриках, да начнем в нем квартирки продавать – вот когда мы с тобой по-настоящему приподнимемся-то! Чего ржешь? – обижался он. – Я, по-твоему, барышня в розовых очках, жизни не знаю? Вот увидишь, лет через пять все у нас будет. Дом построим в стиле модерн, типа как этот, скрябинский в Николопесковском, назовем «Патриарх» и по всей Москве рекламные щиты развесим – мол, покупайте хаты, живите богато.

В эти головокружительные перспективы Георгий не верил или, точнее говоря, ни о чем подобном не мечтал. Но квартира в Кривоколенном, которую они с Федькой после почти трех месяцев упорного труда – не зря Ули обижалась на вечно занятый телефон! – все-таки расселили, должна была принести тысяч пятьдесят чистой прибыли. Им просто фантастически повезло с этой коммуналкой: несмотря на устрашающее количество проживавшего в ней народу, там совсем не было проблемных ситуаций – ничейных помещений, которые надо было бы к кому-то присоединять, скандалов в опекунском совете, судов и прочих дел, из-за которых расселение могло бы затянуться. А если Федька и в самом деле раскрутит Молотка на повышенный тариф за срочность…

Но об этом Георгий сейчас не думал. Несмотря на взведенные ссорой нервы, мысли у него уже замедлялись, путались – он засыпал.

Глава 14

Конечно, они ссорились и раньше или, может быть, не ссорились, а просто спорили, но вот так – никогда. Никогда Ули не уезжала с таким холодновато-сердитым лицом, никогда не просила не провожать ее… И Георгий никогда не чувствовал в душе такой горечи, когда за нею закрывалась дверь.

А теперь он бродил по квартире как неприкаянный и вздрагивал от телефонных звонков – думал, что она, может быть, позвонит из аэропорта и скажет ему что-нибудь тем веселым и доверчивым тоном, от которого у него сжималось сердце.

Но через включенный автоответчик слышны были только чужие корректные голоса, что-то сообщавшие по-немецки фрау Баумгартен, и Георгий не брал трубку.

Когда зазвонил его сотовый, он чуть не опрокинул стул, торопясь ответить. Конечно, она позвонила бы ему, а не автоответчику, стоило ли зря прислушиваться!

– Жо-ори-ик? – услышал он и по тягучим интонациям дешевого бандитского понта сразу понял, что звонит Сема Молоток, их с Федькой удачный клиент. – Ты, это, подгребай ко мне-на, я тут в «Гранд-отеле» конкретно гуляю! Хату я обмываю с друганами, Жорик!

– Поздравляю, Сема, – вздохнул Георгий. Молоток разговаривал, да и выглядел, в точности как персонаж из анекдота про новых русских братков – в одежде попугайских расцветок, с бычьей шеей и массивными перстнями на короткопалых руках. – А Федор с тобой?

Тащиться на праздненство к Молотку совершенно не хотелось, но повидаться с Федором как раз хотелось, тем более что его никак было не выловить: к телефону в квартире, которую он снимал, никто не подходил, а сотовый и вовсе был почему-то выключен.

– Ну да! – радостно ответил Молоток. – В смысле, уже отвалил твой кореш, вчера еще. Мы, Жорик, пятый день гуляем-на!

«Бедный Федот! – улыбнулся про себя Георгий. – Интересно, сколько дней он выдержал эту гульбу?»

– Может, я в другой раз как-нибудь подъеду? Тут, понимаешь, одно дело наметилось… – вяло соврал он.

– А бабки тебе чего, не нужны, значит? – захохотал Сема.

– Какие бабки? – не понял Георгий.

– Так за хату бабки, которые друган твой тебе сказал заплатить, – заплетающимся языком объяснил Молоток. – Я ж никогда… У меня, Жорик, сам знаешь, как в швейцарском банке, без непоняток-на! Обещал заплатить – заплачу, какие дела?

– Погоди, Сема, что-то я не въезжаю. А ему ты что, деньги не отдал? – удивился Георгий.

– Так ему его долю отдал, а твою он тебе сказал отдать. Жорик, я ж говорю, подваливай сам, чего мы с тобой по телефону, как чужие? – нетерпеливо проговорил Молоток. – Ну вы с корешем-на, даете! Ты про бабки по телефону базаришь, он тебе письма оставляет…

– Какие письма? – оторопел Георгий. – Сема, да где он вообще, объясни ты толком!

– «Гранд-отель» на Тверской знаешь? – наконец рассердился Молоток. – Ну так подгребай, а то заладил: где, где… В Караганде!

Георгий сидел на лавочке в саду «Аквариум», за Театром Моссовета, и в который раз перечитывал мятое письмо, выданное ему Молотком после долгих поисков по карманам залитого коньяком и соусом ярко-зеленого костюма. Небольшая пачка денег, прилагавшаяся к письму, поместилась во внутреннем кармане ветровки.

Письмо было от Федьки, в этом не могло быть сомнений, хотя поверить в это было трудно. Оно было отпечатано на Федотовой, на всю общагу знаменитой, печатной машинке, не узнать которую было невозможно: буквы «х» и «у» подпрыгивали над строкой, и от этого любой текст выглядел, как говорил Федька, «похабщинкой». Федот все собирался купить компьютер, да так и не собрался. Сначала денег не было, а когда они появились, надобность в компьютере отпала: сценарии-то он давно забросил, а приохотиться к компьютерным играм ему мешала природная подвижность.

«Рыжий, прости меня, гада ползучего! – было напечатано на желтоватом листе. – Не знаю, как и объяснить, однако придется. В общем, денег за хату больше не будет. Пять штук, как с куста, Молоток тебе выдаст, а остальное, извини, не могу. Получается, что десятая часть за Кривоколенный твоя. Десятина, вроде как на церковь. А я теперь уже в Канаде, видишь, как бывает? Ты же знаешь, я давно хотел соскочить, мне этот совок, хоть и капиталистический, поперек горла стоит. А тут вдруг наметилась хохляцкая квота, хохлов же в Канаде как грязи. Пришлось быстренько поджениться, но это дело временное, на месте разберусь. В общем, это тебе неинтересно. За бабки прости. Ты себе еще наработаешь, хлопец ты везучий. А мне с голой задницей за океан лететь – сам понимаешь. Тут еще с вывозом баксов проблемы были, но обошлось.

Надеюсь, зла ты на меня не держишь, а если и держишь, то что теперь поделать? Кстати, могу дать хорошую наколку в подарок, сам хотел попользоваться, да, видишь, не судьба. Тут один мужик хату срочно продает, ты купил бы себе, а то чертановская твоя не квартира, а слезы сиротские. А эта на Аэропорте, в писательском доме кирпичном, все-таки не работяги за панельной стеночкой. Конечно, доплатить придется, но у тебя же отложено что-нибудь, да эти пять штук добавишь. За аэропортовскую хату мужик хочет себе какую-нибудь конуру плюс пятнадцать штук доплаты. В общем, твоя чертановская на обмен как раз подойдет, а доплату попробуй сбить до десяти. Вот телефон».

И все – номер телефона, без подписи.

Федька никогда не писал ему писем – с какого бы перепугу? – и Георгий не понимал теперь, что значит этот дурацкий ернический тон: насмешку, стыд или просто торопливость?

«А какая разница? – усмехнулся он про себя. – Если даже и издевательство он значит, то что теперь поделать?»

Он был совершенно ошеломлен, да что там ошеломлен, он был просто раздавлен. Не столько тем, что из-под носа уплыли деньги, хотя «десятина» вместо половины – это, конечно… Но все остальное!

«Все остальное», что связывало его с Федькой Казенавом, блестящими пятнами пульсировало перед глазами.

Вот Федька стоит на столе посреди общаговской комнаты, доклеивает обои в «подоночий» цветочек и кивает на окно со словами: «Глянь, Рыжий, вид-то какой! Творческий!»

Вот они вдвоем, усталые как черти, спускаются по лестнице неведомо какого по счету дома, в котором смотрели неведомо какую по счету квартиру. Георгий еле ноги волочит, а Федька весело ругается: «Ну, дома строили для советского народа! По таким лестницам только гроб удобно выносить, а что граждане мебель приобретают, этого правительство не предусмотрело!» – И Георгию тоже становится весело, хотя поводов для этого нет никаких.

Вот Федька говорит, водя его по чертановской квартире: «Квартирка, конечно, не ахти чтобы, но жить можно, а, Рыжий?» – и за насмешливыми интонациями Георгий чувствует Федькину тревогу за него, какую-то осторожную о нем заботу. Это так чисто и внятно слышится в голосе его друга, и это так неожиданно, что горло у Георгия перехватывает.

Понять, что все это оказалось неважным, что всего этого как будто и не было для Федьки, когда он рассчитывал, с какими деньгами ему удобнее лететь в Канаду, – понять это Георгий не мог и не хотел.

Он сидел на мокрой лавочке, глядя перед собою пустыми глазами и чувствуя такую же пустоту в груди. Да еще этот Улин холодный отъезд – все одно к одному!

Когда он наконец вышел из «Аквариума» и побрел по Большой Садовой вниз к площади Восстания, воскресное оживление уже охватило Москву. Толпились у трех театральных подъездов – у Театра Моссовета, у Театра Сатиры, у зала Чайковского – радостные вечерние люди, бабульки кучковались у метро с букетами запрещенных экологами подснежников и сон-травы.

«А мы с Федотом однажды водку у такой бабульки покупали, – как нарочно вспомнил Георгий. – Он еще пригрозил, что если мы ее водкой отравимся, то ее черти в аду жарить будут, а бабулька сказала, что в чертей только молодежь верит, а она атеистка…»

Он поморщился, как от зубной боли.

– Так и смотрит, так и смотрит, бесстыжий! – сказала бабулька, держащая в руках плотно набитую подснежниками корзину. И, заметив недоуменный взгляд Георгия, добавила: – Это я не вам, молодой человек. С плаката, говорю, так и смотрит. Никакого стыда не стало у людей! Всю Москву своими фотокарточками завешали, а еще говорят, при коммунистах Лениным злоупотребляли. Так это же Ленин был, а не щенок сопливый!

Георгий взглянул туда, куда указывала возмущенная бабка. Фотокарточкой она, оказывается, называла огромный рекламный щит, взметнувшийся над Садовым кольцом. На щите и в самом деле красовалась фотография мальчишки лет десяти – веселого, веснушчатого, с поднятой над головой клюшкой. Под фотографией корявым почерком было выведено метровыми буквами: «С днем рожденья, сынок! Удачи тебе! Папа».

– Ну что вы возмущаетесь? – примирительным тоном сказала другая старушка, с тюльпанами. – Папа поздравляет сыночка с днем рождения. Ведь это для ребенка, ему ведь приятно на душе.

– Приятно ему! – Бабулька чуть не подпрыгнула от возмущения. – Еще бы жену свою выставил, бесстыдник! Я и говорю, никакого не стало стыда, мы в их годы…

Про какие-то чужие годы Георгий уже не слушал. Он смотрел в хитрющие зеленые глаза мальчишки на щите, и ему в самом деле почему-то становилось легче на душе. В самой никчемности и непрактичности этого плаката чувствовалась та веселая беспечность, которой ему так не хватало сейчас.

«А почему бы и нет? – подумал он. – Хоть живое что-то…»

Улыбнувшись, он записал телефон рекламной фирмы, мелкими циферками указанный в углу щита.

И побрел дальше по Садовому кольцу – непонятно зачем, непонятно куда.

Глава 15

Никогда еще Георгий не считал дни и даже часы до какого-нибудь события так нетерпеливо, как он считал их в эту неделю Улиной командировки. То есть он и раньше скучал о ней, когда она уезжала, но совсем по-другому. Он даже не знал, как назвать это свое нынешнее ожидание. Он как-то надеялся на ее приезд – так, наверное.

После Федькиного исчезновения, после его деловито-издевательской записочки Георгию стало казаться, что мир изменился. Или сам он изменился так сильно, что жизнь стала видеться ему иначе? Ему редко приходилось драться, и уж точно он никогда не выходил из драки с гудящей от ударов головой, но сейчас у него было такое чувство, словно его вот именно ударили по голове и от этого он который день погружен в какой-то унылый туман.

И Ули не было, и она даже не звонила из своего Кельна, где у нее было все, что ей необходимо для жизни!

В тот день, когда она должна была приехать, Георгий не выходил из дому. Он боялся пропустить ту минуту, когда она войдет – вот именно эту первую минуту встречи, когда еще не будет места размышлениям и доводам, а будет только первое чувство, и по этому первому чувству, которого она не сумеет, да и не захочет скрыть, он поймет, что будет у них дальше.

Да вообще-то ведь и некуда ему было идти – ни в этот день, ни в любой другой. И дело было даже не в том, что он только что закончил большую работу и новых клиентов не было. Если бы и были… Георгий чувствовал такое отвращение ко всему, чем занимался в последние два года, что преодолеть его был просто не в силах.

«Из-за Федьки, конечно, – думал он. – Или не из-за Федьки?..»

Самолет прилетел в полдень, без задержки – Георгий специально позвонил в Шереметьево и узнал, – а Ули все не было и не было.

Он уже не просто ждал ее, а ждал с тревогой, когда часов в семь вечера наконец услышал, как щелкает замок входной двери, и почувствовал, что сердце замерло и тут же забилось стремительно, неутомимо!

И она вошла в комнату так же стремительно, как билось его сердце, и сразу оказалась в его объятиях, потому что он шел ей навстречу и они просто столкнулись в дверях.

Что угодно могло обманывать – слова, интонации, даже, может быть, взгляд, но вот это… Этот едва слышный вздох, с которым она прижалась к нему, это легкое прикосновение ее пальцев к его лицу – это обманывать не могло, и он задохнулся от счастья, которое было сродни глубокому душевному облегчению.

Счастье это длилось ровно столько, сколько секунд понадобилось Ули для того чтобы высвободиться из широкого кольца его рук и отступить на шаг назад, словно отшатнуться.

– Здравствуй, Георг, – сказала она. – Извини, но я так расстроена, что почти не могу говорить с тобой. Но все-таки я должна сказать. Я испытала такой шок, Георг, что молчать об этом было бы неправильно. Ты понимаешь, о чем я говорю?

О чем она говорит, он догадался, но почему она испытала шок – этого он не понимал совершенно.

– Тебе показалось, что очень пошло? – расстроенно спросил он. – Ну, в смысле – китч? Но я только хотел…

– Китч?! – Улины лучистые глаза сверкнули таким гневом, какого он не видел в них никогда. – Это не китч, а называется преступление, вот так это называется! Мы только что выехали из аэропорта на эту дорогу, которая ведет к Москве, я была за рулем, и я чуть не потеряла управление, когда увидела этот ужасный плакат! «Милая, прости и не сердись»! – сердито передразнила она. – И эта фотография, которую ты сделал так удачно, что меня просто невозможно не узнать! Мои коллеги сразу узнали. – В ее голосе послышались слезы.

– Но что же в этом страшного? – растерялся Георгий. – Ну, может, глупо немножко, но не все же должно быть умно, иногда и поглупить хочется.

Он почувствовал, как при этих словах на его лице появляется идиотская улыбка. Видимо, эта-то улыбка оказалась для Ули последней каплей.

– По-глу-пить?! – воскликнула она. – Я везу людей, которые хотят дать деньги для детского кардиологического центра, они хотят оплатить десять операций – ты понимаешь, что такое десять операций для детей, ведь это даже не игрушки или одежда, это их жизнь! – и тут они видят этот плакат! Они молчали всю дорогу, как будто у них не было воздуха для дышания, а уже когда мы подъезжали к зданию нашего фонда, одна из этих дам спросила меня: «Как вы думаете, фрау Баумгартен, сколько стоит такая реклама на автобане, который ведет из международного аэропорта? Я слышала, что в Москве все очень дорого…» А я отлично знаю, сколько это стоит, потому что однажды мы хотели поместить телефоны нашего фонда на совсем маленьком плакате, и это оказалось для нас невозможно, потому что на такие многие деньги мы можем помогать нескольким семьям, а не рекламировать себя!

Георгий молчал, совершенно ошеломленный – и слезами, которые стояли в Улиных глазах огромными каплями, и ее правотой. Он совсем не думал ни о чем таком, ему это даже в голову не приходило! Он просто хотел попросить у нее прощения, хотел развеселить ее, и чтобы она вошла в квартиру улыбаясь…

– Улинька… – пробормотал он. – Ты прости, я как-то совсем не подумал…

– Ах, Георг! – Она махнула рукой, наконец сняла плащ, бросила его на кресло. И в этом усталом жесте, совсем ей не свойственном – Ули никогда не бросала одежду посреди комнаты, этого и представить себе было невозможно, – в этом ее жесте Георгий почувствовал что-то безнадежное, окончательное. – Я знаю, ты чаще всего сначала делаешь, а потом думаешь. И не только ты. Вся ваша страна живет точно так же. Но я так жить не могу, а к тому же я не хочу так жить, Георг! Извини, но ты вызываешь хаос в моей душе, а я не хочу, чтобы он там был.

Она произнесла это уже спокойнее и села на диван. Георгий остался стоять перед нею как школьник, чувствуя, как неуместно, как глупо огромны его плечи, как никчемен его двухметровый рост.

– Я слишком противоречиво отношусь к тебе, – глядя ему в глаза, сказала Ули. – Я тебя… Меня к тебе тянет, я тебе уже говорила это однажды. И я думала, этого будет достаточно, чтобы мы с тобой могли привыкать друг к другу. Но оказалось, что это не так. Не знаю, как думаешь ты, но я никогда не смогу привыкать к тому, как ты живешь. А к тому же ведь мой контракт скоро кончится, и я вернусь в Кельн. Извини, Георг, но я не вижу никаких перспектив для наших отношений, потому что не могу представить тебя в Германии. Что ты мог бы там делать?

– Могу копать, – усмехнулся он. – Могу не копать. Извини, это анекдот такой. Дурацкий.

Он судорожно сглотнул; ему было не до смеха и не до анекдотов; он был сам себе противен.

Впрочем, Ули не поняла, над чем здесь можно было бы посмеяться.

– Я думаю, ты не захотел бы что-нибудь копать. – Она серьезно покачала головой. – Ты молодой и достаточно умный мужчина, тебе надо иметь будущее. И если я не совсем представляю твое будущее здесь, то что можно говорить про Германию?

– Да я вовсе не собираюсь в Германию, – с трудом выговорил он. – Я вообще ни о чем таком не думал.

– Вот именно, – усмехнулась Ули. – Такое отношение к жизни я видела на Цейлоне, там тоже многие ни о чем не думают. Но там это связано с климатом. Местные жители на генетическом уровне знают, что в теплой погоде они всегда могут найти что-нибудь съедобное, даже если совсем об этом не позаботятся, потому что имеют очень бурную растительность почти без усилий. А почему такое отношение получилось в морозной стране, как Россия, я не понимаю.

Как всегда, она была права, и все, что она говорила, было логично и убедительно. И все-таки он не мог этого понять, никак не мог! Ведь она предлагала ему расстаться, теперь она сказала об этом уже совершенно недвусмысленно, и сказала так спокойно, как будто это было делом только ума, только правильного расчета!

Но что он мог возразить?

– Да, – сказал Георгий. – Да. Морозная страна. Какой-то четвертый мир, ты права.

Ни про какой четвертый мир она не говорила, и даже не поняла, о чем это он, и взглянула на него с недоумением. Да и он совсем не думал сейчас ни о чем отвлеченном – просто вырвалось мимолетно, почти без мыслей. Должен же он был хоть что-то сказать, не уходить же совсем молча! А о том, что он чувствовал, сказать все равно было нельзя.

– Я думаю, мне лучше сейчас пойти, Георг, – сказала Ули, вставая с дивана. – Наверное, тебе надо будет собрать свои вещи, и я не хотела бы тебе мешать. Я куплю корм для кота, который живет в подъезде, а потом поеду в офис моего журнала.

– Ты мне не мешаешь, – хрипло проговорил он и откашлялся. – Вещей не много, я быстро.

– Все-таки я уйду, – покачала головой Ули. – Для меня наше расставание тоже не так легко, как тебе, возможно, кажется. Только я попрошу тебя, чтобы ты меня не поцеловал. – Ее голос дрогнул. – Это было бы для меня совсем нелегко.

И эта едва ощутимая дрожь в ее голосе – это было единственное, что он расслышал, прежде чем она закрыла за собою дверь.

Вещей и в самом деле было так мало, что сборы и пятнадцати минут не заняли. Бритва, зубная щетка, еще какие-то мелочи в ванной… В прихожей стояли его домашние туфли – не тапки, а именно туфли, подаренные Ули. Она привезла их из Англии, когда ездила на очередную какую-то женскую конференцию, и объяснила:

– Английские домашние туфли различаются от уличных только тем, что у них более мягкая кожа и более тонкая подошва. Мы в Германии часто ходим дома босиком, но я заметила, что ты надеваешь тапки, и поэтому хочу подарить тебе эти туфли. Тебе это пойдет, Георг, – улыбнулась она, – потому что ты ведь не носишь дома костюм для спорта, как это ужасно принято у вас.

Туфли он сначала оставил в прихожей, но потом подумал вдруг, что Ули обидится, решит, что он не взял их как-то демонстративно – забирай, мол, свои подарки, – и бросил туфли в сумку поверх своего громоздкого телефона.

Потом положил на стеклянный столик ключи, забросил сумку на плечо и вышел из дома в Николопесковском переулке.

Георгий стоял перед своей обшарпанной дверью и с недоумением смотрел на прикрепленную к косяку белую бумажку с невнятым синим оттиском и приляпнутым куском чего-то коричневого на ниточках. Он приехал в Чертаново поздно, уже в темноте – бродил зачем-то по городу, как будто это могло его успокоить, – и теперь ему показалось, что от этих блужданий у него просто что-то сдвинулось в голове. Что могла означать бумажка с казенной печатью?

Неизвестно, сколько он стоял бы так, тупо глядя на свою дверь и вяло соображая, что делать – сорвать бумажку, позвонить куда-нибудь, а куда? – но тут телефон запиликал в сумке, и Георгий выудил его из-под английских туфлей.

– Турчин Георгий Иванович? – услышал он мужской голос, такой же казенный, как печать на бумажке. – Наконец-то вас отыскали. Что же по месту прописки не проживаете? По месту временной регистрации то есть. – Звонивший сделал особый, идиотски-значительный упор на слове «временной».

– Да вот стою перед местом временной регистрации, – ответил Георгий. Он таких голосов слышал сотни в десятках казенных мест, так что этот незримый собеседник не сумел вызвать у него даже легкую оторопь, на которую, скорее всего, рассчитывал. – Что это у меня тут за печать на двери?

– А в почтовый ящик заглядывали? – поинтересовался голос. – Повесточка вам там оставлена в милицию, вручить-то не удалось.

– По какому вопросу повестка? – спросил Георгий.

Он давно уже заметил, что в официальных ситуациях мгновенно начинает говорить теми же словами, что и его собеседники. Ему даже противна бывала собственная хамелеонистость, но, надо признаться, она всегда оказывалась кстати.

Видимо, это почувствовал и звонивший. Во всяком случае, он переменил тон и спросил спокойно, чуть устало:

– Можете сейчас зайти, Георгий Иванович?

– Могу, – ответил Георгий. – Куда?

– В райотдел милиции к старшему лейтенанту Ломакину, ко мне то есть. Адрес запишете?

– Так запомню. А не поздно сейчас?

– Какое – поздно? – вздохнул Ломакин. – У меня тут проверка завтра грядет, хоть бы к утру бумаги разгрести с большего.

Старлей Ломакин был похож на свой голос – простолицый, хронически усталый или просто делающий вид, что усталость у него не разовая, предпроверочная, а хроническая. Да и с чего бы ему было иметь отличный от внешности голос, не актер же он.

Проверив Георгиев паспорт, Ломакин сказал:

– Временем, Георгий Иваныч, я располагаю небольшим, поэтому сразу перехожу к делу, протокол потом напишем. Флинт Нина Игоревна знакома вам?

– Конечно, знакома, – вздрогнул Георгий. – А что она натворила?

От Нинки можно было ожидать чего угодно, вплоть до склада наркотиков в его квартире, но сейчас он думал не о том, что знакомство может оказаться для него некстати, а только о ней самой. Что с ней случилось и где она, раз уж его вызывают по ее поводу в милицию?

– Да уж что натворила, так это точно, что натворила, – покрутил головой Ломакин. – Большие неприятности она тебе натворила, не знаю, как и отмажешься. Из окна твоего она сиганула, такие вот дела.

Тишина, повисшая в комнате, была такой жуткой, что Георгию захотелось скрипнуть стулом. Но и этого он сделать не мог – его словно облили ледяной водой на сорокаградусном морозе.

– Живая… она?.. – наконец выговорил он.

– У тебя какой этаж-то, помнишь? – Ломакин посмотрел уже не с милицейским прищуром, а сочувственно: наверное, вид у Георгия был соответственный. – Кошка, и та бы насмерть разбилась.

– Когда? – спросил Георгий мертвым голосом.

– А вот в прошлое воскресенье и было, – заглянув в лежащие перед ним бумаги, сказал Ломакин. – В пятнадцать ноль-ноль, все соседи видели. Бабка на лавочке сидела у подъезда, так с гипертоническим кризом в больницу увезли.

– Кого?

– Бабку, кого ж еще, – терпеливо объяснил Ломакин. – Не ее же… Так что, Жора, давай вспоминай, где ты в это время был и кто тебя видел.

Вспоминать тут было нечего: в прошлое воскресенье Георгий до вечера сидел в ресторане «Гранд-отеля» и безуспешно пытался вырваться из объятий Семы Молотка, который считал, что лучшая благодарность за «крутую хату» – это совместно выпитый литр-другой коньяка.

– Подтвердит он, если что? – деловито поинтересовался Ломакин, когда, с трудом ворочая языком, Георгий сообщил ему об этом. – Да вообще-то подтвердит скорее всего, – тут же решил он. – Это ж у братков святое дело, неповинного человека от ментов отмазать. Да и повинного тоже. Ладно, Иваныч, расслабься, – вдруг улыбнулся он. – Не было тебя в квартире, это факт установленный. И что не живешь ты с ней уже давно, и не встречаешься – тоже подтверждено. Мамаша подтвердила, – объяснил он. – Мамаша на отдых ездила в Испанию. Ну, приехала, дочки нету, она в милицию, тут девку и опознали. А то лежала как бомж, ни документов, ничего, и где владелец квартиры – неизвестно. Мамаша телефон твой сегодня только вспомнила, после похорон. Бестолковая тетка. Хоть, конечно, после такого не то что телефон, имя свое забудешь… А у девки ума хватило хоть записку написать, так что тебе алиби, по сути, и не нужно.

– Как же опознать не могли, если записку написала?

Мертвенный холод сменился в голосе Георгия лихорадочным жаром так мгновенно, что Ломакин удивился.

– Смотри, соображаешь не туго! – хмыкнул он. – Ну, конечно, если ты с ней не жил уже… Чего тебе до нее? Да записка-то шизоватая. На зеркале помадой написала, какая там подпись! Но почерк точно ее, уже идентифицировали. И где они этого набираются, дуры – зеркало, помада! В сериалах, что ли?

– Что? – спросил Георгий.

– Что – что?

– Что написала?

– Ну, что они пишут? Люблю, жить без тебя не могу… Ничего умного. Да сам почитаешь дома, мы не стирали. Печать можешь срывать, дело я закрываю, поскольку факт самоубийства установлен. Мог бы я, конечно, на предмет доведения до самоубийства тебя проверить, но не буду. Все ясно, а мне, сам видишь, писанины и так хватает. – И, словно объясняя свою чрезмерную человечность, Ломакин добавил: – Я же понимаю… Любил – не любил, виноват – не виноват, а душу ее за плечами теперь носить – радости мало. Парень ты, видно, и сам душевный, тебе по гроб жизни хватит.

«Душу ее за плечами носить… за плечами… носить…»

Всю дорогу до дома вертелись у него в голове эти слова. Он не знал, где теперь Нинина душа, но что-то давило на него так страшно и сильно, что он чувствовал, как сгибаются под этой тяжестью плечи.

«Хвост собаке лучше сразу отрубать! – с невыносимой тоской думал Георгий. – Но она же не собака была, она же…»

Вся она была такая как есть – неряшливая, красивая, страстная до полного самозабвения, и вся как есть она была для него. Он вспомнил, как после первой ночи с нею стремительно шел по ночной апрельской улице и ему казалось, что ноги его сейчас оторвутся от земли, потому что впервые в жизни он был близок с женщиной, которая хотела его вся, каждой клеточкой своего тела, и которой больше не нужно было в жизни ничего.

И стоило ему только разрешить себе это воспоминание, как все другие, бесчисленные, нахлынули на него так мощно, что он просто физически почувствовал, что сейчас захлебнется.

Все он вспоминал – и французские жмурки, и ее страстно изогнутые губы, и глаза, как пиренейские пропасти, и коралловые кожаные брюки, и цепочку вокруг щиколотки, и красное пятно на щеке, когда она порвала Марфин портрет, а он ударил ее, и как она стряхивала сигаретный пепел в сиреневую фарфоровую чашечку, и как ждала под одеялом, когда он уляжется, а потом просила спеть ей про сирень в садочке…

Песня эта вонзалась теперь ему в голову как раскаленный прут, каждым своим словом, и особенно последними строчками, которых Нина не любила:

Расцвела сирень в садочке снова,

Ты нашла, нашла себе другого.

Ты нашла, и я нашел —

И тебе, и мне хорошо!

Он вдруг представил, как ей было, когда она открывала это окно… Впору было самому из него бросаться!

Он шел в эту квартиру только для того, чтобы прочитать, что она написала ему. Конечно, она написала ему, а вовсе не для того, чтобы как-то объяснить свой поступок. Нина ничего никому не стала бы объяснять, да и себе самой тоже.

И вот он стоял перед этим самым зеркалом в прихожей. Тусклое, в темных пятнах, оно осталось от прежнего хозяина; новое так и не купили. Да и кто стал бы покупать? Нина совсем не умела вить гнездышко, а ему было все равно.

Он не знал, какой у нее почерк, да он даже как-то и не представлял, что она вообще умеет писать, бесшабашная пиратка. Но слова эти на зеркале написала она – вся она была в них.

«Ты меня не любишь. И зачем тогда все? Я пыталась жить, но не могу. Лучше поскорее самой кончить».

О том, что она сделала после того, как размашисто вывела последнюю букву, он старался не думать, но думал помимо воли и ни о чем другом думать не мог.

Он оглядел комнату – не прощальным, а каким-то растерянным, недоуменным взглядом. У него и в мыслях не было здесь остаться или хотя бы собрать вещи, чтобы начать какую-то новую жизнь в каком-то новом месте. Все, что свалилось на него в этот день, перечеркнуло саму возможность любых рациональных действий, и то, что их все-таки приходилось совершать, доставляло ему физическую боль.

Георгий закрыл за собой дверь подъезда и в тусклом свете висящей под козырьком лампочки открыл записную книжку. Он вдруг понял, что идти ему некуда. Не было ни Нины, ни Федьки, ни Ули – всех их по-разному не было, но это значило одно: людей, которым он хоть чуть-чуть был бы нужен, в огромном городе, который он неизвестно зачем успел полюбить, больше не осталось.

Из книжки выпала визитная карточка Вадима Лунаева. Георгий повертел ее в руке и засунул обратно под кожаную обложку. Он вспоминал Вадима с каким-то особенным, трепетным чувством. Может быть, даже не его вспоминал, а вот именно тот душевный трепет, который так явственно ощутил, когда они разговаривали в номере «Метрополя». Но звонок Вадиму означал бы просьбу о помощи, и просьбу отчаянную, а этого Георгию не хотелось. Он давно уже понял, каков уровень лунаевского нефтяного бизнеса – для этого достаточно было раз-другой посмотреть новости по любому телеканалу, – и ему казалось неловким лезть к Вадиму с просьбами. Это значило бы, прямо по Булгакову, просить у тех, кто сильнее, то есть совершать что-то постыдное. Правда, Георгий и не ожидал, что Вадим, как предупреждал дальше Булгаков, сам ему что-нибудь предложит и даст. Он вообще ничего сейчас не ожидал.

«Ну, и чего я тут стою? – вяло подумал он. – Вадиму нельзя, но, кроме него-то, все равно, кому звонить».

Он набрал едва ли не первый попавшийся номер и только потом спохватился, что уже второй час ночи и надо было бы вспомнить, «сове» он звонит или «жаворонку».

Впрочем, трубку сняли после первого же гудка.

– Ира, привет, – сказал он. – Георгий Турчин беспокоит, не забыла еще?

– Не забыла, – раздался в трубке невозмутимый Иринин голос; ее, как всякую вгиковскую девчонку, вообще трудно было чем-либо удивить, и уж точно не звонком среди ночи. – Только давно тебя не видела.

– Ира, извини, долго объяснять, я только узнать хотел… Помнишь, у тебя подружка была, художница, я у нее пару недель в мастерской ночевал? Она сейчас как, свободна?

– Подружка или мастерская? – засмеялась Ирина.

– Мастерская, – вздохнул Георгий. Ему совсем не хотелось сейчас болтать и шутить с Ириной, но нельзя же было ограничиться несколькими деловыми фразами после двух лет молчания. – Мне на одну ночь только, я завтра в Таганрог уеду.

– Почему вдруг в Таганрог? – удивилась Ирина. – Ты же, я слышала, квартиру купил и вообще раскрутился по маклерским делам.

– Понимаешь, так получилось, что я… – начал объяснять Георгий.

Но тут в трубке раздался шорох, грохот, и он услышал мужской голос, да что там голос – вопль!

– Гора! – раскатисто орал Валера Речников. – Елдыть твою налево, куда ж ты пропал?! Не звонит, не заходит, я уж думал, зазнался ты, так вроде на тебя не похоже! Ты где сейчас, далеко?

– Смотря от чего, – ответил Георгий.

– Да все равно, от чего, хватай тачку и дуй к нам на проспект Вернадского! Я при деньгах, заплачу, – с едва ощутимыми, но все же определенно хвастливыми интонациями заявил Валера. – Семнадцатый дом у Ирки, помнишь? И квартира тоже семнадцатая. Е-мое, Гора, бог тебя надоумил мне позвонить, не иначе!

Время в этот день стало таким плотным, что Георгий ощущал его у себя в голове как сгусток. И ничего уже не казалось ему чрезмерным.

Поэтому когда телефон зазвонил снова, он ничуть не удивился.

– Я уже еду, Валера, – сказал он. – Уже в такси.

– Это не Валера, – еле слышно донеслось из трубки. – Это Катя. Малолетникова Катя. Вы меня помните, дядя Георгий?

– Конечно, помню, Катенька. – Он вспомнил, как впервые услышал этот голосок, когда Катя рассказывала ему про лису, которая живет в запертой комнате, и улыбнулся. – А что случилось, почему ты не спишь?

– Дядя Георгий… – Катин голос задрожал. – Вы не могли бы забрать у меня Гошку?

– Какого Гошку? – удивился он.

– Котенка Гошку, которого вы мне подарили, – всхлипнула Катя. – Только он уже не котенок, он большой кот. Он такой красивый! Но мама… Мама сказала, что она его из окна вы-ыброси-ит!

Тут Катя заплакала так громко, что у Георгия засвербило в ухе.

– Катя, ну Катенька, ну перестань! – попросил он. – Это мама сегодня так сказала, а завтра передумает и никуда его не выбросит. Ты ложись лучше спать, поздно ведь.

– Ничего она не переду-умает! – еще горше зарыдала Катя. – Она сказала, до завтра пусть живет, обжора ненасытный, а если ты его и завтра никуда не пристроишь, я его в окно выброшу. А он совсем не обжора, но он же не может только хлеб кушать, а мышей же в новом доме нету… Она же выбросит, дядя Георгий, вы же ее знаете!

«Да уж как не знать», – подумал он, а вслух спросил:

– Может, ты его Сашке отдала бы?

– Сашка не возьмет. – Катя перестала плакать, и в ее голосе послышалась полная безнадежность. – Он его в ванне утопить хотел, еще когда мы на старой квартире жили, и он ему давал кусочек мяса на леске, а потом обратно из живота вытаскивал. Извините, дядя Георгий, очень жалко, что вы не можете, – вздохнув, сказала она таким голосом, что Георгий испугался.

– Погоди, Катенька, не клади трубку! – закричал он. – Ты откуда звонишь? А мама где?

– Я из дому звоню. А мама спит, она пьяная, – ответила Катя.

– Кать, – попросил Георгий почти жалобно, – давай я хоть завтра приеду, а? Понимаешь, мне самому ночевать негде, а тут еще котенок… Да приеду я завтра, честное слово! – торопливо добавил он. – Обманывал я тебя когда-нибудь?

– Никогда, – тихо и серьзно сказала Катя.

Глава 16

Возле памятника Тельману у метро «Аэропорт» собралась такая толпа одинаковых парней в кожаных куртках, что Георгию показалось, будто он попал на какой-то митинг юных экстремалов. Но, пробираясь сквозь эту толпу к писательскому дому на улице Черняховского, он понял по обрывкам разговоров, что это просто отдыхают от лекций студенты автодорожного института. Меньше всего эти гогочущие хлопцы походили на студентов, но, скорее всего, в находящемся поблизости МАДИ была военная кафедра, поэтому хлопцы поступали туда, чтобы уж перемучиться в институте, но откосить от армии.

Впрочем, все это Георгий отметил только мимоходом, просто по природному своему свойству замечать те мелочи, в которых отражалась жизнь – ее свет, цвет, смысл.

До встречи с хозяйкой писательской квартиры оставалось еще минут пятнадцать; он шел не торопясь. Он вообще никуда не торопился в эти дни, хотя успеть надо было так много, что другой на его месте летал бы по городу, как стриж над водой.

Да, может, и сам он вел бы себя именно так еще неделю назад. Но в последние дни все изменилось для него, и сам он изменился так сильно, что вообще себя не узнавал. Он шел и думал о Нине. То есть он не думал о ней, а просто чувствовал ее рядом точно так же, как чувствовал ее рядом живую. Наверное, это и называлось – душу ее за плечами носить.

«Любил, не любил… – обрывисто думал он и непроизвольно морщился, как от боли. – Чушь какая! Все равно нельзя было…»

Георгий и теперь не знал, что он должен был делать, когда влюбился в Ули, но теперь он знал другое: что жить с безысходной виной на душе ему гораздо тяжелее, чем было бы жить с Ниной, думая о другой женщине.

«Что делать, что делать! – со злостью на себя думал он. – Что в таких случаях делают? В запой уходят, мучаются, на кровати лежат мордой к стенке. Но не в окно же ее толкают! Как будто не догадывался…»

Весь ужас был в том, что он вот именно догадывался, что может сделать Нина, если он ее бросит. Надо было совсем ее не знать, чтобы не догадываться, а он знал ее всю, до последней клеточки ее тела и сердца. Догадывался – и обманывал себя, и старался о ней не думать, и облегченно вздыхал, слушая болтовню Тамары Андреевны о том, что «Нина успокоилась»… Вот он, ее покой – на Кунцевском кладбище!

И что теперь? Теперь оставалось бы только радоваться, что так удачно подвернулось предложение Речникова и можно будет уехать в прямом смысле слова к черту на рога. Он и радовался бы, если бы мог.

Той ночью Валера встретил его такими объятиями, которые кому другому показались бы медвежьими. Но Георгию с его плечами можно было не опасаться.

– Ну, Гора, блин горелый, ты и пропал! – повторил Речников, когда Георгий наконец вошел в комнату и уселся за уже накрытый к его приходу стол. – Ир, ты хлеб забыла принести! – крикнул Валера, обернувшись к кухонной двери. – Главное, телефона же твоего никто не знает, вот ведь что. И Казенав твой тоже как в воду канул. А я, понимаешь, горю синим пламенем, и тут ты звонишь, ну просто как по заказу. Короче, давай выпьем по сто грамм, потом расскажу. А то ты больно мрачный. Нет, ей-богу, Гора, совсем какой-то ты смурной, даже башка вроде потемнела, не такая рыжая стала!

Валерин рассказ был недолгим, хотя в него уместилось ни много ни мало, а два года, полные бешеной, на износ, работы. Правда, Речников считал, что дело не в его работоспособности, а просто ему фантастически повезло; да, может, так оно отчасти и было.

Он пристроился в документальную редакцию на совсем новом частном телеканале и сумел снять несколько фильмов про «всякие экстремальные дела» – про афганских наркокурьеров, про таежных сектантов и про московских диггеров. Правда, подвинуться и дать постоянное место, желательно с квартирой, талантливому молодому режиссеру на телеканале никто не желал, но Валера не терял надежды.

– И тут, понимаешь, – все-таки есть бог на небе! – подворачиваются эти англичане, – весело рассказывал он, опрокидывая вторую стопочку. – И такое мне предлагают, что я за задницу себя щипаю: не сплю ли? Камеру дают «Дивикам». – Он начал загибать пальцы. – А это ж не «Бетакам» даже, нам такие только снятся! Денег дают немеряно – по-нашим, конечно, меркам. А главное, не стрингером посылают – мол, ты под пули лезь, а лавры дядя соберет, – а нормальный предлагают контракт: мое имя, моя слава, все путем. За ними только права на прокат, так это же я пожалуйста, мне какая разница, они будут мой фильм крутить или наши живоглоты? Короче, подписываю я контракт, получаю все, что положено, через три дня в Чечню лететь – и тут выясняю, что оператор мой в запое. Неделю уже как земля. Прикинь?

– Так, может, он выйдет еще, – улыбнулся Георгий. – За оставшиеся три дня-то.

– Может, и выйдет, – кивнул Валера. – А может, и не выйдет. И на хрена он мне там такой нужен, про это ты не подумал? Хороши игрушки! «Дивикам» этот знаешь сколько стоит? Да и своя голова, хоть и бесплатная, а все же дорогая, неохота ее потерять по пьянке, к тому же по чужой. В общем, контракт я с ним расторг и сижу у разбитого корыта. А тут ты звонишь!

– Валера, – вздохнул Георгий, – да с чего ты взял, что у меня получится? Я два года вообще камеру в руках не держал, да еще «Дивикам».

– Не сложнее «Арифлекса», – махнул рукой Валера. – Помнишь итальянцев наших? Я же видел, как у тебя руки прилажены, чего ты прибедняешься? Да и вообще, – улыбнулся он, – с тобой, Гора, хорошо работать. Что-то вокруг тебя такое создается… Энергетическое поле. Да и вид у тебя внушительный, – засмеялся он. – Двинешь в лоб чечену, если что, небось не обрадуется. Ну, это я шучу, мы же туда не воевать едем. Хотя, конечно, и не на курорт, так что смотри, если боишься…

– Ничего я не боюсь, – усмехнулся Георгий. – Просто неожиданно как-то.

– А ты к неожиданностям, по-моему, отлично приспособлен, – подала голос Ирина.

За то время, что Георгий ее не видел, она стала еще красивее, только теперь у нее была внешность не вешалки-фотомодели, а пышной русской красавицы. Наверное, дали плоды Валерины представления о женской красоте.

– Ясное дело! – подхватил Речников. – Я же помню, как ты Ирке свое место уступил в ноль секунд, а сам в какой-то сарай ушел жить.

– Не в сарай, – улыбнулся Георгий, – а в нормальный дом. С черемуховыми дровами.

– Короче, соглашайся, Гора, – серьезно сказал Речников. – То есть ты подумай, конечно, но только до завтра. До сегодня то есть.

– Да что там думать? – пожал плечами Георгий. – Спасибо, Валера. Я поеду.

И вот он шел на встречу с хозяйкой квартиры, которую собирался купить сегодня же. Это была та самая квартира, о которой написал ему Федька. Даже в писательском доме, даже в хорошем районе она была Георгию совершенно не нужна, дело было не в достоинствах этого жилья.

Он не был суеверен, но при мысли о том, что вот улетит он в Чечню, а здесь, в Москве, у него останется та квартира с размашистой надписью на зеркале, – при этой мысли ему становилось так тошно, как будто это была не квартира, а разверстая могила.

Он хотел купить другую квартиру именно сегодня, чтобы завтра отправить все оставшиеся деньги матери в Таганрог: как раз ехал из Москвы ее сосед. Остаться, по Георгиевым подсчетам, должно было немного. Он не умел откладывать деньги, да еще Федькина Канада, да еще плакат «Милая, не сердись»… Но мать все равно наверняка испугалась бы: она считала немыслимыми и те деньги, которые он посылал ей каждый месяц. Поэтому он долго объяснял ей по телефону, что все у него хорошо, а что высылает много, так это просто он уезжает на месяц за границу, не хочет оставлять деньги в пустой квартире, и пусть они побудут у нее, только не надо нести в сберкассу, ну мама, ты же не в Америке живешь, тут все в любой день переменится, кто тебе деньги эти потом вернет?

Рыжий Катин кот тихо дышал в коробке, которую Георгий нес под мышкой, и смотрел светлыми глазами в прорезанные дырочки. Он даже не мяукал – видно, был напуган жизнью с Любой Малолетниковой и готов был ко всему. Кто хочешь испугался бы спивающейся Любы. У Георгия сердце сжалось, когда он увидел Катеньку – одну, заплаканную, в запущенной квартире… Но что он мог, кроме как дать ей денег?

К тому же оказалось, что оставить кота у Ирины совершенно невозможно.

– Ой, Турчин, ты что! – ахнула она, когда назавтра после ночного разговора он принес кота. – Да у меня же на эту гадость аллергия дикая! Да еще сибирец, лохматый какой! Думаешь, это дамские нежности? Да я чуть не задохнулась однажды от отека Квинке! Смерти моей хочешь?

Ирининой смерти Георгий не хотел, поэтому кот переночевал в ванной, а назавтра он взял его с собой, надеясь куда-нибудь пристроить.

«В магазин продуктовый, что ли, – подумал он. – Поищу продавщицу сердобольную».

Но в тех магазинах, в которые он заходил по дороге, подходящей продавщицы не попалось. Не захотела брать кота и вахтерша писательского дома, поэтому пришлось тащить его прямо в квартиру.

Георгий незаметно задвинул коробку с котом за вешалку в темной прихожей, а сам прошел в комнату вслед за хозяйкой.

Только здесь, при свете, он разглядел ее – и чуть не ахнул. Она оказалась совсем девочкой, лет семнадцати на вид, но поразило его не это.

Девочка смотрела на него без восторга и даже почему-то с неприязнью; поблескивали ее черные, как узкие виноградины, глаза под длинной рыжей челкой. Он взглянул в эти неизвестно на что сердитые глаза и сразу вспомнил Недолово. Она и тогда была такая же сердитая – когда он лег за ее спиной на траву и смотрел, как проясняется под ее кистью разноцветный луг на холсте. Но разговаривать с нею ему тогда было легко, как дышать, а почему – непонятно. Он вспомнил, как облака разлетались по летнему широкому небу, а одно долго висело над ним, словно удивленный глаз, глядящий на него сверху…

Тогда она была одета в какую-то цыганскую юбку, подпоясанную лохматой красной веревкой. На ней и теперь было надето что-то необычное. Присмотревшись, Георгий понял, что ее кофточка связана не из ниток, а из разноцветных обувных шнурков.

– Ну? – спросила хозяйка квартиры.

– Что – ну? – улыбнулся Георгий.

– Жилплощадь будем осматривать? – поинтересовалась она.

– Осматривать не будем, – ответил он. – Будем покупать.

– Прямо сразу покупать? – Она посмотрела на него с каким-то подобием интереса. – А если не понравится?

– Понравится, – махнул рукой он.

– А мне твоя, может, и не понравится, – отрезала она. – Как тогда?

– Слушай, – предложил Георгий, – ты же за эту пятнадцать тысяч хочешь доплаты, да? Я тебе дам семнадцать, только пусть тебе моя понравится, ладно? Мне, понимаешь, срочно надо, – объяснил он. – Да и тебе, как я понял, тоже. Я тебе ключи дам, съездишь, посмотришь.

Не похоже было, что ее легко удивить, но даже она немного растерялась от такой доверительности.

– Ну, вообще-то… – протянула она. – Слушай, откуда ты взялся, такой быстрый?

– Не помнишь меня? – улыбнулся Георгий. – А я помню, тебя Полиной зовут. В Недолово мы с тобой встречались.

– Ой! – воскликнула Полина, и лицо ее переменилось так же мгновенно, как менялось оно тогда, в Недолово, во время их совсем короткого разговора. Серьезность, удивление, улыбка, радость – все сразу мелькнуло в ее чуть раскосых блестящих глазах. – Так это ты про цветы мне рассказывал? – уточнила она.

– Про цветы? – удивился Георгий.

– Ну да! Чингисханчики, мышиные кармашки… Я потом даже в энциклопедии ботаники смотрела, никаких таких цветов не бывает! – радостно сообщила Полина. – А я и не разглядела тогда, что ты рыжий.

– Я тогда наголо побрился, – объяснил он. – Жарко же было.

– Двое рыжих под одной крышей не живут.

– Да я же не собираюсь с тобой под одной крышей жить, – пожал плечами Георгий. – Мы же квартирами меняемся, забыла?

– Не забыла, – хмыкнула она. – Так что, совсем смотреть не будешь?

– Картины посмотрю, – кивнул он. – Это ты рисовала?

– Картины я с собой заберу, – отрезала Полина. – Можешь не осматривать. И вообще, это моего брата квартира, я ее по доверенности продаю, потому что он в командировке. Так что мою напряженную духовную жизнь ты по здешней обстановке не изучишь, зря стараешься.

– А это кто? – не обращая внимания на ее язвительность, спросил Георгий, показывая на один из рисунков, лежащих на огромном, красного дерева, письменном столе.

На шершавом листе бумаги несколькими линиями был изображен человек с таким беспечным лицом, что на душе становилось легко оттого, что бывает на свете такая добрая беспечность.

– А тебе какая разница?

Взгляд у нее снова стал настороженный. Впрочем, Георгий и сам уже разглядел подпись внизу листа: «К «Мэри Поппинс». Глава «Бездельник на крыльце».

Наверное, Полина делала иллюстрации к книге, и это была одна из них.

– Ну чего ты злишься? – почти жалобно спросил Георгий. – Я тебя ограбить пришел, что ли? Ты же сама покупателя искала.

– Сама, сама, – нехотя проговорила она. – Только радоваться мне нечему. Говорю же, это брата моего квартира, а раньше бабушкина была, и она необыкновенная, квартира эта, и Юра с рождения здесь жил, а теперь продает, потому что… Ну ладно, это тебе неинтересно почему.

То, что квартира необыкновенная, было понятно и без Полининых объяснений. Точнее, понятно было, что жили в ней необычные люди. И дело было даже не в старинной мебели, которой была обставлена просторная комната, – массивном письменном и маленьком рукодельном столе, ореховых креслицах с гнутыми ножками… Георгий видел такую или подобную мебель во многих московских комнатах, и не это привлекло его внимание.

Он смотрел на фотографии, висящие на стенах. На одной из них он узнал Высоцкого. Видно было, что снимок сделан здесь, в этой самой комнате, и сделан так хорошо, что даже как будто понятно, о чем Высоцкий пел в ту секунду, когда его сфотографировали, и весь его характер понятен. На другой фотографии был Феллини, на третьей – Тарковский…

– Твоя бабушка кино снимала, что ли? – удивленно спросил он.

– Киновед она была, – ответила Полина. – Эмилия Гринева.

– А я знаю такую! – обрадовался Георгий. – Я ее книгу о Тарковском читал.

– Да? – удивилась Полина. – Я и то не читала. Ну да, ты же кино снимал в Недолово, – вспомнила она.

– А ты мне говорила, что нам с тобой хорошо, – улыбнулся он.

– В каком это смысле – нам с тобой? – хмыкнула она.

– В смысле, кто не со словом работает, а с изображением. Потому что в жизни есть что-то, ускользающее от определения, но понятное взору. Я потом всего Чехова перерыл, но так и не нашел, где он это написал.

– Хочешь, я у сестры спрошу? – предложила Полина. – Она точно знает где, это же она мне и сказала.

– Не надо, – махнул рукой Георгий. – Не успеешь, наверное. Я послезавтра уезжаю.

– А как же мы с квартирами успеем? – удивилась она. – Купить, продать… За один день, что ли? А вещи перевезти? Или это все твои понты? – Она прищурилась.

– Успеем, успеем, – успокоил он. – Ничего во всем этом хитрого нету. А вещи я пока перевозить не буду. Вернусь – потом. Я тебе ключи от обеих квартир оставлю, ты не волнуйся.

– Слушай, а дверь я закрыла? – вдруг насторожилась Полина. – А то я ведь и забыть могла. По-моему, там кто-то шуршит в прихожей…

– Закрыла ты дверь, – вздохнул он. – Это кот шуршит в коробке.

– Ты кота притащил? – удивилась Полина. – Зачем?

– Девать было некуда. Может, оставишь у себя? – без особой надежды на успех предложил Георгий. Он уже убедился в том, что пристроить взрослого кота – дело безнадежное: кто хотел бы иметь в доме кота, у того он уже имелся, а кто не хотел бы, тот и не хотел. – Хоть на месяц, а?

Полина тем временем притащила из прихожей коробку и вынула из нее одуревшего от перемещений кота.

– Ни фига себе! – ахнула она. – Тоже рыжий! А как его зовут?

– Как зовут? – Это Георгий совершенно забыл. – Черт, как же его… Его в честь меня назвали, это я помню, но вот как?

– Ты, что ли, и как тебя зовут, не помнишь? – Полина еле сдерживала смех, в глазах ее плясали чертики. – Я, правда, тоже не помню, как тебя зовут.

– Георгием меня зовут, – сказал он. – Но кота, кажется, все-таки как-то попроще. Жорка, что ли?

– Может, Егор? – предположила Полина.

– Может, и Егор, – кивнул он. – Да называй как хочешь. Я и то на любое имя откликаюсь, а уж он и подавно привыкнет, – улыбнулся он.

– Я его тогда Егорушкой буду звать, – решила Полина. – Как у Чехова твоего. Помнишь, едет мальчик Егорушка на телеге по степи, смотрит на белый свет да о жизни думает, какая она у него будет?

Улыбалась она необыкновенно: смотрит исподлобья, как будто сердится, и вдруг расцветает улыбка…

– Помню, – кивнул Георгий. – Так оставишь?

– Ну а куда его теперь девать, раз ты уезжаешь, – махнула рукой Полина. – Будут двое рыжих под одной крышей, ничего не поделаешь.

Она не спросила, не может ли он оставить кота кому-нибудь другому, не сказала, что должна подумать… Какая-то особенная, неназываемая беспечность промелькнула по ее лицу, и она на мгновение стала похожа на того человечка, которого нарисовала для книжки про Мэри Поппинс. Вернее, Георгий только приблизительно называл этот промельк беспечностью, а на самом деле это было то, что почему-то казалось ему единственно правильным в жизни.

– Я вернусь, – сказал он. – Ты подожди, я вернусь.

– Что это так говоришь похоронно? – насторожилась Полина. – Совсем как братец мой, когда в Чечню уезжал! Ну, от него хоть любимая женщина ушла, а ты чего? И куда ты едешь, кстати?

Георгий слегка растерялся от такого совпадения. Ничего себе, и ее брат, который продает квартиру, тоже, оказывается, уехал в Чечню! Но говорить Полине о том, куда едет, он не стал. И без того глупо как-то ляпнул – жди меня, и я вернусь, прямо стихи… С чего ей его ждать?

– Через месяц вернусь, – повторил он и добавил, чтобы смягчить сентиментальность предыдущих своих слов: – Или ты торопишься вещи перевозить?

– Ничего я не тороплюсь, – пожала плечами Полина. – Что мне, медом намазано в твоем Чертаново? Давай ключи, сегодня съезжу, посмотрю, завтра все оформим, если не шутишь. И вообще, – добавила она, – и без тебя дел навалом. Работу сдавать, а у меня конь не валялся.

Она кивнула на заваленный рисунками стол, и Георгию стало грустно: во взгляде Полины виден был теперь интерес к этим рисункам, и к книжке про Мэри Поппинс, и еще к чему-нибудь для него неведомому. И ясно было, что короткая встреча с ним не значит в ее жизни ровно ничего, кроме удачного квартирного обмена. Даже рыжий кот Егор, вцепившийся в ее шнурочную кофточку, явно интересовал Полину больше, чем его хозяин, да и не хозяин даже, а так, непонятно кто, который куда-то зачем-то уезжает, и скатертью дорога.

– Вот ключи, – вздохнул он. – И вот номер телефона. Ты мне вечером позвони, если квартира подойдет.

Георгий шел по улице так, словно оказался не в обычной дневной московской толпе, а в полном одиночестве. Он не оставлял за собою ничего, он был свободен. Все, что было в эти московские годы его жизнью – женщина, которую он любил, и женщина, которая любила его, друг, которого он считал надежным как правда, дом, в котором он жил, считая его хоть неказистым, но своим, даже деньги, которые пришли как-то незаметно, – все это оказалось несуществующим, все осталось в прошлом. И он шел по улице в полном одиночестве, в безрадостной свободе.

И все-таки что-то изменилось в мире за те полчаса, что он разговаривал с рыжей Полиной. Он не ожидал, что встретит ее снова, он вообще не связывал с нею никаких надежд, да и с чего бы? Конечно, она забудет о нем сразу же, как только закончится их стремительный обмен, да и он о ней забудет, потому что вряд ли ему будет в ближайшее время до элегических воспоминаний.

И все-таки что-то изменилось в нем. Горечь жизни по-прежнему саднила у него в сердце, и Нинина душа по-прежнему стояла за плечами. Но все, что составляло суть, и смысл, и трепет его жизни, что он не умел и не хотел ни назвать, ни объяснить, – все это он чувствовал снова.

Ускользающее от определения, но понятное взору.

Content

Анна Берсенева
Ловец мелкого жемчуга

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16