Андрей Дышев

Щекочу нервы. Дорого

Щекочу нервы. Дорого

Повесть

1

Юдин с напряженным вниманием смотрел, как Мила листает рекламный буклет со скрипуче-резиновыми мелованными страницами. Лазуритовое море выплескивалось с них на зеркальный столик.

– Может, в Таиланд? – спросила она, и ее перламутровый ноготок уткнулся в пальму, похожую на горящий зеленым пламенем факел.

– Мне надоели вонючие слоны и наглые обезьяны, – ответил он ледяным голосом.

В Таиланде они были три месяца назад. Вонючих слонов и наглых обезьян он видел там лишь издали, они никак не могли ему надоесть. Ему надоела жена. Окончательно. Бесповоротно. До краев терпения. Мало того, он почувствовал, что она начинает потихоньку приучать его к своим желаниям, начинает навязывать ему свою волю. Это были опасные симптомы. Впрочем, опасные – слишком громко сказано. Юдин не позволит ей поднять голову и ни на йоту не утратит власти над женой. Потому что она – ничто. Человечек, от которого ничего не зависит в их семье. Она ничего не может. Она не родила ему ребенка, не заработала денег, не сделала карьеры, не стала актрисой, фотомоделью или на крайний случай мелким начальником. Полнеющая и быстро стареющая женщина.

Он смотрел на ее ухоженные руки, на отливающие ракушечным перламутром ногти. И это тоже – его заслуга. Его деньги облагораживали заурядную внешность Милы. Она, как давно повелось в их семье, попросила у него денег на маникюр. А он ей ответил: «А ты попробуй быть красивой без денег. Возьми естественную красоту у природы. Сядь на диету, начни бегать в парке, купайся в проруби». Он вволю поиздевался над ней перед тем, как дать деньги, и хорошо видел, что его слова достигают цели, причиняют ей унижающую боль. Но не возмущалась, терпела. Знала кошка, чье мясо съела…

И Юдин дал себе зарок, что никогда больше не поедет с Милой в отпуск. Он и только он будет распоряжаться собой, придумывать себе развлечения и выбирать удовольствия. Ибо он хозяин, кормилец, лидер – словом, бог и царь для этого жалкого и слабого существа… Мила перевернула страничку. Он смотрел на жену исподлобья, с тоскливым ожиданием очередной попытки проявить требовательный каприз. Ему доставляла удовольствие эта игра, и он ждал, когда она снова заговорит, чтобы ответить ей насмешливо и высокомерно.

Мила рассматривала большую фотографию пронзительно-синего залива, стиснутого горячими желто-коричневыми холмами. Наверняка там американцы снимают пейзажи, которые потом выдают за марсианские. В Шарм-Эль-Шейхе они отмечали прошлый Новый год, это была идея Милы. Юдин чувствовал себя идиотом, прогуливаясь в плавках по пляжу. Его генетическая память пребывала в панике, ей не хватало мороза, сугробов и пахнущих свежей хвоей елок. Но Миле там очень понравилось. Особенно ее впечатлило, как курчавый, со сверкающими жуликоватыми глазенками арапчонок, прибиравший в номере, скручивал из полотенец белых лебедей.

– В Шарм-Эль-Шейх ты, конечно, не хочешь, – сказала жена, почувствовав, какое мощное противодействие для нее подготовлено. – Тогда, может быть, на Канары? Да! Я хочу на Канары!

– А ты заработала на Канары?

Она молча опустила глаза, делая вид, что читает список услуг и расценок. Вопрос без ответа. Вопрос – напоминание. Вопрос – хлыст. Мелованная страничка дрожала в ее пальцах. Лет пять назад все было иначе. Юдин служил авиационным техником в умирающей подмосковной воинской части, и эта служба не была нужна ни родине, ни семье, ни ему лично. Она вообще никому не была нужна, даже командиру части, обрюзгшему полковнику, который продал на металл все, что пожелали купить китайские предприниматели. Юдин с Милой несколько лет сидели без денег, жили в тещиной квартире. Теща, злобная и жадная лупоглазка, похожая на железнодорожный семафор, скрещивала руки на своей высохшей груди и отрывисто выплевывала одни и те же слова: «И долго это будет продолжаться? Долго ты собираешься сидеть на моей шее?» Мила заблаговременно исчезала в закоулках большой, темной, пахнущей мастикой для полов квартиры, чтобы не предавать Юдина открыто. Потом, оставшись с Юдиным наедине, хлопала глазами, до отвращения сильно смахивая на мать, и фальшиво сокрушалась: «Неужели она так и сказала? Я обязательно с ней поговорю! Я ей все выскажу!»

А потом вдруг его брат Виктор тихо и быстро приватизировал занюханный заводик по производству арматуры, где служил военпредом, подмял мелкие, раскиданные по городу цеха и склады и выставил счет должникам. В качестве вышибалы принял на работу Юдина, который уволился со службы за один день и стал стремительно прибавлять в весе. Периферийные должники, напуганные тугим животом и уголовным сленгом Юдина, расплачивались быстро и чем могли. Если не было денег, отдавали подержанные иномарки, дачи, строительные материалы. Через год Юдин въехал в четырехкомнатную квартиру, отобранную у обанкротившегося бизнесмена за долги, занял загородный дом другого должника и сел за руль навороченной «БМВ». Но высшее удовольствие доставили Юдину новые отношения с тещей. В меду захлебывалась его душа, когда теща униженно лебезила перед ним: «Сашенька, а что ты хочешь на ужин? Что тебе приготовить такого, чтобы тебе было вкусно? А давай я твои носочки постираю!» И Юдин, протягивая теще ногу, смотрел, как она, раскорячившись перед ним, бережно стягивает с его ноги носок, и думал: «По-другому запела, поганая старуха?» Или, например, он приезжал к ней в гости, обедал, а потом сразу же надолго занимал туалет. Просидев там изрядно, он выходил и объявлял: «У вас, Зинаида Викторовна, сегодня был на редкость вкусный борщ!» Тем самым он обрекал тещу на тяжкие и мучительные размышления о том, почему зять пришел к такому выводу, сидя на унитазе.

Вся его семейная жизнь с тех пор стала реваншем, восполнением вычерпанного до дна достоинства, замасливанием былых унижений. Юдин не мог насытиться. Слаще секса стали обыкновенные разговоры с женой, когда она, с отчаянием щадя свое самолюбие, просила у него денег. «Скажи «гав!», – требовал Юдин, зажав в пальцах и высоко подняв несколько крупных купюр. «Гад!» – отвечала жена, ловко смазывая последнюю букву. «Плохо! Еще разочек!» – требовал Юдин. «Гад!» – звонко повторяла жена, по-собачьи безвольно свесив руки над грудью…

– А если в Испанию, Саша? Бой быков, красное вино, лазурный берег?

– Пошлятина! – Юдин закатил глаза под потолок, который подпирали нежными плечиками лепные амурчики. – Небоскребы стоят по границе пляжа. Над головой грохочет хайвей. Я чувствовал себя там цирковым дельфином во время представления… У тебя запросы провинциальной дурочки, падкой до любой рекламы.

Мила застыла на мгновение, обида парализовала ее. Но замереть, застыть – значило показать, что обида достигла цели, усвоена, растворена где-то в пульсирующей аорте. Она попыталась вести себя так, будто Юдин сказал ей что-то приятное. Повела плечом, склонила голову набок, неловко поправила упавшую на лоб челку. Юдин обратил внимание, что у нее полные руки. И зачем она купила это дурацкое платье в стиле ретро, без рукавов и с наглухо закрытым воротом? Разве можно такие руки выставлять напоказ? Мила неудержимо полнеет. Это первый признак приближающейся старости. Замедляются обменные процессы, тело становится менее подвижным, и под кожей начинают разбухать комочки жира, похожие на желтые грозди недозрелых куриных яиц. Какая гадость! Юдин представил на ее месте тонкую, как осока, нимфеточку, только что сошедшую с модельного подиума. Заманчиво. Однако… Многие коллеги Юдина, поднявшиеся на бизнесе, поменяли стареющих жен на полупрозрачных фотомоделей. Какой-то болезненный бум – все новое, все дорогое, все престижное: машина, квартира, костюм, зажигалка, мобильник, собака, жена… Но Юдин удержался от столь радикальной хирургии, стареющую жену вырезать из жизни не стал. А зачем? Для качественного секса вовсе не обязательно иметь красивую жену, все плотские радости можно найти в ночных клубах. Зато стареющая, бездетная, безденежная и накачанная комплексами вины жена блестяще оттенит мужское лидерство, его монопольное право на власть в семье. А молодость и красота – это сильное оружие, против них нужны сверхмощные аргументы, особенно большие деньги, особенное обаяние, любовь и мужественность, с которыми у Юдина были проблемы.

– Тогда, может, на Мальдивы? – осторожно предложила жена, прекрасно помня, как два года назад на атолле Ари Юдин наступил на какую-то морскую гадину, после чего его нога стала напоминать надутую резиновую перчатку. Он кричал на жену так громко, что сбежался персонал гостиницы. Прыгая на одной ноге, Юдин переворачивал пластиковые лежаки и вырывал из песка зонтики. «Хотела Мальдивы?! Получила?! Удовлетворилась?!» – срываясь на визг, кричал он, а Мила бегала вокруг него и не знала, с какой стороны лучше поддержать мужа под руку.

Мила перевернула очередную страницу буклета. Она запуталась, затерялась в галерее неправдоподобно ярких фотографий, где море, пальмы, отели, двуспальные кровати и сервированные столы почти не отличались друг от друга, но все еще не сдавалась, все еще пыталась найти компромисс.

– Кипр, Эмираты, Турция, Греция, Италия, Чехия, Черногория, – перечисляла она, будто играла в морской бой и, отчаявшись точечно попасть в цель, перешла к ковровой бомбардировке.

– По-моему, тебе все равно, куда ехать. Ты хоть знаешь, где находятся эти страны?

– Зачем знать? – отшутилась она. – Самолет довезет.

– Так может говорить человек, который не знает цен и не зарабатывает.

– А что ты хочешь? – мягко вспылила Мила, что редко могла себе позволить. Она захлопнула буклет и кинула его на столик.

– Чего-нибудь нового! Необычного! Чтобы удивило! Чтобы продрало до спинного мозга! А валяться на пляже я больше не хочу!

Юдин захватывал новый плацдарм свободы. Он подводил жену к выводу о необходимости впредь отдыхать врозь.

– Тогда лети в космос, – предложила Мила.

– Космос – слишком дорогое удовольствие, – с полной серьезностью заявил Юдин. – Если бы ты подарила мне двадцать миллионов долларов, то я бы полетел.

Она не могла подарить ему даже более-менее приличного галстука. В НИИ, где она дописывала диссертацию по проблеме уменьшения числа Кнудсена с одновременным утончением пограничного слоя в сопле Лаваля, денег не платили, помещения не отапливали, а позже отключили воду в туалете, и туда приходилось ходить с ведром. Не желая мириться с тем, что она, без пяти минут кандидат наук, обладательница двух высших образований, материально зависит от мужа, Мила стала лихорадочно искать новую работу с достойным заработком, но ей либо вовсе не платили, либо ставили грабительски-невыполнимые условия. Окончились долгие поиски тем, что подруга устроила Милу оператором во вневедомственную охрану.

Она сидела на телефоне, ставя и снимая с сигнализации квартиры. Ей сообщали пароль и код квартиры, а она отвечала: «Сняла Юдина!» Юдин насмешливо спрашивал, правильно ли понимают ее клиенты, когда слышат, что она что-то «сняла». Деньги Мила приносила какие-то смешные. Юдин знал, зачем она с таким упорством ходит на службу – чтобы частично выбить из его рук главный козырь. Оставаясь единственным добытчиком, Юдин напрочь игнорировал какие-либо семейные обязательства, мотивируя тем, что у него был тяжелый рабочий день. Теперь же и Мила, вернувшись с работы, хоть и вяло, но все же могла парировать: «И у меня был тяжелый рабочий день!»

Он долго думал, как распорядиться ее зарплатой, и наконец закрепил за ней обязанность снабжать семью туалетной бумагой…

Мила дулась в дозволенных ей рамках. Юдин с тонко поставленной гримасой рассматривал едва отросшие волоски на мускулистых икрах Милы. Они молчали, но по-разному. Молчание Юдина означало: «Мне все надоело – и ты, и твои замызганные курорты. Хочется свежих, ярких и острых ощущений». Молчание Милы, болезненно опущенные глаза и искривленный скрытой мукой рот говорили: «Тебе деньги достаются задарма, ты получаешь их не напрягаясь, тебе платят за твой толстый живот и заплывшие веки. Ты с жиру бесишься, пресыщенный боров!» Пресыщенный боров – это не было фантазией Юдина. Этот фразеологизм сорвался с губ Милы после того, как она узнала, что Юдин регулярно посещает массажный салон, где его умело принуждают «расплескаться» три голые девицы (две с Украины, одна из Адыгеи. Все страшно «гыкают» и «шокают»). Богу и царю негоже было оправдываться, и Юдин, ухмыляясь, заявил, что напрасно она моральничает, потому как супружеской измены с его стороны не было, а имел место своеобразный способ релаксации, физиологического облегчения, ибо уже ничто другое – ни водка, ни боулинг, ни бильярд – не восстанавливает его нервную систему. Тогда Мила позволила себе невиданную дерзость и скомканным от обиды голосом ответила: «Конечно, ты уже все испытал в жизни. В семье тебя уже невозможно удивить, возбудить или обрадовать. А мне что теперь делать? Я для чего тебе?» И выдала тот самый оскорбительный фразеологизм. Юдин не ударил ее, не выставил за дверь. Но четко дал понять жене, что это оскорбление полностью развязывает ему руки и окончательно освобождает от каких бы то ни было моральных обязательств. И подытожил: «Уж, конечно, ты со своей дрожжевой внешностью и подкожным холодцом не возбуждаешь во мне интереса». Мила, кусая губы, чтобы не выплеснуть слезы на паркет, ушла, хлопнув дверью. Но через несколько часов вернулась. Ей ровным счетом некуда было идти. Мать не пустила бы ее на порог своего дома, обозвала бы дурой и приказала бы терпеть, терпеть и еще раз терпеть ради материальных благ. «Сколько раз парк обошла? – издевательским тоном поинтересовался Юдин, надкусывая копченое куриное крылышко и отхлебывая пиво из бокала. – Небось представляла, как я кидаюсь тебе в ноги?»

Милу как током ударило. Она в самом деле представляла себе нечто подобное, что помогло ей выплакать все до последней слезинки. Однако сдержала порыв снова выйти из квартиры, неслышно прошла в спальню и там притихла, как нагулявшаяся и озябшая кошка.

А Юдин про себя отметил, что планка терпимости Милы повысилась еще на несколько пунктов и теперь можно наглеть пуще прежнего. Никогда она от него не уйдет, что бы он ни творил! Никому не нужна стареющая бесплодная женщина. Нет у нее ничего за душой и не будет. Даже квартиру в случае развода разменивать не придется, так как по документам она принадлежала фирме, которую возглавлял брат Виктор. «Не дуйся так!» – примирительно прошептала Мила, когда Юдин забрался под одеяло и начал кряхтеть и чесаться. Юдин понял, что может нечаянно сойти с захваченного плацдарма, на примирение не поддался и буркнул: «От тебя пахнет потом». Мила пулей выскочила в душевую, долго плескалась там, натирая мочалкой где только могла достать. Когда она – раскрасневшаяся, скрипучая от чистоты – вернулась в кровать, Юдин притворился спящим. Ему не хотелось признавать, что супруга теперь благоухает.

И в этот раз они сразу затихли в кровати, старательно сдерживая дыхание и не шевелясь, словно враждующие лазутчики на нейтральной территории. Юдин жадно удерживал захваченные позиции. Этим отпуском он распорядится сам, от первого до последнего дня. Он выгребет всю завоеванную в трудных боях свободу до последней капли. Он позволит себе то, что даже в голову не приходило его избалованным коллегам по работе. Юдин поедет на Тибет к буддийским монахам! Или совершит восхождение на Эверест… Нет, он опустится в батискафе на дно Марианской впадины! Или проедет по сельве на джипе! Ведь Юдин – крутой, молодой и сильный мужик! Ему все по плечу! Он супермен! Он звезда первой величины!

Правда, звезда первой величины недавно перешла условно-психологический барьер и теперь весила сто двадцать килограммов (по утреннему замеру, после посещения). Это несколько портило тот имидж, в который Юдин себя старательно упаковывал. Конечно, в его рыхлом животике виновата жена. «Кипр, Эмираты, Турция, Греция…» По ее прихоти ему приходилось часами валяться на пляжах, а потом обжираться в ресторане, через силу впихивая в себя бесконечный all inclusive. Он передавил, как клопов, пляжные шезлонги всех континентов (исключая Антарктиду, так как холод Юдин не переносил) и полностью выбрал весь спектр однообразных туристских предложений. И потому утром Юдин в ультимативной форме объявил жене, что нынешний отпуск они проведут раздельно, каждый по своему усмотрению.

Мила восприняла это решение едва ли не как безоговорочное желание Юдина расторгнуть брак. Она даже всплакнула в ванной, там же умылась, просушила феном ресницы и накрасила их заново.

– Ты хочешь поехать на море с любовницей? – не то спрашивая, не то утверждая, сказала она.

– Что ты, динозаврик мой! – снисходительно ответил Юдин, целуя женин кончик уха. – Ты навсегда отбила у меня интерес к женскому полу.

Она с испугом взглянула на него:

– Ты что ж, теперь интересуешься мальчиками?

Дура дурой! Он так ей и сказал. Мила, частично соглашаясь с этим утверждением, глупо хихикнула и стала подбирать с паркета листочки фикуса. Зеленое лохматое чудовище, вымахавшее почти до потолка, вдруг стало осыпаться. То ли лето выдалось очень жарким, то ли разросшимся корням стало тесно в глиняном греческом горшке. Юдин смотрел, как жена ползает по полу, складывает в пакет жесткие глянцевитые листья, словно рассыпанные доллары, и думал о том, что отправлять жену на курорт и при этом не испытывать страхов и сомнений – редкое и ценное явление, которое надо лелеять и холить.

– Я дам тебе триста… нет, даже четыреста долларов, – сказал он, удивляясь своей необыкновенной щедрости. – И можешь выбирать страну.

– Я буду по тебе скучать, – пообещала Мила, протягивая ему рекламный буклет, на обложке которого был запечатлен загорелый парень с впалым животом и серфингом под мышкой.

Едва Мила понесла очередной урожай фикусных листьев в мусоропровод, Юдин измерил портняжным сантиметром объем своего живота. «Надо худеть!» – твердо решил он. Месяц назад было на два деления меньше. Потом Юдин, разумеется, пошел на кухню, чтобы повысить настроение естественными морфинами, в большом количестве находящимися в копченой грудинке и жирной рыбе. «Мила уедет, – клятвенно заверял себя он, – и я возьмусь за себя. Никаких разносолов! Спартанский режим. Экстремальный спорт. И много-много женщин. Говорят, от них быстро худеют».

На последней странице рекламного буклета наседали друг на дружку объявления об экстремальных развлечениях. Юдин читал их и мысленно прикладывал к себе, словно одежду в примерочной. Сплав по горным рекам, восхождения, полеты на парапланах, рафтинг, а также походы по местам боевой славы он отмел сразу. Почти все эти удовольствия он испытал в годы комсомольской юности, когда вес его тела с трудом мог расшевелить стрелку весов. Подавляя зевок, Юдин опустил взгляд в самый низ страницы и нашел там следующее предложение от некоего экстрим-агентства «Сламбер»: «Испытайте себя в роли великого полководца, террориста, захватчика или гангстера. Впечатляющий размах! Предельное эмоциональное напряжение!» Жизнь научила его с опаской относиться с рекламным объявлениям, тем не менее он очертил объявление коричневым косметическим карандашом.

– Нашел что-нибудь? – спросила Мила, вернувшись.

Она долго рассматривала то, что Юдин поместил внутрь коричневой окружности. В экстрим-агентство «Сламбер» он поехал немедленно, потому как Мила, действуя ему на нервы, демонстративно обвела толстым черным маркером фотографию мускулистого серфингиста и взялась за телефон… Чертовски приятно распоряжаться своими деньгами, не согласовывая это с женой! Юдин вел машину необыкновенно плавно, словно скоростной катер по гладкой поверхности моря. Хилое чувство жалости он без усилий подавил воспоминаниями. Как она вместе с мамашей унижала его! Но время – чудесный судья. Оно все расставило по местам, каждому определило свою нишу в иерархической лестнице жизни. Теперь Мила – ничтожество, пустое место, бледная тень, за плечами которой нет ничего, кроме двух высших образований. В былые времена она при любом удобном случае напоминала ему о своих дипломах и учености. Юдин завидовал, мечтал поступить в какой-нибудь вуз и стать полноценным человеком. Вовремя одумался. Ну что такое высшее образование? Что это образование дает Миле? А он, Юдин, и без образования личность. Он делает бабло. У него крутая тачка. У него штаны свалились бы под тяжестью денег, которыми набиты карманы, если бы не пузо. Он может позволить себе многое!

2

У сотрудницы турагентства были накладные ресницы, причем такие огромные, что, когда она хлопала ими, от ветра шевелились странички перекидного календаря.

– Меня зовут Гертруда Армаисовна, – медленно говорила она, откинувшись на спинку крутящегося кресла и посасывая пухлыми губами кончик авторучки. – Наше агентство работает по контракту с актерами, декораторами, пиротехниками и каскадерами «Мосфильма». Вы либо сами придумываете тему игры – но это будет стоить дороже, либо выбираете ее из наших заготовок и определяете свою роль. Сценарист пишет сценарий. Два дня на подготовку площадки – и начинается действо!

Юдин с первого раза ничего не понял, потому как его внимание было сосредоточено не на словах сотрудницы, а на ее груди. Два полушария томились в тесном платье и выглядывали из-за него, словно полированные лысины солдат, сидящих в окопе. Юдин думал, переспал бы он с ней или нет, а если да, то сколько бабла отвалил бы за эту радость. Сотрудница была сложена непропорционально, все детали в ней были словно сняты с других людей: грудь несоизмеримо больше плеч; голова маленькая, сплюснутая, зато нос большой, словно клюв у вороны; ноги крепкие, мясистые, бройлерные, а вот бедра узкие, и попка как резиновая грелка без воды. Издали ей можно было дать двадцать пять, а вблизи – тридцать пять. Тяни-толкай какой-то, а не сотрудница экстрим-агентства. Но тем не менее была в ней некая извращенная сексапильность.

– Действо? – переспросил Юдин, переключив внимание на большой плакат, висящий над девушкой. Актер Юрий Яковлев, одетый в костюм царя Ивана Грозного, сердито замахивался мечом.

– Вы любите историю? – Гертруда Армаисовна тотчас перехватила взгляд Юдина. – Древний мир? Средние века? Или новое время?

Она поднялась из-за стола и стала медленно наступать на Юдина.

– Новое время, – ответил Юдин.

– Я так и думала, – с тихим волнительным присвистом произнесла Гертруда Армаисовна. – У вас хороший вкус. Хотите стать знаменитым гангстером Аль Капоне? Или испытать все то, что испытывал Пугачев, сидя в подвале Бутырки? Или прочувствовать на себе последние часы жизни Гитлера?

Юдин представил, как Гертруда Армаисовна взмахивает рукой и все вокруг неузнаваемо меняется, откуда-то доносятся тяжелые гулы взрывов, с потолка сыплется штукатурка, мимо носятся испуганные люди в гестаповской форме и Ева Браун по-паучьи подкрадывается к нему со смертельным шприцем в руке…

– Я предпочел бы прочувствовать на себе лучшие часы жизни турецкого султана, – ответил Юдин.

– Прекрасно, – легко согласилась Гертруда Армаисовна и вернулась к столу. Достала откуда-то пухлый скоросшиватель и принялась листать страницы. – Султан… султан… А не желаете стать монгольским ханом? Это почти то же самое. Заявок много, но есть свободное окно на послезавтра.

– Я не совсем понял, – признался Юдин, прижимаясь спиной к стене, – что значит стать монгольским ханом? Это как? Какой-то наркотический препарат?

– Что вы! Что вы! – с негодованием замахала руками Гертруда Армаисовна. – Какие наркотики?! Только реальность! Я же вам объясняла: актеры, декорации… Допустим, вы пожелали стать монгольским ханом. И вот словно на машине времени вы попадаете в Древнюю Русь. Со своей ордой врываетесь в деревню. А там – хаты, крытые соломой, девушки в длинных белых сорочках, седобородые старцы с большими ендовами…

– С чем, простите?

– Неважно! – отмахнулась Гертруда Армаисовна. Она уже наполовину ушла в мир воображения, и ее широко раскрытые глаза сверкали как бриллианты. – А вы – жестокий и беспощадный завоеватель. Вы приказываете своим воинам сжечь деревню. Соломенные крыши вспыхивают, как факелы. Черный дым коптит небо, заволакивает солнце. Повсюду беснуется пламя. Девушки, подхватив подолы рубах, в ужасе бегут к лесу, но вы настигаете их на своем вороном коне и начинаете насиловать…

– Как насиловать? – уточнил Юдин, чувствуя, как у него екнуло сердце.

– Как-как! Разве вы не знаете, как это делается?

– По-настоящему? – волнуясь от открывшейся перед ним перспективы, уточнил Юдин.

– Конечно, по-настоящему! В этом-то вся изюминка!

– А мне потом мотать срок?

Гертруда Армаисовна осеклась, цокнула ногтями по полированной поверхности стола, посмотрела на Юдина иронично, как он часто смотрел на Милу.

– Все это – игра, молодой человек, инсценировка. Понимаете? Деревня – бутафорская. Люди, участвующие в массовке, – актеры. И девушки не совсем обычные, а… как бы вам сказать… в общем, профессионалки своего дела. Разве что кони и огонь будут самыми настоящими.

«Вот это да!» – подумал Юдин, чувствуя, как у него взопрела спина и учащенно забилось сердце. Ему было неловко признаться даже самому себе, что предложение сотрудницы экстрим-агентства попало не просто в «десятку», оно угодило в самые затаенные уголки его души, выковырнуло их на поверхность, придало им конкретные и ясные контуры. Юдин даже предположить не мог, что именно этого – безграничной власти, приправленной некоторой долей жестокости, – ему так остро хотелось, но это желание до сих пор где-то пряталось, ничем не выдавая себя. Монгольский хан! Воин, поработитель, захватчик, насильник! Вот из чего состояла вторая, скрытная, потусторонняя суть Юдина!

Ему трудно было скрыть свои чувства. Юдину казалось, что Гертруда Армаисовна заметила его волнение и мысленно смеется над ним: все вы, мужики, такие! Если бы он курил, он бы непременно закурил, чтобы чем-то замаскировать свое смятение. Гертруда Армаисовна принялась раскладывать перед Юдиным фотографии, словно пасьянс. Фотографии были похожи на кадры из фильмов: и конница во главе с Чапаевым неслась на пулемет, и танки шли ромбом, кромсая гусеницами горячий снег, и гангстер палил из двух пистолетов по дверям банка.

– Это лишь некоторые эпизоды игр, поставленных нашим экстрим-агентством. Как видите, у наших клиентов богатая фантазия. Кто-то пожелал стать генералом и командовать танковой армией, кто-то – гангстером и ограбить банк… Вы вот возжелали стать монгольским ханом. Кстати, очень, очень интересная роль. Мужчины, которые испытали ее на себе, были просто в отпаде.

«Конечно, это естественное желание, – успокаивая себя, подумал Юдин. – Не я один такой. И нечего этого стыдиться. Все мы где-то в душе немножко доминанты, самцы и деспоты. Это заложено в нас природой. Силой разума мы сдерживаемся, ведем себя цивилизованно, а во время игры расслабляемся и становимся теми, кто мы на самом деле».

– Мне главное, чтобы нервы пощекотало и чтоб вот здесь продрало как следует, – признался Юдин и постучал себя кулаком по груди.

– Это я вам гарантирую, – без тени сомнения ответила Гертруда Армаисовна и положила перед собой чистый бланк договора.

Все складывалось очень удачно. Мила улетала в Анталью завтра утром, и Юдин после ее отлета мог спокойно скакать со своим войском по деревне, жечь, грабить и… и чинить прочие ханские безобразия.

– Что тебе сказали в экстрим-агентстве? – спросила она, примеряя у зеркала белую футболку с лиловым цветком на груди.

Юдин скорчил гримасу, словно выпил хлористого кальция.

– Так… – уклончиво ответил он. – Чепуха какая-то.

– Может, мне отказаться от Антальи и поехать с тобой на какой-нибудь экстрим?

Тут надо было сыграть тонко. Юдин сделал вид, что обдумывает это предложение. Стал вспоминать, что Мила ненавидит более всего. Во-первых, отсутствие душа. Затем – жесткую постель. И еще холод. И, конечно, сырость.

– Давай, – ответил он, ничуть не сомневаясь, что жена откажется. – Меня ребята давно приглашают в байдарочный поход по Таймыру. Романтика! Палатки, костер, тундра, песни под гитару. Правда, погода там неважная, комары, сырость. Да и снег может пойти в любую минуту.

– А мы купим непромокаемую палатку и пуховые спальные мешки, – вдруг проявила небывалый аскетизм Мила. – Мне давно хотелось побывать с тобой на краю света! – И она легкомысленно пропела: – «Держись, геолог, крепись, геолог! Ты ветру и снегу брат!»

Юдин незаметно сконфузился. Развивать тему Таймыра становилось опасно. Кто знает, какие бредовые идеи поселились в черепной коробке этой дуры? Мила глядела на мужа насмешливо и выжидающе, словно хотела сказать: что, дружочек, струсил? Ответ был за Юдиным. Он чувствовал, что, если сыграет ва-банк и согласится поехать с ней на Таймыр, – она поедет.

– Тебе нельзя ночевать в палатке, – сказал он, дурея от собственной жестокости. – Застудишь яичники и тогда вообще будешь безнадежной, как старая смоковница.

Он напомнил ей о ее беде, о нематеринстве, неполноценной женскости. Мила продолжала улыбаться, но уже не так. Теперь ее улыбка больше напоминала гримасу обиженного, готового заплакать ребенка.

Он не стал провожать ее, и Мила поехала в аэропорт на автобусе от «Речного вокзала». Чтобы исключить какие-либо неприятные недоразумения, ближе к полудню Юдин позвонил в справочную и выяснил, вылетел ли самолет в Анталью. Ему подтвердили, что не только вылетел, но уже благополучно приземлился. Тогда Юдин позвонил жене на мобильный. От вчерашнего разговора у него остался неприятный осадок в душе, и ему хотелось сказать Миле что-то ласковое и приятное. Она ответила. Фоном за ее словами стоял акустический гул и путаная многоязычная речь.

– Как ты долетел, лапусик? – притворно сюсюкая, спросил Юдин.

– Замечательно! Только здесь очень жарко. Я на рецепшене, сейчас оформлюсь и сразу пойду на пляж. Так хочется поваляться на песочке! А почему у тебя голос такой напряженный?

– С чего ты взяла? Нормальный у меня голос.

– Нет! Я же чувствую! Какой-то напряженный голос, будто ты собираешься сделать что-то плохое.

– Тебе показалось, лапусик, – начал заверять ее Юдин, чувствуя, что у него в самом деле изменился голос.

Размалывая кофе в золотой мельнице, которую отобрал у ростовского должника, Юдин пытался представить, как бы отреагировала жена, если бы узнала, что он готовится с увлечением сыграть роль насильника. Лицо жены и произносимые ею слова в воображении Юдина почему-то получились размазанными и неопределенными. Зато чувство стыда, которое он испытал, было на удивление сильным и хорошо выраженным. Такого стыда не возникло даже в тот момент, когда жена узнала про массажный салон. «Массаж, конечно, это совсем другое, – вынужден был признать Юдин. – А интерес к насилию попахивает маньячеством…»

Кофе убежал, и Юдину пришлось дожидаться, когда плита остынет, чтобы ее можно было отмыть. Теперь ему не давала покоя мысль, все ли он сделал для того, чтобы жена никогда не узнала про игру в монгольского хана. В договоре с агентством Юдин указал вымышленную фамилию. Сейчас он даже не мог припомнить, какую именно. То ли Брянчанинов, то ли Брянсков, то ли Брянчев. Домашний адрес тоже извратил до неузнаваемости, лишь указал площадку у продуктового магазина, где его должна будет ждать машина. Гертруда Армаисовна ничего не перепроверяла, ей было наплевать, где живет и как себя именует клиент. Ей были нужны только деньги.

«Откуда еще может всплыть ханство?» – терзался вопросом Юдин. Он вдруг вспомнил про рекламный буклет, на последней странице которого очертил телефон и координаты экстрим-агентства. Вдруг Миле взбредет в голову нагрянуть туда после возвращения из Антальи и поинтересоваться, какой услугой воспользовался ее муж? Маловероятно, и все же такую возможность надо было исключить полностью.

Юдин принялся искать буклет. Еще вчера он лежал на журнальном столике, но перед отъездом Мила наводила в гостиной порядок и наверняка убрала его куда-то. Юдин заглянул в узкий шкафчик под большим, на полстены, телевизором, где обычно лежали старые журналы с программой ТВ. Буклета там не было. Юдин посмотрел в спальне – Мила любила перед сном почитать всякую периодическую лабуду. И там буклета не оказалось. Можно было бы махнуть на него рукой – нет так нет. Но Юдин почувствовал скрытую опасность и проявил упрямство. Он начал методично обыскивать всю квартиру. Опустившись на четвереньки, заглянул под шкафы, диваны и кресла. Детально исследовал кухню, оба санузла, столовую и кладовую. Пропал буклет, словно его никогда и не было!

Юдин пошел на принцип. Он почувствовал, как в нем разбухает злость. Так с ним всегда бывало, если у него что-то не получалось. Но добивался своего Юдин не сдержанным упорством и целеустремленностью, а гневом и злостью. Он перевернул несколько тумбочек, вывалил содержимое комода в спальне и, путаясь в разно-цветной пряже (когда Мила не работала, то выпросила у Юдина вязальную машину и пыталась научиться вязать кофточки и джемпера), пнул ногой женину подушку. Вот ведь какая дура! Кто просил ее трогать буклет? Куда она его подевала?

Отыскивая глазами объект, на который можно было бы выплеснуть злость, Юдин вернулся на кухню и вдруг догадался проверить мусорное ведро. Черный пакет уже был заполнен почти до краев, и Юдин, борясь с брезгливостью, сунул в него руки. Он перебирал картофельные очистки, скользкие пивные бутылки, луковичную шелуху, отвратительные жилисто-мясные обрезки и наконец нащупал что-то похожее на буклет. Выудил его из пакета, отряхнул от налипших на него апельсиновых шкурок и уже хотел было оторвать последнюю страницу, как с удивлением обнаружил, что это уже сделано до него. Он поднес буклет к окну. Странно! Последняя страница, на которой он нашел адрес и телефон экстрим-агентства, была не просто вырвана. Она была аккуратно отрезана, причем так, что линия отреза проходила по корешку буклета.

Разумеется, это сделала Мила, так как больше было некому в их немногочисленной семье. Но зачем? И для чего такая ювелирная аккуратность? Резала наверняка лезвием для бумаги и по линейке, по-другому так ровно не отрежешь. Значит, она страничку с координатами агентства вырезала, а буклет выкинула…

Юдин пребывал в недоумении. На Милу, практикующую в быту порывистые жесты и движения, это не было похоже. Она бы просто рванула страницу из буклета, выдирая ее как придется. А тут прямо-таки тонкая, генетическая работа.

Он отправил буклет в мусорный пакет и стал старательно намыливать руки. Вода с урчанием затаскивала пену в мрачные коридоры и пещеры сливных шлангов и канализационных труб. Юдин смотрел на себя в зеркало. А в нем, как ни странно, есть едва заметные монголоидные черты. Кто знает, может, когда-то давно монгольский воин завалил в траву его прапрапрапрабабушку… И побежала узкоглазая хромосома по генеалогическому древу. Вот потому и прет из него доминанта, тянет на насилие, на подавление, на унижение. И нечего тут стыдиться. Это качество воина, солдата, бойца. А Юдин – боец! В ресторане у него кусок в горло не полезет, если он не построит перед собой всех официантов и поварской состав. Как в армии: ну-ка носочки подровняли! Ближе, ближе, к ноге! С какой стороны вас учили меню подавать и водку наливать? Ась? А когда можно тарелку уносить? Не слышу, громче! Как должны лежать на ней приборы, ась? А я ведь тот кусок мяса не доел, а очень хотел это сделать. Только не надо кидаться в посудомоечную и выковыривать из бака с отходами этот кусок. Новый несите! И бегом, пока у меня чувство сытости не появилось, а то всю кайфушку испортите!

Вот так надо с людьми разговаривать. Тогда уважать будут. И к жене это правило относится в первую очередь. Жена должна трепетать перед мужем. Зря, что ли, он ее содержит?

3

Эти мысли возбудили в нем голод, и Юдин пошел в кафе «Катакомбы». Там он выпил две кружки пива. Строить официантов не было желания, хотя в бокал напустили слишком много пены, и она пузырчатой слюной сползла на скатерть. Когда он воткнул вилку в отбивную на косточке, позвонила сотрудница экстрим-агентства. Декорации почти готовы. Актеры готовятся к своим ролям. Завтра утром за Юдиным заедет микроавтобус. Полтора часа езды. Синоптики обещают хорошую погоду.

Теперь Юдин не мог думать ни о чем другом, кроме как о завтрашней игре. Ему не терпелось примерить костюм хана. Жаль, он отказался от видеосъемки. Испугался лишнего компромата… Хм, компромат. Слово-то какое страшное! Он представил, что случится, если Мила увидит фильм, где он насилует девушек. Она будет в шоке. Ну и что? Месяц не будет с ним разговаривать. Ну и что? Будет плакать. Ну и что? Слезы – не чернила, высохнут бесследно. Собственно, ничего страшного не произойдет. Подумаешь, пострадает немного. Но никакой катастрофы не будет! Никакой! Брат не выгонит его с работы, не отберет квартиру, машину, дачу, деньги. Значит, ничего не случится. А жена – она дура. Ее легко можно будет убедить в том, что это всего лишь кино, игра. Вынуждены же актеры кино сниматься в постельных сценах! И все относятся к этому с пониманием.

– Вам понравилось? – спросила официантка, принимая деньги.

– Нет, – ответил Юдин. – Словно говна наелся.

Что за вопрос? Кто разрешил этой распаренной варочными парами девице задавать ему, Юдину, монгольскому хану, такие вопросы? Он вышел на улицу. Позвонить в агентство и заказать видеосъемку?

Он все же решил не торопиться и посмотреть, что из всей этой затеи выйдет. Может, получится такая параша, что ее не то что на пленку писать нельзя будет, но даже вспоминать о ней будет стыдно. И в массажный салон он не поехал, хотя воля кружила ему голову и высвобождала из застенков разума самые разнузданные желания. Сегодня он будет вести себя целомудренно. Это будет дань семейной жизни.

Занять долгий, по-летнему медленно угасающий вечер было нечем, и Юдин рано лег спать, плотно зашторив окно. Уснуть ему сразу не удалось. Он долго ворочался, душу его наполняли смутные тревожные чувства. Он даже немного робел от надвигающейся миссии. Где-то сейчас шла работа, под него моделировался кусочек истории, и Юдин готовился примерить эту модель на себя, потрогать, пригубить ту жутко безграничную власть, коей когда-то упивались сильные мира сего.

Снилась ему мешанина из звуков, отрывочных видений и тягучих ощущений. Встал он рано, под шелест метелок дворников. Тщательно выбрился новым лезвием. Сделал укладку феном, сбрызнул прическу лачком. Ему представлялось, что он готовится к инаугурации. От волнения немного дрожали жилки. Юдин надел новые трусы и носки, сунул в микроволновку парочку замороженных котлет по-киевски. Ожидая, когда запищит таймер, позвонил Миле.

– Я нежусь на солнышке, – томным голосом сказала Мила. – А я позавтракаю и поеду на таможню. Надо товар оформлять, – привычно солгал Юдин.

– У тебя же отпуск.

– Витя попросил. Я не мог ему отказать.

– Не грусти, миленький. Хочешь, я позвоню тебе днем?

– Конечно, динозаврик мой, конечно, звони! Но, скорее всего, телефон будет недоступен. На складах всегда плохо берет.

– Я очень постараюсь… Знаешь, я уже скучаю по тебе. Ты мне приснился сегодня… Но рассказывать не буду, плохой сон… А ты в экстрим-агентство больше не звонил?

– Нет, – сразу же ответил Юдин и чуть было не спросил, куда подевалась последняя страница буклета. Вовремя прикусил язык. Задай он этот вопрос, Мила обязательно спросит, почему он интересуется агентством.

Микроавтобус приехал на полчаса позже. Непропорциональная Гертруда Армаисовна запальчиво извинялась перед ним и при этом сильно моргала. Юдин сел рядом с водителем на двух сиденьях сразу. Теперь Гертруде Армаисовне приходилось вытягивать шею, чтобы заглянуть ему в глаза. А он отвечал на ее вопросы немногословно, не поворачивая головы… Ах, как ему повезло! Деревушка, которую предстоит сжечь монгольскому хану, состоит из семи настоящих, а не бутафорских домов! В деревушке, конечно, уже лет двадцать никто не живет, но домики сохранились неплохо, и гореть будут, как бенгальские огни. «Местные жительницы» все как на подбор, самой старшей двадцати пяти не будет; все свеженькие, сочненькие, росой умытые, цветами увитые.

Все же, несмотря на ударную рекламу, Юдин не мог избавиться от назойливой мысли, что готовится какой-то подвох, что не будет никакой игры, а произойдет нечто неожиданное, гадкое; что его, Юдина, используют для какой-то гнусной цели, может, попытаются ограбить (он нарочно не взял с собой ни копейки), может, убьют и сожрут. Но это скорее было не предчувствие, а сама фантазия Юдина. Он придумывал всякие страшилки, нагоняя туману таинственности на потрепанный салон микроавтобуса, который наверняка вволю потрудился в качестве маршрутного такси, на молчаливого водителя в серой кепке, из-под которой выбивались дымчатые и пышные, как у Пушкина, бакенбарды, и на унылый однообразный пейзаж, открывающийся из окон машины.

Вскоре микроавтобус свернул с шоссе и затрясся по грунтовке. Юдин понял, что до сладкого мгновения властного восхождения осталось совсем чуть-чуть. По разбитому деревянному мосту переехали загаженную речку и остановились на поляне, поросшей лохматой травой. Гертруда Армаисовна шепотом объявила, что они погрузились в далекое прошлое нашей страны, но Юдину помешала абстрагироваться матово отсвечивающая в кустах крыша грузового автомобиля.

А в остальном все было очень правдоподобно, особенно когда Гертруда Армаисовна вместе с водителем облачили Юдина в пахнущий нафталином стеганый халат, подпоясали его кушаком да натянули на его ноги высокие, как ботфорты, кожаные сапоги. Потом Гертруда Армаисовна с водителем незаметно исчезли, и Юдин пошел к черным, просевшим от ветхости хатам. На трухлявых бревнах посреди заросшей травой улицы сидела группа ряженых. Увидев Юдина, они вскочили, дружно затоптали окурки, повалились на колени и, путаясь в потертых полах своих халатов, стали тюкаться бритыми головами о землю. Юдин мысленно отметил, что мужчины здорово смахивают на туркменов, которые часто восседают на заплеванном асфальте у Казанского вокзала с протянутой рукой. Но в общем исторический реализм поддерживался неплохо. «Воины» очень правдоподобно раболепствовали и одновременно лобызали его сапоги. Юдину это нравилось, он великодушно подставлял носок сапога мокрым губам и поглядывал на деревню, притихшую в ожидании нашествия.

Самый старый из «воинов» – с коричневым и сморщенным, как у мартышки, лицом – с олимпийским трепетом поднес Юдину горящий факел, и Юдин, приняв его, повел свое войско творить ханские безобразия. «Воины» предусмотрительно отстали, как бы желая показать, что не претендуют на трофеи своего владыки, но дружно закричали, засвистели, заулюлюкали. И под это звуковое сопровождение Юдин поднес пламя к почерневшей, провалившейся на седловине крыше первой хаты. Гертруда Армаисовна явно преувеличила, когда пообещала, что крыши будут гореть, как бенгальские огни. Отсыревшая и замшелая солома не хотела вспыхивать, как бы старательно Юдин ни тыкал в нее факелом. Неминуемо случилось бы искажение исторической действительности, если бы откуда-то из-за кустов не выпорхнул водитель микроавтобуса с канистрой в руках. Словно черный ангел, поспешивший хану на помощь, он торопливо плеснул бензин на соломенную крышу и тотчас исчез. Пламя принялось радостно пожирать сдобренную огнетворным соусом кровлю.

И как по команде из всех хатенок с воплями и плачем стали выбегать «местные жители». Обещанных седобородых старцев среди них не было. Мужскую часть селян составляли малосимпатичные личности с бомжевато-синими лицами, подпухшими глазами и взъерошенными волосами. Видимо, хан наткнулся на богом проклятую деревню, поголовно пораженную порочной тягой к алкоголю. Но самое интересное заключалось в том, что все мужики как один были в армейских нательных рубахах и кальсонах. Многие из них, виртуозно передавая грешную особенность деревни, едва передвигали ноги; их качало из стороны в сторону, словно часовой маятник; другие, надувая сизые, покрытые капиллярной сеткой щеки, трясли кулаками, рвали на груди рубахи и хрипло кричали что-то невнятное про фашистскую сволочь; третьи, самые сообразительные, догадались, что коварный хан не пощадит ни одну хату, и предусмотрительно прихватили полезную для бомжевания утварь: кто ржавую раскладушку, кто деревянное корыто для поросенка, кто мутную бутылку с неизвестным содержимым.

Впрочем, эти генетические родники популярного в народе порока не вызвали большого интереса у Юдина. Поджигая очередную хату, он плотоядно смотрел на самый лакомый кусок трофея: на босоногих девок с распущенными волосами, которые в меру своего таланта изображали истерику по поводу предстоящей коллективной потери девственности. И хотя ярко выраженный молдавско-украинский менталитет девиц вызывал у Юдина незначительное историческое недоумение, он готовился захватить и сделать своими наложницами всех без исключения.

Пока хан продолжал поджигать дома, несколько девиц, плохо усвоивших замысел сценариста, уж слишком ретиво спасали свою невинность и, демонстрируя завидные спринтерские качества, быстро добрались до темнеющего на взгорке леса. Правда, там они одумались, вернулись обратно и, подхватив подолы рубах, изобразили дубль два. Остальные, наученные их примером, заметно сбавили темп и, продолжая голосить и стенать, перешли на кольцевую орбиту, хороводя вокруг Юдина и постепенно сжимая радиус безгрешной чистоты. Сизолицые основоположники питейной традиции, трусливо оставив своих дев на надругательство хану, скучковались под дальним кустом, где их, по-видимому, ждали бутылки с гонораром, и там, утолив жажду, затеяли вялую драку, которая закончилась всеобщим сном вповалку.

Юдин не без помощи черного ангела поджег последнюю хату, закинул факел в пылающий оконный проем, полюбовался на малиновые языки пламени и саранчовые стаи искр, поправил на поясе кушак и медленной поступью двинулся на девиц. Те, заверещав с новой силой, кинулись врассыпную. В образовавшейся сутолоке многие девицы упали на землю и, предпочитая умереть, чем быть обесчещенными монгольским ханом, стали биться как в эпилептическом припадке, загребая песок накладными ногтями. Те же, кто устоял на ногах, стали бережно рвать на себе волосы и заламывать руки.

Губастая дева с тяжелыми коровьими глазами вдруг вцепилась в рукав Юдина и, пытаясь свалить его с ног так, чтобы оказаться под ним, запальчиво выдала:

– Не прикасайся ко мне, мерзкий чужеземец!

Тут на Юдина накинулись еще несколько девиц и выдали те же требования. Остальные продолжали хороводить, поглядывая на Юдина гордо и целомудренно, но при этом выполняя вульгарные движения ягодицами, словно полировали ими витринное стекло.

Юдин воровато оглянулся. Место для масштабного надругательства над невинными девами было не самым удобным, но он уже втянулся в игру, увлекся ею настолько, что уже трудно было изменить стремительное развитие ключевой сцены. Издавая воинственные возгласы, Юдин принялся за свое черное дело, и девы одновременно стали сопротивляться ему, да так активно и умело, что в течение получаса по-цыгански ловко выуживали из него его мужское состояние и опустошили его начисто под несмолкаемый треск и вой беснующегося пламени.

Юдин был очень доволен, а концовка игры умаслила его душу как никогда. Обесчещенные им жительницы деревни под звонкое «раз! два! три!» вдруг подняли его на руки и понесли на поляну, где «воины» уже заканчивали сколачивать длинный стол со скамьями, и пока несли, Юдин делил в уме 120 (его вес) на 11 (число обесчещенных им дев). Выходило, что каждой деве перепало около 11 килограммов ублаженного юдинского тела.

Из травяных зарослей материализовались Гертруда Армаисовна и водитель и в четыре руки принялись сервировать стол. «Воины», как и мужская половина жителей деревни, не были допущены к победной трапезе. Вооружившись огнетушителями, они ушли бороться с огнем. За стол сели представитель агентства, водитель и все без исключения девы. Молодая путанистая поросль хихикающим букетом облепила Юдина, со всех сторон подливая в его пластиковый стаканчик водки. Юдин балагурил, смеялся, пил, сожалел, что все так быстро закончилось, и вскоре опьянел до такой степени, что почувствовал себя до слез счастливым. Под одобряющий возглас дев он взгромоздился на стол и потребовал, чтобы его кормили с рук. Ему принялись запихивать в рот ломтики багряного балыка, пучки корейских солений, дрожащие кусочки запеченной свинины, истекающую маслом селедочку и не всегда попадали в рот, и Юдин игриво сердился, плевался во все стороны, что приводило дев в полный восторг. И когда победителю стали заливать в рот с высоты человеческого роста красное вино, представитель агентства торжественно объявила, что фирма приняла решение подарить Юдину вторую игру бесплатно.

Отвернув лицо от винной струи, Юдин честно признался, что для повторной игры ему требуется неделя на восстановление.

– А мы предложим вам другой сценарий! – пообещала раскрасневшаяся от водки Гертруда Армаисовна.

Юдин снова подставил рот под струю и, захлебываясь вином, стал горячо благодарить экстрим-агентство за щедрость и вдумчивую работу с клиентами.

В микроавтобус его занесли девы. Гертруда Армаисовна бережно накрыла Юдина стеганым халатом и дорогой стала рассказывать ему об игре в гангстеров, изобилующей необыкновенно острыми ощущениями и позволяющей игроку почти безгранично импровизировать.

– Я готов!! – кричал Юдин, порываясь вскочить с сиденья и на ходу раскрыть дверь микроавтобуса. – Начинаем сейчас!! А где бабцы?! Телки где?!

Гертруда Армаисовна едва удерживала его, вцепившись бульдожьей хваткой в его брючный ремень. Потом Юдина страшно тошнило, и его голова безжизненно раскачивалась между сиденьями, как у охлажденного рыночного цыпленка.

4

– Ох, динозавр, как ты не вовремя! – простонал он в трубку телефона, проснувшись утром в своей постели, но одетым.

Открыть глаза, как и разговаривать с женой, не было сил, и он лишь невпопад мычал, меняя тембр мычания в зависимости от того, насколько близко подступала к горлу тошнота. А Мила без пауз между словами и предложениями струила в него пестрой и жизнерадостной информацией о том, что сегодня она едет на экскурсию в древний храм, что ей не нравится голос Юдина, что на побережье стоит невыносимая жара и что на рынке она присмотрела Юдину белую футболку с большим розовым котом на груди.

– С каким еще котом? – вымученно произнес Юдин.

Ему казалось, что он стоит у ротационного печатного станка и на него со страшной скоростью несется конвейерная лента со сфальцованными свежими газетами, но только все газеты разные, и в них многословно и путано говорится об экскурсиях в древние храмы, о страшной жаре, о розовых котах и прочей галиматье, и Юдин вынужден поглощать эту информацию, и вот его черепная коробка начала разбухать, словно шарик, в который накачивают летучий газ, и давление стремительно растет, и еще мгновение – и башка лопнет и слизистые ошметки розовых котов обрызгают стены…

Едва он закончил разговор с Милой, проявившей под конец беспокойство по поводу самочувствия Юдина, как позвонила сотрудница экстрим-агентства.

– Уверена, что вы пребываете в прекрасном настроении, – с кладбищенским оптимизмом произнесла она, и Юдин не понял, искренне заблуждается Гертруда Армаисовна или же попросту гнусно издевается над ним. – Наши агенты заканчивают подготовку к игре. Стартуем в шесть часов вечера на Нижней Повидловке.

– Куда стартуем? – выворачиваясь от ужаса наизнанку, спросил Юдин.

– Как куда? – весело переспросила Гертруда Армаисовна, не поддаваясь на розыгрыш шаловливого и остроумного клиента. – Сегодня вы – Аль Капоне и будете грабить банк. Мы же вчера договорились!

– А у вас нет какой-нибудь другой роли? – облизнув пересохшие губы, спросил Юдин и просунул телефонную трубку между ухом и подушкой, зажав ее словно ломтик сыра в гамбургере. – К примеру, роли трупа в морге? Или Ильи Муромца в его первой половине жизни?

Гертруда Армаисовна заливисто рассмеялась:

– Вы такой остроумный! Обожаю остроумных мужчинок! Какой размер одежды вы носите?.. Нет-нет, это нужно вовсе не в ритуальную службу для изготовления гроба. Мы готовим вам гангстерский костюм – черный смокинг, широкополую шляпу и непроницаемые очки. Из пистолета когда-нибудь стреляли?.. Что? Только из реактивной установки в армии? Ха-ха-ха, какой вы весельчак!

«Это невозможно! – подумал Юдин, заталкивая трубку под подушку. – Я умру, но не встану!»

Но он все-таки встал, точнее, свалился с кровати и добрался до душевой кабины на четвереньках. Забрался в нее, закрыл полусферическую дверь, похожую на фонарь реактивного самолета, и запустил тугую и острую струю. Горячие водяные струи секли его, словно розгами, со всех сторон, и Юдин вскоре почувствовал, что к нему возвращается жизнь.

«Я – Аль Капоне, – думал он, жадно припав к банке с огуречным рассолом, который Мила всегда держала в холодильнике. – Убиться веником! И что я должен буду делать? Грабить банк? Нет, это выше моих сил. Я уже наигрался. С меня хватит монгольского хана…»

Последующие несколько часов Юдин провел в полной обездвиженности, и его измученный монгольской властью организм мучительно тяжело избавлялся от токсинов. Из глубокого забытья его снова вывела сотрудница экстрим-агентства.

– Через час за вами заедет машина, – обрадовала она. – Вы, надеюсь, уже готовы? Как огурчик? Вас ждут незабываемые ощущения. От этой игры все наши клиенты были в полном отпаде!

Юдин подумал, что еще одного полного отпада ему не вынести, и снова забрался в постель. «Никуда я не поеду, – подумал он. – Это будет насмешкой над исторической правдой. Аль Капоне не грабил банки с тяжелого бодуна!»

Забыться снова не дала жена. Как же надоела ему эта пустая баба, которая никогда не понимала позывов его души, всей глубины его духовных переживаний! Она в восторге от каких-то нор, выдолбленных в скале! А он, Юдин, вчера с успехом смоделировал властителя! Он был таким же, какой была яркая, могучая личность, оставившая неизгладимый рубец в истории человечества. Никогда, никогда ей этого не понять!

– Я тебя не узнаю, – предъявляла какие-то необоснованные претензии Мила. – Где твой волевой голос? А боевое настроение? А извергающийся оптимизм? Ты не заболел, миленький? Может, мне срочно вернуться? Мне кажется, ты без меня чахнешь…

– Я не чахну, – печальным голосом ответил Юдин. – Я расцветаю. Но процесс возрождения мучителен, как всякая метаморфоза.

– Нет-нет, не убеждай меня! – стояла на своем Мила. – Ты всегда черпал свои силы во мне. Ты, как Ахиллес, становишься беспомощным и слабым, если тебя оторвать от меня.

Динозавр начал самоутверждаться. Юдин представил растекшиеся по шезлонгу телеса и даже немного пожалел о том, что Мила не видела, как он вчера чахнул без нее. Он, жестокий и беспощадный завоеватель, наводивший трепет на русские селения, подчинивший своей воле тысячи судеб, представлялся глупой бабе жалким и беспомощным существом. Неужели слабый голос дает основания думать о Юдине как о слабом человеке?

Дабы развеять эту несуразицу, Юдин вскочил с постели, забежал в ванную и посмотрел на себя в зеркало. На Аль Капоне он, конечно, не похож. Да и на монгольского хана тоже. Скорее на резинового поросенка, чрезмерно надутого через анальное отверстие. Но это поправимо. Это временная деформация лица, вызванная погружением в мир власти… Юдин пустил струю холодной воды и принялся ожесточенно тереть лицо, будто намеревался смыть с себя позорную маску слабости и безволия. Да как Мила посмела умалить Юдина! У нее мозги расплавились от жары! Она насмотрелась на мускулистых серфингистов и забыла, что ее муж – сгусток энергии и воли, что он – личность, супермен, машина, способная дефлорировать историю не хуже, чем это делали мировые знаменитости! И сегодня он продемонстрирует это еще раз!

– Нас разъединили, – сказала Мила, позвонив снова, когда Юдин уже яростно сбривал с лица щетину.

– Нет, – рыкнул Юдин, размазывая по телефонной трубке пену. – Это я отключился.

– А почему? Ты не хочешь со мной разговаривать?.. Знаешь, о чем я подумала? Тебе надо сходить в библиотеку, в читальный зал. Посиди в тиши, полистай старые журналы. Это благотворно влияет на нервную систему. Или съезди на Птичий рынок, посмотри на щенков и котят…

– Нет, я поеду грабить банк!

– Куда?!

– Не звони мне больше, а то ты спугнешь мои жертвы!

В библиотеку сходить! Это надо же, как изощренно издевается над ним набитая опилками дура! В библиотеку! Еще бы посоветовала поиграть в шахматы с пенсионерами во дворе!

Юдин едва успел откусить от куска холодной буженины, как позвонила сотрудница агентства.

– Мы подвезли вам смокинг! – со строгим холодком в голосе объявила она. – А вы еще не готовы? Как же так! Актеры ждут, статисты, пиротехники… Сейчас я к вам зайду!

Не успел Юдин положить трубку, как раздался звонок в дверь. Можно было подумать, что Гертруда Армаисовна все это время торчала под его дверями. Черный платок, туго повязанный на ее голове, выпячивал и без того крупный нос. Слегка подкрашенные брови были строго сведены к переносице.

– Нельзя опаздывать на такие мероприятия! – пожурила Гертруда Армаисовна, погрозив Юдину пальцем, и кинула взгляд на часы.

«Откуда она узнала номер моей квартиры?» – подумал Юдин, торопливо застегивая «молнию» на джинсах.

– Надевайте! – распорядилась Гертруда Армаисовна, протягивая Юдину пакет.

Смокинг оказался несколько тесноват в талии, тем не менее Юдин понравился себе. Он крутился перед зеркалом, сдвигая черную шляпу то на один бок, то на другой. А когда нацепил очки, то понял, что он крутой чувак.

Гертруда Армаисовна беззвучно выглянула из-за его спины.

– А это, – произнесла она со значением, – настоящие гангстеры носят за поясом брюк.

Юдин обернулся. Гертруда Армаисовна держала на развернутой ладони пистолет.

– Как настоящий! – оценил Юдин, с интересом рассматривая оружие.

– При нажатии на курок он выдает высокочастотный сигнал, который фиксируется специальным датчиком в петлице актера, – торопливо поясняла Гертруда Армаисовна, помогая затолкнуть пистолет под тугой ремень Юдина. – На жилете актера взрывается пиропатрон и расплескиваются красные чернила. Так появляется иллюзия попадания пули в тело человека.

– Как в кино, – подсказал Юдин.

– Совершенно верно… Нет-нет, сейчас нажимать на курок совершенно необязательно, тем более что ствол устремлен вам в трусы… – Она отступила на шаг, полюбовалась Юдиным и, не скрывая восхищения, компетентно оценила: – Вылитый Аль Капоне!

Юдин замечтался, уважительно глядя на себя в зеркало. Вот бы Мила увидела его сейчас! «Ты становишься беспомощным и слабым…» Почему в жизни все получается шиворот-навыворот? Почему, когда не надо, Мила тут как тут? Почему Мила неожиданно зашла в комнату Юдина, когда тот прятал деньги в принтере? Почему вдруг раньше времени вернулась из парикмахерской, когда он по телефону договаривался с Иркой-секретаршей о совместном посещении сауны? Почему отменили рейс в Волгоград, которым Мила должна была лететь к сестре, но вернулась из аэропорта домой, где Юдин под музыку Вивальди гонял вокруг стола трех голых проституток? И почему Мила не появится в квартире сейчас, не увидит Юдина в смокинге, в черной шляпе и с пистолетом за поясом – того самого Ахиллеса, беззащитного и слабого?

– Ну? Где ваш банк? Ведите! – повелительно приказал Юдин, сдвинув поля шляпы на лоб, и выхватил пистолет из-за пояса. Получилось очень впечатляюще. Юдин стремительно входил в роль. Сам пистолет подсказывал, как надо себя вести, и Юдин, размахивая оружием как дирижерской палочкой, хрипло выкрикнул: – Всем на пол! Головы не поднимать! Пристрелю, как собаку, если кто шелохнется! Деньги в мешок! Живо!

– Вы непревзойденный актер! – восхитилась Гертруда Армаисовна, но при этом она почему-то смотрела на Юдина как на крысу, копающуюся в помоях.

Опасаясь, что клиент попусту и преждевременно растратит свое уникальное дарование, Гертруда Армаисовна путеводной мышкой побежала вниз по лестнице, увлекая за собой Юдина. Хмель – уже протухший, тяжелый, гнилостный – еще не выветрился из его головы, но его присутствие помогало Юдину раскрепоститься и еще больше повысить самооценку. Водителя он узнал по бакенбардам и, постучав стволом пистолета по его затылку, распорядился ехать, причем это было сделано не в самой вежливой форме: «Трогай, скотина!»

Водитель с пониманием отнесся к особенностям новой роли клиента и тотчас исполнил приказ. Гертруда Армаисовна, придвинувшись к Юдину претенциозно близко, стала нашептывать об особенностях игры. Если роль монгольского хана можно отнести к категории зрелищного стимулятора, то новая игра, бесспорно, относится к сложной стратегии, открывающей игроку обширное пространство для импровизации. Никто не будет объяснять Юдину, что, когда и в какой последовательности он должен делать. Перед ним стоит задача: изъять всю наличку у банковских клерков, сидящих за стеклянной перегородкой, и отнести ее в определенное место. Хоть деньги – муляжные, кровь – чернильная, а клерки – лицедейные, игра обещает быть напряженной, развивающейся по непредсказуемому сценарию. Юдин должен иметь в виду, что в банк могут зайти самые настоящие посетители, и это, бесспорно, придаст игре неповторимую пикантность, но что самое заманчивое: победа не достанется Юдину так просто, как она досталась монгольскому хану, ибо банковские клерки образуют своеобразную команду, которая будет усиленно противостоять Юдину, следовательно, на Нижней Повидловке разыграется настоящее единоборство, наполненное подлинным драматизмом и изящной отточенностью динамики…

– Да хватит меня учить! – вдруг оборвал Гертруду Армаисовну Юдин, вращая пистолет на пальце. – Разберемся без сопливых. Не в первый раз!

Он сам не понял, что имел в виду, упомянув про не первый раз. Скорее всего, Юдин оговорился, но исправлять ошибку не стал, а еще больше усугубил ее, взглянув на Гертруду Армаисовну через прорезь в прицельной планке пистолета. Гертруда Армаисовна пыталась захихикать, но черный платок так сильно стягивал ее грушевидные щеки, что губы не могли растянуться, и оттого получился прерывистый звук: «О! О! О!»

– Вот тебе и «о», – с недобрым предупреждением произнес Юдин, дунул в ствол пистолета и положил ноги на спинку водительского сиденья. Водитель был польщен знаком внимания со стороны великого гангстера, но при этом почему-то как-то странно шевелил носом.

– Поляну где будете накрывать? В банке? – спросил Юдин, чувствуя, что жизнь окончательно вернулась к нему и мысли о водке и закуске снова отзываются в его рту обильной сыростью, а живот при этом сладко мурлычет.

– В банке после игры будет много мусора, – справедливо заметила Гертруда Армаисовна, правильно оценив бойцовские качества клиента. – И потому мы заказали столик в грузинском ресторане. Вы любите грузинскую кухню?

– Шашлык-машлык? – с легким пренебрежением уточнил Юдин, но ответа не дождался, потому как машина неожиданно свернула в темную подворотню. Узкий проход между ржавых кирпичных стен был заставлен рядами мусорных баков, похожих на маленькие железнодорожные составы. Можно было подумать, что они приехали на вокзал грязненького провинциального городишки.

– А где банк? – удивился Юдин.

– Рядом с банком запрещена остановка, – ответил водитель. – Там недавно поставили знак. Боятся настоящих ограблений.

– Вам лучше пройти один квартал пешком, – добавила Гертруда Армаисовна. – Если мы подвезем вас на машине, то вы здорово облегчите задачу команде клерков. Пока мы припаркуемся, пока вы выйдете – клерки успеют запереться изнутри, и тогда вам придется искать другие пути. Или разбирать крышу, или влезать в воздуховод. Одному нашему клиенту пришлось пробираться в банк по канализационной трубе.

– От него так пахло, – вставил водитель, – что клерки сразу признали свое поражение и отдали ему деньги без каких бы то ни было условий.

– Этот путь не для меня, – с невиданным самоуважением заявил Юдин.

– Конечно! – неправильно поняла его Гертруда Армаисовна. – Диаметр канализационных труб всего полметра… Алло! – пронзительно заговорила она в трубку мобильного телефона. – Марсель Гамлетович! У вас все готово? Да, клиент уже на старте… Серьезный соперник, должна вам сказать, так что будьте осторожны! Через минуту я его выпускаю!

– Вы обо мне говорите как о тигре, который сидит в клетке, – понарошку обиделся Юдин, хотя на самом деле ему очень понравилось, как Гертруда Армаисовна говорила о нем.

– Вы страшнее тигра, – ответственно заявила Гертруда Армаисовна и раскрыла дверь машины. – Желаю вам удачи! – с волнением произнесла она, и ее глаза повлажнели. – Запомните, что чемодан с деньгами вы должны вернуть нам, потому что это инвентарь киностудии и он состоит на учете в милиции.

– Не учите! – скорчил презрительную гримасу Юдин и пнул ногой мусорный бак, который мешал ему пройти.

– Чемодан!! – в два голоса крикнули водитель и Гертруда Армаисовна, и вслед за Юдиным из машины вывалился старинный, с кожаными накладками на углах, с дряблыми замками и потертым днищем чемодан.

Юдин хотел сказать, что великому гангстеру стыдно даже пописать в это трухлявое корыто, а не то что идти с ним на дело, но дверь машины уже захлопнулась, и через затемненные стекла можно было увидеть лишь беспорядочно отмахивающиеся руки.

5

Но ничего, он примял гордыню. Чемодан – не показатель достоинств личности. Юдин вышел из подворотни на улицу. Ревели, отравляя воздух, машины. Редкие прохожие, оказавшиеся на берегу этой механизированной реки, пялились на витрины автосалонов и бутиков. На Юдина никто не обращал внимания. Несчастные создания! Они с тоской и мучительным восхищением смотрели на дорогие, сверкающие автомобили, мечтая о несбыточном, они через замочную скважину подглядывали за иной, недоступной для них жизнью. Их удел – жить и умереть в непреходящей зависти. Словно черви, смотрящие из своих сырых и рыхлых нор на парящего в небе орла. А он, Юдин, орел! Он готовится в точности повторить жесткий почерк титана преступного мира. Он готовится взять денег столько, сколько ему потребуется для широкой и разгульной жизни. А кто посмеет сопротивляться, тот будет убит. Властитель жизни накрывает своим черным крылом жалкий человеческий мусор…

Юдин любовался своим отражением в витринах. Какой форсажный шаг! Какой напор! Земля дрожит! Он увидел отражение белых колонн банка. Выходит, банк на другой стороне улицы. Придется дождаться сигнала светофора. Команда клерков ждет его и в напряженном ожидании ломает головы: какой путь выберет новоявленный Аль Капоне? Может, он, подобно его предшественнику, проникнет внутрь здания по канализационным трубам? Или, как Волк в «Семерых козлятах», попытается залезть через крышу? Но Аль Капоне выберет непредсказуемо простое и банальное решение: он зайдет в банк через главные двери. Он широко распахнет створки, брызнет ослепительной улыбкой и с гулким стуком поставит чемодан на стойку…

Юдин перешел улицу перед разгоряченными мордами машин, словно перед оскаленными пастями диких зверей. Рычат, ревут, расплавляя воздух, но укусить бояться, словно Юдин держит в руке пылающий факел. Страх – вот что правит миром. Он сейчас так сыграет свою роль, что клерки запомнят его на всю оставшуюся жизнь… Юдин поправил шляпу, сдвигая ее почти на самые глаза, и взялся за отполированную ручку двери. Ручка пропиталась сладким запахом денег. И хлынувший изнутри охлажденный кондиционерами воздух тоже был напоен этим манящим ароматом. Деньги, деньги! Юдин зашел внутрь зала. На него никто не посмотрел. Хорошо играют, изображая рабочую бесстрастность и сдержанное высокомерие. Особенно вон тот плешивый юноша в рубашке, воротник которой похож на маленький унитазик. И вон та женщина, которая тычет пальчиком в договор, показывая посетителю, где надо поставить подпись. Охранник делает вид, что читает газету. Большой, пузатый клиент с седым ежиком считает купюры, вытаскивая их из бумажника и складывая в стопку – будто гадает по ромашке «любит – не любит». С кого бы начать? Юдин, словно бойцовская собака, которой для драки нужно, чтобы ее кто-нибудь испугался, в нерешительности застыл посреди зала. Они выжидают. Они хотят, чтобы он первым раскрыл себя и обозначил свои намерения. Надо действовать нестандартно. Надо делать все не так, как действовал бы какой-нибудь занюханный грабитель. Потому что сегодня Юдин – не Юдин, он Аль Капоне.

Юдин выхватил пистолет, навел его на охранника и с оглушительным щелчком выпустил в его сторону электронный луч. Датчик, спрятанный в лацкане униформы, принял сигнал, передал его на спрятанный под курткой жилет, и пиропатрон выплеснул наружу чернильно-красный плевок. Охранник, делано схватившись за грудь, осторожно, чтобы не удариться сильно, съехал на пол.

– Это ограбление! – крикнул Юдин и свалил на пол стол, за которым только что сидел охранник. – Я убью каждого, кто не поднимет руки вверх!

Аль Капоне отличался немотивированной жестокостью. Юдин, забравшийся в его шкуру, приплюсует к жестокости великого гангстера свою. Он навел ствол пистолета на тучную фигуру толстяка, который считал деньги. Бац! – и толстяк спиной упал на пол. Красиво сыграл, стервец! Наверняка он напихал под пиджак надувные подушки, чтобы не больно было падать. Купюры, которые он держал в руке, рассыпались по полу. Одна легла прямо на лицо толстяка, закрыв ему, как покойнику, глаза. Кто-то тонко вскрикнул в углу. Юдин подошел к стойке, за которой стояли бледные клерки, кинул им чемодан.

– Доверху! – сказал он и зачем-то выстрелил в стоящую прямо перед ним девушку. Она ахнула, изобразила бульканье крови в горле и вешалкой упала на пол. А как упала! Юбка задралась выше колен, обнажив голубенькие трусики. Вот это актерское мастерство! Вот это добросовестная работа!

– Не стреляйте! – пролепетал плешивый юноша, вытягивая шею из своего накрахмаленного унитазика.

Может, и его уложить на пол? А кто же наполнит чемодан деньгами? Ах, как хочется положить всех! Всех до единого, и ходить по затихшему залу, переступая через них, словно через кучки собачьего дерьма в парке.

Юдин круто повернулся на каблуках и выстрелил в рыжеволосого клиента, который не слишком добросовестно поднял руки. Кажется, у него жилет не сработал (халтура! Сэкономили, засранцы, на чернилах!), никакого пятна на груди не проступило, да и сыграл свою смерть он неубедительно: медленно оседал, словно у него через зад вытягивали позвоночник. Так умирают только хорошие герои в плохих фильмах.

Плешивый юноша принялся выгребать откуда-то из-под стойки пачки денег и закидывать их в чемодан.

– Быстрее! – поторопил его Юдин, размахивая пистолетом.

Теперь он разглядел этого артиста во всех деталях. Похоже, готовили его к роли наспех: кроме того, что рубашка не по размеру, так еще и контуры жилета проступают под пиджаком на спине. Да и на банковского работника он совсем не похож. Студент Щукинского училища, неудачник и двоечник. Пальнуть в него, что ли? Или перед выходом?

Юноша, выбрав все из-под стойки, кинулся к шкафу и стал вынимать оттуда «кирпичики», запаянные в полиэтилен. Тоже халтура! Эти муляжи совсем не похожи на деньги. Нарезали газетной бумаги, замотали в пищевую пленку, вот и весь «инвентарь киностудии, состоящий на учете в милиции»… Юдин начал перебирать харчами. Игра стала его разочаровывать. Пресытился даже таким экстремальным видом развлечений! Он забрался на стойку и стал ходить по ней, как по подиуму, разбивая ногами пластиковые дощечки с процентными ставками и расценками.

– Всех убью!! Всех на тот свет отправлю!! – искусственно разжигая в себе энтузиазм, крикнул Юдин.

Какой-то невзрачный, с побитым оспой лицом человек выскочил из двери и уже раскрыл рот, собираясь что-то сказать, как Юдин пальнул в него. Стрелял не целясь и, будь у него настоящий пистолет, наверняка не попал бы, но пучок электронного сигнала веером накрыл датчик, и человек, заливаясь чернилами, споткнулся о воздух и упал лицом вперед, сшибая стулья. Плешивый юноша тоже вошел в раж, стал правдоподобно трястись, «кирпичики» вываливались из его рук. Он пытался заплакать, чтобы придать действу особый драматизм, но для настоящих слез ему не хватило профессионального мастерства, и он ограничился только кислой гримасой.

– Больше ничего нет! – пролепетал он, опуская в чемодан последний «кирпичик».

Все ясно. Организаторы разнообразили и усложнили игру, вынуждая Юдина подключиться к поиску денег. Юдин приказал плешивому юноше взять чемодан и следовать за ним. И все-таки не хватает остроты! Где милиция? Где неожиданные вводные? Например, внезапно блокируются входные двери банка, и Юдин начинает искать запасные ходы. Или вдруг гаснет свет, на окна опускаются черные шторы, и игра продолжается в полной темноте… А так все слишком просто и банально. Но что Юдин хочет от бесплатной игры, подаренной ему в качестве поощрения? Дареному коню в зубы не смотрят…

Он забрался за стойку, над которой висела табличка «Валютные операции», и выгреб из металлического короба пухлую стопку долларовых купюр.

– А это что? – насмешливо спросил Юдин и, плюнув на стодолларовую купюру, приклеил ее на лоб юноше.

– Это не мой отдел, – заикаясь, проговорил тот.

Юдин выбрался в зал. Юноша едва поспевал за ним. Словно поднос с яствами он нес раскрытый чемодан, наполненный бумажным мусором. Раздутое портмоне лежащего неподвижно толстяка – туда же. И рассыпанные по полу купюры… Теперь вроде бы все. Юдин посмотрел по сторонам. Сценарий исчерпался. Юноша с наклеенной на лоб купюрой стоял рядом и с мольбой смотрел на него.

– Милиция где? – спросил Юдин и зевнул. – Сэкономили? Скучно у вас тут. Скучно…

– Не убивайте меня, пожалуйста, – попросил юноша.

– А какой-нибудь другой текст ты знаешь? – спросил Юдин. Он взял у него чемодан, закрыл его, взвесил, определяя, сколько килограммов макулатуры ему удалось собрать, и подумал, что все бесплатное обязательно разочарует качеством.

– Пожалуйста, не убивайте, – повторил юноша и наконец сумел выдавить слезу. Наконец-то! Под конец игры вошел в роль. Сколько же времени придется раскочегаривать этого актеришку на съемочной площадке, чтобы он начал более-менее сносно играть!

– Не верю. Не верю… – «по-станиславски» расстроился Юдин и прицелился юноше в грудь. – Хоть что-нибудь про бедную маму скажи. Или про несчастную жену, у которой ты единственный кормилец.

– У меня нет жены, – прошептал юноша, глотая слезы.

– Смотри, как надо, – начал учить Юдин. Он поставил чемодан на пол, воздел руки кверху и дурным голосом взвыл: – Простите меня, ради бога, но я человек нездешний, и дома у меня нет, и жена вечно беременная, и детишек целая куча, и все голодные, описанные и обкаканные, и некому о сиротинушках позаботиться, накормить некому, приласкать некому… Вот так надо. Понял?

– Понял, – прошептал юноша и облизнул пересохшие губы.

– Ну, раз понял, тогда встань ко мне лицом. Разверни грудную клетку, а живот втяни… Вот, хорошо… Теперь считаем до трех. Айн, цвай, драй…

Юдин нажал на спусковой крючок, но пистолет не сработал, лишь слабо цокнул.

– Все у вас так, – с печалью произнес он, заталкивая пистолет за пояс. – В самый ответственный момент села батарейка. Ну, ладно! Будь здоров. Встретимся на банкете.

С этими словами Юдин подхватил чемодан и пошел к выходу. Он окончательно разочаровался в игре. Все выглядело очень ненатурально, как в плохом кино. Клерки сопротивлялись слабо. Люди «умирали» фальшиво. Никаких хитрых уловок не было. Милиция не приехала. И в конце концов села батарейка в пистолете. «Стоило из-за этого вылезать из постели? – думал Юдин, выйдя на улицу. – Посмотрим, какую они поляну накроют. Если не будет достаточно водки и приличной закуски, то можно считать, что день испорчен безнадежно».

Как раз загорелся зеленый свет на пешеходном переходе. Подслеповатая, трясущаяся, как бумажный комок на ветру, старушка попросила помочь перейти. Юдин взял ее под костлявую руку, перенес с тротуара на «зебру», и тут через переход нагло, с воем, проскочила милицейская машина. Юдин плюнул ей вслед и громко выругался:

– Вот же мент поганый! Чуть бабушку не раскатал!

Он хотел потрясти кулаком, но обе руки были заняты, и тогда Юдин взмахнул ногой, словно ударил по невидимому мячу. Но милиционерам не было никакого дела до него, они с воем помчались по своим делам. Юдин, благополучно доставив бабушку на другую сторону улицы, усталой походкой отработавшего смену шахтера поплелся в подворотню.

Из микроавтобуса, словно черт из табакерки, высунулась сотрудница экстрим-агентства. Она была похожа на сумасшедшую, изображающую бешеную лисицу.

– Как вы долго!! – протявкала она, шевеля мокрыми губами и настойчиво отбирая у Юдина чемодан. – Вам понравилось? Пощекотали себе нервы?

– Какое-то козерожистое развлечение, – кислым голосом ответил Юдин, но Гертруда Армаисовна его не поняла.

– А я вам говорила, что мы плохого не держим, – хвалила она себя. – Первоклассные актеры, суперовые декорации… Отдали пистолет Марселю Гамлетовичу?

– Какому Марселю Гамлетовичу?

– Нашему распорядителю. Он должен был встретить вас у входа в банк.

– Не было там никакого Марселя, – пожал плечами Юдин, вытащил пистолет и протянул его Гертруде Армаисовне.

– Как это не было? Как это не было? – скороговоркой произнесла Гертруда Армаисовна, но ее губы при этом двигались иначе, будто она говорила что-то другое, но ее неправильно продублировали. – Такой высокий, усатый господин… Что вы мне суете эту дрянь? Это вовсе не тот пистолет, который я вам дала. У того была коричневая ручка, а у этого какой цвет? Не поймешь, что это за цвет такой…

Машина завелась и замурлыкала мотором. Юдин уже встал на ступеньку, чтобы зайти внутрь, но Гертруда Армаисовна вдруг неприлично высоко подняла ногу и коротким пинком вытолкнула Юдина наружу.

– Ищите Марселя Гамлетовича! – зло выкрикнула она. – И верните ему инвентарь!

– Где ж мне его искать? – растерялся Юдин.

– Он ждет вас на ступеньках!

– На каких еще ступеньках? Там не было никаких ступенек!

– Как это не было?! Как это не было?! – кричала Гертруда Армаисовна из открытой двери. – Перед входом в банк! Туда невозможно попасть, не поднявшись по ступенькам!

– А как, по-вашему, я туда попал?! – с неприятным предчувствием, будто стремительно подступала диарея, воскликнул Юдин. Он схватился за дверь, но сотрудница экстрим-агентства шаловливой ослицей лягнула его.

– Не знаю! Не знаю, как вы туда попали! И куда вы вообще попали, я не знаю!

– Как куда!! В банк, естественно!! Как вышел из подворотни, свернул налево, а потом перешел на другую сторону…

– Какое налево?! Кто вам говорил, что надо сворачивать налево?! Направо надо было!! Направо!! – брызгаясь мелкой слюной, как из дезодоранта, зашипела Гертруда Армаисовна, и машина тотчас рванула с места и помчалась через двор к арке.

– Эй! – завопил Юдин, протягивая руку вслед удаляющейся машине. – Не надо наглеть так сильно… Где мне теперь искать этого гребаного Гамлета?

Он попытался ее догнать, но машина уже исчезла за поворотом. Пошел дождь. Юдин стоял в маслянистой луже, отливающей радужным светом. По краю лужи, хромая, ходил дефективный голубь с культей вместо лапки.

– Ни хрена не понимаю, – пробормотал Юдин и оглянулся. Ему стало немного не по себе.

Он выглянул из подворотни и увидел, что напротив банка, который он недавно посетил, хаотично громоздятся милицейские машины, и мерцают маячки, и носятся, как муравьи вокруг колбасной шкурки, люди в форме.

Юдин на всякий случай спрятался в подворотне, сел за мусорным баком и стал чесаться. Что значит – надо было направо? Справа находится нужный банк, а слева – совсем даже не нужный? И что же получается? Что за мутотень получается?!

В черепную коробку Юдина раскаленным сверлом стала внедряться безобразная мысль, и была она настолько безобразна, что Юдин схватился за голову и негромко взвыл. Нет, нет, только не это! К чему принимать во внимание шальную и непревзойденно идиотскую мысль? Все проще! Наглая Гертруда не захотела накрывать поляну. Сэкономила на водке и закусках. Вот и все! Она просто сэкономила. Просто сэкономила…

6

Еще некоторое время Юдин в полном оцепенении сидел на крышке мусорного бака, деформируя ее своим качеством, потом вырвал из-под тесного ремня пистолет, повертел его, не понимая, чем не понравился Гертруде Армаисовне цвет рукоятки, и отправил оружие в мусорный бак. Привалил сверху отработанным кошачьим наполнителем и сплющенной коробкой из-под кефира.

Она просто не захотела накрывать поляну! Фигли тут еще думать… Он гнал прочь из головы мысли о милицейских машинах. Его не должно волновать, зачем они там. Нечего совать нос в чужие дела. Юдин неплохо сыграл свою роль, он устал, он хочет домой. С экстрим-агентством его больше ничто не связывает. Теперь можно отправиться куда-нибудь в теплые края. В Таиланд. Или на Красное море. Поваляться на теплом песочке. Посмотреть на гробницу Тутанхамона…

Юдин вспомнил чье-то философское изречение, которое он частенько выдавал за свое собственное: мир таков, каким мы рисуем его в своем воображении. Надо думать о хорошем, и материя будет трансформироваться под тебя. Юдин повеселел, но на Большую Повидловку выходить не рискнул, а по нескончаемой веренице проходных дворов пробрался к станции метро, попутно снимая с себя и выкидывая шляпу, очки и пиджак. «Жарко!» – убеждал он себя, хотя было совсем даже не жарко, а сыро и тоскливо.

В метро ему показалось, что все смотрят на него. Это подозрение усилилось после того, как в вагоне к нему подошел пахучий мальчик с лицом цвета рязанского чернозема и стал вымогать деньги. Народ смотрел на Юдина искоса и злорадно. Эта сцена доставляла пассажирам удовольствие.

– Пшел вон… Кыш!.. Уйди, я сказал… – едва разжимая зубы и пунцовея, бормотал Юдин.

«Что, Аль Капоне? Слабо с мальчиком справиться? – подло насмехались глаза пассажиров. – Это тебе не банки грабить!»

Выбравшись на поверхность земли, Юдин почувствовал себя лучше, и ему снова удалось убедить себя в том, что ничего плохого не произошло и жизнь течет по прежнему руслу. По дороге домой он приобрел две пачки пельменей и помимо своей воли встал в хвост самой длинной очереди. В процессе продвижения к кассе он жадно прислушивался к тому, о чем судачит народ. Четверо подростков с пивом и чупа-чупсами, щедро используя неприличные выражения, спорили о том, что вкуснее: скелетоны, батончики с трупазиками или шоколадные гробики. Две домохозяйки, которых едва можно было разглядеть за тяжелыми, как танки, тележками, одновременно перечисляли друг дружке сделанные на этой неделе покупки, указывая при этом цену, страну-производителя, цвет, фасон, модель, а также имена идиоток-подружек, которые купили то же самое вдвое дороже. Был в очереди еще один говорящий – это потный, обмахивающийся кредитной карточкой мужчина, но говорил он с кассиршей, точнее, выговаривал ей за то, что она сама не напомнила ему о положенной ему скидке. Все остальные молчали.

Дома Юдин сварил обе пачки пельменей. Тщательно помешивая варево, чтобы не прилипло ко дну кастрюли, он добавил бульонный кубик, лавруху, а когда выложил пельмени на тарелку, присыпал сверху обжаренными с луком шкварками.

В телевизионных новостях не было ничего интересного. Лежа на диване животом кверху, Юдин икал, ковырял палочкой в зубах и вспоминал самые яркие эпизоды игры. Вообще-то, лихо придумано! Экстрим-агентство, если им умно руководить и предугадывать настроения людей, будет процветать под изобилием заказов. Вот только надо как следует отшлифовать детали. Вот, например, пачки, которые Юдин закидывал в чемодан, совсем на деньги не похожи. И «умирали» клерки неправдоподобно. И крови мало. Мало, мало крови!! А клиентам платят за нее, за рваные раны, за вскрытые аорты, за вывалившиеся потроха…

Юдин уже хотел было позвонить в экстрим-агентство Гертруде Армаисовне и дать ей несколько добрых советов и пожеланий, как вдруг пожарной сиреной взвыл телефонный аппарат.

– Почему ты отключил мобильник? – с легкой паникой в голосе спросила жена. – Я полдня не могу к тебе дозвониться! С тобой все в порядке?

– До того как динозаврик позвонил мне, было все в порядке, – умело сочетая супружеское сюсюканье и ненависть, ответил Юдин. – А теперь у меня уже плохое настроение.

– Прости, миленький мой. Но дело в том, что тут одна женщина смотрела по телевизору новости Си-эн-эн. И передавали, что в Москве случилось что-то ужасное. Кажется, теракт… То ли в супермаркете, то ли в кинотеатре… Нет, нет! Вот мне подсказывают, что это произошло в банке! Расстреляли несколько человек – семь или даже десять. Я так разволновалась! А тут ты еще все время недоступен!

Юдину показалось, что все съеденные им пельмени вдруг одновременно перестали перевариваться и начали проситься наружу. Он вскочил с дивана. Телефонная трубка стала медленно выползать из его влажной ладони.

– Си-эн-эн? – повторил он глухим голосом. – Странно… Чепуха какая-то… Я только что смотрел новости, так не было там ничего такого…

– Я тебя испугала? У тебя даже голос дрожать начал!

– И ничего не начал… Тебе кажется… Скажешь тоже! А что еще говорили? Может, это вовсе и не в Москве было?

– Точно в Москве! Ты лучше не выходи из дома. Такое время неспокойное!

Мила еще что-то говорила про замечательный вечер национальной песни, где она исполнила «Степь да степь кругом», но Юдин уже не слушал ее. Ослабевшим пальцем он надавил на кнопку отбоя, медленно, словно сквозь толщу воды, добрался до телевизора и включил его. Он переключался с канала на канал, но повсюду была только реклама, тарелки с супчиками сменяли прокладки, а те, в свою очередь, уступали место минеральной воде «Гжелка», и Юдин давил на кнопку пульта все чаще, пока наконец в ярости не швырнул пульт в аквариум. К несчастью, бросок оказался точным и сильным. Шлифованное оптическое стекло лопнуло, и аквариум стошнило на паркет зеленоватой водой с рыбками и водорослями.

Некоторое время Юдин в оцепенении смотрел на прыгающих по полу зеркальных рыбок, потом схватился за телефон. Время позднее, но он из-под земли достанет этих аферистов! Не на того напали! Они горько пожалеют, что так нехорошо пошутили над Юдиным!.. Длинные гудки… Много длинных гудков… Наконец ответил чей-то сонный голос.

– Экстрим-агентство «Сламбер»? – грозно спросил Юдин, понизив тональность голоса на несколько октав.

– Куда вы звоните? – без желания уточнил сонный человек.

– В экстрим-агентство! Где они там? Ну-ка срочно дайте трубку кому-нибудь!

– Нет здесь никакого агентства, – ответил человек и зевнул.

– Как нет?! – вскричал Юдин, едва не кусая трубку от злости. – А вы кто?

– Охрана…

– Я несколько дней назад был там, где сейчас вы, и разговаривал с Гертрудой Армаисовной!

– Ну и ладушки, – снова зевнул охранник. – Разговаривайте с кем хотите. А я при чем здесь?

– Что ж, доберусь я до вас, – мстительно произнес Юдин.

Они не знают, как опасен Юдин, если его разозлить! Как громок и звонок его голос! Как сверкают его глаза! Как много ругательных слов он знает и без запинки выдает! Надо надеть черную рубашку и джинсы. Черная рубашка зрительно сузит границы его тела, а широкие джинсы не будут стеснять свободу наступательных движений.

Юдин одевался перед зеркалом. На самом деле он выбрал черную рубашку не для того, чтобы казаться более худым. Дело в том, что в банк он заходил в смокинге и белой рубашке. Теперь ему хотелось изменить свою внешность с точностью до наоборот. Челку Юдин обычно зачесывал на правую сторону, теперь же перекинул на левую, отчего стал немного похож на растолстевшего Гитлера. Вместо брюк надел джинсы. Вместо туфель – кроссовки. Подумал, чем еще можно себя обезобразить, и закинул на плечо черную женину сумку. Чем нелепее, тем лучше.

Пожилой охранник, дремавший за столом перед турникетом, при появлении Юдина вскочил и кинулся заслонять собой проход, словно сторожевой пес.

– Я вам звонил час назад! – оперным басом объявил Юдин, стараясь внешне напоминать выпущенную в цель торпеду.

Охранник испугался, но по его виду было ясно, что он готов стоять насмерть.

– Мне звонили? – уточнил он, и Юдин сразу понял, что разговаривал не с ним. У этого человека голос был тонкий, высокий, как у женщины.

– Мне надо пройти в экстрим-агентство, – пояснил Юдин и, взявшись за турникет, попробовал его на прочность.

– В экстрим-агентство? – эхом переспросил охранник и, радуясь, что у посетителя нет никаких претензий лично к нему, вернулся за стол, нацепил огромные очки, в которых сварщики варят швы на баржах, и стал листать потрепанный журнал.

– Это вторая дверь налево по коридору, – нетерпеливо объяснил Юдин.

– Вторая дверь, – снова эхом отозвался охранник и закрыл журнал. – Сейчас проверю.

Он зашел в коридор, но, прежде чем скрыться за углом, как-то странно взглянул на Юдина и зачем-то погрозил ему пальцем. Юдин попробовал открыть турникет, но тот был крепко заблокирован. Можно было бы попытаться перепрыгнуть через него, но Юдин боялся зацепиться ногой за верхнюю перекладину и упасть. Это выглядело бы несолидно и тем более невоинственно. Пока охранник искал вторую дверь налево, Юдин заметил на столе под стеклом список офисов, находящихся в этом здании. Он пробежал глазами по завихрастым, не поддающимся расшифровке названиям, но никакого экстрим-агентства «Сламбер» не обнаружил. Юдин сдвинул журнал на край стола, чтобы найти еще какие-нибудь списки, и вдруг… вдруг на него глянул пухлощекий чертенок с мелкими злобными глазками. Юдин даже отшатнулся от стола. Сердце перестало биться в его груди. Чертенок был как две капли воды похож на него!

Слабея, с трудом держась на ногах, Юдин склонился над столом, впитывая глазами неопрятно сделанный фоторобот, над которым, словно вставшие дыбом курчавые волосы, висела рваная надпись: «Органами внутренних дел разыскивается опасный преступник!» Лицо, конечно, было чрезмерно круглым, а глаза издевательски мелкими, и все же сходство было поразительным. Ломая ногти, Юдин приподнял край стекла, вынул из-под него лист с фотороботом и затолкал его в карман. Надо уходить! Немедленно уходить!

Он повернулся, чтобы на цыпочках пойти к двери, как вдруг услышал за спиной приглушенный кашель. Обернулся. Охранник выглядывал из-за угла и поганенько ухмылялся.

– Нет там никого, – сказал он, сверкая глазками. – Уже целый месяц как никого. Ремонт…

Он помолчал, вытер нос и с удовольствием добавил:

– А я тебя сразу узнал… Морда у тебя приметная…

– Что вы там узнали?! – срываясь на визг, крикнул Юдин. – Ничего вы не узнали!! Вы же слепой!! И голова у вас уже не работает!!

– Может, и слепой, – согласился охранник, ухмыляясь, отчего стали видны его разнокалиберные, непохожие друг на друга зубы. – А портретик ты зачем прикарманил?

Юдин чувствовал себя так, словно находился в горящем доме. Он выбежал на улицу, но тотчас перешел на шаг, чтобы не привлекать к себе внимания прохожих. Вынув из кармана скомканный фоторобот, Юдин стал отщипывать от него понемножку и кидать обрывки в разные стороны… Вот это вляпался! Юдина объявили в розыск! Его портреты размножены и разосланы во все учреждения. Значит, он действительно ограбил банк и перебил кучу народа… Ужас… Конец света…

Юдин на мгновение остановился и прислонился лбом к шершавой кирпичной стене дома. Как ему жить дальше? Надо идти в милицию и чистосердечно во всем признаться. Он расскажет про экстрим-агентство, про первую игру в монгольского хана и как потом, обманутый мошенниками, согласился на вторую игру, и что был нездоров, и что плохо соображал, что делает, и что он сам стал объектом тяжкого преступления… Ему поверят, его простят. А он будет содействовать милиции в розыске преступников. Он составит такой фоторобот Гертруды Армаисовны, что художник Шилов обзавидуется! Он пойдет вместе с операми на задержание и первым ринется навстречу пулям.

Да, да, так будет… Юдин чувствовал, как слезы гордости и благородства текут по его щекам. Только не надо торопиться. Надо прийти домой, собраться с мыслями и, не торопясь, с ясным умом, соблюдая аргументацию и логику, написать подробное заявление.

Он шел медленно, втянув голову в плечи и озираясь по сторонам. Всякая бумажка, приклеенная к углу дома, к столбу или к остановке троллейбуса, привлекала его внимание. Ему чудилось, что повсюду висят его портреты. Стемнело уже настолько, что нельзя было толком разглядеть объявления. Юдин в ужасе шарахался от одного столба к другому. У него не было спичек или фонарика, чтобы посветить, и тогда он начал срывать все объявления подряд. На четвертом или пятом столбе он остановился, понимая, что начинает сходить с ума. Но если бы с ума сходил только он!

– Я схожу с ума!! – крикнула Мила из телефона прямо Юдину в ухо.

Проклятые высокие технологии! Из-за границы достает! Зачем он ответил на звонок?! Не хватало ему еще объясняться с женой!

– Что тебе от меня надо?! – взвыл Юдин, прижимая мобильник ко рту, словно губную гармошку. – Отстань от меня, динозавр!!

Путана, которая направлялась к Юдину, чтобы осчастливить его своей красотой, испугалась его вопля, шарахнулась в сторону и там, в тени, вдруг до неузнаваемости сгорбилась, скосолапилась и скривоножилась.

К себе в подъезд Юдин заходил словно в клетку с тигром. Руки его были напряжены, запястья ныли, будто их сдавливали наручники. Когда он открывал дверь, стараясь сделать это беззвучно, из соседней квартиры выглянула соседка. Рыжая, злая и завистливая бестия с интересом следила за Юдиным из-за двери.

– Добрый вечер! – наконец произнесла она.

С чего это ее прорвало на вежливость? Полгода Юдин и она старательно не замечали друг друга. А началось все с того, что Юдин, возвращаясь домой после банкета в офисе, забрел к ней. У рыжей мужа отродясь не было, только дети. И ходила она по квартире в просторном халате, из которого при каждом шаге нога выглядывала во всю длину, от корня до пятки. Ничего удивительного не было в том, что Юдина занесло к ней попутным алкогольным ветром. Вот только повела себя рыжая неадекватно, в квартиру Юдина не впустила, а на следующий день не преминула доложить о пикантном инциденте Миле. Мила месяц молчала, а Юдин обозвал соседку «ослицей недотраханной». С тех пор они не общались.

– Если бы я вас не увидел, – холодно ответил Юдин, ковыряясь ключом в замке, – вечер, может быть, был бы и добрым.

– Домой? – зачем-то уточнила рыжая.

– Уж конечно, не к вам.

– А я уже обрадовалась, подумала, что это вор. Вы так тихо подкрались к двери. И ключиком – шир-шир-шир…

Вот же гадюка! Нашла время издеваться над Юдиным. У него и без того душа отравлена… Он нервничал, замок никак не открывался. Соседка смотрела ему в спину. Юдин чувствовал этот взгляд, и ему казалось, что кто-то приставил ему между лопаток пистолет.

– Чего уставилась? – вспылил он. – Очень интересно?

– Очень, – подтвердила соседка. – Кого, интересно, вы в отсутствие жены к себе в дом приведете?

И за что она на него так окрысилась? Ведь с благими намерениями ломился он к ней в тот вечер полгода назад. Большой знак внимания хотел продемонстрировать. Откуда ей было знать, что творилось в душе Юдина? А вдруг высокие чувства? Вдруг любовь?

7

Прежде чем сесть писать заявление, Юдин плотно поел, хотя кусок у него в горло не лез. Но он впихнул его силой, да не один, а несколько. Ничто не должно отвлекать человека при написании заявления в милицию, в том числе и голод. Дело очень ответственное. Каждое слово должно быть тщательно продумано.

Вскоре Юдин стал чувствовать себя гораздо лучше. К нему вернулась его былая уверенность. Лежа на диване животом кверху и принюхиваясь к родному, натруженному запаху носков, Юдин мысленно рассуждал о том, что тяжесть всякого преступления определяет его мотив. Если мотив корыстный, значит, преступника надо наказывать. А какую корысть преследовал Юдин? Не было никакой, никакошенькой, даже самой занюханной корысти. В людей он стрелял, будучи уверенным, что это лишь имитация стрельбы. А что в чемодан клал? Голову дает на отсечение, что пачки, обернутые в полиэтилен, принимал за газетную бумагу. Да и где эти деньги? Себе хоть одну купюру взял? Весь чемодан заграбастала коварная Гертруда вместе со своим бакенбардистым водителем. Вот, значит, кто настоящие преступники!

Переходя из комнаты в комнату, он начал искать бумагу и ручку. Какими неопровержимыми фактами и свидетелями он располагал? Во-первых, номером телефона экстрим-агентства, точнее, той комнаты, которой воспользовались мошенники для своих гнусных целей. Во-вторых…

Звонок в дверь прервал форсажный полет его мысли. Юдин замер, глаза его расширились, дыхание остановилось. Кто это может быть? Милиция? Оперативная группа, прибывшая на задержание? Увы, иного быть не может. Вычислили, проследили, настигли…

Юдину стало необыкновенно страшно и противно. Все произошло намного быстрее, чем он предполагал. О своем добровольном походе в милицию он думал несколько отстраненно, как о событии, которое, может быть, произойдет в каком-то туманном будущем. Но что встреча с милицией случится так быстро – он не предполагал. Как же так! Ведь он не успел собраться с мыслями и написать логическое и обоснованное заявление! А в кабинете следователя это сделать будет куда сложнее. Там, в тесной прокуренной каморке, сидя за шатким, изрисованным похабными уголовными картинками столом, под колким взглядом жестокого и беспощадного следака, под тоскливое гудение прогоревшей неоновой лампы – разве сможет Юдин сосредоточиться в таких скотских условиях? Его сознание будет заполнено лишь жуткими видениями темной камеры с покрытыми слизью стенами, с вонючими нарами, черной парашей и страшными-страшными разрисованными людьми, худыми и злобными, как смерть.

В дверь снова позвонили – протяжно, настойчиво. Юдин сделал один шаг к двери – на кончиках пальцев, как балетный танцор, и тотчас услышал голос соседки – режущий, пронизывающий до нервов, как трамвайный скрип: «Дома он, дома! Недавно зашел. Звоните еще. А лучше ногой постучите!»

И тотчас в дверь: бах-бах! Сейчас выламывать будут! Что делать, что делать? Юдин схватился за голову, посмотрел по сторонам в поисках чего-нибудь такого, что бы его поддержало в эту драматическую минуту. Плохо, когда совсем один. На этот случай сгодилась бы даже его динозавристая Мила. Пусть дура, пусть бесполезная, но с ее бабьим состраданием Юдину было бы немного легче.

Он с трепетом приблизился к дверному «глазку», чтобы посмотреть на состав оперативной группы. Если пара-тройка милиционеров, то это благо, эти бить не будут. А вот если тяжеловесная и агрессивная толпа гориллоподобных шрэков в камуфляже – то это кранты. Эти без разговоров повалят на пол лицом вниз да пройдутся дубинками по почкам да еще коваными ботинками по ушам. Сколько раз Юдин видел по телевизору, как действуют эти бессердечные палачи, содрогаясь только при одной мысли, что он может когда-нибудь стать их жертвой. И вот оно, свершилось. Какое унижение!

Приоткрыв рот, Юдин с опаской приблизился к «глазку». Наверняка его залепили снаружи жвачкой. Это напоминает сцену казни, когда приговоренному на глаза повязывают тряпочку – незрячему вроде как легче умирать.

Но что это? На лестничной площадке нет ни мрачной толпы в камуфляже, ни милиционеров, а только две женщины. Причем одна из них – рыжая соседка, сверкающая змеиными глазами. А вторая… вторая… Юдин вдруг с облегчением опустился с носочков на пятки, и плечи его расслабились, и лицо озарило какое-то подобие улыбки… Так это ж Гертруда Армаисовна собственной персоной! На ловца и зверь бежит!

Подвывая от восторга, Юдин принялся приводить в действие все многочисленные замки, распахнул дверь настежь и почему-то по-украински воскликнул:

– Здоровеньки булы!

Рыжая недолго маячила за спиной Гертруды Армаисовны и вскорости, получив глубокое удовлетворение, спряталась в своей квартире. Юдин сделал широкий жест, выказывая искреннее и радушное гостеприимство. Сотрудница агентства выглядела как вдова, изрядно уставшая от траура. На ней поверх черной блузки с глухим воротом был бордовый пиджачок. Мрачного цвета юбка, помятая то ли в городском транспорте, то ли еще где, целомудренно закрывала колени. Вид у Гертруды Армаисовны был строгий. Ее веки были низко опущены, как забрало у рыцаря. С обостренным достоинством женщина прошла по коридору в холл, но там в окружении многочисленных дверей в нерешительности остановилась.

– Где мы можем поговорить? – спросила она.

– Смотря о чем ты хочешь поговорить, – улыбаясь, ответил Юдин. – Если пришла с повинной, чтобы раскаяться и во всем чистосердечно признаться, – тогда в гостиную…

– Что? – сухо и отрывисто произнесла Гертруда Армаисовна и приподняла веки. – Вы считаете, что это я должна раскаяться?

– А кто же еще?

– Конечно, вы! – с наглой уверенностью заявила Гертруда Армаисовна. – Вы – жестокий и хитрый преступник, но мы вас раскусили, и никакие ваши увертки вам не помогут!

– Это вы меня раскусили? – возмутился Юдин и неправдоподобно рассмеялся. – Мошенница! Считай, что ты уже в тюрьме вместе со своим Пушкиным! Сейчас ты будешь писать чистосердечное раскаяние на имя прокурора!

Юдин с угрожающим видом двинулся на Гертруду Армаисовну, но сотрудница экстрим-агентства оказалась не робкого десятка и тотчас приняла боксерскую стойку.

– Имейте в виду, – предупредила она, вытягивая в сторону Юдина костлявые и мелкие, как у мартышки, кулачки, – что ежели со мной что-нибудь случится, то вам не поздоровится!

– Если бы ты знала, как я ждал встречи с тобой! – убеждал Юдин, бульдозером наезжая на женщину.

– Еще шаг – и я позову милицию! – пригрозила Гертруда Армаисовна.

– Сделай милость, позови! Как раз милиции сейчас не хватает. Расскажешь им про свое липовое агентство, про пистолет с боевыми патронами, про чемодан с деньгами, который вы с Пушкиным присвоили! Давай, давай, зови!

Еще шаг – и Юдин схватил бы Гертруду Армаисовну за плечи, но она пригнулась, проскочила под его рукой и с воплями «Милиция! Милиция!» кинулась в прихожую. Выбежать на лестничную площадку она не смогла, так как Юдин предусмотрительно вытащил из дверного замка ключи, и принялась со всей дури колотить в дверь ногами.

– Люди!! – голосила она. – Позовите милицию!! Убивают!!

– Давай, давай, – подзадоривал ее Юдин, поеживаясь от неприятного озноба, который вызывал пронзительный крик женщины. – Громче, а то не услышат!

Гертруда Армаисовна вдруг замолчала и стала оседать на пол. Делала она это медленно, очень артистично, напоминая то ли умирающего лебедя, то ли тающего под весенним солнышком снеговика. Наконец повалилась под дверью и замерла.

Трупом прикинулась! Значит, испугалась Юдина, поняла, что безнадежно проигрывает.

– Ты время зря не трать, – посоветовал Юдин, – а думай, с чего начнешь писать свое чистосердечное признание. Кому пришла в голову идея создать экстрим-агентство? Сколько людей вы уже обманули? Где прячете деньги, нажитые нечестным трудом?

Гертруда Армаисовна не шевелилась.

– Только не надо делать вид, что ты умерла, – продолжал Юдин, прохаживаясь по прихожей и поглядывая на распростертое тело. – Я тебя пальцем не тронул.

– Подонок, – едва слышно прошептала Гертруда Армаисовна. – Убийца… На твоих руках кровь невинных людей.

– Но моими руками ловко манипулировала ты вместе со своим сообщником!

– Это вы будете объяснять в отделении.

– Объясню! Еще как объясню! Давай сюда свою милицию! Где она? Ну?

Вдруг в дверь позвонили, а затем постучали. Гертруда Армаисовна проворно вскочила на ноги.

– А вот и она! – с радостной мстительностью крикнула она и прильнула к «глазку». – Ура! Больше вы мне ничего не посмеете сделать! Прощайтесь со своей квартирой! Вас ждут нары!

Оттолкнув Гертруду Армаисовну, Юдин тоже посмотрел в «глазок» и увидел огромную фуражку и деформированное оптикой лицо. Ага, все-таки милиция! Что ж, пришло время играть по-крупному. Сейчас Юдин все расставит по своим местам. Ему нечего скрывать, его совесть чиста. Посмотрим, как сейчас запоет лживая сотрудница аферистического агентства!

Он открыл дверь. Высокий милиционер с несвежим лицом, на котором отпечаталось многолетнее общение с криминальными типами, козырнул и перешагнул порог.

– Что случилось? – строго спросил он. – Кто хозяин квартиры?

– Я хозяин квартиры, – ответил Юдин и с победным видом покосился на стоящую рядом Гертруду Армаисовну, мол, сейчас посмотрим, кого нары ждут.

– Какие проблемы? – машинально спросил милиционер, заглядывая в холл. – Зачем вызывали?

– Это я вас вызвала, – сказала Гертруда Армаисовна. – Я хотела бы обратиться с жалобой на этого гражданина, который ради осуществления своих преступных замыслов кидает тень на мое безупречное экстрим-агентство!

– Безупречное! – хмыкнул Юдин.

– Какое-какое агентство? – уточнил милиционер и прищурился.

Вот он, момент истины! Наверняка в милицейских сводках уже не раз фигурировала эта мошенническая контора! Гертруда Армаисовна сама себя загнала в угол! Юдин, предвкушая быструю развязку, потер ладони.

– Экстрим-агентство «Сламбер», – шмыгнув носом, испуганно добавила Гертруда Армаисовна.

– Оба-на! – воскликнул милиционер и сдвинул фуражку на затылок. – Это то самое, где это… приколы всякие, костюмы доисторические… на конях… девушки, Петр Первый…

– Так точно! – по-армейски ответила Гертруда Армаисовна.

Лицо милиционера расплылось в улыбке. По мнению Юдина, блюститель порядка должен был сказать что-то вроде: «Вот ты и попалась, голубушка!» Но он неожиданно сказал совсем другое:

– Вот как мир тесен! Половина нашего отделения посетила ваше агентство. Ребята такое рассказывают! Я тоже хочу попробовать что-нибудь пикантное, да все никак не соберусь… А вы что ж, в нем работаете? Надо сказать, здорово вы все это придумали! И душой отдыхаешь, и историю изучаешь!

– Обязательно приходите! – обрадовалась неожиданному повороту в разговоре Гертруда Армаисовна. – Для милиции и военных мы делаем скидки. А для вас в качестве исключения мы отыграем бесплатно.

– Правда? – загорелся желанием милиционер. – Обязательно приду. А можно у вас это… как его там… Распутиным побывать? Он, говорят, очень охоч был до придворных дам.

– Конечно, можно! Хотите Распутиным, хотите – Казановой. Вот вам моя визитка, звоните хоть завтра утром!

Это безобразие надо прекратить! Мерзавка начала обрабатывать милиционера!

– Не верьте ей, – утробным голосом произнес Юдин. – Она мошенница. Агентство придумано для того, чтобы обманывать клиентов.

Милиционер, рассматривая визитную карточку, равнодушно откликнулся:

– Не советую вам огульно обвинять приличную организацию.

– Приличную?! – вскричал Юдин. – Да у вас волосы на голове дыбом встанут, если я вам расскажу, чем эта организация занимается!

Милиционер снял фуражку и провел ладонью по блестящей лысине.

– Рассказывайте, рассказывайте! – прячась за спиной милиционера, начала дразниться Гертруда Армаисовна. – Обо всем рассказывайте! И про то, как вы нечаянно перепутали направление и пошли совсем не туда, куда надо! И как нажимали кое на что и при этом делали вид, будто не понимаете, что происходит…

– А? – насторожился милиционер и, нахмурившись, искоса взглянул на Юдина. – На что это вы нажимали?

Юдин подавился собственной слюной, закашлялся. Милиционер ударил его по спине, и непонятно было, чего он добивается: помочь Юдину или же отбить ему почки.

– Можно тебя на минуточку? – произнес Юдин, когда отдышался, и с ненавистью посмотрел на Гертруду Армаисовну.

– А что нам скрывать от уважаемого товарища милиционера? – захлопала лживыми глазками Гертруда Армаисовна.

– Я прошу тебя, – сквозь зубы процедил Юдин, взял женщину под руку и затащил в спальню. Прикрыв дверь, он подтолкнул Гертруду Армаисовну к стене и, едва не касаясь ее непропорционального носа губами, зашептал: – Послушай же, изворотливая бестия! Если ты задумала меня потопить, то тебе это будет непросто сделать. Я найму лучших адвокатов страны и выведу тебя на чистую воду!

– Да отстаньте вы от меня! – вспылила Гертруда Армаисовна, пытаясь оттолкнуть от себя Юдина. Его упругий живот еще сильнее расплющивал ее сдавленные тесным пиджаком груди. – Очень мне нужно вас топить!

– Так чего же ты добиваешься, носатая гадюка?

– Правды!

– Какой еще правды?

– Я хочу узнать, куда вы подевали деньги из ограбленного банка!

Он едва успел зажать ей ладонью рот. Тяжело дыша от варящихся в его душе эмоций, Юдин приблизил губы к маленькому, усыпанному брюликами ушку, и шепнул:

– Первый раз в жизни я имею дело с такой жадной и хитрой вороной.

– Вы грубый, – со слезами в голосе ответила Гертруда Армаисовна. – У вас нет ничего святого. Я сейчас позову милиционера. Пусть хоть он за меня заступится!

– Хорошо, – шептал Юдин, скользя губами по бархатистой мочке. – Ты только скажи, когда же наконец насытишься? Тебе мало чемодана денег и кучи трупов? Что ты еще от меня хочешь?

– Отдайте то, что подло украли!

– А ты считаешь, что я что-то украл?

– Конечно! В банке уцелело несколько свидетелей, которые видели, как вы грабили и убивали… У меня есть их телефоны. Позвоню – они сразу прибегут…

Юдин снова закрыл ладонью рот Гертруды Армаисовны.

– Давай разберемся во всем спокойно, – прошептал Юдин, поглядывая на дверь. – Выпроводи мента. Скажи, что конфликт исчерпан.

Гертруда Армаисовна уперлась руками в живот Юдина и, глядя исподлобья, предупредила:

– Я могу его выпроводить. Но имейте в виду: мой водитель знает, что я у вас. Если я не позвоню ему в назначенное время, он поднимет тревогу.

– Пусть поднимает! – рискнул Юдин. – Моя совесть чиста! Я играл в ограбление, а не грабил! И вообще, где доказательства, что это именно я заходил в банк?

– У меня доказательства! – с восторгом объявила Гертруда Армаисовна. – В чемодане, который вы занесли в банк, я установила маленькую видеокамеру. Хотела сделать рекламный ролик. И вот пока вы убивали и вытряхивали из банковских служащих деньги, камера все фиксировала. Я сделала несколько копий этого замечательного фильма. Да уж, прелестно вы играли, нечего сказать: «Всех убью!! Всех на тот свет отправлю!»

Юдин опять заткнул рот Гертруде Армаисовне. Женщина говорила непозволительно громко. К тому же в дверь постучал милиционер.

– Гертруда Армаисовна, вы живы?

– Жива! – ответил Юдин и подтолкнул Гертруду Армаисовну к двери, чтобы она продемонстрировала милиционеру свое живое лицо.

Дверь приоткрылась. Юдин с усилием улыбнулся и обнял Гертруду Армаисовну.

– Мы помирились, – объявила Гертруда Армаисовна, поглаживая Юдина по затылку.

– Давно пора было, – назидательным тоном произнес милиционер и поправил фуражку. – Тогда обойдемся без протокола. – Он сразу забыл о службе, превратившись в облагороженного халявой клиента, вареньевыми глазами посмотрел на сотрудницу экстрим-агентства, похлопал по нагрудному карману, куда была положена на сохранение визитка, и уточнил: – Значит, завтра я приду к вам? Чтобы этим побывать… ну, который придворных девок… как его там… водка такая была…

– Распутиным, – подсказала Гертруда Армаисовна. – Только желательно пораньше. – Она покосилась на Юдина. – Не думаю, что здесь я надолго задержусь…

– В вашем положении зарекаться не надо, – лукаво блестя глазами, ответил милиционер и козырнул. – Ваше дело молодое, неподконтрольное… Ну, так и быть, позвоню часиков в девять. Тем более у меня выходной завтра.

8

Дверь за милиционером захлопнулась. Некоторое время Юдин и Гертруда Армаисовна молча стояли друг против друга, сложив руки на груди, словно дуэлянты, размышляющие, какой вид оружия выбрать.

– Неужели ты уверена, что все сойдет тебе с рук? – спросил Юдин.

– Не пойму, о чем вы, – захлопала глазками Гертруда Армаисовна. – Наше агентство имеет чистейшую репутацию. На рынке туристских услуг мы зарекомендовали себя как честные и добросовестные…

– Хватит! – оборвал ее Юдин. – Сейчас мы с тобой вдвоем. Нас никто не слышит. Зачем ты разыгрываешь этот дешевый спектакль?

– Я хотела спросить у вас то же самое, – гордо ответила Гертруда Армаисовна. – Зачем вы притворяетесь законопослушным гражданином? Ведь вы же не будете отрицать, что убили ни в чем не повинных людей и ограбили банк.

– Но я думал, что делаю это понарошку! – крикнул Юдин, чувствуя, что вновь перестает себя контролировать.

– Но я вам не верю. И никто вам не поверит. Вы умышленно пошли в настоящий банк. И там вели себя очень натурально!

– Я просто вжился в роль! – с жаром принялся убеждать Юдин и даже руки прижал к груди, где бешено колотилось сердце. – Клянусь, что во мне вдруг проснулся талант актера, и я стал не просто играть, а жить… будто все происходило на самом деле… понимаешь? Я пропустил новую роль через себя, внушил себе, что я – Аль Капоне…

– Вот-вот, я об этом и говорю, что вы уже не играли, а убивали и грабили по-настоящему! – с укором сказала Гертруда Армаисовна. – И присвоили себе половину денег.

Юдин понял, что сделал себе еще хуже. Гертруда Армаисовна смотрела на него отчужденно, отгородившись завесой недоверия, да еще пальчиком погрозила: мол, знаю я вас как облупленного, думаете, я наивная девочка?.. Юдин схватился за голову, дернул себя за волосы, словно хотел сбросить с себя наваждение, проснуться. Пора прекратить бессмысленный разговор о внушениях, заблуждениях, актерских дарах и прочей химере, которую невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Надо разобраться в конкретных, материальных вещах. Например, определиться, что значит «присвоил себе половину денег».

– А это значит, – охотно пояснила Гертруда Армаисовна, явно ожидавшая этого вопроса, – что мы с водителем сразу поняли, что имеем дело с настоящим ограблением, и вернули директору банка чемодан с деньгами. Он пересчитал и сказал, что не хватает еще столько же, тот есть трехсот тысяч долларов.

– Так вы их сами же и присвоили! – громко и страшно рассмеялся Юдин.

– Была охота в криминал впутываться! – фыркнула Гертруда Армаисовна. – Мы на организации игр зарабатываем неплохо, и налоги исправно платим, и с законом дружим.

Юдин ходил вокруг женщины, словно голодный волк вокруг костра, на котором жарится баранья нога: и подойти страшно, и жрать хочется.

– Интересно бы узнать, – вкрадчиво спросил он, – а как вы объяснили директору банка, откуда у вас чемодан с деньгами?

– Так и объяснили, – пошевелила плечиками Гертруда Армаисовна, – что какой-то придурок, угрожая пистолетом, пытался угнать нашу машину, но водитель оказался не робкого десятка, оказал ему сопротивление, и мы благополучно уехали вместе с чемоданом. А потом из новостей узнали об ограблении и немедленно вернули в банк ценное вещественное доказательство.

– Да эта сказка шита белыми нитками! – вскрикнул Юдин и постучал себя кулаком по голове. – Кто в нее поверит?

– Директор банка поверит, если я верну ему недостающие триста тысяч.

– А если не вернешь?

– Тогда мне придется отдать ему видеозапись с вашими подвигами и сообщить ему ваш домашний адрес.

– А почему не в милицию? – насторожился Юдин.

– Директору не хочется широкой огласки, у каждого банка есть свои коммерческие секреты, – пояснила Гертруда Армаисовна, – и потому он нанял целую дюжину частных детективов. А они, будьте уверены, вытряхнут из вас душу.

– Но я не брал никаких денег, – на этот раз растерянно сказал Юдин. – Хочешь, поклянусь своим здоровьем? Или встану на колени?

– Мне от этого не будет легче. Чтобы спокойно жить и не вздрагивать по ночам от малейшего шума, я должна быть чиста перед директором банка. Отдайте триста тысяч – и мы все обретем покой.

– Тебе на каком языке повторить, что я не брал твои поганые деньги? – заревел Юдин.

– Я бы не стала выгораживать вас, – воркующим голосом произнесла Гертруда Армаисовна, скидывая туфли, – и сразу рассказала бы о вашем преступлении директору банка – тем более что водитель хотел именно так и сделать. Но мне почему-то стало жалко вас. Я смотрела, как тогда, в деревне, вы догоняли… то есть как пытались справиться с девушками… Вы были таким жалким, никчемным, беспомощным… Мне так вас было жалко…

– Что? – заливаясь краской стыда, прошептал Юдин.

– И вот вы решили ограбить банк, совершить, так сказать, сильный и красивый поступок, – продолжала Гертруда Армаисовна, прохаживаясь по комнатам и с интересом разглядывая мебель. Юдин следовал за ней. – Но снова вы опростоволосились, оставили в живых меня и водителя, самых важных свидетелей. Мало того! Вы позволили нам отобрать у вас чемодан. Какой из вас Аль Капоне? Вы просто неудачник и растяпа. Вы ничего не умеете делать.

– Может, хватит наглеть? – возмутился Юдин.

– Приготовьте, пожалуйста, кофе, – попросила Гертруда Армаисовна. – И успокойтесь. Поймите же наконец, что я пришла к вам как друг. Я хочу помочь вам выбраться из того дерьма, в которое вы сами себя окунули.

– Да ты, оказывается, хамка!

– Вы взяли на себя непосильную ношу! – не слушая Юдина, продолжала Гертруда Армаисовна. – Вы слишком возомнили о себе. Вы попытались поставить себя наравне с великими. Но то, что вы о себе думаете и что представляете собой на самом деле, – земля и небо! Вы только взгляните на себя в зеркало!

– Вот сейчас я как всыплю тебе! – пригрозил Юдин, плюя в кулак, но в зеркало тем не менее украдкой глянул.

– Ударить женщину способно любое ничтожество, – прокомментировала заявление Юдина Гертруда Армаисовна. – Куда сложнее проявить великодушие, щедрость или совершить поступок, достойный настоящего мужчины… А где у вас кухня? Я запуталась в ваших комнатах…

– Я тебя не то что на кухню, я тебя в туалет не пущу, – предупредил Юдин.

– И это благодарность за мою доброту? За мою материнскую жалость к вам?

– Выметайся отсюда, слышишь? – свирепея, процедил Юдин и заслонил собой проход на кухню – в святая святых, в помещение, где он вкушал сливочные изыски своего материального блага.

– Как хотите, – пожала плечами Гертруда Армаисовна и направилась в прихожую. – Только предупреждаю вас, что уже через час вы будете висеть на собственной люстре кверху ногами, как Буратино. У директора банка очень злые церберы. Они не станут с вами церемониться.

– Тебя послушаешь, так церберы готовы кинуться на первого встречного, – сказал Юдин, галантно подавая Гертруде Армаисовне обувную лопатку. – Я надеюсь, что они разберутся, откуда уши растут.

– Я тоже на это надеюсь, – согласилась Гертруда Армаисовна, окунула руку в треугольную с кожаной бахромой сумочку и вынула оттуда похожий на зеркальце оптический диск. – Посмотрите на сон грядущий. Может, спать крепче будете.

С этими словами она помахала ручкой и вышла из квартиры. Юдин запер за ней и сразу почувствовал громадное облегчение. Вот же какая пройдоха! Триста тысяч баксов ей! Сейчас, разбежался… Юдин вращал на пальце диск, корявые блики бегали по стенам и потолку.

Через минуту он уже сидел в кресле и смотрел на огромный плоский экран. То, что происходило на нем, можно было бы принять за приличный игровой фильм, если только все это не было бы действительностью. По залу банка, размахивая пистолетом, прохаживался наглый и самоуверенный толстяк в шляпе и солнцезащитных очках. «Доверху!» – крикнул он и выстрелил в стоящую перед ним девушку. Девушка упала на пол, юбочка задралась, обнажив голубенькие трусики… Смерть! Это были кадры реального убийства! И как Юдин сразу не догадался, что люди, в которых он стрелял, не играли. Они умирали по-настоящему!.. А вот в кадр попал плешивый юноша. «Не стреляйте!» – умоляет он. Плохая игра? Да, игра плохая, просто никудышная, потому что это и не игра вовсе. Это жизнь, она выглядит на экране немного простоватой, неэффектной, до ужаса скупой на жесты и слова… Еще один выстрел! Юдин вздрогнул так, что кресло под ним скрипнуло. Сраженный пулей, на пол медленно оседал рыжий мужчина. Теперь видно, что рыжий умирает очень даже убедительно, жизнь словно вытекает из него, ее уровень понижается, а за ней остается лишь мертвое, безвольное тело. «Быстрее!» – поторапливает грабитель. В чемодан летят пачки денег. Почему они показались тогда газетной нарезкой? Ведь прекрасно видно, что это настоящие банковские упаковки! И лицо грабителя прорисовывается на экране во всех своих отталкивающе-мерзких деталях: грушевидный овал лица, короткий, чуть отвисающий книзу нос, раздутые, лоснящиеся от пота щеки, редкие, просвечивающие брови – не физиономия, а пицца с ветчиной и грибами! «Всех убью!! Всех на тот свет отправлю!!» – противным голосом, похожим на визг голодного поросенка, кричит грабитель. Здесь его не только мама родная узнает. Тут его слепая, глухая и давно впавшая в беспамятство старушка узнает. Темные очки дают такой же маскировочный эффект, как если бы слону повязать на голову косынку: а ну-ка угадайте, что за зверь?.. Конец, конец. Эта запись – приговор Юдину. Выхода нет.

Юдин выудил из плеера мерзкий диск и, кроша его на мелкие кусочки, словно шоколадку, кинулся на балкон. Схватившись за перила, он свесил голову, словно его поразил внезапный приступ рвоты.

– Гертруда Армаисовна! – сдавленным шепотом позвал он.

Где-то внизу, в темноте, среди влажной листвы дворовых деревьев, раздались ритмичные щелчки каблуков. Вот они затихли. Юдин увидел белое, освещенное неоновым фонарем лицо женщины, обращенное к нему.

– Гертруда Армаисовна, не уходите, давайте поговорим! – умолял Юдин темноту.

– Я устала, – балуясь ситуацией, капризно отозвалась Гертруда Армаисовна.

– Погодите секундочку!

Нельзя ее отпускать! Она – его судья, его палач. Она носитель всех его бед… Юдин ринулся на лестничную площадку, вызвал лифт и, приплясывая у закрытых створок, с ужасом думал о том, что от какого-то мелкого человечка так много зависит в его жизни. А человечек-то ведь хлипкий, слабенький, ничтожный, как таракан…

Она курила, поджидая его на скамейке у подъезда. Малиновый огонек сигареты напоминал точку прицеливания лазерной винтовки. Влепить бы ей пулю прямо между накрашенных губ, чтобы она раскрошила зубы, пробила тонкое нёбо, вязкий и мягкий мозжечок и вышла через затылочную кость… И совсем не страшные эти мысли, а даже очень приятные, притягательные.

– Какой вы резвый! – усмехнулась Гертруда Армаисовна, выдувая дым в лицо Юдину.

Он присел на край скамейки. Черные окна дома напоминали гигантские глаза каких-то страшных ночных животных. Кругом царствовала глухая тишина. Все затаилось, чтобы слушать и подсматривать.

– Гертруда Армаисовна, – прошептал Юдин. – Давайте вернемся ко мне и попытаемся договориться.

– Вижу, что фильм вам понравился.

С каким смачным удовольствием она издевалась над ним!

– Ну давайте не будем сидеть здесь и светиться, а поговорим у меня… – мучаясь от необходимости унижаться, прошептал Юдин и покосился на окна.

– Что значит «светиться»? – сыграла наивность Гертруда Армаисовна. – Вы меня боитесь? Я вас компрометирую? А вам не кажется, что я должна вас бояться? Это ведь вы – убийца и грабитель…

– Что ж вы так орете… – покрываясь липким потом, едва слышно произнес Юдин. – Очень прошу вас, давайте поднимемся ко мне.

– Я натерла ноги! – барским тоном объявила Гертруда Армаисовна. – Мне больно ходить.

– Обопритесь о мое плечо! – тотчас предложил Юдин.

– Что я, пьяная, чтобы опираться о ваше плечо? Несите меня на руках!

– Как на руках? – опешил Юдин.

– Разве вы не знаете, как носят женщин на руках? – хмыкнула Гертруда Армаисовна и закинула окурок в кусты. – Как жених несет невесту на брачное ложе.

– Вы, Гертруда Армаисовна, уже совсем хотите меня в грязь втоптать…

– Ах так?! – вспыхнула Гертруда Армаисовна. – Взять меня на руки – это все равно что быть втоптанным в грязь?! Мне кажется, что вы еще не знаете, что такое грязь… Что ж, скоро узнаете!

Она решительно встала со скамейки, но Юдин, мысленно изливая все известные ему ругательства и проклятья, подхватил ее на руки.

– А говорите, что не умеете, – примирительно сказала Гертруда Армаисовна, обвивая руками липкую шею Юдина.

Он занес ее в подъезд. В каморке консьержки свет не горел, окошко было закрыто занавеской. Юдин порадовался этому, но на этом радость кончилась. Едва Юдин попытался занести Гертруду Армаисовну в кабину лифта, как она вдруг широко расставила ноги и уперлась каблуками в алюминиевый наличник. Так делал сказочный Иванушка, когда Баба-Яга пыталась затолкать его в печь.

– Ку-у-уда? – игриво пропела Гертруда Армаисовна. – По лесенке!

– Вы переоцениваете мои силы, – задыхаясь, взмолился Юдин.

– У монгольского хана была богатырская сила. Тем более у Аль Капоне! Вперед!

И она показала кончиком туфли направление движения. «Что-то будет!» – думал Юдин, шаг за шагом покоряя ступени. Сердце в его груди колотилось со страшной силой, от пота насквозь промокли рубашка и джинсы. Неимоверным усилием воли он сдерживался, чтобы не бросить Гертруду Армаисовну в мусоропровод. На пятом этаже он долго отдыхал, прислонившись горячей и жирной, как свежая кулебяка, головой к стене. На седьмом этаже у него потемнело в глазах. Вдобавок Гертруда Армаисовна начала вываливаться из ослабевших рук, и Юдину приходилось подталкивать ее коленом под тощий зад. На свою лестничную площадку он взобрался словно запряженный в баржу бурлак. Толкнул ногой дверь и в то же мгновение услышал, как за его спиной клацнул замок. Когда обернулся, то успел увидеть, как спряталась за соседской дверью огненно-рыжая голова.

«Семь бед, один ответ!» – подумал Юдин. Он пребывал в таком состоянии, что, повстречай он в своей квартире генерального прокурора в мантии и парике, – ничего бы не добавилось к его избыточному отчаянию.

Захлопнув дверь, Юдин почувствовал громадное облегчение. Он сам не мог понять, что изменилось, почему вдруг появилась иллюзия необыкновенной легкости. Ведь Гертруда Армаисовна по-прежнему висела на его руках, и впереди был второй раунд тяжелейших переговоров. «К чему бы это?» – подумал Юдин и попытался поставить жестокую кровососку на ноги, но женщина накрепко обхватила его шею.

– Нет! Нет! – властно произнесла она и ножкой об ножку скинула с себя туфли. – На постель!

Юдин раскрыл рот, будто давал продышаться задыхающимся от негодования ругательствам, сидящим у него на языке, и понес Гертруду Армаисовну в спальню. Положил ее рядом со своим скомканным одеялом, на женино место. Пиявка вытянула ножки, блаженно зажмурилась и промурлыкала:

– Я немножко отдохну, а потом поговорим.

Юдин вышел из спальни, с какой-то зарождающейся идеей зашел на кухню, оттуда – в гостиную, затем в столовую… Это его дом. Его крепость. Родные стены. Все, что они видят и слышат, – навсегда останется в глубокой тайне, под замком. Вот отчего это живительное чувство облегчения! Здесь никто их не видит! Никто не подсмотрит, что происходит, никто не подслушает, не сфотографирует. Очень ценное качество. Позволяющее игроку почти безгранично импровизировать… А почему почти?

9

Он грыз ногти и кидал взгляды на многочисленные зеркала, развешенные по всей квартире. Не так уж он плохо выглядит! И совсем не кажется жалким и беспомощным. Разве что немного растерян. Зато глаза страшные, полные предчувствия большого события. Глаза воина, правителя и поработителя!

Юдин снова зашел на кухню, выдвинул ящик, где лежали ножи, взял самый тяжелый тесак, отрезал кружок колбасы, съел, не почувствовав вкуса… Шкурку кинул в мусорный пакет. Этот маловат. Где-то под мойкой Мила хранила большие пластиковые мешки, в которые запросто сто килограммов картошки войдет… Он наклонился, пошарил рукой под мойкой… Полезная вещь, очень полезная для хозяйства вещь… Ни о чем конкретном в эти минуты Юдин не думал. Он просто купался, кувыркался в чувстве облегчения. Будто с него сняли тесный костюм, не по размеру маленькие ботинки и в одних трусах посадили за стол, ломящийся от яств. Ешь, пей, веселись от души, от пуза! Нет ни диет, ни страха отравиться или подавиться, и хозяева не считают пирожки.

Он вернулся в спальню. Гертруда Армаисовна целомудренно прикрыла свои копытца краем одеяла.

– Ну, давайте продолжим наш разговор, – сказала она.

– Я согласен, – сказал Юдин на удивление покладисто. – Только мне нужны гарантии.

В глазах Гертруды Армаисовны появился интерес. Она взбила подушку, чтобы лечь повыше и лучше видеть Юдина.

– Еще разочек, – попросила она. – Что вам нужно?

– Гарантии того, что видеозапись не попадет ни директору банка, ни в милицию, ни на телевидение. Никуда! Она должна быть уничтожена.

– Принимаю, – кивнула Гертруда Армаисовна.

– Звони своему сообщнику! – потребовал Юдин.

– Сначала отдайте мне деньги!

– Ага, щас! Я отдам тебе деньги, а Пушкин поднимет тревогу!

– Он поднимет тревогу, если я не позвоню ему… Ах, батюшки! – вдруг воскликнула она, глянув на маленькие золотые часики, сверкающие на ее запястье. – Это уже пятый час утра? Я должна была позвонить ему ровно в четыре!

– Что?! – завопил Юдин и почему-то кинулся к окну, словно готовился увидеть облепивший дворовые кусты, деревья, козырек подъезда батальон спецназовцев.

– Спокойненько. Без паники, – виноватым голосом заговорила Гертруда Армаисовна, выуживая за шнурок спрятанный на груди мобильный телефон. Она сама не на шутку испугалась. – Сейчас я ему позвоню. Может быть, еще не поздно…

– А если поздно?! – выходил из себя Юдин, заламывая руки. – Какие тебе деньги? Да я сейчас придушу тебя!

– Я должна успеть… Должна… – без особой уверенности твердила Гертруда Армаисовна, тыкая пальчиком в кнопки.

– О, горе! Горе! – причитал Юдин, расхаживая по спальне из угла в угол. – Зачем я связался с тобой?! Ведь жил прекрасно, спокойно, и все у меня было! Дом, семья, жена! И деньги, и развлечения, и ни в чем себе не отказывал! Зачем, зачем??

– Алло! Аллоу! – кричала в трубку Гертруда Армаисовна. – Это я… Извини, я совсем забыла… Нет-нет, все в порядке… В порядке, говорю!!

– Где он?! – с отчаянной надеждой прошептал Юдин, взбираясь на кровать, словно на спасательный плот, качающийся посреди океана.

– Где?? Уже подходишь к отделению милиции? Стой!! Не ходи!! Возвращайся домой!!

– И пусть диск поломает на мелкие части! – встрянул в разговор Юдин.

– И диск поломай! – продублировала Гертруда Армаисовна.

– На мелкие части! – подсказал Юдин.

– На мелкие части, – передала требование Гертруда Армаисовна.

– И скажи, что ты уже едешь к себе, – совсем тихо просуфлировал Юдин и весь окаменел, ожидая, повторит эти слова Гертруда Армаисовна или нет.

– А я уже еду к себе домой, – послушно повторила она в трубку. – Умираю спать хочу.

Наконец она отключила телефон и радостно взглянула на Юдина:

– Все в порядке. Мы успели… А что это вы так странно на меня смотрите?

Хорошенькая моя, думал Юдин. Он смотрит на нее странно? Нет же, совсем не странно. Это взгляд кота, который смотрит на мышь… Он сходил на балкон за отверткой. Хорошая отвертка из качественной стали, с крестовым наконечником. Длина – с ладонь. Юдин вспомнил, как в детстве дворовый хулиган по кличке Корыто классифицировал ножики. Прикладывал лезвие к ладони, и если лезвие выходило за ее пределы, значит, нож достанет до сердца. Такие ножики среди мальчишек ценились особенно.

Юдин подошел к телевизору, выдернул вилку из розетки.

– Что это вы задумали? – спросила Гертруда Армаисовна, сгибая ноги в коленях и натягивая одеяло на себя.

– Сейчас увидишь, – пообещал Юдин и стал свинчивать заднюю крышку. Прежде чем снять ее, он сдунул с нее пыль, которая серым облачком вспорхнула под потолок. Потом с загадочным видом он просунул руку в электронное чрево и очень осторожно, как сапер снимает с мины взрыватель, стал вынимать перетянутые резинкой пачки долларов. Он кидал их на кровать и вполголоса считал:

– Десять… Двадцать… Тридцать…

– О-о-о! – оживилась Гертруда Армаисовна, и глаза ее засверкали алчным блеском. Она взяла пачку, которая оказалась ближе всего к ней, и взвесила ее на ладони. – Какая прелесть! Но разве здесь будет десять тысяч?

– Должно быть, – уверенно ответил Юдин. – Но можно пересчитать.

– А почему они не в банковской упаковке? Ведь вы изъяли у банка запаянные в полиэтилен пачки!

Какое милое словечко она подобрала: изъяли! Юдин не стал спорить. Бессмысленно. Зачем? Все уже определено, все решено.

– Тебе не все ли равно, запаяны они в полиэтилен или нет? – спросил он.

– Да, вы правы! – охотно согласилась Гертруда Армаисовна. – Доллары – они и в пачке, и без пачки, и в кошельке, и в лифчике… Они везде доллары… Правда, директор банка будет ворчать…

Она сорвала с пачки резинку и стала пересчитывать. Юдин смотрел на ее тоненькие коричневые пальчики, сморщенные на суставах, словно руки женщины были в перчатках из крашеной страусовой кожи. Почему-то он представил, как эти пальчики судорожно сожмут пачку, сминая купюры, а потом медленно расслабятся и смятые деньги выпадут на пол…

– Может, кофе? – предложил он, стараясь произнести эту фразу с тем скучным безразличием, когда спрашиваешь ради того, чтобы заполнить тишину да изобразить гостеприимство.

– С удовольствием! Я просто мечтаю о большой чашке крепкого кофе!

– Хорошо. Сейчас приготовлю…

Главное, не торопиться, не выдать своего напряженного угодничества. «А вам смазать веревку мылом? А каким предпочитаете – детским или хвойным? Детское нежнее…»

Он вышел на кухню и спокойными, осмысленными движениями наполнил медную турку фильтрованной водой, поставил ее на плиту. Потом выложил на разделочный стол мешок для мусора. Все должно быть под рукой, чтобы потом не суетиться, не искать… Еще нужна веревка. Можно срезать кусок бельевой, что натянута на балконе… Остается самое главное…

Юдин опустился на корточки перед ящиками с кухонной утварью. Вот здесь ножи – любого размера и предназначения. И у всех лезвие выходит за пределы ладони. Выбирай с закрытыми глазами – не ошибешься. А вот тут – топорик для рубки мяса. Рукоятка удобная, с рельефными выступами для пальцев. А здесь – рулончик с полиэтиленовыми пакетиками. Тоже очень удобно. Отмотал сколько нужно, и – вперед. Полная герметичность, не пропускает ни воду, ни воздух. Гигиенично!

Юдин выпрямился и глянул на мешок для мусора. Вниз спускаться, конечно, будет намного легче. Даже если не пользоваться лифтом. Вот только живая женщина на руках – это одно. А черный мешок продолговатой формы – совсем другое.

Чем больше он воображал, тем больше возникало вопросов. Вода в турке закипала. Юдин открыл верхний шкафчик и достал оттуда пластмассовую коробку. Здесь Мила хранила лекарства. Он открыл крышку, и сразу запахло больницей. Какой гадкий запах! Вроде бы он должен ассоциироваться с выздоровлением, с жизнью… Где-то здесь была коробочка с маленькой баночкой цвета плотной мочи. Мила еще обратила на нее внимание Юдина и предупредила, чтобы он нечаянно не спутал содержимое этой баночки с фесталом, слабиленом и просратином, которые Юдин регулярно принимал, дабы помочь продвижению больших пищевых масс от желудка до унитаза. Омнопол – вот как называется то сильнодействующее снотворное! Юдин тотчас нашел желтую коробочку, на которой Мила нарисовала череп с костями, сунул ее в карман, а аптечку вернул на место. Коробочка тяжелая, в ней погремушкой шуршат таблеточки. Какая прелесть! Мила иногда принимала по полтаблетки, чтобы уснуть после тяжелых семейных скандалов. И спала всю ночь, а потом еще полдня.

Юдин покосился на дверь. Его немного лихорадило от противного чувства, словно за ним подглядывают. Гертруда Армаисовна ничего не должна заподозрить. Она увлечена пересчетом денег. А это занятие притягивает внимание похлеще, чем самый интригующий детектив, чем замочная скважина с чужими тайнами, чем сенсационная сплетня…

Он быстро вынул коробочку из кармана, выудил из нее баночку, открыл крышку. Сверху – ватный тампон. Юдин заметил, что у него трясутся руки. Ватку скрутил влажными пальцами и выкинул в мусор. Вытряхнул из баночки в чашку не меньше двух десятков маленьких оранжевых таблеток и сразу же присыпал их ложкой растворимого кофе. Залил кипятком. По кухне разлетелся терпкий запах. Сахара надо побольше, чтобы забить вкус таблеток. А есть ли у них вкус? Если они горькие, то Гертруда Армаисовна не станет пить и наверняка заподозрит неладное… Юдин стал вспоминать, морщилась ли Мила, когда принимала омнопол. Да как тут вспомнишь, если в последние годы на ее лице бессменно присутствовало покорно-омерзительное выражение, словно она носила зубные протезы, доставшиеся ей по наследству от покойной тетушки.

Юдин тщательно размешивал таблетки и сахар в чашке. Старался делать это так, чтобы не звенело. Потом открыл окно и кинул в разные стороны пустую баночку и коробочку от лекарства. Когда улики уже были в полете, он подумал, что надо было коробочку порвать и смыть в унитазе, а баночку раскрошить молотком и выкинуть в мусоропровод… Опыта нет! Первый раз в жизни он делает это… Если, конечно, не считать банк. Но там он играл. Можно сказать, репетировал. Входил в роль. И вот наконец вошел.

Он смотрел на черную поверхность адского напитка, где кружилась в хороводе радужная пенка. Осторожно поднес к носу, понюхал. Пахнет только кофе, больше ничем… Он вдруг испугался – вдруг не донесет, споткнется и выплеснет бесценную жидкость на ковер. Только через эту бездонную черноту в чашке лежал его путь к прежней свободе.

Он зашел в спальню. Гертруда Армаисовна продолжала пересчитывать купюры. Она уже обложилась ими со всех сторон, и можно было подумать, что посреди кровати сидит женщина в юбке, по-цыгански широкой, серо-зеленого цвета… Юдину вдруг стало страшно. Он на мгновение представил, как Гертруда Армаисовна будет лежать на купюрах, прижимаясь к ним щекой, неподвижная и бездыханная, а из ее рта на портрет президента будет вытекать тягучая черная слюна…

– Что это вы бледный такой? – спросила она.

У него перехватило дыхание, и он смог лишь молча протянуть ей чашку. Взгляд Гертруды Армаисовны прожигал его кумулятивной струей.

– Сколько ложек сахара? – спросила она, с подозрением глядя на кофе.

– Две… – с трудом произнес Юдин, тотчас закашлялся и поправил: – То есть три…

– Вы что?! – звонко возмутилась Гертруда Армаисовна. – Я же сладкое не употребляю! У меня же фигура!

Кажется, Юдин испытал облегчение. Он ожидал, что Гертруда Армаисовна сейчас вернет ему чашку. Но она вдруг отхлебнула, посмаковала и буркнула: «Сойдет!»

Он едва держался на ногах. Его корежило, выгибало, как червя на рыболовном крючке.

– У вас такой вид, – сказала Гертруда Армаисовна, делая еще глоток, – словно вы подсыпали мне яду.

Юдин по-идиотски захихикал. Его лицо полыхало, он явственно ощущал нестерпимый жар, который шел от его щек и лба; тепло разливалось по груди, обжигало руки. Он понял, что еще мгновение – и он упадет. Из последних сил он схватился за ручку двери, которая, как ему показалось, была намылена.

Гертруда Армаисовна медленно выпила кофе, с любопытством посмотрела на дно чашки, почему-то покачала головой и вытерла ладонью коричневые «усики».

– Спасибо, – сказала она, протягивая Юдину чашку. – Но мне кажется… М-м-м… Это «Арабика»? Или…

– «Императорский», – мертвыми губами ответил Юдин, с ужасом всматриваясь в глаза женщины. Ему уже виделась в них матовая пелена, он различал мутнеющий хрусталик и угадывал леденящее угасание. Гертруда Армаисовна прислушивалась к своим чувствам. Она замерла, нахмурила лоб, приложила ладонь к груди, словно пыталась отогнать дурные мысли.

– Здесь тридцать тысяч, – сказала она рассеянно, словно вдруг забыла, для чего она считала эти деньги и какой смысл имеет их количество. Кое-как сгребла их в кучку, несколько купюр, кружась, как осенние листья, упали на пол. – Спать хочу, умираю, – добавила она и виновато взглянула на Юдина. – Ваш кофе на меня совсем не действует.

Она зевнула… Еще было не поздно схватить ее в охапку, отнести в ванную, заставить выпить трехлитровую банку воды, а потом сунуть ей два пальца в рот, надавить на корень языка… Еще не поздно… Юдину казалось, что он сам выпил кофе с лошадиной дозой снотворного. Его тело затвердело, словно парафин на холоде. На несгибающихся ногах он вышел из спальни, тихо прикрыл за собой дверь и кинулся в ванную. Ему казалось, что он сам отравлен и теперь умирает… Какой ужас! Что он сделал!

Тугая холодная струя ударила ему в затылок, просочилась сквозь волосы, нитевидными струями полилась по щекам, лбу и шее. Юдину казалось, что голова его шипит и испускает пар… Почему? – думал он. Почему так страшно? Ведь он уже убивал, он уже перешагнул через этот Рубикон, и суть его поступков в банке и здесь была одна. К тому же там, в банке, все было намного ужаснее, он хладнокровно расстреливал людей в упор. А здесь он всего лишь приготовил кофе и добавил туда лекарство. И Гертруда Армаисовна просто засыпает… Его колотил крупный озноб. Кое-как вытерев голову полотенцем, он на цыпочках прошелся по квартире и замер перед дверью в спальню… Наверное, все уже свершилось.

Он осторожно приоткрыл дверь. Сначала увидел ее ноги, подмявшие под себя купюры. Потом – раскинутые руки, разметавшиеся по жениной подушке волосы. Глаза закрыты, лицо немного бледное, но спокойное. На нем не отразилось приближение смерти. Не было ни агонии, ни судорог, ни мучений. Гертруда Армаисовна легко перекатилась из этого мира в другой. Она уже там?

Он долго не мог решиться подойти к ней. Неподвижное тело притягивало взгляд, и Юдин поймал себя на том, что смотрит на него почти с удовольствием, с необъяснимым восхищением, словно он был художником или ваятелем и любовался только что завершенным произведением искусства. В ней почудилось Юдину что-то близкое, почти родственное. Это тело теперь принадлежало ему, ибо он осуществил масштабное и страшное: отделил его от жизни. Юдин сделал шаг, медленно опустился перед кроватью на колено и коснулся ее руки…

10

И вдруг его как обухом по голове ударили! В дверь позвонили. У Юдина остановилось сердце, и мгновенно заледенела рука. Он поднялся на ноги, широко распахнутыми глазами уставился на приоткрытую дверь спальни и превратился в манекен. Кто это? Соседка? Или милиционер? Или группа захвата?

Он не знал, что делать. Перепуганное сердце стало биться в грудную клетку, словно требовало, чтобы его выпустили, ибо не желает оно сидеть внутри ненадежного человека, с которым происходит черт знает что.

Какое-то мучительное мгновение в квартире стояла гробовая тишина, и Юдин уже подумал, что звонок ему всего лишь причудился, что это так нехорошо шутит измученная нервная система, но в дверь позвонили снова, совершенно явственно, протяжно, настойчиво. Укусив кулак, Юдин на цыпочках вышел из спальни, прикрыл за собой дверь и беззвучно сел на стул в холле. Пусть звонят сколько угодно! Его нет дома. Он уехал. Улетел в Шарм-эль-Шейх. На две недели. Имеет же он право уехать куда ему хочется! Подписку о невыезде он не давал, никакими обязательствами ни с кем не связан.

Юдин провел бы в полной неподвижности, напоминающей анабиоз, неизвестно сколько времени, если бы не услышал, как кто-то вставляет ключ в замок. От этого звука у него встали волосы дыбом. Кто это? Может, полуночные воры ковыряются отмычкой? А может…

Ему страшно было подумать о ком-либо другом. Будь это воры, Юдин принял бы их хлебом и солью да помог бы вынести из квартиры громоздкий телевизор. Мучительно захотелось исчезнуть, раствориться в воздухе или крепко уснуть подобно тому, как это сделала Гертруда Армаисовна. Но он смог лишь приподняться со стула и на полусогнутых ногах приблизиться к раскрывающейся двери. Она раскрывалась со скрипом, и оттуда, с залитой тусклым светом лестничной площадки, потянуло сырым сквозняком, и вместе с ним в прихожую вплыла до боли знакомая Юдину женщина с темным от загара лицом и с большой спортивной сумкой на плече.

– Мила… – едва смог вымолвить Юдин, находясь в полуобморочном состоянии. – Ты… откуда? Ты зачем?..

– Миленький! – чувственно произнесла Мила, глядя на мужа страдальческими глазами. Она кинула сумку на пол, как раз на туфли Гертруды Армаисовны, и вытянула вперед руки.

Юдин позволил заключить себя в жаркие объятия. Идиотские мысли проносились в его голове: о том, что в доме больше нет ни одной таблетки омнопола, что мешок для мусора уже зарезервирован, а дважды использовать его не очень гигиенично… Чем сильнее душила Мила его в своих объятиях, тем меньше оставалось шансов, что Юдин придет к какой-нибудь умной мысли. Все в его голове спуталось и смешалось.

– Разве путевка уже закончилась? – бормотал он, покорно подставляя щеки под влажные и смачные поцелуи. – Я отвезу тебя в аэропорт… Тебе надо обязательно отдохнуть еще…

– Я вся издергалась, измучилась! – надрывно шептала Мила, приглаживая вставшие дыбом волосы Юдина. – Я поняла, что с тобой случилось что-то ужасное, что ты без меня пропадаешь! И я все бросила и села на первый попавшийся рейс… На кого ты стал похож, миленький мой! На тебе лица нет! Ты весь трясешься… У тебя лихорадка, да?

– С чего ты взяла? – отвечал Юдин, чувствуя, что морально созрел на самый несуразный и отчаянный поступок, лишь бы не дать Миле увидеть покойницу. – Я прекрасно себя чувствую… Вот, собираюсь ложиться спать…

Он отводил глаза, а Мила настойчиво искала его взгляд и приседала для этого, и на цыпочки вставала, и крутила своей глупой головой во все стороны.

– Нет-нет, ты говоришь неправду! Пять часов утра, а ты до сих пор не в постели! И глаза у тебя перепуганные… Миленький мой! – Она обняла его в новом порыве нежности. – Ничего не бойся! Я с тобой! Я за нашу с тобой любовь жизнь отдам! Я все препятствия собой пробью!

«Ого!» – подумал Юдин, и все внутри его сжалось, как если бы на него наезжал танк.

Он почувствовал, что она начинает снимать туфли, и, дабы остановить этот процесс, с силой сжал ее в своих объятиях.

– Может, мы погуляем? – спросил он. – Это так романтично… Предрассветный час…

– Погуляем? – удивилась неожиданному предложению жена. В последний раз они гуляли вместе лет пять назад, когда выводили отправить естественные надобности дебильного тещиного пуделя.

– Ну да! То есть я хотел сказать, чтобы ты погуляла. У тебя взвинчены нервы. Ты устала от дороги… А я пока… пока наведу здесь порядок… Праздничный стол, шампанское…

Тяжело дыша, он подталкивал Милу к двери. Она сопротивлялась, лицо ее становилось все более тревожным и озабоченным.

– Миленький! В своем ли ты уме? Я прилетела, чтобы тебе помочь, чтобы быть с тобой в трудную для тебя годину, а ты выпроваживаешь меня на улицу… Нет, нет! Я никуда не пойду! Я не предам тебя, не брошу!

– Тогда хотя бы прими ванну! – умолял Юдин. – Тебе с дороги надо помыться! От тебя… нехорошо пахнет! Можно даже сказать, смердит!

– Правда? Прости, – смутилась жена, украдкой приподнимая руки и нюхая подмышки. – Конечно, я немедленно приму ванну…

И тут вдруг ее взгляд остановился на дамской сумочке, лежащей на полочке перед зеркалом. Лицо Милы перекосилось, глаза сдвинулись к переносице, как бывает у пограничных овчарок, когда они видят нарушителя.

– А это еще что такое?

Юдин попытался заслонить сумочку собой, но Милу уже невозможно было остановить.

– Понятия не имею, – пояснил Юдин. Он не заготовил заранее подходящего ответа и ляпнул то, что само сорвалось с языка.

– Как это не имеешь? Как это не имеешь?

Жена напоминала сорванную со склона снежную лавину. Ее целеустремленность и скорость продвижения к сумочке неумолимо нарастала. Даже Юдин со всей своей внушительной массой не смог ее остановить. Мила схватила сумочку, осмотрела ее со всех сторон, помяла и подняла на мужа многотонный взгляд.

– Миленький, как это понять?! – с зарождающейся истерикой воскликнула Мила, тряся сумочкой перед носом Юдина. – Здесь была женщина?!

– Женщина? – эхом отозвался Юдин и заморгал глазами.

– Ты мне изменял, да? Ты ласкал другую?! В то время, когда я… когда я… так тебя…

Ее глаза наполнялись слезами, словно свежие раны кровью. Она замахнулась сумочкой, но в тот миг, когда Юдин закрылся руками, оттолкнула его и, громко стуча каблуками, зашла в холл. Юдин кинулся ей наперерез с тем отчаянием, с каким разве что впору кидаться под поезд.

– Мила, я тебе все объясню! Остановись! Выслушай меня!

Юдин понятия не имел, что хочет объяснить жене. Он думал только о том, чтобы она не зашла в спальню.

– Не надо мне ничего объяснять! – начала всхлипывать Мила. – Я все поняла… Здесь была чужая женщина…

Он схватил ее за плечи, не позволяя ей сдвинуться с места.

– Да, была, была! – раскаивающимся голосом начал заверять Юдин, стараясь окончательно утвердить жену в мысли, что сейчас в квартире никого нет.

– Ах, все-таки была?! – с новым взрывом негодования воскликнула жена и влепила Юдину пощечину. Он обрадовался этому взрыву. Эмоции могли вышвырнуть Милу из квартиры.

– Еще как была!! – приплясывая перед Милой, кричал Юдин. – И мы с ней трахались!! Несколько часов подряд!! (Тут у него немного перехватило дыхание от столь наглой лжи.) Да… С бешеной страстью. Порочно. Пошло. Аморально… И соседка все видела, иди у нее спроси!!

– Ах… ах… – заскулила Мила. Схватившись за сердце и захлебываясь слезами, она попятилась в прихожую. – Ты… это просто… как же так…

– А вот так! А вот так! – делая поступательные движения тазом, кричал Юдин. Он уже радовался приближающейся победе. И, чтобы Мила выскочила из квартиры наверняка и надолго, добил ее: – Потому что я тебя на дух не переношу! Ты вообще не женщина! Ты черт знает что такое!

Проливая слезы на пол, Мила юлой повернулась к двери и схватила свою дорожную сумку. Она, бесспорно, выскочила бы из квартиры, подгоняемая обидой и унижением, если бы в это судьбоносное мгновение не увидела на полу примятые сумкой посторонние туфли.

Сумка с глухим стуком выпала из ее ослабевшей руки. Юдин, глядя за происходящим, медленно закрыл глаза и тотчас почувствовал, как едкая капелька пота съехала ему на переносицу. Амба. Все пропало. Мила поняла, что разлучница-изменница, эта похабная кошка, эта грязная проститутка и сука рваная, в данный момент находится в квартире.

– А-а-а! – протянула она сдавленно, и на ее лице отразилось что-то умопомрачительное, от чего Юдину стало страшно. – Так она здесь? Тут? В моем доме?

– Во-первых, дом мой, – поправил Юдин, но это уже не могло остановить развитие трагических событий. – А во-вторых, она давно ушла. Босиком.

Растопырив руки, Юдин попытался удержать жену в пределах прихожей, но Мила подняла с пола омерзительную, насквозь пронизанную пороком туфлю и наотмашь ударила Юдина каблуком по голове. Юдин едва не потерял сознание, но все же устоял на ногах.

– Где она?! – кровожадно кричала Мила, распахивая двери ванной, туалета, кухни. – Где эта сифилитичка?!

Юдин, пошатываясь, преследовал ее и пытался схватить за подол сарафана.

– Мила, возьми себя в руки! У тебя же два высших образования! Ты же интеллигентный человек!

Но интеллигентный человек не слышал Юдина. А Юдин в конце концов выдохся и не смог больше преследовать свою жену, которая перемещалась по квартире, словно рассерженный матадором бык. Именно так, как положено быку на корриде, Мила замерла перед дверью в спальню: чуть пригнула голову, приподняла плечи, шумно засопела. Глаза ее налились кровью…

Юдин, трусливо ожидающий развязки за спиной жены, вдруг опешил от счастливой идеи, спикировавшей ему в голову. Сейчас Мила разнесет дверь в щепки и ринется на Гертруду Армаисовну. Разумеется, Мила будет уверена, что «сифилитичка» крепко спит, а потому не преминет воспользоваться ее беспомощным положением. Скорее всего, разъяренная супруга станет душить покойницу, а когда угомонится и начнет нормально соображать, то осознает, что убила человека. Конечно же, она чистосердечно признается в содеянном милиции. Мила всегда была совестливой и честной, как все дуры и бедняки на земле. Какой чудесный выход из, казалось бы, тупиковой, безнадежной ситуации! Это не просто спасательный круг! Это целый корабль, вдруг подоспевший Юдину на помощь.

В общем, Юдин застыл за горячей спиной жены, позволяя событиям развиваться по своим законам. Он не думал в это время ни о моральной стороне грядущей перспективы, ни о тяжких испытаниях, которые предстояло пережить его жене. Он вообще ни о чем не думал в тот момент, разве только о том, что благополучно миновал темную камеру с вонючей парашей и расписанными уголовниками… Мила двинулась на дверь, чем-то напоминая транспортную космическую ракету, которая стартует медленно, но летит потом так, что не остановишь. В ее вкрадчивых, сдержанных движениях угадывалась запредельная мощь разгневанной самки. Юдин облизывался, мысленно желая жене безумной, но праведной злости… Мила отворила дверь. От блеска ее глаз в спальне стало светло, как в операционной. Гертруда Армаисовна покоилась на своем смертном одре в прежней умиротворенной позе, отдавая свое бесчувственное, остывающее тело на растерзание.

Мила вперилась взглядом в усыхающий трупик своей соперницы, жадно разглядывая все то, из чего Гертруда Армаисовна состояла, и на ее глаза стала снисходить сладостная патока нежности и умиления. Так детишки смотрят на спящих зайчиков или котят.

– Баиньки делаем, – прошептала Мила, прижимая палец к расползающимся в улыбке губам, и, попятившись назад, тихо прикрыла дверь. – Долларами обложилась! Заработала свои грязные деньги и прикорнула малость.

Юдин оторопел. Логика в развитии событий вдруг дала сбой. Мила вовсе не кинулась душить Гертруду Армаисовну. Мало того, она даже не попыталась ее разбудить! «Баиньки делаем…» И это – все? Это и есть проявление неистовой женской ревности и мести?

Пока Юдин справлялся с нахлынувшей на него очередной волной тупикового ужаса, Мила, мурлыча себе под нос песенку, подошла к входной двери, заперла ее на два оборота и сунула ключи в какое-то затаенное женское место. После чего вернулась в холл, села в кресло, закинула ногу на ногу и взялась за телефон.

– Ты кому звонишь? – спросил Юдин, чуя приближение чего-то еще более скверного, чем уже было.

– Маме, – ответила Мила, всем своим видом показывая, что делает это с необыкновенным удовольствием.

– Зачем?! – воскликнул Юдин. Упоминание о теще даже в самые светлые дни безнадежно портило ему настроение. Сейчас же слышать о ней было просто невыносимо.

– Чтобы приехала, – нараспев ответила Мила и приложила трубку к уху. – Чтобы приехала и увидела эту спидоноску своими глазами.

Юдин едва успел вырвать трубку из руки Милы.

– Не делай этого, я очень тебя прошу! – изо всех сил начал убеждать он. – Не надо маму! Не надо!

– Отдай телефон! – потребовала Мила. Она вовсе не хотела лишать себя такого редкостного удовольствия и наступала на Юдина очень даже решительно.

Только сейчас Юдин понял, что тещу он боится более всего. Это плотоядное существо, появившись тут, неминуемо взяло бы реванш, и победный вопль вырвался бы из ее крысиной пасти, и неописуемый восторг селевым потоком снизошел бы на нее. Вот оно! Свершилось! Я ведь говорила, что зять – мерзавец и ничтожество! Я ведь предупреждала, что он гадина! Наконец мы увидели его истинное лицо! Падай же на колени, жирный суслик! Сейчас ты за все ответишь – и за борщи, и за носки, и за навязчивые запахи!

Теперь он был готов на все, лишь бы не позволить теще отыграться, взять верх в их многолетнем и изнурительном поединке. Юдин затолкал телефонную трубку в джинсы, подобно тому, как еще совсем недавно надменный Аль Капоне совал за пояс пистолет. Но Милу это не остановило, хотя она давно забыла, как это делается и что есть интересного у мужчины в штанах.

– Милочка! – неузнаваемо меняясь, жалобно клянчил Юдин. – Давай обойдемся без мамы! Не надо беспокоить старушку! У нее сердце… Давление… Геморрой…

– Нет, без мамы никак не обойтись! – играя с Юдиным, как кошка с полупридушенной мышкой, возразила Мила. – Она будет главным свидетелем на суде. Поэтому должна все увидеть.

– На каком суде? – пролепетал Юдин.

– На бракоразводном! – ответила Мила, удивляясь тому, что муж задает такой глупый вопрос, и ловко вцепилась в его ремень.

– А разве ты собираешься разводиться? – развивал дискуссию Юдин, отступая в сторону кухни.

– А как же, миленький? С меня довольно! Натерпелась. Наелась.

– Ну ладно, как хочешь, – проявил несвойственную ему покладистость Юдин. – Только зачем суд? Можно и без суда. Детей у нас нет. Можно без суда, так сказать, полюбовно. Обо все договоримся…

– Нет, без суда никак нельзя! – улыбаясь, ответила Мила. – Самые широкие слои общественности должны узнать всю твою подноготную сущность! Судья не сможет без слез читать приговор. Твой адвокат после процесса удавится от стыда. Это будет грандиозное событие в судебной практике!

И тут Юдин сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он опустился перед Милой на колени да еще сложил ладони вместе, словно молился перед иконой.

– Ты права, – забормотал он. – Это будет грандиозный процесс. Но только не бракоразводный… Ты еще ничего не знаешь… Я ведь… я ведь ее убил!

Мила скривилась.

– Как мне надоела твоя ложь, Юдин! – презрительно сказала она.

– Да иди и посмотри сама! Она уже посинела и закоченела!

– Ну и что? Все сифилитички синие и закоченевшие! Я все равно не верю ни одному твоему слову. Вот приедет мама, все увидит своими глазами…

И Мила снова попыталась отобрать у Юдина телефон. Но тут у Юдина окончательно сдали нервы. Он ударился головой о пол, и слезы выплеснулись из его глаз, словно пенистое шампанское из бутылки.

– Милочка! Милочка! – всхлипывал Юдин, целуя застежки на туфлях жены. – Очень тебя прошу… Умоляю… Не надо… Пощади… Хочешь, я дам тебе денег? Много денег!

– Давай! – вдруг согласилась Мила и требовательно протянула руку.

– Сейчас! – кивнул Юдин и снова ударился головой о пол. Боясь, что жена передумает, он кинулся в спальню и принялся сгребать раскиданные по постели купюры. Пусть забирает эти мерзкие бумажки! Пусть все заберет и уйдет! Только быстрее бы она ушла! Светает с каждой минутой. Скоро на улицы выйдут дворники, и тогда незаметно вынести труп будет невозможно. Придется снова дожидаться темноты… Нет, только не это!!

Он перетянул резинкой кривую, неряшливую пачку и в дрожащих ладонях вручил ее жене.

– Сколько здесь? – спросила она, небрежно кидая пачку в дорожную сумку.

– Тридцать…

– Мало, – проявила необыкновенное стяжательство Мила.

– Но-о-о…

– Или мне позвонить маме?

Черт с ними, с деньгами! Лишь бы быстрее ушла, и с концами! Юдин вынес в прихожую стул, встал на него и стал выламывать рейки подвесного потолка. Мила следила за мужем с веселым интересом.

– Вот еще десять, – сказал Юдин, протягивая Миле запыленную и горячую от лампочек пачку долларов.

– Еще! – потребовала жена.

Все к черту! Все! Юдин, сжимая в руке отвертку, словно грозное оружие, забежал в гостиную и принялся раскурочивать колонки домашнего кинотеатра. На ковер посыпались пухлые пачки: одна, вторая, третья…

– Это все, – задыхаясь от работы, сказал Юдин и вытер грязный пот со лба.

– Ой ли? – скептически уточнила жена.

Конечно же, она знает, что это еще не все. Ее уже не обманешь, как прежде. Даже если Юдин будет говорить ей чистую правду, она не поверит ни единому его слову. Он опустился на четвереньки и стал выламывать паркетные дощечки.

– Какой ты, оказывается, бережливый затейник! – заметила жена. – Наверное, хранил нам на старость, так ведь? Заботился о семье, думал о нас с тобой? И как все аккуратно сделано – дощечка к дощечке, никогда не догадаешься, что там наш семейный тайник…

– Хватит издеваться! – взмолился Юдин, сунул руку под пол и вынул оттуда полиэтиленовый мешочек. – Вот! Это последнее! Больше ничего нет! Забирай и уходи!

Он кидал тревожные взгляды на окна. Уж очень быстро светает!

Мила затолкала пачки денег в спортивную сумку, вжикнула «молнией».

– Но это еще не все, – сказала она.

– Тебе этого мало? – взвыл Юдин и зачем-то рванул на груди рубаху. Все высосала из него! Всю его жизнь и все его накопления! Все женщины одинаковые, все они кровососки! Гнать ее отсюда! И выкинуть эту гадкую женщину из памяти!

– Ты должен написать расписку… Вот тебе ручка, бумага… Пиши: «Я, Юдин Александр Анатольевич, не возражаю против расторжения брака…»

Такую расписку он напишет с удовольствием! И даже каллиграфическим почерком. Чтобы у работников загса никаких вопросов не возникло. Чтобы они прекратили затянувшуюся агонию этой идиотской семьи гербовой печатью. Шлеп – и динозаврик не жена Юдину более. Не жена!

Он старательно писал под ее диктовку.

– «…и никаких материальных претензий к ней не имею», – диктовала Мила. Потом она внимательно перечитала, что он написал, аккуратно сложила листок пополам, спрятала в сумку, сделала Юдину ручкой и ушла.

11

Ушла. Ушла! Ушла!! Юдин подпрыгнул молодым козлом, хлопнул в ладоши, присел, изобразил руками какую-то замысловатую фигуру. Ему хотелось сплясать гопака… Но не сейчас. Потом. Он должен как можно быстрее упаковать Гертруду Армаисовну в мешок и вынести на улицу. Найти в каком-нибудь чужом дворе мусорный бак и кинуть ее туда. И покончено с этой страшной историей! Он ничего не знает. Пушкин подтвердит, что Гертруда Армаисовна ушла от него живой и невредимой и пропала где-то по дороге домой. И денег у Юдина никаких нет. Пусть сыщики взломают все полы, разобьют все стены, обрушат все потолки в его квартире. Хорошо, если найдут долларов сто. Нет никаких улик! Юдин чист, как писсуар в платном туалете… Вот только… только…

Он вдруг испугался того, что мог в суматохе забыть об очень важной улике. Во-первых, туфли Гертруды Армаисовны. Их непременно надо надеть ей на ноги. А во-вторых, ее сумочка. Там может быть еще какой-нибудь компромат.

Юдин кинулся в прихожую. Мила в порыве эмоций зашвырнула сумочку в угол между зеркальным шкафом и входной дверью. Юдин сел на пол. Надо вытряхнуть из сумочки все содержимое. Скорее же, скорей! Юдин никак не мог открыть «молнию»: ушко на бегунке было отломано. Он тряхнул сумку. Судя по звуку, внутри было полно всякого хлама. Не лучше ли разрезать ее ножом?.. Юдин торопился, ломал ногти о зубчатые края «молнии»…

И тут он почувствовал чью-то руку на своей голове. Если бы ему на голову упала бетонная плита, то ощущение было бы приблизительно такое же. Юдин обмер. Не в силах вздохнуть, с трудом превозмогая гипсовую неповоротливость шеи, он медленно обернулся и чуть не сошел с ума.

Перед ним, покачиваясь на нетвердых ногах, с закрытыми глазами, стояла Гертруда Армаисовна.

– Ы-ы-ы-ы… – вырвалось изо рта Юдина.

Этим звуком он необыкновенно точно выразил все свои чувства и мысли. Неопределенно короткий проме-жуток времени Юдин боролся с разрывающими его желаниями: покорно отдать себя на съедение покойнице или оказать ей отчаянное сопротивление. Пока он решал, как ему лучше поступить, Гертруда Армаисовна разлепила веки и нетрезвыми глазами посмотрела на него.

– Простите, – невнятно пробормотала она. – Кажется, я уснула… Что ж вы меня не разбудили?.. Который уже час?

Не получив ответа, Гертруда Армаисовна направилась в туалет. С оскорбительно-тупым выражением на лице Юдин прислушивался к звукам, которые оттуда доносились. Потом зашумела вода, и Гертруда Армаисовна снова предстала перед его очами. Юдин мысленно отметил, что у покойницы очень даже здоровый цвет лица и все конечности сгибаются легко и без скрипа. По-видимому, с ней вполне можно было бы завести полноценное общение, но Юдин не знал, о чем люди говорят в подобной ситуации. У него на уме вертелся только один вопрос: «А вы разве не умерли?», но задать его он никак не решался.

– Ну как? Вам понравилось?.. – спросила она, собирая раскиданные по квартире туфли. – А вот кофе у вас дерьмо. От него еще больше спать хочется.

Юдин не сразу заметил, что у него раскрыт рот.

– Не сердитесь, – виноватым голосом сказала Гертруда Армаисовна, причесываясь перед зеркалом. – Я сама не пойму, как так получилось. На меня вдруг навалилась такая страшная усталость. Я думала, что полежу немножко, но даже не заметила, как уснула… Подайте, пожалуйста, сумочку.

Она ловко подцепила ногтями сломанный бегунок, раскрыла «молнию» и вынула оттуда пластиковый файл с каким-то документом.

– Распишитесь, пожалуйста, где галочка, – попросила она, протягивая документ Юдину. – Вы подтверждаете, что экстрим-агентство «Сламбер» оказало вам все оговоренные услуги в полном объеме и у вас нет претензий по качеству.

Юдин ровным счетом ничего не понимал.

– Какие услуги? – едва смог вымолвить он. Из-за того что рот его был постоянно открыт, язык успел высохнуть и потому двигался с большим трудом.

– Что значит какие? – безразличным голосом произнесла Гертруда Армаисовна, продолжая смотреть на себя в зеркало. Она послюнявила пальчик и пригладила брови. – «Нашествие монгольского хана» и «Ограбление банка». Остросюжетные интерактивные инсценировки в режиме реал-тайм и нон-стоп.

– А зачем расписываться? – с неугасающим страхом Юдин смотрел то на Гертруду Армаисовну, то на документ.

– Но вы же не имеете к нам претензий? – удивилась Гертруда Армаисовна. – Актерский состав, на мой взгляд, сыграл безукоризненно. Импровизаций и элементов неожиданности было предостаточно. Да и я, мне кажется, не ударила в грязь лицом, выложилась до конца.

Юдину показалось, будто в нем начинает переворачиваться что-то огромное, тяжелое, вроде корабля, который тонет, заваливается на борт, и из воды поднимается гигантский киль… Его душила стремительно созревающая мысль, что он совершил какую-то страшную ошибку, где-то по-крупному лоханулся.

– А как же банк… Банк ведь не тот? И столько убитых…

Гертруда Армаисовна повернулась к Юдину, вскинула одну бровь, посмотрела на него строго:

– Вы меня не пугайте, Александр Анатольевич. Хватит прикидываться! Финиш! Игра закончена! Если хотите продолжить, то нам сначала надо определиться с сюжетом. И, конечно, вам придется заплатить деньги. – Гертруда Армаисовна тряхнула головой, изобразила офисную улыбку и протянула ладонь. – Всего доброго! Спасибо вам. Будем рады снова видеть вас!

Сказав это, она закинула сумку на плечо и вышла из квартиры.

Юдин смотрел на закрытую дверь, и его сознание было чем-то сродни кухонному баку для пищевых отходов: там и хлебные огрызки, и капуста из борща, и рыбные косточки, и картофельные очистки, и раскисшие кусочки пирожного. Событийный хаос никак не укладывался в его голове. Почему Гертруда Армаисовна воскресла? Выходит, она и не умирала? Может, омнопол давно просрочен, выдохся? И в банке никого он не лишил жизни? И ограбления не было, а была безостановочная, напичканная импровизацией, остросюжетная, интерактивная инсценировка в режиме реал-тайм и нон-стоп? Все инсценировка, от начала и до конца?

Юдин вдруг заплакал. Потом засмеялся. Потом снова заплакал. Зашел на кухню, смял приготовленный мешок и затолкал его под мойку. Мила берегла его к осени, когда придет время заготавливать картошку. Можно, конечно, всю зиму покупать в супермаркете – мытый и расфасованный по паре килограммов, но Мила экономила деньги Юдина, покупала дешевый картофель у мужиков, торгующих с машин, сама перла на себе мешок, дома перебирала, укладывала в картонные коробки и хранила на балконе. Она на всем экономила, мучаясь угрызениями совести, что Юдин приносит домой несоизмеримо больше денег, чем она. Она вообще умница, хозяюшка, хранительница домашнего очага. Она благородна, великодушна, она прощала ему все – измены, подлость, ложь…

Юдин метался по пустой квартире, держась за голову, чтобы не расплескать помои. С него сняты все жуткие обвинения. Он никого не застрелил, не отравил, даже не ограбил. И все же облегчения не наступало. Юдин начинал осознавать, что самое страшное, самое безнадежное, самое гиблое, что делало его жизнь пустой и бессмысленной, в другом… Он пинал ногами обломки паркетных дощечек, пластиковые крышки от акустической системы, гнутые потолочные рейки. Пустота вокруг! Пустота! Абсолютный ноль, вакуум!

Но только не о деньгах думал Юдин. О Миле, которую потерял. «Что случилось?» – терзался он вопросом. Из-за чего весь сыр-бор? Измены не было. Преступления не было. Ничего плохого не было. НЕ БЫЛО! Так почему Мила ушла? Из-за чего разрушена прекрасная, дружная и сплоченная семья?

Заправляя на ходу рубашку, Юдин выскочил из квартиры. Теперь все будет по-другому! Юдин не хочет быть монгольским ханом. Не хочет быть великим гангстером. Он хочет быть хорошим мужем… Он заехал в цветочный магазин. Продавщицы только начали работу и расставляли букеты на стеллажах.

– Поскорее можно?! – прикрикнул он на продавщиц.

Взял самый дорогой, неправдоподобно красивый букет. Для тещи. «Это вам, – скажет, – дорогая вы моя Зинаида Викторовна!» А так ли положено вручать женщине цветы? Юдин не знал. Он никогда не дарил цветов жене, не говоря уж о теще. Считал, что обе бабы даже трухлявого веника не заслуживают. Да и сейчас он так же считает, но надо мириться, воссоздавать семью, словно птицу Феникс из пепла.

Ему очень понравилось это сравнение с птицей, неожиданно пришедшее на ум. В дорогом подарочном бутике глаза его разбежались от изобилия товаров. Что бы купить Миле? Что ей нужно? Собственно, все, что лежало на прилавках. И заколку для волос, и фен, и духи, и нарядную кофточку, и клипсы в уши, и кулончик на цепочке, и эпилятор и… и… и… Ничего этого у нее нет. Мечтала, но стыдилась попросить денег у Юдина, а своей зарплаты ей хватало только на мыло, шампунь и туалетную бумагу. Теперь у нее будет все, что должно быть у женщины!

Продавщица едва успевала снимать с полок товары и складывать их в большой пакет. Одного не хватило, пришлось наполнить второй. Когда Юдин заглянул в кошелек, то с удивлением обнаружил там единственную десятирублевую купюру. Он испытал именно удивление, а не что-либо иное, потому как давно забыл, что это такое, когда нет денег.

– Простите, – сказал он. – У меня с собой только кредитка…

И, заливаясь краской стыда, быстро вышел на улицу. Ладно, обойдется Мила пока без подарков. У нее все юдинские деньги. Пусть сама купит себе все, что пожелает… На пересечении улиц Невольной и Фельдмаршала Паулюса вдруг закончился бензин. Пришлось бросить «БМВ» на краю проезжей части и пересесть в автобус. Тысячу лет Юдин не ездил в автобусе и очень удивился тому, как выросли цены на билет.

Оставшуюся часть пути ему пришлось преодолеть пешком – денег на метро уже не было. Он представлял, как обрадуется Мила его приходу. Как приятно удивится цветам теща. Накормит его борщом (Юдин был страшно голоден!), а потом Юдин с умеренной долей юмора расскажет о том, как экстрим-агентство щекотало ему нервы. И все вернется на круги своя. Вот только новые деньги, которые Юдин впредь будет приносить с работы, придется прятать в других, еще более надежных местах. И с шлюхами вести себя осторожнее…

Дверь открыла теща и принялась рассматривать Юдина так, будто не узнавала его. «Какая все-таки отвратительная тетка! – подумал Юдин. – И как Мила похожа на нее!»

– Чего тебе? – не очень-то гостеприимно спросила теща.

– Мила дома? – буркнул Юдин и ткнул букетом в жирное от питательного крема лицо тещи.

Она не ответила, и он прорвался внутрь. Грязный, темный, отвратительный коридор! И множество сальных, наслоенных друг на друга запахов. Юдин толкнул некогда белую, с облупившейся краской дверь, зашел в комнату, в которой почти ничего нельзя было разглядеть из-за слепящего света. Но Милу, сидящую перед потускневшим от старости трюмо, он увидел. Ее отражение смотрело на него безрадостно и удивленно.

– В чем дело? – холодно спросила она, не оборачиваясь.

Приперлась теща, встала поодаль, подбоченилась. Теперь эти две летучие мыши будут изгаляться над ним!

– Собирай манатки! – приказал Юдин Миле. – И домой!

– С какой это стати? – равнодушно поинтересовалась жена и пинцетом выдернула волосок из брови.

Внезапно распахнувшаяся дверь огрела Юдина по затылку. Потирая ушибленное место, он машинально отошел в сторону, и потому, должно быть, вошедший в комнату мужчина заметил его не сразу.

– Есть! – крикнул он, вскидывая над головой руку с желтой бумажкой.

– Купил?! – восторженно пискнула Мила, вскакивая с пуфика и кидаясь мужчине на шею.

– Купил! Как мы с тобой хотели – трехкомнатную! Пятый этаж! С евроремонтом! Въезжай и живи хоть сейчас!

Только теперь Юдин узнал его. Да это же бакенбардистый водитель из экстрим-агентства! Пушкин, едрена вошь! Но откуда Мила знает его? И почему между ними такие фамильярные отношения? Нехорошее подозрение закралось в его душу.

– Это как понимать? – спросил он, стараясь вылепить голос грозным, как у льва, вышедшего на охоту. Но получился какой-то ломаный фальцет, как у простуженного петуха.

Мила немного смутилась, даже слегка порозовела, но быстро взяла себя в руки.

– А-а, клиент! – радостно воскликнул Пушкин и панибратски похлопал Юдина по плечу. – Требуешь сатисфакции? Хочешь нас запугать? Ничего у тебя не получится. Ты никогда не докажешь, что все это придумала и организовала Мила!

Не разобравшись, Пушкин явно сболтнул лишнее, и Мила с опозданием показала Пушкину страшные глаза. Но было поздно. Юдин все понял, и глаза его стали выползать из орбит.

– Что?! – хрипел он, ударяя себя кулаком в грудь и мотая головой. – Мила все придумала?! И экстрим-агентство тоже?!

– Ага, – покорно призналась Мила и на всякий случай спряталась за спиной Пушкина. Туда же торопливо эвакуировалась и теща. Но напрасно они опасались безудержного гнева, погрома или кровопролитной истерики. Юдин был раздавлен новостью, свалившейся на него. Он едва держался на ногах.

– Значит, ты, динозаврик, придумала и монгольского хана, и Аль Капоне? – корчился в агонии Юдин, страшно кашляя и пунцовея.

– Нет, – покрутила головой Мила. – Хана придумала моя подружка Гертруда.

– А я придумал Аль Капоне, – заявил о своих авторских правах Пушкин. – Но руководила всей операцией Мила. Она прекрасно знает все твои повадки и привычки, и ей нетрудно было предсказать, как ты себя поведешь.

– А я давала ценные советы, – не преминула похвастать теща.

– Ззззми-и-и-ия! – захрипел Юдин. – Я думал, ты улетела на море, а ты… ты… Кобра кусачая! Как все ловко подстроила! И даже таблетки… омнопол…

– Обыкновенная глюкоза! – уточнила Мила. – Я же тебя знаю как облупленного. Ты за деньги человека запросто отравить можешь.

– Обвели вокруг пальца как дурака, как полного кретина… – хныкал Юдин, дергая себя за уши. – Мошенники! Жулики!

– У него сейчас будет апоплексический удар, – испуганно предположила Мила.

– Ерунда, – уверенно ответил Пушкин. – Откачаем.

– Это у меня будет удар?! – взбеленился Юдин. – Да вы еще не знаете меня!! Я сейчас отвинчу голову динозаврику! И рука у меня не дрогнет!

Он двинулся на Милу, но Пушкин шагнул ему навстречу и несильно стукнул его кулаком в лоб. Юдину показалось, что перед его глазами разорвалась несертифицированная китайская петарда.

– Не надо говорить плохих слов о моей жене! – предупредил Пушкин, поглаживая кулак, словно верную собаку.

– Что?! – Юдину показалось, что он ослышался. – Твоей жене? Мила – твоя жена?

– Ага, – призналась Мила. – С сегодняшнего дня. Мы с Никитосом уже давно знакомы. Но замуж за него я согласилась выйти совсем недавно. Потому что… потому что…

Мила, щурясь, словно сытая кошка, вопросительно взглянула на Пушкина. Тот покачал головой:

– Ну, Мила! Зачем?

Но Мила решилась договорить:

– Потому что скоро у нас будет беби.

Юдин громко расхохотался, показывая пальцем на Милу.

– У кого? У тебя? Скорее у твоей мамы будет, чем у тебя! – Он попятился к двери. – Да вы меня разыгрываете! Это все проделки Гертруды Армаисовны! Я вам не верю! Не верю!

– Сходил бы ты к врачу, – посоветовала теща. – Тогда поверишь.

– И вообще, тебе пора, – сказал Пушкин-Никитос, подталкивая Юдина к двери.

– Это розыгрыш… – заливаясь слезами, бормотал Юдин. – Мила, скажи! Ведь это все шутка? Интерактивная инсценировка в режиме реал-тайм и нон-стоп? Ты только скажи, что это шутка… Я больше ничего от тебя не требую, я сразу же уйду! Но только скажи!

– Сказать? – спросила Мила у Пушкина-Никитоса.

– Как хочешь, – ответил он.

– А я лично – против, – вставила теща.

Мила смотрела на Юдина, и ему казалось, что ее необыкновенно красивые и выразительные глаза блестят лукаво и весело.

* * *

Юдин сидел на сырой от росы парковой скамейке. Стояла глубокая ночь. На черном небе перемигивались звезды. Было зябко. Рядом, подтянув к животу колени и накрыв голову газетой, шумно храпел бомж. Юдин хотел есть и спать, но домой не шел. «Как хорошо! – думал он. – Никогда я не испытывал ничего подобного!»

В его кармане запиликал мобильный телефон. Юдин вынул трубку и, даже не взглянув на дисплей, с сильным замахом швырнул ее на асфальт. Пластмассовые крошки градом прошлись по газете, бомж проснулся и недовольно заворчал.

Юдин лег с ним рядом и крепко прижался к его пахучей спине. Обоим стало тепло, и они заснули быстро и крепко.

Несколько дней спустя Юдина задержали на Казанском вокзале вместе с группой бродяг. Юдин развязно хлопал милиционеров по плечу и хвалил за отличную актерскую работу.

В августе его часто видели на городской мусорной свалке. Юдин был очень худ и бледен, но весел, и в разгрузке машин принимал самое активное участие. С наступлением холодов он построил себе дом из ржавых автомобильных дверей и картонных коробок, а из старого одеяла сшил пончо. Обитатели свалки жалели его, делились с ним едой и водкой, хотя и считали конченым идиотом. Такую славу он снискал из-за того, что постоянно рассказывал всякие небылицы. Например, о своей пятикомнатной квартире. Или о навороченной «БМВ», в которой он так любит рассекать по городу. Иногда Юдин упоминал некую престижную торговую фирму, в которой он якобы работает. Но самый тяжелый приступ умственного завихрения наступал в тот момент, когда Юдин убеждал, что он не просто так живет на свалке, а принимает участие в интерактивном реалити-шоу, организованном экстрим-агентством «Сламбер». Если он видел, что ему не верят, то начинал буянить. Нередко его приходилось связывать и придавливать автомобильными покрышками, чтобы утихомирить, но все равно над дымящимися просторами свалки разносился громкий и восторженный вопль:

– Какой актерский состав! Какая безукоризненная игра! Сколько импровизаций и элементов неожиданности!! Браво!! Браво!!

Пустой

1

Даша вымокла с головы до ног. От дождя она кое-как еще могла спрятаться под черным сморщенным зонтиком, но вот от безжалостных брызг, которые швыряли во все стороны проезжающие мимо машины, спасения не было.

Легковушки она пропускала, отступая на раскисшую обочину и безуспешно уклоняясь от веерных фонтанов. Разденься она догола и встань посреди дороги – все равно не остановятся. Водители личных авто стали слишком осторожными и боязливыми.

Даша не сводила взгляда с поворота, откуда вылетали машины, и беспрестанно вытирала мокрым платком глаза. От туши на ресницах остались одни воспоминания, и лицо у Даши стало бледным и невыразительным, словно заплаканным. Да еще эти проклятые веснушки вдруг расцвели, как весенние одуванчики на поляне!

Шлепая промокшими босоножками по лужам, Даша чувствовала, что начинает замерзать. По коже расползался противный озноб, подбородок мелко дрожал, и Даша пела себе под нос: «Ды-ды-ды-ды…» Для полного счастья Даше нужно было совсем немного. Как кошке – тепло да сытость. Отпуск только начался, все самое интересное ждало ее впереди. Но о будущем она не думала и тем более не боялась его. А чего его бояться, если Даша прекрасно знала, что будет завтра. А завтра будет знать, что будет послезавтра, и эти дни будут похожи друг на друга как две капли воды: шоссе, машины, теплые уютные кабины, пахнущие потом и бензином дальнобойщики. И наконец море – ее цель и мечта.

Она едва успела отскочить на обочину. Огромный, горячий и задымленный фургон с грохотом промчался мимо нее, обдав запахом горелой солярки. Из-под колес выплеснулся фонтан воды.

– Козел!! – крикнула Даша, грозя кулаком вслед удаляющемуся «КамАЗу».

Она скинула с плеча лямку, чтобы посмотреть, насколько рюкзачок пострадал от воды и песка, но в этот момент фургон резко, с воем затормозил, проехал еще несколько метров юзом, оставляя за собой сизый дым и запах жженой резины.

Даша, настороженно глядя на остановившийся фургон, на всякий случай шагнула ближе к кустам. Мало ли придурков на свете? Она продолжала неподвижно стоять, глядя на «КамАЗ», от которого, как от паровоза, шел густой пар. Хотела по привычке запомнить номер, но тот был заляпан грязью. Она сама не могла понять, что ее насторожило. Фура как фура, каких на трассах пруд пруди. Брезентовый тент с полустертой надписью «Высокие технологии». Белая с отколами краски кабина.

Щелкнул замок, и призывно распахнулась дверца. Вот оно, долгожданное тепло! Закинув лямку рюкзака на плечо, Даша радостно побежала к «КамАЗу», легко заскочила на подножку и плюхнулась на обшитое дерматином пружинистое сиденье.

– Подвезешь? Только денег у меня нет.

Вопрос был лишним, можно было бы сесть молча, но Даша всегда задавала его, прежде чем захлопнуть дверь кабины. Она как бы давала водителю понять, что никакого отработанного сценария в развитии отношений не будет. Она не «заплечная», она путешественница, которая едет к морю и потому спрашивает, чтобы оставить водителю право отказать ей. А она оставляет за собой право отказать потом ему.

– Садись, – ответил водитель. – Тебе куда?

– На юг! К морю и солнцу!

Он кивнул, дескать, нам по пути, и взялся за рычаг скоростей. Упитанный, под сорок лет, с намечающейся лысиной, с круглым носом, пухлыми губами. Пепельница забита окурками. К пыльной панели прицеплены иконки с ликами святых и фотографии девушек в купальниках. Над ветровым стеклом покачиваются разноцветные флажки и вымпелы из разных городов.

– Как здесь тепло! – восторженно воскликнула Даша и натянула на колени край мокрого сарафана. Сейчас водила начнет ее обрабатывать. Но она готова к этому, она в карман за словом не полезет.

– Я тебя обрызгал?

– Не то слово! – с деланым возмущением ответила Даша, пытаясь выжать лямку рюкзака.

– Да, погода дрянь…

Даша мельком обернулась и посмотрела на полку, аккуратно застланную одеялом. Слава богу, что у водителя не было напарника. Два мужика в одной кабине – смесь взрывоопасная. С одним сладить легче. Дала разок по рукам, и все. А когда вдвоем, то начинают друг перед другом хвосты распускать и в остроумии соревноваться. Один с одного бока коленку поглаживает, второй с другого все норовит грудь потискать. Торопятся, словно время в этой ситуации что-то решает. Только и думаешь о том, как бы из машины без последствий выйти.

– А что возишь? – спросила Даша, искусственно зевая.

– Да все подряд… Компьютеры, телевизоры, мобильные телефоны…

– Ого! Дорогой товар! А не страшно одному?

– С напарником делиться неохота, – уклончиво ответил водитель. – Да толку-то от напарника! Если уж захотят фуру ограбить, то напарник здесь не поможет. Тут даже танковая рота не поможет, только лишнее внимание привлечет… Кушать хочешь?

«КамАЗ» мчался по шоссе, пронизывая серую мглу. Щетки со скрипом скользили по стеклу. Было тепло и уютно. Тихо играло радио. Водитель не приставал и не делал глупых намеков. Даша блаженствовала. Она отхлебывала пиво из горлышка бутылки и заедала полукопченой колбасой, откусывая прямо от колечка.

Какой щедрый мужик! Мечта! Были бы все такие, Даша давно бы всю страну исколесила. Раскрасневшаяся, многословная и очень эмоциональная, она куталась в одеяло и оживленно рассказывала про то, как она с мамой готовила домашнее вино и что случилось с соседом, когда он это вино попробовал. Водитель курил и молчал, то ли внимательно слушая, то ли погрузившись в свои мысли. Его словно не существовало, и от изобилия свободы и независимости Даша стала нежной и расслабленной, пребывая в том иллюзорном состоянии готовности, от которого мужчины дуреют и начинают говорить пошлости. Но водитель словно воды в рот набрал. Он лишь пару раз кинул короткий взгляд на ее подвижные пальцы с крепкими и острыми, как когти рыси, ногтями.

Она сделала еще глоток из бутылки и впилась зубами в кольцо колбасы. Ей захотелось разговорить водителя. Его затянувшееся молчание стало ее настораживать. Болтуна насквозь видно, он все свои желания, словно рекламный плакат, демонстрирует. А от молчуна не знаешь, чего ждать.

– Тебе пива оставить? – спросила она.

– Нет… Я уже давно не пью. Сердечко стало пошаливать.

– А зачем возишь с собой пиво?

– Для таких, как ты.

– Значит, попал в «десятку». Я пиво люблю. А как тебя зовут?

Он погнал машину на обгон трактора. Кинув взгляд на боковое зеркало, с легким напряжением принялся вращать руль.

– Валера, – ответил он после продолжительной паузы.

Ее всегда удивляло, почему водители при обгоне или на повороте не могут сразу ответить на вопрос и вообще перестают говорить. Маневр ведь они совершают руками и ногами, я не языком.

– А меня Даша, – с трудом пережевывая большой кусок колбасы, представилась Даша. – Хорошо, что ты меня подобрал. Я уже до трусов промокла.

Он посмотрел на нее с внимательным любопытством. Даша знала, что многим мужчинам нравятся девушки, которые едят по-мужски, не стыдясь набить едой полный рот. Но этот вел себя слишком сдержанно, не демонстрируя ни симпатии, ни антипатии, что Дашу уже не просто настораживало, а уже пугало. Хоть бы для приличия отвесил ей какой-нибудь затасканный комплимент, вроде того что мокрый сарафан подчеркивает стройность ее фигуры.

– Машин на трассе много, но все больше легковушки. А в легковушку я ни за что не сяду… А тебе не страшно брать попутчиков?

Он не ответил. Даша с испугом покосилась на него. Зря она села в эту машину. Чего он молчит? О чем думает? А вдруг он маньяк и садист? Вдруг вынашивает план, как бы ее придушить, потом расчленить, а потом сожрать? Приоткрыть бы его черепную коробку да посмотреть, какие там мысли шевелятся.

– Конечно, девушка внушает больше доверия, – развивала тему Даша, делая вид, что с любопытством рассматривает этикетку на бутылке. – «Хлебное»… Первый раз такое пиво пью. Разве пиво из хлеба делают?.. Между прочим, сейчас такие девушки встречаются, что мужики в сравнении с ними что овечки…

Дорога пошла под уклон. Валера поставил четвертую передачу. Даша есть уже не могла, но машинально снова откусила от колечка. Сидеть неподвижно рядом с молчащим мужиком было бы вообще невыносимо. Надо действовать. Надо показать, что она не из робкого десятка.

– А я в школе карате занималась, – сообщила она. – Меня мальчишки за версту обходили, если я была злая. А разозлить меня очень просто. Знаешь, какой в карате самый страшный прием? Удар ребром ладони по горлу.

Валера снял со стекла прямоугольную фанерку и положил Даше на колени.

– Порежь, – сказал он и кивнул на огрызок колбасы, который девушка все еще сжимала в руке.

– Да, конечно, – спохватилась Даша. – Только я уже почти все съела. И ножа у меня нет.

Она даже за язык себя прикусила. И зачем про нож ляпнула? Где-то она читала, что, когда разговариваешь с маньяком, нельзя произносить такие слова, как «нож», «веревка», «топор».

– Как же ты без ножа ходишь? – усмехнулся Валера. – Не боишься в незнакомые машины садиться?

Ей показалось, что эти слова прозвучали двусмысленно. Ну вот, началось! Точно маньяк!

– А чего мне бояться? – как можно убедительнее произнесла Даша. – У меня с собой есть оружие пострашнее…

– Пострашнее? – скептически усмехнулся Валера.

В этот момент Даша необычайно ясно поняла, почему кошки при виде собак щетинятся, и ей вдруг захотелось сделать то же самое. «Самое главное правило, – думала она, – это активное сопротивление…»

– Между прочим… между прочим, – торопливо лгала она, – по статистике, дальнобойщики чаще всего становятся жертвами молоденьких девушек, которых они подсаживают на трассах. Вот недавно под Новосибирском был случай, когда девица одним ударом молотка убила дальнобойщика – такого здоровенного мужика!

– Одним ударом?

– А другая красавица задушила водителя ремешком от сумки. Так что ты не смотри, что я с виду не агрессивная. Моя душа – потемки. А вдруг я профессиональный убийца?

Валера покачал головой и щелкнул зажигалкой, прикуривая.

– Может, тебя высадить? – миролюбиво спросил он и, притормозив, съехал на обочину.

Вот те на! Он собирается ее высадить! Переборчик получился. Нет, ей вовсе не хочется выходить из теплой машины под дождь.

– А ты что, испугался? – с надеждой спросила Даша.

– Да нет, не испугался… Разговор у нас какой-то странный.

– Почему странный? – пожала плечами Даша. – Нормальный разговор… Дорога у нас дальняя, надо честно рассказать о себе все.

– А ты в самом деле оружие с собой носишь? – как бы между прочим спросил Валера, снова трогаясь с места.

– В самом деле, – кивнула Даша.

– Вот же девушки пошли! – покачал он головой. – А может, это и правильно.

Он снова замолчал. Даша решила, что если голову водителя и посещали какие-либо темные мысли, то теперь там чисто и светло. Некоторое время они молчали.

– Ты полезай на полку, – сказал он, взмахом руки приветствуя промчавшийся мимо «КамАЗ». – Я днем выспался и полночи буду рулить… Только босоножки сними.

Даша охотно полезла на полку, прихватив с собой рюкзачок. Легла, вытянула ноги, натянула одеяло до подбородка и сладко зажмурилась. Вот что такое счастье! Тепло, мягко, машина, убаюкивая, урчит, плавно покачивается на рессорах. Одно плохо – от рюкзака пахнет мокрой псиной. Его бы просушить, да негде.

– Я смотрю, ты себя в обиду не дашь, – сказал Валера негромко, словно разговаривал сам с собой.

– Точно! – подтвердила Даша, задергивая короткие шторки. Взбила подушку, легла на бок и, слегка сдвинув шторку в сторону, стала смотреть на тяжелый затылок водителя. Даже если надумает сделать что-нибудь плохое, то все равно ничего у него не получится. Пока машина едет, Даша будет крепко спать. Но как только «КамАЗ» остановится, она проснется. Хорошая привычка.

– За себя постоять сумеешь, – сказал Валера, развивая характеристику.

– Можешь не сомневаться, – пробормотала Даша невнятно, делая вид, что засыпает. Притянула поближе рюкзачок, чуть приоткрыла «молнию» на верхнем клапане, чтобы в случае чего можно было быстро достать ее грозное оружие.

– Работаешь или учишься?

– Работаю, – ответила Даша и зевнула. – Телятницей в совхозе «Путь Ильича».

– Вот и моя подруга тоже телятницей… – пробормотал Валера. – Меня от запаха молока уже тошнит… Эх, ничего в жизни баба не понимает. Дура дурой! Полжизни под выменем провела…

Он на мгновение обернулся, но не заметил, что Даша за ним подсматривает.

– Спишь?

Она промолчала. Он несколько раз посигналил.

– Эй, Даша!

– Ну, чего тебе? – сонным голосом произнесла она и сдвинула шторку в сторону.

– Просьба к тебе одна, – ответил Валера. – Ты девчонка боевая, тебе это нетрудно будет. А я тебя за это бесплатно до Ростова довезу. Плюс кормежка. И больше мне от тебя ничего не надо. Договорились?

Даша посмотрела на затылок водителя с любопытством:

– Какая просьба?

Валера обдумывал слова, которые собирался произнести.

– Понимаешь, я по этой трассе уже не первый год мотаюсь. На ночлег привык в одной и той же деревне останавливаться. Ну, как это бывает, завелась там у меня одна пассия.

– Любовница?

– Да какая, на хрен, любовница! – выкрикнул Валера и так дернул головой, что машина вильнула. – Говорят тебе – баба! Старше меня, работает на ферме. Думаешь, зачем она мне? Да чтобы в баньке помыться, яичницу с домашней колбаской поесть, ну и, само собой, переночевать…

– На халяву, – подсказала Даша и хихикнула.

– Ни фига себе халява! – возмутился Валера. – Да я к ней ни разу с пустыми руками не приезжал. То духи, то костюм, то мешок сахару, то муки… Да дело тут не столько в баньке и яичнице. Видишь ли, на трассах ночевать дорого и опасно. А деревня в стороне от трассы, там двор огромный, и я туда на ночь фуру загоняю. Сам сплю, а машина под окном стоит. А рано утром – фьюить! – и поехал. Удобно!

– И она вдруг родила тебе ребенка, – подсказала Даша.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – Валера постучал костяшками пальцев по иконке. – До ребенка дело не дошло. Да какой может быть ребенок? Она что, девочка, чтобы ребенка заводить?

– А что же еще могло случиться?

– Эта чувырла вдруг ни с того ни с сего решила, что я обязан на ней жениться. Ты представляешь, она даже ко мне в Витебск домой приперлась!

– А зачем адрес давал?

– Да в паспорте она его подсмотрела! Я ее, конечно, с лестницы спустил. Теперь она бомбит меня письмами, зовет жить к себе, пишет, что любит меня до безумия… В общем, головная боль. Чего я только ей не писал! Врал, что женился, что у меня уже трое детей, – не верит!

Даша поняла, что просьба Валеры будет связана с этой излишне навязчивой «чувырлой». «Врет он все, – подумала она. – Наверняка вешал лапшу на уши несчастной женщине, пел ей басни про любовь. Вот она и кинулась его разыскивать. Не сахар ей был нужен, а мужик в доме». Даша перевернулась на живот и опустила подбородок на кулаки, глядя на вырезку из журнала, приклеенную к стене. Загорелая девушка с сахарно-белыми зубами рекламировала кружевные трусики…

– И что я должна сделать?

– Представиться моей женой.

– Кто? Я? – воскликнула Даша. Она слишком резко вскинула голову и ударилась темечком о потолок кабины.

– А почему бы и нет? – с некоторым оттенком обиды спросил Валера.

Даша морщилась, потирая ушибленную голову.

– Да она не поверит! Какая из меня жена?

– А ты сыграй так, чтобы поверила, – настаивал Валера. – Поговори с ней по душам, пригрози, что если она не оставит меня в покое, то выцарапаешь ей глаза, повыдергиваешь волосы… Ну, в общем, тебе видней, что сказать.

Даша хихикнула и почему-то с удивлением посмотрела на свои руки.

– Странная просьба, – произнесла она. – Честно говоря, мне еще ни разу не приходилось выдавать себя за чью-то жену. Я даже не знаю, как должна себя вести… Глупость какая…

– Да почему глупость? – как можно убедительнее произнес Валера. – Ты что, не представляешь, как относятся друг к другу муж и жена?

– Откуда мне знать? Я еще не замужем.

Валера усмехнулся и покачал головой.

– Так вспомни маму и папу, как они воркуют, что говорят друг другу. Допустим: «Дорогой, что ты хочешь на завтрак? Снимай-ка рубашку, я ее постираю! И немедленно побрейся, а то поцарапаешь мне щечки!»

– Да какие там щечки! – махнула рукой Даша и поморщилась. – Он пьет, она пьет, он ее по морде, она его по морде. Вот и все щечки. Я сразу на улицу выбегаю, чтобы их не видеть.

– Ну, бог с ними, с родителями! – сказал Валера, несколько смутившись. – А парень-то у тебя есть? Как вы с ним? Надеюсь, не деретесь?

– Парень! – со злой иронией скривилась Даша. – Откуда? Все нормальные бакланы уже женаты. Остались одни балбесы.

– М-да, проблема… – безрадостно протянул Валера.

– Я, конечно, могу попробовать, – не слишком уверенно сказала Даша. – Только не знаю, получится ли.

– Получится! – заверил Валера. – Не в кино же сниматься предлагаю. Скажи ей, что ты уже беременная. Что мы купили с тобой квартиру и делаем ремонт. Пригрози, что в милицию заявишь… Да не переживай, все это очень просто. С таким характером, как у тебя, это раз плюнуть. А я тебе полный комфорт обеспечу, с ветерком довезу.

– Ладно, – согласилась Даша и вдруг прыснула со смеху. – Никогда еще мне не приходилось играть чужую жену. Комедия! Не рассмеяться бы в самый ответственный момент…

– Ты только не бойся ее, – торопливо, словно опасаясь, что Даша вдруг передумает, инструктировал Валера. – Она баба шумная и напористая, может даже за топор схватиться. Но это все позерство. Перед живой, так сказать, женой с нее сразу вся спесь сойдет… Сейчас я тебе ее фотку покажу!

Он откинул крышку бардачка и стал рыться в нем. Ему было неудобно, приходилось смотреть то на дорогу, то на бардачок. На пол выпали мятые журналы, какие-то бумажки…

– Хрен ее знает, куда она делась, – проворчал Валера. – Ладно, живьем увидишь.

– Ты, конечно, кидаешь меня на ржавые гвозди, – сказала Даша, внезапно почувствовав жалость к самой себе. – Сам набил пузо домашней колбасой, а теперь прячешься за моей спиной, заставляешь разбираться с какой-то ненормальной.

Валера понял, что наступил переломный момент. Он остановил «КамАЗ» на обочине, повернулся к Даше и коснулся ее руки.

– Да я не заставляю! Я тебя прошу. У меня безвыходная ситуация. А ты можешь мне помочь, и тебе это совсем нетрудно будет сделать. Услуга за услугу… Прошу тебя!

Он ждал, что Даша ему ответит, но она промолчала. Валера вздохнул и снова взялся за руль. «Дворники» скрипели и свистели, продолжая бороться с нескончаемым дождевым потоком. Откуда-то из серой мглы, расплывчатые, со смазанными контурами, словно сделанные из мокрых туч, вылетали автомобили. Ослепляя светом фар, они с шумом проносились мимо, оставляя за собой облако водяной пыли.

– Как ты думаешь… – спросила Даша. Ее взгляд замер на тяжелом затылке Валеры. – А море сейчас теплое?

2

Участковый – грузный, явно нездоровый, страдающий одышкой мужик – докладывал медленно, делая большие паузы между словами, словно еще не проснулся или же думал о чем-то своем, более важном, нежели труп в реке.

– Когда Евсей Галюшин его увидел, точно сказать не смог, потому как часов у него отродясь не было. Но обычно стадо переходит реку около шести утра. Говорит, коровы чуть было копытами на голову трупу не наступили. Перепугался, бегом ко мне. В двадцать минут седьмого, считай, разбудил меня, и я сразу пришел сюда…

– Евсей – это пастух?

Следователь Воронцов сидел на резиновой накидке, брошенной на влажную от росы траву. Он неторопливо курил, зажимая дорогую сигарету с угольным фильтром тонкими пальцами с ухоженными ногтями. Он был высоким, худощавым, с великолепными густыми волосами, зачесанными назад, с приятным лицом, которое ничуть не портили слегка удлиненный нос и тонкие губы.

– Ну да, сегодня пастух. Его очередь пасти коров. У нас тут, считай, все пастухи, у кого живность в пуньке…

– Дальше! – спокойно, не выказывая нетерпения или раздражения, сказал следователь Воронцов. Казалось, что попутно он думает о чем-то другом, тоже, впрочем, о пустяке. Он стряхивал пепел на широкий, изборожденный полосками лист подорожника и при этом внимательно следил за своими действиями, будто боялся промахнуться.

Солнце поднималось над лугом, растапливая сырой туман. Трава засверкала радужной росой. Воронцов подумал, что день будет очень жарким, и пожалел, что не прихватил с собой легкую курточку, в которой не запаришься и наплечная кобура совсем не заметна.

– Прибыв на место происшествия, я сразу попытался установить личность потерпевшего, – протокольным языком продолжал участковый. – Труп лежал в реке на мелководье лицом вниз, в джинсах с закатанными штанинами, и являлся объектом мужского пола, приблизительно сорока лет. Могу доложить однозначно, что этот человек в нашем селе Упрягино не проживает. Не исключено, что это дальнобойщик, водитель бесхозного «КамАЗА», обнаруженного мною здесь же…

Участковый сильно потел и тяжело дышал, формулируя свои мысли. Он снял галстук и расстегнул пуговицу на тугом воротнике. Воронцов, казалось, его совсем не слушал, так как его печальный взгляд был направлен на ведущую к лугу дорожку, продавленную от древности настолько, что она больше напоминала водосток. По ней с коромыслом на плече медленно спускалась женщина в белом платке и длинной черной юбке, подол которой волочился по пыли.

– Никаких документов и личных вещей, кроме зажигалки иностранного производства, при нем не оказалось, – продолжал участковый. – Не обнаружено и следов насилия. На берегу реки, непосредственно напротив трупа, мною были найдены кроссовки и носки.

Воронцов затушил о траву окурок и поднялся на ноги. Предстоящая работа не вызывала в нем ни интереса, ни азарта. Точнее было бы сказать, она вызывала в нем определенное отвращение. Информация, выданная участковым, была скудной, словно мелочь в кармане, на которую ничего не купишь, и она лишь звенит, раздражая слух. Мысли Воронцова были рассеянны и непослушны.

У забрызганного грязью «УАЗа» с глухим фургоном, на борту которого еще можно было разглядеть облупившийся красный крест, стояли судебный медик Довбня в грязно-белом халате и водитель. Полчаса назад на куске мешковины они выволокли на берег труп мужчины и теперь неподвижно стояли над ним, окутывая себя клубами дыма.

Воронцов подошел к медику. Тот, морщась от едкого дыма тлеющей сигареты, откинул край тряпки, которая прикрывала лицо покойника.

– Спиртяшки плеснуть? – предложил он следователю.

– Лучше клизму себе сделай из своей спиртяшки, – посоветовал Воронцов и присел перед трупом. Некоторое время он без интереса и содрогания рассматривал одутловатое посиневшее лицо.

– Выяснили причину смерти? – спросил Воронцов, вытаскивая из пиджака бумажник.

Медик раскуривал сигарету и следил за пальцами следователя, перебирающими деньги. Он не торопился с ответом. Хоть он ничего в жизни не знал, кроме устройства трупов, но из этого ничтожного превосходства старался выжать все возможное. Штатные медики из лаборатории судебной экспертизы давно сбежали, потому приходилось нанимать за деньги экспертов из военного госпиталя.

– Температура тела двадцать четыре градуса, – начал докладывать медик, заботливо укладывая купюру в кармане халата. – В большинстве групп мышц развивается трупное окоченение. Слизистые оболочки и кожа изменены. Реакция зрачка на атропин и пилокарпин отсутствует…

– Ты прямо отвечай на вопрос, а не юли, – перебил его Воронцов.

– А я тебе прямо и говорю.

– Когда?

– Приблизительно четыре часа назад.

Воронцов посмотрел на часы.

– Во сколько это получается? В пять утра?

– Или в пять тридцать, – уточнил Довбня. – Не позднее.

– Я так и не понял, от чего он умер?

– В легких вода, – ответил Довбня, выпуская изо рта сигаретный дым на комара, который присосался к его запястью. – Вот же гад! Хоть бы хны ему! А говорят, комары дыма боятся.

– А ты ему по яйцам ногой, – посоветовал Воронцов. – Может, задушили?

– Вряд ли, – равнодушно ответил медик, размазывая кровяное пятно по руке. – На шее никаких следов. Разве что утопили? Окунули голову в воду и держали. Да хрен его знает, от чего он умер! Нужно проводить экспертизу по полной программе… Может, все-таки дерябнем спиртяшки?

– Поезжай, а то ты мне уже надоел! – ответил Воронцов. – И не забудь подписать экспертизу у вашего патологоанатома, прежде чем везти ее в прокуратуру.

– А как тебе сообщить о результатах?

– Позвонишь мне на мобильный, – ответил Воронцов.

– Да откуда у нас здесь связь? – сказал участковый и состроил кислую гримасу. – У нас тут с электричеством проблемы, а вы хотите сотовую связь…

– Да, проблемы, – произнес Воронцов, посмотрев на пустой дисплей мобильника. – Ладно. Значит, привезешь протокол экспертизы сюда. Мне лично в руки.

Участковый уже смирился с тем, что вместе с неопознанным трупом его спокойной жизни пришел конец. Провожая взглядом «УАЗ», который медленно катил по лугу, объезжая черные блины коровьего помета и стайки гусей, он подумал, что чем быстрее будет обоснован уход покойника из жизни, тем скорее следователь свалит отсюда.

– Вы думаете, это инсценировка самоубийства? – выдвинул он вычитанную где-то модную версию, надеясь изменить у следователя тягостное впечатление о себе.

– Да ничего я пока не думаю, – ответил Воронцов, глядя на свои туфли и сокрушенно качая головой. – Слушай, напомни-ка свое имя?

– Шурик я.

– Так что еще интересного ты можешь мне сказать, Шурик? Больше ничего? А почему девчонку не допросил?

– Да спит она как убитая, Юрий Васильевич! Я нарочно ее трогать не стал, чтобы вы ее тепленькой взяли.

3

Шторка колыхалась от легкого сквозняка и щекотала Даше щеку. Девушка неподвижно лежала на полке, глядя через стекло на роскошную ветлу, длинные ветви которой полоскались в реке. По ветке, как по канату, ловко карабкалась какая-то пичуга с ярким оперением, помогая себе клювом.

От долгого лежания на тесной полке у Даши занемела рука. Девушка провела по ладони ногтями, но ничего не почувствовала, словно рука принадлежала другому человеку. Это было неприятное ощущение, и Даша, желая немедленно избавиться от него, с силой ударила бесчувственной рукой по крыше кабины, а потом сползла вниз, на сиденье, и стала трясти рукой, будто обожглась.

Водительская дверь была распахнута настежь. Кабину заполняли запахи свежей травы и навоза. Даша сидела за рулем, поджав коленки к груди, и растирала руку. Ей казалось, что толпы муравьев во весь опор несутся по коже. Тут она заметила маленькое зеркальце, приклеенное над ветровым стеклом. Оперлась о руль, привстала и посмотрела на свое отражение. Склонила голову на одну сторону, потом на другую, тронула челку… Надо же, как крепко она спала! Даже не заметила, как машина остановилась и водитель вышел наружу. А-я-яй! Потеря бдительности!

Даша взялась за руль. Он был огромным, отполированным водительскими ладонями и не поворачивался, как Даша ни старалась. Девушка замычала, изображая звук мотора, и стала делать вид, что едет и рулит. Это занятие ей быстро надоело, и она стала разглядывать разноцветные вымпелы, которые висели под потолком. Больше всего ей понравился вымпел с изображением скульптуры греческого бога Аполлона. Даша хотела снять его, чтобы рассмотреть голого мужика получше, но тут ее внимание привлек козырек для защиты от солнечных лучей. На его внутренней стороне оказался кармашек, туго набитый бумажками и тонкими книжечками. Синий корешок паспорта она заметила сразу.

«Бондаренко Валерий Александрович», – прочитала она на первой страничке. Потом нашла отметку о жене и детях. «Наплодил трех дочерей, а сам про яичницу с салом думает!» – мысленно высказалась по этому поводу Даша. Она начала искать отметку о прописке и вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Она повернула голову в сторону дверного проема и увидела незнакомого молодого мужчину.

Его появление здесь было настолько неожиданным, что Даша едва не закричала. Но от незнакомца не исходило никакой опасности. Напротив, он показался Даше необыкновенно красивым, и она почему-то мысленно окрестила его Айвенго.

– Ну-ка, – приятно улыбаясь, сказал незнакомец и протянул руку. – Давай-ка эту штучку сюда!

– Это чужой паспорт, – ответила Даша, но паспорт все-таки отдала.

Тот раскрыл паспорт и некоторое время внимательно смотрел на фотографию. Затем поднял печальные карие глаза на девушку и снова улыбнулся:

– Тебя как зовут, малыш?

– Даша.

– Замечательно, – ответил незнакомец, качнул ресницами и спрятал паспорт в нагрудный карман рубашки.

– Эй! – возмутилась девушка. – Отдайте!

– Прыгай сюда, – предложил незнакомец и снова протянул руку, чтобы помочь девушке выбраться из кабины. – А то сидишь там, как кукушка.

– Ага, сейчас! – кивнула Даша и отсела от дверного проема подальше. – Я вас не знаю… Между прочим, я в школе карате занималась. Меня мальчишки за версту обходили…

– Охотно верю, что обходили, – ответил незнакомец, со скептицизмом рассматривая лицо девушки. – И все-таки будет лучше, если ты спрыгнешь.

Даша недолго колебалась. У этого человека на лице было написано, что он добрый. А был бы злым, все равно в кабине от него не спрячешься. А какой все-таки красивый! Густые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Нос тонкий, изящный. Губы аккуратные, по-мужски надломленные, что говорит о сильной воле. И вообще, во всем его облике было что-то романтическое. Может, он поэт?

Даша протянула руку и, почувствовав его теплые пальцы, вдруг необъяснимо заволновалась. Опасаясь, как бы край сарафана не слишком оголил ее ноги, она стала спускаться бочком, но неожиданно потеряла равновесие и неминуемо свалилась бы на траву, если бы незнакомец не поймал ее в свои объятия.

– Извините, – вздохнула Даша, неудержимо краснея. Она попыталась отстраниться от него, но незнакомец продолжал крепко прижимать ее к себе, откровенно рассматривая ее глаза.

– Что ж ты такая неуклюжая, малыш? – спросил он.

Не без усилий Даша освободилась и, торопливо одергивая сарафан, несмело возразила:

– Почему же это я неуклюжая? Очень даже уклюжая…

Она огляделась и увидела стоящего неподалеку полненького милиционера со свекольно-красным лицом. Присутствие представителя власти успокоило Дашу окончательно. Где милиция – там законность и порядок.

– Ваша? – спросил Айвенго у милиционера, поглаживая Дашу по щечке.

Милиционер отрицательно покачал головой. Даша не поняла, что речь идет о ней. Она с интересом смотрела то на красавца, то на милиционера и непроизвольно начинала кокетничать.

– А вы кто?

– Юрий Воронцов. Для тебя просто Юра, – ответил незнакомец. – Можно даже на «ты».

– У вас… у тебя такое лицо… – Даша попыталась сказать комплимент, но не получилось. – В общем, мне кажется, что я вас где-то уже видела.

– Многим так кажется, малыш, – заверил Воронцов и, опустив руку на плечо девушки, повел ее вдоль борта машины. – Скажи мне, пожалуйста, а ты откуда здесь взялась?

– Я еду на юг, – ответила Даша и аккуратно сняла руку Воронцова с плеча. Даже если он Ален Делон, это вовсе не значит, что можно фамильярничать.

– Как? – притворно удивился он. – Сама?

– Нет! – усмехнулась Даша. – С водителем… А вы тоже милиционер?

– Не совсем, – уклонился от прямого ответа Воронцов. – Участковый наводит здесь порядок, а я ему в некотором роде помогаю… И где же твой водитель?

– Не знаю! – легко ответила Даша, пожала плечами и кинула взгляд по сторонам. – Ушел куда-то. Я только что проснулась. Здесь так тихо, так хорошо спится! – Тут она крепко схватила Воронцова за руку и показала пальцем в небо: – Ой, смотрите! Смотрите! Аист!

Участковый, как и следователь, тоже поднял лицо, предварительно сняв фуражку.

– Черногуз, – по-своему назвал он парящую высоко над землей птицу.

– Он детей приносит, – произнесла Даша.

– На эту тему мы еще как-нибудь поспорим, – высказал сомнение Воронцов. – А сейчас скажи-ка мне, где ты подсела в эту машину?

– Сразу за Мстиславлем. Дождь страшный был, я вся промокла…

– Зачем вы приехали на этот луг?

– А мне откуда знать? Водитель машиной командует. К тому же я спала как суслик.

Воронцов подвел Дашу к торцу фургона, прикрытого брезентовым пологом.

– Ты знаешь, что в этом кузове?

– Откуда мне знать? Мне до его груза никакого дела нет, – ответила Даша и мечтательно добавила: – Мне бы на юг быстрее, в море искупаться!

– Неужели он тебе не говорил, что везет? – настойчивее спросил Воронцов, и Даша уловила в его голосе недоверие. Она не могла понять, чего Воронцов от нее добивается. Ей не хотелось думать о том, почему машина вызвала такой интерес у участкового и его «помощника». Мало ли какое нарушение подметит опытный глаз милиционера! Может, при въезде на луг «кирпич» висел, может, здесь запрещена стоянка дальнобойщиков. Так пусть они с Валерой по этому поводу разбираются. Она-то здесь при чем?

– Да вроде… – неуверенно произнесла она и посмотрела на небо. – Дайте вспомнить… Кажись, он говорил про телевизоры и компьютеры…

Воронцов кинул вопросительный взгляд на участкового. Тот развел руками и пожал плечами.

– Лезь в кабину, – сказал ему Воронцов, – и выгребай всю документацию, путевые листы, накладные, сертификаты – все, что найдешь.

С этими словами он взялся за край брезентового полога и приподнял его. Кузов был пуст. Даша ахнула и присвистнула.

– Чисто! – произнесла она.

Воронцов отпустил полог, и тот шлепнул девушку по темечку.

– Что ты еще расскажешь про сегодняшнее утро? – спросил он, прикуривая. – Кстати, а в босоножках удобно ходить по траве?

– Не очень, – призналась Даша. – Каблук землю дырявит.

– Дырявит, – согласился Воронцов. – Что ж ты не снимешь?

– Сниму.

– Так снимай!

– Что, прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Он курил и, улыбаясь, смотрел ей в глаза. Даша стала теряться. Кажется, она покраснела. Быстро наклонилась, чтобы он не видел, как она стыдится, расстегнула ремешки и скинула босоножки. Теперь Воронцов не сводил глаз с ее ног. Это для Даши превратилось в настоящую пытку. К счастью, эту пытку невольно оборвал участковый. Он подошел к Воронцову с кипой желтых бумажек и молча протянул их следователю. По тому, как он тяжело дышал и как дрожали его мясистые губы, можно было сказать, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

– Ну? – спросил Воронцов, принимая бумажки.

– Вот накладная, – негромко и торопливо заговорил участковый, тыча толстым пальцем в лист с текстом. – Получатель Бондаренко Валерий Александрович, представитель торговой фирмы «Высокие технологии». Четвертый склад таможенного терминала города Бреста. Телевизоры «Тошиба» – восемьдесят штук, телевизоры «Сони» – сто двадцать…

– Вижу, – оборвал его Воронцов, бегло просматривая накладную.

Даша стояла поодаль, все еще ощущая себя окутанной пламенем стыда. «У меня пятки аж черные! И он это заметил. Позор-то какой!»

– Перекрыть все дороги, – отрывисто приказал Воронцов Шурику, делая глубокую затяжку. – Чтобы мышь полевая из деревни не выбежала. Чтобы даже клоп вонючий не выполз. Усек?

– Никто не выползет, Юрий Васильевич! – заверил участковый. – Нас только один большак с городом связывает. Но после дождя по нему даже трактор вряд ли пройдет. Когда хорошо прольет, мы, считай, неделю без почты и хлеба сидим.

– Все равно большак перекрой.

Даша стояла на подмытом обрывистом берегу и смотрела на мутную после дождя воду. Потом кинула босоножки на траву и подошла к самой реке. Она присела, окунула в веселый поток руки. Вода была прохладная, но это ее вовсе не обеспокоило. Больше всего на свете ей сейчас хотелось разбежаться по полоске мокрого песка и нырнуть с головой в эту свежую, разбавленную дождем воду. И плескаться там до тех пор, пока ее пятки опять не станут розовыми.

Она посмотрела по сторонам и решительно направилась к густому кустарнику, растущему неподалеку у самой воды. Она уже не могла избавиться от навязчивой мысли, ей уже казалось, что все тело зудит и задыхается, и, не сдержавшись, она побежала.

– Ты далеко, малыш? – крикнул ей вдогонку Воронцов.

Даша остановилась, повернулась. Ее пальцы безостановочно теребили тонкие бретельки сарафана.

– Я? – зачем-то переспросила она, словно рядом мог находиться еще какой-нибудь «малыш», и праздничным голосом добавила: – А я решила искупаться! Вода – просто парное молоко! Я уже давно хотела искупаться, да вот только… А вы не могли бы отвернуться на несколько минут?

– Было бы на что глядеть, – проворчал Шурик, но все-таки отвернулся и оперся о борт фургона. Воронцов тоже отвернулся. Некоторое время они молча смотрели на скрытую за волнами садов деревню.

– Девчонка что-то недоговаривает, Юрий Васильевич. Надо ее допросить как следует.

– Допросить я ее всегда успею, – ответил Воронцов. – Никуда она не денется. Нам телевизоры искать надо.

– А где их искать?

Воронцов посмотрел на участкового как на неразумное дитя.

– В погребах, дорогой мой. В сараях и на чердаках. В сортирах и курятниках. Знаю, что не хочется. И мне не хочется. Но есть такое слово: «надо». Давай-ка споем! «Наша служба и опасна и трудна…» Не мычи, подхватывай!

– Эх, Юрий Васильевич, у меня, считай, ни здоровья, ни слуха, ни голоса для пения нет.

– Короче, полный инвалид… Ах, голова! – Он вдруг хлопнул себя по лбу и круто повернулся. – Что же она делает!

Под недоуменным взором участкового Воронцов кинулся к девушке, которая, уже раздевшись, медленно заходила в воду. Спрыгнув с обрыва на песок, он на полном ходу влетел в воду и крепко схватил Дашу за плечи. Она, успев зайти в реку лишь по щиколотку, взвизгнула, повернула голову и испуганно заговорила:

– Что ж это вы, Юра, делаете?.. Пожалуйста, уйдите…

Воронцов рывком повернул Дашу к себе и сжал ее запястья. Заливаясь краской стыда, она смотрела на него со страхом, при этом пытаясь опустить локти и скрестить ноги. Она понимала, что ее движения нелепы, прямо-таки танец маленьких лебедей на речке Коста близ деревни Упрягино, но не могла ни расслабиться, ни взглянуть в безумно-красивые глаза Воронцова.

– Руки покажи! – спокойно сказал Воронцов, силой заставляя ее развернуть ладони.

– Ой, мамочка, стыд какой! – едва не плача, бормотала Даша, не зная, как бы прикрыть свою наготу. Она не понимала, что он от нее хочет, она сейчас вообще не была способна понимать его слова, и ее желания были схожи с желаниями кошки, загнанной шумными детьми под шкаф.

– Да перестань же ты дергаться, – без тени раздражения произнес Воронцов и приблизил ладони девушки к своему лицу. – Теперь ногти! Да покажи мне ногти!

Ее силы иссякли, она не могла больше сопротивляться ему и расслабила руки – пусть побыстрее смотрит и оставляет ее в покое. Воронцов крутил ее безвольную кисть перед своими глазами и наконец отпустил. Ей показалось, что он даже легко оттолкнул ее от себя, как нечто пустое и бесполезное. Почувствовав желанную свободу, Даша немедленно плюхнулась в воду и быстро отплыла на глубину.

Воронцов вернулся к машине. У участкового было достаточно времени, чтобы догадаться о смысле поступка следователя, и он не преминул продемонстрировать это:

– Напрасно торопились, Юрий Васильевич. Вон там, где явор торчит, она уже успела ополоснуть руки.

– Галстук надень, – ответил Воронцов, казалось бы, не обратив внимания на реплику участкового. – Сотрудник органов правопорядка должен быть всегда одет аккуратно и по форме.

– Виноват, – ответил Шурик и, засопев, выудил из кармана помятый галстук. Он не понял, что за муха вдруг укусила следователя и почему он стал разговаривать с ним таким официальным тоном.

– Во-первых, где сейчас пастух?

– Евсей? Я ему сказал, чтоб нашел себе замену и сидел дома.

– Начнем с него. И во-вторых: отправь запрос в фирму «Высокие технологии». Пусть приезжает представитель и подсчитывает убытки. А машину опечатать и организовать круглосуточную охрану из числа надежных людей.

– Ясно, – закивал участковый. – Будет сделано.

Даша тем временем вышла из воды и быстро натянула на мокрое тело одежду. Ее колотил озноб, но этот дискомфорт был мелочью в сравнении с удивительным ощущением чистоты и свежести. Расческу она оставила в рюкзаке, а подходить к Воронцову лохматой ей не хотелось. Пришлось низко опустить голову и отхлестать спутавшиеся мокрые волосы ладонью, чтобы разровнялись. Ну вот, теперь порядок. Теперь она чувствует себя уверенной и спокойной.

– Ничего девочка, – сказал Воронцов участковому, глядя на Дашу, которая шла по лугу с высоко поднятой головой, словно по подиуму. – Если б еще научить ее брить под мышками…

«Бабник он порядочный, вот что, – подумал участковый. – Послал же мне бог наказание!»

Даша подошла к Воронцову. Хоть она так и не поняла, зачем он хватал ее за руки и рассматривал ногти, зато уже намного легче воспринимала его печальный, чуть насмешливый взгляд. Будто он вдруг стал ей роднее и ближе.

– У тебя с собой есть какие-нибудь вещи, документы? – спросил Воронцов, снимая налипший с ее шеи розовый цветочный лепесток.

– Конечно, паспорт есть. Принести?

Она подбежала к кабине, ловко запрыгнула внутрь, разулась и встала ногами на сиденье. Полка со смятой постелью напомнила ей вчерашний дождь, мокрый асфальт с пузырящимися лужами и раскисшую обочину. Даше стало немного грустно. Она даже на мгновение закрыла глаза, рисуя в воображении теплый салон, уютную постель, бутылку пива «Хлебное»… Вот и эта страничка жизни закончилась. Жаль только, что фургон разграбили. Непонятно только, кто и когда успел это сделать? Даша вытащила из-под подушки рюкзачок. Он все еще был влажным. Она расшнуровала горловину и вытащила маленькую тряпичную сумочку с документами, косметикой и деньгами. Рюкзачок затолкала под матрац. Потом наскоро разровняла одеяло, взбила подушку и перед тем, как спрыгнуть на траву, посмотрелась в зеркальце над ветровым стеклом.

– Вот, – сказала она Воронцову, протягивая паспорт. – Только я тут сама на себя не похожа. Фотографировалась в Мстиславле, и как раз в тот день ветер был страшный, и можете представить, что у меня потом на голове было, да и фотограф, по-моему, был после какого-то большого праздника…

Воронцов закрыл паспорт и, нежно глядя на Дашу, сунул его себе в карман.

– А больше ничего ты мне не хочешь сказать, Верстакова Дарья Михайловна?

Даша захлопала глазами.

– А что я должна сказать? – спросила она, закидывая лямку сумочки на плечо.

– Ну, раз нечего сказать, тогда пошли, а то, кажется, снова дождь собирается!

– Куда пошли?

– Да вот товарищ старший лейтенант обещает нас салом накормить. Да, Шурик? Заодно поищем хозяина «КамАЗа».

И он снова опустил руку на плечо девушке, только на этот раз она не стала сопротивляться. Ей было приятно, спокойно и интересно: чем все это кончится?

4

По улочке, ведущей по покатому склону, «УАЗ» взобрался без особых проблем, так как мелкая трава крепко держала грунт и не давала ему расползаться под колесами. Центральная деревенская улица пострадала от дождя намного сильнее, но водитель вовремя съехал с дороги на обочину, ближе к палисадникам, где тоже росла трава. Проблемы начались тогда, когда машина выехала на большак, связывающий Упрягино с районным центром.

– Да что ты все время виляешь, как уж на сковородке? – крикнул Довбня водителю. – Покойник, между прочим, не может держаться руками за борта!

Грунтовая дорога больше напоминала грязевой поток, чем коммуникацию. Надрывно воя мотором, «УАЗ» месил колесами жидкую глину, брызгался тяжелыми коричневыми каплями, подпрыгивал, плюхался в жижу брюхом, и его заносило то к одной обочине, то к другой.

– А что я могу поделать? – оправдывался водитель, дурными глазами глядя на дорогу. – На тракторе надо было ехать! У меня же не джип! У меня ласточка!

Тем временем «ласточка» зарылась в жижу по самый кузов и остановилась посреди пустынной дороги. Как назло, начал накрапывать дождь.

– Все, приехали! – злобно процедил водитель, продолжая давить на педаль газа. Слабо покачиваясь, машина визжала, булькала, салютовала грязевыми брызгами, и ее, словно подбитый танк, окутывал сизый дым.

– А ты враскачку, враскачку! – давал дурацкие советы медик, оттягивая тот момент, когда ему придется выталкивать «УАЗ» из грязи.

– Враскорячку! – проклиная судьбу, огрызнулся водитель. Он и без того чувствовал себя ущемленным, что приходится развозить покойников, а такая омерзительная дорога окончательно добила его самолюбие. – Выталкивать надо!

Довбня сделал вид, что не расслышал последних слов водителя. Он лихорадочно думал, что бы еще предпринять, и с надеждой вглядывался в даль. Но дорога была пустынной, дураков не было ездить тут в дождь. Наконец он решился. Снял обувь, подкатал брюки и спрыгнул в грязь.

– Враскачку! – кричал он, упираясь плечом в борт машины. – И раз! И два!

Машина скрипела и раскачивалась, словно язык колокола, внутри фургона что-то перекатывалось, и медик морщился и вполголоса матерился. И вдруг машина, подобно большой лягушке, выпрыгнула из ямки, нырнула в кювет и перевернулась кверху колесами. Довбня ринулся к машине, рухнул перед дверью на колени и посмотрел в заляпанное окошко. Водитель продолжал сидеть за рулем вниз головой, упираясь темечком в гнутый потолок кабины. Лоб его, словно потом, был покрыт жирными каплями крови.

– Я же говорил, – со стоном произнес водитель, морщась так, что его лицо стало неузнаваемым, – что это ласточка, а не джип. Загубил машину из-за вашего жмурика!

Медик схватился за ручку и рванул дверь на себя. Водитель стал выползать, упираясь руками о землю, лег на траву, поджал к животу ноги и прикрыл глаза, словно приготовился умереть.

– Кажется, ты башку разбил, – дрожащим голосом сказал Довбня, убирая с окровавленного лба водителя прядь волос.

– Что? Мозги видно? – простонал водитель.

– У тебя аптечка есть?

– Какая, на хрен, аптечка! Я же не раненых вожу, а покойников!

Довбня снова схватил водителя за плечи и усадил его, прислонив к перевернутой машине.

– Как же тебя так угораздило? – бормотал он, с отчаянием глядя по сторонам. Глазу не за что было уцепиться. Вокруг, словно море, простирались поля, над которыми плыли клочья тумана.

– Ой, череп раскалывается, – причитал водитель, закатывая глаза. – Помираю…

Кровь заливала ему глаза.

– Тихо, тихо, – не на шутку испугался Довбня и, опустившись на корточки, стал ползать вокруг машины, заглядывая в окна кабины. Он искал какую-нибудь тряпку, чтобы перевязать водителю голову. Ничего, кроме старой футболки, выпачканной в смазке, он не нашел. Отбросив бесполезную тряпку в сторону, медик стащил с себя рубашку, оторвал от нее рукав и соорудил на голове водителя повязку.

– Идти можешь? – ласковым голосом спросил он и заискивающе посмотрел ему в глаза. – Ноги хоть целы?

Водитель слабо кивнул. Довбня закинул его руку себе на плечо. Морщась от боли и напряжения, водитель встал.

– Ничего, братан, ничего, – подбодрил Довбня. – Надо выбираться из этого проклятого места. Может, встретим машину или найдем какую деревню. Хотя бы бинт, перекись и промедол, и все будет хорошо…

Они поковыляли по лугу туда, где за темной рощей проглядывали крыши домов.

5

Воронцов присел на край сруба и посмотрел в жерло колодца. Темная торфяная вода была рядом, и он увидел свое отражение, похожее на портрет в черной рамке.

– Эту воду пить нельзя, – сказал участковый. – Зацвела. Только на полив годится. Чистить надо, а некому.

– А я умираю пить хочу, – сказала Даша, тоже заглядывая в колодец. И она обратила внимание, что отражение напоминает портрет в черной рамке. «А мы неплохо смотримся вместе!»

– Много людей в деревне живет? – спросил Воронцов.

– Да где там много! Три калеки! – ответил участковый. – У нас же тут чернобыльская зона. Радиоактивное облако прямо над нами прошло. Кто смог, тот уехал. Кого дети забрали, кто сам помер…

– Хороши калеки! – сказал Воронцов и со смыслом взглянул на участкового. – Двести телевизоров растащили.

– Я сам не знаю, как такое могло случиться, – развел руками Шурик. – Люди тут, считай, безобидные. Ну, бывает, напьются, подерутся. Но чтоб…

Воронцов махнул рукой, чтобы Шурик придержал язык.

Они поднимались вдоль картофельных участков, огороженных кривыми, почерневшими от времени жердями. Участковый с подъемом справлялся хуже всех и потому отстал.

– А вот и хата Евсея, – Шурик кивнул на покосившийся дом.

– Его жена дома? Дети?

– Женка его померла. Еще три года назад. Остался Евсей вдовцом. А дети… У него три девки, да все, кроме младшей, разъехались.

Ни забора, ни плетня. К терраске, окна которой вместо занавесок были закрыты пожелтевшими газетами, вела утоптанная тропинка, щедро усеянная куриным пометом. В сарае истошно визжал поросенок. На крыльце сидел черный худой кот и вылизывал у себя под хвостом. Петух, балансируя на покосившейся лавочке, захлопал крыльями, вскинул голову, но, увидев незнакомых людей, горланить передумал.

Шурик первым поднялся по ступеням крыльца, по-хозяйски широко распахнул дверь и, гремя ботинками, зашел в сени.

– Хозяин! – громко позвал он. – Евсей, ты дома?

Воронцов зашел в дом за ним следом. После яркого дневного света сени, казалось, были наполнены непроглядным мраком. Пахло старой рухлядью и керосином. Шурик прошел вперед по скрипучим, прогибающимся доскам и открыл еще одну дверь – тяжелую, пухлую, обшитую разноцветными тряпками. Пригнувшись, чтобы не удариться лбом о низкий косяк, он заглянул в комнату:

– Вот, Евсей, принимай гостя! Следователь из областной прокуратуры к тебе пожаловал…

«Следователь! – мысленно ахнула Даша, стоя за спиной Воронцова. – Из прокуратуры! Это почему? Зачем он тут?»

– Погуляй-ка во дворе, – обернувшись к ней, сказал Воронцов и закрыл за собой пухлую дверь.

Опираясь одной рукой о стол, посреди комнаты стоял хозяин – сгорбленный, лысый старик с подслеповатыми и хитрыми маленькими глазками, одетый в засаленный пиджак поверх клетчатой рубашки.

Потолок был настолько низкий, что Воронцов со своим ростом рисковал удариться головой о поперечную балку либо задеть лампочку, висящую в патроне на голом шнуре. Не дожидаясь приглашения, он сел на шаткий табурет и чуть было не опустил локоть на подоконник, усыпанный высохшими мухами. Участковый был ростом пониже и потому мог без всякого риска прохаживаться по комнате.

Евсей был напуган, но виду старался не подавать. Следователь и участковый молчали, и он чувствовал себя все более неуютно. Понимая, что на правах хозяина он должен что-нибудь предложить гостям, Евсей кинул взгляд на холодную печь, забитую пустыми липкими чугунками, потом на подоконник, где стояла трехлитровая банка с остатками мутной самогонки, и уже было раскрыл рот, но вовремя спохватился и прикусил язык. Понимая, что в такой нервной обстановке он вполне может сморозить глупость, Евсей стал молча смахивать со стола крошки. Движения его были размашистые, словно он косил траву, а лицо сосредоточенное, наполненное только ему известным смыслом.

Воронцов продолжал молча и пристально рассматривать лицо мужика. Застоявшееся на нем выражение тоски и одиночества проложило глубокие морщины на лбу и горестные складки у рта. От хронического безбабья Евсей стал рассеянным и тихим, как старый больной кот. Воронцов первым нарушил тишину.

– Когда вы нашли труп? – спросил он и подошел к маленькому запыленному телевизору, экран которого был закрыт тряпкой с бахромой.

Евсей начал волноваться, мять руки. Не будучи уверенным, правильно ли он понял вопрос следователя, глянул на участкового. Шурик попытался его приободрить:

– Что мне говорил, то и сейчас расскажи.

– Ну-у, – нерешительно протянул Евсей, на всякий случай поглядывая на участкового, – сёдни наступила моя очередь коров пастивить…

– Что делать? – переспросил Воронцов, не оборачиваясь. Он щелкнул кнопкой включателя и покрутил настройки. Телевизор не работал.

– Коров пасти, – перевел Шурик и развел руками: – Тут, Юрий Васильевич, люди малограмотные, темные…

– Уже было не утро, – продолжал Евсей, – а сказать вам так: часов шесть уже утра было, еще рано виднеется. Гоню я коров через реку…

– Где вы его нашли? – вяло, будто совсем не любопытствуя, перебил Воронцов.

– Дак я ж говорю: у реке…

– Как он лежал?

– А вот так, – торопясь, стал объяснять Евсей и, наглядно демонстрируя, стукнулся лбом о стол, – лицом униз…

– Вы его трогали?

– Боже упаси! – перекрестился Евсей. – Чтобы покойника… Я человек религиозный. Знаете, даже в грозу всю ночь не сплю. Надевшись, сижу как положено. Ведь может и потолок обломиться…

Воронцов подошел к Евсею, встал рядом.

– Ну-ка, дед, признавайся, – сказал он, улыбаясь, словно угадал розыгрыш. – Что ты там еще видел, кроме трупа?

Евсей поднял голову, испуганно глядя на следователя, и судорожно сглотнул. Кадык шевельнулся под тонкой и сухой, как пергамент, кожей.

– А ничого я не бачил, – как можно убедительнее сказал он.

– Ой, лукавишь! – покачал головой Воронцов и помахал пальцем перед лицом Евсея. – Машину никак нельзя было не увидеть!

– Машину? Не бачил я ниякой машины! Богом клянусь…

– «КамАЗ» с фургоном, – уточнил участковый. – В кустах стоит.

– Не, не бачил. Я как-то не интересовался, что там в кустах.

Воронцов отошел от него, посмотрел на кровать, заглянул под нее. Мужик, приоткрыв рот, напряженно наблюдал за ним.

– А когда на луг шел, кого-нибудь видел? – спросил следователь, выпрямившись и оглядывая комнату. Его внимание привлекла печь.

– Бачил, як же! – кивнул Евсей. – У конторы бачил Владимира Ивановича…

– Это наш директор… то есть глава администрации, – пояснил Воронцову участковый и махнул рукой, мол, на этой фигуре нечего останавливаться.

Воронцов встал на маленький сундучок и с него начал взбираться на печь.

– А кого еще видел? – спросил он.

– Вы ж осторожнее! – заботливо предупредил Евсей. – Я уже зимою как-то думаю: дай на крайку печи сяду. Так як ковзнулся, як левым виском у край кровати. Потом вухо долго болело.

Воронцов соскочил с печи, отряхнул от пыли ладони.

– Ну? – напомнил он о своем вопросе. – Кого еще?

– Ваську Гуря. Он шел к буртам, что-то там робить.

Участковый прищурил один глаз и снова махнул рукой, правда, уже не столь выразительно.

– Есть у нас тут один… Больной. Живет с сестрой.

– Еще? – спросил Воронцов и, опустив ладонь на плечо Евсею, пригнул голову, чтобы заглянуть в его глаза. – Еще кого видел, дедуля? Вспомни!

Евсей морщил лоб и заламывал пальцы, вспоминая:

– Як на Заречье спустился, Санька бачил.

Участковый вздохнул и отрицательно покачал головой.

– Этот безрукий.

– Да, безрукий, – подтвердил Евсей и закивал. – Под Рождество он напився и пьяный в морозе гулял. Отморозил себе обе кисти.

– А что он так рано на Заречье делал? – спросил Воронцов у Евсея и вскинул руку, чтобы участковый больше не раскрывал рта без разрешения.

– А собаки яго знають! Может, учора в праздник какой ходил… А больше никого не бачил…

– Ты хорошо подумал? – спросил Воронцов и снова принялся ходить по комнате. – Ведь это убийство, батя. Дело серьезное.

– Не, больше никого… – уверенно повторил Евсей.

– Что там? – спросил Воронцов у участкового и показал пальцем на потолок.

– Чердак.

– Проверь. А я пойду во двор, мне уже дышать нечем.

Брезгуя касаться рукой двери, Воронцов толкнул ее носком ботинка и вышел в сени.

– Ну, хочь литру самогонки принесть? – проявил гостеприимство Евсей, вскакивая с табуретки.

6

Даша изменила бы себе, если бы не подслушала разговор, который вели мужчины, запершись в хате. Когда ей стало ясно, что водитель «КамАЗа» никуда не пропал, а его убили сегодня утром и его труп нашли в реке, она отпрянула от двери, прижала ладонь ко рту и села на край дощатой перегородки в углу сеней.

«Валерку убили! – с ужасом подумала она. – Так вот зачем тут участковый и следователь…»

Она сразу вспомнила, как водитель рассказывал ей про женщину, у которой много раз останавливался на ночь: «Она баба шумная и напористая, может даже за топор схватиться». Вывод, к которому тотчас пришла Даша, был настолько очевиден и прост, что девушку охватило волнение, и в первое мгновение ей захотелось немедленно запереть наружную дверь на тяжелый чугунный крюк. «Я одна знаю, кто его убил, – думала она, стараясь держать мало-мальский порядок в мыслях и не поддаться паническому страху. – А Юра думает, что его убили ради телевизоров… Надо что-то делать…»

Она вышла во двор, понемногу успокаиваясь. Конечно, история скверная, Валерку очень жаль, но Даша здесь вовсе ни при чем, и ей нечего бояться. Ну и что с того, что в Упрягине живет шумная и напористая баба? Какое Даше до нее дело? Пусть шумит здесь и упорствует, сколько ей заблагорассудится. А Даша свободный человек, ничего она о Валеркиной бабе не знает, никакие глупые просьбы водителя она не помнит. Сейчас распрощается с Юрой и будет добираться до автотрассы. А там снова «КамАЗы», дальнобойщики, дорога… И быстрее к югу, к морю, к солнцу, и забыть все, как дурной сон!

«Это ж до чего женщину ревность довела! – думала Даша. – Наверное, решила: не мне, так никому! Чем же она его? Неужели топором? Какие нервы надо иметь! Хорошо, что я в это время не проснулась. Вот бы натерпелась страху!»

Дашу начала одолевать вредная и навязчивая мыслишка. Она крутилась в сознании, словно оса вокруг бутерброда с вареньем, пытаясь обратить на себя внимание. «Нет, это невозможно! Я не сделаю этого!» – решительно подумала Даша, чтобы наконец определиться и не оставить мыслишке никаких шансов. Разве могла она рассказать Юре о необычной просьбе водителя, о «бабе шумной и напористой», которая «может и за топор схватиться»? В таком случае Юра свалит всю вину за случившееся на Дашу. Скажет: «Так это из-за тебя, разлучница, несчастная женщина убила водителя! Зачем дразнила ее? Зачем играла с огнем?» Судить Дашу, конечно, за это никто не станет, но как на нее будет смотреть Юра!

Даша сорвала яблоко, до блеска протерла его подолом сарафана и вернулась во двор. Она хотела заглянуть в сарай, чтобы выяснить, почему так истошно визжит свинка, но тут во двор въехал парень на велосипеде. Спрыгнув с седла, он прислонил велосипед к стене сарая и только тогда увидел Дашу.

– Здравствуй, – сказал он таким тоном, словно они уже тысячу раз виделись и Даша ему уже порядком надоела.

– Здрасьте, – ответила Даша и зачем-то медленно опустила руку с яблоком, пряча ее в складках сарафана.

Парень был босоногий, в тренировочных брюках и майке-борцовке, открывающей загорелые жилистые руки. Короткий «ежик» на его голове выгорел до такой степени, что стал светлее лица, и казалось, что парень припылил с мукомольного комбината. Лицо его было сосредоточенно, словно он на ходу решал какую-то сложную задачу, впалые щеки оттеняли отчетливые смуглые скулы. Не обращая на Дашу никакого внимания, парень пересек двор, поднялся по ступенькам на крыльцо и тут вдруг резко остановился, словно врезался в запертую дверь. Повернувшись, он вскинул почти незаметные брови и спросил:

– А ты кого ждешь?

– Участкового, – ответила Даша.

– Участкового? Он там, с дедом?

Даша не сразу сообразила, что хозяин дома – дед этого парня, но на всякий случай кивнула.

– А почему старик дома? – Размышляя вслух, парень спустился с крыльца и сел на лавочку. – Он же должен скот пасти…

Не найдя ответа, он поднял глаза и уже с открытым любопытством уставился на Дашу.

– Ты откуда?

– От верблюда, – ответила Даша и улыбнулась.

– Ну, это я сразу понял… А я с участковым не слишком дружу, потому и заходить не хочу.

– Наверное, потому, что ты не слишком законопослушный?

– Может быть… Слив хочешь?

– А я уже без спроса у вас яблоко сорвала.

– Яблоки в этом году плохие. Выброси! Как тебя зовут?

– Даша.

– А меня Лешка.

Лешка вынул из кармана горсть семечек и протянул Даше.

– Долго они уже треплются?

– А участковый там не один, – по-своему ответила Даша.

– А еще кто?

– Следователь из областной прокуратуры.

– Да ладно брехать! – насторожился Лешка.

– Честное слово! – ответила Даша и, не моргнув глазом, добавила: – А я его помощница.

Лешка даже отступил на шаг. В его взгляде сверкнули ледяные иголочки.

– Черт возьми, – сквозь зубы процедил он. – Я же предупреждал деда… Я же говорил ему, что он доиграется…

И он так стиснул кулаки, что хрустнули суставы пальцев.

– Прибью!

Даша от удивления рот раскрыла. Тут дверь терраски со скрипом отворилась, и во двор спустился Воронцов. Руки он держал в карманах брюк, одна бровь была изогнута коромыслом, в губах торчала сигарета. Следом за ним, безостановочно предлагая соленые огурчики, сошел Евсей.

– Внучок! Лешка! У лоб тябе ложкой! – засипел Евсей и широко развел руки. – Иди ж я тебя обниму!

– Отстань! – крикнул Лешка и, оттолкнув руку деда, словно колючую ветку, вскочил на ступеньки. В дверях он нос к носу столкнулся с участковым.

– А-а, молодое поколение прибыло, – сдержанно сказал Шурик, откусывая кусок от хлеба с салом. – А почему не здороваешься?

Лешка ничего не ответил и проскочил в сени.

– А, годи тоби, Шурик! – махнул на милиционера Евсей. – Хороший он хлопец, чего ты яго чапаешь?

– О твоем хорошем хлопце мы как-нибудь в другой раз поговорим, – пообещал участковый. – Открывай сарай!

Воронцов прошел через двор и, взяв Дашу под руку, вывел ее на улочку.

– А я… я… – произнесла она, глядя на Воронцова с благоговением, – я даже не догадывалась, что вы следователь. И что…

– Что водитель «КамАЗа» убит? – помог Воронцов.

Даша кивнула.

– Нехорошо подслушивать, – сказал он ей и, мило улыбаясь, легонько сжал мочку ее уха. – Скажи мне, сегодня утром, пока ты в машине спала, что-нибудь слышала? Разговоры? Или крики?

– Не-а, – уверенно ответила Даша, даже не задумываясь. – Я спала как убитая. Мне даже сны не снились. Проснулась – машина стоит у реки, водителя нет, дверь открыта. Вот и все.

Она таяла от его взгляда.

– Вы мне верите? – спросила она, потому как Воронцов продолжал молчать, словно ждал, что еще скажет Даша.

– Конечно, – ответил он. – Как же можно не верить такой красивой девушке?

– Ну-у, – протянула Даша, опуская взгляд, – насчет красоты вы немного слукавили, Юрий Васильевич. Какая у меня красота? Это вы так просто говорите, чтобы мне приятное сделать.

– А разве это плохо – сделать тебе приятное? – вкрадчивым голосом спросил он.

– А у вас жена есть? – в свою очередь спросила Даша.

– Была, – без напряжения ответил Воронцов. – Женщины рядом со мной долго не задерживаются.

– Трудно поверить. Вы такой красивый мужчина…

– Красивый? – усмехнулся Воронцов, с интересом глядя девушке в глаза. – О красоте мужчины девушка может судить только после того, как побудет в его объятиях.

– Правда? – залепетала Даша, теряясь под пристальным взглядом. Ей показалось, что от волнения у нее начинает кружиться голова. Что он сказал? Или ей послышалось? А что на такие слова полагается ответить?

И тут произошло то, к чему Даша совершенно не была готова. Воронцов склонился над ней и поцеловал ее в губы. Даше показалось, что она сейчас рухнет. Сердце заколотилось в ее груди со страшной силой, и ей стало не хватать воздуха.

– Вы… – пробормотала она, глядя на губы Воронцова, изогнутые в легкой усмешке, с нескрываемым страхом. – Вы…

Слова застряли в ее горле. Мобилизовав всю волю, Даша слегка отстранила Воронцова от себя. К ним быстро шел Шурик.

– Юрий Васильевич! – звал он. – А я вас в саду обыскался… Посмотрел я чердак. Нет там ничего. Один хлам. А в сарае лишь корова телиться думает…

– Чего и следовало ожидать, – грустным голосом сказал Воронцов и подмигнул Даше, словно теперь они были связаны какой-то тайной.

7

Тем временем по большаку, где-то между Упрягином и райцентром, в сторону опрокинутого «УАЗа» шлепали по грязи медик и водитель. Водителю уже оказали первую медицинскую помощь, его голова была замотана бинтом, и он шел без посторонней помощи. Время от времени они останавливались, Довбня поправлял своему товарищу повязку и спрашивал его о самочувствии. Не жалея глаз, они смотрели то на дорогу, в надежде увидеть трактор или на худший случай грузовик, то на бескрайние плоские луга, посеребренные росой, но и там их взгляд, как и ветер, натыкался лишь на овальные островки леса.

Наконец тишину, в которой порхал лишь заливистый щебет жаворонка, заполнил рокот мотора. Навстречу ходокам, переваливаясь из стороны в сторону, проделывая в грязи глубокую колею, ехал колесный трактор с кузовом впереди кабины. Обрадовавшись такой удаче, Довбня замахал руками. Трактор, ловко справляясь с бездорожьем, приблизился к ним, но скорость не сбавил. Будучи уверенным, что водитель не посмеет отказать раненому, Довбня закричал, силясь одолеть голосом оглушительный треск мотора, и, обхватив перебинтованную голову своего невезучего товарища, стал трясти ею, как погремушкой.

Трактор тем не менее, громыхая разболтанным кузовом и кидаясь комьями сырой глины, проехал мимо, оставив после себя запах тяжелой гари. Довбня погрозил ему кулаком, хотел кинуть вслед тяжелый комок глины, да пожалел свои чистые руки.

В удрученном настроении они пошли дальше и, увидев свою машину, по-прежнему лежащую рядом с дорогой кверху колесами, ускорили шаг.

– А почему фургон открыт? – вдруг в недоумении спросил Довбня и, не глядя под ноги, встал в глубокую лужу.

– Может, ты забыл закрыть? – неуверенно предположил водитель.

– Да не открывал я его! – уверенно ответил Довбня, но тут же засомневался и, все больше волнуясь, побежал вперед.

Водитель за ним не последовал, и не потому, что у него болела голова. Он отвечал за машину, а не за сохранность покойника, и на распахнутые створки фургона ему было ровным счетом наплевать.

– Нету! Вот же зараза! Нету! – крикнул медик, сидя на корточках перед раскрытой утробой фургона, и голос его был таким, будто он испытывал злорадство по этому поводу.

К нему подковылял водитель, тоже заглянул в фургон и даже провел рукой по бугристой жести, будто покойник мог стать невидимым.

Они посмотрели друг на друга, желая убедиться, что оба воспринимают случившееся адекватно. Затем Довбня вскочил на ноги и дважды обошел машину, заглядывая куда только можно.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил он.

Водитель нехорошими глазами посмотрел на луг, где в жарких лучах солнца таяли последние клочья тумана, пожал плечами и, не желая ранить профессиональные амбиции медика, осторожно спросил:

– А ты уверен… в смысле, ты не ошибся, когда… может, он всего лишь был без сознания?

– Что?! – вскричал Довбня и постучал себя кулаком по лбу. – Ты соображаешь, что говоришь? Он четыре часа пролежал в воде лицом вниз! Он уже окоченел как коряга!

– Тебе виднее, – ушел от спора водитель. – Я только спросил.

Но медик уже сам засомневался. Он принялся гладить себя по коротко стриженной голове нервными движениями и, нахмурив брови, забормотал:

– Отсутствие реакции на атропин, трупные пятна, помутнение роговицы… Чертовщина какая-то! Я не мог ошибиться…

И тут он подскочил на месте, словно наступил босой ногой на колючку, затем повернулся, жадно вглядываясь в ту сторону, куда уехал трактор.

– Ой-ё-ёй! – шепотом произнес он. – А вот это уже совсем хреново, совсем… Это уже криминал… Вот это я вляпался… Ты не запомнил, какой номер был у трактора?

– Да у него, по-моему, вообще не было номера… А чего ты испугался?

– Ты понял, на что он пошел? – забормотал Довбня, все еще пытаясь увидеть давно исчезнувший за горизонтом трактор. – Труп украл! Нет трупа – нет и преступления. Ликвидация самой главной улики. Вот это да! Вот это поворот!.. Он вроде был синий.

– Кто? Труп?

– Трактор!

– А мне показалось, что желтый с коричневым кузовом. – Эх, что ж мы сразу не догадались! Надо было ему под колеса прыгнуть, но остановить! Где теперь его искать?

Довбня от отчаяния был готов кусать руки. Понимая, что за пропажу покойника с него снимут стружку, да еще какую, он с ненавистью посмотрел на перевернутую машину и кинул косой взгляд на водителя, который был косвенно виновен в случившемся.

– Вот что, – сказал медик твердо. – Ты тут сам разбирайся с машиной. Если вытащишь, то езжай в город и ставь в гараж. А я побегу назад, к следаку. Надо срочно обо всем ему рассказать. По горячим следам он быстро найдет и трактор, и его владельца…

Он даже не взглянул на водителя и не подал ему руки. Страдая от того, что быстро бежит время, вышел на обочину дороги, пока не слишком разбитую колесами и дождем, и побежал, сильно размахивая руками. Вскоре он выдохся и перешел на шаг. Солнце пригревало изрядно, и Довбня снял ветровку с капюшоном. «Ничего, – успокаивал он сам себя. – Трактор – не иголка в стоге сена. Найдется…»

Ему казалось, что он прошел уже достаточно много и вот-вот за очередным холмом появятся зелень садов и крыши хаток, но ему открывалась все та же однообразная перспектива на поля и луга, и звенящую тишину наполняли лишь ветер да неугомонный жаворонок.

Безудержно рассыпая проклятия по абстрактному адресу, Довбня прошел еще не меньше километра и неожиданно встал как вкопанный. Дорога раздвоилась, причем ее ветви разбегались в диаметрально противоположные стороны. Медик смотрел по сторонам, пытаясь вспомнить, с какой именно стороны они приехали. Был бы водитель рядом, он, разумеется, указал бы верный путь. Но до него было уже слишком далеко, и драгоценного времени ушло прилично. Едва не плача от досады, Довбня принялся рассматривать волнистый, млеющий в матовой дымке горизонт. Благодаря своему старанию и острому зрению он насчитал вдали как минимум пять деревень, каждая из которых имела все основания быть Упрягином.

Довбня давно не попадал в столь глупое и безвыходное положение. Ему захотелось уже не просто плакать, а рыдать. Не сообразуясь абсолютно ни с какими доводами, он повернул направо и, с силой шлепая по лужам, упрямо пошел вперед.

К сожалению, Упрягино находилось в другой стороне.

8

– Василий, открывай, не дури! – грозно крикнул участковый и снова постучал кулаком по двери.

Воронцов и Даша стояли поодаль, оглядывая избу, покрытую черной соломой.

– Ну что с ним делать? – в сердцах проворчал Шурик, потирая ушибленный кулак.

– Использовать власть, которую тебе дало государство.

– Он же инвалид, Юрий Васильевич, – взмолился участковый. – Сахарный диабет. И сестра у него… (Шурик покрутил пальцем у виска.) Живут вдвоем на пенсию. А что такое пенсия по инвалидности? Пшик! Раньше у нас аптека была, так Василий инсулин в ней получал. А теперь надо в райцентр ездить, да и там с лекарствами проблемы… Человек он хоть и странный, но безобидный. Может, мы сюда позже придем?

– Вот так, – мягко произнес Воронцов, двигаясь по двору и поглядывая на Дашу. – Вот так представитель власти расписывается в собственном бессилии.

– Мне что – дверь выбивать? – взмолился Шурик. – Если я ударю сильнее, крыша обвалится.

Оставив этот вопрос без ответа, Воронцов поднял с земли обломок кирпича и швырнул его в окно. Камень снес трухлявые деревянные рейки и разбил стекло вдребезги. Поднявшись по шатающимся ступенькам к двери, следователь приложился к ней плечом. Дверь легко сорвалась с петель и встала под углом, упершись в косяк.

– Вот так это делается, когда милиции не открывают дверь, – спокойно сказал Воронцов Шурику и, пригнув голову, зашел в избу. Не выпрямляясь, чтобы не удариться о потолок темечком, Воронцов огляделся. Через окошко, выбитое им, с трудом проникал дневной свет; скудные лучи падали на черную от копоти и древности икону, на которой лишь при наличии богатого воображения можно было разглядеть святой лик. В углу комнаты, опустившись на корточки, сидел рослый детина, исподлобья глядя на Воронцова красными, неправдоподобно выпуклыми глазами. Его редкие волосы были взлохмачены, покрытая рыжей щетиной тяжелая челюсть опускалась на грудь. Разомкнутые мясистые губы слегка дрожали.

Воронцов почувствовал, как ему в спину дышит участковый.

– Василь! В чем дело? Ты почему не открывал? – спросил участковый.

Гуря медленно встал. Он был босиком, но ноги его были настолько черны, что создавалось впечатление, будто это калоши. Черные рваные брюки без карманов и ширинки держались на бедрах при помощи веревки. Поверх голого торса был надет короткий, словно на ребенка, зэковский ватник.

– Спал, Михалыч, – низким хриплым голосом ответил Гуря, пряча руки за спиной.

– Врешь ведь! Не спал! Ну, признайся, что не спал! – донимал его участковый.

– Ага, Михалыч, – тотчас сознался Гуря.

– Вот товарищ из прокуратуры тобой заинтересовался, – продолжал горланить из-за плеча Воронцова Шурик.

Гуря не изменился в лице, но по-прежнему смотрел на незваных гостей исподлобья, словно из-за какого-то физического недостатка не мог держать голову прямо. Его широко раскрытые свирепые глаза, казалось, были наполнены кровью. Сутулые плечи он подал чуть вперед.

– Руки покажи, – попросил Воронцов.

Гуря послушно протянул руки вперед. В одной из них он держал паяльник. Воронцов взял его, плюнул на палец и коснулся наконечника.

– Что паяем?

Гуря промолчал, вращая зрачками из стороны в сторону. Воронцов сделал шаг к столу, смахнул с раскуроченного допотопного приемника кусочки битого оконного стекла и развернул громоздкий аппарат. Защитного кожуха с тыльной стороны не было, и пыльные внутренности, похожие на миниатюрную модель нефтекомбината, предстали на всеобщее обозрение. Воронцов просунул в глубь приемника руку и вынул оттуда обмотанный изолентой микрофон, какие выпускали в нашей стране лет сорок назад.

– А это что? – спросил он.

Гуря продолжал молчать. Воронцов оборвал провод, которым микрофон был связан с приемником, и через плечо передал улику участковому. Тот, полагая, что следователь уже раскрыл какое-то техногенное преступление, немедленно вошел в роль и с пониманием стал рассматривать микрофон.

– Эх, Василий, с огнем играешь!

– Ага, Михалыч, – с грустью согласился Гуря.

Воронцов вдруг с силой хлопнул ладонью по крышке приемника. Гуря вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Хватит дебила из себя корчить, – жестко сказал следователь. – Где ты был сегодня в шесть утра? Отвечать быстро!

Гуря издал какой-то нечленораздельный звук, потом пожал плечами и наконец тихо прохрипел:

– На торох ходил…

– На какой еще торох? – негромко, но с дикторской отчетливостью говорил Воронцов. Сунув руки в карманы и широко расставив ноги, он упруго возвышался над мешковатым и малоподвижным Гурей. – Ты думаешь, я не знаю, что ты здесь паял? Думаешь, не знаю, для чего тебе эта бандура? В глаза смотреть!

Казалось, и без того тяжелая челюсть Гури стала еще тяжелее и медленно опускается к рыхлому животу. Искоса глядя бессмысленно-свирепыми глазами на следователя, он силился понять, что этот человек хочет от него.

– К «КамАЗу» подходил? – Воронцов коснулся рукой подбородка Гури и приподнял его красное, покрытое сетью капилляров лицо. – Ты же не мог его не заметить, если в самом деле ходил на торф. Так?

– Ага, – выдавил Гуря.

Воронцов повернулся к участковому.

– Допрос по полной программе, – сказал он. – Под протокол!

– Слушаюсь, – ответил Шурик, неловко козырнул и попал пальцем себе в глаз.

– В тюрьму загремишь, хороший мой, – прошептал Воронцов, наклонившись к нездоровому лицу Гури. – Поменяешь эту камеру на более цивилизованную – с унитазом и водопроводным краном. Понятно?

Гуря предпочел уже ничего не говорить. Он затравленно озирался по сторонам, словно искал какую-нибудь щель или нору, где можно было бы спрятаться.

– Будем молчать? – с угрозой спросил Воронцов и, повернувшись к участковому, приказал: – Обыщи комнату!

Участковый принялся ощупывать койку, которая оказалась к ближе нему.

– Шурик, – с мягким укором сказал Воронцов и улыбнулся. – Я же просил обыскать.

– Ясно, – ответил участковый и с громким сопением принялся скидывать тряпки на пол. В воздух взметнулись клубы пыли.

– Здесь ничего, – сказал он, добравшись до продавленной и местами заштопанной проволокой сетки.

– Давай вторую!

Участковый скинул тряпье и со второй койки. Потом принялся за ящики стола. Гуря, выворачивая свои вишневые глаза, искоса смотрел на то, как на пол, словно горох, высыпаются радиодетали.

– Больше ничего, Юрий Васильевич, – доложил Шурик, вытряхнув последний ящик.

Воронцов наклонился и поднял с пола маленькую плату размером со спичечный коробок, с замысловатыми медными завитушками, похожими на египетский узор. Минуту он молча смотрел то на нее, то на Гурю.

– А это откуда? – наконец спросил он, поднеся плату к выпученным глазам Гури.

– Дак… – произнес Гуря, не сводя взгляда с платы. – Хлопцы дали… Ще летось…

– Что он говорит? – поморщившись, спросил Воронцов у Шурика.

– В прошлом году, говорит, дали.

– Разберемся, какие хлопцы и в каком году, – пообещал Воронцов и, сунув плату в карман, быстро вышел из комнаты. Он поймал восторженный взгляд Даши, которая наблюдала за его работой.

Во дворе он отдышался, вытер платком взопревший лоб и доверительно сказал Даше:

– Не пойму, что за чертовщина? Какой-то заговор молчания. Быть такого не может! Даже если только в одной избе появится японский телевизор – через час вся деревня об этом знать будет. Правильно говорю, малыш?

– А у вас рукав в чем-то белом, – сказала Даша, не ответив на его вопрос. – Снимайте пиджак, я почищу!

Воронцов, думая о своих проблемах, машинально снял пиджак, и тут Даша увидела, что поверх его голубой рубашки протянуты какие-то странные косые подтяжки, на которых висит кобура. А из кобуры – точь-в-точь как в фильмах про полицейских! – выглядывает рукоятка пистолета. Заглядевшись на следователя, она на какое-то время забыла про пятно на рукаве.

Сняв с крюка выломанную дверь, во двор спустился Шурик. Он устал стоять и тотчас сел на бревнышко и стащил с головы фуражку.

– Может, прервемся пока, Юрий Васильевич? – с мольбой в голосе сказал он. – Вы ж баньку заказывали! И Дашу надо пристроить.

– Как это – пристроить? – не поняла Даша, глупо улыбаясь.

– Ты же не будешь на улице ночевать, правда? – сказал Воронцов, закуривая.

– А разве… разве я… – забормотала девушка, но не нашла подходящих слов.

– Пока ты должна оставаться в деревне, – пояснил Воронцов, махая рукой, чтобы загасить спичку. Затем он посмотрел на Дашу, еще раз глубоко затянулся и выпустил дым вверх. Все это заняло несколько секунд. За это время в голове Даши родилась такая мысль: «О-ба! Вот это вляпалась! Значит, он все-таки подозревает меня!»

– Ты можешь мне понадобиться, – наконец объяснил свое решение Воронцов. – Ведь я буду допрашивать и обыскивать не только мужчин.

Ей показалось, что в этой фразе прозвучал едва скрытый намек, но разгадать его она не смогла.

Участковый, следуя за ними на почтительном расстоянии, кинул прощальный взгляд на избу с выбитым окном, перекрестился и тотчас сплюнул.

9

Чем дальше заходила Даша в деревню, тем тревожнее становилось у нее на душе. Она уже не прислушивалась к разговору Воронцова и участкового и все чаще кидала по сторонам настороженные взгляды. Ведь где-то здесь недалеко, может быть, за этим серым забором, или за этими хлипкими дверями, или в этом сарае, откуда доносился звон молочной струи, ударяющей в дно ведра, скрывается убийца – хитрая, расчетливая, опасная женщина. «Я знаю больше, чем Юра, и мне было бы намного легче найти ее, – размышляла Даша, невольно входя в роль следователя. – Что я знаю об убийце? Во-первых, что это одинокая женщина. Возраст? Валера говорил, что она старше его. Ну, предположим, ей сорок пять, может, даже пятьдесят. Работает, как и я, телятницей на ферме. Характер у нее не сахар, нрав крутой… Что еще? Еще я знаю, что у нее большой двор, куда запросто умещается «КамАЗ». И еще, что у нее есть баня… Вот, пожалуй, и все«.

Даша тотчас решила, что этих сведений вполне достаточно для того, чтобы с легкостью отыскать преступницу. «Это проще пареной репы, – думала она. – Надо только прийти на ферму к утренней или вечерней дойке и найти там женщину в возрасте около сорока пяти».

Следом за Воронцовым и участковым Даша подошла к колонке. В этом месте тропинка упиралась в центральную деревенскую улицу, которая из-за прошедшего ливня больше напоминала обмелевшую реку. Повыше дороги почти у каждого палисадника стояли скамейки, кое-где на них сидели старушки. Белые платочки, руки лодочкой на коленях, полная неподвижность и статичность. Можно было подумать, что это сделанные из воска декорации.

– Здрасьте! – первыми здоровались старушки и, едва Даша и Воронцов удалялись от них на несколько шагов, начинали перешептываться.

– Здорово, бабули! – за всех отвечал участковый. Своей формой и комплекцией он олицетворял государственную власть, законность и правопорядок и потому шел по центральной улочке так, как генерал перед строем солдат.

– Зловив убивцу, Михалыч? – сиплым голосом спросил высохший седой старик с большим малиновым носом, похожим на мочалку. – Говорють, шо будут повальные обыски и аресты? Правда чи брешут?

– Болтаешь много! – недовольным голосом буркнул участковый, не удостоив старика вниманием. Через недолгое время, словно извиняясь, сказал Воронцову: – Деревня, Юрий Васильевич! Шила в мешке не утаишь… Сам до сих пор не понимаю, как это они успевают так быстро новости разносить?

«Вся деревня уже знает и про убийство, и про следователя! – мысленно ахнула Даша. – Еще день не прошел, а уже прогнали телегу по всем дворам! А вдруг та телятница подумает, что я свидетельница? И снова возьмется за топор…»

Даша живо представила себе худую женщину, с длинными, как у ведьмы, волосами, с безумными вытаращенными глазами, в длинной, до пят, ночной сорочке, и как она идет по туманному лугу, крепко сжимая в руке огромный окровавленный топор. От этой фантазии ей совсем стало не по себе, и Даша начала поминутно оглядываться – не идет ли кто за ней по пятам?

Участковый смотрел на Дашу и улыбался.

– Нравится Упрягино?

– Очень, – сквозь зубы ответила Даша.

Наконец милиционер остановился у деревянной калитки, открыл ее и зашел в узкий дворик, зажатый с двух сторон густым садом и избой, обвитой диким виноградником.

– Заходите! – кивнул он Воронцову и Даше.

Из сада, глядя влажными подслеповатыми глазами на вошедших, вышла старушка в бесцветной телогрейке с торчащими из обшлагов рукавов клочьями ваты. В одной руке она держала ржавый серп, а в другой только что срезанную свекольную ботву. Положив все это на лавку, она протянула вперед руки, растопырив пальцы, и уткнулась в грудь участковому.

– Вот, мамаша, познакомься, – сказал участковый, протягивая руку в сторону Воронцова. – Это главный прокурор. Приехал в Упрягино по важному государственному заданию.

– Батюшки-светы! – произнесла старушка, не сводя глаз с Воронцова, и покачала головой, выказывая свое почтение столь высокому чиновнику.

– А эта девушка поживет у тебя пару дней, – участковый кивком головы представил Дашу. – Постели ей в большой комнате.

Подвижная, излучающая неподдельный интерес к гостям старушка торопливо пошла к дому.

– Проходь в хату, проходь… – повторяла она, открыв настежь дверь терраски.

Даша улыбнулась, взглянула на участкового, и он махнул рукой, мол, иди и ни о чем не думай. Воронцов, словно приглашение касалось и его, зашел в дом вслед за старушкой.

В гостиной было прохладно и чисто. Стены были обклеены обоями, потолок побелен. Воронцов посмотрел на диван, на часы с кукушкой, на шторку, закрывающую кровать, и сел на большой сундук, стоящий у стола.

– Располагайтесь, – сказала старушка, с некоторым недоумением глядя на Воронцова. Она подумала, что неправильно поняла сына и гостить у нее будет не только девушка, но и этот красивый молодой человек. И теперь она мучительно гадала, кем они друг другу приходятся. От этого зависело, стелить им вместе или порознь.

Боясь, как бы ее не попутал бес, старушка невнятно пробормотала еще что-то и скоренько вышла из комнаты, чтобы уточнить все нюансы у сына.

Даша ходила по крашеному дощатому полу и с интересом рассматривала черно-белые фотографии в дешевых картонных рамках, развешенные повсюду. Воронцов подошел к девушке, взял ее за плечи и повернул лицом к себе. Даша смотрела на маленькую ямочку на его подбородке и боялась дышать.

– Не торопись сегодня ложиться спать, – сказал Воронцов тихо. – Дождись меня. Пойдем с тобой следить кое за кем. Только смотри, об этом никому…

10

Они выпили еще по одной. Воронцов хоть и морщился, но не отказывался.

– Самогонка-то твоя? – спросил он, внимательно рассматривая то, что осталось на дне стакана.

– Моя, – солгал Шурик. Ему не хотелось признаваться, что самогонку ему всегда поставляет Евсей.

Они сидели в саду под грушей за деревянным одноногим столиком. Солнце катилось к западу, небо полностью очистилось от облаков, и теплые солнечные лучи, пробиваясь сквозь ветви, разливались золотыми лужами по траве. Большую часть стола занимала тяжелая сковорода с яичницей, желтки которой были оранжевыми, словно вечернее солнце. На разных тарелках лежали крупно порезанные соленые огурцы, кусочки сала с красной мясной прослойкой, хлеб, стрелки лука, томленная в чугуне картошка и похожие на обломки корявых черных веток кусочки крепкой домашней колбасы.

Шурик поднял с земли трехлитровую банку и снова наполнил граненые стаканы.

– Круто вы работаете, Юрий Васильевич, круто, – признал участковый, поднимая стакан. Наверное, он хотел выпить за их общее дело.

– Да брось ты, Михалыч, – как от зубной боли скривился Воронцов. Он решил, что участковый ему льстит. – Разве это работа? Разве такая работа может принести удовлетворение?

– Чем же вам эта работа не по душе? – удивился участковый.

Воронцов усмехнулся, хлопнул ладонью по колену милиционера и покрутил головой. – Если бы ты знал, какие я дела раскручивал! Какие бабки через мои руки проходили! Каких авторитетов я сажал! Когда мы вели дело о коррупции, передо мной министры на цыпочках ходили! А что тут? Навоз, мухи и опять навоз… И ходим мы с тобой из дома в дом, топчем помет, нюхаем дерьмо, и все ради того, чтобы найти эти проклятые телевизоры и вернуть их зажравшемуся торгашу. Мы стараемся ради его прибыли, понял?.. Наливай!

Тут к столу подошел босоногий мальчишка лет четырех-пяти в коротких оттопыренных шортах. В руках он держал трехлитровую банку с какой-то мутной жидкостью и безостановочно тряс ее.

– «Донских» не було, – сказал он участковому, опуская банку на землю, – и я узяв две пачки «Хвеймейских«.

С этими словами мальчишка вытащил из кармана две пачки сигарет и положил их на стол.

– Это что за чудо? – спросил Воронцов, с щелчком разламывая колбасное кольцо.

– Безрукого сын, – нехотя ответил участковый. – Я его в магазин посылал за сигаретами.

– Безрукого? – начал вспоминать Воронцов. – Это тот, который отморозил кисти на Рождество?

– Тот самый, – кивнул милиционер и, торопливо наполняя рот картошкой, отмахнулся от мальчишки, как от мухи: – Все! Быстро пошел!

– Ну-ка, мальчик, подойди сюда! – остановил паренька Воронцов. – Скажи «ферма».

– Хвейма, – ответил малыш.

– А твой папа сегодня утром на ферму ходил? – не меняя ласкового тона, спросил Воронцов.

– Хто? – не понял мальчишка.

– Батька твой, – перевел участковый.

– Не! Не на хвейму, – ответил мальчишка и покрутил стриженной наголо белой головой.

– А куда? – вкрадчиво спросил Воронцов.

– А на Зайечье.

– А зачем?

Мальчишка вдруг изменился в лице. Может быть, оттого, что Воронцов увлекся допросом и, забыв, кто перед ним, перестал улыбаться.

– А я не знаю…

– Может быть, он ходил за телевизором? – подсказал Воронцов. – Он принес домой новый телевизор, так ведь?

Мальчишка застыл с раскрытым ртом. Кажется, он перестал понимать смысл игры и отрицательно покачал головой. Участковый засопел и начал давиться огурцами.

– А я не люблю обманщиков, – шепотом сказал Воронцов, пристально глядя в глаза пацана, и погрозил ему пальцем. – У того, кто говорит неправду, язык превращается в змеиное жало…

Тут вдруг мальчишка то ли от испуга, то ли от невнимательности выронил банку. Она, как назло, упала на осколок кирпича и лопнула. Матовая сыворотка тотчас впиталась в землю, и среди осколков остался лежать кусок ослепительно желтого масла размером с кулак.

– Что батька твой безрукий, что ты! – гаркнул на него участковый. – Иди ко двору! Нехай матка врежет тебе по уху!

Губы мальчишки стали вытягиваться книзу, белесые бровки обвисли, и на глаза навернулись слезы. Вскочив с лавки, он бегом кинулся в кусты смородины и исчез за ними.

Воронцов активно приналег на яичницу.

– Баня готова, Юрий Васильевич, – бесцветным голосом сказал участковый. – Вы идите сами. Там на полатях и веник запаренный, и щёлок, чтоб голову помыть, и тазик. Если надо будет духу добавить, плесните на камни чуть-чуть…

11

Тут к месту будет рассказать о том, куда делся труп из перевернутого «УАЗа».

В то время, когда Довбня и водитель разыскивали ближайшую аптеку, чтобы купить бинт и пластырь, к машине, лежащей кверху колесами, подъехал дед в черном пиджаке и кепке. Он потянул на себя вожжи, крикнул костлявой, с непомерно раздувшимся животом кобыле «тпрру!» и с завидной для своего возраста прытью соскочил на землю. Ахая, дед опустился на корточки и стал заглядывать в салон – точно так же, как это недавно делал перепуганный медик.

– Есть кто живой? – сиплым голосом окликнул дед и склонил голову набок – так ему лучше было слышно.

Не уловив ни стонов, ни криков о помощи, он вскочил на ноги и, упираясь слабыми руками в заляпанный борт, попытался перевернуть машину. Не справившись, он кинул недвусмысленный взгляд на свою кобылу, которая, коротая время, вдумчиво пощипывала травку. От адской работы усталое животное спасло только чудо. Старик уже хотел взять машину на буксир, но тут его взгляд упал на закрытые створки фургона. Справедливо полагая, что в фургоне с красным крестом могут находиться люди, он распахнул створки и громко ахнул.

– Эй! Живой? – крикнул дед, склонившись над неподвижным телом.

Не получив ответа, дед схватил покойника за руки и выволок на траву. Опустившись перед ним на колени, он торопливо расстегнул несколько верхних пуговиц его рубашки и прильнул ухом к груди. Дед был туговат на ухо, но ему показалось, что из недр остывшего тела еще доносятся слабые удары.

– Эй, хлопец! Молодец! Молодец! – обрадованно воскликнул дед и, сделав глубокий вдох, прижался своими морщинистыми губами к синему рту покойника, стараясь вдохнуть в его легкие воздух. Оторвавшись, дед отдышался и с прежней решимостью принялся взваливать безвольное тело себе на плечи. Несчастный оказался тяжелее, нежели мешок с картошкой, какие деду приходилось таскать на себе каждую осень, и все же фронтовая закалка не подвела. Кряхтя, едва передвигая полусогнутые ноги в стоптанных кирзачах, он подтащил мертвеца к телеге и взвалил его на подстилку из слежавшегося сена. С трудом распрямившись, дед погладил себя по пояснице, покачал головой и проворчал:

– Ах, господи! Спина болит, называется, в бане был…

Сев на край телеги, он взмахнул плетью и крикнул баском:

– А ну, пошла, р-р-родимая!

Кобыла, взмахнув седым хвостом, поплелась по привычке лениво и неторопливо, но старик хлестнул кнутом по ее облезлому крупу, заставляя идти рысью:

– Эй! Гей! Пошла! Пошла!

Грохоча колесами, телега покатилась по лугу. Дед стащил с себя пиджак, смял его и затолкал под голову покойника.

– Потерпи, хлопец, потерпи! До больницы недалеко…

Сельская больница располагалась в дубовой роще и представляла собой полдюжины избушек, отштукатуренных и побеленных известью. В невысоком заборе из крашеного штакетника виднелись створки ворот, всегда распахнутые настежь. Дед, продолжая беспощадно стегать перепуганную кобылку, въехал под кроны дубов. Спрыгнув на ходу, он засеменил к медичкам, которые сидели на крыльце и лузгали семечки.

– Авария! – задыхаясь, произнес дед, подбежав к девушкам. – На большаке… Машина вверх колесами… Раненого привез…

– Теть Валь! – неожиданно звонко крикнула одна из девушек. – Больного привезли!

Дед глянул на дверь, полагая, что врачиха появится именно оттуда, но тут из-за дома, с тяпкой в руке, с черными от земли руками, вышла немолодая женщина. Бросив тяпку под ноги, она подошла к рукомойнику, ополоснула руки, вытерла их о вафельное полотенце и наконец посмотрела на деда.

– Что случилось, дедуля? Где твой раненый?

– Там! – ответил дед и махнул рукой на кобылу.

– Девчата! Носилки! – скомандовала врачиха и быстром шагом направилась к телеге.

Едва она приблизилась к человеку, лежащему на телеге, на лицо ее легла тень сомнения. Прежде чем пощупать у несчастного пульс, она еще раз мельком взглянула на деда.

– А давно случилась авария? – спросила она, опустив безжизненную руку покойника, и приподняла ему веко. – Когда ты его подобрал?

– Да недавно! – ответил дед, с трудом скрывая тайное желание получить от всего медицинского персонала выражение благодарности за спасение человека. – Он еще дышал. И стонал, кажется…

Врачиха сунула руки в карманы фартука, отошла от телеги и как-то странно взглянула на старика.

– Он умер, дедуля. И, по-моему, уже давно.

– Как? – не расслышал дед. – Уже умер?!

Он крякнул, покачал головой и стянул кепку.

– Не довез, стало быть…

– Сядь на скамеечку, отдохни, – предложила врачиха. – А я позвоню в ГАИ…

12

Вечерняя прохлада опустилась на двор. Весело чирикали воробьи, порхая среди веток яблонь. В тишине было слышно, как с глухим стуком падает на землю перезревший белый налив. Даша скручивала тонкий блин трубочкой, макала его в варенье и думала, как бы ненавязчиво спросить про телятницу с крутым характером.

– Говорят, – с деланым безразличием произнесла Даша, – у вас тут живет женщина, к которой мужик на грузовике повадился ездить…

– Да кто в Упрягино приедет? Навряд… Який-либо тупица, что ему больше деться негде?

– А ферма отсюда далеко?

– Хверма? Не, недалёко. А на что тебе хверма?

Даша не ответила, отставила тарелку и вытерла платком выпачканные в масле губы.

Уже начало темнеть, стало сыро и прохладно. Дашу охватила неприятная дрожь – то ли от сырости, то ли от нетерпения. Она даже приблизительно не знала, когда именно придет Воронцов, сколько его еще ждать. По краям улицы, где можно было пройти, тащились коровы и овцы. Старухи, встречая свою скотину, вышли из дворов.

У калитки, рядом с которой сидела Даша, пугливо стучали копытами три черные овечки. Они боялись ее и не решались зайти во двор. Старушка сгребла со стола хлебные корки, с которыми не справилась беззубым ртом, и пошла к калитке.

– А ты Шурика моего раньше знала? – спросила она, протягивая хлеб овечкам.

– Нет, – односложно ответила Даша и отвернулась, снова глядя на дорогу. Ей не очень-то хотелось рассказывать, как она оказалась в Упрягине.

– Ну, вот у Шурика моего баба, – сказала старушка. Ей хотелось поговорить. – Она родилася через десять годов после войны. Тяперь она, значит, работает на хверме. И вот, значит, что ты думаешь? Дали шашнадцать борозён по километру бураков прополоть. Старшего Витьку на хверму водит, а малых – полоть бураки. Ей даже некогда присесть. Без конца работа. Настоящий той самый пригон. Так же и у Шурика. Он изнурен увесь. Яще як на тое горе нашли на лугу убитого. Убитого или умершего. Ой, не могу!

Даша уже не слушала старушку. В ее голове колоколом гремело сенсационное открытие: «Жена Шурика работает на ферме! Родилась она через десять лет после войны. Значит, ей сейчас пятьдесят!»

Неожиданная версия, свалившаяся на голову Даше, словно Ньютоново яблоко, настолько взволновала ее, что девушка встала и быстро подошла к калитке, вглядываясь в потемневшую улицу, на которой уже с трудом можно было различить смутные контуры хаток. «Ну, где же Юра? Где же? – едва справляясь с нахлынувшим нетерпением, думала она. – Конечно, он сначала станет смеяться надо мной. И тогда я выложу ему главный козырь. Я спрошу у него: а почему нет никаких следов убийства? Почему Шурик никого не подозревает? Разве в деревне мало нечистых на руку людей? А почему он так уверен, что ворованные телевизоры никто не вывезет за пределы деревни? А? Вот где собака зарыта! Все ответы сводятся к одному: водителя убил сам Шурик вместе со своей женой!»

Даша даже застонала от нетерпения. И тут она увидела, как к калитке приближается чья-то темная фигура.

– Юра! – крикнула Даша, но тотчас прикусила язык.

Это был Лешка. В голубом джинсовом костюме и кроссовках он уже совсем не походил на того босяка, с которым Даша виделась днем. Лешка остановился и поставил на скамейку переносной магнитофон, который держал в руках. Из динамиков звучала негромкая музыка, какая-то певица надрывно пела о любви. Лешка сделал музыку потише.

– Шурик что-нибудь говорил обо мне? – спросил он.

– Ничего не говорил.

– А про деда моего?

– И про деда ничего не говорил.

Лешка какое-то время молчал, раздумывая, как бы его неудержимая словоохотливость не наделала беды. Наконец он осторожно начал:

– Я ж не знал, по какому делу вы к нему пришли. Думал, что за самогонку. Но разве это спекуляция? Еще недавно сто грамм он продавал по три рубля пятьдесят копеек. Теперь по четыре. Это что, деньги? Только за дрожжи он половину своей пенсии выкладывает. Какой у него навар? Курам на смех!

– Что ж, суд примет во внимание твое чистосердечное признание, – улыбаясь, сказала Даша.

– Да ладно тебе! – махнул рукой Лешка и окончательно расслабился. – Дед никому плохого не сделал. А то, что самогонкой торгует, так от этого народу только польза.

– Да! – серьезным голосом подхватила Даша. – Об этом следователь уже доложил в Генеральную прокуратуру. И теперь твоего деда наградят орденом Дружбы народов.

Лешка рассмеялся и подсел к Даше поближе.

– Слушай, – сказал он заговорщицким шепотом, – а пошли ко мне! Мы утром поросенка забили. Сделаем шашлычки из парной свинины. А?

– Я бы с удовольствием, – ответила Даша и вздохнула. – Но, к сожалению, это будет расцениваться как дача взятки должностному лицу. К тому же перед сном я обязана сдать начальнику свое табельное оружие и бронежилет.

Леша нахмурился и засопел.

– Не пойму, серьезно ты говоришь или шутишь все время, – признался он.

«Хочешь серьезно – поговорим серьезно», – подумала Даша и спросила:

– Скажи, пожалуйста, ты когда-нибудь видел жену участкового?

– Жену? – с удивлением переспросил Лешка. – А кто ее не видел? Подумаешь, звезда!

– Как ты думаешь, она может изменить своему мужу?

Лешкино лицо вытянулось от удивления, но сказать что-либо он не успел. Калитка со скрипом открылась, и во двор быстрым шагом вошел Воронцов. Даша при его появлении вскочила на ноги, желая показать, что она не имеет никаких дел с Лешкой.

– Ты готова? – коротко спросил Воронцов и, уловив зреющее возмущение Лешки, вполоборота повернулся к нему: – А вы, молодой человек, пока свободны.

Лешка молча удалился, с силой хлопнув за собой калиткой. Ненависть к следователю переполняла его, вспыльчивая натура требовала отмщения, но вся эта необузданная молодая энергия словно пар растворялась где-то в ночном звездном небе. Бормоча что-то малопонятное, он быстро шел по тропинке домой.

А Даша, взволнованная не совсем складной встречей с Воронцовым, торопливо юркнула в дом за телогрейкой. Старушка, несмотря на то что свет был выключен, не спала. Даша слышала ее тихий размеренный голос. Казалось, что она разговаривает с кем-то, спрятавшись за шторкой на печи. Даша хотела зажечь свет и спросить про телогрейку, но так и замерла с поднятой рукой.

– Господи! Прости меня, господи!.. – тихо молилась старушка, не обратив внимания на лязг дверного крюка и скрип половых досок.

«Что ж она такого наделала, раз так раскаивается?» – подумала Даша и тихонько зашла во вторую комнату. Она включила свет, заглянула на печку, потом подняла тяжелую крышку сундука и нашла там новенькую, едко пахнущую красителем телогрейку. Она надела ее, застегнула все пуговицы и взяла в руки осколок зеркала. «Бабуся что-то знает! – наконец определилась Даша в своих догадках. – Она знает, что Шурик убил водителя, и потому теперь замаливает этот грех… Может быть, именно здесь, в этой хате, спрятаны телевизоры. Удобнее места не придумаешь! Юре никогда не придет в голову устраивать здесь обыск!»

Она приблизилась к окну и осторожно отдернула занавеску. Воронцов прохаживался по двору и курил. Даша видела его призрачный силуэт, освещенный луной, видела, как вспыхивал красный уголек его сигареты.

Соблазн немедленно подвести Воронцова к раскрытию преступления был очень велик. Даша снова зажгла свет и, опустившись на четвереньки, заглянула под кровать. Она была готова увидеть там фирменные коробки с надписью «Sony», но ее взору предстали лишь банки с вареньем, что девушку весьма удивило.

«Нет, это впопыхах не делается! – подумала она, вылезая из-под кровати. – Не буду пока ничего ему говорить. Сама найду телевизор и сделаю ему сюрприз».

– Долго собираешься, – мягко упрекнул Воронцов, когда Даша вышла во двор.

Ее снова начал одолевать озноб, хотя в телогрейке было совсем не холодно. Темные силуэты хат с черными окнами напоминали ей склепы. Тишина казалась гнетущей. Было настолько темно, что Даша боялась споткнуться и упасть. Воронцов в отличие от нее шел по ночной улочке спокойно и уверенно, будто родился и вырос здесь. Иногда он останавливался и оглядывался, словно желая убедиться, что Даша не потерялась или не сбежала, струсив.

«Наверное, мы идем на луг, – подумала Даша. – Я догадываюсь зачем. Он знает, что преступник всегда возвращается на место преступления…»

Она уже начала рисовать в своем воображении залитый серебристым светом луны луг, и смоляную поверхность реки, и сизый туман, цепляющийся за кусты, и как из этого тумана материализуются две призрачные фигуры: Шурика и его жены. Вот убийцы подходят к реке и смотрят на то место, где лежал труп водителя, и глаза их начинают светиться, губы растягиваются в злобной ухмылке…

Воронцов так резко остановился, что Даша сослепу налетела на него, неловко ткнулась лицом ему между лопаток и на мгновение уловила волнительный запах свежего мужского пота. Он обернулся, опустил ладонь ей на затылок, приблизился губами к ее уху и шепнул:

– Пожалуйста, все делай очень тихо…

Они стояли напротив хаты Васьки Гури. Воронцов кивнул Даше и медленно пошел во двор. «Так вот, оказывается, кого он подозревает!» – подумала Даша и даже расстроилась. Ночная прогулка по лугу вместе с теми кошмарами и ужасами, которые она себе представляла, выглядела куда более привлекательной, нежели слежка за чудаковатым Васькой. Даша медленно пробиралась во двор за следователем и недоумевала. Воронцов приблизился к окну, подставив тусклому свету свое лицо. Не смея говорить даже шепотом, он рукой показал, куда должна была встать Даша, а затем сунул руку под пиджак и вытащил оттуда пистолет. Девушка очень старалась двигаться бесшумно, и если бы могла, пошла бы по воздуху, но необходимости в этом уже не было. Из окна вдруг раздался какой-то щелчок, затем что-то зашипело, засвистело, а после в ночную тишину просочился хриплый голос Василия:

– Я Голубой мяч! Свободные радиолюбители, отзовитесь! Очень нужны резисторы «СП-три», конденсаторы «КТ-один», «ПМ-один» для граммофона шестидесятого года выпуска. Прием!

Тут раздался хлопок, с каким взрываются лампы, затем что-то зашипело, и в воздухе запахло горелой проводкой.

Пытаясь разгадать смысл происходящего, Даша взглянула на Воронцова. Следователь стоял у стены не двигаясь, как мумия, и смотрел прямо в окно. Девушке показалось, что его наполняют сила и праведный гнев, что Юра наблюдает какое-то гнусное деяние, смысл которого она еще не понимала. Ей вдруг стало нестерпимо стыдно за свою торопливость в выводах. «А я подозревала ни в чем не повинных людей, – думала она, нервно покусывая губы. – Вот бы Юра посмеялся надо мной, если бы я предложила ему последить за участковым! Но чем же этот Гуря занимается? Может, разбирает ворованные телевизоры на запчасти и продает их? Но откуда у него радиостанция? И для чего эта конспирация? Можно подумать, что он шпион и работает на иностранную разведку. Голубой мяч… Надо же, какой глупый позывной…»

Даша ждала, что Воронцов вот-вот перейдет к решительным действиям, но тот, отрицательно покачав головой, отвернулся от окна. Прислонившись спиной к стене дома, он смотрел на звезды, и в его позе можно было угадать расслабленность и легкую досаду. «Нет, кажется, этот Васька ни в чем не виноват!» – подумала Даша и окончательно во всем запуталась.

Не пересилив любопытства, она на цыпочках приблизилась к окну и заглянула в узкую щель между рамой и тряпкой. То, что она увидела, было, по крайней мере, странным. Гуря сидел за столом перед дымящимся приемником. Точнее, он полулежал на столе, подложив под голову кулаки. Даша видела лишь его лохматые рыжие волосы, но она поняла, что Васька плачет. Его плечи вздрагивали, он негромко всхлипывал и мычал. Потом он приподнял голову и стал обеими руками тереть свои красные выпуклые глаза, как это делают плачущие дети.

Воронцов вдруг схватил Дашу за руку и потянул за угол дома. Ломая кусты малины и смородины, он нырнул в плотную тень, куда не проникал даже холодный свет луны, и прижал Дашу собою к шершавым бревнам.

– Вы что? – шепотом спросила Даша.

Воронцов прижимал Дашу к бревенчатой стене, и его руки лежали на ее плечах, причем в одной руке он по-прежнему сжимал рукоятку пистолета. Даше тяжело было дышать, но она не сопротивлялась, потому как декорации оставались прежние, сцена еще не была сыграна до конца, а потому у нее не было ни права, ни желания выходить из своей роли. Даже когда Воронцов стал целовать ее, Даша не позволила себе каким-нибудь жестом или словом выразить недоумение, хотя сердце ее замерло в груди от страха и восторга. И эта импровизация продолжалась достаточно долго, и бедная Даша окончательно потеряла голову, ровным счетом не понимая, что ей делать и какие слова говорить.

Воронцов в отличие от Даши о таких мелочах не думал. Он очень нежно целовал свежий ротик девушки, потом перешел на щеки, шею; одна его ладонь, свободная от пистолета, легла девушке на грудь, оттуда скользнула на живот… Даша, привыкшая за время работы на животноводческой ферме к порядку и рутине, совсем перестала понимать Воронцова. Конечно, ей очень нравился экспромт следователя. Мало того, она была на вершине счастья! У нее слабели ноги от охватившего ее трепета. Но вместо того, чтобы расслабиться и получать удовольствие, она вынуждена была думать о том, что может последовать вслед за этими головокружительными поцелуями и как она должна при этом себя вести.

В конце концов она поняла, что не готова к игре «втемную», что не может безоглядно отдать себя милому Воронцову в кустах смородины, растущей под домом американского шпиона Васьки. С усилием отодвинув от себя разгоряченного Воронцова, Даша отдышалась и прошептала:

– А разве… разве мы больше не будем следить за Васькой?

Пользуясь передышкой, она торопливо закинула на плечо бретельку от сарафана и застегнула пуговицы телогрейки. Воронцов почесал затылок стволом пистолета, затем сунул его в кобуру и задал встречный вопрос:

– А нам это надо?

– А я думала… – чрезмерно громко произнесла Даша, но Воронцов тотчас прижал палец к ее губам и посмотрел за угол.

Васька стоял на крыльце с приемником в руках. Вот он медленно сошел с крыльца, повернулся к сараю и, гукнув, с силой швырнул приемник в стену. Раздался удар, деревянный корпус хрустнул, звякнул и грохнулся на землю. Из него тотчас вывалился опутанный проводами динамик.

Гуря пнул его ногой и зашел в дом.

13

Воронцов потянул Дашу за собой. Они прошли по мягким, заросшим сорняками грядкам, перелезли через трухлявую, накренившуюся ограду и вышли на улочку.

– Почему мы ушли? – спросила Даша.

– Потому что уже все ясно, – ответил Воронцов. Он свернул на какую-то тропинку и пошел по теням осин. Даша покорно пошла за ним.

– А что ясно? – допытывалась она.

Он снова куда-то свернул, но, по всей видимости, потерял ориентацию и, махнув рукой, пошел по картофельным грядкам. Даша, крепко сжимая его горячую ладонь, хвостиком волочилась за ним.

– Это он по радиостанции говорил? – снова спросила Даша.

– Можно сказать, что по радиостанции… – нехотя ответил Воронцов, но все же пояснил: – Из обычного приемника сделал передатчик и трепался в эфире с такими же, как и он, балбесами. Делать мужику нечего! Лучше бы дом отремонтировал да дрова на зиму заготовил.

– А куда мы идем?

Воронцов остановился и повернулся к Даше.

– Тебе страшно?

– Нет. Просто…

– Что просто?

– Просто неуютно. Уже поздно.

– Ты права, – кивнул Воронцов и пошел дальше.

Они поднялись к высокому вязу, могучая крона которого закрывала полнеба, оттуда по тропинке зашли в сад. Воронцов отпустил руку Даши и подошел к сеновалу, закрытому сверху косым навесом. Он снял с себя пиджак и протянул его девушке.

– Подержи!

Сам присел, на ощупь нашел деревянную лестницу, поднял ее и приставил к сеновалу.

– Надеюсь, одеяла и подушки уже там, – сказал он и полез наверх.

Даша, задрав голову, смотрела в темноту. Ей на голову сыпались соломинки. Руки дрожали, а зубы выбивали чечетку. «Где это мы? – думала она, глядя по сторонам. – Чей-то сад… А мне что делать? Подниматься или идти домой?.. Господи, какая же я дура! Никогда не знаю, что у мужиков в голове!»

– Ты там не уснула? – донесся сверху голос Воронцова.

– Нет!

– Тогда принеси, пожалуйста, пиджак. Тут, оказывается, вешалка есть.

Она закинула пиджак на плечо и стала подниматься по лестнице. «Хоть бы сказал что-нибудь! – терзалась она. – Может, и не нужна я ему совсем. Поцеловал и разочаровался. Сейчас скажет: спокойной ночи! Накроется одеялом и заснет. А мне уходить или остаться? Как в этом случае должна поступить порядочная девушка?»

Когда она поднялась, мысли ее были растрепаны, как прическа на сильном ветру. Воронцов стоял на коленях, так как навес не позволял ему встать во весь рост, и водил рукой по полкам, прибитым к стропилам.

– Где-то здесь должен быть фонарик, – сказал он. – Ага, вот он!

Пятно света упало на примятую макушку сеновала. Даша увидела две подушки и большое ватное одеяло.

– Повесь, пожалуйста, пиджак! – попросил Воронцов и кивнул на плечики, висящие на гвозде.

Пока она старательно расправляла складки на его пиджаке, Воронцов снял с полки тарелку с бутербродами, два стакана и бутылку с какой-то мутной жидкостью.

«Две подушки! – думала она с ужасом. – А может, он привык на двух спать?»

– Сними телогрейку, – сказал Воронцов.

– Телогрейку? Ага, сейчас…

– И возьми стакан.

Он погасил свет. Теперь она видела лишь темный силуэт Воронцова. «Я совсем не помню его лица!» – подумала она.

– Ты мне очень нравишься, Даша, – сказал Воронцов, наполняя ее стакан.

– И вы мне тоже очень… – пролепетала Даша, сама не своя от страха.

– Очень? – уточнил он.

– Очень, – едва слышно повторила Даша.

– Ты не ошибаешься?

– Да вы что!

С каждым мгновением ей становилось все легче говорить с ним, будто исчезла тайна, которая стояла между ними стеной.

– Тогда выпей… До дна!.. Молодец.

Он поднес к ее губам дольку яблока. Она нечаянно укусила его за палец. Он вскрикнул и повалил ее на подушку.

– Я как вас увидела… – шептала она, и ей было щекотно от его губ. – Как увидела, так у меня в груди сразу огонь… Такое лицо, такие глаза! Красивый!

– Обалдеть можно…

– Что?

– Мне никто не говорил таких слов, Даша.

– А я правду говорю… Ой-ой-ой, ваша кобура мне сейчас сарафан порвет!

– Так к черту ее!

Он сорвал с себя «подтяжки», закинул вместе с кобурой на полку и стал торопливо расстегивать рубашку – наверное, не так быстро, как хотелось, потому что оторванные пуговицы защелкали по балясинам.

– А нас никто не увидит? – прошептала Даша.

– Тебя кто научил кусаться, малыш?

– Никто… Ой, у меня голова закружилась… Мамочка родненькая…

Подол сарафана разошелся по шву и оголил белое колено.

– Ты сползаешь, – прошептал Воронцов.

– Я?.. Правда?.. А за что же тут держаться?.. О господи, сердце б не выпрыгнуло…

– Убери руки. И закрой глаза.

– А откуда вы знаете, что они открыты?

– Блестят. Плачешь, что ли?

– Кто? Я?.. Думала, холодно будет…

По навесу ударило упругое яблоко, скатилось, упало на землю и, звонко лопнув, развалилось надвое.

14

Сидя на корточках, сержант рассматривал глубокие следы протектора, отпечатавшиеся в сырой глине. Затем он выпрямился и, стараясь не слишком вымазать ботинки, пошел вдоль колеи. Он смотрел на следы так, словно это был экран телевизора, по которому шел документальный фильм о произошедшем здесь происшествии.

– Здесь его занесло, – комментировал он, не поднимая головы. – Водитель попытался вывернуть руль влево, но машину потащило к кювету… – Сержант приблизился к краю дороги. – Здесь, по-видимому, он попытался затормозить. Машина пошла по инерции юзом, сползла в кювет и перевернулась…

Инспектор в звании капитана ходил по траве, заведя руки за спину. Он то ли слушал выводы сержанта, то ли думал о чем-то другом. Еще два милиционера измеряли рулеткой пятно, где трава была примята, и рисовали на тетрадном листе схему.

«УАЗ», в котором местный житель деревни Пашково обнаружил труп человека, исчез. От него остались лишь следы протекторов на дороге да примятая трава.

С каждой минутой капитан становился мрачнее тучи. Мало того, что он сумел пробиться к месту происшествия лишь к исходу дня, за что начальство по головке не погладит. Теперь придется проводить весь комплекс оперативно-розыскных мероприятий, а это, как говорят в народе, «головняк» и «геморрой». Переживания капитана усугубляло то, что он никак не мог понять, что же здесь, среди пустынных полей, произошло. Где был водитель машины, в то время как старик затаскивал погибшего пассажира на телегу? Почему в одежде трупа не оказалось никаких документов и одежда была мокрой, хоть выжимай?

Пытаясь вычистить ботинки о сырую траву, к капитану подошел сержант.

– Там, – показал он пальцем на дорогу, – следы снова появляются. Идут вверх по склону, а на дороге уже перекрывают двойную колею от грузового «ЗИЛа». Похоже, что здесь «УАЗ» сначала поставили на колеса, а затем на буксире вытащили на дорогу.

– Что надо сделать… – сказал капитан, глядя на дорогу. – Что надо сделать в первую очередь. Проверить подвижной состав в гаражах и парках станций «Скорой помощи». Во-вторых, проверить в организациях путевые документы… Ты записывай, записывай!

Сержант вынул из кармана потрепанный блокнот и ручку.

– И выставить посты на въезде в город, – добавил капитан. – Хотя, конечно, с постами мы уже опоздали.

Он в сердцах сплюнул. О какой оперативной работе можно было говорить, когда половина дорог в районе были грунтовыми! Дождь пройдет – и элементарная задача становилась невыполнимой. Двадцать первый век наступил, а самым надежным видом транспорта в этих убогих деревнях по-прежнему оставался гужевой.

– Поехали! – сказал он, подписав схему ДТП, и первым направился к серой милицейской машине, севшей в грязь по самое днище.

15

Петух хлопал крыльями и горланил изо всех сил, но никто из его сородичей не откликался, во всяком случае не было слышно. Вскочил на жердь, вытянул шею и крикнул еще раз. Потом склонил голову набок, прислушиваясь, и его покрытый боевыми шрамами гребешок свесился, словно клоунский колпак. Деревенская улица была наполнена мычанием коров и звонкими щелчками хлыста. По улице гнали стадо, и над дорогой, уже начавшей подсыхать, поднималась пыль.

А в саду Шурика было свежо и чисто. Смоченные росой яблоки источали острый аромат. Картофельные грядки расцвели фиолетовыми цветками. Лучи солнца пробивались через листву, разливались желтыми пятнами по веткам, стволам, тропинке, путались в паутине под навесом сеновала и играли на закрытых веках Воронцова.

Даша держала яблоко за черенок и медленно водила им по его губам. Воронцов делал вид, что спит, но губы его предательски растягивались в улыбке. Наконец он попытался впиться зубами в яблоко. Даша взвизгнула, отдернула руку, но Воронцов схватил ее за плечи, опрокинул на спину и тотчас оказался над ней. Он начал рычать и тыкаться губами в ее грудь и живот. Даша смеялась, пищала от страха и щекотки и крутила ногами «велосипед». Наконец она зацепила свисающую с полки «сбрую», кобура немедленно свалилась, и пистолет стукнулся рукояткой о темечко Воронцова.

– Я люблю тебя, – прошептала Даша, глядя на сморщенное от боли лицо Воронцова. – Я тебя люблю… Тебя я люблю… Люблю тебя я… Ой! А у тебя гусеница на плече!

Воронцов взревел, подпрыгнул и принялся хлопать себя по плечам. Даша зашлась в смехе:

– Я пошутила!

– Ах, пошутила?! Тогда берегись!

Он стиснул девушку в объятиях, и она притихла. Через несколько минут полной тишины она отвернула лицо, глубоко вздохнула и сказала:

– Мне воздуха не хватает.

– А ты дыши через нос, – посоветовал Воронцов. Он вытащил из кобуры «макаров», отсоединил обойму, посмотрел на ряд золотистых патронов и снова загнал обойму в рукоятку.

– В тебя когда-нибудь стреляли? – спросила Даша, завороженно глядя на пистолет.

– А как же, – ответил Воронцов и, вытянув руку с «макаровым» в сторону старой груши, прищурил глаз.

– Страшно?

– Сначала не очень, – ответил Воронцов, пряча оружие в кобуру. – А потом, когда подумаешь, что в это время вполне уже мог лежать в морге, нехорошо становится.

Даша села, скрестив ноги по-турецки. В ее глазах разгорался интерес.

– А расскажи про какое-нибудь дело.

– Про какое дело?

– Про самое страшное, – ответила Даша и, широко раскрыв глаза, оскалила зубы. – Про вампиров, маньяков и ходячих покойников.

– С ходячими покойниками не сталкивался, – серьезно ответил Воронцов, застегивая рубашку.

– Тогда про маньяков.

– А что ты хочешь узнать про маньяков?

– Мне интересно, как ты шел по следам преступника, как собирал хлебные крошки в столовой, исследовал окурки в парламенте, находил пятна крови на платье балерины, а потом срывал маску с маньяка, который притворялся милиционером!

Последнее слово у нее вырвалось помимо ее воли, и Даша даже язык прикусила. Воронцов усмехнулся и закинул лямку «сбруи» на плечо.

– А почему милиционером? – спросил он.

– Так, к слову пришлось.

– Рассказывать об этом долго и неинтересно, – произнес Воронцов.

Даша вскочила на колени и принялась приглаживать взъерошенные волосы Воронцова. Она пытливо заглядывала ему в глаза.

– А как ты думаешь, у меня есть способности? Я могла бы стать следователем, как ты?

– Следователем? – переспросил Воронцов и с сомнением покачал головой. – А зачем тебе быть следователем? Ты хочешь так же топтать навоз да ползать в темноте по кустам? Нет, не надо, милая моя. Ты добрый и светлый человек. Лучше общайся с телятами. Они нежные и смешные. Так ведь, малыш?

Именно такой Воронцов, печальный, романтический и по-рыцарски благородный, сводил Дашу с ума. Не сдержав любовного порыва, она прижала голову Воронцова к своей груди.

– Бедненький! – воскликнула она, покрывая поцелуями лицо следователя. – Мне тебя жалко! Ты себя сжигаешь, растрачиваешь, и ради чего?

Она уже была готова рассказать ему про жену участкового, которую тайно навещал водитель Валера, но вовремя спохватилась. Воронцова это неожиданное признание могло обидеть. Вдруг он спросит: «А почему ты мне лгала, когда я просил тебя рассказать все, что знаешь?» И между ними встанет стена недоверия. И светлая, чистая любовь будет оплевана.

– Я тебе помогу, – прошептала она, едва сдерживая слезы. – Обязательно помогу. У меня интуиция… Честное слово! Я сама не могу объяснить этого, но во мне такое чувство, словно бог ведет меня по правильному пути и я знаю, кто убийца.

– Как ты мне поможешь? – сожалея, произнес Воронцов и снял с плечиков пиджак.

– Я найду убийцу! – повторила Даша. – И принесу доказательства!

Воронцов рассмеялся:

– Милая! Пожалуйста, не надо нести мне доказательства! Не отбирай у меня мой хлеб. Я сам найду убийцу. Не сегодня, так завтра.

– Голубчик! Родненький! – взмолилась Даша и нежно коснулась рукой его губ, чтобы он не говорил, а дал высказаться ей. – Ради тебя! Мне так хочется помочь тебе! У меня получится! Сам потом мне спасибо скажешь!

Воронцов взглянул на Дашу с настороженным вниманием.

– Ты уверена в этом?

– Уверена!

– Может, ты уже кого-то подозреваешь?

Даша не выдержала его пытливого взгляда и опустила глаза.

– Нет, – солгала она. – Я только… я еще только чувствую, что разгадка где-то рядом… Сердце подскажет!

– Что ж, – улыбнулся Воронцов, – сердце – это хороший советчик. Только перед тем, как начнешь отлавливать преступника, не забудь зашить сарафан.

– Ой! – ахнула Даша и всплеснула руками. – Я совсем забыла! Где же мне взять иголку с ниткой?

– Попросим у хозяйки, – ответил Воронцов и стал спускаться по лестнице.

– А кто хозяйка в этом прекрасном саду?

– Проня, жена участкового, – ответил Воронцов и уже снизу крикнул: – Эй! Ты там не уснула?

16

Это была крепкая на вид женщина с не подходящим для ее комплекции тоненьким пронзительным голосом. Она говорила громко, протягивая, словно оперная певица, звуки А и О.

– Проходьте, проходьте в хату!

Участковый с голой грудью, почесывая под мышками, ходил из угла в угол по сеням и что-то искал. Похоже, он только что проснулся, и вид у него был такой, будто он пьянствовал всю ночь напролет. Наконец он нашел ковшик, зачерпнул воды из ведра и жадно выпил.

– Проходите, Юрий Васильевич! – сказал он, хотя Воронцов уже стоял посреди большой комнаты, рассматривая фотографии и иконки.

Даша, сидя за столом, не сводила глаз с хозяйки. Девушка не очень-то старалась скрыть свои эмоции, и взгляд ее говорил: «Все-то я про вас знаю, тетенька! И можете не заговаривать нам зубы!»

– А это наш средний хлопец! – представила она сына, который, стыдясь гостей, тотчас выскочил во двор. – Витька его зовут. Он ще вучится. У сядьмом. А потом, у нас ще ж младший. Володька. Он щас на току. Ну, Володька немножко судьбою обижен. Косноязыч. Вже правильно слова не скажет. И понимает, и читку вникает, а язык плохо работает… Горячее уже нести?

– А старший ваш где? – спросила Даша, не спуская глаз с женщины.

– В армии! – сокрушенно покачала она головой. – У танковых войсках!

– Ничего, там его научат родину любить, – вмешался в разговор Воронцов и, сдвинув в сторону занавеску, отделяющую печь и большую кровать, заглянул за нее.

– Холодец неси! – сказал участковый жене и с тяжелым сопением опустился на диван рядом с Дашей. – Холодец будете, Юрий Васильевич? Это как бы окрошка на щавелевом отваре.

– Только чай, – ответил Воронцов.

– Тогда, может, по пятьдесят грамм?

– Ты, Шурик, на меня не смотри, – усмехнулся Воронцов. – Себе наливай. Тебе, по-моему, не помешает.

– И бутылку тащи! – крикнул жене участковый.

Едва хозяйка вышла, Даша вскочила из-за стола.

– А я пока кроликов посмотрю, ладно? – неизвестно у кого спросила она и вышла из комнаты.

Разминувшись в сенях с хозяйкой, которая доставала из какого-то тайного закутка бутылку, Даша выскочила на крыльцо, спустилась во двор и подошла к клетке с кроликами. Она опустилась на корточки, делая вид, что разглядывает ушастых зверьков, а сама искоса посмотрела по сторонам. Нет, этот двор был слишком узкий и тесный для того, чтобы здесь мог уместиться «КамАЗ». Но, может быть, с другой стороны дома есть более широкая площадка?

Убедившись, что вокруг никого нет, она прошла через калитку в огород, перепрыгнула через помидорные грядки и свернула за угол дома.

Там ее ждало разочарование. За домом не было ни большой, ни маленькой площадки. Перед забором тянулся ряд растрепанного малинника, в котором не то что машину – велосипед трудно было поставить.

Даша пошла обратно, думая о том, что для очистки совести надо поискать телевизоры в той хате, где ее поселил участковый. Едва она зашла за угол, как нос к носу столкнулась с Воронцовым.

– Ой! – вскрикнула Даша. – Я чуть разрыв сердца не получила!

– Что ты здесь делала? – спросил Воронцов, насмешливо глядя в глаза девушки.

– Я? Ничего… Посмотрела, много ли малины поспело.

– А может быть, ты искала преступника?

Лицо Даши стало неудержимо краснеть. Понимая, что правду утаить уже невозможно, а новая ложь будет еще более откровенной, она схватила Воронцова за руку и, будто вымаливая у него прощения, пролепетала:

– Юрочка, я хотела тебе помочь, я думала, что все смогу сделать сама, и поэтому ничего пока тебе не говорила…

Воронцов шевельнул бровями, взял девушку за плечо и подвел к стене дома.

– Ну-ка выкладывай! – не спуская с нее глаз, произнес он. – Что ты хотела сделать сама?

– Понимаешь, когда я еще ехала с этим водителем, он рассказал мне, что на ночлег всегда останавливается у одной женщины…

Тут ее перебил взволнованный голос участкового, доносящийся со двора:

– Юрий Васильевич! Где вы? Юрий Васильевич!

– Что там еще стряслось? – произнес Воронцов, вскинув голову. – Ладно, потом доскажешь… Пошли!

«Фокус не удался!» – сконфуженно подумала Даша, глядя на удаляющегося Воронцова. Ей было нестерпимо стыдно, что она попалась на лжи. Теперь от Юры уже ничего не скроешь и никаких сюрпризов ему не сделаешь. Был единственный шанс приподнять себя в его глазах, да и тот испарился… Даша тяжело вздохнула, машинально провела ладонями по груди и талии, словно желая убедиться, что у нее зато неплохая фигурка, а это, между прочим, тоже немалое достоинство. Когда она вышла во двор, то увидела, что у ворот, прижимая руки к груди, стоит медик Довбня. Ноги его почему-то были до колен выпачканы в грязи, под глазами темнели круги, и лицо отливало болезненной желтизной.

– Что?! Что случилось?! Где заключение экспертизы?! – громко спрашивал его Воронцов, но в его голосе скорее угадывался сдержанный смех, нежели злость.

Медик тряс головой, раскрывал рот, пожимал плечами и все никак не мог родить первое слово. Участковый в отличие от Воронцова был мрачным как туча, несмотря на то что он успел поправить здоровье и его лицо озарял хмельной румянец.

– Нету заключения! – вымолвил наконец медик. – Труп украли! Ликвидировали самую главную улику…

Участковый, который, по-видимому, уже слышал от медика эту ужасную новость, нахмурился еще больше и махнул на своих сынов, с любопытством высунувшихся из окна:

– А ну, лопоухие, быстро спрятались!

– Что значит украли? – не понял Воронцов.

Хватая ртом воздух, медик стал путано рассказывать о тех злоключениях, какие выпали на его долю за прошедшие сутки. Он подробно остановился на том, как тащил на себе раненого водителя до ближайшей аптеки, и детально описал синий трактор с коричневым кузовом.

– Бред какой-то, – пожал плечами Воронцов и мельком взглянул на Дашу, словно хотел убедиться, что рассказ медика и ей тоже кажется бредом. – А где ты болтался всю ночь?

– Заблудился малость, – комплексуя, признался Довбня и тотчас обрушил весь свой гнев на объективные обстоятельства: – На дорогах ни указателей, ни табличек! Все деревни как две капли воды! Света в домах нет, людей нет, спросить не у кого, а грязи по горло! Сначала я забрел в какое-то Шаулено, потом в Курманово…

Но Воронцов уже не слушал медика. Хотя лицо его оставалось спокойным, Даша догадалась, какие чувства бурлят в душе у ее любимого.

– В деревне у кого-нибудь есть трактор с кузовом? – спросил он у участкового.

– Да, – кивнул Шурик и стал застегивать галстук на воротнике форменной рубашки. – Именно такой: синий, с коричневым кузовом. А хозяин его – один шибко шустрый хлопец. Микола Хамарин. – И добавил сквозь зубы: – Бизнесмен хренов!

– Идем! – нетерпеливо потребовал Воронцов.

Даша решительно, как доброволец, шагнула вперед, уверенная в том, что Воронцов приглашает и ее тоже. Но следователь отчужденно взглянул на девушку и коротко сказал:

– Ты останешься.

– А-а… – протянула Даша, но не нашла подходящих слов и осталась стоять с открытым ртом.

«Вот и все!» – подумала она, провожая взглядом Воронцова. Она сама толком не поняла, что имела в виду под словом «все», но ей стало грустно. Юра, милый, любимый, родной, уже не принадлежал ей. Он погрузился в работу, все его мысли были заняты преступником, и вряд ли в его светлой голове осталось местечко для нее. Даша с трудом верила в то, что еще сегодня утром они были вдвоем, и он полностью принадлежал только ей одной, и никто не мешал их счастливому единению… Даша вздохнула, подавляя острое желание пустить слезу, и с понурой головой побрела в хату, где на столе остывала картошка.

17

– Не знаю, кто ему из родственников помог, но вот уже, считай, год, как он купил этот трактор, – рассказывал участковый, вынужденный все время оборачиваться, чтобы идущие за ним следователь и медик все правильно услышали. – Женился недавно, но детей пока нет. Сначала работал в совхозе, возил то навоз, то зерно, а потом занялся бизнесом, итить его!

– А что за бизнес? – спросил Воронцов, закуривая на ходу.

– В нашем сельмаге ведь шаром покати! А если хорошо прольет, то, считай, неделями даже хлеба не видим, не говоря уж про колбасу или йогурт какой. А этот шустряк на своем тракторе в любой дождь может в город проехать, ему грязь нипочем. Вот он и смекнул, на чем можно деньги делать. И стал оттуда продукты возить, а здесь продавать. И сыр, и колбасу, и водку, и консервы. Считай, все, чего душа пожелает. Продавал, естественно, дороже, чем покупал. Хибарку какую-то сколотил, витрину сделал. Народ к нему даже из Глазова и Курманова за продуктами ходит, особенно за водкой…

– Спекулянт, – вставил Довбня. – А водка у него почем?

– Каюсь, Юрий Васильевич, – проигнорировав вопрос медика, продолжал Шурик. – Я сквозь пальцы смотрел на эти его штучки. Конечно, у него ни лицензии, ни разрешения, ничего. Но разве я думал, что алчность доведет его, считай, до преступления!

– Где он берет продукты? – спросил Воронцов.

– С оптовиками сговорился. Они ему заранее подбирают все самое дешевое. А он только приедет, заберет, рассчитается и уедет. Все организованно, как в армии.

– Тем Миколе хуже, – ответил Воронцов. – А его жена, разумеется, стоит за прилавком?

– Нет, – покрутил головой Шурик. – Жену я давно не видел. По-моему, она в больнице.

Они прошли мимо старой, полуразрушенной церкви, кроваво-красной от оголенного кирпича, с кирпичным куполом, на котором свили гнездо аисты, с пучками травы и даже хилой березкой, выросшими прямо на стенах, и спустились к мосту.

– Плохо, Шурик, что ты смотрел на это сквозь пальцы, – задумчиво сказал Воронцов. – Очень плохо…

– Лишь бы он не расчленил труп, – со слабой надеждой сказал Довбня. – Или, не дай бог, не сжег. А то уже никакую экспертизу не проведешь.

Воронцов промолчал, лишь качнул головой, словно хотел отогнать дурные мысли. Участковый вздохнул и пробормотал: «Ну, Микола! Ну, Микола! Сукин сын! Доигрался-таки!»

Они взошли на пригорок, который местные называли могильником, и приблизились к забору из крепкого крашеного штакетника, к которому проволокой была прикручена фанерка с надписью «МАГАЗИН. КРУГЛОСУТОЧНО». За стволами яблонь и вишен можно было разглядеть колесный трактор с металлическим кузовом.

– Этот? – тихо спросил Воронцов у медика.

– Он, – без колебаний ответил Довбня. – Вот же сволочь! Мы ему машем руками, а он – газку! Лишь бы, гад, не растворил труп в извести или, чего доброго, не провернул его через мясорубку…

– Да заткнись же ты! – попросил его Воронцов и спросил у Шурика: – Оружия за ним никакого не числится? Охотничьего ружьишка или пневматики?

– Не замечал, – ответил участковый и, чувствуя свою косвенную вину, предложил: – Давайте-ка, Юрий Васильевич, я первым пойду.

– Успокойся, – осадил участкового Воронцов и вытащил из кобуры пистолет. – Возьми под контроль левое окно, а ты (он взглянул на медика) правое. Я вхожу в дом, а вы ждете, пока не позову.

– Ради бога, Юрий Васильевич, будьте осторожны, – заволновался участковый. – Если он уже раз на убийство пошел, то второй раз убьет не задумываясь.

– А ты что предлагаешь? – усмехнулся Воронцов. – Отправить нашего эскулапа в город за спецназом? Чтобы потом мы его самого разыскивали где-то в полях между Шауленом и Курмановом?

Он зашел во двор без колебаний и быстро, как к себе домой, будто в комнате надрывался телефон и поднять трубку было некому. Пригибаясь, чтобы не сшибать лбом тяжелые, полные сока яблоки, он подошел к трактору, вскочил на переднее колесо с налипшими на него комьями глины и заглянул в пустой кузов.

Тем временем Довбня и участковый, ломая кусты по своим направлениям, бежали к дому. Шурику было тяжело, ему не хватало воздуха, пот капал с его лица, а фуражка все время съезжала набок. «Эх, Микола, Микола, – переживал он. – Испортил ты себе всю жизнь! Мало, что торгашом стал, так еще и человека ради телевизоров убил!»

Довбня в эти напряженные мгновения был озабочен трупом. Он беспокоился о нем, словно об угнанной дорогой машине, и, как это часто бывает, готов был простить Миколе его злодейство, если он только не провернет покойника через мясорубку.

Тропинку, ведущую к крыльцу, перегораживал помятый грузовой контейнер, поставленный на торец. На стороне, обращенной к Воронцову, было прорезано большое окно, и за стеклом, на полках, демонстрировали себя разноцветные упаковки. Крупы, сахар, соль, спички, масло… Под каждой упаковкой – ценник, сделанный из листочков старого перекидного календаря. На стене контейнера приклеен лист бумаги, на котором было написано: «Господа сельчане! Что привезти?», а ниже господа сельчане корявыми буквами составили список пожеланий: «1. Жамки. 2. Сялёдку. 3. Гвоздей соточку. 4. Сордельки. 5. Лекарство от давленья. 6. Горялку подешевше…»

Воронцов обошел контейнер. Тяжелая металлическая дверь с запорами была раскрыта. Рослый парень лет двадцати семи, в подвернутых резиновых сапогах, потертых джинсах с широким офицерским ремнем да в тельняшке склонился над картонной коробкой, вытаскивая оттуда банки с тушенкой. Он стоял к следователю спиной и его не видел. Ничего не объясняя, Воронцов схватил парня за плечо, рванул на себя, разворачивая, затем толкнул на дверь и тотчас приставил к его щеке пистолет.

Микола здорово испугался, это было хорошо видно по его побелевшему лицу.

– Уголовный розыск, – наслаждаясь эффектом, представился Воронцов и улыбнулся. – Следователь прокуратуры Воронцов.

Парень с ужасом косился то на пистолет, то на лицо Воронцова. Появление вооруженного и очень агрессивного человека было для него настолько неожиданным, что он даже не пытался выяснить, в чем должен признаться.

– Ты Хамарин? – уточнил Воронцов.

Парень кивнул.

– Тогда руки за голову и пошел в дом.

Микола с трудом повернулся к следователю спиной, словно его тело вдруг одеревенело. Старательно прижимая ладони к затылку, словно это могло уберечь его от нечаянной пули, он поплелся к крыльцу. На первой ступеньке он споткнулся и упал. Пока поднимался на ноги, Воронцов свистнул участковому и медику.

Дом Миколы был еще молодым и крепким. Внутри пахло свежей краской, по полу были разложены тростниковые дорожки, в проемах между комнатами вместо дверей колыхались желтые шторки.

Воронцов поднял палец над головой и будто нарисовал им круг. Довбня понял смысл этого жеста быстрее участкового и тотчас кинулся осматривать комнаты. Он очень надеялся, что вот-вот труп будет найден и скандал удастся замять. Участковый, чтобы не наступать медику на пятки, вышел во двор, но так как хозяйство у Хамарина было совсем еще слабенькое и осматривать было нечего, быстро вернулся в хату.

– Ничего, – сказал он Воронцову.

Воронцов толкнул Миколу в самую большую комнату, где стоял непрактичный для деревни сервант, заставленный стеклянными рюмками и салатницами из дешевого хрусталя, диван с креслами и каркас детской кроватки без постели и матраца, похожий на большую птичью клетку. На стене рядом висела желтая бархатная скатерть с бахромой, на которой были изображены прыгающие олени.

– Садись, – сказал Воронцов Миколе, кивнув на кресло.

Микола, погруженный в хаос своих мыслей, не понял, что от него требуется, и участковому пришлось хлопнуть его по плечу. Микола, голова которого была наполнена бог весть какими мыслями, предпочел бы стоять, чем сидеть, так как колени его сразу стали подскакивать, как моторные цилиндры. Тщетно он пытался их успокоить, соединив вместе и опустив на них ладони.

Воронцов, не мудрствуя лукаво, вел себя так, как привык, пользуясь отработанными и зарекомендовавшими себя методами. Он принялся расхаживать по комнате, выдерживая паузу, необходимую для того, чтобы задержанный успел вспомнить все свои малые и великие грехи, совершенные за прожитую жизнь. Тут, отдернув занавеску, словно конферансье, зашел Довбня с кислым лицом и отрицательно покачал головой.

– Где ты был вчера днем? – спросил Воронцов Миколу.

– Днем? – писклявым голосом переспросил Микола: напряженные из-за тяжелых размышлений голосовые связки неожиданно дали петуха.

– Да, днем. Перечисляй по часам – где был, что делал.

Спокойный, даже доброжелательный тон следователя немного успокоил Миколу. Беспрестанно поглядывая на участкового – свой как-никак, упрягинский! – он проговорил:

– В одиннадцать я в городе был, в больнице. Потом на рынок заехал, а оттуда уже домой.

– Что ты делал в больнице? – спросил Воронцов.

– Жену навещал. Она у меня на сохранении лежит. Я ей лекарства отвез.

– А на рынке?

– Затоварился.

– Продал что-нибудь?

– Да что я продать могу? У меня на продажу нет ничего, – более твердым голосом ответил Микола и даже усмехнулся, словно иронизируя по поводу своей бедности.

– Что ж ты, до города порожняком ехал? Даже мешка картошки или яблок не прихватил?

– Порожняком, – кивнул Микола. – Картошки у меня самого мало. А яблоки… Какие в этом году яблоки?

Воронцов остановился посреди комнаты, рассматривая свисающую с люстры липкую ленту, покрытую неподвижными мухами.

– Значит, ты затоварился и поехал в Упрягино? – уточнил он.

Микола начал ерзать, раскачиваться из стороны в сторону, словно у него вдруг нестерпимо заболел живот. Лицо его выражало муки продвижения к правде. Воронцов догадался, что Микола созрел и готов «расколоться». Помогая ему в этих тяжких родах, Воронцов повернулся к нему лицом, широко расставил ноги и сунул руки в карманы брюк. Его фигура выражала волю и справедливость.

– Так что ты хочешь сказать?

– Товарищ следователь! – наконец прорвало у Миколы. – Я вам скажу правду! Ну, сколько я этого товара набрал? Коробку шпротов, сто плавленых сырков, двадцать пять бутылок водки да десяток пачек порошковых супов. Все остальное подорожало, я даже брать не стал. Ну, возьмут у меня все, что привез. Сколько мне того навара останется? Копейки! Я и так самую малость в цены добавляю. Чтоб только на бензин хватило да на лекарства. На прошлой неделе жене двенадцать рецептов выписали! Где мне такие деньги взять? Вот что у меня есть… Вот вся наличка, мамой клянусь!

С этими словами он вскочил на ноги, сунул руки в тесные карманы и стал вытаскивать мятые мелкие купюры. Зажав их в кулаке, он протянул руку Воронцову.

– Забирайте! Забирайте! – громко крикнул он, начиная терять самообладание и скатываться в истерику. – Продукты можете забрать! Все забирайте…

Его голос задрожал, глаза заблестели. Воронцов вдруг быстро шагнул к Миколе, крепко сжал его руку с купюрами и влепил ему пощечину. От толчка Микола сел в кресло, растерянно хлопая полными слез глазами.

– Эти поганые деньги, – произнес Воронцов, склонившись почти к самому лицу Миколы, – ты будешь предлагать уркам в камере, чтобы они пореже окунали твою харю в парашу. Понял?

Реакция Воронцова была столь неожиданно грубой и жесткой, что не только Микола, но даже участковый и Довбня притихли и потупили очи, будто тоже были в чем-то виноваты.

– Ты что думаешь? – продолжал объясняться Воронцов. – Следователь из областной прокуратуры приехал в эту загаженную деревню ради твоего вшивого бизнеса? Ради твоих шпротов и супов?

Было видно, что Микола утратил способность что-либо понимать. Это было видно участковому и медику, но только не Воронцову.

– Труп где? – разделив слова долгой паузой, спросил Воронцов.

– Ка… какой труп? – заикаясь, переспросил Микола.

Воронцов выпрямился, шумно, через нос, вздохнул и снова принялся расхаживать по комнате.

– Что с женой? – неожиданно поменял он тему.

– На сохранении она, – пролепетал Микола. – Несовместимость крови… Лекарств в больнице нет, сказали, чтоб сам доставал. Вот я и зарабатываю как могу. Каждый день туда мотаюсь. То прогестерон привожу, то туринал…

– И ты хочешь меня убедить, – тихо процедил Воронцов, и лицо его вдруг расслабилось, – что, продавая порошковые супы нищим бабкам, ты зарабатываешь деньги на дорогие лекарства?

– Не только супы… – начал было объяснять Микола, но Воронцов его тотчас оборвал.

– Руки! – потребовал он и полез в задний карман брюк. – Руки покажи!

Микола, еще не успев понять, что сейчас произойдет, протянул следователю руки, но довольно неуверенно, ибо опасался вторично оскорбить его этим движением. Но Воронцов ничуть не оскорбился и натренированно защелкнул на его запястьях никелированные наручники.

– Теперь слушай меня, – быстро заговорил он, тяжело опираясь о плечо Миколы, будто у него вдруг потемнело в глазах или закружилась голова. – Наш дальнейший разговор должен быть очень коротким. Я предлагаю тебе два варианта. Первый: ты сейчас рассказываешь под протокол о том, как убил дальнобойщика и похитил из фургона телевизоры, которые затем отвез в город и продал оптовикам. Затем даешь мне подписку о невыезде, я снимаю с тебя наручники, и ты продолжаешь спокойно торговать до вызова в прокуратуру.

Казалось, глаза Миколы сейчас вылезут из орбит. Он даже начал привставать от изумления, но Воронцов надавил ему на плечо, возвращая в кресло.

– И второй вариант: ты продолжаешь упираться и не признаешься в убийстве. В этом случае я предъявляю тебе обвинение в незаконном предпринимательстве, совершенном организованной группой, гарантирую тебе пять лет тюрьмы и немедленно отправляю в следственный изолятор.

– Товарищ следователь… Товарищ следователь, – забормотал Микола, до боли сжимая руки, закованные в металл, – это какое-то недоразумение. Я никого не убивал, клянусь вам! Какие телевизоры? Я даже не понимаю, о чем речь!

– Не понимаешь? – усмехнулся Воронцов и покачал головой, словно был строгим учителем и отчитывал нерадивого школьника за мелкую ложь. – Не надо, золотце! Не надо лгать! Никто, кроме тебя, не мог вывезти по раскисшей дороге, где застревают даже грузовики, двести телевизоров!

– Какие телевизоры?! – взвыл от бессилия Микола и, уронив голову на колени, навзрыд заплакал. – Я не понимаю… не понимаю, что вы от меня хотите! Я никого не убивал! Ну почему я должен признаваться в этом?

– Мне очень жаль твою жену, – сочувствующе произнес Воронцов. – Не думаю, что ей кто-нибудь сможет помочь лекарствами… Участковый! – крикнул он, не оглядываясь. – Ищите тракториста и отправляйте подозреваемого в следственный изолятор! Я пишу постановление об аресте.

– Товарищ следователь! Товарищ следователь!.. – заголосил Микола.

– Разговор окончен! – оборвал его Воронцов и, сев за стол, вынул из кармана авторучку.

– Юрий Васильевич! – негромко позвал его участковый. Он зачем-то надвинул козырек фуражки на самые глаза. На его лице лежала тень. – Можно вас на два слова?

Участковый и Довбня стояли на крыльце. Медик часто затягивался сигаретой.

– Ну? – спросил Воронцов.

– Юрий Васильевич! – начал милиционер, избегая смотреть следователю в глаза. – Сердцем чую – не убивал Микола. Зря вы на него. Если б он на своем тракторе на луг ездил, то обязательно бы колея осталась.

– Что ж ты к своему сердцу только сейчас прислушался? – спросил Воронцов и перевел вопросительный взгляд на Довбню. – Кто всю эту кашу заварил? А?

– Знаешь, – произнес Довбня, покусывая губы и вращая глазами во все стороны, – навряд ли это он труп спер.

– А ты утверждал, что он.

– Сказать-то сказал. Да вот теперь думаю: покойничек килограмм на девяносто тянул. Как же этот худозадый бизнесмен смог один закинуть его в такой высокий кузов?

– Кто же в таком случае уволок труп? Или он сам на кладбище уполз?

Медик пожал плечами.

– Вот тебе урок: нельзя зря языком трепать, – менторским тоном сказал Воронцов, но развивать тему не стал. Вынул из кармана маленький ключ и кинул его на ладонь участкового. – Наручники с Хамарина можешь снять. И немедленно проводи дознание по факту незаконного предпринимательства. По полной программе и в соответствии с законом. Задача ясна?

Участковый хмурился и смотрел на ключ, лежащий у него на ладони, как на нож, предназначенный для совершения харакири.

– Юрий Васильевич, – взмолился он. – Да черт с ним, с этим Хамариным! Ничего особенного он же не натворил! Какое это предпринимательство? Считай, мелкая спекуляция. С него даже штрафа не возьмешь. К тому же больная жена…

Воронцов стиснул зубы так, что напряглись челюстные мышцы.

– Поручения следователя для дознавателя являются обязательными, – процедил он. – Еще раз повторяю: ты обязан провести дознание по факту незаконного предпринимательства, совершенного организованной группой. Если ты забыл, что это такое, то напоминаю: сначала допросишь Хамарина, потом свидетелей, затем произведешь обыск и выемку, возьмешь подписку о невыезде…

– Я все знаю, – перебил участковый.

Воронцов неожиданно улыбнулся, словно предлагал завершить этот неприятный разговор в официальном тоне. Он протянул руку и поправил перекосившуюся звездочку на погоне участкового.

– Запомни, Шурик, – доброжелательно сказал Воронцов. – Бедность не может являться оправданием для нарушения закона. И больная жена, кстати, тоже.

Повернувшись, он быстро пошел со двора, всем своим видом показывая, что очень недоволен своими помощниками.

18

Даше хотелось петь и танцевать. Она ходила по саду участкового, гладила стволы яблонь и груш, приседала перед фиалками, вдыхая крепкий аромат, срывала ягоды – то смородину, то малину, и с ее лица не сходило выражение беспредельного счастья. Она вспоминала минувшую ночь, тихий шепот Воронцова, его нежные прикосновения и его жаркие поцелуи, и казалось Даше, что цвет ее жизни, прежде серый, вдруг изменился на солнечно-желтый.

«Какой он хороший! – думала она, пьяная от воспоминаний и чувств. – Какой добрый и внимательный!» Она останавливалась, закрывала глаза и слушала его голос, всплывающий в ее памяти. Он шептал: «Я люблю тебя, малыш… У меня хватало в жизни женщин, но я все равно оставался одиноким и несчастным. А ты мне как родная. Мне кажется, я знаю тебя уже много лет…» Даша по нескольку раз мысленно повторяла ту или иную фразу, прислушивалась, как она звучит, докапывалась до ее глубинного смысла, и ей казалось, что слова Воронцова перекатываются по ее ладони подобно чудесным бриллиантам, играют всеми гранями.

Даша подошла к сеновалу, остановилась в нескольких шагах и стала рассматривать его так, словно это был некий шедевр искусства. «Как странно! – думала она. – Ночью стог казался огромным, высоким, как гора!»

Ей даже стало страшно от той мимолетной мысли, что минувшая сказочная ночь – всего лишь плод ее бурной фантазии. Даша подошла к лестнице, взобралась наверх и провела рукой под навесом… Нет, все было, все было! Вот стакан, вот бутылка с самогонкой, вот фонарик – «батарейка», как назвала бы его бабуля… Даша взяла его и посмотрела на круглое мутное стеклышко, похожее на глаз. «Ну что, дружище? Все видел?»

Она легла на спину, закрыла глаза и принялась мечтать. Мечтать Даша любила и, возможно, предавалась этому безгрешному занятию излишне часто. И Даша увидела будущее. И там был уютный теплый дом, за темными окнами тихо кружились снежинки и светились огни соседних домов. Она, обложившись учебниками, сидит за круглым столом под лампой и пишет курсовую работу. А Юра, в домашних тапочках, в кухонном фартуке, неслышно подходит, склоняется над ней и шепчет: «Я всегда говорил, что у тебя есть способности. Вот только «пулегильзотека» пишется слитно, а «оперативно-розыскной» через черточку». Она закрывает тетрадь, встает и обнимает его. Уже хорошо заметный округлившийся животик совсем не мешает ей. «Я приготовил ужин, милая, – говорит Юра. – Холодец на щавелевом отваре и блинчики…»

Тут она услышала его голос, тут же перевернулась на бок и съехала с сена ногами вниз. Она побежала во двор напрямик, прыгая через картофельные грядки и стряхивая с себя налипшие сухие травинки.

Воронцов стоял посреди двора и о чем-то говорил с Проней. Он лишь мельком взглянул на Дашу, и лицо его осталось бесстрастным. Все правильно. Во время работы следователь не должен проявлять своих чувств. Даже если все его мысли заняты Дашей, внешне это не должно быть заметно.

Даша остановилась поодаль, успокаивая дыхание. Расслабила лицо, усилием воли попыталась пригасить огонь в глазах. С деланым умилением посмотрела на серого кота, который, сидя на молочном бидоне, вылизывал шерсть… Она невольно подражала Воронцову, точнее, его манере поведения. Это, конечно, нелегкое испытание, но надо учиться властвовать собой. Зато как это чертовски интересно! Ее и Юру связывает и тайна, и буря чувств, но никто, даже самый опытный психолог, этого бы не заметил. То, что принадлежит двоим, принадлежит только им.

Воронцов кивнул Даше, приглашая за собой, и пошел в сад. Сохраняя приличную дистанцию, она последовала за ним. Смотрела на его спину, затылок, на густые волосы, которые короткой волной опускались на воротник пиджака, и вспоминала сказку, в которой какой-то волшебник привязал к своим ногам гири, чтобы медленнее бежать. И ей бы не помешали такие гири.

Воронцов остановился у сеновала, повернулся к ней. Даша вмиг скинула с себя и гири, и маску, и все то, что мешало ей быть собой, крепко обняла его и поцеловала. Почему-то промазала и попала губами в его щеку.

– Ты помадой меня не выпачкала? – спросил Воронцов.

– Нет! Я нарочно не накрасилась. Ну? Рассказывай! Я совсем заждалась тебя!

Воронцов улыбался, гладя девушку по щеке.

– О чем рассказывать, малыш?

Она поедала его глазами. Вот он, ее родной, любимый, единственный! Только почему-то без тапочек и кухонного фартука.

– Взяли преступника?

– Преступника? Какого преступника?

– Но вы же ходили… Кто-то там на тракторе…

– А-а, ты про Хамарина! – махнул рукой Воронцов и, сев на лавку, вытащил сигареты. – Веских улик я еще не нашел… А пока хочу тебя послушать. У какой женщины, ты говоришь, водитель останавливался на ночлег?

– У какой-то телятницы, – ответила Даша шепотом и на всякий случай посмотрела по сторонам.

– Как зовут?

– Имя он мне не назвал. Сказал только, что она работает телятницей и что она постарше его.

– Еще что? – торопливо спросил Воронцов, сквозь струи дыма пристально глядя на Дашу.

– Все! – развела руками Даша.

Она сжала зубы, чтобы не выболтать про двор, в котором без труда мог разместиться «КамАЗ». «Я найду двор, а он найдет телятницу, и мы встретимся в одной точке», – думала она, стараясь выдержать его пристальный взгляд. Она очень хотела доказать Юре, что у нее есть способности.

– А почему ты решила, что это жена участкового? – спросил Воронцов.

– Я решила?! – ахнула Даша, поразившись необыкновенной прозорливости Воронцова. – Я? Разве я решила?

– Не переспрашивай! – вдруг жестко крикнул Воронцов, и Даше показалось, что его стальной взгляд как ножом исполосовал ее лицо. Она на мгновение потеряла дар речи и, раскрыв рот, силилась что-то сказать.

Тут Воронцов пришел в себя и осознал, где и рядом с кем находится.

– Фу-ты ну-ты! – вздохнул он, тряхнул головой и шлепнул себя ладонью по лбу. – У меня уже совсем мозги поехали… – Он кинул окурок под ноги, встал со скамейки и порывисто обнял Дашу. – Ты только ради бога не обижайся на меня!

– Что ты, милый! – торопливо заговорила Даша, чувствуя себя виноватой за то, что Юра переживает и просит у нее прощения. – Я все понимаю! И нисколько не обижаюсь! Я действительно виновата, что заставляю тебя нервничать.

– Я очень устал, очень, – доверительно признался Воронцов. – Каждую минуту, каждую секунду в голове крутятся мысли: кто? Кто убийца? Эти мысли становятся навязчивыми. Они выматывают мне душу, но я не могу, не имею права выкинуть их из головы.

– Я понимаю, милый, хороший мой, – прошептала Даша, гладя Юру по голову.

– Только с тобой мне становится легче. У тебя волшебные руки…

«Я ему нужна! Какое счастье!»

– Стоп! – сказал Воронцов. Он чуть откинул голову назад, прищурился и с шутливой подозрительностью посмотрел на Дашу. – И все-таки, почему ты подумала на жену Шурика?

Теперь Даша была готова ответить спокойно, четко и убедительно, как на экзамене.

– Во-первых, Проня работает на животноводческой ферме, – сказала Даша и стала загибать пальцы. – Во-вторых, ей пятьдесят лет, то есть возраст вполне подходит.

Воронцов слушал ее с нескрываемым интересом и не иронизировал.

– Как же она при живом муже путается с дальнобойщиком? – спросил он.

– Ха, живой муж! – легкомысленно произнесла Даша и махнула рукой. – Его вызовут в район на совещание или на дежурство, а дальнобойщик тут как тут.

– А как же сыновья?

– А сыновья сами по девкам бегают! – не задумываясь, парировала Даша и, подняв голову, взглянула на козырек сеновала. – Может быть, Проня с водителем там же забавлялись!

«Кажется, меня понесло, – подумала она с опозданием. – Я же морочу ему голову!»

Воронцов к версии Даши отнесся со сдержанным скептицизмом. Он собрал на лбу морщины и осторожно, чтобы не обидеть, сказал:

– Кое-какие здравые мысли в твоих рассуждениях, конечно, есть. Скажем, возраст и… и особенно внешность очень подходят к образу гулящей женщины… Да что там гадать – изменяла или не изменяла. Надо провести следственный эксперимент, и мы получим исчерпывающий ответ на этот вопрос.

– Следственный эксперимент? – воскликнула Даша. – А как это?

– Очень просто, – ответил Воронцов. – Для этого сначала надо взять какую-нибудь безделушку…

Он замолчал и стал рыться в карманах пиджака. Вынул портмоне, раскрыл его, как бы невзначай пробежался пальцами по стопочке стодолларовых купюр, затем вытряхнул из внутреннего отделения связку ключей. Даша следила за его руками так, словно Воронцов намеревался показать ей фокус. Он тем временем снял с кольца брелок с символикой фирмы «Мерседес» и подкинул его на ладони.

– Эту штуку я покажу Шурику, – сказал Воронцов.

– Зачем? – не поняла Даша.

– Не догадываешься?

– Нет.

Он улыбнулся и тронул ее за плечо.

– Если женщина носит в душе грех адюльтера, то неожиданный и прямой вопрос мужа сразу загонит ее в угол. Она не успеет придумать оправдание, станет заикаться, путаться, краснеть. И эту реакцию надо рассматривать как красноречивое доказательство ее вины… Все еще не понимаешь?

Воронцов взял Дашу под руку и повел по саду.

– Этот брелок я покажу Шурику, – повторил он, – и скажу, что нашел его на сеновале.

Наконец Даша поняла, что задумал Юра.

– Как будто этот брелок потерял водитель «КамАЗа»?

– Вот именно, как будто! – подтвердил Воронцов. – Если у жены совесть чиста, на вопрос мужа она ответит: «Сдурел, старый?!» или что-то в этом роде и даст ему по физиономии грязной тряпкой. А вот если у нее рыльце в пушку, то быть семейному скандалу. Вот тогда мы начнем работать по полной программе. Понял, малыш?

– Понял, – кивнула Даша и призадумалась: а как она отреагирует, если в далеком будущем Воронцов покажет ей брелок от ключей и скажет, что нашел его на супружеском ложе? Что она станет делать? Начнет заикаться или же ударит Юру грязной тряпкой по лицу? «Да ну ее к черту, эту психологию! – подумала она. – Лучше на всякий случай сразу тряпкой по лицу».

Воронцов вдруг резко остановился и прислушался.

– Кажется, меня зовут.

19

Медик стоял у калитки и подпрыгивал от нетерпения.

– Что случилось? – крикнул Воронцов.

– Хамарин сбежал!

– Как сбежал?

– Через окно! И как дал деру к лесу!

Воронцов сунул руки в карманы и шумно засопел.

– Идиот, – процедил он, а Довбня, не угадав, к кому это ругательство относится, на всякий случай виновато развел руками.

На крыльце дома Хамарина их встретил участковый. Его форменная рубашка была расстегнута до середины груди, по которой стекали ручьи пота. Не менее мокрое и красное лицо было напряжено, словно милиционеру упал на ногу утюг, но окружающее приличное общество не позволяло несчастному заорать благим матом. Он тяжело и часто дышал, нервно мял фуражку и злобно смотрел на Воронцова.

– Не догнал, Шурик? – излишне спокойно спросил Воронцов.

– Не догнал, Юрий Васильевич! – признавая свою вину, сознался участковый. – Вот чего я от него не ожидал так не ожидал! Эх, парень, парень! Голова горячая! Теперь он до Пасхи в лесах прятаться будет. Ни за что не вернется! Уж вы больно напугали его, Юрий Васильевич!

Довбня на всякий случай отошел к трактору и встал за его большим колесом. Начисто забыв про существование Даши, Воронцов выдал хоть и безадресное, но неприличное ругательство и быстро зашел в дом. Воронцов вошел в комнату, в которой допрашивал Миколу, вернулся в коридор и там едва не сбил Дашу с ног.

– Ну что ты под ногами путаешься? – взревел он.

Они вышли на крыльцо. Воронцов, часто затягиваясь, смотрел на участкового, ожидая, когда тот даст более подробные объяснения.

– Я снял с него наручники, – хрипло произнес участковый, сплевывая себе под ноги, – и начал составлять протокол допроса… Тут он попросился выйти в соседнюю комнату за товарными чеками.

– Зачем они ему понадобились?

– Он попросил подшить их к делу. Я разрешил. А через минуту слышу – звон стекла. Я позвал – не отвечает. Вышел в другую комнату, а его уж и след простыл…

Участковый сделал паузу, рассматривая сломанный козырек фуражки.

– Упустил ты подозреваемого, Шурик, – с невозмутимым видом сказал Воронцов. – А все потому, что не установил психологического контакта с задержанным. Иными словами, не создал благоприятной психологической атмосферы следственного действия.

Участковый поднял голову, посмотрел на следователя, но возразить не смог. Может, мысленно согласился с ним или же понял, что все равно проспорит этому краснобаю, как ни старайся.

– Но самый главный твой просчет в том, – добавил Воронцов после небольшой паузы, – что ты не проследил за Хамариным, когда он вышел в другую комнату. А ты должен был предвидеть, что страх перед справедливым наказанием подтолкнет его к побегу.

Участковый уже не поднимал голову, лишь кивал, как китайский болванчик, да все плевал себе под ноги.

– С ума с вами сойдешь, – посетовал Воронцов, садясь рядом с участковым. – Да хватит тебе фуражку ломать! Возьми себя в руки!

Участковый напялил фуражку на голову и сцепил руки в замок.

– Иди сюда, специалист высокого класса! – крикнул Воронцов медику.

Довбня без особого энтузиазма приблизился к следователю и встал на безопасном от него расстоянии.

– Ты продолжаешь заниматься поиском покойника! Сейчас садись на трактор и гони по всем близлежащим больницам. Попутно опроси местное население, не попадался ли кому на глаза бесхозный труп. Задача ясна?

– Может, лучше я? – невеселым голосом предложил участковый, мечтающий находиться от Воронцова как можно дальше.

– Нет, ты мне здесь понадобишься. Сходи в контору и составь список всех ваших телятниц в возрасте от сорока и старше. Одиноких женщин пометишь галочкой…

Участковый тотчас вскочил, застегивая на груди рубаху.

– Погоди, это не все, – остановил его Воронцов и полез в карман. – Я хочу еще кое-что тебе сказать. Это не имеет отношения к нашему делу и, возможно, тебе будет неприятно, но как мужик мужика я должен тебя предупредить.

– О чем предупредить? – насторожился участковый.

Не ответив, Воронцов посмотрел на Дашу.

– Иди домой, отдохни, – сказал он ей. – Хватит тебе на сегодня впечатлений.

Даша молча кивнула и пошла по высокой траве к калитке. «Юрочка, дорогой, как мне тебя жалко! – думала она. – Что за наказание работать с такими недотепами! Эх, если бы мы вдвоем с тобой вели это расследование!»

Она шла по улице, погруженная в свои мысли, и не чувствовала десятков взглядов, не замечала слезящихся, мутных, слабых, выцветших до голубизны глаз.

20

Во дворе на лавочке сидел Лешка. В руках он держал какой-то предмет, завернутый в газету.

– Привет! – сказал он, с детской радостью на лице рассматривая Дашу. – Как дела? Вышли на след преступника?

– Мы не только на след вышли, – ответила Даша устало и села рядом. – Мы ему уже хвост прищемили.

Лешка развернул газету и протянул Даше литровую банку с земляникой.

– Это мне? – обрадовалась она. – Обожаю землянику! Где ты ее набрал?

– В леске. Утром пошел и за два часа набрал.

Она взяла банку, насыпала полную ладонь ягод и закинула их в рот.

– Все работают, а ты гуляешь, – сказала она, медленно жуя и смакуя ягоды.

– У меня сейчас сессия, – ответил он. – Занятий нет. А в четверг поеду сдавать зачет.

– До четверга мы отсюда точно уедем, – уверенно заявила Даша, хотя она не знала даже, какой сегодня день недели.

Она хотела снова насыпать землянику в ладонь, но решила, что проще будет вытряхивать ягоды прямо из банки. Раз парень такой добрый и угостил, чего уж тут церемониться! Она подняла банку, наклонила ее и осторожно потрясла. Какой аромат! Несколько ягод, похожих на капельки крови, скатились по ее груди под сарафан. Мыча от удовольствия, Даша поставила банку на скамейку и попыталась вытащить ягоды. Бретельку пришлось спустить с плеча. Лешка отвернулся, делая вид, что вдруг заинтересовался ступеньками крыльца.

– Слушай, а ты можешь показать мне деревню? – спросила Даша, благополучно раздавив землянику в лифчике.

– Как показать? – не понял Лешка.

– Как экскурсовод показывает. Где какие достопримечательности, где кто живет?

С подобными просьбами к Лешке еще никто и никогда не обращался, и он медлил с ответом, раздумывая над тем, правильно ли понял девушку и не кроется ли в ее просьбе какой-либо скрытый намек.

– Могу… в общем-то, – не совсем уверенно ответил он.

– Тогда пошли… А землянику я потом доем, ладно?

Лешка не стал возражать. Предложение девушки его несколько взволновало, но он быстро взял себя в руки и решил, что самой лучшей местной достопримечательностью является лесок, где не только полно земляники, но также густых кустов и уютных полянок, где традиционно уединялись влюбленные парочки из всех близлежащих деревень.

Едва Лешка свернул с центральной улицы на полевую дорогу, Даша смекнула, что парень намерен увести ее подальше от деревни.

– Кру-гом! – скомандовала она ему. – Меня интересует деревня, а не ваши бескрайние поля.

– А что в деревне интересного? – расстроился Лешка.

Они снова пошли по центральной улице. Лешке было приятно идти с симпатичной помощницей следователя, но, как назло, в это время дня сельчане рассеялись по полям и огородам, и их никто не видел.

– Это магазин, – вяло комментировал Лешка, думая о том, что сегодня он обязательно должен поцеловать Дашу. – Только он редко открывается. Там дальше швейное ателье, но оно уже лет десять не работает. Тут справа живет дед Гришка, дядька милиционера Шурика… – Какие маленькие у всех дворики, – сказала Даша и тотчас придумала: – А вот я была в Молдавии, там в каждом дворе железнодорожный вагон поставить можно.

– В Молдавии ты тоже преступление расследовала?

– Конечно. Я только этим последние годы и занимаюсь.

– Надо же! – насмешливо сказал Лешка и недоверчиво глянул на Дашу. – Такая молодая. Ты хоть школу успела закончить? Или сразу после детского сада пошла в уголовный розыск?

– Да что ты понимаешь в уголовном розыске! – воскликнула Даша, неудержимо краснея.

Тем временем они дошли до конца деревни.

– Вот за этим домом, кстати, такой двор, что в нем запросто уместятся два железнодорожных вагона, – сказал Лешка.

Он стоял перед крепким штакетником, за которым тянулся плотный ряд колючих кустов. Если не вставать на цыпочки, то можно было увидеть лишь верх серой шиферной крыши.

– Да-а? – сдерживая любопытство, протянула Даша и посмотрела по сторонам. Усадьба протянулась вдоль дороги метров на сто, не меньше. Это была околица, за которой уже не было ничего, кроме полей. Лучшее место для ночлега дальнобойщика трудно было найти. Приехал, уехал, и никто тебя не видел.

Не желая выдать своего интереса к этому месту, Даша взяла Лешку под руку и развернула его в обратную сторону.

– Мне надоело, – сказала она. – Пойдем обратно.

«Быстрее бы ночь!» – подумала она, представив, как страшно и в то же время интересно будет ей пробираться в этот двор, следить за окнами и обыскивать сад, сарай или гумно, если оно там, конечно, есть.

Лешка что-то рассказывал ей, предлагал показать лесное озеро, но Даша была уже в зловещем, темном, наполненном загадками и приключениями мире и шла по следам преступницы.

21

Даша остановилась на вершине холма. Отсюда открывался живописный вид на луг и речку. Лешка подошел к ней и встал рядом.

– Когда я малым был, то зимой с этой горы на санках катался. Ветер, снег в лицо… Пока все сугробы не перетопчешь, домой не возвращаешься. А придешь – в хате натоплено, в печке дрова трещат. Мамаша сразу на стол миску с горячими оладьями и кружку молока. Я ем и носом клюю…

– Это, значит, от оладий у тебя подбородок в черном выпачкан? – рассмеялась Даша.

– Правда? – смутился Лешка и стал лихорадочно тереть подбородок ладонью. – Наверное, это смазка. Я деду мотоцикл чинил…

– Подожди, – сжалилась над парнем Даша. – Ты только размазываешь…

Она вынула из сумочки платок с нарисованными на нем розовыми зайцами и протянула его Лешке. Тот прижал платок к лицу, втягивая слабый цветочный запах духов.

– Теперь можешь его выбросить! – великодушно разрешила Даша. – У меня еще один есть.

Лешка бережно сложил платок и сунул его в карман рубашки.

– Дома постираю, поглажу, накрою стеклом – и в рамочку. Можно на стену повесить, можно на стол поставить. Будет память о тебе.

Даша фыркнула и опять повернулась к Лешке спиной.

– А зачем тебе память обо мне? – кокетничая, спросила она.

Лешка промолчал и вместо ответа осторожно коснулся ладонью ее плеча. Даша стояла не шевелясь, словно раздумывала, перешел он рубеж дозволенного или еще нет.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – пробормотал Лешка.

– Руку убери, – попросила Даша и с сочувствием добавила: – Эх, Леша, Леша! Хороший ты парень. Но мое сердце уже занято…

– Как это занято? – спросил Лешка с удивлением.

– А вот так. Я люблю другого человека. Это мой начальник, мой бог и царь Юра Воронцов.

– Это тебе только кажется, что сердце занято, – начал горячо убеждать Леша. – Я тебя не тороплю. Ты разберись в своих чувствах. Вы совсем не подходите друг другу. Он черствый, жестокий. Он любит только себя. А вот ты…

Даша прижала ладонь к губам Лешки, не желая больше слушать его.

– Ничего ты не понимаешь! Он добрый, ласковый, благородный, смелый…

– Я дождусь того дня, когда ты поймешь, что я разбираюсь в людях, – ответил Лешка.

Даша рассмеялась, высоко запрокинув голову.

– Какой ты милый! – воскликнула она и потрепала его по щеке.

Лешка зарделся. Прикосновение пальцев девушки было для него все равно что поцелуй. В деревню он возвращался с таким настроением, с каким выходит на старт чемпион среди чемпионов, заведомо зная, что у него нет достойных противников. Можно было подумать, что Даша дала ему повод на надежду. Он без умолку рассказывал ей веселую историю о том, как третьеклассником работал подпаском на ферме и за ним погналась бодучая корова. Даша смеялась от души. Когда они подошли к магазину, то неожиданно встретились с Воронцовым.

Следователь остановился, преградив им дорогу. На Лешку он не смотрел, словно его здесь не было и в помине.

– Ты не видела участкового? – спросил он у Даши. – Час назад ушел в контору и пропал.

Даша отрицательно покрутила головой и подумала, что в деревню надо было возвращаться порознь или на крайний случай какими-нибудь тропками. Наверняка Юре неприятно, что она прогуливается с Лешкой.

– Здравствуйте, товарищ следователь! – приветливо сказал Лешка и протянул Воронцову руку. Он разглядывал его лицо с нескрываемым любопытством, словно хотел понять: что же покорило сердце Даши?

Воронцов медленно повернул голову, посмотрел на Лешку и подал руку. Их рукопожатие затянулось. Даша чувствовала, что между ними идет какая-то незримая борьба, но не могла понять ее смысла и целей. Улыбаясь, Воронцов стал тянуть руку Лешки на себя. Парень не устоял на месте и встал одной ногой в лужу. Улыбка сошла с его лица, губы напряглись, голова медленно склонилась набок.

– Не надорвешься? – спросил Воронцов, продолжая улыбаться.

– Постараюсь, – сдавленно ответил Лешка.

Они сжимали друг другу руки. Лешка проигрывал, но не потому, что был слабее. Он не понимал, почему от следователя исходит такая ненависть. Он ничем его не обидел. Он поздоровался и протянул руку. Вот и все. Ревность Воронцова была глупа, потому что никакого повода для нее Лешка не подавал. Что он хочет доказать на глазах у Даши? Что ему позволено насмехаться над Лешкой и унижать его? Потому что Даша пока еще принадлежит ему? Или потому что следователь чувствует себя в Упрягине хозяином?

Злость вдруг вскипела неукротимой волной. Лешка с силой выкрутил Воронцову руку, заставив того повернуться к нему спиной и застонать от боли.

– Ты что делаешь, дурак?! – крикнула Даша и замахнулась на Лешку. Толкнув следователя в лужу, Лешка отпустил его руку, демонстративно сплюнул под ноги и, сунув руки в карманы, вразвалочку пошел по улице.

– Сильный парень, – оценил Воронцов, потирая покрасневшую ладонь.

– Тебе не больно? – забеспокоилась Даша. – Покажи руку!

Ни слова не сказав более, Воронцов повернулся и зашагал в другую сторону, туда, где находилась контора.

«Взрослые мужики, а ведут себя как мальчишки!» – с обидой подумала Даша. Она не знала, в какую сторону ей идти, и продолжала стоять у вечно закрытого магазина.

22

Чем ближе Даша приближалась к хате, где ее поселил Шурик, тем отчетливей слышала громкие женские голоса. Калитка была распахнута настежь, посреди двора валялось пустое ведро с помятым боком, словно по нему с силой ударили ногой. Над усадьбой витал дух серьезного конфликта. Казалось, что даже куры испуганно притихли в огороде, опасаясь попасть под чью-нибудь горячую руку.

– Не пойдет он к тебе! – доносился громкий сильный голос бабули. – Разве он голодный, чтоб идти к тебе? Зачем? Тут его хата!

– Что вы кричите? У него семья, он должен жить в своей хате! – вторил звонкий голос жены Шурика.

Даша терпеть не могла вмешиваться в чужие ссоры и остановилась на терраске, не испытывая никакого желания заходить в хату. Тут она заметила висящую на гвозде милицейскую фуражку, и внезапная догадка осенила ее. «Следственный эксперимент!» – подумала она и даже обернулась с надеждой, что Юра где-то рядом, – не мог же он оставить без внимания и контроля такие важные события! Но двор был пуст, а Воронцов в данный момент разыскивал Шурика где-то в районе конторы.

Понимая, что в планах Воронцова случилась досадная накладка, Даша тихо присела на край пустой кадушки и стала прислушиваться к голосам, стараясь запоминать слова со стенографической точностью.

– Не пойдет он к тебе! – командным, безапелляционным голосом говорила бабуля. – Какого беса он там не видел? Иди гуляй. Мало на свете других мужиков? Ты, поди ж, уже нашла кого-то взамен Шурика! Вот и иди себе!

Тотчас дверь распахнулась с такой силой, что, окажись Даша рядом с ней, удар был бы смертельным. На терраску вышла Проня. Половые доски задрожали от ее тяжелых шагов. Грозная, сердитая и сильная, как танк, она не заметила затаившуюся на кадушке Дашу, сошла во двор и села на лавку. Лицо ее было красным, губы плотно сжаты, глаза метали молнии. Внутри ее все еще продолжалась борьба, и Проня покачивала головой, возмущенно ахала, сетуя на несговорчивость и упрямство свекрови.

– Шурик! – крикнула она в окна. – Хватит дурить! Ходи двору, там поговорим!

«Нет, – подумала Даша, мысленно каясь. – Не признает она за собой никакого грешка. Наверное, я ошиблась. Точно ошиблась! Возвела на честную тетку напраслину!»

Опять затряслись половые доски и загремели ведра. На терраску вышел Шурик. На него было страшно смотреть. Глаза его были красными и подпухшими от слез. Губы дрожали от ненависти и боли. Изо всех сил он двинул кулаком по дверному косяку, разбивая костяшки в кровь.

– Ну, о чем, о чем нам с тобой говорить?! – жутким голосом закричал он и, взмахнув рукой, швырнул в лицо Проне брелок.

Жена не увернулась, не прикрылась рукой. Брелок попал ей в щеку и упал на землю.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала она.

– Не понимаешь?! – заревел Шурик и, шагнув к жене, ударил ее по лицу. – Не могу я уже с тобой жить, вот что!

– А вы руки не распускайте! – вмешалась Даша и, хотя ей было страшновато, все же спустилась с терраски. Можно подумать, она собиралась драться с Шуриком!

Шурик обернулся, скривился и, махнув рукой, процедил:

– Ты еще тут!

После чего вышел со двора и быстро пошел куда-то, будто там его ждали.

Проня расплакалась. Бабуля принялась вытряхивать половичок, словно не было сейчас дела важнее.

– Неуж я отживший человек? – всхлипывая, произнесла Проня, краем платка вытирая глаза. – И чего ему надо? Чего бесится?

У Даши комок в горле встал от жалости к женщине. Она хоть и не могла признаться себе, что виновата в ее несчастье, и все же на душе было скверно, и очень хотелось как-нибудь успокоить Проню.

– Пойдемте домой, – сказала Даша, гладя ее по плечу. – Все будет хорошо. Надо выпить валерьянки, поспать, и все само собой уладится.

«Ну где же Юра? – с отчаянием думала Даша, поглядывая на калитку. – Пусть срочно ищет Шурика и объясняет ему, что это был всего лишь глупый розыгрыш».

23

Довбня смог добраться до больницы лишь к исходу дня, потому как в тракторе неожиданно закончилась соляра и пришлось бежать с канистрой к механизаторам.

Не рискуя передавить старушек в застиранных разноцветных халатах, сидящих на скамейках, он не стал въезжать на территорию больницы, остановился у забора и бегом кинулся в приемное отделение. Врач собиралась уже уходить домой, и Довбня столкнулся с ней в дверях.

– Не поступал ли к вам… труп… утопленник?.. – спросил он, тяжело дыша и кивая головой на каждом слове.

– Что?! – поморщилась врач. – Трупы, молодой человек, к нам не поступают. Напротив, их отсюда увозят.

Довбня не придал большого значения последним словам врачихи, посчитав, что эта больница отличается высокой смертностью, и мысленно посочувствовал пациентам. Женщина уже отошла от него на приличное расстояние, как вдруг, вспомнив, обернулась:

– Вчера было дорожно-транспортное происшествие, и к нам привезли одного, закоченевшего.

– Какое дорожно-транспортное происшествие? – насторожился Довбня.

– У поворота на Семеновский нашли перевернутую машину. Водителя нет, а в кузове труп.

– Что?! – крикнул Довбня, вскакивая на ноги. – Где он?

– Кто? – с испугом спросила врачиха.

– Труп! Это мой, понимаете? Я его уже второй день ищу!

Женщина смотрела на медика как на сумасшедшего.

– Как это понять – ваш? – осторожно поинтересовалась она.

– Куда вы его дели?! – пребывая в радостном возбуждении, громко спросил Довбня.

– А вы кто – водитель? – уточнила врач и подумала, что неплохо бы срочно позвонить в милицию и на всякий случай связать этого подозрительного типа.

– Я ваш коллега, врач, а сейчас работаю в лаборатории судебной экспертизы! – представился Довбня. – Это мой труп! У меня его сперли самым бессовестным образом!

Он очень своевременно протянул ей свое служебное удостоверение, ибо в этот момент к ним подошел плечистый фельдшер, привыкший усмирять больных в состоянии белой горячки.

– Что ж вы сразу не сказали? – воскликнула врач, возвращая медику удостоверение. – А ваш труп мы еще вчера отправили в лабораторию судебной медицины. Так распорядился следователь из ГИБДД.

Медик сразу обмяк, глаза его потухли.

– Все, – пробормотал он. – Теперь меня уволят с работы.

24

«Пора кончать с этим делом, – думала Даша, спускаясь на луг, чтобы пройти в самый конец Упрягина незамеченной. – Юра устал, запутался. Если так дальше дело пойдет, он всю деревню перессорит».

Уже смеркалось. Овраги, словно извилистые корни, впивались в сочный, щедро пропитанный влажным туманом луг. Разувшись и приподняв выше колен сарафан, Даша спустилась к воде. Несмотря на поздний час, в реке еще купались пацаны, похожие на лягушек в широченных трусах. Они показали ей брод. Когда Даша перешла на противоположный берег и стала подниматься по тропе, стемнело совсем. Звенящая тишина царила вокруг. Даже собаки не лаяли. Над деревней вставала розовая, сточенная с одного края луна.

Крайняя усадьба с большим двором была уже совсем близко. Чем ближе Даша подбиралась к ней, тем отчетливее видела пробивающийся сквозь кусты свет. На цыпочках прошла вдоль забора, свернула к воротам и, присев, посмотрела в щель. Да, Лешка не ошибся! Желтый свет, падающий из окна, был тусклым и все же достаточным для того, чтобы увидеть узкий и длинный, как баржа, двор. Точнее, это был не столько двор, сколько свободная от кустов и картофельных грядок полоса земли, поросшая короткой травой, – этакий газон в середине усадьбы.

«Уж если куда загонял Валерка свой «КамАЗ», то только сюда. Больше некуда», – без тени сомнения подумала Даша и, стараясь не думать о последствиях своего поступка, перелезла через забор. Пригибаясь, чтобы быть вровень с кустами, она немного пробежала по саду и замерла как раз напротив светящегося окна. Чуть раздвинув ветки смородины, она сразу увидела движущуюся тень. Над короткой шторкой, делящей окно пополам, показалась голова женщины. Вот она! Даша подалась вперед и дышать перестала, впитывая глазами вполне земной и даже приятный образ жестокой и коварной убийцы.

Женщине вряд ли было далеко за сорок, во всяком случае она выглядела моложе своих лет. Ее русые волосы были сплетены в косу и закреплены шпильками кренделем на затылке. Небольшая полнота разглаживала морщины, и кожа казалась упругой и румяной. Губы ее были узкими, но выразительность и объем им придавала тонкая линия, проведенная косметическим карандашом по кайме. Брови – изящные, тонкие, словно изогнутые от легкого удивления, что так несвойственно деревенским женщинам. На белоснежной шее блестели ослепительно красные бусы. Правда, Даша не смогла рассмотреть, из чего они были сделаны.

«Надо же, какая модница!» – оценила Даша. Она представила рядом с ней плешивого и малорослого дальнобойщика и подумала, что такая симпатичная телятница была для водителя настоящим подарком судьбы.

Несмотря на то что симпатии Даши перешли на сторону подозреваемой, она продолжала с неподкупной настойчивостью отыскивать неопровержимые улики. Следующие двадцать минут ничего нового о личности преступницы ей не сказали. От ночной сырости Даша начала замерзать и крепко пожалела о том, что не надела телогрейку, которую ей настойчиво предлагала бабуля.

Но тут следовательское счастье улыбнулось ей. Лязгнула металлическая щеколда, и дверь, ведущая в сени, приоткрылась. Луч света упал на куст, за которым притаилась Даша. Женщина с ведром в руках сошла по ступенькам и, неожиданно взмахнув руками, выплеснула мыльную воду на грядки. Водопад обрушился на соседний куст, и все же несколько теплых капель попали Даше на лицо и плечи. «Спасибо, господи, – подумала она, – что ты не надоумил меня сесть за соседним кустом!»

Женщина поставила ведро на землю, выпрямилась и замерла. Может, она интуитивно почувствовала, что за ней кто-то следит? Даша втянула голову в плечи и дышать перестала. Она не могла видеть в темноте глаз женщины, но казалось, будто убийца смотрит прямо на нее, прекрасно видит скрюченную фигуру за кустом и злобно усмехается. Сейчас возьмет топор, кинется на Дашу и изрубит ее на куски…

Но злодейка вместо топора взяла лопату, которая стояла в закутке между крыльцом и сараем, отошла в заросли сирени и стала копать яму. Даша отчетливо слышала, как с глухим стуком штык лопаты вонзается в крепкий грунт и скрежещет о камешки. «Могилу роет! – стращая саму себя, подумала Даша и очень захотела на сеновал в объятия Юры. – Но кому? Мне?»

Женщина вскоре закончила копать, и Даша немного успокоилась – судя по размерам, могила предназначалась разве что для собаки. Оставив лопату, преступница вернулась в дом, но вскоре вышла с промасленным тряпичным свертком. Даше показалось, что там лежит что-то тяжелое, а когда сверток полетел в яму, мелодично звякнули металлические предметы.

«Замечательно, – подумала Даша, начиная неудержимо дрожать то ли от холода, то ли от волнения и азарта. – Ты закопаешь, а мы с Юрой раскопаем!»

Для фантазий время было совсем неподходящее, и все же Даша не смогла сдержать себя в реальном мире. Ее сознание настойчиво атаковали картины триумфального финала: в саду у кустов сирени стоит бледная преступница, рядом понятые, Юра и она. Участковый выкапывает промасленный сверток, разворачивает и представляет на всеобщее обозрение некое хитрое орудие убийства, которое не оставляет на теле жертвы никаких следов. Откуда-то появляется корреспондент телевидения, он сует огромный микрофон под нос участковому, но тот отмахивается, и тогда микрофон берет Юра и, глядя в объектив камеры, говорит: «Я хочу сказать, что это преступление было раскрыто благодаря удивительным способностям Дарьи Верстаковой». Камера разворачивается и нацеливается своим красным глазом на Дашу. Даша печально улыбается и убирает со лба упавший локон. Она чертовски хороша! «Нет, – мягко возражает Даша. – Способности здесь вовсе ни при чем. Просто я очень, очень люблю Юру Воронцова!» – «Стоп! – кричит оператору журналист и оправдывается перед Воронцовым: – Это в эфир не пойдет. Это мы вырежем!» – «Зачем? – удивленно говорит Воронцов и пожимает плечами. – Разве это уже тайна?» И он обнимает Дашу, и камера снимает их крупным планом…

Пока в голове у Даши шли съемки сентиментального репортажа, женщина закопала сверток, разровняла землю лопатой и присыпала пожухлыми листьями, чтобы не было заметно. Затем отошла к воротам, присела в плотной тени и замерла. Даше показалось, что женщина тоже начала за кем-то следить, потому и притаилась. Но тут в темноте вспыхнуло пламя, женщина встала, отошла на шаг, глядя на разгорающийся костер. Оранжевые отблески осветили ее лицо. Оно было спокойным, даже равнодушным. В глазах отражался огонь, и казалось, что они светятся сами по себе, как у вампира. Стреляя искрами, вспыхнул клок сена, пламя перекинулось на березовые поленья, жадно облизывая их. Женщина вытащила из дровяника пару чурок и кинула их в костер.

«Зачем это?» – подумала Даша.

Теперь, в свете костра, она могла лучше рассмотреть незнакомку. Женщина была невысокой, даже миниатюрной. Возможно, это обстоятельство доставляло ей много хлопот с подбором одежды. Сейчас на ней была длинная вязаная кофта, которую без натяжки можно было назвать коротким платьем. Женщина, несмотря на то что была тепло одета и стояла близко к костру, обнимала себя за плечи, словно ее колотил озноб и она никак не могла согреться.

Убедившись, что костер занялся, она опять пошла в хату и опять же быстро вышла из нее. На этот раз она держала в каждой руке по одежке. Даша не успела разглядеть, что именно это было, так как женщина безжалостно кинула тряпки в огонь. Над костром, словно крылья мотылька, взметнулись рукава и штанины голубого комбинезона, а следом – светлая в клеточку рубашка, как показалось Даше, свежая и отглаженная.

«Она сжигает его вещи!» – наконец дошел до Даши смысл огненного ритуала. От такого коварства преступницы, профессионально уничтожающей улики, Даша сжала кулаки, до боли стиснула зубы и чуть не заплакала. Подлая, подлая женщина! Хоть бы дождь пошел и затушил костер! Хоть бы уцелел кусочек комбинезона!

Даша с трудом подавила в себе желание выскочить из своей засады и выхватить из костра воспламенившуюся одежду. «Надо взять себя в руки! – подумала она и посмотрела на небо. – Иначе я все испорчу…»

Женщина поворошила угли тяпкой, оказавшейся у нее под рукой, подгребла золу и, убедившись, что костер догорает и никакой опасности не представляет, пошла в хату. Захлопнула дверь, задвинула щеколду. Вскоре тень от ее силуэта упала на шторку окна.

«Теперь можно!»

Чуть приподнявшись, Даша на полусогнутых подбежала к малиновым углям, подобрала с земли палку и принялась торопливо разгребать золу. Ей удалось подцепить сильно обгоревший кусок рукава с почерневшей металлической пуговицей. Обжигаясь, она схватила его пальцами, подбежала к ржавому корыту с дождевой водой, откуда, видимо, пили куры, окунула и затолкала под поленницу.

«Вот и все, – подумала она, перелезая через забор. – Клетка захлопнулась, птичка попалась. Юре остается только подписать указ на арест… Или как там это правильно называется?»

Возвращалась она по центральной улице, еще более темной и мрачной, но теперь ничего похожего на страх Даша не испытывала. Шла она очень быстро, иногда вприпрыжку, лицо ее сияло счастьем, а в душе расцветали розы.

«Это первое преступление, которое я раскрыла сама от начала и до конца!» – думала Даша, боясь, что не справится с нахлынувшим на нее чувством гордости и громко, во весь голос, запоет.

Она не заметила, как дошла до дома Шурика. Остановилась перед глухими воротами, осторожно надавила ладонью на врезанную в ворота дверь. Та оказалась запертой. «Юрка, наверное, уже волнуется», – подумала Даша и пошла в обход, по чужой картошке.

Сад, который надо было пройти, показался ей непроходимыми джунглями. Ветки деревьев так и норовили вцепиться ей в волосы, а яблоки, который век подтверждая закон всемирного тяготения, метили точно в темечко девушке. Мокрая от росы, измученная ожиданием встречи, Даша наконец подошла к сеновалу. Душа ее сладко заныла, ноги вдруг стали ватными, а по груди разлилось нежное тепло.

– Юра! – тихо позвала Даша.

Ей показалось, что наверху зашуршало сено.

– Ты спишь?

Никакого ответа.

Скинув туфли и приподняв подол сарафана, Даша поднялась наверх, прыгнула с последней ступеньки в сено и провела рукой вокруг себя. Холодные подушки, скомканное одеяло. Никого.

Ей вдруг стало так обидно и тоскливо, что на глаза навернулись слезы. «Где же он?» – подумала она. Силы покинули ее. Даша упала на подушку, крепко прижавшись к ней лицом. Она будто боялась, что может расплакаться и тем самым разбудить полдеревни.

«Он ушел меня искать! Или ждет меня у бабули!» – внезапно осенило ее, и она вскочила столь резво, что ударилась затылком о брус, на котором держался навес. Охая и потирая ушибленную голову, Даша спустилась вниз, сунула ноги в босоножки и протоптанной тропой вышла на улицу.

«Надо было сразу идти к бабуле, – думала Даша. Шлепая задниками, она прыгала через лужи, в каждой из которых купалась морщинистая луна. – Он там волнуется, с ума сходит! Юрочка, милый, любимый, я уже бегу, я уже рядом!»

Вот развилка, колонка, три молодых тополя, листья которых серебрятся, напоминая звездопад… Даша свернула к хате. В окнах свет. Слышен приглушенный разговор. Она толкнула калитку. Когда не надо, так обязательно будет заперта! Принялась на ощупь снимать со штакетника проволочное кольцо. Пальцы не слушались, кольцо упрямилось, гнулось, но не снималось. Даше не хватило терпения, она перемахнула через забор, кинулась к терраске. На секунду остановилась перед ступенями, посмотрела в окно и тотчас увидела Юру.

Воронцов в голубой рубашке и наплечной кобуре сидел за столом и разливал в стаканы водку. Лицо его было расслабленное, румяное, глаза усталые. Напротив, подпирая голову кулаком, методично жевал Шурик. Он был в майке, усеянной мелкими дырочками, будто в Шурика стреляли дробью. Взгляд участкового словно приварился к сковородке, на которой дымилась горка жареной картошки. Воронцов наполнил стаканы, поднял один и протянул его Шурику.

– Не бери дурного в голову, – сказал он.

Шурик взял стакан, но тотчас с грохотом опустил его на стол и заревел, как раненый медведь:

– Всю жизнь! Всю жизнь, Юрий Василич, эта сука мне испортила! Всю душу вымотала! Я к ней по-человечески, а она лгала мне! Лгала, змеюка!

– Все женщины змеи, Шурик. И твоя не стала исключением, – спокойно ответил Воронцов и, обмакнув перо лука в соль, откусил сочную белую головку.

У Даши все чувства и мысли вдруг растворились, как пар. Она уже не знала, куда ей идти и что делать. Медленно поднялась на терраску, постояла в темных сенях, повернулась к выходу, опять сошла на ступеньку и остановилась. Сейчас девушку можно было сравнить с яхтой, у которой испортился компас, да ветер утих, и вся команда померла, и стоит она, горемычная, посреди океана, и слабые волны облизывают ее борта. «Что ж это он говорит! – подумала. – Зачем продолжает обманывать Шурика?»

Тут за ее спиной распахнулась дверь, и на терраску вышла бабуля. Она взяла со стола банку с солью и лишь затем увидела Дашу.

– А я уж тебя заждалась! – сказала она. – Ходи вечерять!

Дашу пригласили – она зашла. В первой комнате было душно, на полную громкость работал телевизор, транслировали футбольный матч.

– Я тебе на печи постелила, – виновато сказала бабуля, выставляя на стол чугунок. – Ничего? А на диване Шурик ляжет…

Даша пожала плечами. Ей было все равно, где ей постелили.

Даша села за стол. Аппетита не было, но она все же выложила на тарелку вареную картофелину и стала разминать ее вилкой. Ей не хватало воздуха. Громкий голос комментатора раздражал. Каждая минута ожидания была пыткой.

Даше хотелось отшвырнуть от себя тарелку, вскочить из-за стола, без стука зайти в соседнюю комнату, схватить Юру за руку и вывести в сад. И слиться с тенью яблони, где так благоухают сладкие паданцы, и воздух чистый и прохладный, и луну закрывает матовое облако, и мерцают, как росинки на солнце, тихие звезды. И крепко поцеловать его в губы, пахнущие луком и водкой, а потом вести его всю ночь до рассвета по влажным лугам – прочь, прочь из этой деревни, где все спуталось, смешалось, перевернулось кверху дном…

Даша встала, подошла к двери, из-за которой раздавался громкий голос Шурика, и распахнула ее.

Свет лампочки показался ей нестерпимо ярким. В нос шибанул тяжелый запах табака. Юра медленно повернул голову и посмотрел на Дашу так, словно видел ее первый раз в жизни. Шурик держал в руке стакан; по-видимому, Даша своим появлением прервала его тост про неверных жен и вымотанную душу.

– Уйди! – невнятно произнес он, роняя изо рта крошки хлеба, и махнул рукой. – Кыш!

Воронцов отвернулся и потянулся вилкой к салу, порезанному кубиками, на которых налипли кристаллики соли.

Даша с силой захлопнула дверь и выскочила из хаты во двор. Хлипкая калитка распахнулась от удара ее ноги. Выйдя на улицу, Даша сняла босоножки и, не сдерживая слез, во весь дух побежала к туманному саду, где под навесом стоял огромный, высокий, как Эверест, сеновал.

Ночью она часто просыпалась и шарила рукой по сену.

25

Участковый сидел на диване, опустив босые ноги на пол, и чесался. Выглядел он неважно. Ему не хватало воздуха, и он тяжко, со стоном, вздыхал, крутил головой, снова чесался и снова вздыхал.

– Нельзя же столько пить, – пробормотал он.

– К жене иди, – посоветовал Воронцов. – Пусть рассола тебе нальет.

Следователь брился компактной немецкой электробритвой на аккумуляторах. Тонкая сетка легко скользила по его щекам, и кожа отливала чистотой и здоровьем. Он смотрелся в маленькое зеркало без рамки, наклеенное прямо на обои, крутил головой, вытягивал губы. Потом плеснул в ладонь дорогого одеколона из черного пузырька и освежил лицо.

– Не, не пойду! – нахмурившись, ответил Шурик. – Конец семье… Я уж все мосты сжег…

Воронцов не стал выяснять, какие мосты успел сжечь участковый, открыл дверь в первую комнату и крикнул:

– Мамаша! Рубашку несите!

Бабуля, гордая тем, что обслуживает столь высокое начальство, кинулась в темный угол, где за шторкой на плечиках висела голубая рубашка Воронцова, постиранная, отглаженная, со всеми пуговицами. Любовно сняла ее и понесла на вытянутых вперед руках.

– Завтрак накрывать? – спросила она у сына.

– Как хочешь, – буркнул Шурик, обхватив влажный лоб руками. – Воды принеси!

Старушка засеменила к бадье с водой. Она не скрывала своей радости по поводу того, что сын вернулся в родительский дом. С сыном ей будет куда веселее. А то, что у него в семье не ладится, то это пустяк. Невестки эти только и знают, что запрягать мужиков в ярмо да деньги из них выжимать. А что для старой матери самое главное? Чтоб сын был рядом и ее слушался. Вот и все дела.

Шурик наконец встал, подошел к печи, стянул с нее пыльные и мятые брюки и принялся их надевать.

– Девчонка-то ночевать не приходила, – сказал он.

– Ну и черт с ней, – ответил Воронцов, застегивая рубашку и придирчиво осматривая рукава – не осталось ли пятна от шпрот. – Я к ней в пастухи не нанимался. Участковый ничего не сказал, затянул брючной ремень и подумал, что надо будет проделать в нем новую дырку, а то слишком туго стало.

Воронцов надел заплечную кобуру, вынул пистолет, проверил обойму и снова загнал ее в рукоять. Накинул на плечи пиджак и сел за стол.

– Давай-ка еще раз разберемся со списком, – сказал он, придвигая к себе мятый лист из ученической тетради, прилично заляпанный за вечерней трапезой.

Похоже, Шурик молил бога, чтобы следователь не вспомнил об этом списке, но судьба ему не улыбнулась. Он нехотя подошел к столу, взял давно поломанный будильник и стал крутить колесико, приводящее в движение стрелки.

– Да что с ним разбираться? – отмахнулся он. – Пустое все это, Юрий Васильевич. Пустое!

Но следователь уже вооружился карандашом и нацелил его острие в первую фамилию.

– Это все телятницы?

– Телятницы. Только, считай, все в город перебрались. Три женщины остались. Я их кружочками пометил.

– Вот по этим трем давай и пройдемся. Будина?

– Эта молодая. Муж, дети. На Заречье живет.

– Шапетько?

– Шапетько уже месяц как в больнице лежит. Грыжа у нее.

Воронцов в задумчивости постучал карандашом по списку и очертил последнюю фамилию.

– Клинцова?

– А это младшая дочка Евсея, к которому мы с вами заходили.

– Пастуха?

– Ну да, он в то утро скот пас, – кивнул Шурик и попытался смять разговор. – Я ж говорю, Юрий Васильевич, что пустое это дело. При чем тут телятницы?

– Постой, постой! – сказал Воронцов и внимательно посмотрел в глаза участкового. – Расскажи-ка мне про эту Клинцову! Если не ошибаюсь, она не замужем и у нее взрослый сын?

– Ну да, сын Лешка. Баламут еще тот…

– Сколько Клинцовой лет?

– Да лет сорок пять будет, – с трудом выдавил из себя Шурик. – Юрий Васильевич, это святая женщина! Я за нее поручиться могу.

Воронцов, не сводя взгляда с лица милиционера, медленно скрутил список в трубочку и стал наматывать ее, словно веревку, на палец.

– Святая, говоришь? А вот мы это и проверим. Где она живет?

– Юрий Васильевич, – тихо попросил участковый. – Бога ради, не трогайте ее.

– Шурик! – насмешливо позвал Воронцов. – Где она живет?

– Вы что, в убийстве ее подозреваете? – вдруг вспылил участковый. – Да лучше меня подозревайте! У меня кулак крепкий, могу по физиономии заехать. А Клинцова – женщина нежная. У нее душа ранимая, понимаете?

– Ранним утром старик находит труп любовника своей дочери, – задумчиво произнес Воронцов. – Это, Шурик, и есть тот самый хрестоматийный круг, в который, как в мышеловку, попались главные действующие фигуры. И никуда они уже не денутся. Вот в чем заключается главный закон криминалистики. Понял?

Он кинул измочаленный список на стол и встал.

– Уезжайте вы лучше отсюда, – глухим голосом сказал участковый, исподлобья глядя на следователя. – Пока я на вас жалобу в прокуратуру не написал.

Воронцов замер у двери, повернулся к Шурику и широко улыбнулся:

– Жалобу?

– Да! – зло ответил участковый. – Где основание для возбуждения уголовного дела? Где труп? Где заключение экспертизы?

Улыбка медленно сошла с лица следователя.

– С огнем играешь, Шурик, – вздохнул он, внимательно рассматривая красные, подпухшие глаза участкового. – Не боишься лишиться погон за преступную халатность, допущенную во время проведения дознания?

Не дожидаясь ответа, он быстро вышел из комнаты, и с терраски донесся его громкий голос:

– Мамаша! Ну-ка объясните, где Клинцова живет.

Участковый повернулся к зеркалу, в котором с трудом умещалось его лицо, надел фуражку и медленно надвинул козырек почти на самые глаза. Несколько мгновений он рассматривал свое отражение, потом подошел к столу, вылил остатки водки в мутный стакан и залпом выпил.

– Не надо! – рявкнул он. – Я сам отведу!

26

Даша лежала на спине, натянув одеяло до носа, и смотрела, как трепыхается залетевшая в паутину муха и как паук носится вокруг нее, обматывая своей липкой нитью. Она уже давно не спала, да и сна не было, но все лежала, не шевелясь, без чувств, без мыслей и без слез. И лишь когда солнце стало припекать и раскалило навес, Даша откинула одеяло и села. Вялыми движениями она стряхнула с головы травинки, накинула на плечо лямку сумочки и слезла вниз.

По двору, не разгибаясь, ходила Проня: сыпала в алюминиевую тарелку пшено курам, рвала листья одуванчика кроликам, мешала в корыте вареную картошку с мукой для поросенка. Увидев Дашу, она взялась за поясницу, выпрямилась, молча кивнула. Глаза женщины были подпухшими от слез.

В бане Даша долго обливала себя холодной водой, промывала глаза, тщательно чистила зубы, потом вытерлась простыней, которую принесла Проня, и пошла разыскивать Воронцова.

У колонки она встретила Лешку.

– А я за тобой! – сказал он ей, радостно улыбаясь. – Чего это у тебя глаза красные? Плакала?

– Не выспалась, – со смыслом ответила Даша и, желая подразнить, с вызовом посмотрела на парня.

Он смутился, отвел глаза.

– А у деда корова отелилась, – сказал он уже не столь праздничным голосом. – Пойдем на теленка посмотрим…

– На кого?! На теленка?! – возмутилась Даша и едва не проговорилась, что за свою жизнь так на них насмотрелась, что до сих пор бифштексы есть не может. – Подумаешь, невидаль – теленок… Я уже как-то видела теленка… По телевизору показывали.

– По телевизору – это не то, – возразил Лешка.

Даша обернулась и посмотрела на хату бабули, на сломанную калитку и подумала: «Может, Юра спит еще?»

– Ладно, – согласилась она. – Пошли на твоего теленка смотреть.

Они спустились по Глуховке, свернули во двор. Лешка отворил дверь сарая, зашел первым и зажег свет.

– Бычок, – сказал он, облокотившись об оградку.

Даша встала рядом и посмотрела в загон. Теленок был мокрым и длинноухим. Он лежал на соломе и пытался приподнять голову. Корова, шумно сопя, старательно облизывала его сизым языком. – Любуетесь? – неожиданно прозвучал в дверях женский голос. – Ну-ка, подвиньтесь!

Даша обернулась и чуть не вскрикнула. С охапкой сена в руках перед ней стояла убийца.

«Вот это да! – лихорадочно подумала Даша. – Откуда она здесь? Она меня узнала? А что теперь делать? Бежать за Юрой?»

Но женщина приветливо улыбалась и терпеливо ждала, когда Даша отойдет в сторону. Лешка взял девушку под руку и притянул ее к себе.

– Мам, это Даша! – представил он Дашу женщине.

Та перекинула сено через ограду, отряхнула фартук и протянула Даше руку.

– Очень приятно, – сказала она. – Я Надежда Ивановна. В общем, Надя.

Буря эмоций разразилась в душе девушки, когда она пожимала руку телятницы.

«Значит, она мама Лешки! – с ужасом думала она. – Вот это поворот! Что же это получается? Лешка такой милый парень, а его мамаша убийца?»

– Ты чего? – спросил Лешка у Даши, не понимая, чем вызвано ее странное оцепенение. – Мам! А Даша телят только по телевизору видела!

– Приходите чай пить, – пригласила Надя, выходя из сарая. – Пойду у деда спрошу, купил он пряников или нет?

– Эй, проснись! – сказал Лешка, когда они с Дашей остались вдвоем, и несмело взял ее за руку.

– А-а-а… – неуверенно протянула Даша, оглянувшись на дверь. – Так это твоя мама, говоришь?

– Да, – с удивлением подтвердил Лешка. – А что?

– Ничего. Молодо выглядит…

– Я знаю, все так говорят. А ей уже сорок шесть, между прочим… Ну что? Пойдем на чай?

– Пойдем, – ответила Даша, высвобождая ладонь из руки Лешки, и первой вышла из сарая.

«Это же просто издевательство! – думала она, невпопад кивая на какие-то вопросы Лешки. – Ну почему у хорошего сына такая отвратительная мать? И что теперь я должна делать? Стучать на эту гадкую Надю Юрке, чтобы тот нацепил на нее наручники? А как же Лешка? Можно представить, какими глазами он будет смотреть на меня!»

Они зашли в темные сени, а оттуда в комнату. Даша вспомнила, как совсем недавно она заходила в этот дом вместе с Юрой и участковым. Сейчас ей казалось, что это было давным-давно, в другой жизни, когда она еще не знала ни Лешку, ни Проню, ни бабулю.

Надя суетилась у стола, расставляла вокруг самовара блюдца для варенья. Даша не могла глаз от нее отвести. Она испытывала странное чувство, словно была сейчас невидимой для Нади. «Я знаю о ней все, а она обо мне – ничего! – думала она. – Как, однако, обманчива внешность. Такая милая женщина! Никогда не подумаешь, что это хладнокровная убийца».

– Вам покрепче? – Надя с заварником в руке вернула Дашу в реальность.

Даша машинально кивнула. Она сидела за столом и чувствовала, как в ее груди нарастает какая-то странная, неведомая раньше боль. Точнее, это была даже не боль, а ощущение дискомфорта, приближающейся тревоги или чего-то дурного, что она сделала.

– Тебе какое? – спросил ее Лешка, покачивая банками в руках, как жонглер. – Это из смородины. А это вишневое.

– А ты клади и то, и другое, – посоветовала Надя и подставила чашку под носик самовара. – Вы, Даша, учитесь или работаете?

Даша не успела рта раскрыть, как Лешка выдал:

– Она, мама, в областной прокуратуре работает. И, между прочим, занимается расследованием убийства дальнобойщика…

Надя внезапно выронила из руки чашку. Та упала на стол, раскололась, кипяток разлился по скатерти темным пятном.

Маски были сорваны. Мертвея лицом, Надя в упор смотрела на Дашу. И Даша уже не могла улыбаться ей. И ее лицо мертвело, и губы были готовы крикнуть: «Да! Да! Расследую! И все про вас знаю!»

– Э-э, не беда! – сказал Лешка, собирая осколки чашки. – Мам, неси еще чашку!

Надя рассеянно кивнула, но тут Даша вскочила из-за стола.

– Я сама! – крикнула она и, словно пол под ней горел, выбежала из комнаты.

Оказавшись на крыльце, она остановилась, перевела дух и села на ступеньку. «Что же я наделала! – подумала она. – Надо было хоть сквозь землю провалиться! Она все поняла… Какой ужас, какой ужас! Что же делать? К Юре бежать? Ах, как же это подло с моей стороны! Беги, стукачка, беги! Областная прокуратура никак без тебя не обойдется!»

Она вздрогнула, услышав, как за ее спиной скрипнула дверь, но оборачиваться не стала. Каким-то чувством Даша поняла, что это Надя.

Женщина медленно опустилась на ступеньку рядом с Дашей.

– Я его не убивала, – тихо и спокойно сказала она.

Даша молчала.

– Что это изменило бы? Зачем мне его смерть?

Она повернула голову и посмотрела на Дашу. Та тоже повернула голову. Их взгляды встретились.

«Какие глаза!» – подумала Даша.

– Я в то утро была на огороде. О том, что на лугу нашли убитого водителя, узнала только в обед. Пошла на луг, увидела машину и поняла, кто этот убитый, – усталым и немного хриплым голосом продолжала Надя. – А только потом до меня дошло: если кто-то видел эту машину в моем дворе и расскажет следователю, то меня обязательно заподозрят. И – поверишь? – не было ни печали в душе, ни слез, ни страха. Я так и подумала: будь что будет, сама ничего не скажу, а если заподозрят, врать не стану. – Она надолго замолчала. А потом вдруг ее как прорвало: – Валера говорил, что любит, что женится на мне, а я знала, что он лжет, и мы оба играли в эту красивую романтическую сказку. Но эта сказка была такая притягательная! Голова закружится, забудешься на мгновение, и кажется, что всего двадцать… Как тебе сейчас.

Она покачала головой и усмехнулась над своими словами.

– С возрастом даже игры становятся недоступными. Это, наверное, самое грустное. Еще лет пять пройдет, и в любовь уже не сыграешь. А дни бегут, думать не дают. Обернешься – а позади вся жизнь, и долгов никаких. Лешка на ногах, картошка в закромах, дома порядок. И думаешь: а пропади оно все… И словно с обрыва в реку. Знаешь, что вода ледяная и не согреешься уже никогда, а все равно прыгаешь…

Она вздохнула, опустила руки на колени, приподняла лицо, как бы желая увидеть какую-нибудь птицу.

– Забавно. Очень-очень забавно, – говорила Надя. – Во-первых, тайна. Ночь – а он приезжал только по ночам, все разговоры только шепотом, утренние проводы, когда еще темно и трава сухая. Я выходила к машине босиком и целовала его до одури! Понимала, что все спектакль, что я подражаю героине какого-то фильма, но какая же это сладкая боль! (Она на минуту закрыла глаза и покачала головой.) И думаешь: а зачем она вообще нужна, эта правда? Лицемеры счастливее нас. Они лепят дворцы внутри себя и упиваются любовью с придуманными принцами. – Она на минуту замолчала и судорожно сглотнула. – А такие дуры вроде меня всю жизнь пытаются подогнать мужиков под идеалы. А зачем? Не проще ли пригласить в постель подонка и сказать: давай на минутку представим, что ты – Ромео, а я – Джульетта…

Надя вдруг уронила голову и закрыла лицо руками. У Даши сердце упало. Ей показалось, что женщина заплакала навзрыд. Но, оказывается, она смеялась.

– О-ох! – вздохнула Надя, вытирая слезы на глазах. – Если бы ты знала, как тяжело уходить со сцены. Как это больно, черт возьми! Уже сама готова платить актеру, осветителям, оркестру, зрителям, уборщицам, лишь бы еще раз сыграть любимую роль, и еще разочек, и в последний раз, и в самый последний…

«Господи! – мысленно взмолилась Даша. – Зачем она рассказывает мне все это? Я не хочу, я не могу ее слушать! У меня сердце уже в жвачку превратилось!»

– Вот тебе правда, девочка. Если надо, повторю под протокол.

– Что?! – воскликнула Даша. – Под протокол?

Она вскочила на ноги, посмотрела по сторонам и вцепилась в руку Нади.

– Идите за мной! – зашипела Даша. – Быстрее!

Надя, с недоумением глядя на девушку, поднялась и сошла за ней с крыльца.

– Бегите отсюда! – шептала Даша, вращая головой во все стороны. – Немедленно бегите, пока он спит!

– Бежать? – испуганно повторила Надя. – Куда? Зачем?

– А я говорю – бегите! – настаивала Даша. – Иначе Воронцов вас сразу упрячет за решетку. Он уже идет по вашим следам, он…

Даша вовремя язык прикусила. Она едва не сказала, что Воронцов знает, что в деревне живет телятница, которая принимала у себя на ночь дальнобойщика.

– А я запудрю ему мозги! – выпалила Даша. – Я отвлеку его. Он потеряет ваши следы, а потом и вовсе забудет. Пожалуйста, я умоляю вас!

– Мама, сделай то, что она говорит! – вдруг раздался голос Лешки.

Парень стоял на крыльце и хмуро смотрел на мать. Кажется, он слышал всю ее исповедь.

– Леша, – прошептала Надя. – Но как же…

– Мама! – властно сказал Лешка, приближаясь. – Уходи в Заполье! Поживи недельку у тетки, пока я тебя не вызову! Даша правильно говорит. Никто с тобой церемониться не будет. Засудят за милую душу! Сейчас же уходи! Сейчас же!

Женщина совсем растерялась. Она переводила взгляд с сына на Дашу и нервно заламывала пальцы.

– Спасибо тебе, доченька, – прошептала она и вдруг, схватив руку девушки, горячо поцеловала ее.

27

Даша бежала с такой скоростью, словно ее преследовал агрессивный бычок. Хорошо, что никто из сельчан ее не увидел, иначе бы в деревне началась паника. «Я скажу ему, что ошиблась! – внушала она себе новую легенду для Воронцова. – Скажу, что телятница, у которой ночевал дальнобойщик, живет в Курманове. Или в Шаулене. А может быть, в Глазове. И на луг он заехал лишь для того, чтобы помыть машину. Разве можно на грязной машине к милке соваться? А в Упрягино он сроду не заезжал. Что ему здесь делать? Тут же одни старухи остались!»

Она успела несколько раз мысленно повторить эту очень правдоподобную сказку, ничуть не сомневаясь, что Воронцов сразу же поверит в нее. Влетела во двор, и куры из-под ее ног разбежались во все стороны, словно из-под колес трактора.

– Юра! – громко крикнула она, грохоча каблуками по ступенькам. – Юра, ты не спишь?

И столкнулась в дверях с бабулей. В руке старушка держала пустое ведро.

– А они вместе с Шуриком к Клинцовой пошли, – сказала бабуля, радостными глазами глядя на Дашу снизу вверх.

– К кому??

– Да ёсть у нас тут одна женщина. На самом краю живет.

«Опоздала! Опоздала!» – с отчаянием подумала Даша.

– Давно ушли?

– Уже, может, час… – ответила бабуля, но сразу же поправилась: – Не, не будет столько. Ну, уж, по сути дела, минут пятьдесят прошло, но час – навряд.

Чувство страшной и непоправимой беды охватило Дашу. Ничего не соображая, она сошла во двор, машинально сорвала с ветки зеленое яблоко и опустилась на скамейку. «Они будут там все обыскивать, – думала она. – И пусть обыскивают. Ничего они не найдут. Надя все сожгла и закопала…»

Даша кинула огрызок под ноги, вскочила и быстро вышла со двора. «Сейчас я их обрадую! – думала она, решительно направляясь за околицу деревни. – Они еще извиняться перед Надей будут. Потом, конечно, на мою голову все шишки посыплются. Но ничего, выдержит!»

Она шла мимо магазина, мимо бывшего ателье, мимо хаты, где жил дед Гришка… То справа, то слева с ней здоровались, но Даша даже не оборачивалась, не отвечала. «Скорей! Скорей! – подгоняла она себя. – Сейчас я их огорошу! И правильно! Пусть сами работают, нечего на моих фактах себе карьеру делать!»

Она дошла до усадьбы Нади на удивление быстро, и путь показался Даше очень коротким, совсем не таким, как ночью. Дом, сад, хата уже не казались зловещими. Наоборот, палисадник под окнами, где росли цветы, выглядел очень мило, а сад вообще напоминал ухоженный парк.

Калитка была распахнута настежь. Чтобы не выдать своего волнения, Даша минуту постояла за кустами, успокаивая дыхание, затем улыбнулась и танцующей походкой зашла во двор. Хотела жизнерадостным голосом крикнуть «привет!», но вмиг онемела и замерла на входе.

У крыльца, словно часовые на посту, застыла пожилая пара. Мужчина держал женщину под руку, и лица обоих были серьезные и строгие. Участковый, сидя на корточках, ковырялся в золе, оставшейся от костра. Воронцов, заложив руки за спину, прохаживался по двору и курил. Но взгляд Даши прирос не к милому образу следователя. Он был направлен на куст сирени, под которым чернела неглубокая яма, а рядом с ней на тряпке лежали гаечные ключи и монтировка.

– Понятые! – сказал Воронцов, обращаясь к пожилой паре. – Ясно ли вам предназначение этих предметов?

Тут он увидел Дашу, остановился и, нахмурившись, холодно спросил:

– Чего тебе?

Даша, с трудом преодолевая оцепенение, попыталась улыбнуться, пожала плечами и с трудом произнесла:

– Тебя хотела увидеть… И я еще вспомнила… В общем, я все неправильно тебе сказала… Все, оказывается, наоборот…

Она путалась, краснела и говорила вовсе не то, что хотела. Красивой, уверенной речи не получилось, и от этого Даше стало совсем нехорошо.

– Выйди за калитку! – махнул рукой Воронцов. – Я к тебе подойду.

Даша попятилась. Двор поплыл перед ее глазами, в голове что-то загудело. Она не узнавала Воронцова, словно какой-то страшный оборотень принял его образ. Она зашла за кусты, где готовилась к роли, села на траву и уронила голову на ладони.

«Что случилось? – думала она. – Почему он так со мной разговаривает? Я чем-то его обидела? Ага! Он приревновал меня к Лешке! – с облегчением подумала Даша и провела ладонью по вспотевшему лбу. – А я уже невесть что подумала! Милый мой Юрочка! Я только тебя люблю! Разве можно тебя сравнить с этим пацаном?»

Камень упал с ее плеч. Она вскочила на ноги, испытывая необычайный прилив сил. Как раз в это мгновение из калитки вышел Воронцов. Даша кинулась к нему.

– Прости, что я тебя отвлекаю! – зашептала она и, оглянувшись, попыталась поцеловать Юру, но он уклонился, словно от удара, отошел на шаг и сунул руки в карманы.

– Тебе пора уезжать отсюда, – сказал он.

Даша опешила. Стыдясь своего глупого порыва, она мяла пальцами край сарафана и пялилась на лицо Воронцова.

– Юрочка, – прошептала она, – если ты думаешь про Лешку, то не надо, пожалуйста… Я очень, очень тебя люблю! Прости меня, ради бога! Если я тебя чем-нибудь обидела… – Ты ничем меня не обидела, – перебил ее Воронцов, и наконец его лицо расслабилось, губы дрогнули. – Просто в деревне тебе больше нечего делать.

Даша хотела возразить, но почему-то не смогла подобрать нужных слов.

– Расследование подходит к концу, – сказал Воронцов, рассматривая свои туфли. – Помощь твоя мне больше не нужна. Спасибо за все.

Что значит «спасибо»? Даша не могла понять, что происходит. Почему они должны расстаться? Они ведь любят друг друга!

– Да! – вспомнил Воронцов, хлопнул себя по лбу и вынул из кармана блокнот. – Я как это дело закончу, так сразу тебе напишу. Диктуй свой адрес!

– А разве мы… А я теперь… я думала, что мы… – слабым голосом произнесла Даша, с ужасом глядя на чистый лист блокнота. Ей казалось, что Воронцов хочет превратить ее в строку из корявых букв и цифр и похоронить в блокноте среди десятков других мелких, крупных, кривых строчек.

– Город Мстиславль, – бормотала она. – Мстиславль… Улица… улица…

Она не могла вспомнить своего адреса. У Воронцова не хватило терпения.

– Ну, ладно! – сказал он, заталкивая блокнот в карман. – Как-нибудь в другой раз.

Как ей стало плохо, как тяжело! Она смотрела на лицо Юры и не понимала, почему оно расплывается, словно это был акварельный портрет да на него вдруг полил дождь. И она уже видела другое лицо, слабо освещенное отблесками луны, и скомканные подушки, и приставшие к одеялу соломинки, и кобуру, висящую под навесом, и чувствовала крепкие поцелуи, и слышала шепот: «Я люблю тебя…»

– Юрочка, миленький, прости меня! – вдруг разрыдалась Даша. – Прости меня, дуру безмозглую…

Не совладав с собой, она кинулась ему на шею. Он схватил ее за плечи, оттолкнул и крепко прижал ладонь к ее рту.

– Тише! – зашептал он. – Что ж ты так голосишь? Я ведь на работе! А ну, возьми себя в руки!

Он держал ее до тех пор, пока она не перестала всхлипывать. Вынул из кармана платок, вытер ее щеки.

– Топай домой! – почти ласково произнес он. – Там поговорим…

Он отпустил ее и вернулся во двор. Прижимая к сопливому носу платок, Даша все еще стояла за кустами, сквозь ветки глядя на самый длинный в деревне двор.

На душе у нее стало пусто. «Вся беда в том, – думала она, бредя по дороге, – что я лезу не в свои дела. Женщина должна только любить. Вот ее главная работа. Любить, пока в этой любви нуждается хотя бы один человек… Какой из меня следователь? Зачем мне это надо? Дура я, дура…»

28

Стемнело. Пыль, опережая стадо, затянула улицу. Все старухи, что еще были живы, вышли встречать скотину, словно был объявлен общий строевой смотр. Коровы мычали, предвкушая сытный ужин и теплый хлев. Казалось, что к порту пристает эскадра кораблей, которые подают приветственные сигналы.

Воронцов дремал, сидя перед телевизором в потертом кресле. Показывали мелодраму. Бабуля с ухватом в руках возилась у печки. С грохотом, лязгом ведер и скрипом половых досок вошел Шурик, и в комнате сразу стало тесно.

– Вот, – сказал он хрипло и протянул Воронцову синий лист бумаги. – Телеграмма от фирмы «Высокие технологии». Дали ответ на мой запрос. Читайте, читайте, дорогой Юрий Васильевич!

Не меняя позы, Воронцов поднес телеграмму к глазам и негромко зачитал вслух:

– «На ваш запрос уведомляю, что недостачи товара в фирме на данный момент не обнаружено. Водитель Бондаренко Валерий Александрович (бортовой «КамАЗ», номер 335-25) доставил товар согласно накладной и путевому листу (с четвертого склада таможенного терминала города Бреста в г. Гомель, оптовая база «Высокие технологии») в полном объеме, где и сгрузил его 4 августа с.г. Там же он получил предписание порожняком следовать в г. Ростов-на-Дону за конвейерным оборудованием. Таким образом, в «КамАЗе» (номер 335-25), обнаруженном вами юго-восточнее г. Мстиславля 6 августа с.г., никакого товара БЫТЬ НЕ МОГЛО. Генеральный директор ООО «Высокие технологии» Владимир Киселев».

Воронцов опустил руку с телеграммой, листок выпал из его пальцев и спланировал на пол.

– Язык поломать можно от такого протокольного стиля, – скучным голосом сказал Воронцов. – Послушай-ка, дружочек, сделай погромче! Я никак не пойму, от кого Роза Мария забеременела – от Педро или Гонзалеса?

Шурик подошел к телевизору, даже за регулятор взялся, но вдруг передумал, громче не сделал. Шагнул к бадье, зачерпнул ковшиком и стал жадно пить. Промокнув губы рукавом, он кинул ковшик на мешок с зерном и загородил собой телевизор.

– Юрий Васильевич! – с едва скрытой злостью заговорил он. – А мы все еще телевизоры по сараям ищем! Мотив убийства, выходит, совсем другой! Да и было ли вообще убийство? Где заключение экспертизы?

– Молчи, Шурик, молчи! – как ни в чем не бывало ответил Воронцов. – Все стало на свои места. Надежду Клинцову можно объявлять в розыск… Да, телевизоры мы искали напрасно, «КамАЗ» был пустой. Но теперь мы имеем ревность! Ревность и банальную женскую месть. Вот истинный мотив убийства!

Участковый взмахнул рукой, пытаясь поймать летящую муху.

– А какие у нас основания объявлять ее в розыск? Где доказательства, что она убила водителя? Где доказательства, что они вообще были знакомы?

– Будут доказательства, – с непоколебимой уверенностью заявил Воронцов. – Только наберись терпения.

29

Все изменилось. Прятаться, скрываться, подсматривать уже было не надо. Даша открыла калитку и вошла во двор. Она остановилась напротив крыльца, глядя по сторонам. Ночь упрятала мелкие предметы, сгладила детали, и все же полная луна позволяла увидеть черную ямку у куста сирени, похожую на могилу для собаки. Почему-то Даше пришла в голову мысль, что подобные чувства, какие сейчас испытывала она, переживают преступники, возвратившиеся на место преступления.

«Но в чем я виновата? – мысленно спорила со своей совестью Даша. – Кому стало хуже оттого, что я за ней следила? Я даже сделала ей лучше, когда вытащила из золы кусок тряпки!»

Даша приблизилась к светящемуся окну, тихонько постучала по нему и позвала:

– Леша!

Она замерла и минуту прислушивалась к тишине, которую изредка нарушали лишь тяжкие вздохи коровы, доносящиеся из сарая. Снова постучала, на этот раз громче.

– Не барабань, стекло вышибешь! – неожиданно раздался за ее спиной голос Лешки.

Даша вздрогнула, повернулась. Она увидела, как из темноты сада проявляется фигура Лешки, и ей стало неприятно, что все это время он скрытно наблюдал за ней. «И все-таки это ужасно, когда за тобой следят», – признала она.

– Привет, – сказала она с некоторым оптимизмом и тотчас крепко стиснула губы. Таким жизнерадостным голосом в неподходящей обстановке говорят только идиотки.

Лешка не ответил. Его молчание сказало все о его настроении. Даша почувствовала себя неловко. Она поняла, что разговаривать с Лешкой легко и непринужденно, как это было всего несколько часов назад, ей будет очень и очень трудно.

– Чего пришла? – спросил он, садясь на лавку.

Она села с ним рядом, украдкой поглядывая на его лицо, насупленные брови и глубокие морщины на лбу. Вдруг Лешка повернул голову и в упор посмотрел на Дашу. Она подумала, что если он сейчас ее ударит, то, наверное, она это заслужила, и на него нельзя будет обижаться.

– Здорово работаете, – сквозь зубы процедил он.

– Леша, – прошептала Даша, с удивлением замечая, что признаваться во лжи и страшно, и стыдно. Она опустила голову, чтобы свет из окна не освещал ее лица. – Я сказала тебе неправду. Я вовсе не помощник следователя. И вообще, я не в прокуратуре работаю, а телятницей в совхозе «Путь Ильича»…

Леша смотрел на девушку уже с недоверием и насмешкой.

– А следователю помогала в качестве добровольной дружинницы?

Даша кивнула, потом пожала плечами. Рассказать ему, что она загорелась мечтой стать следователем? Глупо.

– Понятно, – вздохнул Лешка. – Помощница ты, конечно, усердная и добросовестная…

Как же стыдно! От жалости к себе Даша чуть было не всплакнула.

– Ничего они твоей маме не сделают, – пробормотала она. – Потому что нет доказательств. Ей только нельзя признаваться, что она знала водителя. Ни за что! Пусть молчит. И тогда они упрутся в непрошибаемую стену. Вон Воронцов какой злой ходит! Никак не может доказать, что дальнобойщик приехал именно к твоей маме. А других версий убийства у него нет.

Лешка со слабой надеждой взглянул на Дашу.

– Ты думаешь, он ничего не докажет?

– Ничего! – с искренним убеждением ответила Даша и невольно перешла на шепот. – Девяносто девять процентов даю, что не докажет. А если ты сейчас проводишь меня на луг, то будут все сто процентов.

Она его заинтриговала.

– А зачем тебе на луг?

Даша с опаской посмотрела на черные очертания кустов. Она подумала, что за ними запросто может спрятаться или Шурик, или Воронцов. Она встала, взяла Лешку за руку и повела в сад.

– В «КамАЗе» осталась фотография твоей мамы, – прошептала она, остановившись посреди огуречной грядки. – Она где-то в бардачке.

Она снова потянула его за руку, но Лешка стал какой-то заторможенный.

– Ну что же ты! – прошептала Даша.

– Да, да, – забормотал Лешка и дернул головой, словно хотел отряхнуться от этих мыслей, как от песка, случайно попавшего на него. – Пошли…

Они спустились на луг. Вдруг Лешка остановился.

– Ты чего? – спросила Даша.

– Дальше я сам пойду, – ответил Лешка. – Нечего тебе к машине подходить. Там Шурик своего Витьку на охрану поставил. А я с ним договорюсь.

– Мне страшно тебя отпускать! – призналась Даша.

– Жди меня здесь! – тверже повторил Лешка.

Даша сдалась.

– Хорошо… Я буду ждать тебя! – Она подумала и добавила: – Прихвати заодно и мой рюкзачок. Он на полке под матрацем лежит.

Она села на траву и обняла руками коленки, чтобы было не так холодно.

30

«А Шурик игрок! – думал Воронцов. – И нашим, и вашим… Говорит, что нет доказательств, что Клинцова была знакома с водителем «КамАЗа». Что ж, сейчас будут».

Он шел по вечернему лугу неторопливо и расслабленно. Темнота надежно скрывала его, а влажная трава приглушала шаги.

Несмотря на сгущающиеся сумерки, он без труда различал черные пятна лошадей, пригнанных в ночное. Неподвижные, стреноженные, они дремали стоя и не чувствовали человека. Колючки напоминали вставшие дыбом космы, и Воронцов старательно обходил их. Сырой воздух, казалось, тоже заснул в этой огромной лошадиной спальне. Никакого движения вокруг. Никаких звуков. Тишина и покой царствовали на лугу.

Вскоре Воронцов стал улавливать тихое журчание воды. Чем ближе он подходил к реке, тем сильнее пахло водорослями и рыбой. На поверхности воды сверкнули отблески луны, похожие на россыпь рваной и мятой фольги.

Воронцов ориентировался легко. Вот и «КамАЗ». Темный, мрачный, словно заброшенный дом с заколоченными окнами. Воронцов приблизился к кузову, приподнял край брезента и посветил фонариком. На тощей подстилке из сена, накрывшись ватным одеялом с пестрыми заплатками, спал бессменный часовой – Витька, средний сын участкового.

Воронцов потряс его за плечо. Парень крякнул, что-то пробормотал и вскинул голову, глядя дурными глазами на слепящий его свет.

– Что?! Кто это?! – испуганно крикнул он. – Щас тревогу подниму!

– Свои, – негромко ответил Воронцов и посветил себе в лицо, чтобы Витька узнал его. А то мало ли что парню спросонок привидится! Шарахнет обухом по голове, и поминай как звали!

– Ага, да… – забормотал Витька, на этот раз испугавшись взбучки. – Я только чуток закемарил…

– Да ладно тебе! – снисходительно отмахнулся Воронцов. – Топай домой. Теперь моя очередь дежурить.

Все еще плохо соображая, Витька перелез через борт кузова и спрыгнул на землю. Поеживаясь и покачиваясь, словно пьяный, он побрел в темноту.

Воронцов постоял, глядя на фиолетовое небо, потом подошел к кабине, посветил на полоску бумажки с печатью, наклеенную на дверь, и провел по ней пальцем, разрывая. Он уже взялся за ручку, чтобы открыть дверь кабины, как услышал приглушенный звук, словно кто-то недалеко кашлянул.

Мгновенно погасив фонарик, Воронцов беззвучно отошел в кусты. Может, это Витька вернулся? Нет, это не он. В свете луны был отчетливо виден плечистый силуэт. Воронцов перестал дышать, и его рука медленно потянулась к кобуре.

Человек, приближающийся к машине, либо ничего не боялся, либо был неопытным простофилей. Он не соблюдал минимальной осторожности. Прошел мимо кузова, не удосужившись заглянуть в него. Его обувь, скользя по мокрой траве, издавала отчетливый свистящий звук. В его движениях угадывалась решительность, но в большей степени – торопливость. Подойдя к двери, он открыл ее. Тотчас на потолке кабины вспыхнул плафон, и Воронцов узнал Лешку.

«Вот, оказывается, кто пожаловал!» – подумал следователь, испытывая ощущение порядка и закономерности, какое так хорошо знакомо любителю кроссвордов, заполняющему буквами последние клетки. Он расслабился, усмехнулся и вернул пистолет в кобуру.

Лешка тем временем стащил с полки небольшой матерчатый рюкзачок и стал шарить в бардачке.

Воронцов уже не таился. Его мало интересовало, что Лешка делает в кабине. Следователь закурил, выпустил дым в темное небо. Посмотрел на мошкару, которая стала собираться у освещенного ветрового стекла «КамАЗа». Лешка в отличие от него мошек не видел, как, собственно, и следователя. Он ничего не мог видеть, кроме своего отражения в стекле. Воронцов не спешил. Спешить уже было некуда. Воронцов стоял, курил и наслаждался тихой ночью. Он не поднимал взгляд на светлые окна кабины, чтобы не слепить глаза. Потом, когда дверь кабины закроется и плафон погаснет, ночь станет беспросветным мраком только для Лешки. А что еще так подавляет волю, как слепота?

Воронцов кинул окурок в воду. Тот прочертил в темноте, словно комета, малиновую дугу и погас. Должно быть, пора. Он повернулся и не спеша пошел к машине.

Лешка, кажется, сделал все, что хотел. Он выпрыгнул из кабины, мягко прикрыл дверь и закинул себе за плечи рюкзачок. Воронцов тотчас подскочил к нему, схватил за плечо и с силой толкнул на борт.

– Стоять! – крикнул следователь, направляя в лицо Лешке фонарик, словно дуло пистолета. – Я следователь прокуратуры Воронцов! Руки за голову! Ноги расставить!

Лешка часто дышал и, морщась, смотрел на ослепительное, как солнце, пятно света. Не страх, а злость исказила его лицо. Видя, что парень не спешит выполнить его приказ, Воронцов ударил его под ребро. Лешка вздрогнул, развернул плечи и сжал кулаки, но сдержался.

– А что вы на меня набросились? – вызывающе выкрикнул он. – Что я сделал?

«А он быстро совладал с собой!» – подумал Воронцов.

– Какого черта ты залез в чужую машину, тем более что она опечатана милицией?

– Она не была опечатана! – дерзко ответил Лешка.

«Эх, парень! – подумал Воронцов, начиная нервничать. – Как тебе будет плохо!»

– Она чужая, пацан!! – зарычал он и ударил Лешку по щеке.

– Если вы будете распускать руки, то я тоже вас ударю! – выкрикнул Лешка, но голос его ломался от волнения.

– Заткнись, сопляк! – крикнул Воронцов и снова влепил Лешке пощечину.

Лешка дернул головой и оскалил зубы.

– Что вы ко мне прицепились?! Я могу и сдачи дать!

– Не забывайся, Клинцов!

– А вы не придирайтесь! Я ничего в этой машине не украл!

– Не украл? А это что?! Что?! – кричал Воронцов, срывая с плеч Лешки рюкзачок.

– Уберите свои грязные руки! Не думайте, что вам все позволено! И на вас управа найдется!

– Управа?! – вспылил Воронцов и с силой ударил Лешку в живот. Парень, ахнув, согнулся и вдруг резко махнул кулаком. Воронцов не успел отпрянуть. Лешкин кулак въехал ему в нос. Следователю показалось, что перед его глазами вспыхнула петарда. Ошалев от боли, он схватился рукой за нос, из которого уже начала хлестать кровь, и попятился. Лешка тотчас воспользовался замешательством и со всех ног рванул к реке.

– Стой, Клинцов! – не своим голосом заорал Воронцов, теряя контроль над собой от боли и злости. Его рука машинально потянулась к кобуре.

Лешка быстро удалялся. Воронцов выхватил из кобуры пистолет и снял его с предохранителя. Ему казалось, что унижение, которое он переживает, давит на него, словно гигантский пресс, размазывая как дождевого червя по асфальту.

– Клинцов!! Стоять!! – в отчаянии крикнул следователь, понимая, что уже через мгновение фигура парня растворится в ночи, и, вскинув руку с «макаровым», несколько раз быстро нажал на спусковой крючок.

Ему послышался сдавленный крик. Замерев, Воронцов несколько мучительных мгновений вслушивался в тишину. «Черт возьми! – подумал он, осознавая, что сотворил. – Зачем я стрелял?»

– Клинцов! – крикнул Воронцов и удивился тому, насколько сильно изменился его голос.

Затолкав пистолет в кобуру, Воронцов пошел в темноту. Желтый круг света от фонарика бежал по мокрой траве. Воронцов почувствовал, что у него дрожат руки. «Проклятый пацан! – думал он. – Вывел меня из себя!.. Хоть бы я промазал!»

– Клинцов! – еще раз позвал Воронцов, но уже совсем тихо. В луче света блеснули темные маслянистые капли, которые словно мелкие вишни повисли на травинках. Воронцов согнулся, разглядывая кровавый след, и сердце его заныло. «Вот же какая лажа случилась! – лихорадочно подумал он, светя фонариком вокруг. – Я все-таки его задел!»

По кровавому следу он дошел до песчаного обрыва, который спускался к реке, посветил вниз, но до воды фонарик не достал. Холодный пот выступил на лбу Воронцова. «Надо срочно связаться с прокуратурой, – подумал он, с усилием превозмогая охватившее его оцепенение. – Связаться с прокуратурой и доложить, что на меня напал сын подозреваемой Надежды Клинцовой… Он напал на меня неожиданно и попытался задушить… И я, защищаясь, был вынужден применить табельное оружие… Чем быстрее я доложу об этом, тем будет лучше…»

Повернувшись, Воронцов едва ли не бегом направился в деревню.

31

Даша задремала и, услышав выстрелы, проснулась как от толчка, вскочила на ноги и кинулась в темноту, туда, где стоял «КамАЗ».

– Леша! Леша! – несколько раз позвала она.

Голова кружилась. Сердце колотилось часто, сильно, словно требуя чего-то. Едва она пробежала мимо колодца, как кто-то схватил ее за руку. Даша закричала, но горячая влажная ладонь крепко легла ей на рот.

– Тихо… – услышала она взволнованный шепот Воронцова. – Это я…

– Юрочка! – едва держась на ногах от испуга, произнесла Даша. – Ты слышал? Там что-то щелкнуло…

– Ты почему здесь? – торопливо спросил Воронцов. – Я же тебе русским языком сказал: уезжай! Тебе здесь больше нечего делать!

Он повел ее в деревню, крепко, до боли сжимая ее локоть. Даша шла и ног не чувствовала.

– Юра, – произнесла она, не в силах сопротивляться. – Юра… Скажи, пожалуйста… Что ты там делал? Ты кого-нибудь видел?

– Ни слова больше! – зло перебил ее Воронцов. – Это тебя не касается! Тебе надо срочно уезжать отсюда! Я договорюсь, и тебя отвезут на тракторе на станцию. В два часа ночи будет поезд на Ростов… Все!! Не смей мне возражать!!

Он тащил ее за собой. Даша спотыкалась, оборачивалась, глядя в непроглядный мрак.

«Нет, он меня не любит, – с нахлынувшим ужасом подумала Даша. – Он даже не хочет на меня смотреть. А что он делал на лугу? Где Лешка?»

Они прошли мимо вечно закрытого магазина и бывшего пошивочного ателье. Даша хотела остановиться. Ей надо было забежать в дом телятницы на околице и попрощаться с Лешкой, но Воронцов не отпускал ее руки.

– Дорога подсохла, – бормотал он. – Доедешь с ветерком. А я тебя потом найду…

«Вот и все! – вдруг необычайно ясно и остро поняла Даша. – Сейчас мы расстанемся навеки. И он никогда не станет меня искать. Я ему уже не нужна. А мне что делать? Умереть? Но я не хочу умирать! Господи, почему же он весь дрожит?»

Она все же остановилась да еще схватилась за рей-ку ограды. Воронцов сжимал ее руку, Даше было очень больно.

– Юра… – произнесла она. – Я тебе больше не нужна?

Он не смотрел на нее. Губы его были подвижны, словно во рту у него была жвачка.

«Ну посмотри же на меня!» – мысленно взмолилась она.

– Тебе надо уехать, Даша! – едва сдерживаясь, чтобы не закричать, ответил Воронцов. – Ситуация изменилась! Тебе опасно здесь находиться!

Опасно находиться! О чем это он?

– Юра, а ты знаешь… – уже едва слышно сказала Даша. Ее лицо помертвело, губы задрожали. Она вдруг поняла, как остановить этот безумный бег к расставанию, как привязать Воронцова к себе, заставить его думать только о ней, только о ней одной и больше ни о ком! – Юра, а ты знаешь… – повторила она уже спокойно.

– Ну что?! Что?! – вдруг со злостью выкрикнул Воронцов и так сжал ее руку, что Даша от боли прикусила губу.

– А ты знаешь, что дальнобойщика убила я?

До Воронцова не сразу дошел смысл этих слов.

– Что? – переспросил он.

– Я убила дальнобойщика! – громче повторила Даша.

– Ты что несешь, дурочка? – прошипел Воронцов. Пальцы его невольно разжались, и он отступил от Даши на шаг. – Ты соображаешь, что говоришь?

– Что было, о том и говорю.

Некоторое время Воронцов стоял неподвижно. Даше показалось, что его лицо исказила мучительная судорога.

– Ты?! – сказал Воронцов и снова схватил девушку за руку. – Ты врешь! Ты меня разыгрываешь?

– Была б охота напраслину на себя наводить, – пожала плечами Даша.

– И как же… как же ты это сделала?

– Обмотала монтировку тряпкой и двинула по темечку, – легко ответила Даша. – А когда он упал в реку, села на него верхом.

– Верхом??

– Ну да, – подтвердила Даша. – Как на коня. Чтобы он не смог вздохнуть.

По лицу Воронцова градом лился пот. Глаза его лихорадочно блестели. Он часто дышал. Его тело колотил нервный озноб.

– И зачем же ты это сделала? – едва разжимая зубы, спросил он.

– У него в бардачке куча денег лежала. Во-о-от такенные пачки!

Воронцов пошарил в карманах. Должно быть, он хотел закурить, но сигарет не нашел, провел ладонью по вспотевшему лбу. В лунном свете лицо его казалось мертвенно-белым. И вдруг он наотмашь ударил ее по лицу.

– Сволочь!! Дрянь!! – закричал он. – Ты сука!! Ты понимаешь, что ты наделала!!

Он схватил ее за волосы, толкнул на штакетник и снова наотмашь – справа, слева.

– Сволочь!! Сволочь!! – кричал Воронцов. Его правая рука устала, и он стал бить ее левой. – Дрянь… Гадина! Гадина!

– Юра… – пыталась что-то сказать ошалевшая Даша, кое-как защищая свое лицо. – Юрочка…

Схватив девушку за шею, Воронцов сжал свои стальные пальцы и поволок ее в дом Шурика.

– Бегом!! Вперед!! Под замок!!

32

Воронцов сидел в продавленном кресле, уставившись в маленькое темное окно. Шел дождь. Кошка, отдыхая от котят, спала на подоконнике, накрыв розовый нос лапой. В печке потрескивали дрова. Вокруг лампочки, висящей на голом проводе, летала разбуженная муха.

Дверь распахнулась, и на пороге застыла тяжелая фигура участкового. Он был в форме, но без фуражки. Брюки его до колен были вымазаны в грязи. Рубашка была темной, мокрой насквозь и плотно прилипла к телу. По лицу участкового еще бежали капли дождя.

– Сидишь? – невнятно, на выдохе, спросил Шурик и покачнулся. – Сухой? Теплый? Ножки не промочил?

– Ты где так нажрался? – равнодушно спросил Воронцов.

– К черту!! – дурным голосом заорал участковый, заваливаясь в комнату. Он неловко взмахнул рукой и сорвал со стены рукомойник. – Все к черту! Всю эту поганую жизнь! И тебя, следак, тоже к черту!

– Отоспись, потом поговорим, – ответил Воронцов и, раскрыв книгу, сделал вид, что читает.

Участковый сделал еще шаг и едва не упал на верстак.

– Не-е-ет!! Ты сперва меня послушай!

Из второй комнаты донесся сонный голос старушки:

– Иди спи, дурень! Не позорься!

– Тихо, мамаша!! – прикрикнул Шурик.

Он повернулся к Воронцову, и тотчас на пол полетел таз с картофельными очистками. Кошка, проснувшись, на всякий случай ретировалась на печь, к котятам.

– Вот… Смотри! Вот!! – кричал участковый, вытаскивая из кармана клочок мокрой бумаги. – Звонили нашему директору из лаборатории… Вот телефонограмма…

Он покрутил шеей, словно его душила петля, и тяжело оперся о распахнутую дверь.

– Что? Звонили из лаборатории? – переспросил Воронцов и привстал. – Ну? Говори! Какой вывод?

– Он умер от спазма сосудов, – прошептал участковый и закрыл лицо ладонью. – Боже мой, боже мой… Никто его не убивал! Зашел в холодную воду… внезапная остановка сердца… Мгновенная смерть…

Воронцов выхватил из руки участкового слипшуюся от воды бумажку, развернул ее и пробежал глазами по строчкам.

– Ну? – прошептал участковый, глядя на Воронцова плывущим взглядом. – Как ты теперь выкручиваться будешь? А?

– Этого не может быть, – сказал побледневший Воронцов. – Ошибка. Нужно провести повторную экспертизу…

– Ошибка?! – загремел голосом участковый. – Это ты – одна сплошная ошибка! Зачем ты сюда приехал, кат!

– Не твое собачье дело, – парировал Воронцов, швыряя в печь бумажный комок.

– Нет, мое! Мое! – закричал участковый и схватил Воронцова за лацканы пиджака. – За что ты людей невинных мучил?! Зачем девчонку под замок посадил?

Воронцов оттолкнул участкового от себя. Тот, не удержавшись на ногах, упал на пол.

– Я выполнял свой служебный долг, – сказал Воронцов, но голос подвел его, сломался. Воронцов замотал головой, толкнул ногой дверь и вышел в дождь.

У покосившейся двери сарая он долго возился с замком, наконец снял его, кинул под ноги. Скрипнули петли. Запахло прелой соломой.

– Даша! – позвал Воронцов, глядя в темноту.

Девушка беззвучно подошла к двери. Глаза ее подпухли от слез. Волосы разметались, словно мысли и чувства Воронцова.

– Даша, зачем ты сказала мне неправду? – произнес Воронцов. – Водителя, оказывается, никто не убивал. Он сам умер…

Он попытался обнять девушку. Она оттолкнула его, вышла во двор, раскисший, мокрый, окруженный буйным притихшим садом. И оттуда, не обходя луж, побежала по тропинке на луг. Воронцов крикнул ей вслед. Даша не остановилась и не обернулась.

33

Дождь почти закончился, и над травой поднимался пар. Вытянув красные ноги и распрямив белые, с черной полосой крылья, высоко в небе парил аист. Лошади щипали мокрую сочную траву.

Даша выбилась из сил и перешла на шаг. Воронцов, в мокром, потерявшем форму пиджаке, догнал ее, попытался схватить за руку.

– Да подожди же ты, истеричка!

– Не трогай меня!!

– Я не мальчишка, чтобы бегать за тобой!

– А я не прошу…

– Ну, все, Даша, все! Прости меня! Все в прошлом. Забыли!

Она не останавливалась. Подошла к «КамАЗу», подняла брезентовый полог, заглянула в кузов, потом в кабину. – Леша! – позвала она.

Воронцов, кусая губы, следил за ней. Он замерз и смертельно устал. Лицо его было бледным, нос покраснел, и на его кончике дрожала мутная капелька. Он поднял тяжелый, пропитанный влагой воротник пиджака, сунул руки в карманы.

– Хочешь скажу, откуда все ваши беды? – спросил он, следуя за Дашей.

Девушка шла вдоль берега, глядя под ноги. Остановилась у куста колючки, наклонилась и подняла с травы мокрый платок с бурыми разводами. Розовые зайцы, вышитые на нем, стали красными от крови. Даша смотрела на платок, и глаза ее расширялись от ужаса. Она медленно повернулась, протянула ладонь с окровавленным платком, глянула на Воронцова.

– Вы, бабы, очень глупые, – сказал Воронцов, делая вид, что не замечает ни платка, ни немого вопроса, ни слез. – И Клинцова очень глупая. Она думала, что если мужик ездит к ней, значит, он ее любит. Все проще, Даша!

– Я тебя ненавижу, – прошептала она, глотая слезы.

– Надо же! – удивился Воронцов.

Он вернулся к «КамАЗу», забрался в кабину, захлопнул дверь и накрылся одеялом, которое снял с полки.

– Голый инстинкт, – бормотал он, глядя, как Даша ходит по берегу и зовет кого-то. – Ничего более. Только он – циничный, вечный и беспощадный… Ну случается так, что нам, мужикам, хочется бабу! Простите нас за это, ради бога…

Он кутался в одеяло, но его трясло как в лихорадке. Окно запотело, и Воронцов не сразу разобрал, что за расплывчатые фигуры медленно движутся по лугу. Он торопливо протер стекло краем одеяла. Теперь стало хорошо видно, как Даша тащит на себе Лешку, закинув его руку себе на плечо. Парень хромал, падал, девушка о чем-то умоляла его, поднимала и снова закидывала себе на плечо его руку.

Воронцов вышел из «КамАЗа». Одеяло не помогало. Он кинул его на траву, сладко потянулся, восторженно глядя в мутное, предрассветное небо.

– Михалыч!! – закричал Воронцов, размахивая мокрым пиджаком. – Михалыч, баньку!!

Потом скинул с себя туфли, рубашку, брюки, бросил на траву наплечную кобуру с торчащей рукояткой пистолета, и спустился к реке. В воду вошел сразу, без колебаний, лишь охнул разок и быстро поплыл куда-то в невидимую даль, затянутую туманом.

Раб

1

Кариуфорония стояла у него в горле. Ее, словно Атлант, подпирала гедза с креветками. Еще ниже, в тесном желудке, томилась жирная и тяжелая, как сырой бетон, ла-баньеса… Кабанов трижды за минувший вечер заходил в ресторан, выбирал столик в самой середине зала и рассеянно листал плотные, защищенные пластиком страницы меню. Он вовсе не был голоден. Мало того, его уже тошнило от еды. Тяжелый, как туристский рюкзак, желудок беспардонно вытеснил со своих законных мест внутренности: подвинул в сторону печень, загнал куда-то под легочный мешок сердце, да еще придавил своей тяжестью селезенку. Пахан на зоне ведет себя не столь вызывающе и нагло. Последним блюдом, которое заказал Кабанов (шел уже пятый час утра), был монастырский гювеч. Но гювеча съедено было только две ложки. Сдвинув горшочек на край стола, Кабанов громко икнул и сказал сам себе: «Все. Я больше не могу. Сейчас лопну!»

Но ему все равно чего-то хотелось, и это неутоленное желание, призрачное, как утренний туман, было мучительным. Тем более мучительным, что Кабанов располагал приличной суммой денег, шальных и легких денег, на которые можно было купить все, что угодно. Проблема состояла только в том, что Кабанов не мог определить, чего ему еще хочется и как сделать так, чтобы чего-нибудь захотеть.

Он спустился в большой игровой зал, выгреб из кармана оставшиеся фишки, небрежно кинул их на зеленое поле, словно пивные пробки в мусор. Никого он своей игрой не удивил, потому как все смотрели на двух китаянок, которые уже несколько часов подряд то выигрывали, то проигрывали у рулетки, и поединок их был захватывающим и динамичным.

Страдая от недостатка воздуха в стесненных легких, Кабанов поманил к себе юношу в малиновом жилете с подносом в руках, выбрал похожий на шахматную ладью бокал с коньяком, сделал глоток, но коньяк добрался только до начала пищевода и там безнадежно застрял.

Как обидно, что у человека такой маленький желудок! Кабанов, скорчив гримасу, поставил бокал на поднос и посмотрел по сторонам, чтобы найти, куда сплюнуть. У него столько денег! Ему хочется потратить их! Но на что? Ночь подходит к концу, и скоро придется ехать домой. А там хоть и красивая, но избалованная жена, которая любит выворачивать его карманы. Она знает, на что тратить деньги. Она без запинки может перечислить два десятка расходных статей: ей нужны две дюжины сеансов в солярий, столько же в сауну, к визажисту, к стоматологу, к пластическому хирургу, к модельеру, на массаж, на пирсинг, а также требуется обновить осенние сапоги, и Ромочке нужны новые ботинки, и давно пора поменять кухонный гарнитур, и надо материально помочь маме, и Ромочка просит новую роликовую доску, а к ней еще нужны наколенники и налокотники и… и… и в том же духе долго и бесконечно. Какая тоска!

Кабанов оглядел зал, стараясь не встречаться с цепкими взглядами проституток, занявших позиции по периметру зала, как снайперы. Их услуги он востребовал после второго посещения ресторана, когда часы показывали час ночи. Словоохотливая, с клоунским голосом девица, поддерживая его под руку, отвела в комнатушку, напоминающую медицинский пункт (более-менее чисто, кафельная плитка, топчан и рукомойник), где реанимировала желания Кабанова с отчаянностью фронтовой медсестры, спасающей бойца. Но подлый желудок, видимо, придавил своей неподъемной тяжестью не только кабановскую селезенку. Кабанову по карману было обложить себя путанами, как горчичниками, но подобно тому, как переполненный желудок уже не принимал еду, так и прочие органы не выказывали никаких желаний. Девица, оказавшись невостребованной, гонорар тем не менее получила баснословно щедрый и передала Кабанова под неусыпный контроль своих подруг. Своими повадками подруги напоминали гиен, которые хоть и объедки пасут, зато объедки жирные и кускастые.

Казино постепенно пустело. Наступил понедельник, короткий рабочий день – не до шести утра, как обычно, а до пяти. Крупье, официанты и путаны теряли к засыпающим клиентам интерес и все чаще отвлекались на подсчет выручки. В игровом зале появились уборщики, суетливые и ловкие, как тараканы. Они приводили в действие какие-то механизмы, то ли полотеры, то ли пылесосы, то ли гибриды того и другого. Мясистые представители службы безопасности, скрывающие за доброжелательными улыбками свою садистскую и человеконенавистническую сущность, спрашивали у клиентов, не желают ли они покинуть заведение. Никто не отказывался.

У Кабанова появилось странное чувство, будто он не доел, не допил, не сделал еще кучу интересных и приятных дел, хотя по-прежнему был раздут, как дирижабль. С досадой направился он к выходу, облепленному назойливыми таксистами. От них воняло бензином и потом, и Кабанов брезгливо морщил нос.

– Спасибо, – походя отвечал он. – Но как-нибудь обойдусь без твоего грязного корыта… Спасибо, спасибо, на консервной банке езди сам…

В дверях он дал швейцару чаевые – первую попавшуюся купюру, которую нащупал в пиджаке. Думал, что это сторублевка, но оказалось сто баксов. Швейцар настолько ошалел от такой невиданной щедрости, что ахнул и тотчас принялся целовать руку Кабанова. Отбирать баксы было поздно. Сетуя на свою оплошность и в то же время получая удовольствие от небывало широкого жеста, Кабанов сел за руль «Мерседеса», запустил двигатель, магнитолу, кондиционер, видак, а также навигационный прибор для определения своего местонахождения GPS. Приборная панель мерцала и искрилась, колонки содрогались от музыки. Кабанова окружала дорогая аппаратура, кожа сидений и изящество дизайна. Он открыл крышку мини-бара, налил в бокал немного кампари цвета марганцовки, но выпить опять не смог. Тогда он просто стал держать бокал в руке, и в этом держании тоже был отпечаток богатства и утонченности.

Перед фарами прошла большеротая, похожая на Щелкунчика, девица, и Кабанов ее сразу узнал. Это она насаждала ему удовольствие со стоицизмом фронтовой медсестры. Кабанов коротко бякнул сигналом, опустил стекло.

– Киска! – позвал он.

Но киска свою смену отработала, она уже пересекла проходную родного предприятия и, неукоснительно соблюдая режим труда и отдыха, сделала вид, что не узнает Кабанова и не понимает, чего он от нее хочет. «Хоть бы педикюр сделала! – подумал Кабанов, провожая ее взглядом. – Пятки желтые, как горбушка батона. И синяк на лодыжке… Замухрышка какая-то!»

Он медленно поехал по темной улице, в дальней перспективе которой перемигивались желтые огни светофора. Управлял лениво, одним пальчиком, будто и не управлял вовсе, а лишь подсказывал машине, куда и с какой скоростью ехать. Чувство неудовлетворенности не проходило. Так рано он из казино еще никогда не возвращался. Обычно только без пяти минут шесть утра он выходил на улицу и садился за руль. Кабанову надо было ехать все время прямо, где находился его микрорайон Мурыжино, но на первом перекрестке он свернул. Хотелось оттянуть тот момент, когда он откроет ключом дверь квартиры и окажется среди опостылевших стен, где сонно бурчит жена, пахнет рыбными котлетами, валяются под ногами вечно грязные ботинки Ромочки, где забит продуктовыми коробками холодильник и в раковине засыхает гора грязной посуды, ожидая утреннего прихода уборщицы. И Кабанов разденется в ванной, упершись животом в край раковины, прильнет к зеркалу и станет рассматривать свои опухшие свинячьи глазки, обрамленные белесыми ресницами. А утром его станет пилить жена, упрекать за то, что он уже совсем дома не живет, и сыном не занимается, и ожирел так, что каждый месяц приходится покупать новые брюки; и сын, подражая матери, станет ему дерзить, смотреть на него с презрением и требовательным тоном просить у него денег на новый мобильник с функциями поддержки SSM, GPPK и JJTF.

Сейчас Кабанов принадлежал сам себе и потому был почти счастлив. Роскошная машина тихо везла его по спящему городу. Милиционеры провожали его завистливыми и злобными взглядами – останавливать его у них не было повода. Ночные бабочки махали ему из всех щелей своими замусоленными крылышками. Водители других машин, обгоняя Кабанова, смотрели на него подобострастно и робко: не обидится ли, если позволим себе обогнать?

Нет, Кабанов не обижался, сейчас он был великодушен. Если бы по дороге попался нищий, Кабанов дал бы ему денег. Много денег! Но нищие в этот предрассветный час спали в своих лачугах, берлогах и подвалах и даже не догадывались, какое счастье они упустили.

Так Кабанов катился по сырым затуманенным улочкам, сворачивая без всякой цели то налево, то направо, пока не обнаружил, что выкатился за пределы города. Он придавил педаль газа, и машина помчалась по пустынному шоссе, по обеим сторонам которого проявлялись контуры леса. Трудно сказать, сколько времени Кабанов упивался скоростью, но притормозил он лишь тогда, когда увидел идущего по обочине деревенского старика в пиджаке, кепке и кирзовых сапогах. Старик, услышав шум мотора, остановился и стал махать большой и расплющенной ладонью. Наверное, в утреннем тумане сверкающий, аки полированный агат, «Мерседес» представился ему или запряженной телегой, или сельским автобусом. Только так можно было объяснить необыкновенную дерзость селянина, осмелившегося махать рукой столь дорогой машине.

И тут Кабанов, которого все еще терзали неопределенные смутные желания, удивил сам себя. Он съехал на обочину и остановился. Барабаня пальцами по кожаной оплетке руля, смотрел в боковое зеркало на старика, который спешил к машине. Он шаркал тяжелыми сапогами, поднимая пыль, да все время поправлял кепку, насаживая ее покрепче на коричневый сморщенный лоб. Наконец предрассветный путник приблизился к машине, склонился перед тонированным стеклом, посмотрел на свое отражение и робко постучал костяшкой пальца.

– Эй, дедуля, я тут! – отозвался Кабанов из другого окна.

Старичок обошел машину, отыскивая того, кто подал голос, и Кабанов успел рассмотреть его неопределенного цвета брюки и сморщенный на спине пиджак. Главное, чтобы не вымазал навозом сиденья. А коврик почистят на ближайшей автомойке. Интересно, этот ходячий этнографический экспонат осознает, рядом с какой машиной он ходит?

– До Кукушкина довезешь? – спросил старичок, пригибаясь к лицу Кабанова.

– А где это твое Кукушкино? – спросил Кабанов приветливо, с интересом рассматривая аборигена и пытаясь разглядеть в его глазах отражение этой до нелепости неправдоподобной ситуации.

– А недалеко! – как ни в чем не бывало отвечал старичок, махнув рукой в сторону леса. – Немножко проехать по большаку до Пашнева, а оттуда через ферму на Закуток, и как раз будет поворот на Кукушкино.

– А моя машина там проедет? – спросил Кабанов, делая ударение на слове «моя».

– А чего ж не проедет? Колеса ж есть, – улыбаясь наивности водителя, ответил старичок.

Нет, до него еще не доходило, какая машина снизошла к нему в этот ранний час на этой захолустной дороге. Может, он плохо видел и потому решил, что остановил трактор «Беларусь»? Или же бедность и отсталость его были столь велики, что он вообще не был способен оценить ту колоссальную роскошь, рядом с которой он вот так запросто стоял?

– Ну, садись, – разрешил Кабанов, открывая дверь.

Старичок кряхтел и втягивал голову в плечи, забираясь на сиденье. Кабанов смотрел на его грязные сапоги, сердце сжималось от жалости к безупречной чистоте порожков и коврика, но все же происходящее его забавляло намного больше, чем печалило.

– Ну как? – заботливо спрашивал он, сенсорными кнопками управляя положением сиденья. – Удобно, дедуля?

– Да ничо, – отвечал пассажир, без особого любопытства осматривая мерцающую разноцветьем приборную панель.

– Небось на такой машине даже во сне не катался?

– А чего ж не катался? – неопределенно возразил старичок.

– Ты хоть знаешь, как она называется? – допытывался Кабанов, включая вентилятор обдува салона, чтобы не так сильно пахло крепким самосадом и застарелым потом.

– А как ей еще называться? Машина, она и есть машина.

Деревня! Кабанов объяснил пассажиру, что его машина называется «Мерседес», с чем пассажир легко согласился и стал тыкать пальцем в стекло, показывая, куда надо свернуть. Другого ожидал Кабанов, когда подобрал на обочине дремучего человека. Думал, что тот почувствует себя так, как Золушка на королевском балу. Из навозной кучи – к звезде. Калиф на час. Но пассажир оказался уж слишком дремучим, как горилла, которой что клетка в зоопарке, что салон «Мерседеса» – один хрен.

Но высаживать старика не стал. Раз уж решил свеликодушничать, так надо терпеть до Кукушкина. Съехали на грунтовку. Мужичок рассказал, что вчера вечером пошел смотреть новую делянку под сенокос и заночевал у свата в Пашневе. Теперь, значит, домой направляется. Кабанов не слушал его вовсе, жизнь этого потомственного селянина была ему интересна в той же мере, как и жизнь дождевого червя.

– Кондишн, – комментировал Кабанов, напуская в салон холод поворотом ребристого колесика на панели. – Лазерный сидюшник энд дивидишник, – пояснял он, указательным пальцем отправляя в тонкую щель радужный диск. – Бортовой комп, – представлял он дядьке зеленый дисплей и нажимал при этом на светящиеся кнопки. – Показывает режимы, температуру, рассчитывает время прибытия и расход топлива…

Абориген следил за пальцем Кабанова, но ничему не удивлялся. Заметно посветлело. Часы бортового компьютера показывали без трех минут шесть. С полей на дорогу рваными волнами выплескивался туман. Кабанов снизил скорость. Машина словно плыла в каком-то нереальном пространстве, где не было ни неба, ни земли. Кабанову захотелось по малой нужде. Он остановился посреди дороги, не беспокоясь о том, что может кому-то помешать – тут, похоже, вообще машины не ездили, – на всякий случай выдернул ключи и вышел.

Вокруг стояла глухая тишина. Поеживаясь от сырого холода и начиная неудержимо зевать, Кабанов отошел на обочину, да там была грязная лужа, и брызги могли попасть на брюки. Кабанов перешел на другую сторону дороги, спустился на пружинистую пастбищную травку и прицелился на куст репейника… Благодать! А воздух какой! А тишина! Экология! Это здесь, наверное, водятся коровы, которые говорят человеческим голосом: «Дети, идите пить молоко!» К озорному журчанию присовокупился мелодичный перелив кабановских часов: пробило ровно шесть.

И тут за спиной ка-а-а-ак шарахнет! Оглушительный взрыв кинул его вперед, на мокрый репейник. Кабанов едва успел выставить руки, в которые тотчас впились колючки. Он повалился на траву, над его головой что-то просвистело, и рядом, сотрясая землю, упало дымящееся колесо, звонко подпрыгнуло и, вихляя, покатилось в туман. Удушливый дым, маскируясь под туман, накрыл Кабанова, и он закашлялся, давясь слюной. Перевернувшись на бок, он обернулся. На том месте, где только что стояла его машина, чадила груда рваного железа. Оба передних колеса раздвинулись, словно крылышки. Задних не было. Дверь, смятая, как фольга от шоколадки, болталась на одной петле.

– Моя машина! – едва смог произнести Кабанов, поднимаясь на ноги.

Он сделал несколько шагов к дороге, очумело глядя на черное безобразие, подменившее собой его роскошный «Мерседес». Произошедшее не укладывалось в его голове, ибо было необъятным по масштабам. Кабанов принялся машинально ощупывать себя, словно хотел определить, осталось ли что-нибудь от него самого или же вместе с машиной сгорели одежда, ботинки, тело, руки и ноги. Он не пытался найти какое-либо объяснение страшному безобразию. Версия родилась как бы сама собой и мгновенно затвердела, превратившись в стойкое убеждение: это старик, падла, что-то натворил! Это он тронул какую-то непозволительную кнопочку на панели, или сунул окурок в бензобак, или одновременно включил первую передачу и задний ход, оттого машину разорвало… Кабанов задним умом понимал, что это бредовая чушь, что дремучему аборигену не по силам было бы запустить этот вулкан, но вопль ужаса и отчаяния нужно было кому-то адресовать. И Кабанов, стиснув кулаки, пошел прямо на чадящее жерло.

– Ты где, дебил унавоженный?! – страшно кричал Кабанов. – Что ты наделал, подсолнух ты вяленый!!

Поиски пассажира могли продолжаться неопределенно долго, если бы Кабанов не наступил на что-то мягкое, пружинистое, по консистенции напоминающее наполненную водой грелку. Опустив глаза вниз, он утробно гыкнул и отскочил в сторону. На траве лежала обугленная человеческая рука с желтоватыми, неровно обломанными ногтями. В самой руке ничего страшного не было, но Кабанов только представил на мгновение, какая участь постигла оставшиеся элементы стариковского тела, и схватился за голову.

– Это что, блин… Это что… – забормотал он, чувствуя, что ему становится дурно, кружится голова, тошнит и мысли стремительно покидают черепную коробку, словно голуби тесную клетку.

2

Потом весь мир, который он мог осознавать, заволокло густым туманом, и все исчезло. Покинутая Кабановым реальность, впрочем, время от времени легкими прикосновениями напоминала о себе: то скрипом телеги, то пряным запахом сена. Тело Кабанова занемело, особенно руки, он не чувствовал их и потому не мог определить своего положения в пространстве. Он не мог понять, стоит он, сидит или лежит. А быть может, висит вниз головой, словно летучая мышь? Во рту было сухо, тяжело, язык не поворачивался. Так бывало, если Кабанов накануне чрезмерно много выпивал водки. Несколько раз он пытался изменить положение головы, но тотчас ударялся затылком о какой-то предмет. Может быть, это вовсе не он ударялся, а его ударяли, но разобраться в этом было решительно невозможно.

Время, похожее на лохмотья старой одежды, лишь отчасти прикрывало провалившееся куда-то сознание Кабанова. Временами он переставал воспринимать себя как личность, а бывало, что он совершенно отчетливо чувствовал, как щекочет ноздрю пробравшаяся туда соломинка. Потом вдруг на него нахлынула тревога за чистоту костюма, и Кабанов пытался занять такое положение в пространстве, чтобы поменьше пачкать его, если вокруг не слишком убрано… «Может, я в больнице?» – мелькнула в его голове догадка, но открыть глаза и оглядеться он не смог – было похоже, что на его лицо налипла влажная занавеска, от которой никак не отклеиться. «Надеюсь, это палата для VIP-персон?» – с надеждой думал Кабанов, с содроганием представляя себе тесную палату, похожую на ночлежку для бездомных, где спертый воздух, скрипучие ржавые койки, куцые, в желтых пятнах простыни и выжившие из ума пациенты… Нельзя было исключать, что его положили именно в такую палату… Нет же, нет! Это маловероятно. Разве не поймут санитары и врачи, с кем имеют дело? Разве не видно, какая тут заложена поднебесная крутизна? Достаточно только мельком взглянуть на Кабанова, на его круглое холеное лицо, роскошные туфли, костюм эксклюзивного пошива, тщательно ухоженные ручечки с золотыми перстнями и отпедикюренные до розовой святости ножечки. Цаца! Чупа-чупсик на золотой палочке!

Наконец наступил момент, когда Кабанов понял, что сознание вернулось к нему в полной мере. Вот только применить его не получалось. Кабанов почувствовал, что руки его связаны за спиной, никак не удается пошевелить ногами, а рот заполнен какой-то несъедобной дрянью. На глазах была тугая повязка. Кабанов мычал и ворочался, утыкаясь носом в пахнущую подвальной сыростью землю. Его пугали темнота, отсутствие звуков и кладбищенский стылый воздух. Он замычал, извиваясь всем телом. Попытался встать на колени, но живот перевешивал, и мучительно не хватало дополнительной точки опоры. Уж не похоронили ли его заживо? Эта мысль была настолько страшна, что Кабанов утробно замычал и попытался разорвать веревки, которыми были связаны его руки.

И вдруг – нежное прикосновение к его лбу! Повязка сползла с его лица, и Кабанов увидел прямо перед собой наполовину скрытое тенью лицо. Вокруг было сумрачно, единственным источником света была горящая свеча, торчащая из пустой консервной банки, и Кабанов не сразу определил, кто стоит перед ним на корточках, – мужчина или женщина.

– Как от него вкусно пахнет, – раздался хриплый голос, и затененное лицо стало приближаться к щекам Кабанова. – Одеколоном!

В какой-то момент человек выдвинулся из тени, и Кабанов увидел перед собой лицо женщины. Но какое это было лицо! От ужаса Кабанов завопил, и не будь его рот забит кляпом, от этого вопля наверняка бы вылетели его зубы, словно пульки из ствола пневматической винтовки. Над Кабановым, будто осиное гнездо, повис отечный, в красных шишечках нос. Под могучими лохматыми бровями воспаленно слезились узко поставленные глаза. Лоб высотой в два пальца незаметно переходил в давнишнюю лысину, выбритую несимметрично, в большей степени над правым ухом. Над левым же ухом буйно разрослась волосатая путаница. Кончики волос были заплетены в крысинохвостую косичку, с белой тряпочкой на конце. Мочки страшной женщины были проколоты, в одну было продето металлическое кольцо для ключей, а во вторую – медная канцелярская скрепка. Шею незнакомки туго стягивал разлохмаченный шарф, а глубоко декольтированная кофточка открывала отчаянно выступающие ключицы, усыпанные розовыми прыщиками.

Кабанов подумал, что лучше бы его закопали заживо, но одного, в персональной могиле. Он начал извиваться, прессуя животом пол из сырой глины.

– Что ж ты такой нетерпеливый! – захохотала страшная женщина и подобралась ближе к рукам Кабанова, чтобы развязать узлы. При этом ее кофточка и выглядывающие из-под нее ребра оказались как раз над лицом Кабанова. Главный цех армейской прачечной не знавал таких запахов, какой снизошел на Кабанова. Ему так скрутило горло, что голова на некоторое время стала существовать как бы отдельно от туловища. Опасаясь, как бы снова не потерять сознание, Кабанов уперся носом в землю, жадно втягивая ее прелый аромат.

Едва женщина развязала ему руки, как Кабанов оттолкнул ее от себя и стал ползком пятиться, но вскоре уперся в холодную земляную стену. Он вырвал изо рта тряпку, отшвырнул ее в сторону и, вращая во все стороны дурными глазами, поинтересовался:

– Где я?!

– В раю! – захихикала женщина и жадно понюхала свои коричневые ладони: – Ах, ах, запах остался… Какой же ты ароматный!

– Да и ты тоже благоухаешь, – пробормотал Кабанов, растирая онемевшие руки.

Только сейчас он заметил еще одного человека, сидящего в темном углу на деревянном ящике. Это был мужчина с лохматой бородой, в черной, потрескавшейся куртке из кожзаменителя и в плешивой кроличьей шапке, не по размеру маленькой, невесть как прикрепленной к круглой лысой голове. Карманы его лоснящихся от жира брюк были выпуклыми, словно набиты каштанами.

– Пинжак с него сними! – произнес он с сильным азиатским акцентом.

– Пиджачочек, пожалуйста, – весело попросила страшная женщина и пошевелила кривым, похожим на червя, пальцем.

– Какой еще пиджачочек?! – вскричал Кабанов, с усилием поднимаясь на ноги. Он понял, что его намерены ограбить. – Хватит!! Прекратите!! – громче закричал он, опасаясь, что одним только ограблением преступники могут не ограничиться. – Здесь есть милиция?!

Мужчина нехорошо рассмеялся, и в хохоте его тоже угадывался азиатский акцент.

– Я вместо нее, – сказал он. – Пинжак снимай! Или бесплатно жить тут хочешь?

– Ничего я не хочу! – не на шутку испугался Кабанов. – Как отсюда выйти?

– Только ногами вперед! – делая «козу», ехидно ответила страшная женщина. Она надвигалась на него, шевеля пальцами, и Кабанов с отчаянной силой прижался к земляной стене. Он бил в нее кулаками, выл, отплевывался, но надвигающаяся «коза» была настолько страшна и зловонна, что Кабанов скоро сдался, молниеносно снял пиджак и набросил его на пятнистую голову страшной женщины.

Азиат нетерпеливо дожидался добычи. Страшная женщина, обнюхивая пиджак, как служебная собака на оперативной работе, засеменила к азиату, и чем ближе она к нему приближалась, чем сильнее сгибались ее выпуклые коленки. Возле его широко расставленных ног она вообще пошла вприсядку и пресмыкалась перед ним все то время, пока азиат деловито выворачивал карманы пиджака.

Кабанов, наблюдая за этим, пребывал в состоянии, близком к умопомешательству. «Может, я отбросил копыта? – думал он то ли в шутку, то ли всерьез. – И это уже загробное царство?» Как всякий убежденный атеист, он понятия не имел, как будет выглядеть тот чехольчик, который уготован для его души, весело там будет или не очень. Как всякий убежденный атеист, Кабанов считал, что ничего плохого в жизни не совершил, потому что другие вообще наглеют безудержно и им все с рук сходит. А раз так, то надо срочно взять себя в руки и оказать грабителям достойное сопротивление.

Кабанов пошарил руками в темноте и наткнулся на шероховатый древесный столб, подпирающий черный потолок. Вырвать его не удалось, столб стоял насмерть. Тогда Кабанов опустился на корточки и стал шарить под ногами. Тем временем азиат извлек из карманов пиджака связку автомобильных ключей и несколько смятых долларовых купюр. Вообще-то все деньги Кабанов держал в портмоне, которое осталось в машине и, по-видимому, испарилось при взрыве. Эти купюры ему дали на сдачу в казино, и он сунул их в пиджак машинально. К автомобильным ключам азиат проявил слабый интерес и, сняв их с кольца, затолкал в карманы. Кольцо кинул страшной женщине, которая неимоверно обрадовалась подарку и тотчас попыталась пристроить его в своем похожем на кукиш пупке в качестве пирсинга. Доллары азиат сначала разгладил на колене, затем помял как следует, потер друг о дружку, придавая им бархатистость и нежность, и аккуратно порвал на две части каждую. Обрывки он сложил стопочкой и сунул в обвисшие карманы куртки. Напялив пиджак поверх куртки, он осмотрел себя, подергал за обшлага, необыкновенно напоминая цирковую обезьяну.

– Я буду в кабинете, – поставил он в известность страшную женщину, но не успел подняться с ящика, как Кабанов медленно, но размеренно, как асфальтовый каток, двинулся на него.

– Быстро снял пиджак, чурка недоделанный! – громко потребовал Кабанов, давно уверовавший в то, что его внушительная комплекция вызывает у людей чувство страха.

Мало того, что азиат не испугался и ослушался. Он вдруг ловким движением выдернул из-за пояса тонкую заточку из гвоздя и ткнул ею в живот Кабанова. Нападение носило скорее демонстративный характер и не преследовало цели пропороть Кабанову внутренности. И все же Кабанов почувствовал слабый укол, его сразу же бросило в пот, ноги стали ватными, в голове зазвенело, и он едва удержался на ногах.

– Будешь знать, на кого руку поднимать, – нраво-учительно заметил азиат, зачем-то вытер заточку о борт пиджака и сунул ее на прежнее место. – Козел ты кизилский!

И сразу как будто забыл про Кабанова. Теряя остатки воли, Кабанов на шатких ногах вернулся на то место, где он пришел в сознание, сел на землю, обхватил колени и мелко задрожал.

– Ты что ж споришь с ним? – испуганно зашипела страшная женщина.

– Я хочу отсюда уйти, – произнес Кабанов. – Где тут выход?

– Нет тут выхода, – ответила страшная женщина и, оттянув край шарфа, стала яростно расчесывать шею грязными ногтями.

– Хватит пургу нести, – пробормотал Кабанов, глядя, как исчезает в глубине темного прохода азиат. – Везде есть выход.

– Везде есть, а здесь нет, – вяло возразила страшная женщина и приложила кольцо к пупку. Полюбовавшись, спросила: – Как ты думаешь, будет держаться, если проколоть иголкой?

Он отвернул лицо, чтобы не так обильно втягивать в себя запах, источаемый страшной женщиной. Она, к счастью, недолго пристраивала кольцо к пупку, потом пробормотала, что ей пора идти на репетицию, и вместе с запахом растворилась в темноте.

Кабанов немного успокоился, и даже мысли обрели относительную стройность и последовательность. Куда ж это его занесло? То ли катакомбы, то ли подвал, то ли землянка. Он сам забрел сюда или же его кто-то притащил?.. Его знобило. Шелковая рубашка стального цвета совсем не хранила тепло, словно была соткана из стеклянных ниток. Брюки стали влажными на ягодицах, в штанины, словно змеи, вползала сырость. Но больше всего неприятностей доставляли выпачканные в глине ладони. Кабанов потер их друг о друга, но глина лишь глубже впиталась в поры. «Надо выбираться из этой помойки! – подумал он. – И сразу в милицию!»

Он с трудом представил, как будет обращаться к милиционерам с просьбой. Кабанов давно уже ничего ни у кого не просил. Последние годы он только требовал и приказывал. Слесари боялись его, как когда-то боялись его отца. Но отец только молча бил, а Кабанов не бил, но орал, и орал так, что у них кровь застывала в жилах. Милицию Кабанов наследственно ненавидел, но с блюстителями порядка вел себя почтительно – в генах цепко сидел страх перед людьми в погонах. Как им объяснить, что с ним случилось? Они первым делом потребуют у него документы, а документы остались в машине и наверняка сгорели. Начнут выяснять его личность, гонять из кабинета в кабинет… А он будет покорно ходить по коридорам в своих влажных штанах и с грязными руками. Руки надо помыть немедленно! И вычистить ногти – сколько там грязи, инфекции и заразы!

Кабанов приободрился, когда представил, как милиционеры отдубасят дубинками наглого азиата. Пиджак придется оставить. Кабанов под пытками не наденет его снова. Никакая химчистка не изгонит из ткани вонь, чесоточных клещей, вшей, грибки и лишаи.

Его подгоняло желание поскорее выбраться из этого бомжатника на свежий воздух. Прикладывая ладонь к глиняной стене, он пошел во мрак, но через три шага уперся в противоположную стену, такую же гладкую и сырую, как и первая. Пол здесь был совсем негодный, мягкий, как пашня. К тому же в углу крепко пахло туалетом. Когда Кабанов осознал, что этот запах означает, подошвы его туфель уже пронзительно чавкали. Кабанов слезно завыл и кинулся назад. Лицо его было жестоко деформировано, словно он только что взасос поцеловался со страшной женщиной.

– Уроды!! – орал он в темноту, ставя ноги шире обычного, как бывалый матрос, привыкшей к качке. Руки он тоже развел в стороны и пальцы растопырил. Так, враскоряку, он пошел в темный проем, задевая деревянные столбы, держащие потолок. – Уроды!! Все засрали!! Зарылись в дерьмо по горло!!

Где-то впереди мерцал тусклый свет, по темным стенам размазывались отблески. Кабанов вышел в комнату, если так можно было назвать неправильной формы нору. По кругу стояло несколько столов, за ними сидели женщины – Кабанову показалось, что их три, но, возможно, их было больше. При тусклом свете свечей женщины вышивали на пяльцах. Каждая обхватывала левой рукой раму с натянутой на ней красной тканью и ловко орудовала иглой. Никто из них не обратил на Кабанова внимания. Под низким сводом скапливались запахи немытых тел, тепло от свечного огня и тихое занудное мычанье, отдаленно напоминающее пение.

– Как отсюда выйти? – спросил Кабанов, обращаясь ко всем работницам сразу.

Он не удостоился ни ответа, ни взгляда. Только страшная женщина, сидящая за ближайшим к нему столом, искоса глянула на него и свела к переносице безобразно разросшиеся брови. Кабанов схватил за мосластое плечо ее соседку в сером платке – это была не то усохшая старушка, не то еще не выросшая девочка, но и эта труженица не оторвалась от своего занятия. Пение не прерывалось, даже, напротив, усилилось, и вся нора была наполнена вибрирующими монотонными звуками: «Му-ма-ми-ма. Ма-ма-ми-мо… Бииииии-бизиииии…» И то же самое по второму кругу, а потом снова и снова.

Кабанов решил, что они над ним издеваются. Задыхаясь от злости, он огляделся вокруг, словно выбирая, кого бить первой, и увидел небольшую дыру в стене, достаточную для того, чтобы пролезть в нее на четвереньках. Желание убраться отсюда восвояси было сильнее желания раскидать безумных теток по углам, словно тряпичных кукол. Кабанов, трижды плюнув в проход между столами, опустился на четвереньки и полез куда-то в темноту, еще более плотную и зловонную. Встав на ноги неосмотрительно резко, Кабанов ударился темечком о глиняный свод, и отколол от свода приличный кусок прессованного песчаника.

Он долго стоял, согнувшись в три погибели и потирая ушибленную голову, пока его глаза привыкали к мраку. Того ничтожного количества света, которое проникало через дыру, хватило, чтобы увидеть похожие на багажные полки двухъярусные нары. Кое-где валялись подозрительного цвета тряпки. С верхних полок свисали тонкие, плоские чулки, залатанные разноцветные носки, еще какие-то серо-желтые лоскуты со сморщенными резиночками, потертыми шовчиками и редкой щетинкой ниточной рвани… Кабанова чуть не стошнило.

– Блин… Что это за херня? – хотел крикнуть он, но его голос прозвучал на удивление глухо и тихо.

Он выполз назад. Пение вдруг прекратилось. Но Кабанов зря понадеялся, что теперь на него обратят внимание. Толстуха с тифозной стрижкой, сидящая в самом темном углу, где свеча уже давно сгорела и превратилась в затвердевшую лужицу, постучала пяльцами о стол и сказала:

– Подождите, девочки. Тут лучше поделить на два голоса. Послушайте, я буду петь так… – И задрав вверх комковатый, словно неудавшаяся манная каша, подбородок, она мышиным писком издала: – Бизи-бизи-бизиииииии!!! – Быстро перешла на обычный низкий голос: – А вы в это же время чуть пониже: «Му-ма-ми-ма!« Хорошо? Давайте попробуем! И – начали!

Пение возобновилось. Надо сказать, что звуки были достаточно мелодичными, и Толстуха успевала не только звонко пищать, но и ритмично отбивала пяльцами такт. Вот только Кабанову никак не удавалось разобрать слов. Впрочем, текст песни вовсе не интересовал нашего несчастного героя. Ему казалось, что эти омерзительные существа издеваются над ним.

– Как отсюда выйти?! – закричал он, пытаясь заглушить звонко-скрипучие голоса. Но не тут-то было! Песня зазвучала с удвоенной силой.

Дабы покончить с этим гнусным театрализованным действом, он схватил за хлипкий ворот халата Полудевочку-Полустарушку, оторвал ее от табурета и, тряся ее, словно шейкер с коктейлем, выдохнул ей прямо в мелкое обезьянье личико:

– Как ты сюда попала?! Быстро говори, а то придушу!!

Стройность пения была нарушена, ритм сломался, голоса пошли вразнобой, а потом и вовсе затихли.

– Не помню, – печально ответило болтающееся в руке Кабанова существо, приторно пахнущее дешевыми карамельками. Суча ручками и ножками, оно добавило: – Пьяная была.

Кабанов разжал руку и оглядел нору в надежде встретить более-менее осмысленный взгляд. Но все вдруг затихли, пригнули головы, и только было слышно, как шуршат иголки: шик-шик-шик.

Кабанов шагнул к Толстухе. Он не стал делать глупой попытки поднять ее за ворот и лишь сдавил пальцами ее скользкий бугорчатый загривок.

– А я была на празднике, – торопливо заговорила Толстуха, часто моргая, – и там клей нюхала, и экстази кушала, и так радовалась, так радовалась, что даже не заметила, как все вокруг изменилось.

Кабанов отдернул руку от скользкого загривка.

– Так здесь что? Вытрезвитель? – с надеждой спросил он. Наверное, его приняли за пьяного и потому привезли сюда. Если так, то он без труда докажет санитарам, что был оглушен взрывом, а не водкой.

– Ну, вроде вытрезвителя, – ответила страшная женщина, которую, как позже выяснилось, здесь звали Зойка Помойка.

– Только лучше, намного лучше! – добавила Полудевочка-Полустарушка.

– И неужели никто не помнит, как его сюда занесло? – с отчаянием крикнул Кабанов. – Как переодевали? Как мыли?

– А здесь не переодевают. Тут все в своем, – вздохнула Зойка Помойка, прокалывая иголкой ткань.

– Лично я сам сюда пришел, – вдруг донесся откуда-то снизу сиплый мужской голос.

Кабанов огляделся, но вокруг были только женщины.

– Проснулся? – ласково заговорила Полудевочка-Полустарушка тем размягченным и растянутым голосом, каким говорят с любимыми животными. Она встала из-за стола и тотчас опустилась на корточки. – Не спится, бедолага?

– Не спится, – буркнул кто-то из-под стола. – Все думаю о прошлом.

– Может, покушаешь? Ты уже совсем ничего не ешь. На-ка! – Она сунула руку в карман халата и вынула оттуда горсть чего-то похожего на крупные семечки.

Кабанов с брезгливым страхом приблизился к столу и тоже опустился на корточки. Не сразу он увидел тощего, снежно-бледного старика в красной вязаной шапочке, надвинутой на самые брови. На сморщенной, как у черепахи, шее был повязан красный ситцевый платок. Старик нехотя понюхал то, что лежало в ладони Полудевочки-Полустарушки, вяло, по-собачьи куснул, используя не столько губы, сколько язык.

– Кушай, кушай, хорошенький мой, – ласково приговаривала Полудевочка-Полустарушка.

– Была б охота на него «Вискас» переводить, – проворчала Толстуха.

– Так он смешной, – умиленным голосом ответила Полудевочка-Полустарушка, гладя старика по шапочке.

Медленно разжевывая твердые комочки, старик обратил свой взгляд на Кабанова.

– А вот я сам сюда пришел, – произнес он медленно, и взгляд его, пронзив Кабанова, сфокусировался где-то в далеком прошлом, которым, кажется, старик гордился. – У меня спросили: хочешь быть великим и богатым? Я говорю: хочу, хочу, хочу!!! – Он сделал паузу, вздохнул и еще раз лизнул ладонь кормилицы. – Сначала меня везли на машине, очень громко играла музыка. Потом мне дали очень вкусный напиток, на бутылочной этикетке восход солнца был нарисован… Потом показали фильм с голыми женщинами… И тогда мне сказали: иди и властвуй!

– Ну, дальше! – нетерпеливо воскликнул Кабанов. – И ты пошел. И как ты это сделал? Где эта дверь?

– А дверей здесь нет. Зачем нам двери? – пожал угловатым плечом старик.

– Хватит, солнышко мое, хватит! – сказала Полудевочка-Полустарушка, высыпая в карман оставшийся корм. – А то у тебя снова понос будет. – Она повернулась к Кабанову. – Хорошенький, правда? Это наш бывший Командор.

– Бывший? – переспросил Кабанов. – А кто настоящий?

– Как кто… – не поднимая головы, откликнулась Зойка Помойка. – Тот, кому ты пиджачочек подарил. – Азиат, что ли? – воскликнул Кабанов.

Женщины зашипели и склонили головы. Кабанов заскрипел зубами от злости и жажды драки. Так этот чебурек неотесанный – начальник этого загаженного вытрезвителя? Кому доверили судьбы людей?

– Где он? – воинственно крикнул Кабанов и, смахнув Полудевочку-Полустарушку с табурета, схватил его за ножку и поднял над головой.

– В своем кабинете, – выдал кто-то, но кто именно – выяснить было невозможно.

Кабанов ринулся в темный коридор, пиная ногами стены, чтобы по звуку найти дверь кабинета. То, что азиат оказался не каким-нибудь отпетым мошенником, а должностным лицом, придавало Кабанову храбрости. Должностное лицо, каким бы негодяйским оно ни было, все-таки иногда придерживается норм цивилизованного общества. Значит, его можно убедить в том, что Кабанов попал сюда случайно.

От удара ногой вдруг гулко загремела железная дверь. Кабанов на ощупь попытался найти ручку, но дверь была совершенно гладкой, без каких-либо выступающих деталей. Он ударил по ней еще раз, потом двинул табуретом.

Лязгнул засов, и дверь широко распахнулась. Кабанову, чтобы не получить по физиономии, пришлось отскочить назад. На пороге стоял азиат. Он по-прежнему был в кабановском пиджаке, надетом поверх куртки. Рукав пониже локтя уже был выпачкан в чем-то жирном. Командор вытрезвителя заслонял собой почти весь дверной проем, и все же Кабанов увидел сумрачную комнату с необыкновенно высоким потолком, посреди которого темнела крышка продолговатого люка. Через потолочные щели проникали тонкие лучи света, и пылинки делали их похожими на длинные мутные сосульки. Вдоль стен, обшитых рубероидом, были раскиданы грязные подушки, а дальний угол был даже застелен протертой ковровой дорожкой. Но самое разительная особенность «кабинета» заключалась в том, что здесь, как показалось Кабанову, был чистый и свежий, как горный родник, воздух. У Кабанова даже голова закружилась, и желание вырваться на свободу стало просто неконтролируемым.

– Выводи меня отсюда, пока я тебе башку не проломил! – распаляя в себе буйную агрессию, закричал Кабанов и вскинул табурет.

Командор ничего не сказал и протянул руку к лицу Кабанова. Зря Кабанов в этот миг глубоко вздохнул. Раздалось шипение, и вместе с чистым и свежим, как горный родник, воздухом в легкие Кабанова попала струя нервно-паралитического газа. Дыхание перехватило, глаза обожгло острой болью. Потеряв ориентацию во времени и пространстве, Кабанов машинально шагнул вперед, и тотчас табурет обрушился ему на голову…

3

Даже если это был бы всего лишь кошмарный сон, его повторение Кабанов вряд ли бы выдержал. Но, на его бездонную беду, все происходило в реальности. И он снова открыл глаза, и снова увидел подпирающие низкий глиняный свод бревна, и ящик, и блики свечей на холодных влажных стенах… Он не захотел верить в эту реальность, вскочил на ноги, но удар табуреткой повредил настройки вестибулярного аппарата, и Кабанова повело. Он оперся о стену и застонал. Потом принялся колотить по ней кулаками.

– Отпустите меня!! Отпустите!! – стонал он, понимая, что готов заплакать.

Опоганенные туфли скользили по удобренному полу, и Кабанов, боясь упасть, пошел к ящику. Он полагал, что это почетное место, своеобразный трон, на котором восседает Командор. Но, приблизившись к ящику, Кабанов почувствовал, что плотность запаха усиливается и что ящик мало пригоден для обычного сидения – посреди, на самой сидушке, не хватало одной рейки. И тогда Кабанов понял, что это место действительно почетное: это персональный унитаз Командора. И Кабанов взвыл с новой силой, ткнулся лбом в холодную стену.

– Я хочу домо-о-о-о-ой…

Мужество, если когда-либо присутствовало в его дородном теле, покинуло его. Как человек, страдающий клаустрофобией, Кабанов кинулся в темноту, вглядываясь в нее безумными глазами, ударился о невидимую стену, свернул куда-то, устремился вниз, в черный зев узкой штольни, там споткнулся о кучу песка и упал.

– Где я? Где я? – бормотал он, ползая по песку и не видя ничего.

Могильная темнота окружала его. Кабанов решил, что сам себя похоронил, издал душераздирающий вопль и принялся скрести ногтями любую твердую преграду, которая оказывалась перед ним. Ему было так страшно, как никогда раньше. Он метался из стороны в сторону, натыкаясь на шершавые неровные стены, бился головой о низкий песчаный свод, и песок уже скрипел у него на зубах, уже наждачил его слепые глаза, и вот-вот разорвалось бы в его груди сердце, если бы вдруг где-то впереди не блеснул огонек. Кабанов с воплем кинулся к нему, на короткое время застрял в штольне, но вырвался вместе с комками сырого песка и едва не снес Зойку Помойку. Страшная женщина держала в руке свечу и с душевной улыбкой смотрела в безумные глаза Кабанова.

– Ты что ж это? Заблудился? – журчала она голоском.

– Там… я… потерял выход… – тяжело дыша, бормотал Кабанов, хватаясь за руки женщины и озираясь на страшный зев штольни. – Темно… ничего не видно…

– А там у нас песчаный карьер. Там мы добываем наше главное природное богатство… Ох ты, бедненький! Тут поначалу все путаются. А потом ходят с широко поднятой головой!

Кабанов дрожал и заикался. Он все еще хватал за руки Зойку Помойку, и она представлялась ему добрым, давным-давно знакомым, почти родным человеком.

– Я не хочу… – бормотал он, – ходить… с широко поднятой… Мне надо домой…

– Домой? – усмехнулась Зойка Помойка. – А ты разве не дома? Пойдем-ка, поспишь немножко. Кровати у тебя своей нет, но, так и быть, полежи на моей…

Кабанов не возражал, не сопротивлялся. Он не слишком хорошо понимал, что говорила ему эта пахучая женщина, но доверялся ей, и его главной заботой было не остаться снова одному в кромешной тьме. Держа Зойку Помойку под локоть, словно слепой своего поводыря, он зашел в нору, где женщины по-прежнему вышивали и тянули свою «ма-му-ми-му», и сейчас это помещение показалось ему необыкновенно светлым, уютным и обжитым. Зойка Помойка подтолкнула Кабанова к Полудевочке-Полустарушке.

– Глянь-ка, что у него с головой?

Полудевочка-Полустарушка проворно вскочила на табурет, поковырялась тоненьким пальчиком в его волосах, как делают обезьянки, отыскивая друг у друга вши, потом плюнула Кабанову на темечко и растерла пальчиком.

– До свадьбы заживет, – пискляво заверила она и лукаво взглянула на Зойку Помойку.

Сдерживая позыв рвоты, Кабанов кивком поблагодарил врачевательницу и последовал за Зойкой в спальню. Зойка проскользнула в нее, словно хорек в свою нору, поставила свечу в пустую консервную банку и сгребла с верхней полки кучу тряпья.

– Ложись! – скомандовала она, похлопывая по засаленным доскам. – А туфли можешь не снимать.

– Они в говне, – признался Кабанов.

– Ну и ладно! – махнула рукой Зойка Помойка. – Песком ототрется.

Кабанов не без труда забрался на полку, вытянул ноги, раскинул руки и расслабился. Но едва он прикрыл глаза, как ему снова стало страшно. Он схватил Зойку Помойку, которая стояла рядом, за плечо.

– Ты здесь?

– Здесь, здесь, конечно, – успокоила она. – Ты спи, а я вышивать пойду.

– Ты там будешь? Никуда не уйдешь?

– Там, конечно. Куда я денусь? Спи, не бойся.

Оставшись один, Кабанов некоторое время прислушивался к доносящемуся пению. Эти звуки успокаивали его, внушали нечто доброе и незыблемое. Он смотрел на глиняный потолок, на который изредка ложился отблеск свечей. Потом он услышал, как кто-то ворочается под ним, ярусом ниже. Свесив голову, Кабанов увидел Бывшего Командора. Старик, натянув шапочку на глаза, тяжко вздыхал, расчесывал крючковатыми пальцами впалые щеки, гремел о доски костлявыми ногами.

– Эй! – позвал его Кабанов. – Старик!

Но Бывший либо не услышал его, либо поленился отвечать. Кабанов снова расслабился на полке и пришел к неожиданному выводу, что, несмотря на весь бытовой ужас этого вытрезвителя, тут, на нарах, вполне удобно и даже ничуть не жестко, а значит, можно хорошо выспаться. С этой мыслью, собственно, он и уснул…

Кабанов не знал, как долго он спал. Временами сон его становился чутким, поверхностным. То у него затекала рука, то он вдруг начал зябнуть и неосознанно шарил по доскам в поисках одеяла. Нащупал ворох тряпок и, не открывая глаз, потянул их на себя. От запаха, который тряпки издавали, у Кабанова закладывало нос, но лишь на время. Привыкая к запаху, он переставал его замечать, а тряпки худо-бедно согревали.

Проснулся он окончательно от оживленного гомона. Сердце его сразу наполнилось тревогой и проворно заколотилось. Кабанов огляделся, увидел сырые стены, плавно переходящие в низкий свод, засаленные нары, развешенное на веревках тряпье, и пробудившаяся тошнота снова подкатила к горлу. «Как я опустился! – подумал он. – Увидела бы меня жена!»

Мысль о жене, тонкой и изящной, как елочная Снегурочка, красавице Ольге, появилась спонтанно и тотчас обожгла сознание невыносимой тоской. «Прочь, прочь отсюда!!» Кабанов посмотрел вниз. Старика не было, вместо него на досках темнело большое пятно, очертаниями похожее на Аляску. Кабанов сполз вниз, наполненный предчувствием радикальных перемен. Может быть, всех обитателей выписывают? Женщины, оживленно переговариваясь, торопливо заканчивали работу с пяльцами, сматывали нитки, втыкали иголки в поролоновые подушечки. Старик, покашливая, бродил между столов, давал какие-то советы, но его никто не слушал. В черноте прохода угадывался мрачный силуэт азиата. Пламя свечей придавало его лицу зловеще-красный оттенок.

– Поторапливаемся, девочки! Поторапливаемся! – еще больше заводил он суету. – Срочный заказ!

Первой из мастерской выскочила Толстуха. Командор потрепал ее по щечке и вручил лопату. Следом за ней орудие труда получила Зойка Помойка. Самая большая лопата, совковая, досталась Полудевочке-Полустарушке. С трудом взвалив ее на плечо, невесомое существо строевым шагом удалилось в темноту.

Командор протянул лопату Кабанову и выжидающе уставился на него.

– Что это? – не понял Кабанов.

– Лопату не узнаешь, крокодил ты калифорнийский? – ответил Командор. – Быстро взял и пошел песок грузить!

– Песок грузить? – криво ухмыльнулся Кабанов. – Нет, дружбан, это слишком большая честь для меня.

– Как хочешь, – не стал настаивать Командор. – Но запомни: кто не работает, тот не кушает.

И он растворился в темноте. Кабанова, однако, заинтересовал этот неожиданный аврал. Он справедливо полагал, что песок, коль был кем-то заказан, должен проделать путь из могильного карьера на свободу. Кабанов сел на стул Толстухи, откуда хорошо просматривался коридор, и стал поглядывать за трудовым процессом. Сам карьер он видеть не мог, лишь слышал доносящиеся оттуда радостные возгласы да дружный скрежет лопат. Но спустя несколько минут из штольни вышли Зойка Помойка и Полудевочка-Полустарушка с носилками в руках. Пригибаясь под тяжестью песка, они прошли по коридору и, к удивлению Кабанова, занесли носилки в кабинет Командора. Вышли они оттуда с опорожненными носилками и снова внедрились в черный зев штольни. «Они высыпают песок в его кабинете?» – с сомнением подумал Кабанов, но и во второй раз, и в третий, и в десятый история с носилками повторилась. Женщины без передышки таскали песок в комнату, огороженную от коридора железной дверью.

И вдруг Кабанов явственно услышал гул мотора, доносящийся из кабинета. Лязгало, скрежетало железо, вращались шестеренки какого-то механизма. Потом откуда-то сверху донесся грохот, словно упал и завибрировал большой лист железа. Женщины в это время по-собачьи звонко и переливисто пели. Лопаты, словно ружья, были составлены в пирамиду. Минут через пять мотор утих, и песчаные работы возобновились.

«Наверняка песок при помощи лебедки поднимают наверх, – думал Кабанов. – И вся эта механизация установлена в кабинете азиата».

Пользуясь тем, что Бывший бродит между штольней и кабинетом, мешая работающим женщинам, Кабанов осмотрел швейную мастерскую, порылся на столах и под ними. Он сам точно не знал, что хочет найти. Может быть, какой-нибудь острый предмет, подходящий для роли оружия. Может, какую-нибудь еду. Последнее, что он ел, это был монастырский гювеч. Сколько прошло с тех пор времени, Кабанов не знал, но голод давал знать о себе все сильнее. Ко всему еще его мучила жажда. Но на столах ничего не было, кроме швейных принадлежностей и красных лоскутков ткани. На углу каждого стола лежала готовая продукция. Кабанов с удивлением увидел, что все женщины вышивали одно и то же: аляповатое изображение Иисуса Христа. Вымпелы с его изображением были отделаны бахромой и веревочкой для подвешивания. Одни были помельче, другие покрупнее.

В дальнем углу мастерской Кабанов обнаружил сколоченный из табуреток и листа фанеры низкий столик, на котором стояли керосиновая плитка да несколько гнутых алюминиевых кастрюль и сковородок с налипшим на них песком. Никакой еды Кабанов не нашел, но если бы нашел, скажем, жареную куриную ногу, не стал бы ее кушать даже под угрозой смерти. Во всяком случае, ему так казалось.

Совершенно случайно он наткнулся на источник воды. У стола, за которым работала Толстуха, стоял эмалированный бак с погнутой крышкой. Когда Кабанов приподнял ее, то уловил запах ржавчины и болотца. Вода была теплой, видимо, нагретой объемным крупом Толстухи – бак с водой она использовала в качестве табуретки. Возможно, таким способом она следила за экономным расходом воды. Стоило Кабанову представить, как Толстуха расставляет ноги пошире, приподнимает юбку и водружается на бак, как чувство жажды тотчас прошло. Поборов брезгливость, Кабанов помыл в баке руки, а потом вытер их об рубашку.

С горящей свечой он заполз в спальню. Здешний воздух снова напомнил Кабанову о своей особенности – по вкусовой насыщенности и консистенции он напоминал протухший кисель. Кабанов стал дышать ртом. Опустившись на четвереньки, он первым делом заглянул под нары и увидел аккуратные ямки, похожие на те, какие вырывают животные семейства кошачьих, чтобы отправить естественные надобности. Каждая ямка была прикрыта тряпочкой или газеткой. Разумеется, Кабанов сразу предположил худшее (впрочем, почему худшее? Скорее, типичное). Но на сей раз он ошибся. В ямках хранилось вовсе не то, о чем он подумал. Там лежали продукты. Бульонные кубики, макароны, супы быстрого приготовления, обгрызенные и раскрошенные кусочки хлеба, печенье, конфеты. В одной из ямок Кабанов увидел половинку шоколадного батончика, причем край его был не откушен, а гладко слизан, как у мороженого. В какой-то ямке продуктов было больше, в какой-то меньше, но, в принципе, набор был один и тот же.

Кабанов долго колебался, прислушиваясь к своим чувствам и оценивая, что сильнее: чувство голода или брезгливость. Брезгливость снова победила, и он не посягнул ни на печенье, ни на конфеты.

Ничего более интересного Кабанов не обнаружил, кроме немыслимого количества тряпичной рвани, из которой, по-видимому, женщины шили себе простыни и одеяла. Углубленное исследование бытовых нор привело Кабанова в состояние глубочайшего уныния. «Довольно! – подумал он. – Пора и честь знать. Нехорошо так долго пользоваться добротой людей, приютивших меня!»

Снова заполучить струю нервно-паралитического газа ему не хотелось, и Кабанов решил в корне поменять тактику действий. Он полагал, что азиат обязательно должен быть падок на лесть и, как всякий мелкий начальник, размякать от угодничества. Работа в карьере тем временем подошла к концу. Женщины, шатаясь от усталости, вернулись в мастерскую, на входе которой стоял Бывший и собирал мзду. Кабанов заметил, что каждая труженица держала в руке небольшой пакет с продуктовым набором и какими-то дешевыми безделушками: платочками, блокнотиками, карандашами. Полудевочка-Полустарушка дала Бывшему упаковку мятных таблеток. Зойка Помойка – восьмушку черного хлеба. Толстуха хоть и поворчала, что ей надоело кормить дармоеда, но все-таки отсыпала ему в ладонь немного заварки. Затем женщины расселись за свои столы и, воровато оглядываясь друг на друга, стали разбирать заработанные сокровища. Полудевочка-Полустарушка немедленно принялась поедать карамельки, а фантики тщательно разгладила и сложила стопочкой. Толстуха к заработанному угощению отнеслась с равнодушием, с кислой физиономией рассмотрела пакет, даже не высыпав его содержимое на стол. Зойка Помойка выменяла на карамельки у Полудевочки-Полустарушки шариковую авторучку, тотчас разобрала ее, извлекла пружинку и ввинтила ее в мочку уха.

Бывший, забравшись под стол Зойки Помойки, затолкал за щеку горсть мятных таблеток, затем присыпал хлеб заваркой и стал жадно поедать его. Заглушая его чавканье, женщины затянули свою песню. Они были усталыми, но довольными. Умиротворенное счастье угадывалось в их сгорбленных позах. Вскоре Полудевочка-Послустарушка уснула, уткнувшись лбом в стол. Зойка Помойка взялась за пяльцы и стала вышивать ухо. Ухо получалось слишком большим и отвислым, но Зойка не обращала на это внимания – должно быть, уверенность в завтрашнем дне ей внушал увесистый пакет и новенькая сверкающая пружинка в ее мочке. Толстуха взялась стряпать. Она наполнила кастрюлю водой и пошла по столам собирать бульонные кубики и макароны. Остановившись подле Кабанова, Толстуха выжидающе посмотрела на него, затем заглянула в кастрюлю, где медленно растворялись три кубика, и сказала:

– Ну? И долго мы будем так стоять?

– Я за него сдам! – неожиданно заявила Зойка Помойка, расковыривая ногтем упаковку кубика и кидая желтый брикет в кастрюлю.

Только теперь Кабанов понял, что он включен в число тех, кто будет допущен к поеданию супа. Промедление было смерти подобно. Прижав ладонь к губам, он немедленно вышел из мастерской. В железную дверь он постучал тихо и робко и изобразил на лице жалкую просящую улыбку. Видимо, раболепие было заложено в кабановских генах, потому как в роль просителя он вошел легко и гармонично.

Дверь, однако, никто не открыл. Кабанов постучал сильнее, на тот случай, если Командор впал в послеобеденную сиесту.

– Чего надо? – вдруг раздался его голос откуда-то из темноты коридора.

Кабанов сделал несколько шагов по коридору, следуя на запах как на свет маяка, и увидел Командора сидящим на ящике. В руке у него были тщательно помятые обрывки долларов. Рассматривая портрет президента, Командор старательно кряхтел.

– Чего тебе? – еще раз спросил он.

Кабанов, по своей наивности полагая, что это не самое удобное место и время для серьезного разговора, промолчал.

– Кушать хочешь? – по-своему расценил молчание Кабанова Командор. – А я ведь тебя предупреждал!

– Послушай, отпусти меня, – очень душевно, очень искренне попросил Кабанов; просьба его вытекала из самых глубинных пластов души, она была выстрадана, вымучена.

Командор вздохнул и с вдумчивым видом использовал президента.

– Не могу, – ответил он, застегивая штаны.

– Почему?! – надрывно спросил Кабанов. – Если ты меня отпустишь, я тебя щедро отблагодарю. Я принесу тебе доллары… – Кабанов осекся и поправился: – Или какую-нибудь другую бумагу. Ты скажи, что тебе нужно, и я тебе все принесу.

– А у меня все есть, – махнул рукой Командор и направился к своей железной двери. Он вынул из кармана большой ключ, похожий на штопор, и загнал его в замочную скважину. Широко распахнул дверь, показывая тем, что позволяет Кабанову зайти.

– Зачем я тебе нужен? – продолжал умолять Кабанов. – Отпусти меня. Я чужой для вас. Я вообще не из этих мест…

– А кто работать будет? Я?.. – усмехнулся Командор, садясь на пол, застеленный рваным ковром, и откидываясь на подушку. – Да отсюда и не уйдешь.

И Командор поднял глаза к потолку, под которым на железных тросах висела платформа размером с приличный стол, которую Кабанов в прошлый раз принял за крышку люка.

– А если меня на ней поднять наверх? – предложил Кабанов, не понимая, в чем проблема.

– Так управление сверху, – ответил Командор, глядя на платформу, словно на солнце. – Когда захочет – поднимет, когда захочет – опустит.

– Кто захочет? – не понял Кабанов.

– Бог, – совершенно серьезно ответил Командор и сложил перед грудью ладони. – Он дает нам хлеб и воду. Он заботится о нас и любит нас.

– Какая же это забота? – горячо зашептал Кабанов, приближаясь к Командору. – По горло в дерьмо уже зарылись! Когда он нас отсюда выпустит?

– Никогда, – ответил Командор удивленно. – А зачем нас выпускать? Нам и здесь хорошо. У нас все есть. Природные ископаемые. Еда. Работа.

– Ты что? – зашептал Кабанов. – Ты что говоришь? Это же подвал! Тут хуже, чем в тюрьме!! Как можно здесь жить?

– Мы тут уже долго живем, – невозмутимо ответил Командор. Глаза его сузились, превратившись в щелочки. – Всем нравится. Никто не жалуется…

Рука Командора медленно заползала под подушку. Голос становился приглушенным, невыразительным, будто он исполнял колыбельную песню. Но Кабанов вовремя почуял неладное. Он едва успел пригнуться, как над его головой просвистела кочерга.

– Я тебе покажу тюрьму!! – закричал Командор, вскакивая на ноги и размахивая кочергой.

Кабанов кинулся к двери, но Командор ощутимо приложился к его плечу. Кабанову показалось, что у него хрустнули кости. Увиливая от новых ударов, он сослепу налетел на дверную коробку и ударился об нее лбом. Обезумев от боли, Кабанов уподобился затравленному зверю и кинулся туда, где было темнее всего, – в штольню. Его ноги увязли в рыхлом песке, и он упал.

Зловонная яма, набитая психопатами! Клоака! Канализационный сток! Кабанов замычал от боли и в бессильной ярости принялся лупить кулаками по песку. Кто его сюда упрятал? За какие такие грехи? А кто взорвал его машину?.. Ага, вот с чего все началось! С того, что на воздух взлетел его роскошный «Мерседес»! Кабанова хотели убить, но с первого раза это не удалось сделать, и тогда его кинули в эту яму! И здесь он должен сгнить заживо, сойти с ума, подохнуть от голода и жажды!

Кабанов выбрался из штольни и кинулся в мастерскую, наполненную мяукающими звуками и приторным запахом химического бульона.

– Вы сумасшедшие!! Вы идиотки!! – кричал Кабанов, мечась по мастерской и задевая столы. – Зачем вы тут сидите?! Что вы поете?! Это дурдом!! Вы сами не понимаете, что это дурдом!!

Он задел ногой столик, и керосиновая плитка, на которой кипела кастрюля с бульоном, упала на пол. Душный пар устремился к потолку. Полудевочка-Полустарушка заверещала тонким голоском. Толстуха упала на стол грудью, закрывая собой стопку готовых вымпелов. Зойка Помойка, бормоча что-то несвязное, пыталась поймать Кабанова. На пол полетел стол Полудевочки-Полустарушки, горячий свечной стеарин плеснул в лицо Кабанову. Тот, взревев от боли, принялся крушить все подряд. Ему под ноги попалась источающая пар кастрюля; она с грохотом покатилась по полу, и в этот момент на нее наступил невесть откуда взявшийся Бывший. Не удержавшись, старик повалился на пол, попутно увлекая за собой Зою. С лязгом, который способна издать разве что боевая машина пехоты, упал эмалированный бак, и нагретая телом Толстухи вода выплеснулась на горячую голову Кабанова. Полудевочка-Полустарушка зашлась в истерике. Бывший выронил вставные зубы и искусственный глаз; грязно матерясь, он шарил костлявыми ладонями по разжиженному полу. Толстуха, схватив в охапку свою готовую продукцию, кинулась с нею в коридор и попутно наступила на лицо Кабанова, скользкое от стеарина, как обмылок, и Толстуха непременно упала бы со всеми вытекающими последствиями, если бы ее вовремя не подхватил Командор.

– Разойдись!! – грозным голосом закричал он. – По местам!!

И нетерпеливо шлепал кочергой по грязной и жирной луже, образовавшейся посреди мастерской. Улучив момент, Командор замахнулся на главного бунтовщика. Кочерга, стремительно следуя к конечной цели, попутно задела ногу Бывшего. Возможно, это спасло Кабанову жизнь. Оба пострадавших заорали одновременно. Старик ахал, катался по полу и сквозь зубы клял Командора:

– Я же предупреждал тебя: не трогай кочергу! Не трогай!

Кабанов же стонал недолго и вскоре затих посреди лужи. Он лежал, глядя в потолок, под ним что-то пузырилось, склизкие комочки глины, пропитанные бульоном, стекали по его щекам.

– Это все, – прошептал он едва слышно.

Толстуха и Командор оттащили его туда, откуда Кабанов начал трудный путь постижения сложных законов и правил подвала, который по святой наивности принял за вытрезвитель.

4

Он очень долго лежал в том месте, где нормальные люди появляются только по необходимости и обычно не задерживаются. Он уже не испытывал никакого дискомфорта – ни физического, ни морального – и мечтал только о том, чтобы его больше не били. Его уже не пугала темнота, пригашенную психику не возбуждали приступы клаустрофобии. Мало того, Кабанову хотелось вырыть нору – поглубже и потемнее – затаиться там и долго-долго не подавать признаков жизни. Несколько раз мимо него кто-то проходил, и Кабанов крепко зажмуривал глаза, чтобы не видеть ни того, кто это был, ни того, зачем он сюда приходил. Его не трогали, а все остальное его устраивало. Из-за жгучей боли в голове не было аппетита, но терзала жажда, и губы пересохли, и скрипел на зубах песок.

Кабанов пошевелился, приподнялся, пытаясь приложить к пульсирующему лбу ладонь, и почувствовал прикосновение рубашки к телу. Рубашка была пропитана чем-то холодным и скользким, пахнущим пищевыми отходами. Ощущение было отвратительным, и Кабанов попытался снять рубашку. Но уцелевшие пуговицы намертво присохли к ткани, и непослушные, потерявшие чувствительность пальцы Кабанова не смогли с ними справиться. Очень скоро он забыл про рубашку и перестал замечать ее лягушачье прикосновение.

Не без труда он поднялся на ноги и поплелся на свет, словно путник, заблудившийся в дремучем лесу и заметивший вдали отблески костра. В узком коридоре он встретился с Толстухой. Она толкнула его локтем, заставив посторониться и уступить ей дорогу.

– Падла! – сказала Толстуха. – Из-за тебя народ без еды остался!

И тут Кабанов вспомнил, как он опрокинул кастрюлю с супом. Новое, доселе неизведанное чувство заполнило его душу. Кабанов не знал, как оно называется и для чего предназначено. Оно было зыбким, радужным, словно тонкая пленка мазута на поверхности родника, и доставляло ему тихую, ноющую боль, а на ней сырым блином лежало осознание своей ничтожности, дешевизны. Словно он был манекеном в магазине одежды и продавцы напялили на него пошлую, дешевую курточку для самых бедных да прицепили к ней огромный ценник со смехотворной суммой. И вот он стоит на витрине, гипсовый идиот, и не может ни уйти, ни спрятаться от презрительных взглядов, ни даже покраснеть, потому как он манекен, нечеловек, грубая копия homo sapiens.

Кабанов зашел в мастерскую, вдруг показавшуюся ему центром жизни, культуры и духовности. Он поймал презрительный взгляд Полудевочки-Полустарушки, этого обезьяноподобного человечка, не поддерживающего никаких отношений со временем, не имеющего не только возраста, но, собственно, и лица. Но взгляд был – скрученный, как пружинка, скукоженный, невыносимый, подобно концентрированному сероводороду… Кабанов не знал, где ему встать, чтобы укрыться от этого взгляда. Только пристроился на эмалированном баке, как вернулась Толстуха и согнала его. Она была возбуждена, перемещалась по мастерской с необыкновенной для ее комплекции подвижностью, и за ней волочились запахи, прицепившиеся к ней в дальних закоулках подземелья.

– Девочки, время! Время! – поторапливала она, потуже затягивая пояс халата, чтобы обозначить талию на рыхлом, студенистом животе.

Ее усадили посреди мастерской, где было больше света. Полудевочка-Полустарушка с благоговейным трепетом принялась скручивать конфетные фантики в бабочки и вплетать их в сальные, слипшиеся пряди Толстухи. Зойка Помойка, растирая в пальцах смоченные слюной разноцветные карандашные грифели, наводила на одутловатой физиономии Толстухи макияж. Бывший ходил по мастерской кругами, незаметно подворовывая все то, что плохо лежало на столах, скептически поглядывал на Толстуху и, покашливая, делал замечания:

– Удручающая элиминация… А где свежесть? Где флюиды чувственности? Я не вижу в ней апертуры!

Толстуха, не вытерпев, рявкнула. Бывший тотчас забрался под стол и там, выгребая из карманов трофеи, надолго притих. Кабанов старался не шевелиться, по возможности мало дышать, чтобы не привлекать к себе внимание сердитой Толстухи. Но она все-таки злобно поглядывала на него и ворчала:

– Чего зенки вылупил, бажбан? Я тебе вовеки суп не прощу!

Зойка Помойка, размалевывая Толстухины щеки красным, старалась заслонить собой Кабанова.

– Хорошо получается? – волновалась Толстуха.

Полудевочка-Полустарушка уже закончила вплетать фантики, и теперь голова Толстухи напоминала вазу с конфетами. Толстуха вскочила с табурета, посмотрела на себя в мутный осколок зеркала, пригладила засаленные на груди складки и сама себе сказала:

– Пора, пора!

Потом глянула на свои ноги с потрескавшимися пятками и желтыми, гуляющими вразнобой ногтями и щедро полила их густо-сладким одеколоном. Полудевочка-Полустарушка вызвалась проводить красавицу. Когда они с громким песнопением удалились, Зойка Помойка подошла к Кабанову и прошептала:

– Этой ночью ее не будет, и ты можешь занять ее место.

– А куда она? – спросил Кабанов, жадно вглядываясь в темноту, где таяли фигуры женщин. Он подумал, что Толстуху выпускают на свободу, что совсем скоро она увидит солнце.

– К мужу, – ответила Зойка Помойка, тоже оборачиваясь на темноту и тоже с нескрываемой завистью.

– К какому мужу?

– К Командору… Они здесь женились. Такая свадьба была веселая! И теперь раз в неделю она ночует у него в кабинете. Когда возвращается, мы целыми ночами слушаем ее рассказы. Там так здорово! Подушки, ковры, угощения…

Кабанов померк. Дыхание свободы оказалось обманом. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, а ноги слабеют, сами собой сгибаются.

– Я больше не могу здесь, – сиплым от малодушия голосом прошептал он.

– Привыкнешь, – заверила Зойка Помойка и погладила его по плечу.

– Не хочу привыкать!

Зойка Помойка подняла глаза, глядя на почерневший от копоти свод.

– А что там хорошего? – произнесла она. – Холодно… Меня каждый день били. Сапогами по лицу. Больно, больно… А здесь я чувствую себя человеком…

– Что?! Человеком?! – воскликнул Кабанов и сильно оттолкнул Зойку Помойку от себя. Она сделала шаг назад, зацепила стул, на котором сидела Толстуха, и упала спиной в жирную лужу. – Человеком?! – повторил Кабанов. – Да ты… Ты… Ты на себя посмотри!! Ты же дно!! Общественный унитаз!! Урна!! Твои следы хлоркой присыпать надо, а от твоего смердящего дыхания противогаз не спасет!! Ты же ходячий навоз!! Концентрат общемировых помоев!!

Он хотел ее ударить чем-нибудь тяжелым, вроде кочерги, которой его ударил Командор, но под руку ничего не попалось. Из-под стола за ним наблюдал Бывший, гаденько хихикал и сверкал мелкими мышиными глазками. Не в силах больше смотреть на все это, Кабанов заполз в спальню, взгромоздился на полку, которую уже опробовал, сжался в комок, закрыл глаза ладонями и затрясся.

– Ненавижу… ненавижу грязь, быдло, уродов… ненавижу… – бормотал он и мучительным усилием воли пытался изгнать свою душу из этой зловонной ямы, протащить ее сквозь толщу глины и подкинуть высоко-высоко в небо, к солнцу, ветру, птицам…

Он лежал так долго. Сон не шел, а жажда мучила все сильнее. Мысли о воде становились навязчивыми, воображение рисовало то запотевшую бутылку минералки, то бокал пива с игривой пеной… Он тянул к нему губы, делал судорожный глоток… И тут он почувствовал движение воздуха, если, конечно, так можно было назвать ядовито-тягучую атмосферу спальни. Приоткрыл глаза. Перед ним стояла Зойка Помойка с кружкой в руке.

– Хочешь попить?

Он крепко сжал кружку, поднес ее к губам и сразу уловил тягостный запах. Вода была мутной, с бурым оттенком.

– Много вылилось на пол, – виноватым голосом объяснила Зойка Помойка. – Пришлось черпать обратно…

Кабанов скрипнул зубами, стукнулся лбом о доски. Нет, такую воду он пить не может. Даже если будет от жажды подыхать, ни единого глотка не сделает. Это выше его сил! Лучше уж умереть.

Зойка ушла. Кабанов продолжал сжимать в руке кружку. Бока ее были скользкими от жира, и кружка норовила выскользнуть. Тогда Кабанов продел палец в алюминиевое ушко… Нет-нет, он не может пить такую воду. Там и воды нет! Там помои, нагретые задом Толстухи. Это не питье, это добровольное самоубийство. Да это хуже самоубийства! У Кабанова бы рука не дрогнула выпить настоящий яд. Ибо яд – благородный напиток, он воспет в литературе, он часто упоминается в истории. Великие любовники, цари, правители, рыцари и разведчики прибегали к нему, и он становился для них лучезарной звездой, ведущей к выходу из мрака неразрешимых проблем. Но как можно пить помои? Это значит впустить их в себя, самому превратиться в помои!

Он снова стал думать про пиво, про янтарные пузырьки, прилипшие к стенкам бокала, про веселую радужную пену, но этот образ уже плохо клеился к сознанию, и его настойчиво вытесняла кружка, которую Кабанов сжимал в руке.

Нет-нет, он все равно не будет пить помои! Не будет! Он может запросто выпить из речки. Из озера. Даже из лужи. Что такое лужа? Это вода, разлитая по земле. Ни больше ни меньше. Впрочем, эту воду, которая в кружке, тоже разлили по земле. Подумаешь, глина! Из глины делают посуду. Это самый экологически чистый материал! От пластмассы скорее помереть можно, чем от глины…

Кабанов приподнял голову и посмотрел на кружку. Ему понравился ход его мыслей. Он поднес кружку к носу, понюхал. Вроде ничем не пахнет. Сделал глоток… И уже не смог остановиться, пока не допил до конца.

Вот и все. Ничего страшного. Вода прекрасно обустроилась в желудке, разжижила кровь, потекла по сосудам, и весь организм воспрянул, вздохнул, и в голове просветлело, и Кабанов почувствовал себя цветком, ожившим после проливного дождя.

И понял он, что теперь готов съесть что-нибудь. Он будто завоевывал сам себя, брал одну высоту за другой, точнее, одну низину за низиной, одна глубже и темнее другой. Он был спелеологом, опускающимся в мрачные подземные глубины, и каждый покоренный метр глубины был победой над достоинством.

Он уснул с греющим душу ожиданием горячего супа, который непременно съест, потому как он уже способен сделать это, у него открылись новые возможности, и это – почти божий дар, талант, присущий не всякому смертному.

Но пробуждение оказалось мучительным. Из теплой бездны забытья он выползал медленно, с неимоверным усилием делая каждый шаг, но и шаги были условными; Кабанову казалось, что он ползет вверх по крутому склону, а на него низвергаются потоки ледяной воды; его трясло в лихорадке, тяжелый липкий пот обволакивал его тело, и озноб проникал до самых костей…

Он с трудом открыл глаза. Его колотило так сильно, что дрожал подбородок и клацали зубы. Кабанов чувствовал свое мылкое, отвратительное тело, и оно представлялось ему налипшим на обувь большим комком грязи, от которого хочется избавиться. Он что-то промычал, подтянул к себе край тряпки, прижал ее к груди, тщетно пытаясь согреться. Голова раскалывалась от боли, перед глазами плыли темные круги. «Я умираю?» – подумал он с равнодушием и тихо заскулил, возможно, мысленно. Сквозь трубный звон в ушах до него доносилось квакающее пение, и эти звуки представлялись ему парящим в черноте воздушным змеем; вот он делает петлю, вот ввинчивается в спираль и порхает, порхает, потом вдруг разбивается на зеленые трапеции, похожие на новогоднее конфетти, и каждый звук кувыркается подобно осеннему листочку…

Он снова провалился в небытие, состоящее из обрывков звуков, видений и ощущений. Его качало, он куда-то плыл на своем «Мерседесе» и лихо крутил пристроенную вместо рулевого колеса игральную рулетку. Шарик каждый раз выпадал на зеро, а Кабанов упорно ставил на число 22. Он проигрывал здоровье и с каждым оборотом рулетки чувствовал, как силы покидают его… Вот он уже не способен крутануть рулетку, не способен поднять голову, крикнуть… А крикнуть так хочется! Позвать жену: «Оля! Оля!» Но Оля, голая, чернокожая, обрюзгшая, с большим волосатым горбом на спине, не слышит его воплей, она склоняется над ним, дышит кисло и слюняво и ставит ультиматум:

– Я не хочу спать рядом с покойником!

– Нет! Он еще живой!

Это крикнул Кабанов. Но почему он говорил о себе в третьем лице? А как же еще говорить, если он сам видит себя – большое бесформенное тело, похожее на сгоревшую, покрытую чешуйчатой сажей кулебяку. Он поджал к животу ноги, голову закрыл ладонями и дрожит, дрожит, а над ним поднимается удушливый сизый пар цвета дешевого тоника. И Кабанов крутил это тело, рассматривая со всех сторон, принюхиваясь и морщась. А нары деформируются, у них вырастают бортики, и они тянутся вверх, окружая лежащее тело, и вот уже прорисовываются контуры продолговатого ящика, и дело только за крышкой. Надо закрыть! Заколотить гвоздями, чтобы зловонный пар не вырвался наружу, как из парового котла. И в яму! В яму!

– Закопаем в карьере. Там прохладно.

– Я тебя сейчас самого закопаю! Уберите руки! Не смейте его трогать…

По Кабанову текли струи пота. Он шевельнул рукой и услышал, как чавкнула подмышка. «Мама!» – позвал он, но звук уперся в мокрую доску. Ага, значит, все-таки бортики уже выросли. Но здесь парко, как в бане, а обещали холод… Нет, все-таки холодно, очень холодно. Кабанов уже не замечает, когда ему жарко, а когда – холодно. Он многого не замечает. Например, что Ольга горбатая. Разве горбатых берут в фотомодели? Она снималась для обложки журнала «Вожделение». Очень неудобно читать такой журнал – все равно что в подзорную трубу смотреть. И на стол его не положишь – выпирающий горб будет мешать… Купите меня! Купите! Кабанов хотел помахать рукой, чтобы подманить доверчивых покупателей, но гипсовая рука не шелохнулась. Тогда он принялся исправлять ценник. Сколько же тут нулей? Ого, какую цену заломили! Потому никто не покупает. Кабанов принялся стирать нули пальцем, но они не стирались, а деформировались, размазывались по ценнику, как масляные… Нет, нет, он не то делает! Эти нули стоят спереди, они означают тысячные, миллионные доли числа. Он вообще ничего не стоит, у него глубоко отрицательное значение, в него надо вложить баснословные средства, чтобы он стал стоить копейку…

Горячая ложка коснулась его губ. Не раскрывая глаз, Кабанов потянул в себя. Язык обожгло чем-то очень вкусным, напоминающим теплый дом, кухню, муху, бьющуюся в окно, мурчащего кота…

– Оля! – хотел крикнуть он, но получился едва слышимый шепот… нет, даже не шепот, а тихий выдох со слабым очертанием слова.

– Зойка, – поправил чей-то голос. – Давай еще ложечку! Открывай ротик… Во-о-от так, хорошо! Умница… Теперь еще одну…

Он послушно разжимал губы и втягивал в себя жизнь. На пятой или шестой ложке он устал, несколько капель супа вылилось из расслабленного рта… И он снова ушел из этого мира туда, к горбатой фотомодели, «Мерседесу» с рулеткой и вечным зеро… Иногда Кабанов пробуждался в полной тишине и видел горящую свечу – мутно, словно смотрел на нее сквозь запотевшее стекло. Он пытался сфокусировать зрачки, но пламя от этого начинало трепыхаться, в панике метаться, словно хотело сорваться с фитиля, как собака с цепи, и спрятаться куда-то, подальше от взгляда Кабанова. Кабанов опускал свой многотонный взгляд осторожно, как опытный крановщик делает «майну», и взгляд его придавливал лежащую на земляном полу женщину. Он узнавал ее, это была фотомодель Оля… то есть Зойка. Она спала, скорчившись от холода, прижавшись щекой к костлявому локтю с татуированным якорем… В другой раз Кабанов просыпался от гавкающего многоголосья; слова катались по тесной норе, словно тяжелые, набитые чем-то порочным и постыдным мячи:

– …а мне не нравится, что ты валяешься на входе!

– Он живет вместо меня!

– Разводишь тут заразу! У сортира его место!

– Я тебя, Зойка, могу к себе пустить…

– Довольно с нас одного дармоеда! Много ты еще на себя повесить хочешь?

– Пусть он сначала с мое послужит…

– А вдруг он бешеный и кусаться начнет?!

– Вот что, тарань трухлявая! Не лапай меня! Еще раз тронешь – по фарватеру врежу!

Потом снова следовала черная разделительная полоса, и вновь его губ касался обточенный и теплый край ложки. Кабанов тянулся к нему, норовил засосать его, словно материнский сосок, чтобы не выпустить уже никогда и жить с ним во рту; так было спокойнее, от одного прикосновения к губам под ним переставала бешено крутиться земля, не качался «Мерседес», не вращалась рулетка, и ангелы обкладывали его со всех сторон бархатистыми крыльями и голубиным воркованьем.

Однажды он почувствовал свое тело – от пальцев ног до уха, онемевшего от лежания. Сила гравитации притягивала его к нарам, и тело распласталось на досках, словно камбала на песчаном дне. Кабанов лежал с открытыми глазами и видел перед собой неструганый край доски с взъерошенными занозами, напоминающий скелет кильки.

Он приподнялся на дрожащих руках, отрывая себя от полки, к которой, казалось, уже давно прирос. «Во как меня всего выколбасило!» – подумал он и начал спускаться вниз. Задача оказалась непосильной, Кабанов потерял равновесие, не удержался и упал на пол. Долго лежал, кряхтел и подбирал под себя руки, чтобы снова приподняться.

Он доковылял до мастерской, приложив к этому неимоверные усилия. В мастерской никого не было, если не считать Бывшего, который, устроившись на полу, копался в тряпичной сумочке Полудевочки-Полустарушки. Из темноты коридора доносились приглушенные охи-ахи и скрежет лопат. «Снова песок грузят», – подумал Кабанов и, отдыхая после каждого шага, добрался до бака, зачерпнул кружкой, жадно выпил. Потом зачерпнул еще раз, но вторую кружку не осилил, вылил остатки в ладонь и обтер лицо.

– Кто не работает, тот не пьет, – делово заметил Бывший, заталкивая в карман украденный из сумочки оранжевый чулок, покрытый затяжками и швами.Кабанов не понял, к чему это было сказано. Он с удивлением ощупывал свое лицо, необыкновенное, покрытое густой растительностью, словно на нем была маскарадная маска Михаила Потапыча. Он теребил бороду, дергал ее, чесал, гладил, получая странное удовольствие. Лицо казалось чистым, ухоженным, словно шерсть какой-нибудь любимой породистой собаки, у которой и корма, и витаминов, и ласки вдоволь.

5

От приятного занятия его отвлек звук работающей лебедки. Пение прекратилось. Хрупкая скорлупа, в которой Кабанов прятал себя и свою немощь, стала трескаться – в мастерскую с поступательной агрессией пролетариата стали заходить люди. Сначала появилась Полудевочка-Полустарушка, извалявшаяся в песке, словно цыпленок в панировочных сухарях. Кабанову она показалась необыкновенно большой, сильной и свежей, словно вернувшееся из дальнего похода рыболовецкое судно. Она прислонила к стене огромную совковую лопату и, не сказав ни слова, направилась к керосиновой плитке. Она нарочно вела себя так, будто не замечала присутствия Кабанова и тем самым напрочь исключала его из числа претендентов на будущее блюдо.

Кабанов вздрагивал от звона кастрюль. Избыточная энергичность Полудевочки-Полустарушки пугала его, скручивала нервы, и он, подобно забитой дворняге, попятился в самый темный угол, но туда тотчас были выплеснуты какие-то застарелые помои. Тогда Кабанов переместился ближе к Бывшему, что сидел под столом, интуитивно чувствуя в нем родственную душу – столь же слабую и бесправную. Но злобный старик принялся отгонять его от своей конуры, плюясь и норовя ударить Кабанова ногой. Тут в мастерскую ввалилась разгоряченная Толстуха. От нее валил пар, словно от выварочного котла с бельем. Высморкавшись поочередно из каждой ноздри, она подбоченилась и злобно посмотрела на Кабанова.

– Оклемался! – громко констатировала она. – Жрать не получишь, пока не начнешь работать! И в спальню не заходи, пока не сделаешь себе нары!

Трудно сказать, за что она так невзлюбила Кабанова. Возможно, она почувствовала в нем потенциального претендента на должность Командора, но если Кабанов действительно обладал такой потенцией, то из всех обитателей подвала заметила ее только Толстуха. Что же касается Кабанова, то его мечты и амбиции ограничивались только тарелкой супа. К тому же он панически боялся Толстухи. И первым его порывом было куда-нибудь ретироваться. Он заметался по мастерской, низко ссутулившись, и хотел было юркнуть в спальню, но вспомнил о грозном предостережении и кинулся в темный коридор. Но Толстуха замахнулась на него тряпкой, и Кабанов, ослепший и обезумевший от страха, метнулся в обратную сторону и забился под стол Зойки Помойки.

Там силы его оставили. Он тяжело и хрипло дышал, язык вываливался, как у загнанного коня. «Она меня убьет!» – с ужасом думал Кабанов, справедливо полагая, что бессмысленно противопоставлять свою немощь воинственной массе Толстухи. Он забился в самый угол да еще непроизвольно стал сгребать к себе землю, будто хотел закопаться. И вдруг – свет! яркий свет! Вошла Зойка Помойка, до боли знакомая, до боли родная! И все в ней – от нелепой стрижки до проколотых ушей со вдетыми в них колечками и скрепками – источало музыку добра и доброжелательности. Защитница, кормилица! У Кабанова отяжелели глаза, как бывало в детстве, когда он смотрел фильм «Чапаев» – эпизод, когда бесстрашный герой в самый критический момент влетает в кадр на стремительном коне.

Толстуха при ее появлении притихла, и Полудевочка-Полустарушка, спрятав личико под платком, принялась наполнять кастрюлю водой. Бывший, преисполненный порочных желаний, вытянул из-под стола руку и коснулся колена Зойки. Она топнула, наступив Бывшему на палец, и наконец поняла, что здесь изменилось. Подошла к своему столу, присела и одарила Кабанова улыбкой ежика, откопавшего земляного червяка.

– Ты уже встал? Сам? Кушать хочешь?

Кабанов кивнул. Он очень хотел кушать. Точнее сказать, он хотел жрать – с громким чавканьем молотить все подряд, как сенокосилка, – суп, хлеб, печенье, яблоки, помидоры, колбасу, пельмени, селедку, сыр, творог, курицу, шашлык, пирог, сметану, плов, котлету, бефстроганов, масло, солянку, жаркое, сало, кальмаров, пиццу… Словом, все, что вкусно пахло! С треском, с сочными брызгами, с янтарным жирком, стекающим по подбородку!

– Хочу, – озвучил он свое желание, чтобы Зойка правильно поняла его кивок. – А скоро будет?

Полудевочка-Полустарушка высыпала в кастрюлю пакетик концентрированного супа и пошла по кругу. Толстуха отправила туда же свою долю и многозначительно посмотрела на Зойку Помойку. Зойка, дабы исключить какие бы то ни было недоразумения, подняла над головой два пакетика, помахала ими как платочком вслед уходящему поезду и отправила их содержимое в кастрюлю.

– Это не все, – ядовито заметила Толстуха, не скрывая гаденькой улыбки. – Сегодня твоя очередь отстегивать за Бывшего.

– Давай-давай! – требовательно заскрипел из-под стола Бывший. – Отстегивай!

Зойка ничего не сказала, удалилась в спальню. Ее долго не было. Наконец она принесла бульонный кубик и горсть макарон. Кинула все в кастрюлю, сверлом посмотрела на Толстуху: теперь ты довольна? Толстуха фыркнула и с превеликим удовольствием сказала:

– А вода? Воду на твоего дармоеда нам не выдали!

– Он еще три кружки вылакал, – настучал из своего укрытия Бывший и на всякий случай задвинулся глубже.

– Не выдали? – вдруг вспыхнула Зойка Помойка. – А ничего, что ты свою голову в общем баке моешь?

– И что такого? – скривила блинное лицо Толстуха. – У меня голова всегда чистая!

Почуяв недоброе, Полудевочка-Полустарушка сунула кастрюлю под юбку и спряталась в темном углу. Зойка, дрожа от гнева, схватила сковородку. Толстуха – керосинку. Женщины наступали друг на друга.

– Нам лишний едок ни к чему! – кричала Толстуха.

– Я кормлю его за свой счет! – парировала Зойка Помойка.

– Ха-ха, за свой счет! Ты думаешь, этому обжоре хватит одного крохотного кубика и горсточки макарон?! Да он уже все твои запасы сожрал!

– Это не твое дело!

– Мое! Я хочу знать, чем ты будешь кормить его завтра? У нас воровать? Или под Бывшего ляжешь?

– Давай! Давай! Ложись! – оживился Бывший, зачем-то вытягивая из кармана оранжевый чулок.

Зойка Помойка не стерпела и с размаху двинула сковородкой по широкому лицу Толстухи. Раздался звук, похожий на тот, с каким сапог наступает на болотную кочку.

– Ага! – радостно завопила Толстуха. Она схватилась за пылающее лицо и попятилась в темный коридор. – Ты первая начала! Все это видели!

– Видели! Видели! – подтвердил Бывший.

– И я иду докладывать Командору! – грозя пальцем, сказала Толстуха и удалилась.

Воспользовавшись затишьем, Полудевочка-Полустарушка принялась варить суп. Кабанов очень переживал. Он боялся, что Командор объявит его зачинщиком ссоры и лишит обеда. Такого наказания Кабанов не перенес бы. Толстуха вскоре вернулась. Победно взглянув на Зойку Помойку, она сказала:

– Тебя вызывают!

Зойка помрачнела. Она зашла в спальню и вышла оттуда с пакетиком в руке. Все уставились на пакетик. В нем можно было различить пачку печенья, две карамельки, горсть кускового сахара, а также расческу, тоненькую потрепанную книжку, использованную ушную палочку, обрывок красной проволоки и треснутую дискету для компьютера.

– Мне бы хоть раз кто взятку дал, – с завистью вздохнул Бывший. – А этому все носят и носят.

Кабанов переживал, что Зойка уходит. А вдруг она надолго задержится у Командора? Суп вот-вот сварится, умопомрачительные запахи уже наполнили мастерскую, и с минуты на минуту начнется дележ. У Кабанова не хватит сил пробиться к корыту и отхватить свою законную порцию. Тем более что законность его порции Толстуха поставила под сомнение – в самом деле, воду-то на Кабанова не выделяли. Может, дадут хотя бы гущу? Гуща-то ведь законная!

Бывший, широко расставляя острые локти, подлез поближе к керосинке.

– Куда прешь?! – заорала на него Толстуха, на что Бывший безапелляционно ответил:

– У меня льготы, как у ветерана! Мне положено без очереди! Инклюзив!

На такой аргумент Толстуха не смогла возразить. Она что-то проворчала, но встала в очередь за Бывшим.

– Мне пожирней, пожирней наливай! – требовал Бывший, алчно глядя, как Полудевочка-Полустарушка черпает кружкой варево.

– Когда же ты подохнешь? – процедила Толстуха. – Без твоих льгот хоть вздохнем свободнее.

– Этот сдохнет, – философски заметила Полудевочка-Полустарушка, собирая кружкой жир, плавающий сверху супа, – а на его место новый придет.

– Но-но! – встрепенулась Толстуха и понесла к красненькому носику Полудевочки-Полустарушки свой распаренный огромный кулак. – Прошу без намеков на Командора!

Зойка Помойка вернулась с потухшими глазами и без пакетика. Кабанов заметил, что в ее ушах больше не было ни колечек, ни скрепок, и Зойка, стыдясь этого, неловко прикрывала уши руками. Она встала за Толстухой в очередь, но добралась до раздачи последней, после того как Полудевочка-Полустарушка, пользуясь своим положением раздатчицы, наполнила свою миску доверху да еще отхлебнула жиденького через край кастрюли. В общем, вместо двух порций Зойке досталась одна неполная. Она принесла миску Кабанову под стол. Тот сначала лихорадочно черпал ложкой, но потом стал пить как из пиалы. Мутные жирные капли стекали по его подбородку, Кабанов вытирал их рукой и облизывал пальцы. Опустевшую миску он тщательно протер кусочком хлеба, причем с обеих сторон, слопал его, а потом поднял воспаленный взгляд на Зою и спросил:

– Еще есть?

Зойка будто ждала этого вопроса и вынула из кармана две теплые расплющенные карамельки. Кабанов смахнул карамельки с ее ладони, развернул липкие фантики и сунул десерт в рот.

– А ты что ж не ешь? – спросил он, сочно чавкая.

– Не хочется, – ответила Зойка, подбирая с пола и разравнивая на колене фантики.

Кабанова стало клонить ко сну. Миску он спрятал под рубашку, чтобы никто не отнял, и решил пока не вылезать из-под стола – там ему было спокойнее. Удобно устроившись и невольно улыбаясь, он смотрел, как Зойка в одиночку, волоком таскает носилки с песком из штольни в кабинет Командора. Полудевочка-Полустарушка и Толстуха удалились в спальню на послеобеденную сиесту. Некоторое время оттуда доносилось их ленивое пение, затем все стихло. Бывший, как и Кабанов, тоже остался под столом. Он лежал на спине и разглядывал украденный оранжевый чулок. «Никогда так вкусно не ел, – думал Кабанов, проваливаясь в сладкую негу. – И чем меня кормили в дурацких ресторанах? В горло та еда не лезла!»

Ему приснилось, будто он маленький, сидит в шортиках и рубашечке в ряд с другими детьми и поет под аккомпанемент пианино: «Вот носочки, мы их постираем! Вот цветочки, мы их поливаем!» Причем Кабанов отчетливо помнил, что все это когда-то было на самом деле. Кабанов улавливал и вспоминал давно забытые запахи детского сада, где намешаны и молочный запах сонных детей, и тухлятинка корма для аквариумных рыбок, и приторный аромат диетического обеда, и аммиачный душок описанных матрацев… Он был маленький, хорошенький и совсем не толстенький. Воспитанный малыш, с которым девочки любили играть в дочки-матери. Кабанов вовсе не со стороны смотрел на себя; он присутствовал в поющем песенку малыше, осознавал себя ребенком, но в то же время мыслил так же, как и сейчас. И понимал, что ничего с годами не изменилось, не произошло качественного скачка, разве только масса тела увеличилась многократно. «Странно, – думал Кабанов во сне. – Что ж получается? Я не изменился? Я остался ребенком? Зачем же мне тогда все, если и так хорошо?» И звонким голосом подхватывал дружный куплет: «Вот цветочки, мы их поливаем…»

6

Проснулся он от нестерпимого голода. Выздоравливающий организм требовал калорий. Некоторое время Кабанов неподвижно сидел под столом, принюхиваясь к гамме запахов, но ничем съестным не пахло. Голову его тем временем все плотнее забивали мысли о еде. Осторожно высунувшись из своего убежища, Кабанов увидел, что Толстуха и Полудевочка-Полустарушка сидят за пяльцами, а Бывший, покряхтывая, ходит по мастерской кругами. Со стороны карьера доносился одинокий скрежет лопаты.

Голод брал верх над страхом, и Кабанов решился выбраться из-под стола. Убедившись, что никто не обращает на него внимания, он быстро пересек мастерскую и подошел к столику с керосинкой. Там он старательно обнюхал все кастрюли и сковородки.

– А где еда? – спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь.

– Мы уже поели, – с удовольствием ответила Толстуха, прокалывая ткань иголкой. – А твоя красавица для тебя еще ничего не заработала.

Кабанов едва сдержался, чтобы не выдать Толстухе нечто отчаянно-дерзкое, вроде: «Да подавись ты своей едой!» Голод был слишком силен, чтобы решиться на подобное самоотречение, а последствия могли быть трагическими.

– А в долг нельзя попросить? – вроде как в шутку спросил он.

– В долг можно, – подтвердила Толстуха, любуясь только что вышитым ею глазом. – Но под проценты.

– И много процентов?

– Сто в сутки.

– Да это же грабеж! – возмутился Кабанов. – Мои самые наглые кредиторы дают мне бабло под двадцать процентов в месяц!

– Ну так иди к своим кредиторам, – легко ушла от дискуссии Толстуха.

Он все же согласился и получил восьмушку черствого хлеба, обгрызенного по краям мышами. Хлеб слегка пригасил голод.

– Проще заработать, – дала добрый совет Полудевочка-Полустарушка. – Терпение и труд все перетрут. Как потрудился, столько и получил.

– А я против монетизации, – отозвался Бывший и, пользуясь тем, что Толстуха отвлеклась, стащил с ее стола кем-то использованный и давно утративший клейкость кусочек медицинского пластыря. – Мне по душе льготы. Пожизненные и незыблемые, как троглобионт.

Кабанов постоял рядом с Полудевочкой-Полустарушкой, глядя, как она ловко управляется с иголкой и ниткой, и подумал, что если за эту расшитую фигню его будут снабжать жрачкой, то можно попробовать. Взяв в руки пяльцы, он начал тыкать иглой, но тотчас проколол себе мизинец.

– И сколько дают за эти мучения? – спросил он, возвращая пяльцы.

– За маленький вымпел две, а за большой – три пачки супа да пару буханок хлеба, – ответила Полудевочка-Полустарушка. – Можно еще горсть конфет выклянчить. Но это уже трудно.

– Всего-то? – воскликнул Кабанов.

– Так никто же не верит в будущее и не хочет на него работать! – пожала воробьиными плечиками Полудевочка-Полустарушка. – И правильно делают! Сколько раз уже обманывали! Молишься, веришь, постишься до глубокой старости, ждешь, ждешь, а потом – пшик! И исчезло все, что ты годами намоливал. И поди сыщи, куда это все подевалось. Ни фонда, ни полиса, ни обещанных благ, ни того дяди, который тебя агитировал и убеждал за рай в будущем.

«Этак с голоду помрешь!» – подумал Кабанов и глянул в темноту коридора, откуда доносились атлетические стоны: «Эть! Геть! У-уфа!»

– А за песок? – спросил он.

– За песок дают намного больше, – подключилась к разговору Толстуха. – Но там надо надрываться.

Кабанов боролся с искушением выпросить еще хлеба под проценты. Идти в мрачный карьер, похожий на могилу, ему не хотелось. Но голод усиливался с каждой минутой. Вскоре Кабанов уже ни о чем не мог думать, кроме как о еде. Весь его организм, словно многоголосый хор, требовал пищи. Митинг становился стихийным и набирал обороты. Мысленно матеря кого-то, Кабанов схватил лопату и вышел из мастерской.

В коридоре он едва не налетел на груженые носилки, которые волочила за собой Зойка Помойка. Взялся за ручки и не без усилий оторвал их от земли.

– Что ж ты столько навалила? – прохрипел он, уже жалея, что не попросил хлеба под проценты.

Работа оказалась намного более тяжелой, чем он представлял. Каторга, другим словом ее не назовешь. Он плелся вслед за Зойкой, ноги его подгибались, сердце колотилось со страшной силой, а голова ходила кругом. Очень скоро он понял, что надолго его не хватит. Он непременно свалится, сломает позвоночник и скончается в страшных муках. Зойка Помойка пыхтела, дрожала вся от напряжения, но пёрла вперед с необыкновенным стоицизмом. Когда они зашли в кабинет Командора и высыпали песок в люльку, у Кабанова перед глазами плыли темные круги. Он качнулся и, чтобы не упасть, сел на борт люльки.

– Вышел на работу? – услышал он голос Командора. – Давай-давай. Песок подорожал, большой спрос. За семь кубов ого сколько дают!

Кабанов сплюнул вязкой слюной, посмотрел по сторонам. Из потолочных щелей струился тусклый свет, и в его лучах вдруг что-то блеснуло. Кабанов успел увидеть, как Командор торопливо одернул тряпку на стеллаже, из-под которой выпирало нечто рогатое и бесформенное. Да это же бутылки! Настоящие бутылки из темного стекла, с яркими этикетками! Наверняка наполнены вином. Вином! Вином! Уже тысячу лет Кабанов не пробовал вина. Он уже забыл, как выглядит бутылка, какой у нее благородный, женственно-изящный изгиб, сколько в ней притягательной силы!

– Ты видела? – спросил Кабанов, когда они вернулись в карьер. – У него на полках бутылки! Может, у этой сволочи и колбаска водится? И паштет? И сыр?

– Наверняка водится, – равнодушно ответила Зойка Помойка. – Если бы ты стал Командором, у тебя бы тоже водилось. У Командора особая еда, он с нами такой не делится. Когда Толстуха приходит от него, из ее рта всегда пахнет водкой, колбасой и еще чем-то странным, солоноватым. Она засыпает, а мы нюхаем и облизываем ее губы.

– А Командора кто назначает? – спросил Кабанов, скрывая гримасу отвращения.

– Никто не назначает, – удивилась вопросу Зойка Помойка. – Кто может, тот и становится Командором. Но этого хитрого ты так просто не свалишь. Он всем нравится, а Толстухе особенно. Матом не ругается. Называет нас девочками. Подарки разные. Мне вот колечко подарил и несколько скрепок. Восточным единоборством занимается – фун-ху или… как его там… хуй-фу… И, самое главное, обещает в будущем отдельное жилище каждому.

– В смысле, отдельную нору? – уточнил Кабанов.

Зойка не ответила и взялась за лопату. Кабанов тоже возобновил работу. Теперь его подгонял не только голод. В его истощенном болезнью мозгу вдруг зародилась тайная и очень заманчивая цель. Путь к свободе с должности Командора был самым коротким и реальным. И что еще немаловажно – жрачка! Обильная и качественная жрачка, которая будет нисходить в люльке с поднебесного потолка взамен песка. И Командор может распоряжаться ею по собственному усмотрению: самому жрать в три горла и держать на поводке аборигенов.

Несколько часов кряду Кабанов и Зойка Помойка таскали песок из карьера в люльку. У Кабанова сорвались мозоли на ладонях. Страшно ныла спина, и дрожали ноги. Несколько раз он выпускал из рук носилки и падал, а Зойка опускалась перед ним на колени и испуганно трясла его за плечи – живой ли?

Когда люлька была засыпана доверху, Командор хлопнул в ладоши и приказал ждать за дверью. Выйдя из кабинета, Кабанов и Зойка повалились на пол и долго лежали без каких-либо движений, лишь тяжко и хрипло дышали.

– Как ты думаешь, – прошептал Кабанов, рассматривая свои сизые ладони, – много он даст еды?

– Думаю, прилично, – осторожно предположила Зойка. – Песок дорожает. Если раньше за одну люльку мы получали по три супа, буханке хлеба, еще немножко чаю и сладостей, то теперь по пять супов, хлеба немерено, воды хоть залейся да еще макарон и, бывает, рыбных консервов.

– Скорее бы! – мечтательно вздохнул Кабанов и погладил ввалившийся живот.

За дверью заработала лебедка. Потом все надолго затихло, и, только если сильно напрячь слух, можно было уловить какие-то отдаленные звуки, доносящиеся сверху. Когда голод начал доставлять Кабанову физические муки, в сравнении с которыми горящие огнем мозоли казались легкой щекоткой, лязгнул засов и дверь отворилась. Кабанов и Зойка едва успели подняться на ноги. Первым делом из кабинета вышла надменная и жующая Толстуха. Она помахала ручкой Командору и двинулась по коридору, словно состав метро. Кабанов прижался к стене, но все равно Толстуха задела его липким целлюлитным бицепсом, похожим на боксерскую грушу.

– Блин! – выругалась она, словно Кабанов был в чем-то виноват. – Достали уже эти вечные просители!

Кабанов на всякий случай извинился. А вдруг Командор рассерчает и не выдаст еды? Но Командор отреагировал на реплику жены иначе.

– Что-то в последнее время ты стал приставать к моей жене! – сказал он и, погрозив пальцем, протянул Кабанову тяжелый пакет. – Бабу захотел? Так жениться надо! Вот, к примеру, на Зойке Помойке! Чем не жена?

Кабанов хотел ответить, что женится на Зойке только в том случае, если Командор начнет питаться исключительно дерьмом, но благоразумно промолчал и покорно склонил голову.

Уединившись в карьере, они поделили продукты, причем Зойка большую часть уступила Кабанову как мужчине, которому нужно хорошо питаться. Кабанов спорить не стал, как должное принял дар и тотчас вскрыл банку «Вискаса» из индейки и телятины для кастрированных котов. Он вытряхивал комочки фарша в рот, мычал и стонал от удовольствия. Потом он ел хлеб с печеньем, потом пил настоящую минеральную воду «Курнявичская«, потом протирал хлебом банку из-под «Вискаса» и закусывал луковицей.

Обед был фантастическим, и еще осталась целая куча продуктов! Словно сокровища Кабанов перебирал пачки с вермишелевым и гороховым супами, пластиковый тюбик с кетчупом, тяжелые кирпичи «Бородинского», консервы с сайрой, итальянские спагетти, пачки с крупами и многое другое и мало-помалу приходил к выводу, что Командор не такой уж плохой человек и в какой-то степени щедрый, благородный и предусмотрительный.

Одну буханку пришлось отдать Толстухе в качестве долга с процентами. Толстуха тотчас обменяла эту буханку у Полудевочки-Полустарушки на три карандашных огрызка синего, красного и черного цветов. Не тратя времени, она тотчас уселась перед осколком зеркала и стала подрисовывать себе глаза.

Несколько дней Кабанов отъедался и отсыпался, а также залечивал мозоли на руках. Зойка безвозмездно уступила ему свою полку, а сама спала на полу, чем вызвала очередную волну негодования у Толстухи, которая почему-то стала именовать себя комендантшей. Зойка отвечала на выпады Толстухи дерзко, говорила, что она свободный человек, живущий в свободном обществе, а лежать на полу никто не запрещал. Кабанов в эти бабьи склоки не вмешивался, и громкая ругань не мешала ему даже во время сна. Сон Кабанова был крепким, осененным богатырским храпом, что тоже очень не нравилось Толстухе. Она жаловалась на Кабанова мужу, но Командор ни разу не рискнул зайти в спальню к Кабанову. И, надо сказать, правильно делал. Не то чтобы Кабанов отъелся на заработанных харчах и стал могучим, как Геракл. Но в нем появились новые качества, которых доселе не было. Теперь Кабанов ходил по всему подземелью твердой и уверенной поступью, и в глазах его уже не было прежнего раболепия и испуга. Бывший, как самое опытное и аморфное существо, по непонятным причинам стал заискивать перед Кабановым, и это все больше настораживало Толстуху.

Она стала втираться в доверие к Кабанову и пытаться выяснить, что он задумал и почему Бывший пресмыкается перед ним. Часто можно было видеть, как Толстуха ходит вокруг Кабанова кругами, говорит с ним мышиным голоском и угощает пирожными собственного приготовления (мелко накрошенное печенье смешивается с вареной сгущенкой; из этого теста лепятся биточки, которые потом несколько часов выдерживаются в прохладном карьере. Кабанову очень понравилось). Как-то за таким «втиранием» Толстуху застукал Командор, пригласил в кабинет и очень скоро выпустил – заплаканную и с синяком под глазом. Высморкавшись в подол халата, Толстуха вдруг накинулась на Зойку:

– Ходишь тут, задом вертишь! Замуж давно бы вышла!

Кабанов мало обращал внимания на все эти интриги. Дело в том, что цена на песок стремительно росла, за каждую люльку Командор выдавал все больше и больше продуктов, при этом он сам распухал, и пиджак Кабанова становился ему тесным. Кабанов, напуганный голодом, работал в карьере почти каждый день, усиленно питался, а то, что съесть не мог, прятал на черный день. Зойка все время была при нем и, хотя уже здорово уступала Кабанову в силе и выносливости, молча сносила все тяготы, ни разу не пожаловавшись на мучившие ее боли в спине и ногах. Наверное, она застудила почки от лежания на сырой земле, но не прогоняла Кабанова со своей полки, а ему в голову не приходило, что Зойка каждую ночь мучается.

Кабанов работал в удовольствие. Многочасовые физические нагрузки творили с ним чудеса. Кабанов стал замечать на своем теле мышцы, причем в тех местах, где раньше дрожал жирок. Растущая цена на песок позволяла ему не думать о хлебе насущном, а переключиться на стратегические задачи и цели.

А главной целью была, разумеется, свобода. Методично вонзая лопату в песок, Кабанов с тоской вспоминал давно оставленный им мир. Он тосковал по большому городу, по многолюдным улицам, по гудящим машинам, магазинам, рекламным вывескам и женщинам. Тоска усиливалась многократно, когда он вспоминал свою несчастную жену. Бедная, бедная Оля! Как она там без него? Совсем ссохлась от горя? Наверное, постарела, заболела без него. Сколько слез она пролила! Сколько нервов сожгла! И считает дни, часы и минуты, когда появится хоть какая-то информация о Кабанове… Вот только… только ее лицо Кабанов совсем забыл. Помнил, что она очень красивая, бровки тонкие, губы чувственные, полные, глаза голубые. А вот как все это выглядит в целом – не мог представить. В сознании почему-то навязчиво возникало лицо Зойки Помойки, и Кабанов тряс головой и плевался, чтобы прогнать это скверное видение… А что с фирмой? Видать, развалилась фирма без Кабанова. И даже его верный помощник и сподвижник Гриша Варыкин вряд ли удержит фирму на плаву. Слесари, оставшись без контроля, по-черному запили. Клиентов нет, заказов нет, простаивают станки, цеха, засыхает в банках краска… Но милиция наверняка работает не покладая рук. И день, и ночь. На место взрыва «Мерседеса» выехало несколько оперативно-следственных бригад. Отряды сыщиков собирают улики, идут по следам Кабанова, опрашивают местное население. Не исключено, что группа захвата уже где-то рядом. Может быть, всего в нескольких десятках метров от люка, куда на лебедке опускается люлька. И бойцы только ждут наступления темноты, чтобы начать штурм.

Эти мысли вселяли в Кабанова надежду, что скоро его заточение в поганом подземелье закончится и он вернется в нормальный мир, к нормальным людям и снова станет прежним Кабановым – богатым, преуспевающим бизнесменом, владельцем нескольких ремонтных автомастерских. Иногда желание вырваться отсюда на свободу становилось таким острым, что Кабанов в ярости откидывал лопату в сторону, падал на песок и, катаясь по нему, выл и стонал, а испуганная Зойка Помойка суетилась вокруг него и с мольбой выспрашивала:

– Что?! Сердце прихватило?! Ударился?!

– Уйди! – сквозь зубы просил он ее, и Зойка послушно, как собачка, отходила в сторону, садилась в уголочке, но Кабанова из поля зрения не выпускала, готовая, если понадобится, немедленно кинуться к нему на помощь.

Подземелье оказалось богатым на различные идефиксы. Оказывается, не только Кабанов страдал навязчивой идеей. Этот же недуг крепко засел в мозгу Командора. Кабанов и Зойка, как обычно, таскали в кабинет песок и сваливали его в люльку, а Командор наблюдал за ними, сидя на скамейке и обложившись всякими колющими и режущими предметами.

– Ты все еще в девках ходишь? – громко спросил он, когда Зойка, едва не падая, взвалила носилки на бортик люльки. – Когда замуж выйдешь?

– Когда возьмут, – буркнула Зойка.

У этой идеи был настолько крепкий душок, что Кабанов решил (на всякий случай) выяснить, нет ли у Зойки каких-либо планов относительно его.

– А почему про замужество только тебе говорят? – спросил он в конце рабочего дня, когда они получили очередной пакет с продуктами и стали его делить.

– А потому что я тут одна невеста, – глупо хихикнула Зойка, разворачивая обертку позеленевшего от плесени шоколадного батончика.

– Разве одна? А вот та непонятная дама, которой то ли пятнадцать, то ли семьдесят?

– А ей замуж нельзя, возрастом не подходит, – объяснила Зойка, набивая рот шоколадом.

– Слишком молодая или слишком старая? – уточнил Кабанов.

– А кто ее знает? Не подходит, и все! – пожала плечами Зойка.

– Ходить тебе тут в девках до скончания века, – вздохнул Кабанов, очень конкретно намекая. – Разве что там, – он поднял палец к потолку, – найдешь кого-нибудь…

– Это уж точно, – скомканно ответила Зойка, старательно жуя.

Эта падшая женщина представлялась Кабанову таким фекальным дном, таким общественным отбросом, что он даже не счел возможным объяснить ей прямым текстом, что рассчитывать на него она не смеет. Это было понятно само собой. Потому как он и она были несопоставимые субстанции, несопоставимые априори по своей сути, как, скажем, дебил из интерната для умственно отсталых и должность президента Академии наук. Или, к примеру, ворюга, мошенник, криминальный авторитет и вакансия депутата Государственной думы. Не ложится одно на другое, так ведь?

К счастью, Зойка это понимала. Во всяком случае, она производила такое впечатление, но свои симпатии к Кабанову скрыть не могла. Она очень точно копировала поведение дворняги, которой позволил подойти к своим ногам некий добрый человек. Она преданно смотрела ему в глаза, ходила за ним по пятам, молча сносила его эмоции и была готова на любые унижения, лишь бы оставаться рядом. Был бы у Зойки хвост – виляла бы им со страшной силой. Кабанов управлял ею как хотел. Ее тощее тело пригодилось как нельзя кстати. Он запускал ее в узкую нору первой, Зойка с остервенением вгрызалась в песок, продвигаясь вперед со скоростью крота.

– Не углубляйся! – предупреждал он ее. – Не уходи в сторону! Только прямо, прямо и прямо!

Зойка покорно слушалась, хотя как-то вслух заметила, что у них получается тоннель, в котором вдвоем работать не очень неудобно. На это Кабанов ответил ей, что она дура и должна помалкивать.

Зойка и в самом деле была дура. Когда длина тоннеля стала такой, что в него запросто вошел бы фонарный столб, она радостно воскликнула:

– Да это у нас настоящий подкоп получился!

Он зажал ее рот ладонью, но реплику услышала Толстуха, которая работала у входа в штольню.

– Что это вы, в самом деле, кишку копаете? – спросила она, когда Кабанов и Зойка прошли мимо нее с носилками.

– Не твоего ума дело! – огрызнулась Зойка.

Лучше бы она промолчала и не заостряла внимание. Но Толстуха уже заподозрила неладное и доложила о тоннеле Командору. Командору по большому счету было наплевать, каким образом его подчиненные добывают песок. Заказ следовал за заказом, продукты (в том числе водка, колбаса, сало и вобла) сыпались сверху, как из рога изобилия, и его интересовало только количество кубометров, отправленных наверх. В том, что Зойка с Кабановым буравят грунт, как сверлом, углубляясь в его толщу, он не видел никакого криминала. Однако повод, чтобы напомнить о своей власти, грешно было не использовать. Но это произошло позже.

7

Как-то после ужина Кабанов позвал Зойку в карьер, и там, в его самом темном закутке, где звуки впитывались в песок, словно вода в мочалку, он открыл ей свою тайну. Необходимость в этом давно назрела. Зойку надо было поставить в известность, чтобы она впредь следила за своим языком и говорила только то, что не вызвало бы никаких подозрений.

– Мы роем подкоп, – прошептал он, невольно удивляясь тому, что доверяет такую страшную, судьбоносную тайну такому деморализованному человеку.

– Зачем? – в свою очередь удивилась Зойка.

Дура – она и в Африке дура!

– Чтобы выбраться отсюда, – едким голосом объяснил Кабанов.

– Зачем? – опять спросила Зойка.

Это ее недоумение едва не загнало Кабанова в тупик. Он таращил на нее глаза, рот его кривился.

– Ты что ж, не понимаешь? Тебе здесь нравится?

– Нравится, – призналась Зойка после недолгой паузы.

– Здесь?! – ужаснулся Кабанов. – В этой выгребной яме?! Здесь же хуже, чем в тюрьме!! Мрак, сырость, вонь!! В волчьей норе в сто раз уютнее!! Как тебе может здесь нравиться?!

Зойка, наверное, устыдилась своих пристрастий и попыталась, как могла, объяснить, почему ей здесь нравится.

– Здесь тепло и уютно, – стала перечислять она, пересыпая из ладони в ладонь песок. – У меня своя полка. Хорошая работа. Кормежка. Никто не бьет, не издевается. С девочками песни поем. И… это… пить завязала.

– Идиотка! – зло усмехнулся Кабанов. – Чтобы работать на песчаном карьере, жрать порошковый суп и воздерживаться от водяры, вовсе не обязательно заточать себя в подвале. Ты понимаешь, что мы – рабы! Какая-то хитрая сволочь упрятала нас сюда, и мы вынуждены за дешевую жрачку рыть песок! Там, наверху, за семь кубов песка дают сто пятьдесят баксов! А мы получаем продуктов максимум на двадцать, даже если учесть, что Командор половину оставляет себе! Мы никто, бесплатная рабочая сила! Быдло! Бесправные бараны, которые довольствуются помоями! И тебе здесь нравится?!

– Здесь не бьют, – упрямо твердила Зойка, опустив глаза. – А Командор справедливый, он никого просто так не обидит. Он заботится о нас. Я хочу тут состариться и умереть. Меня тут похоронят…

– А там, наверху, не похоронят?

– Там бьют. Все кому не лень бьют. И голодная все время была. И переночевать негде. И холодно. И работы не дают… Нет-нет, я не хочу туда!

– Все ясно, – мрачным голосом произнес Кабанов. – Вопросов больше не имею.

– Но я буду тебе помогать! – воскликнула Зойка и с готовностью схватилась за лопату.

Тайна, которую Кабанов хранил в сердце и оберегал, как сокровище, стала напоминать ему дюжину бутылок в авоське – как ни старайся, все равно зазвенят. Когда Кабанов и Зойка вернулись в мастерскую, оживленный разговор, царивший там минуту назад, внезапно оборвался. Наступила зловещая тишина. Толстуха поглядывала на Кабанова с насмешкой. Полудевочка-Полустарушка низко склонилась над пяльцами и, изредка поворачивая голову, стреляла в него точным снайперским взглядом. Бывший из-под стола с укором поглядывал на Зойку, чмокал губами и качал головой.

– Явились, заговорщики! – первой заговорила Толстуха и с ехидцей посмотрела на Кабанова – мол, все мы знаем, ничего ты от нас не утаишь!

– Нехорошо отрываться от коллектива, – скрипуче добавила Полудевочка-Полустарушка и поскребла сморщенным пальчиком грязное пятнышко на своем халате.

Кабанов молча прошел в спальню. Взобравшись на полку, он закрыл глаза и попытался уснуть, но начали беспокоить тревожные мысли. Что предпримет Командор? Сообщит о подкопе наверх? Но что сможет сделать тот невидимый негодяй, который держит их всех в неволе? Как еще можно наказать Кабанова, если страшнее самого пребывания в подвале быть ничего не может?

Сон был плохой, Кабанов ворочался и с тревогой ждал начала нового рабочего дня. Подкоп был его единственной надеждой, более-менее реальной возможностью побега. Тоннель достигал уже пятнадцати метров в длину и наверняка вышел за пределы дома, сарая или гаража – что там стояло наверху? Пора было копать вертикальный шурф, устремляться к свету, к солнцу!

В полудреме он провел мучительные часы, которые условно можно было назвать ночным сном. Собственно, подземелье жило по своим часам, и какое в действительности было время суток, никто не знал, да это было и ни к чему. Он встал с тяжелой головой, как с похмелья, отдал Полудевочке-Полустарушке в общий котел традиционные три пачки «Гречневой каши с мясом» (Кабанов всегда съедал по три порции) и, дабы не тратить попусту время в ожидании завтрака, пошел в карьер. Зойка увязалась за ним. Не успели они нагрузить песком первые носилки, как в проеме штольни появился весь личный состав подземелья со свечами в руках. Впереди, начальственно подбоченившись, стояла Толстуха, самозваная комендантша. Из-за нее, поблескивая мышиными глазками, выглядывала Полудевочка-Полустарушка. Белоснежная голова Бывшего маячила за сальными кудрями Толстухи. В самом конце делегации можно было различить подпухшую физиономию Командора.

Кабанов решил не выпускать лопату из рук. Если эта грязная свора попытается устроить над ним суд, то, видит бог, прольется чья-то кровушка!

– Что это вы тут… ик… химичите? – спросил Командор, когда воцарилась тишина.

Зойка, которая относилась к Командору с трепетным благоговением, от страха опустилась на колени, прижала руки к груди и что-то залепетала про богатые залежи и качественный товар. Командор оборвал ее:

– Хватит пургу нести! Нам все… ик… известно!

Зойка расплакалась. Кабанова прошибло потом. Им все известно! Откуда? Подслушали? Или же Зойка проболталась?

– Про нас бы подумали, – упрекнула Толстуха. – Только о своем благополучии печетесь!

– Выкладывайте все начистоту! – потребовал Командор и кивнул на черный, словно зев удава, вход в тоннель: – Что это?

– Могилу тебе роем, – ответил Кабанов. Он понял, что отпираться бесполезно и положение уже не исправишь.

– Не шибко ли глубокая? – захихикала Полудевочка-Полустарушка.

– Если говорить с точки зрения коагуляции, – задумчиво выдал Бывший и, чуть повернув голову, жадно понюхал дыхание Командора, – то это решение прогрессивное, нацеленное на долгосрочную перспективу.

– А кто говорит, что не прогрессивное, – с трудом подавляя очередной приступ икоты, ответил Командор. – Но этот вопрос… ик… должен решаться открыто.

– Потому что мы тоже хотим! – скрипнула Полудевочка-Полустарушка.

– А вообще это подло! – покачала маргариновой головой Толстуха. – Зажрались уже оба!

Кабанов подозрительно вглядывался в темноту, где за спиной народа прятался Командор. Складывалось такое впечатление, что Командор в принципе не возражал против подкопа. Это чувство усилилось после того, как он спросил:

– На сколько комнат размахнулся? Ик!

Зойка перестала всхлипывать, вытерла слезы и удивленно взглянула на Кабанова, мол, о чем они бредят?

– В каком смысле? – уточнил Кабанов, медленно опуская лопату и опираясь на черенок.

– Дурачком прикидывается! – заорала Толстуха.

– Небось две хочешь как минимум, – сказал Командор, и вся его свита одобрительно закивала.

И до Кабанова дошло, что никто не воспринимает тоннель как путь к свободе. Все решили, что они с Зойкой роют себе отдельные жилые норы. Кабанов почувствовал огромное облегчение. Он едва не рассмеялся.

– Ну да, – голосом раскаявшегося грешника ответил он. – Именно так. Две комнаты хочу. Одну побольше, а вторую поменьше.

– А морда не треснет? – поинтересовалась Толстуха. Но напрасно Кабанов воспрянул духом, напрасно уверовал, что отныне ничто не помешает ему пробиться к свободе. Командор, подтверждая бытующее о себе мнение, что он справедливый правитель, напомнил Кабанову, что рабочий инструмент принадлежит всем и все имеют равные права не только на отдельное жилье, но также и на сверхприбыль от продажи песка. Имеющиеся в наличии три лопаты и носилки временно перешли на сторону обиженного большинства. Даже Бывший решил подключиться к жилищно-коммунальной реформе и выкопать себе небольшую, но отдельную нору, и весь день он отважно надрывался в карьере, таская носилки в паре то с Полудевочкой-Полустарушкой, то с Толстухой.

Кабанов и Зойка остались без дела. Точнее, Зойка тотчас переключилась на вышивку, а вот Кабанову ровным счетом нечем было заняться. С мрачным видом он бродил по подземелью, время от времени заглядывая в карьер. Там работа продвигалась хоть и весело, но очень медленно. Толстуха через каждые полчаса объявляла перерыв, и начинались песнопения. За весь рабочий день они натаскали только половину люльки. Кабанов серьезно приуныл. Если дело будет продвигаться такими темпами, то отдельные норы у обитателей подземелья появятся не раньше, чем через полгода. А это значило, что полгода Кабанов не получит ни лопаты, ни носилок.

На следующий день энтузиазм бойцов жилищно-коммунальной реформы несколько поутих, и они натаскали только треть люльки. Кабанов сцепился с Толстухой.

– Ты сама не работаешь и другим не даешь! – кричал он, пытаясь вырвать из ее могучих рук лопату.

– Остынь! – пожарной сиреной завопила Толстуха, обдавая Кабанова жаром своего тела. – Ты уже столько наработал, что продукты под полкой не умещаются! Дай теперь нам подзаработать!

И, демонстрируя наглое упрямство, кинула лопату на песок и села на плоскость штыка. Это было равносильно тому, как если бы на лопату наехал тяжелый американский танк М1 «Абрамс». Сколько Кабанов ни пыжился, он так и не смог выдернуть лопату из-под женщины. Рассвирепев, он отобрал инструменты у Полудевочки-Полустарушки и Бывшего, позвал Зойку и с остервенением принялся углублять свой тоннель. Но фокус не получился. Когда Кабанов и Зойка с гружеными носилками подошли к кабинету, перед ними захлопнулась дверь. Через замочную скважину Командор сказал, что примет у них песок тогда, когда у остальных будут столь же впечатляющие наработки.

Кабанов опорожнил носилки здесь же, перед дверью, и пообещал Командору, что убьет его, чем до смерти напугал Зойку. Не желая мириться с тем, что свет свободы в конце тоннеля начал меркнуть, Кабанов вернулся в карьер и самоотверженно принялся рыть свой тоннель. Он работал, как экскаватор, как землеройная машина повышенной мощности, и штык лопаты скрежетал и исходил искрами, и горячий кабановский пот орошал песок. Через час он понял, что если песок не выносить из карьера, то очень скоро отсюда невозможно будет выйти. Отшвырнув лопату, изрыгая страшные ругательства, Кабанов пошел в спальню, ничком повалился на полку и долго-долго лежал без всякого движения.

Он смертельно затосковал. Страшно было хоронить надежду. Настроившись на скорое освобождение, Кабанов не мог примириться с тем, что ему придется провести в этом гнилом погребе еще неопределенно долгое время. «Надо что-то сделать с Командором! – думал Кабанов, чувствуя, как в нем зреют необузданные решительность и смелость. – Неужели я не могу дать ему в морду? Или навалиться на него? Во мне веса раза в два побольше будет. Связать ему руки и ноги, заткнуть рот кляпом и делать то, что нужно мне, а не ему…»

Конечно, неплохо было бы напасть на Командора вместе с Зойкой. Допустим, она могла бы отвлечь Командора, в то время как Кабанов подкрался бы к нему сзади. Но Зойка вряд ли согласится. Она дрожит, видя его, как кролик перед удавом. И еще втемяшила себе в голову, что он добрый и справедливый. Придется действовать без нее…

Кабанов повернулся на другой бок и стал придумывать план свержения власти. Главная трудность заключалась в том, что Командор не доверял Кабанову и старался держаться от него на приличном расстоянии. К тому же он редко выходил из своего кабинета и даже туалет обустроил в своих апартаментах. Чует, что Кабанов вынашивает недобрые мысли. Когда же на него лучше напасть?

После тщательного взвешивания всех возможных вариантов Кабанов пришел к выводу, что переворот удобнее всего осуществить в собственном кабинете Командора, ворвавшись туда следом за носилками. Причем рядом не должно быть Толстухи. Ее тучной силы Кабанов побаивался. А Бывший и Полудевочка-Полустарушка вряд ли станут вмешиваться в драку.

Кабанов настолько ярко представил себе всю картину захвата власти, что его стало трясти от нервного напряжения. Зойка поднесла ему кружку с чаем и бутерброд с сайрой. Кабанов отхлебывал чай и проливал себе на грудь. Сколько бы он мысленно ни повторял, что Командор – трусливая обезьяна, вонючий ишак и козел с глистами, легче не становилось, а страх усиливался. До утра Кабанов не сомкнул глаз, настраиваясь на решительные меры. Зойка заметила в его глазах нездоровый блеск и поинтересовалась его самочувствием.

– Ты можешь чем-нибудь отвлечь Толстуху? – заговорщицки прошептал Кабанов.

– Зачем? – задала свой любимый вопрос Зойка.

– Узнаешь потом.

За завтраком он почти ничего не ел, хотя внес в общий котел традиционную тройную норму. Каша не лезла ему в горло. В тягостной атмосфере подземелья витал дух революционных перемен.

– На диету сел? – поинтересовалась Толстуха, пожирая за Кабановым то, что он оставил в своей тарелке.

– Так бывает при запорах и пептидазах, – высказался Бывший, опуская голову в опустевшую кастрюлю. По давно сложившейся традиции он закрепил за собой право вылизывать общественный котел.

Кабанова трясло, как в лихорадке. Он не знал, как скрыть от пронырливых глаз Толстухи свое состояние; как назло, сегодня она проявляла повышенное внимание к нему, будто догадывалась о его замысле.

«У него есть заточка и газовый баллончик, – вспомнил Кабанов об арсенале Командора. – Вполне возможно, что он носит в кармане еще и нож…»

Ему было страшно. Страх перешел в ужас после того, как из темноты коридора раздался голос Командора:

– Друзья мои! Цена на песок снова возросла! Пусть же богатства наших недр сделают нас еще более богатыми и счастливыми! Ройте себе комнаты – большие и уютные! – И после паузы, недобрым голосом: – А тем, кто хочет нарушить наш созидательный труд, я обещаю большие неприятности.

– Так-то, – давясь кашей, многозначительно произнесла Толстуха.

– Золотые слова! – со звонким эхом отозвался из кастрюли Бывший. – Престиссимо!

– Больше дела, меньше слов! – задорно пропела Полудевочка-Полустарушка и, водрузив совковую лопату на плечо, зашагала в карьер.

Заламывая руки, Кабанов ходил по опустевшей мастерской. Его всего трясло. Зойка испуганно поглядывала на него и как попало тыкала иголкой в ткань.

– Не сиди же! – зашипел Кабанов.

– А что мне делать?

– Иди туда… к ним… И отвлеки Толстуху…

Он стиснул кулаки так сильно, что хрустнули суставы пальцев, и пошел в коридор. Сделал круг по отхожему месту, полил сырую, насквозь провонявшую стенку. Из карьера доносились звонкие голоса. Кабанов услышал скрипучий голос Полудевочки-Полустарушки:

– Хватит… Взялись! И-и-и оп-па!

Кабанов пошел к кабинету, остановился за углом, прижался к стене. Из штольни вышли Бывший и Полудевочка-Полустарушка с носилками. Старика заносило, его худые костлявые ноги подгибались. Полудевочка-Полустарушка шла впереди, высоко вскидывая коленки, ее белый в желтых пятнах платочек съехал на глаза, и одному богу было известно, как она находила путь. У дверей они остановились. Лязгнул засов, дверь отворилась. Кабанов, едва не теряя сознание от страха, быстро пошел вперед, схватился за дверь, оттолкнул старика, который тотчас выронил носилки. Полудевочка-Полустарушка заголосила на всякий случай, хотя ничего не видела. Кабанов, взопревший как в бане, кинулся на Командора и вцепился двумя руками в лацканы пиджака, который когда-то принадлежал ему.

– Я тебя убью! – заорал Кабанов, но голос предательски надломился, и получилось нечто похожее на жалобную мольбу.

– О горе, горе!! – завопила Полудевочка-Полустарушка, присыпая свою мелкую, как репка, голову песком.

Командор поначалу растерялся, но потом начал оказывать сопротивление. Он кряхтел, тужился, силясь оторвать руки Кабанова от пиджака.

– Не убьешь! – возразил он.

Бывший, сбитый Кабановым с ног, не спешил подняться. Он ползал вокруг люльки, поглядывая на картонную коробку, из которой торчали горлышки бутылок. Внушительная масса Кабанова вынуждала Командора отступать. Он пятился к двери, в проеме которой, воздев руки кверху, голосила Полудевочка-Полустарушка. С проворностью варана Бывший добрался до коробки, выудил оттуда бутылку и, затолкав ее в штаны, выполз наружу. Кабанов и Командор, продолжая рвать друг на друге одежду, вывалились из кабинета, попутно вдавив в песок причитающую Полудевочку-Полустарушку.

– Кончилось твое время! – хрипел Кабанов, толкая Командора в темный угол, где еще не впиталась в песок оставленная им лужа.

– Это мы еще посмотрим! – не сдавался Командор.

Толкаясь бедрами, словно два швартующихся судна, в коридор вывалились Зойка и Толстуха. Ошарашенные открывшимся им зрелищем, они замерли, а потом вдруг хором начали скандировать:

– Давай! Давай!

Через мгновение к ним присоединился Бывший, выбралась из песка Полудевочка-Полустарушка. Население подземелья окружило дерущихся.

– Дави его!! Дави!! Сильнее!! Сильнее!! – кричали зрители, правда, трудно было понять, кому именно адресованы слова поддержки.

И тут Кабанов услышал, как сзади заскрипела на пружинах и захлопнулась металлическая дверь кабинета. Наверное, ее по незлому умыслу толкнула Полудевочка-Полустарушка, которая всегда боялась сквозняков. Кабанов отпустил Командора, а тот, не пытаясь как-нибудь воздействовать на бунтаря, стал спокойно поправлять на себе пиджак. Кабанов кинулся к двери. Дверь была заперта.

– Ключ!! – потребовал Кабанов.

– А нету, – ответил Командор, теребя пуговицу, которая висела на одной ниточке.

– Тогда ты фиг сюда зайдешь! – пригрозил Кабанов, тяжело дыша после короткой, но изнурительной схватки.

– А это мы еще посмотрим, – усмехнулся Командор.

Зрители, потупив очи, разбрелись кто куда. Через полминуты из мастерской донеслось дружное пение: «Ма-му-ми-мууууу». Бывший руководил хором, размахивая руками. Он был необыкновенно весел, лицо его горело, как солнце на закате, и сам он качался, словно высохшая березка. И ничто не напоминало о конфликте, разве что Зойка, склонившаяся над пяльцами, горько плакала, и ее слезы расплывались темным пятном по облику Иисуса Христа.

Кабанов выволок из мастерской кухонный столик, придвинул его вплотную к железной двери и лег на него. Командор, прохаживаясь рядом, не преминул съехидничать:

– Ты что ж, спать тут будешь?

– И спать, и кушать, и вообще…

– Ага! – криво ухмыльнулся Командор. – Кушать скоро будет нечего! Нет песка – нет еды!

– Ничего, потерпим.

Кабанов был настроен держать оборону очень решительно. Ближе к ночи он натаскал песка и наполовину засыпал дверь. Зойка принесла ему ужин на сковородке. Кабанов все съел, а сковородку оставил при себе в качестве оружия. Зойка осталась ночевать рядом, на полу. Спал Кабанов чутко, просыпаясь от малейшего шума, но Командор никаких решительных действий не предпринял. По-видимому, все его оружие осталось в кабинете, а без него Командор чувствовал себя неуверенно и оттого выбрал пассивную осаду.

Народ вел себя так, будто ничего не произошло. Утром женщины взялись за вышивку. Бывший залез под стол и время от времени просил, чтобы ему подали воды, которую выпивал с необыкновенной жадностью. Командор не показывался из спальни, где провел ночь. Кабанов был готов к тому, что Толстуха, как жена власть имущего, начнет строить ему всякие козни, но она заняла подчеркнуто нейтральную позицию. Собственно, как и Полудевочка-Полустарушка, которая всякий раз, проходя мимо Кабанова, надрывно восклицала: «О, горе, горе!» И трудно было понять, кого именно она считает автором этого «горя» – Кабанова, который оккупировал дверь кабинета, или же Командора, который не желает отдать Кабанову ключ. В подземелье воцарилось затишье, пропитанное острым ожиданием смены власти.

На третий день изоляции от внешнего мира Толстуха и Полудевочка-Полустарушка объявили, что у них закончились продукты. Причем объявили они об этом не кому-то конкретно, а как бы пожаловались друг дружке на опустевшие сусеки, но пожаловались громко, так, чтобы в равной мере отчетливо слышали оба кандидата – и Кабанов, и Командор. Командор на это заявление никак не отреагировал, а Кабанов распорядился разделить на всех свои личные запасы, включая Бывшего, но исключая Командора.

Командор вроде как остался без харчевания, но никто не замечал, что это доставляет ему страдания. Напротив, Командор выглядел сытым, жизнерадостно хлопал себя по тугому животу, громко икал и распространял вокруг себя запахи водки-селедки, грудинки-маслинки. Кроме того, он часто и основательно посещал туалет. Проанализировав этот феномен, Кабанов пришел к выводу, что Командор тайно пользует давно припрятанные стратегические запасы.

В томительном ожидании развязки прошло еще два дня. Зойка, принося еду бессменному часовому, шепотом признавалась, что ей очень, очень страшно и в воздухе пахнет большой бедой. Воздух в коридоре пах другим, но Кабанов и сам чувствовал, что так долго продолжаться не может и очень скоро накопившиеся эмоции выплеснутся наружу.

Он правильно думал. Неожиданно закончилась еда. Окончательно. Было съедено все, до последней печенюшки, и сгрызено все, до последней карамельки. Вдобавок к этому какая-то сволочь по злому умыслу или по неосторожности опрокинула ночью бак с водой. Обитателей подземелья ждали муки голода и жажды.

– Когда же это все кончится?! – митинговали женщины. – Мы хотим работать и зарабатывать!! Мы хотим жить по демократическим законам!!

Бывший уже почти не вылезал из-под стола, лишь изредка высовывал оттуда костлявую руку, размахивал оранжевым чулком и хрипло призывал к решительным мерам. Командор пребывал в приподнятом настроении. Он долго любовался своим отражением в осколке зеркала, выбирая из засаленных усов хлебные крошки и селедочные косточки, потом причесался и в качестве знамения грядущих перемен повязал на лоб оранжевый чулок, который отобрал у Бывшего. Похоже, что Командор готовился к торжественному возвращению во власть.

Кабанов тоже волновался. Но былого страха перед Командором он уже не испытывал. Последняя стычка показала, что силы их приблизительно равны. Но у Кабанова, помимо всего, была высокая цель. Он рвался к свободе как одержимый. У него началась агония. Он больше не мог жить здесь, не мог видеть эти отвратительные хари, не мог дышать вонючим спертым воздухом. Но путь к свободе пролегал по телу низвергнутого Командора. Митингантки заводили противоборствующие стороны, как бойцовских петухов. Они маршировали по всему подземелью, гремели в такт шагам кастрюлями и кружками и требовали хлеба. Командор внимательно выслушивал требования народа, кивал и принимал позу Наполеона, ожидающего ключ от врат Москвы. Кабанов, как только грохочущие женщины приближались к нему, швырял в них песком.

8

И наконец чаша терпения переполнилась. Изнемогающий от жажды, которая стократ усилила его бойцовский дух, Кабанов оставил свой пост и кинулся в мастерскую. Командор с целью самозащиты схватил табурет, но Кабанов даже не заметил его и перемолол мебель в щепки. Сбив Командора с ног, Кабанов взвалился ему на грудь и принялся душить.

– Ключ давай!! Ключ!! – неистово кричал Кабанов, всем своим весом наваливаясь на скользкое, как ощипанный гусь, горло Командора.

Тот хрипел, пускал пузырящиеся слюни и как мог сопротивлялся. Этот драматический момент необыкновенно развеселил жителей подземелья. Образовав вокруг дерущихся живое кольцо, беспрерывно звеня кастрюлями, ложками и кружками, они принялись хороводить и при этом затянули свою извечную «ма-му-ми-му», но уже в темпе эфиопского рэпа. Командор начал задыхаться и, спасая свою жизнь, схватил Кабанова одной рукой за волосы, а другой – за губу. У Кабанова от боли потекли слезы из глаз, и он вынужден был ослабить хватку. Командор только этого и ждал и швырнул жменю песка в лицо противника. Кабанов сам не заметил, как оказался под Командором. Положение его было аховым. Командор замахнулся кулаком и точным ударом расквасил Кабанову нос. Заливаясь кровью, Кабанов стал вращать зрачками в надежде увидеть Зойку и подать ей сигнал бедствия. Но Зойке не надо было ничего подавать, она выплясывала рядом с головой Кабанова, все прекрасно видела и с энтузиазмом колотила кружкой в сковородку, вместо того чтобы этой сковородкой двинуть Командора по темечку.

Кабанов взвыл от боли и отчаяния. Он погибал в жутком, оторванном от цивилизации мире, глубоко под землей, среди жутких людей. Такая желанная, такая чарующая свобода отдалялась от него все дальше и дальше, и ее белые крылья уже растворялись в смоляной черноте свода. И вся плоть Кабанова, весь его истерзанный, истосковавшийся дух рванулись следом за ней. Это была судорога; умирающая душа дугой выгнула похудевшее, натренированное тело Кабанова, и он встал в классический борцовский «мост». Командор, не удержавшись на Кабанове, свалился с него, словно с дикого мустанга, и ударился головой о ножку стола. Воспринимая случившееся как чудо, Кабанов проворно вскочил на ноги и прыгнул Командору на грудь. Тот охнул, побледнел и закатил глаза. Сопротивление Командора было сломлено. Кабанов уже без усилий душил его, наматывал ему на горло оранжевый чулок и страшным, лающим голосом кричал:

– Ключ давай!! Ключ давай!!

– Сдаюсь! Сдаюсь! – захрипел Командор.

Кабанов отвалился в сторону. Он был измотан борьбой, но его тело пело и ликовало. Командор с трудом поднялся на четвереньки и, пошатываясь, отполз под стол Зойки. Там он долго расстегивал ширинку, потом по локоть просунул руку в штаны и после настойчивых поисков вытянул из каких-то потайных глубин заветный ключ. Как только он оказался в руке Кабанова, все бурно зааплодировали, включая и самого Командора.

– Да здравствует новый Командор! – возопила Толстуха и отметилась на щеке Кабанова жирным поцелуем.

– Это достойный продолжатель нашего дела! – сверкая розовыми деснами, вторил Бывший.

– Что посеешь, то и пожнешь! – шлямкнула из-под платочка Полудевочка-Полустарушка. – Ну-ка, девчонки! Запевай!

Мастерскую наполнили звонкие, но нестройные голоса. Зойка разрыдалась от счастья. Пользуясь всеобщим ликованием, Командор умыкнул у нее кусок красной ткани и прицепил ее под столом в качестве занавесочки.

«Я сумел! Сумел сделать это!» – думал Кабанов, оглушенный счастьем. У него немного кружилась голова, а тело казалось таким легким, словно вот-вот готово было взлететь под потолок. Ничего подобного он никогда не испытывал в своей жизни. Сам, без чьей-либо помощи, благодаря своим личностным качествам, начиная с полного нуля, Кабанов поднялся на высшую иерархическую ступень. Триумф был абсолютный, бесспорный, не подлежащий никакому сомнению.

Пьяный от нахлынувшего на него чувства законной гордости, крепко сжимая в одной руке ключ, а в другой горящую свечу, Кабанов направился в кабинет. Толстуха и Зойка опередили его и освободили дверь от нар и песка. Толстуха старалась особенно и подобострастно заглядывала в глаза Кабанову.

– Я теперь женщина одинокая, – хихикала она.

Кабанов отворил дверь и переступил порог, не заметив, как Зойка двинула Толстуху по затылку черенком лопаты. В какое-то мгновение по его душе скользнула робость, овеяв сердце ледяным ветерком, словно Кабанов без позволения зашел в апартаменты властителя и за эту дерзость будет строго и беспощадно наказан. Справившись с волнением, он с силой захлопнул дверь за собой, едва не оттяпав пальцы стоящим за ним женщинам.

Воздух в этой просторной, с высоким потолком пещере был напоен ароматом свободы. Сердце готово было выпрыгнуть из груди Кабанова. Бежать сейчас, немедленно! Кабанов взберется по стальному тросу, на котором подвешена люлька, откроет люк и вырвется из плена. Сейчас, только сейчас! Он больше не может ждать ни минуты!

Кабанов заскочил на бортик люльки, схватился за трос. Между пальцев чавкнула густая смазка. Трос был обильно вымазан солидолом. Рука Кабанова скользила по нему, как бусинка по нитке. Он стал раскачивать трос, как язык колокола. Трос ходил волнами, лязгал и скрипел где-то вверху, в темноте.

– А-а-а! – кричал Кабанов, подняв лицо в бездонную черноту, и все сильнее раскачивал трос. – Аааааааа!!

И вдруг – прошло, наверное, минут десять или пятнадцать – вверху что-то загремело, скрипнули петли, и Кабанов почувствовал, как ему на лицо опустился стылый морозный воздух, невообразимо вкусно пахнущий свежим снегом. Кабанов напрягал зрение, морщился, прикрывал лоб ладонью от несуществующего света, но ничего не видел.

– Разобрались? – негромко спросила темнота.

Кабанов хотел что-то сказать, но язык онемел во рту. Над ним нависала непостижимая для него абсолютная власть. И у нее не было плоти, не было лица, только голос – ровный, равнодушный, как у электронного кассира в аппарате по продаже телефонных карточек. Кабанову казалось, что сверху на него сыплются колючие снежинки, и он невольно облизывал губы, жаждая напиться.

– Если хотите жрать, то начинайте грузить песок, – раздалось из черноты. – Песка надо много.

Сверху громыхнуло железо, и все стихло.

Кабанов зажег все свечи, которые смог найти в многочисленных коробках и пакетах, сваленных в кучу на стеллаже. Под руку ему попалась бутылка вина. Кабанов вогнал пробку внутрь бутылки гвоздем и стал пить вино из горлышка. Оно проливалось мимо обросшего усами и бородой рта, стекало по шее на грудь. Потом Кабанов нашел батон колбасы и стал грызть его вместе со шкуркой. Не пережевывая, он глотал большие куски, давился, и в глазах у него темнело. «Я поднимусь наверх с первой же партией песка!» – думал Кабанов. Не переставая жевать, он ходил вокруг люльки, шумно сопел, тяжко дышал. Бремя власти давило на желудок. Потом он нашел консервную банку с печеночным паштетом, вскрыл ее ножом и принялся запихивать в рот ароматную густую массу пальцами, слово шпателем.

Он был один в закрытом помещении. Впервые за много-много дней он остался наедине с собой. И вокруг громоздились коробки и пакеты с продуктами. А над головой, на недостижимой высоте, чернел люк, из которого с ним разговаривал бог… Бог? Или негодяй, сделавший его рабом? Кабанов тихонько засмеялся: на вопрос можно было ответить и так и эдак, а в сущности… Эх, в сущности, в сущности… Кабанов плюхнулся на настоящий диван, сквозь потертую обивку которого проступали ребра пружин. Но Кабанову диван показался райским ложем, на котором позволено восседать разве что царям. А разве он не царь? Разве не владыка? Пусть маленький, пусть его царство находится в загаженном подземелье, но все же настоящий самодержец!.. Кабанов раскинул руки и расслабил их на спинке дивана. Чего желает его величество? Можно выпить водочки. И закусить селедочкой… Обваливающееся опьянение усиливало его счастье. Кабанов полез на стеллаж, стащил с него коробку, в которой звенели бутылки. Ого! Четыре поллитровки!

И тут его потянуло на великодушные поступки. Он открыл дверь и выставил наружу коробку с бутылками. Туда же вынес пакет с хлебом, минеральной водой, репчатым луком и пожухлой морковкой. Гуляй народ! Сегодня праздник! Свет из кабинета выплеснулся в коридор желто-мочевой лужей и осветил страшные алчущие лица. В первом ряду стояли Толстуха и Полудевочка-Полустарушка. За ними, частично размытое в темноте, выглядывало прозрачное лицо Зойки да стягивающий ее шею разлохмаченный шарф. Еще дальше виднелись только фрагменты носов, ушей, да светлячковые глаза двух Бывших…

– Гуляй, народ! – позволил Кабанов и властно махнул рукой.

– Ты такой мудрый, такой щедрый!! – зашлась в комплиментах Толстуха и тотчас выдернула из коробки две бутылки.

– Большому кораблю – большое плавание! – умозаключила Полудевочка-Полустарушка и умыкнула оставшиеся две бутылки, причем проделала это так ловко, что показалось, будто бутылки сами забежали к ней под халатик.

Зойка смотрела на Кабанова, как на салют, как на фейерверк, озаряющий ночное небо, как на Ниагарский водопад, как на извергающуюся Этну. И в этот миг Кабанов почувствовал… господи, какой ужас! Он почувствовал, что хочет бабу! Зойку! Зойку Помойку!

Он схватил ее за руку, затащил в кабинет и захлопнул дверь.

– Нравится? – спросил он, широким жестом представляя ей свои новые владения, освещенные дюжиной горящих свечей.

Зойка то ли кивнула, то ли пожала плечами.

– Сними шарф! – приказал он ей.

Она испуганно схватилась за лохматый край тряпки, которой было обернуто ее горло, стала теребить его. Ее губы корежила мучительная улыбка.

– Лучше не надо, – прошептала она, умирая от страха. – Там шрамы…

«А она ничего, – подумал Кабанов, пытаясь сфокусировать зрачки – Зойка уже двоилась и даже троилась. – А если сделать ей нормальную прическу да намакияжить…»

– Водки хочешь? – спросил он и пошел к стеллажам. По пути налетел на тумбочку, опрокинул ее, из выдвижного ящика вывалились сокровища: опутанные пучками волос расчески, старые пудреницы, гнутые гвозди, пустые бутылочки из-под лекарств, резинки, носовые платки… Кабанова выкинуло на стеллаж, как волну на пирс. Он порылся в закромах, под руку ему попалась пачка чая, и Кабанов метнул ее в Зойку.

– Завари! – потребовал он. – Да покрепче!

И бухнулся на диван. Одна из пружин, прорвав обшивку, вырвалась на свободу, показала свою закрученную ржавую головку. Через минуту Кабанов крепко, с громогласным храпом спал.

9

А утром он горько пожалел о том, что устроил народное гулянье. На работу никто не встал. Даже Полудевочка-Полустарушка так нажралась, что приняла Кабанова за Бывшего и попыталась надеть ему на голову кастрюлю.

– Лижи, лижи, хорошенький мой… – сипло произнесла она и снова потеряла сознание.

Зойка Помойка была единственная из всех, кому удалось подняться, но это стоило ей поистине героических усилий. Пунцовая от стыда, она залпом выпила две кружки воды, схватила лопату и заползла в тоннель, откуда не выходила до самого обеда. Она вгрызалась в плотный песчаный грунт со стахановской одержимостью и непременно закопала бы саму себя, если бы не подоспели на помощь остальные обитатели подземелья. Но это случилось только благодаря суровым воспитательным мерам, предпринятым Кабановым. Видя, что никто не реагирует на его увещевания, он выволок из мастерской бак с водой, к которому уже была протоптана тропа, и вынес все оставшиеся после вчерашнего банкета продукты. Подданные слезно молили его о пощаде, выпрашивали по глоточку водки, на худший случай – по тарелочке горячего супчика, но Кабанов был неумолим. Мученические стоны, вопли и стенания заполнили карьер, зато работа худо-бедно пошла, и до полудня наверх было отправлено две люльки песка, а тоннель удлинился еще метров на пять.

Тут выяснилось еще одно обстоятельство, которое опечалило Кабанова. Когда первая люлька была полностью загружена песком, Кабанов покачал трос, давая команду на подъем, и заскочил на бортик люльки. Он сделал это неожиданно для себя самого, повинуясь горячему порыву души, жаждущей свободы, – как утопающий хватается за борт шлюпки. Но свобода не пожелала отдаваться Кабанову так легко и просто.

– Отойди к двери! – раздался голос из поднебесной тьмы.

Кабанов продолжал упрямо сидеть в люльке, крепко держась руками за бортик. Он сам себе напоминал наглого «зайца», безбилетника, который отказывается подчиниться кондуктору и выйти из транспорта.

Темнота терпеливо ждала. И Кабанов понял, что уговаривать его никто не будет, как и пугать или угрожать. Просто люлька никогда не поедет наверх и никогда не будет у них продуктов, если он не отойдет к двери.

Он подчинился, и лебедка заработала. Кабанов с тоской смотрел, как люлька, покачиваясь на тросах, уплывает вверх, будто корзина воздушного шара. Этим путем, каким бы он ни казался коротким и манящим, добраться до свободы было невозможно. Оставался только подкоп.

Он был и рабом, и рабовладельцем. Он сам работал как вол и требовал такой же производительности от других обитателей подземелья. И чем ближе тоннель подходил к заветной цели, тем большим тираном становился Кабанов. Он пинками выгнал на песчаные работы обоих Бывших. Те начали роптать: по давно сложившейся традиции Бывшие имели право не работать и получать полное котловое довольствие.

– Я отменяю все привычки и традиции! – рявкнул Кабанов, прекращая митинг. – Бывшие, настоящие, будущие – все должны работать! Если откажетесь – еду на вас я не выдам!

Он так громко кричал, глаза его сверкали такой решимостью, что ему безоговорочно поверили. Только недавний Командор, проходя мимо Кабанова, сокрушенно покачал головой и тихо сказал:

– Сам пилишь сук, на котором сидишь! Ты же не вечно будешь Командором.

Этот гнилой подземный червь был прав. Да, Кабанов пилил сук, на котором сидел. Он дырявил днище шлюпки, в которой плыл. Он отпиливал крыло самолета, на котором летел. Он шел ва-банк, не оглядываясь назад, не представляя свое будущее в подземелье. Все его мысли, планы, надежды уже были на свободе. И душа уже рвалась наружу. И глаза уже предвкушали свидание с солнечным светом. И легкие готовились вдохнуть свежий воздух. Все подземелье единым организмом работало только на тоннель. Груженые люльки уходили вверх одна за другой. Вниз опускались коробки с продуктами. Чернота платила за песок щедро. Кабанов в конце рабочего дня выносил коробки в мастерскую, позволяя народу делить еду по своему усмотрению. Этим обычно занималась Толстуха, снова объявившая себя комендантшей.

Кабанов начал рыть вертикальный шурф, и дела сразу пошли хуже. Во-первых, все более проявляющиеся контуры подземной коммуникации стали настораживать народ. Кабанов замечал, как люди перешептываются и кидают в его сторону подозрительные взгляды.

– А нас не зальет дождевой водой? – как-то выказала обеспокоенность Толстуха.

Кабанов ответил, что он ищет родниковую ветку, с помощью которой заполнит карьер чистейшей водой, и в этом озере можно будет стираться и купаться. Толстуха сделала вид, что поверила в этот бред.

Но главная трудность состояла в том, что рыть вертикальный шурф было чрезвычайно трудно. Делать это мог только один человек, причем худой комплекции. Стоя на табуретке (потом на двух и на трех табуретках), он расковыривал песчаный свод прямо над своей головой. Песок сыпался на него, попадал в глаза, в рот и нос. Зойка, главный бурильщик, выдерживала такую пытку в течение часа, от силы полутора часов, и выползала из тоннеля совершенно обессилевшей, а потом долго протирала глаза, плевалась и сморкалась песком. Ее сменяла Полудевочка-Полустарушка, но ее хватало всего на полчаса. Обеим бурильщицам Кабанов каждый вечер выдавал премиальные (по плитке шоколада и банке сгущенного молока), но все равно трудовой энтузиазм угасал. Полудевочка-Полустарушка сдалась на третий день, закатила истерику и объявила, что в шурф больше не полезет ни за какие коврижки. Кабанов сам бы полез, но ему мешала комплекция. Толстуха не могла протиснуться даже в горловину тоннеля. А от обоих Бывших толку было мало, так как работали они очень вяло.

Зойка Помойка оставалась верна тайной идее Кабанова и трудилась из последних сил. Высота вертикального шурфа уже была такой, что Кабанову пришлось разобрать стеллаж в своем кабинете и смастерить что-то вроде лесов, чтобы можно было стоять. Собственно, дело двигала вперед только одна Зойка, так как все остальные занимались лишь выгребанием песка из тоннеля. Делали это по цепочке, согнувшись в три погибели. На выходе из тоннеля песок принимала Толстуха. Она перегружала его на носилки и вместе с Кабановым относила на люльку. За день работы едва удавалось поднять наверх одну партию.

Количество продуктов пошло на убыль, и народ стал проявлять тихое недовольство. Кабанов пригасил зарождающийся бунт обещанием в ближайшие два-три дня выдать водку. Ему казалось, что до желанной свободы осталось совсем чуть-чуть. Запершись с Зойкой в кабинете, он выпытывал у нее, что она чувствует и что слышит, когда роет.

– Какие-нибудь звуки улавливаешь? – спрашивал он. – Гул машин? Или разговоры?

– Да вроде что-то гудит, – неуверенно отвечала Зойка.

– А качество песка не меняется?

– Как это? – не поняла Зойка.

– Может, он становится более рыхлым? Или попадаются корни растений?

– Да вроде не попадаются…

Но Кабанов уже и без Зойки видел, что песок из верхнего участка шурфа становится все более глинистым. Он был уверен, что это явный признак близости к поверхности почвы. Кабанов уже не мог ни спать, ни есть. Ничего не соображая, бредя только свободой, он и после ужина отправлялся на карьер и волочил за собой Зойку, которая уже едва держалась на ногах. На женщину страшно было смотреть. В ее волосы въелся песок, отчего голова стала напоминать сахарный коржик; песок был и в ушах, и за воротником кофты, и в карманах; он сыпался из нее беспрестанно, как из машины, посыпающей зимние заледенелые дорожки. Глаза Зойки воспалились до пламенно-кровавого оттенка. Она очень страдала, но не жаловалась, хрустела песком, которого было полно даже на зубах, и делала все, что Кабанов ей приказывал.

Утром в горловине тоннеля обрушился свод, и песком завалило Толстуху. Кабанов в этот момент был с ней рядом и тотчас принялся откапывать ее руками. Замешкайся он, Толстуха неминуемо бы задохнулась. Кабанов надеялся, что никто не узнает о ЧП, но свежевырытая комендантша, отплевавшись и высморкавшись, заявила, что у нее переломаны все кости и отбиты внутренности. Изображая из себя отбивную и издавая душераздирающие вопли, она на четвереньках доползла до спальни, взгромоздилась на нары и завыла еще громче. Кабанов пообещал ей персональную бутылки водки, если она заткнется. Но хитрая бестия усекла, что начальника можно безнаказанно шантажировать, и потребовала, чтобы он взял ее в жены со всеми вытекающими оттуда привилегиями. Вместо привилегий Кабанов ударил Толстуху в нос, закровавил ей всю физиономию, что дружно засвидетельствовал собравшийся вокруг них народ.

Назревал бунт. Возможно, Кабанов уладил бы ситуацию, подавил бы бунтарскую волю народа большими дозами водки-селедки, грудинки-маслинки. Но беда, как известно, не приходит одна. В этот момент, когда осталось вырыть каких-нибудь два или три метра, чтобы вдохнуть морозный воздух свободы, когда требовалось одно небольшое усилие, чтобы скинуть с себя, словно грязную одежду, все подземелье со всем его гнусным людом, выпорхнуть мотыльком из затхлой и тесной куколки, – в этот момент песок вдруг перестал быть востребованным.

Это известие прогремело как гром среди ясного неба. Это был шок, удар электрическим током, обвал ледяного дерьма на голову. Не веря своим ушам, Кабанов переспросил черную бездну:

– Что значит – больше не нужен? Как песок может быть не нужен? Подешевел, что ли?

– Нет, не подешевел, – равнодушно ответила чернота и зевнула. – Он не нужен вообще. Фундамент уже возвели, теперь очередь за стеновыми панелями, окнами и дверями. У вас будет другая работа.

И в люльке к ногам Кабанова опустилась дюжина свежих, ощетинившихся занозистыми заусенцами оконных рам и большой рулон наждачной бумаги.

– Чтобы они были гладкими, как попка младенца! – весело сказала чернота и, возбуждая эхо, захохотала.

Народ воспринял новую работу с всеобщим ликованием. Работа в карьере всем осточертела. Полудевочка-Полустарушка первой схватила приглянувшуюся ей раму, оторвала кусок наждачки и, по-турецки взобравшись на табурет, принялась с яростью тереть лохматое дерево. Вскоре мастерскую заполнил ритмичный шелест наждака, и едкая туманная пыль повисла над столами.

Весь ужас сложившейся ситуации окончательно стал понятен Кабанову, когда они с Зойкой забрались в тоннель. Поднявшись по лесам наверх, Зойка принялась бить лопатой по своду и сбрасывать песок вниз, прямо на голову Кабанову. Стиснув зубы, Кабанов стал выкидывать песок в горизонтальный тоннель и очень скоро наглухо завалил выход. Пришлось остановить работу. Почерневшие от налипшего песка свечи едва освещали мрачный узкий колодец. Где-то вверху притихла Зойка. Кабанов стоял по колени в песке. Они были замурованы, будто похоронены заживо. И Кабанов вдруг почувствовал леденящий холодок ужаса – того самого ужаса, который он впервые испытал, оказавшись один в карьере. Ему показалось, что стремительно заканчивается воздух, что им никогда не выбраться отсюда. Он прикусил язык, чтобы не закричать, не впасть в безумную панику.

– Ты что? – прошептала Зойка сверху, увидев, как Кабанов упал на четвереньки и, словно слепой, потерявший очки, шарит под собой.

– Где выход? – проговорил Кабанов. – Я закопал выход…

Он тотчас нашел его и по-собачьи быстро стал откапывать узкий проход. Выбрался из тоннеля в карьер, повалился на спину и долго лежал, водя языком по шершавым от песка губам… Ничего у них не получится. Вдвоем они ничего не сделают. Нужно еще хотя бы пару человек, которые будут выгребать песок из горизонтального тоннеля.

Ошкуривать сырые рамы тоже оказалось не таким простым делом, каким оно сначала показалось обитателям подземелья. Несмотря на усердие и трудовой энтузиазм, «попка младенца» ни у кого не получалась. Из четырех отправленных наверх рам две вернулись обратно – брак. За две рамы Кабанов получил две буханки хлеба.

– Это надувательство!! – вспылил экс-Командор. Он сидел на столе и обрабатывал слюной Полудевочки-Полустарушки наработанные за день мозоли на руках. – За такой труд – всего две буханки?

– Почему не хотят брать наш песок?! – подключилась к зарождающемуся митингу Толстуха. Она нарочно не смывала кровь с лица и напоминала утолившую голод вампиршу.

– Быть такого не может, чтоб не брали! – встрял Бывший, чью раму забраковали. – Песок – это наше природное богатство, наша Ниоба. Песок всем нужен. Без него даже пентоза не получится. Без него суффозия как без рук!

– Да, да! – запищала Полудевочка-Полустарушка, брызгая целебной слюной. – Мы не можем быть бедными, потому что у нас богатое достояние!! Мы должны жить богато, потому что у нас не бедные залежи!!

Кабанов попытался прекратить бузу, но не тут-то было! Особенно старались экс-Командор, снова повязавший на лоб оранжевый чулок, и Толстуха. Размахивая наполовину вышитыми вымпелами, они во все горло вопили:

– Мы требуем достойное питание!!

– Освобождай кабинет, если управлять не умеешь!!

– Подавись сам своим хлебом!!

– Водку давай! Давай водку!!

Кабанов и Зойка укрылись в кабинете. В дверь барабанили.

– Я придумал, – прошептал Кабанов. – На дне колодца мы поставим носилки. Ты сверху будешь сбрасывать на них песок. Когда носилки будут наполнены, я вытащу их через тоннель за веревку!

Ничего лучше он придумать не мог. Такой неандертальский способ рытья колодцев снизу вверх требовал огромных усилий и много времени. Но что делать, что делать??

Кабанов приоткрыл дверь и выдвинул наружу коробку с водкой. Это были последние запасы. Ночью, когда утихли дикие, пьяные вопли, Кабанов и Зойка тихо пробрались в карьер. Держа свечку в зубах, Зойка по лесам взобралась наверх. Веревку Кабанов не нашел и вместо нее использовал вымпелы, связав их между собой. Сидя на корточках у горловины тоннеля, он держал конец самодельного каната и вслушивался в размеренные удары лопаты: чуф, чуф, чуф. С приглушенными шлепками на носилки падали комки мокрого песка. Кабанов мысленно молился: хоть бы Зойка пробила тонкую мерзлую перегородку, отделяющую подземелье от внешнего мира. Хоть бы это случилось сейчас! Еще десять ударов – и лопата вылетит из колодца наружу!

Он считал в уме удары, но наступал десятый, двадцатый, тридцатый, и ничего не менялось. Тонкий Зойкин свист извещал его о том, что носилки полны. Упираясь ногами в стену, Кабанов тянул на себя канат, и тяжелые носилки, плугом взрыхляя пол, медленно двигались к нему. Он высыпал песок, просеивал его между пальцев, тщетно пытаясь найти хоть какой-нибудь признак жизни и цивилизации, хоть увядшую травинку, хоть пивную пробку, хоть окурок, вдавленный каблуком в землю. Но ничего не находил, кривил лицо, как от боли, и, словно шахтерскую вагонетку, заталкивал носилки в основание колодца.

И все повторялось снова, с отупляющей методичностью, и Кабанов уже перестал считать Зойкины удары, он уже плохо соображал и не мог понять, для чего таскает туда-сюда носилки, зачем нужна эта изнурительная пытка и почему он не спит… И когда его силы и воля вплотную приблизились к своему пределу, он услышал, как лопата звонко звякнула и затихла.

– Вот это да! – воскликнула Зойка.

10

– Что? Что? – задыхаясь от волнения, зашептал Кабанов и торопливо пополз по тоннелю к колодцу. Неужели это свершилось? Неужели пришел конец его мучениям и сейчас он увидит звездное ночное небо, и разноцветные окна в домах, и лунный свет фонарей, и искрящийся снег, и покрытые инеем деревья? Может быть, Зойка уже выбралась наружу? Может, она уже стоит на коленях в снегу, воздев руки к звездам? И он тоже хочет туда!! Он тоже хочет!!

Кабанов добрался до дна колодца, вскинул голову, перестал дышать. Но почему не видно звезд? Почему не видно ничего, кроме ровного, малоподвижного, как в церквах, пламени свечи?

– Что там?! – крикнул Кабанов.

– Дальше не копается, – отозвалась Зойка. – Какой-то большой камень…

– Какой еще камень? Откуда там может быть камень?

– Я не знаю… Похоже на бетонную плиту.

– Так копай рядом!

Зойка несколько раз ударила лопатой, и всякий раз штык звонко ударялся в камень.

– И рядом тоже бетон, – с опаской произнесла она, хорошо понимая, что ее слова значат для Кабанова.

– Вот же дура какая!! – заорал Кабанов. – Может, это кирпич на дороге валяется! Рой где можешь! Обойди его!

На голову Кабанову полетели комки глины, и ему пришлось спрятаться в тоннеле.

Зойка старалась изо всех сил. Но ей не свобода была нужна. Она хотела сделать Кабанова счастливым, найти для него то, что он так долго искал. Но и ее самоотверженность оказалась бессильной перед бетонной плитой. Зойка пыталась копать и слева, и справа, но везде натыкалась на камень. Отчаявшись, она забыла об осторожности и свалилась с лесов, попутно ломая их. Будь колодец пошире, она неминуемо бы разбилась. А так она скользила вниз по шахте, тормозя чем попало. В разорванной кофточке, с исцарапанными руками, она едва не приземлилась на голову Кабанова.

– Ты как корова на ходулях!! – рассвирепел Кабанов.

Он полез наверх сам, едва протискивая плечи. Доски скрипели и гнулись под его тяжестью. Ткнувшись темечком в плиту, Кабанов зажег свечу и провел ею под препятствием. Пламя оставалось ровным, изящным, словно акварельная колонковая кисточка. Это значило, что воздух сверху не поступал. Кабанов как мог закрепил леса. Он не был намерен сдаваться. У него просто не было выбора. «Будем рыть горизонтальный тоннель под плитой, – решил он. – Не бесконечная же она!»

Он успокаивал себя этими словами – «не бесконечная же она!», но в сознании вертелась одна и та же навязчивая картинка: взлетно-посадочная полоса для транспортных авиалайнеров, длинная, как Великая Китайская стена, а под ней, бетоном придавленный, мелкий, как маковое зернышко, Кабанов; и вот он настойчиво роет, причем не поперек полосы, а вдоль нее, от начала к далекому-далекому концу… От этого видения его бросало в пот. «Да вроде не было нигде рядом аэропорта! – думал он. – Когда я ехал утром, вокруг были только леса да поля… Правда, стоял густой туман…»

Он спал как убитый, и ему снился огромный самолет с широкими, загнутыми по краям крыльями, который заходил на посадку. Самолет источал ослепительный свет, его шасси хищно нацелилось на бетонную полосу, а Кабанов, зарытый в эту самую полосу по горло, силился закричать, но его голоса никто не слышал, пилоты его не видели, и громадная дура стремительно надвигалась на него, и вот уже слышен оглушительный рев моторов, уже чувствуется нестерпимый жар и горький запах жженого керосина, а Кабанов еще пытается подать сигнал. Он широко раскрывает рот, шевелит ушами, высовывает язык, его волосы встают дыбом…

Он проснулся в мокром поту. В дверь кто-то тихо скребся. Кабанов подскочил к замочной скважине и увидел шею, перевязанную шарфом.

– Пора на работу, – шепнула Зойка, когда Кабанов открыл дверь.

Из мастерской доносились чавкающие, стонущие, хрипящие звуки. Народ еще спал после вчерашней гулянки. Кабанов из последних запасов сварил себе и Зойке по кружке кофе.

– Доберешься до плиты и начнешь рыть вбок, – инструктировал он женщину. – Не думаю, что плита большая. Метра два – и ты выйдешь наружу. Он произнес это нарочито уверенным тоном и сам поверил, что так оно и будет. Зажав черенок лопаты под мышкой, рассовав по карманам свечи, Зойка полезла в тоннель. Не прошло и минуты, как она крикнула:

– А колодца-то нет!

– Как нет?? Что значит нет?? – ужаснулся Кабанов и полез на голос, но тотчас голова к голове столкнулся в узком тоннеле с Зойкой. Пришлось пятиться раком обратно.

– Обвалился, должно быть, – дрожащим голосом произнесла Зойка. Ее всю трясло. Лицо было зеленое, как арбуз. – Там стенки слабые, пальцем ткни, и посыплется…

Кабанов не поверил. В это нельзя было поверить. Это означало конец всему. Выпустив Зойку, он полез в тоннель. В том месте, где горизонтальная шахта переходила в вертикальную, все было наглухо забито песком. Кабанов, бормоча что-то несуразное, принялся разгребать песок руками, и сколько бы он ни отгребал, столько песка прибывало снова. Тогда он упал ничком и стал в бессильной злобе колотить кулаками по чему попало. Потом завыл, заскрежетал зубами, заплакал. Слезы смачивали налипший на щеках песок, как волны обезвоженный берег, впитывались в него и застывали длинными желтыми червячками.

Он не помнил, как Зойка отволокла его в кабинет, уложила на диван, дала попить минеральной воды. Кабанов горланил, метался по дивану, комкал грязную тряпку, которая служила ему простыней. Как он мог смириться с тем, что все придется начинать сначала! Как можно было впустить эту истину в свой разум, когда до вожделенной свободы оставался всего один шаг!

Он пришел в себя неизвестно когда. Трепетало, брызгаясь горячим парафином, пламя свечей. Зойка поменяла на его разгоряченном лбу компресс, смочив его минеральной водой – другой не было. Дверь содрогалась от ударов. Из-за нее доносились вопли.

– Чего они хотят? – едва ворочая распухшим языком, спросил Кабанов.

– Водки и еды.

– Вынеси им чего-нибудь.

– А больше ничего нет, – тихо ответила Зойка.

Прошел час или два, за дверью стихло, и Кабанов снова впал в забытье. Ему хотелось умереть в этой подвальной жизни и возродиться во снах, для которых нет препятствий. Пусть на него один за другим садятся самолеты, пусть по его голове проезжают поезда, танки, карьерные экскаваторы; пусть он станет лесным пеньком или фонарным столбом – кем угодно, лишь бы видеть солнышко, небо и парящих в нем птичек. И ничего ему больше не надо! Ничего-ничего! Ничегошеньки! А здесь он больше не может, не может, не может…

Сквозь дрему Кабанов слышал, как в дверь постучали, как лязгнул засов, скрипнули петли. Ему было все равно, кто хозяйничает в его апартаментах. Он чуть приоткрыл глаза. Перед ним стояла Зойка и держала вымпел, на котором был вышит только нимб.

– Что это? – спросил Кабанов.

– Они принесли ультиматум.

Кабанов взял тряпочку, поднес ее к глазам. Какой-то гадостью на вымпеле было выведено: «Даём на роздумье один час. Неуправляйшся то слазь! Имеитса полутше камандор. Всунь свои окна себе в ж. Песок прадавай залупа! Время пашло!»

Кабанов попросил Зойку, чтобы она поднесла ему кочергу. С этой железной палкой он чувствовал себя спокойнее. «Может, колодец обвалился не так сильно, как кажется? – думал он. – Попробовать расчистить завал?«

– Бери лопату! – сказал Кабанов Зойке.

Но едва они открыли дверь и вышли в коридор, как откуда-то из темноты раздался пронзительный вопль Полудевочки-Полустарушки:

– Сюда! Сюда! Вот они!

Кабанов и Зойка едва успели запереться в кабинете, как дверь задрожала от града ударов.

– Выходи!! Выходи!! – раздавались вопли, и отчетливее всего звучал голос экс-Командора.

Из замочной скважины вылез кривой ржавый гвоздь. Кто-то пытался оттянуть им засов.

– Они нас убьют! – заскулила Зойка, прячась за спиной Кабанова.

Кабанов шарил по углам кабинета, пинал ногами пустые коробки. Хоть бы одну бутылку водки найти, чтобы успокоить народ! Но ничего нет, и ничего не предвидится. Оконные рамы стоят в мастерской, никто не собирается их ошкуривать. Вымпелы уже давно не вышивают. Производство умерло. Обитатели подземелья митингуют, требуя вернуть во власть прежнего правителя. Они уверены, что Командор все исправит, и песок, запасы которого бесконечны, снова пойдет на ура, и снова посыплются сверху продукты, как из рога изобилия.

Дверь содрогалась от тяжелых ударов. Похоже, что по ней били столбом, который подпирал в коридоре свод. От стен отваливались куски глины. Кабанов нашел под диваном пустую бутылку из-под водки, ударил ею по бортику люльки и протянул «розочку» Зойке.

– Если нападут – защищайся этим!

Она оценивала степень опасности по тому, как реагировал на происходящее Кабанов. Раз он начал вооружаться, значит, дело швах. Зойка затряслась всем телом, с ужасом глядя на горлышко от бутылки с неровными острыми краями. Кабанов сжал в правой руке кочергу, а в левой консервный нож.

– Сейчас эти земляные жабы будут порхать, как голуби! – воинственно кричал Кабанов, потрясая кочергой. Он нарочно кричал очень громко – так он пытался заглушить свой страх. Дверь вместе с коробкой стала вываливаться из кирпичной кладки. В стене появились трещины. «И-и-и у-ух!» – доносилось снаружи, и вслед за этим дверь вздрагивала от нового удара. Зойка смотрела на Кабанова полными слез глазами, похожими на маленькие аквариумы.

– Если меня… если я… – силилась она что-то сказать.

И тут грохнуло что-то сверху, и Кабанов подумал, что земляные жабы окружили его и второй эшелон штурмует с другой стороны… Он поднял голову, и глаза ему запорошило песком. Из черноты повеяло стылым холодом.

– Вам повезло, – раздался все тот же равнодушный, почти сонный голос. – Не хватило еще одной партии песка. Так что быстренько хватайтесь за лопаты! Строители ждут, и ваша водка стынет!

Кабанов и Зойка переглянулись, будто хотели спросить друг у друга: а что это известие им дает? Шанс на спасение? Или только короткую отсрочку?

Но некогда раздумывать! Пусть это намокшее бревнышко посреди океана – за него надо хвататься немедленно и безоглядно.

– Тихо!! – закричал Кабанов, подойдя к двери. – Я принимаю ваши условия!

Удары прекратились, крики смолкли. Кабанов отворил дверь, продолжая держать кочергу как саблю.

– Уговорили, – добавил он, глядя на выплывающие из темноты страшные оскаленные морды. – Будем торговать песком.

– Ура-а-а-а! – хором завопила толпа, и ее собачье дыхание смердящей волной пронеслось по подземелью.

К Кабанову протиснулась Толстуха. Ее жирное, как масленичный блин, лицо излучало самодовольство.

– Работать будем по технике безопасности! – заявила она. – В твой поганый тоннель мы не полезем!

И вдруг… Это было озарение! Это была подсказка ангела-хранителя! Кабанов вспомнил, как завалило песком Толстуху… На какое-то мгновение он перестал видеть морды, и воображаемый солнечный свет ослепил его. Он попятился к двери, пробормотав: «Идите в карьер!», зашел в свое убежище и заперся.

– Зоя, – позвал он, впервые назвав женщину по имени.

Она подошла к нему, уверенная, что сейчас ей будет приказано идти в карьер, и даже головой закивала, заранее соглашаясь со всем тем, что он сейчас скажет. Кабанов вынул из ее руки бутылочное горлышко, посмотрел на него и сунул его себе в рот, как дудку. Потом стал ходить по кабинету и гасить свечи. Оставил горящей только одну – у самой двери. Поманил Зойку пальцем, толкнул ее в темный угол и зашептал ей на ухо:

– Закопай меня!

– А? – выдохнула Зойка, уверенная в том, что ослышалась.

– Закопай… – повторил Кабанов, поглядывая наверх. – Так, чтобы никто не увидел… Чтоб ни рука, ни нога не торчала…

– Нет! – зашептала Зойка. Она подумала, что Кабанов хочет покончить с собой. – Не надо! Пожалуйста, не надо!

– Дура!! – сдавленно крикнул он и замахнулся на нее кулаком. – Я выберусь, а потом спасу вас всех! Я обещаю, что сюда дивизия Дзержинского высадится! Они этот подвал с землей сровняют… Только надо очень хорошо меня закопать…

Он заправил рубашку в брюки, застегнул пуговицы, какие были, да еще воротник поднял, чтобы песок не так сильно засыпался. Было достаточно темно, чтобы его не увидели сверху. Кабанов подошел к люльке, лег на нее, прижался лбом к бортику, сунул в рот бутылочное горлышко… Зойка поняла, что он задумал. Она взяла лопату, приблизилась к нему, копнула рядом с люлькой и несмело высыпала песок ему на спину.

– Давай! – произнес Кабанов, не вынимая горлышка, и получилось «Уауай!»

В дверь снова постучали.

– Принимай носилки! – раздались снаружи вопли.

Зойка, опомнившись, принялась лихорадочно засыпать песком лежащего Кабанова. Сначала она присыпала спину и ноги, потом начала осторожно присыпать голову.

– Сейчас открою! – кричала она, вываливая на Кабанова лопату за лопатой. И заливалась слезами, и кое-как растирала их по щекам кулаками. Ей казалось, что Кабанов умер и она его хоронит. Ах, как разрывалось от жалости ее сердце, этот буро-коричневый, глубоко пораженный алкогольными токсинами миокард! Как все размылось и помутнело в ее глазах, словно от сильной дозы суррогатной водки. Сколько неизведанной ранее нежности высочилось из ее огрубевшей, похожей на трухлявую мочалку души!

Прикусив губу, чтобы не завыть по-бабьи громко и дурно, Зойка все кидала и кидала на Кабанова песок, и вскоре на люльке образовался холмик, до горечи похожий на свежую могилку. Упав перед люлькой на колени, Зойка, как хрестоматийная вдова, легла на холмик, обхватила его руками и, щедро орошая песок слезами, прошептала:

– Я буду тебя ждать… Я всегда буду тебя ждать…

Потом она открыла дверь. И сразу кабинет заполнился грубыми, погаными людьми, ни чуточки не похожими на Кабанова, ни движениями рук, ни интонациями голоса, ни глазами, ни манерами, ни словами, ни походкой… Чужие, гадкие, отвратительные!

– А почему здесь так темно? – выдал претензии экс-Командор, расхаживая по кабинету так, будто это была его собственность. – А почему здесь все раскидано? Какой свинский беспорядок! Как здесь стало неуютно!

– Не то слово! – поддакнула Толстуха, переворачивая носилки над холмиком. Порция песка свалилась в люльку.

– И сколько пустых коробок! – пищала Полудевочка-Полустарушка, упорно заглядывая в каждую коробку и убеждаясь, что она пуста.

– А где этот… твой дружок? – спросил Бывший, по стеночке пробравшийся в кабинет.

– Да. В самом деле, – поддержал экс-Командор и подобрал с пола кочергу. – Где он?

– В туалете, – едва слышно произнесла Зойка.

– Правильно! Там его место! – захохотала Толстуха.

– Работаем! Работаем, ребята! – поторопил экс-Командор, по-хозяйски поправляя тряпку на диване и садясь на него. Он чувствовал себя на своем месте. К нему вернулся его прежний покровительственный тон. Народ слушался и любил его. Еще чуть-чуть, и рог изобилия разверзнет свои кингстоны, и посыплются сверху нескончаемым селем жирные и пьяные вкусности. Все было прекрасно! Замечательно! От счастья всем хотелось хрюкать. Разве что Зойка скрывала от всех зареванное лицо да с усилием ворочала лопатой, словно грузила на люльку свинцовые чушки.

А Кабанов, придавленный песком, с трудом втягивал воздух через бутылочное горлышко, и ему представлялись кошмарные видения его разоблачения. Но отступать было поздно. Холодный песок вытягивал из него тепло. Сквозь плотно зажмуренные веки не просачивался свет, и Кабанову казалось, что он лежит в могиле, правда, не до конца умерший. И доносились до него приглушенные голоса могильщиков, и плотной хваткой держал его песок, словно паук, вцепившийся в муху, и по капле из него уходила жизнь, и началась долгая и кропотливая работа по превращению его тела в тлен…

Он с трудом сдержал в себе порыв дернуть руками и ногами, сбросить с себя песочный саван, вырваться из могилы и, отряхиваясь на ходу, побежать куда-нибудь сломя голову. «Скорее бы уже! – думал он, понимая, что долго не выдержит и непременно выдаст себя. – Что они там копошатся, черви могильные?»

У него уже начали затекать ноги, и он перестал их чувствовать, когда люлька дрогнула, закачалась и поплыла наверх. Есть ли необходимость объяснять, какие мучительно острые чувства испытывал в те мгновения Кабанов! Он поднимался к сладостной, лучезарной свободе, о которой столько мечтал! Он воспарил к небесам, словно воскресший после жуткой смерти богочеловек, оторвался от зловонной клоаки и потянулся к сказочному, пропитанному солнцем и счастьем миру. Он не мог думать о том, как будет действовать; его мозги заклинило, и разум полностью уступил место восторженным чувствам. Мало кому из живших на земле и живущих ныне посчастливилось испытать нечто подобное. Что-то похожее, может быть, пережили больные, обреченные на скорую и мучительную смерть, но вдруг отмеченные божественным чудом и опрокинувшие своим выздоровлением все догмы в области медицины. Или нищий, вечно нуждающийся человек, выигравший в лотерею огромную сумму денег… Надо сказать, что эти сравнения лишь отчасти дают представление о том неохватном, непостижимом восторге, который испытывал Кабанов.

Люлька остановилась. Рядом с Кабановым что-то происходило, дощатая платформа содрогалась от ударов, потом вдруг начала крениться на бок, и Кабанов вместе с песком посыпался куда-то. Он машинально выдернул изо рта бутылочное горлышко, стиснул зубы. Дважды перевернувшись через голову, Кабанов упал на поверхность песчаной кучи. Он открыл глаза, слезящиеся, воспаленные, и в мутном мареве увидел каменные стены, полки с инструментами, автомобильные колеса, некрашеные кузовные детали и прочую авторемонтную рухлядь, в беспорядке развешанную повсюду. Кабанов страшным голосом закричал, нагоняя страху на невидимых врагов, и кинулся к приоткрытой створке гаражных ворот. В тусклом свете лампочки он заметил невысокого человека в военном пятнистом бушлате, с приплюснутой лысой головой. Человек держал в руке лопату, глаза его были широко распахнуты, а губы искривлены от неожиданного появления здесь Кабанова. Кабанов сразу узнал его. Точнее, он сразу понял, что это и есть тот самый человек, который заполнял собой черную недостижимую бездну, который превратил его в раба, засадил в подземелье, раздавил, унизил, втоптал в дерьмо. Но чувство мести и злобы, так и не родившись, сжалось до размеров заячьего страха и плебейского унижения. Маленький лысый человечек представился Кабанову чудовищным монстром, безграничным властителем, хозяином, которому Кабанов принадлежал весь целиком, с руками, ногами, мыслями и кишками.

Не смея даже поднять взгляд на это могущественное дьявольское существо, едва не падая перед ним на колени, Кабанов съежился, втянул голову в плечи и прошмыгнул в приоткрытые двери. Лысый человечище опомнился и успел огреть Кабанова лопатой по спине. Кабанов, раздавленный чувством вины и раболепия, воспринял этот удар как пинок под зад. Едва не теряя рассудок от холодящей душу жути, он во весь дух помчался куда-то в морозную темноту, ломая по пути высохшие корявые деревья, кусты и хлипкие ограды. «Стой!! Стой!!» – неслось ему в спину. Ноги Кабанова утопали по колени в сугробах, он часто падал, но пружинисто вскакивал и продолжал бегство. Он не смел приостановиться или оглянуться и выматывал себя до тех пор, пока не запутался в лесном валежнике, присыпанном снегом. Кабанов упал на снег, зарывшись в него с головой. Кровь с колокольным звоном пульсировала в его голове, дыхание разрывало грудную клетку. Кабанов прижался горячим, как утюг, лбом к шершавому фирну и лежал так долго, источая пар и медленно остывая.

11

Дыхание постепенно успокаивалось, перепуганное сердце замедляло свой галоп, и Кабанов прислушался. Вокруг было тихо, темно. Но почему темно? Где солнце? Где веселое чириканье воробьев? Значит, сейчас ночь? Он приподнялся на руках, огляделся по сторонам. Он забыл о том, что на свободе, помимо дня, бывает и ночь. В его представлении здесь всегда должно было светить солнце. В кромешной тьме с трудом можно было разглядеть сосновый редут да сугробы, похожие на морские волны. Кабанова трясло от холода. Он был в одной рубашке, и мороз уже принялся пощипывать у него между лопаток… Неужели это свершилось? Неужели это не сон?

И только сейчас Кабанов осознал, что он свободен. Сво-бо-ден! Ему хотелось кричать от радости, но не было сил, и он лишь раздавил в кулаках комочки снега да беззвучно заплакал. Вот он, волшебный мир, который ему столько раз снился во сне, о котором он мечтал как о царстве бесконечного наслаждения. А какой тут воздух! Это даже не воздух, это огромное озеро, наполненное ледяной, кристально чистой водой, и Кабанов лежит на его дне и пьет, пьет, пьет. А сколько открытого, безграничного пространства! Кабанов может идти в любом направлении и никогда не упрется лбом в сырую глиняную стену! А сколько здесь разнообразных, неповторимых предметов – деревьев, сугробов, палочек-веточек, и бесчисленное множество следов на снегу! И все это богатство принадлежит ему, Кабанову! Ему принадлежит этот волшебный лес, и сахарные сугробы, и огромное черное небо. Да вся земля принадлежит ему! И он может пользоваться ее лесами, ее воздухом, смотреть на ее небо и встречать рассвет!

Обливаясь слезами, Кабанов брел по лесу. Он трясся от холода и крепко обнимал себя за плечи. Но даже ночной мороз как одна из составляющих свободы доставлял ему радость. Это было уже почти забытое ощущение, когда холод колючим языком проникает под одежду и облизывает тело, заставляя сжиматься и дрожать. Кабанов мерз – следовательно, он жил, и он был свободен. О, сколько удивительных наслаждений ждало его впереди! Они стояли в длинной очереди к нему, чтобы ублажить его плоть и дух. И впереди этой бесконечной очереди плескала ароматизированной водой горячая ванна, шелестела чистая одежда, поскрипывала широченная мягкая постель, шкворчали на сковородках безумно вкусные блюда, дзвенькали бутылки с напитками, скидывала с себя халатик красавица-жена, и дальше, до самого горизонта, теснились друг за другом парикмахерская, автомобили, кафе и рестораны, бильярдные, казино, девочки, международный аэропорт, кресло бизнес-класса, мягкая посадка, пятизвездочный отель, услужливые метрдотели, тайский массаж в четыре руки, просеянный песочек пляжа, ласковое море, коктейли со льдом и… и не было конца этой очереди. И предстоящее свидание с ней согревало Кабанова и поддерживало в нем силы.

Вскоре лес кончился, и Кабанов вышел на большое заснеженное поле. Медленно светало, и Кабанов различил вдалеке темный срез шоссе, по которому изредка пробегали автомобили. Сейчас он остановит попутку и подъедет на ней прямо к подъезду собственного дома. Хорошо бы предупредить Ольгу, чтобы она заранее наполнила ванну горячей водой да сбегала в магазин за свиными отбивными и водкой. Нет, водка – это слишком буднично. В честь такого события пить надо что-нибудь покруче. Например, французский коньяк «Го…», «Гор…», «Горье»… Нет, «Гобье»… Как же называется его любимый коньяк? Ну, если не коньяк, то виски. Например, «Клен Глу»… Нет, «Глейн Клу»… Из головы вылетело! Столько раз Кабанов заказывал эти напитки в казино, он называл их так же уверенно, как свои фамилию, имя и отчество. Вся память протухла в поганом подвале!

Кабанов выбрался на дорогу, когда рассвело окончательно и света больше не прибавлялось. Шлепая по снежной кашице, он отчаянно махал рукой проезжающим мимо фургонам. Машины с грохотом проносились мимо, обдавая его мокрой грязью и запахом сгоревшей солярки. «Это запах цивилизации!» – оптимистично говорил себе Кабанов.

Машины проезжали мимо, даже не притормаживая. Должно быть, водители не замечали его в серой мгле. Тогда Кабанов выдернул из-под снега кусок гнутой ржавой жести и принялся размахивать им. Грязный, страшный, с горящими фарами «КамАЗ» оглушительно посигналил, предупреждая Кабанова об опасности, и прогромыхал мимо. Кабанов сошел на обочину, сел на торчащий из-под снега пенек и только сейчас подумал, что пенек здорово напоминает ступицу автомобильного колеса. Он вскочил, оглядел сугроб, из которого торчали гнутые и ржавые куски железа, и с невыразимой тоской узнал в этих обломках свой «Мерседес». И тут на него нахлынули воспоминания: туманное утро, пустынная дорога, старик-попутчик: «До Кукушкина подвези!» Кабанов физически ощутил ту неподъемную массу времени, прошедшую с тех дальних времен. Это ж сколько жизни прошло впустую! Сколько загублено счастливых дней и ночей! Нет, Кабанов не полетит на тропические острова в пятизвездочный отель. Он будет искать того гада, который подложил в «Мерседес» бомбу. Собственно, найти его нетрудно. Кабанов знает, кто это мог сделать. Во-первых, Яшка Цымбал, владелец автосервиса, которому не нравились гаражные мастерские Кабанова. Сколько раз Яшка угрожал взорвать их! Потом Гарик Чумовой. Тот открыл кузовной цех, и ему очень не понравилось, что Кабанов построил рядом с ним шиномонтажную точку. И, конечно, Санек Белогорячкин. У того на краю города была мастерская по электрике. А Кабанов возьми и поставь рядом с ним подвижную лабораторию с компьютерной диагностикой инжекторов. И накрылся Санькин бизнес. Тоже обиделся человек, запросто мог подложить Кабанову бомбу.

У Кабанова сменилось настроение. Теперь он жаждал не столько плотских и душевных удовольствий, сколько мести. За все ответят, гиены! За его унижения, лишения и загубленные месяцы жизни!

Вибрируя от холода, словно контрабасная струна, Кабанов продолжил свой путь. Он уже устал махать рукой, призывая водителей остановиться, скукожился весь, как ежик во время зимней спячки, и напористо двигался в сторону города. Незаметно он вошел в город, словно надел его на себя вместе с домами и улицами, и завладели им восторженные чувства от лицезрения прохожих. «Какие в нашем городе красивые люди! – думал Кабанов, принюхиваясь к чудесным запахам, которые шлейфом тянулись за каждой женщиной. – Какие они все холеные, аккуратненькие, словно нарисованные!»

Он не замечал, что ему уступают дорогу, что на него стараются не смотреть, а если смотрят, то как-то странно.

– Братан! – радостно крикнул Кабанов, заглядывая в окошко свободного такси. – До Пермской подкинь!

Таксист оказался ненормальным. Ничего не ответив, он стал крутить ручку стеклоподъемника, а потом еще и дверь изнутри заблокировал. Кабанов стучал в стекло костяшками пальцев, но таксист сначала делал вид, что не видит Кабанова, а потом стал махать рукой и ругаться:

– Пошел вон, скотина! И машину не лапай!

«Совсем таксисты обнаглели!» – думал Кабанов.

Он добрел до остановки автобуса. Большая, похожая на мешок с картошкой кондукторша встала в дверях, не позволяя Кабанову зайти в автобус.

– До Пермской идет? – спросил Кабанов, открыто выказывая свои естественные пассажирские намерения, но кондукторша все равно не впустила его да еще начала лягаться валенками.

– Ага! Идет! – басом орала она, глядя на Кабанова с лютой ненавистью. – Да не про твою честь!

Кабанов не мог ждать другого автобуса и, дабы сократить расстояние до дома, вприпрыжку побежал через дворы. Холод уже добрался до его костей, напрочь выстудил желудок и кишки, и теперь дрожь как бы выходила из сердцевины кабановского тела. Распугав стаю дворняг, Кабанов пробежал мимо мусорных баков, но вдруг дал задний ход. В одном из баков, заполненном доверху разными пакетами, унитазными досками, тряпками, битым стеклом с потеками холодных макарон, носками, дверцами от холодильника и прочими полезными вещами, Кабанов увидел весьма приличную и почти новую телогрейку. Один ее рукав был сплющен и намертво склеен смолой, зато все остальное было в порядке. Кабанов воровато выудил телогрейку из бака, кинул ее на снег, оторвал непроходимый рукав и надел обновку. Голую руку он сунул за пазуху, как делал исторический революционер Керенский, поднял воротник, спрятал под него сбившиеся в колтуны волосы и только тогда почувствовал живительное тепло. «Такие хорошие вещи выкидывают!» – подумал он с легким возмущением.

У лотка, торгующего шаурмой, Кабанов остановился. Его натренированный цепкий взгляд приметил лежащую на прилавке недоеденную половинку скрученного блинчика. Если не считать рыжей псины, жадно втягивающей носом запах жареного мяса, то претендентов на лакомство не было. «Бестолочи!» – подумал Кабанов минуту спустя, заталкивая блинчик в рот. От удовольствия он тихо стонал. В блинчике оказалась безумно вкусная начинка. Облизывая пальцы, выпачканные в соусе, Кабанов последовал дальше. «Вот это жизнь! – восхищался Кабанов. – Столько всего!» Блинчик размякал в его желудке и не спеша переваривался. Кабанов громко рыгнул и не заметил, как от него испуганно шарахнулась какая-то тетка.

В следующем дворе он нашел несколько фаланг от металлического часового браслета и на всякий случай сунул их в карман. Мусорные баки здесь тоже были переполнены, и Кабанов с трудом удержался от соблазна порыться в них. «Интересно, что там?» – подумал он и стал фантазировать: может, там лежит ватный матрац? Или ботинки? Ботинки наверняка… или битое зеркало – если найти резак по стеклу, нарезать осколки зеркала ровными квадратиками, а потом приклеить их к фанере, тогда можно будет любоваться своим фейсом в натуральную, так сказать, величину.

Но не стоит отвлекаться по мелочам! До улицы Пермской осталось совсем немного. И Кабанов забежит в свой подъезд, взлетит на третий этаж, позвонит в квартиру, дверь которой выполнена из красного дерева с титановой сердцевиной. И откроет Ольга – теплая, сонная, красивая… Тут Кабанов постучал себя по голове, словно по колесу автомобиля, не желающего заводиться, – думая о жене, он почему-то представил себе Зойку Помойку. Наваждение какое-то! Беда в том, что Кабанов никак не мог вспомнить лица жены. Она у него была стандартно-красивая, как две капли воды похожая на девушек с обложек глянцевых журналов: тонкие бровки, нарисованные губки, гладкие, как бильярдные шары, щечки, компьютерные зубки и т.д. Кабанов выбрал ее на городском конкурсе красоты. Победительницу конкурса взял в жены губернатор. Девица, отхватившая второе место, уехала работать в Германию в модельное агентство, и Кабанов потом часто видел ее в порнофильмах. Бронзовую призершу зарезала местная братва. А вот красавицу, занявшую четвертое место, отхватил Кабанов. В то время он только-только унаследовал от отца всю сеть ремонтных мастерских и был весьма богат…

Так вот, сонная Оленька кинется ему на шею, зальет его горячими слезами: «Милый мой, любимый! Где ты был?! Я тебя так ждала!» И покроет его лицо страстными поцелуями, и обовьет его шею нежными руками… Кабанов покрутил шеей, поскреб ее ногтями. Только он представил, как Ольга обнимает его, так сразу стало колко, будто к шее приложили горчичники из наждачной бумаги. Это мерзкая ассоциация – у Зойки Помойки руки всегда были в песке, и теперь Кабанову казалось, что у всех женщин руки в песке… Только бы Зойка не ушла… тьфу!!! Какая еще Зойка?!! Олюшка! Олюшка! Олюшка! Только бы она не ушла из дома. У нее такой напряженный график! С утра занятия в фитнес-центре, затем солярий, сауна, парикмахерская, маникюр, педикюр, затем кастинг для рекламного ролика, оздоровительные процедуры, очистка кишечника, печени и крови по Мойдодырову, стоматолог, встреча с продюсерами, фотопробы, пирсинг, эпиляция лишней курчавости и так до самого вечера.

А вот и его улица. Кабанов перешел на шаг. Он уже не мог бежать, сил не осталось. Правда, согрелся так, что вспотела голова, и Кабанов чувствовал, как разбухают между волос тяжелые липкие капельки, нежно щекочут кожу, словно некая забавная живность. Кабанов шел к своему подъезду медленно, будто нес полный таз воды и боялся расплескать. Необычайное волнение охватило его. Кабанову хотелось плакать, но все слезы вышли с потом. Прежде чем подойти к двери подъезда, он взглянул на окна. Шторы задернуты. Может, Зоя еще спит? (Кабанов снова мысленно назвал жену Зоей, но не заметил этого).

– Здравствуйте! Я вернулся! – надломленным от волнения голосом сказал Кабанов, склонившись над маленьким окошком консьержки.

Крашеная блондинка с короткой, как у тифозницы, стрижкой мельком взглянула на него, не поворачивая головы, и тотчас снова уставилась в телевизор.

– Это я! – заверил Кабанов, снова постучав в окошко. – Вы меня не узнаете? Кабанов, из шестой квартиры!

– Иди отсюда, пока милицию не вызвала! – вдруг рявкнула консьержка.

«Совсем обнаглела!» – подумал Кабанов, но дразнить консьержку не стал и принялся набирать на домофоне код квартиры. В это же время дверь открылась, и соседская девочка Арина вывела своего перекормленного спаниеля на улицу.

– Здравствуй! – радостно воскликнул Кабанов, но Арина ничего не сказала и принялась оттаскивать за ошейник внезапно рассвирепевшего пса. Тот рычал, лаял и норовил укусить Кабанова за ногу.

– Фу! Гадость! Фу! – кричала Арина.

Воспользовавшись ситуацией, Кабанов прошмыгнул через открытую дверь в подъезд. Бдительная консьержка завыла дурным голосом. Она с грохотом отодвинула стул, вскочила на ноги и принялась колотить кулаком по фанерной стенке дежурного помещения.

– Выйди из подъезда!! Пошел вон, я сказала!! Марш на улицу!!

Но Кабанов уже бежал по ступеням вверх. До родных пенатов оставалось чуть-чуть, и только здесь, на лестнице, заставленной горшками с цветами, пахнущими пряно и сочно, он понял, что его силы и нервы на нуле, что он как никогда нуждается в отдыхе. Тяжело налегая на перила, Кабанов добрался до своей двери. Успокаивая дыхание, постоял перед ней в позе вопросительного знака. Он смотрел на лощеное красное дерево с позолоченными деталями и не узнавал свою дверь. Какая роскошь! Какая невообразимая красота! Неужели эта дверь принадлежит ему, причем вместе с тем богатством, которое находится за ней? Он хотел прикоснуться к золотой ручке, похожей на застывшую каплю с тонкой талией, но побоялся, словно находился в музее и смотрел на экспонат, рядом с которым висело грозное предупреждение: «Руками не трогать!»

«Вот я и вернулся!» – подумал он и надавил на кнопку звонка. Через несколько томительных мгновений – еще раз. Не успела горечь обиды захлестнуть его душу, как за дверью щелкнул замок – это открылась первая, внутренняя дверь. Кабанов понял, что Ольга смотрит на него через «глазок», и попытался улыбнуться.

– Что вам надо? – услышал он глухой голос жены.

– Это я, Оля, – ответил Кабанов, ужасаясь тому, насколько жалобно и неуверенно он ответил.

Жена колебалась, но все-таки отперла вторую дверь и чуть приоткрыла ее. Кабанов увидел нечто милое, теплое, обернутое в красный халат и волнующе пахнущее сонной женщиной.

– Вам чего? – спросила она, нахмурив брови.

– Оля, это же я! – сиплым от волнения голосом сказал Кабанов.

К изумлению Кабанова, Оля вдруг выругалась матом, да так громко, что эхо разнесло по этажам ее последние слова:

– …кто такую харю впустил в подъезд?! Вон отсюда, пока я охрану не вызвала!!

– Оля… Олюшка… Ты что?! – опешил Кабанов, хватаясь за ручку двери. – Мужа не узнаешь?

– Какого еще мужа?! Нет у меня никакого мужа!!

Тут Кабанов усомнился, а Ольга ли это, и в свою ли он квартиру позвонил? Глянул на латунную шестерку, врезанную в красное дерево, потом на тонкие брови жены, на ее точеный носик, пухлые губки. Нет, не ошибся, ни квартирой, ни женой.

– Ты глаза разуй-то, – посоветовал он. – Это же я, Артем Кабанов! Я взорвался вместе со своим «мерсом», а потом меня в подвал посадили! И вот только сегодня я оттуда сбежал! Я ванну хочу принять, побриться, пожрать…

В глазах Ольги мелькнул испуг. Теперь она пристально вглядывалась в лицо Кабанова.

– Не может быть, – прошептала она.

– Может, лапочка, может! – заверил Кабанов и уже был готов заключить супругу в объятия, как она поморщилась, чуть подалась назад и отрицательно покачала головой.

– Нет, мой муж похоронен на Литейном кладбище, участок двести пятьдесят. Я тебя не знаю! Немедленно уходи, пока я не вызвала охрану!

Она попыталась захлопнуть дверь, но Кабанов успел подставить ногу.

– Ты что, глупая баба, ополоумела?! – взревел он. – Кого ты могла похоронить, если вот он я! Вот, вот! Вот мои руки, моя голова, мой нос. Я не погиб! Я выжил! А моего пассажира разнесло в клочья. Наверное, его приняли за меня!

– Ты говоришь страшные вещи! – прошептала Ольга, изо всех сил пытаясь закрыть дверь. – Я тебе не верю. Самозванец!

– Да я просто похудел и оброс! Да ты посмотри на мои глаза! На нос! На зубы! Разве это не я?

– Нет!! Убери ногу!! От тебя смердит!!

– Это не от меня, а от телогрейки!! Я ее в мусорном баке нашел!!

– О господи!! Помогите мне кто-нибудь!!

– Не сходи с ума, Олюшка! Хочешь, я скажу тебе то, что мог знать только твой муж? Про родинку, которая там… сама знаешь где. Или про твое любимое блюдо?

– Какое блюдо?

– Жареная курица!

– Вранье! Терпеть не могу жареную курицу!

– Как не можешь? Ты же любила ее!

– Ничего я не любила! Ногу убери!

– Ну, хочешь, я скажу, какие у тебя платья в шкафу? Какое белье ты носишь?

– Мое белье видела вся страна, потому что я фотографируюсь на обложки журналов!! Ногу, я сказала!!

Тут Ольга замахнулась и врезала Кабанову по голове рожком для обуви. Ему не было больно из-за густой шапки волос, но все же он опешил от такой откровенной агрессии и отшатнулся назад. Ольга не преминула захлопнуть дверь.

– Имей в виду! – продудела она в замочную скважину. – Если ты сейчас же не уйдешь, я вызову охрану! – И гадливо добавила: – Жулик!

12

Все произошедшее никак не укладывалось в голове Кабанова. Он пялился дикими глазами на неприступную дверь, и его расщепляло двойственное чувство. С одной стороны, в нем бурлило острое желание искрошить дверь в щепки и силой взять то, что ему законно принадлежало. А с другой – его давили страх и раболепие перед дорогой дверью, роскошной женщиной и ее угрозой вызвать охрану.

Страх оказался сильнее, и Кабанов торопливо потрусил вниз. Благоухающая лестница уже не казалась ему родной, и подъезд не вызывал сладостные ассоциации, а консьержка вообще представилась разъяренным чудищем, вывалившимся из фильма ужасов. «Надо же! – думал он, выбежав на улицу. – Она похоронила своего мужа! А я в таком случае кто? Может, Ольга имела в виду какого-то другого мужа, которого я никогда не знал?»

Этот вопрос надо было решить немедленно, ибо на нем, как мясо на шампуре, висели все блага, которыми Кабанов имел полное право пользоваться. Отбежав от подъезда на безопасное расстояние, Кабанов затаился за мусорными баками. Оттуда он внимательно рассмотрел дом, который принял за свой. Сомнения его рассеялись, ошибка была исключена. Именно в этом доме пять лет назад, на третьем этаже первого подъезда, Кабанов купил пятикомнатную квартиру.

В мусорном баке копались два гражданина, лица которых показались Кабанову необыкновенно знакомыми. Он хотел было поговорить с ними и расспросить, где они могли встречаться, но тут понял, что граждане как родные братья похожи на Бывшего, экс-Командора, а также на Толстуху, Полудевочку-Полустарушку и Зойку. Кабанов даже улыбнулся от такого удивительного сходства. Но эта улыбка «братьям» не понравилась.

– Дуй отсюда! – шамкая голыми деснами, просипел один из них. – Оба ящика наши!

– Ага, ваши! – возмутился Кабанов. – Эти баки стоят рядом с моим домом, а потому все, что в них, тоже мое!

Он мог бы пойти на принцип, набить наглецам рожи и отстоять то, что по праву принадлежало ему, но Кабанов спешил разобраться с живыми и мертвыми мужьями Ольги. Литейное кладбище, которое считалось в городе самым престижным, находилось недалеко, и это обстоятельство избавляло Кабанова от необходимости штурмовать автобус. Чугунные ворота главного входа, украшенные коваными амурчиками, были распахнуты, из глубины тоскливой рощи доносилось карканье ворон и хриплые звуки духового оркестра. Едва Кабанов зашел на территорию кладбища, как из маленького кирпичного домика, похожего на часовню, вышел бритый наголо мужчина с глубоко посаженными, как у совы, глазами.

– Далеко собрался? – спросил он Кабанова.

– Могилку надо проведать, – ответил Кабанов не совсем уверенно, потому как не был готов давать кому-либо пояснения относительно своих намерений.

– Какую еще могилку? – скривив губы, уточнил мужчина.

– На двести пятидесятом участке… – со странным желанием представиться по полной форме ответил Кабанов. – Я родственник…

– Я так и понял, что родственник, – ответил мужчина, сплюнул под ноги и посмотрел на мрачный строй деревьев, над которыми кружили и вопили вороны. – Но там уже давно нет ничего.

– В каком смысле? – пробормотал Кабанов. – Перезахоронили, что ли?

Мужчина искоса взглянул на Кабанова, затем вынул из кармана спичку и стал ковыряться в зубах.

– Дурной или прикидываешься? – спросил он. – Я говорю, что сейчас нет ничего на могилах. Ни водки, ни хлеба. Разве что там… – И он кивнул в ту сторону, откуда доносилась траурная музыка. – Позже приходи, когда закопают и помянут. Наверняка много чего останется. Заодно снег на дорожках почистишь.

– Вы меня не поняли, – прикладывая оголенную руку к груди, начал объяснять Кабанов. – Мне не нужна другая могила. Мне нужен двести пятидесятый участок.

Мужчина испепеляюще взглянул на Кабанова, кинул обгрызенную спичку под ноги и процедил:

– Добро, топай. Но если что с могилой сделаешь, то отсюда уже никогда не выйдешь. Врубился?

Кабанову было страшно. Он готовился к потрясению и, пока шел по пробитой в снегу тропе, представлял себе всякую ужасную белиберду: то себя мертвого, со скрещенными на груди руками, то открытый склеп, откуда доносится зовущий его голос, то поднимающийся из-под земли гроб, похожий на люльку с песком. Но реальность оказалась совсем не страшной, а даже забавной. Кабанов издали увидел высеченный из красного гранита бюст и сразу узнал себя. Красный камень будто фонтанировал из-под земли, и там, где должен быть пенный гребень, вырывался на волю Артем Кабанов, могучий, непокоренный, гордый и красивый до слез. Памятник потряс Кабанова. Он несмело приблизился к нему, преисполненный глубочайшего уважения к усопшему, несколько раз прочитал высеченную в граните надпись: «Кабанов Артем Анатольевич, 3.05.71 – 7.09.04. Спи и не восставай от плача моей скорби!» Его впечатлили эти душераздирающие слова: «от плача моей скорби». «Сильно сказано! – подумал Кабанов, обходя памятник со всех сторон. – Интересно, Ольга сама это придумала или выбрала из списка готовых надписей в похоронной конторе?»

Он все никак не мог оторвать взгляда от могучей фигуры, высеченной из камня. Атлетическое телосложение гранитного Кабанова было, безусловно, гиперболизированным воображением скульптора, тем не менее Кабанов легко уверовал, что он и в самом деле такой – романтический титан с квадратно-волевой челюстью и безукоризненными чертами лица, рвущийся куда-то в небо. Против своей воли Кабанов пустил слезу и, размазывая ее по лицу, пожалел о том, что пришел сюда без цветочков. Некоторое время Кабанов думал о себе в третьем лице: вот, мол, какой хороший был человек, и как его жаль, и как рано он погиб. Потом совершенно безболезненно третье лицо трансформировалось в первое, и Кабанов с веселым оптимизмом сказал сам себе: «Получается, дружище, что Олюшка тебя похоронила! Вот хохма-то какая! Мне при жизни памятник поставили! Да с таким памятником я просто обязан жить долго и счастливо!»

С души Кабанова свалилось тяжкое бремя сомнений и мучений. Это естественно, что Ольга его не узнала. Ведь она уверена, что ее муж погиб, и потому она отказывается узнавать в нем Кабанова. Он вприпрыжку побежал по дорожке, ласково укоряя себя за то, что приперся домой в таком непрезентабельном виде. Конечно, надо было загодя сходить в парикмахерскую да снять с себя телогрейку, прежде чем звонить в дверь.

Кабанов был готов немедленно посетить ближайший салон красоты, но неожиданно всплыла одна пустяковая проблема: у него не было ни копейки денег. «Поеду-ка я к себе в офис! – подумал Кабанов. – В моем сейфе две или три тысячи баксов завалялись!» Он сел в автобус, но кондукторша высадила его на следующей остановке. Кабанов дождался другого автобуса, и таким же образом проехал на нем еще одну остановку. Так, хоть медленно, но уверенно, Кабанов двигался к офису своей фирмы «Автошик», расположенному в двух классах бывшего профтехучилища. По пути он собирал пустые пивные бутылки, которых было полно вокруг остановок, – не пропадать же добру! В ста шагах от офиса он увидел приемный пункт стеклотары, где обменял все собранное стекло на шестнадцать рублей восемьдесят копеек. В пятидесяти шагах от офиса Кабанов купил в ларьке половинку черного хлеба и мороженое «Метелица» в шоколадной глазури.

«Здесь не жизнь, а малина! – думал Кабанов, старательно облизывая шоколадную помадку. – Молочные реки и кисельные берега!»

Вахтерша, сидящая в холле профтехучилища, на этажи его не пропустила, к чему, впрочем, Кабанов был готов. Он попросил ее позвонить в «Автошик» и вызвать на проходную Гришу Варыкина. Гриша был его заместителем, надежным помощником и просто другом. Когда отца Кабанова застрелили, Гриша взял на себя все организационные вопросы. Он бегал по нотариальным конторам, юридическим консультациям, кабинетам городской администрации, утрясая проблемы с передачей фирмы по наследству. Кипу документов, удостоверяющих права на собственность, Гриша Варыкин преподнес Кабанову на серебряном подносе под бурные овации худосочных сотрудниц. Собственно, Варыкин и управлял «Автошиком«, а Кабанов только ставил подписи в документах и считал прибыль. С Варыкиным у Кабанова было связано много приятных воспоминаний. Как они гуляли! Город дрожал! Уж кто-кто, а Гришка Варыкин узнает Кабанова, будь тот хоть с бородой, хоть с длинными волосами, хоть в телогрейке, хоть голым!

– А как вас представить? – спросила вахтерша, подозрительно глядя на брюки Кабанова, похожие на маскировочный халат для лунной поверхности.

– Артем Кабанов!

Гриша спустился вниз на удивление быстро. Он был, как всегда, безупречен: костюм-тройка, белая рубашка и ярко-синий, в ромбиках, галстук. От него невероятно вкусно пахло коньячком, дорогими сигаретами и элитной туалетной водой. Кабанов развел руки в стороны, готовясь заключить верного друга в объятия. «Надо повысить ему оклад! – тотчас решил Кабанов. – Такой сотрудник у меня! Просто клад!»

Но Гриша никакой радости от встречи с Кабановым не выказал. Он остановился посреди вестибюля, в каких-нибудь трех шагах от Кабанова, и огляделся вокруг. Не узнал! Неужели Кабанов так изменился? Скорее бы в парикмахерскую! Скорее бы в ванну! И надеть такой же изящно-строгий костюм с жилеткой. И непременно белую рубашку! Отныне Кабанов будет носить исключительно белые рубашки. А на лето купит себе белый костюм с белой широкополой шляпой!

– Гриша! – ласково позвал Кабанов. – Гришуня!

Варыкин обернулся, отчужденно взглянул на Кабанова, шагнул к нему, звонко цокая по кафельному полу литыми каблуками.

– Это кто тут у нас Артем Кабанов? – со скрытой угрозой спросил он. – Ты, что ли, мужик?

Кабанову показалось, что Варыкин узнал его, но прикидывается, чтобы приперчить их встречу грубоватым мужским розыгрышем.

– Я воскрес, – ответил Кабанов, закатывая глаза под потолок, – и пришел сюда вершить свой страшный суд!

Он хотел еще добавить про необходимость глубокого покаяния всех сотрудников «Автошика», но сделать это не смог по той причине, что крепкий кулак Гриши Варыкина глубоко въехал Кабанову в солнечное сплетение.

Кабанов задохнулся, побледнел и, взявшись за живот, согнулся пополам. Гриша воспользовался этим, схватил Кабанова за воротник телогрейки и поволок его к выходу.

– Правильно, правильно! – кричала вахтерша. – А то ходят тут бомжи всякие!

Распахнув стеклянную дверь, Гриша повернул Кабанова лицом к городу и мощным пинком в зад послал его в серую зимнюю мглу, словно шар для боулинга.

– За такие слова тебя вообще убить надо! – сказал Гриша вслед.

Пришел в себя Кабанов в сугробе. «Не узнал», – печально подумал он.

Его положение слегка усложнилось. В «Автошике», как и в родном доме, его не узнали. Нужно было срочно приводить себя в порядок. Но как это сделать без денег? Ко всему прочему короткий зимний день подошел к концу, и с каждой минутой темнело. На обледенелой лавке в сквере Кабанов съел хлеб, бросил крошки птицам и посмотрел по сторонам в поисках мусорных баков, где можно было бы еще чем-нибудь разжиться.

У пластикового контейнера с надписью «Пищевые отходы» толпились птицы, собаки и люди, шел активный разбор конечного продукта из кафе «Ивушка». Две попытки пробиться к контейнеру не увенчались успехом – Кабанова оттесняли более наглые и нахрапистые завсегдатаи этого места. Тогда Кабанов пошел на хитрость, подобрал валяющееся неподалеку смятое ведро, с ходу врезался в толпу и властно крикнул:

– Ну-ка, расступись! Дайте добро выкинуть!

Первыми отреагировали вороны и дружно взлетели в небо, а уж потом от кормушки оторвались люди. Кабанов кинул ведро в бак, будто для этого сюда и пришел, и закрепился на захваченной позиции.

Здесь было много недоеденной пиццы с грибами и ветчиной, а также плотные комочки вареного теста от хинкалей и похожие на лисьи ушки уголки от чебуреков. Кабанов набрал трофеев, выложил их кругом на пластиковую тарелочку да еще приправил кисло-сладким соусом, который вытряхнул из полупустой бутылочки.

Свежеобритый наголо мужик предложил Кабанову полстакана портвейна «Теплая ночь». Они сели на техническом крыльце подстанции, где вдумчиво и спокойно поужинали.

– Тысячу лет пиццу не ел, – признался Кабанов, тщательно обмакивая в соусе серповидный краешек от пиццы.

– А чего так? – без любопытства спросил лысый, низко согнувшись над газетой с едой. – На зоне был?

– Хуже. В подвале сидел.

Лысый с пониманием вздохнул и разлил остатки портвейна по пластиковым стаканчикам. Этот товарищ оказался человеком опытным, с большим стажем бомжевания и без колебаний повел Кабанова на ночлег в социальный приют.

– В городе их три, – по дороге пояснял он. – Но в четные дни лучше ходить в приют от Литейного районного собеса. Там дежурит хорошая бригада: и кормежка лучше, и кое-чего из вещичек перепадет, а иногда даже сто грамм водочки обломиться может.

– А постричься там можно? – спросил Кабанов.

– И постричься, и помыться, – заверил лысый и погладил себя по голове. – Правда, прически там делают только такие.

С того момента, как Кабанов выбрался на свободу, он успел испытать несколько поистине счастливых моментов. Ночлег в приюте был в их числе. Несмотря на то что это было полуподвальное помещение, с голыми стенами, выкрашенными в трупно-зеленый цвет, приют показался Кабанову пятизвездочным отелем. Там было тепло, это раз. Там было чисто, пахло хлорочкой, это два. Там было уютно и светло, это три. И – не соврал лысый! – там был замечательный персонал. Сначала Кабанова отвели в небольшой предбанник, сплошь обшитый белоснежной кафельной плиткой, где ему велели раздеться донага. Кабанов уже забыл, когда в последний раз снимал с себя одежду, и испытал некоторый стыд, но пожилая женщина в белом халате, резиновых перчатках и с респиратором на лице предусмотрительно отвернулась.

– Вещи сложи в пакет, – сказала она, не оборачиваясь.

Кабанов торопливо разделся, затолкал всю одежду в черный полиэтиленовый мешок и вдруг обратил внимание на свое тело. Оно оказалось удивительно худым и белым. Белым, как снег! Вот только руки и ноги были черно-коричневыми и напоминали протезы, сделанные из глины.

Из предбанника Кабанов перешел в душевую. У него дрожали руки от волнения и на глаза наворачивались слезы счастья. Он взял кусок хозяйственного мыла, встал под лейкой и пустил на голову горячую струю. Он перевел на себя весь кусок мыла, сходил еще за одним и тот тоже измылил весь. Потом сел под струей на пол, прямо на сточное отверстие, где мутная мыльная вода закручивалась в спираль, и сидел так до тех пор, пока не отключили воду.

Из душевой он прошел в следующее помещение, в котором стоял острый запах стирального порошка. На большом столе, сколоченном из досок, лежала груда одежды. Кабанов порылся и вскоре нашел вполне приличные джинсы с небольшими дырками на коленях и заштопанную в нескольких местах синюю кофту.

Одетый, распаренный, разомлевший, он пошел далее, изучая и восхищаясь этим разумно организованным миром добра, чистоты и тепла. В следующей комнате его посадили на табуретку, повязали на шее простыню и электрической машинкой очистили голову от мерзкой, спутавшейся растительности. От всех этих процедур в теле появилась такая вертолетная тяга вверх, что Кабанов на всякий случай прижался к стене.

– Тебе плохо? – спросила его санитарка.

– Мне хорошо, – ответил Кабанов.

Далее он прошел в столовую, где на фарфоровых тарелках с игривой надписью «Общепит» подали овсяную кашу с подливкой, хлеб и сладкий чай. Кабанов быстро управился со своей порцией, а потом вызвался в посудомойщики и целый час вместе с тарелками отмывал и согревал свои руки под струей горячей воды. Из столовой в составе безмолвной, шаркающей ногами толпы остриженных и накормленных людей он прошел в очередное помещение (Кабанов со счета сбился, из скольких комнат состоял этот длинный и благодатный конвейер). Это была спальня со стройными двухъярусными рядами манящих коек. Между ними вклинились тумбочки, на которых лежали потрепанные книжки и шахматные доски.

«Как здорово все у них устроено! – думал Кабанов. – Не пройдя санитарную обработку, не попадешь в спальное помещение. Здесь – вершина, апофеоз пути от грязи к чистоте!»

Он сыграл в шашки с мужиком, который привел его сюда, затем почитал старые газеты, из которых узнал много нового – и про Ирак, и про выборы на Украине, и про американского президента, удивлялся, качал головой, цокал языком. За полчаса до отбоя Кабанов добровольно напросился в уборщики и с удовольствием вымыл в спальне пол теплой водой.

«Вот совершенная организация! – с восторгом думал он, ползая под койками с тряпкой в руках. – Почему бы и в нашем подземелье не сделать так же? Прежде чем идти в спальню, будь добр – помойся. А в спальне поставить столы с шашками и подшивками газет. И назначать дежурных, которые будут следить за порядком и чистотой. А под столовую отрыть отдельное помещение с варочным отделением, посудомоечной и раздаточным окном…»

Его так увлекли мысли об усовершенствовании подземелья, что он и не заметил, как перемыл всю спальню. Наблюдавший за ним санитар одобрительно похлопал его по плечу и с неким затаенным смыслом сказал:

– Приходи в мою смену. Не обижу…

И подмигнул. А фантазия понесла Кабанова в далекий и несовершенный подземный мир. Лежа на необыкновенно мягкой койке и глядя в темный потолок, он мечтал, как проведет в подземелье свет, установит обогреватели, вентиляторы, лифты, которые будут поднимать и опускать груз на различные ярусы; и там появятся кинотеатры, спортивные залы, бассейны с солярием, библиотеки и даже театр. Кабанову вдруг нестерпимо захотелось самому написать пьесу о борьбе за должность Командора и поставить спектакль, в котором примут участие обитатели подземелья… И только когда рядом кто-то зашелся в туберкулезном кашле, Кабанов вырвался из плена сладостных грез и пристыдил себя: «С ума сошел? О чем я мечтаю? Да пропади он пропадом, этот подвал! Дивизия Дзержинского его с землей сровняет и поставит камень с надписью: «Здесь мучились в неволе рабы XXI века!»

13

Кабанова разбудили раньше остальных обитателей приюта и велели идти в столовую на раздачу. Кабанов хоть и не выспался, но все же за общественное поручение взялся с удовольствием. В то время как он расставлял на столах тарелки с пшенной кашей, стаканы с чаем и раскладывал хлеб, в столовую в сопровождении начальника приюта зашел милиционер. Стуча заснеженными ботинками по полу, отряхивая от снега шапку, он громко говорил, что здесь, как всегда, воняет, и пол скользкий, и ни к черту поставлен контроль за посетителями.

– Филиппов! – гремел милиционер, излучая вокруг себя уличный холод и свежесть. – Как я учил тебя вести журнал регистрации?

Начальник приюта, с бледным и рыхлым, как отварные свиные ножки, лицом, вздыхал, разводил руками и сетовал на скромные бюджетные вливания. Милиционер его объяснения не принимал и шлепал большой, как теннисная ракетка, ладонью по учетному журналу.

– Возьмем только вчерашний приход! Глянь сюда, Филиппов! – Милиционер стал тыкать пальцем в неряшливо написанные слова, похожие на заграждение из колючей проволоки. – Это что такое? Бердуплыев Хамадрил Приогрович…

– Но он так представился, – начал оправдываться начальник приюта. – А паспорта у него нет, говорит, украли.

– Да и без паспорта понятно, что фамилия придуманная. Где ты видел, чтоб такие фамилии были? Пердублы… тьфу! Язык поломаешь! А это вот что – Хатакура. Японцы у тебя ночуют?

– Бог с вами, Михал Сергеевич! Японцев у нас отродясь не было.

– А фамилия-то японская! Ты мне хоть одного узкоглазого покажи! Или вот – Кабанов Артем Анатольевич (услышав свою фамилию, Кабанов вздрогнул, поставил тарелку на стол и невольно, бочком-бочком, стал продвигаться к выходу). Почему я должен выяснять, реальная это фамилия или придуманная?

– Я сделаю запрос, – пожал плечами начальник.

– Да я без тебя уже сделал! И выяснил, что гражданин Кабанов Артем Анатольевич погиб минувшей осенью и похоронен на Литейном кладбище. А у тебя, значит, кто-то ночует под его фамилией. И не исключено, что это преступник, скрывающийся от правосудия. Давай, Филиппов, объявляй подъем и строй здесь всех в одну шеренгу!

Кабанов незаметно вывалился из столовой и на несгибающихся ногах пошел к выходу. Дежурный санитар, который хвалил Кабанова за усердие, ничего не заподозрил и приветственно махнул рукой.

– Пошел уже? Ну, будь здоров, до завтра!

На улице лютовала метель, ветер раскачивал фонари и срывал снежную фату с сугробов. Глубоко страдая от холода, Кабанов бежал к себе домой. Если кофточка еще кое-как согревала тело, то вот лысую голову мороз кусал нещадно. «Ничего, немного потерпеть осталось!» – успокаивал себя Кабанов, не сомневаясь, что теперь-то Ольга его узнает. Он не сомневался потому, что просто не имел права сомневаться. Рассчитывать на ночлег в приютах Кабанов больше не мог. Там его в любом случае примут за самозванца, назовись он своим именем или вымышленным. И, без сомнения, зафутболят в отделение милиции. А там, чем черт не шутит, могут пришить убийство самого себя. В милицию Кабанову все же придется прийти, но сделает это он по своей воле… Нет, даже не в милицию, а в прокуратуру, причем вместе с женой и Гришей Варыкиным, которые подтвердят, что он и есть тот самый Кабанов Артем Анатольевич. А сейчас всего-то нужно, чтобы его признала собственная жена.

Мороз оказался настоящим садистом. Кабанов, должно быть, посинел от холода. Его руки и ноги потеряли чувствительность, лицо окаменело, а кофточка, нашпигованная снежинками, превратилась в ледяной панцирь. Кабанов забегал в молочные и хлебные магазинчики, которые уже открылись, становился в очередь и, медленно продвигаясь к прилавку, немного отогревался. Когда продавщица спрашивала, что ему нужно, Кабанов делал вид, что ошибся магазином, что ему нужен пуховик и ватные штаны, и выбегал на улицу. Но так повезло ему всего дважды, а в остальных случаях продавщицы, едва завидев его в дверях, начинали громко кричать, издавая звук, похожий на паровозный гудок, и Кабанов, подобно забитой дворняге, пулей вылетал наружу. Несколько раз он отогревался в чужих подъездах, под лестницами, где крепко пахло мочой, и этот запах вызывал в душе Кабанова какие-то смутные теплые ассоциации. Чтобы как-то отвлечься от парализующего холода, Кабанов стал размышлять над тем, какой механизм положен в основу теплорегуляции и вентиляции воздушных масс в подземелье. Ведь там, несмотря на свирепствующие наверху морозы, было тепло. После детального рассмотрения нескольких шатких версий Кабанов пришел к выводу, что подвал был вырыт между каких-то мощных коммуникационных магистралей, возможно, в непосредственной близости от канализационных труб. «Какое простое и гениальное решение! – думал Кабанов, увязая в сугробе, из которого торчали худые, осыпавшиеся елки с остатками мишуры и серпантина на ветках. – Канализационные трубы обогревают подземные помещения! Тепло, выработанное человеческим организмом, возвращается к человеку и обогревает его жилище! Получается своеобразный круговорот тепла в природе!»

Инженерная мысль понесла Кабанова в мир высоких технологий, и он придумал просверлить в канализационной трубе несколько небольших отверстий, вставить туда конусовидные приспособления, обнести каждое такое приспособление кабинкой, в результате чего получится прекрасная уборная, гигиеничная и удобная. Кабанов уже вплотную приблизился к изобретению кроватей, подогревающихся за счет канализационной трубы, но это ноу-хау не удалось обстряпать окончательно, потому как он уже подошел к своему дому.

На сей раз Кабанов не стал дразнить своим видом консьержку. Затаившись под дверью в подъезде, он выждал, когда соседская девочка Ариша выведет своего перекормленного спаниеля на прогулку, и незаметно прошмыгнул внутрь дома. «Зоюшка, Зоюшка…» – бормотал он, с трудом сдерживая прыгающую челюсть и, рассеивая вокруг себя морозный пар, поднимался по лестнице на третий этаж. (Опять назвал жену Зоей и опять же не заметил этого!)

Второе свидание с женой получилось намного более коротким.

– Это снова ты? – змеиным шепотом произнесла Олюшка, запахивая на груди смягченный ленором махровый халат. – Никак не уймешься? Ну, хорошо…

Что означает это «хорошо», Кабанов понял мгновением позже. Олюшка захлопнула перед его носом дверь, а вслед за этим Кабанов услышал ее голос:

– Алло! Милиция?.. Вот уже второй день меня преследует маньяк!

Когда-то давно, в далеком детстве, у Кабанова было развлечение: он звонил в чью-нибудь квартиру, а потом быстро сбегал вниз. Сейчас он несся по ступенькам значительно быстрее, чем в детстве, уподобляясь горному барану, спугнутому сорвавшейся лавиной. «Будь проклята эта лысина!! – панически думал Кабанов, выбегая на мороз. – Олюшка не узнает меня потому, что я лысый!»

Если вся проблема была только в прическе (Кабанову очень хотелось в это верить!), то разрешиться она могла не раньше, чем через месяц-полтора, когда длина волос достигнет прежних, привычных показателей. Но ждать полтора месяца!!! Будь у Кабанова хоть какие-то волосы на голове, они непременно встали бы дыбом от столь ужасающей перспективы. Дрожа от холода, он пробрался на детскую площадку и залез в избушку на курьих ножках. Здесь было не менее холодно, но хотя бы не сыпал на голову колючий снег. «Может, Варыкин меня узнает?» – думал Кабанов, дуя на закоченевшие ладони, но выяснять этот вопрос путем прямого эксперимента на самом себе ему не хотелось. Память еще хранила крепкий варыкинский кулак и обжигающую кишки боль… Как холодно! Как одиноко! От дрожи, которая сотрясала истощенное тело Кабанова, резонировала избушка. Кабанов мысленно перечислял своих сотрудников, соседей, просто знакомых, по известным причинам исключив Варыкина. Список получился внушительным, но, как ни странно, ни у кого из них Кабанов не мог попросить приюта. Сотрудники его ненавидели за скупость и унижения. С соседями он вел себя высокомерно, называл их быдлом, а если давал взаймы, то под бешеные проценты, которые потом выуживал через суд. Друзей в нормальном смысле этого слова у Кабанова не было. Общение со знакомыми предпринимателями сводилось лишь к совместным походам в сауны и казино, где с пеной у рта они доказывали друг другу свою крутизну и превосходство. Даже к родному брату, который жил в деревне под Муромом, Кабанов не мог поехать. Отношения с братом сложились скверные, особенно после того, как жена Ольга не пустила его на порог квартиры: «Извини, Игорек, но принять тебя мы не можем». И братишка с чемоданами, набитыми гостинцами – салом и самогонкой, – поехал на вокзал.

Кабанов, вспомнив об этом, облизнулся и вздохнул. Он не мог понять, почему так поступил по отношению к брату. Тогда Ольга говорила, что брезгует впускать его в дом. А что такое брезговать? Кабанов уже забыл, когда в последний раз испытывал это чувство. Никакое это не чувство, а так, химера, предрассудок. Все люди одинаковые, а кажущаяся грязь – это тот самый прах земной, из которого бог слепил человека, он из нас исходит, следовательно, это наша природа, наша среда обитания. Все мы амебы и в одном бульоне плаваем…

Так, философствуя и примерзая остывшей задницей к заледенелой скамейке избушки, Кабанов пришел к неожиданному выводу, что поторопился с побегом из подземелья. Конечно же, бежать надо было весной, когда тепло. Сколько бы проблем сразу отпало! Кабанову не надо было бы думать о том, где согреться, где переночевать – под любым кустом в парке ложись и спи! А когда не думаешь о холоде, насколько легче восстановить себя в этом мире, занять свое законное место!

Когда кровь в венах и артериях стала замерзать, словно некачественный омыватель для стекол в патрубках автомобиля, Кабанов со скрипом встал и ледяной глыбой вывалился из избушки. С низкого неба нисходил тяжелый рассвет. Город дымил трубами ТЭЦ, автомобильными выхлопами и паром людских ртов. Город жил своими проблемами и запросто обходился без Кабанова. Кабанов вспоминал, как когда-то давно, в другой жизни, он рассекал по этим улицам на своем шикарном авто и его бесило, что ржавые, как прохудившиеся тазы, «Москвичи», «запоры», «Жигули» и прочая колесная рухлядь не уступают ему место, смеют ехать по той же полосе, по которой ехал он. Его раздражали пешеходы, норовящие перебежать дорогу перед его машиной. Он материл выбоины на дорогах, из-за которых возрастала нагрузка на нежные амортизаторы его «мерса»… Город служил ему, но служил плохо, что-то делал не так, в чем-то ошибался, где-то путался, хоть и старался в меру своих возможностей. А теперь город ослеп для Кабанова. Город не видел насквозь продрогшего, глубоко несчастного человечка, который пробирался сквозь сугробы из последних сил. Где мог, Кабанов грелся – в магазинах, в домо-управлениях, в поликлиниках, библиотеках. Но – странное дело! – чем больше Кабанов замерзал, чем более несчастным выглядел, тем с большей злобой его выставляли вон. И чего только не услышал Кабанов о себе: и что он сифилитик поганый, и что тварь обгаженная, и что урод заблеванный. А ведь неправда, неправда это все!

Мозги его окончательно промерзли, и Кабанов уже ни о чем другом не мог думать, как о тепле и еде. В темном подземном переходе он пытался пристроиться между попрошаек, но его оттуда прогнали. Тогда он встал подле пивного ларька и стал клянчить у подростков мелочь, но к Кабанову подвалил красномордый мужлан и потребовал двести рублей за право стоять здесь. Кабанов поковылял во дворы, к мусорным бакам, но оказалось, что все баки уже пусты, мусор вывезли. Положение становилось просто отчаянным. У него не было денег, у него не было имени, у него не было ничего, что бы подтверждало его право на достойную жизнь в этом мире. Кабанов распоряжался лишь изнуренным, замерзающим телом, которое раздражало обитателей города и вызывало у них чувство отвращения. «Что я сделал им плохого? – думал Кабанов, пролезая через крохотное окошко в подвал жилого дома. – Почему меня все ненавидят?»

В темноте подвала, пахнущей болотом и кошками, Кабанов нащупал пучок теплых труб, обернутых стекловатой, прижался к ним всем телом и медленно, по капельке, впитывал в себя скупое тепло. Кажется, он впал в забытье, а пришел в себя от чувствительного удара в лицо.

– Пошел на фиг отсюда! – услышал он чей-то сиплый голос.

Несколько рук стащили его с труб на промерзший земляной пол. Ничего не соображая, испытывая только страх, Кабанов ринулся к серому квадрату окошка, пролез через него, разрывая кофту о ржавые шляпки гвоздей, и вывалился в сугроб. Холод, словно стая голодных крыс, с радостью ринулся на него, заполз под кофту, бесцеремонно пошарил в штанах, да там и остался – большой, комковатый, колючий. А день все не наступал, все таким же серым и темным было небо, все так же дымился и мерцал огнями город, и крепчал мороз, и сыпались сверху ледяные опилки. «Надо идти к Варыкину! – решил Кабанов. – Пусть ударит еще раз, пусть даже десять раз, да хоть тридцать! Но я все-таки докажу, что я не урод заблеванный, не сифилитик обгаженный, а живой Артем Кабанов, владелец сети ремонтных мастерских, его начальник, коллега, ближайший сподвижник и товарищ!»

В угасающем мозгу Кабанова зародилась подчиняющая себе все цель, и как птица наперекор стихии летит на юг, так и Кабанов сквозь леденящий ветер и снег двинулся на встречу с Варыкиным, единственным человеком, который должен был его узнать и протянуть ему крепкую руку помощи… Прежде чем выйти на многолюдную улицу, Кабанов сделал еще круг по дворам, жадно выискивая зеленые мусорные баки, и вдруг увидел между домов веселое многоцветье огней, неоновые звезды и сверкающую, как тысяча фотовспышек, вывеску казино.

Ноги Кабанова помимо его воли двинулись к этим слепящим огням. Восторг и трепет начали забавляться его выстуженной душой. Здесь, в этом мерцающем хаосе, начало всех его бед. Отсюда начался его путь в подвал, из которого он до сих пор не может выбраться… Кабанов пересек дорогу и, не спуская глаз с белых колонн, с тяжелой двери парадного входа, пошел по выскобленной плитке автостоянки. Где-то здесь стоял его «мерс». Была сырая туманная ночь. На Кабанове был костюм. Во внутреннем кармане пиджака лежали баксы. В «мерсе» было тепло, уютно, звучала магнитола. В баре стояла бутылка кампари. В бардачке лежала кожаная сумка с портмоне, мобильным телефоном, водительскими правами, паспортом, ключами от квартиры… В одной небольшой сумочке – все необходимое, чтобы твердо стоять на земле, стоять мертво, влитую, как гвоздь, вбитый по шляпку в ствол дуба. Но сумочки не стало, и все рухнуло, и вмиг испарились все качественные ценности Кабанова, которые позволяли ему чувствовать себя хозяином жизни, погонять ею, словно тройкой гнедых лошадей. Какой абсурд – вся суть личности, ее определяющий стержень – в маленькой сумочке, называемой «барсетка»…

– А я вас сразу узнал! – услышал Кабанов крепкий рокочущий голос. Он вздрогнул, обернулся, готовый поскакать по сугробам прочь, но швейцар в темном пальто с золотистыми завитками в петлицах и сверкающими галунами смотрел на него приветливо и даже подобострастно.

– Говорю, сразу узнал вас! – громче повторил швейцар, вытирая перчаткой красный, покрытый сизой паутинкой капилляров нос. – У меня зрительная память – ого-го какая! Я ж прапорщиком тридцать лет в органах прослужил, а там, доложу вам, сноровка нужна – о-е-ей! Всех начальников знать в лицо, безошибочно распознавать, кто входит, кто выходит, кто подозреваемый, кто свидетель, кто осведомитель… Документ – это, знаете, второе дело. А вот зрительная память – это основа. Ни разу за все тридцать лет она меня не подвела…

Ах да! Это же тот самый швейцар, которому Кабанов когда-то давно, в другой жизни, дал на чай сто баксов… Кабанов на всякий случай держал небольшую дистанцию – вдруг хитрит старый служака, заболтает, запудрит мозги, а сам как врежет дубинкой по горбу! Но швейцар выглядел миролюбиво, лишь притоптывал, согревая ноги.

– Давно вы не появлялись у нас, – продолжал он. – Я все жду, жду – где наш уважаемый клиент? Не слишком легко вы одеты? Сегодня морозец о-ё-ёй!

– Вы меня правда узнали? – не верил в такое счастье Кабанов.

– А то стал бы я к вам подходить! – хмыкнул швейцар. – Такие щедрые люди, знаете ли, не забываются… Вы, конечно, изменились. Похудели, посвежели. На диете?

Кабанов кивнул.

– Заглянете к нам? – заваливал вопросами швейцар. – Сейчас, правда, народу мало. А к вечеру яблоку негде будет упасть.

– Я… я на службе… – брякнул Кабанов.

– А я, знаете, так сразу и понял, – признался швейцар вполголоса. – Тех, кто при исполнении, я за версту чую. И вид у вас такой… необычный… хрен догадаешься. И сорите вы деньгами уж слишком щедро. Явно, что не своими кровными швыряетесь, а, так сказать, служебными, для спецрасходов… – Он мельком глянул куда-то вверх, как показалось Кабанову, на окно второго этажа. – Позвольте вас немного осведомить, – заговорщицким шепотом произнес швейцар, хлопая перчаткой в перчатку. – Вы стоите как раз в середине кадра.

– Какого кадра? – обеспокоенно уточнил Кабанов и посмотрел себе под ноги.

– Там, наверху, камера… Только не поднимайте голову! И она как раз нацелена на вас. Круглосуточное наблюдение. У наших секьюрити, доложу вам, глаз наметан, с ходу просчитывают и налоговую, и обэповцев, и обноновцев… Так что вы лучше встаньте ближе ко мне, под козырек. Здесь «мертвая зона»…

Кабанов не знал, кто такие обэповцы и обноновцы, но решил, что так называют бомжей, и послушался швейцара.

– Неужели круглые сутки наблюдают? – спросил Кабанов, прижимаясь спиной к теплой двери.

– Круглейшие! – заверил швейцар, бегая глазками по сторонам. – Подставы могут быть днем и ночью. В прошлом году, докладываю вам, у нас в джекпот одновременно пять налоговых инспекторов играли. Все аферы крупье просчитали… С тех пор подходы к казино просматриваются и записываются на видео… А вы тут, если не секрет, по какому случаю?

– Теракт расследую, – придерживая рукой челюсть, которая продолжала строчить, словно швейная машинка, ответил Кабанов.

– А-а-а, – с пониманием и заметным облегчением ответил швейцар. – Это правильно. Мы с терроризмом тоже боремся. К нам, доложу вам, ни оружие, ни взрывчатку не пронесешь. Глухой номер! Круче, чем спецконтроль в аэропорту… Так, может, чайку? Другого не предлагаю, раз вы при исполнении…

О, Кабанов едва не прослезился от благодарности за столь щедрое и великодушное предложение! Задним умом он понимал, что швейцар старается вовсе не из простой симпатии к Кабанову, а ради новых, еще более щедрых чаевых из пухлой служебной пачки для «спецрасходов». Но какая разница, какие корыстные планы вынашивал швейцар! Предложение было сделано, и отказаться от него мог только безумец.

Швейцар завел Кабанова в тамбур и тотчас направил его к низенькой, обитой железом двери. В старину, когда этот дом принадлежал купцу, здесь находилась комнатка кого-то из прислуги – привратника или конюха. Теперь здесь отогревались, упивались чаем и раскладывали компьютерный пасьянс швейцары.

– Садитесь, – предложил швейцар, кивая на топчан. – А я сейчас чай поставлю.

«Я отсюда теперь до конца своей жизни не выйду! – подумал Кабанов, прижимая фиолетовые от холода руки к батарее парового отопления. – Как тут хорошо! Какое блаженство!»

– Вот, компьютер нам поставили, – похвастал швейцар, смахивая тряпочкой пыль с выгоревшего монитора. – Игры тут всякие… Можно в «лягушки», можно в «домино»… Вам сколько сахара ложить? Пять? О-е-ей, какой вы, оказывается, сластена! Я, знаете, тоже, когда прапорщиком в органах служил, любил чаек послаще… Значит, в тот раз вы тоже сюда по служебным делам? Я так и понял, когда вас увидел. И знаете, на чем я вас раскусил? Вы за один вечер четыре раза в ресторан заходили и что-то там заказывали. Разве нормальный человек будет так обжираться? Не иначе как контрольная закупка. Я прав? Хе-хе! Доложу вам, у меня память цепкая, как вошь… Я вам шесть ложек положу, не возражаете? Если хотите погорячее, то я кипяточка подолью… Как сейчас помню, что это была ночь с шестого на седьмое сентября. Я прав? И «Мерседес» у вас был. Вот только номер запамятовал. Но это легко установить…

И швейцар со значением потряс в руке стопкой зеркальных компьютерных дисков.

– Не желаете на себя глянуть, нет? А то внуку отнесу. Мне эти штуковины секьюрити приносят. Три месяца они их у себя хранят, а потом – в утиль, то есть мне. А внук эти тарелочки с крыши дома запускает. Летают, я вам скажу, как бумеранги. Только черепушку береги, чтобы без скальпа не остаться! Хе-хе! Или бабушку разыгрывает. Один раз наклеил диск на днище сковородки. Бабушка у нас подслеповатая, не заметила и поставила на огонь. Ну и вонища была, я вам доложу! Внук хохочет, а бабушку от страха чуть кондрашка не хватил. Или как-то соединил два диска проволочкой и говорит: вот, мол, бабушка, специальные очки купил тебе в аптеке, американские, восстанавливают зрение за три дня. Вот наша бабушка три дня эти, так сказать, очки и носила. Весь район к нам во двор пришел, чтоб на эту идиотку посмотреть…

Швейцар еще много рассказывал веселых историй о проделках своего внука, но Кабанов его не слушал. Его мозг оттаял настолько, что начал воспринимать и даже сопоставлять некоторые чрезвычайно важные факты.

– А что значит – глянуть на себя? – спросил он, жадно хлебая горячий, одурманивающе сладкий и пахучий чай. – Вы имеете в виду видеозапись?

– Точно так! – отрапортовал бывший прапорщик. – Здесь записано все, что попадает в поле зрения наших видеокамер. Кто в казино заходит, кто мимо него прохаживается, кто высматривает или вынюхивает что-либо…

– И что ж, запись за седьмое сентября осталась? – вымолвил Кабанов, чувствуя себя рыбаком, который ухватил за хвост рыбу размером с дирижабль.

– Должно быть, осталась, – ответил швейцар, рассматривая пометки на дисках. – Ага, вот он! Тут целая неделя. Желаете посмотреть? – С этими словами бывший прапорщик поставил диск в приемное устройство на компьютере и нажал кнопку. – Доложу вам, что качество записи оставляет желать лучшего. Но при желании… Ага, это вот пятое. Сейчас перемотаем вперед… Вот внизу экрана бегут циферки – это, значит, день, месяц и время с точностью до секунды. Как видите, все у нас схвачено, все под контролем, тут не только терроризм, тут… Ну, конечно, проститутки шлындают, не без этого, но это грех не бог весть какой… Ить! Ить! Как она ножками выписывает! – Швейцар тыкал пальцем в смутный контур фигуристой дамы. – А вот рядом с ней, видите, стоит такой плечистый? Докладываю вам, это я собственной персоной! Хе-хе! Вот она ко мне, голубушка, подходит… Чего это ей надо?.. Дает что-то… Нет-нет, это не деньги! Это зажигалка, наверное… А вот и ваш «Мерседес» подруливает! Так, парковочка, фары выключили, дверь открыли… Выходите из машины… Обратите внимание, как внимательно я смотрю на вас! Докладываю вам, что уже тогда я просек, что вы за гусь… Вот вы подходите к дверям казино… Ага, я кланяюсь… Обратите внимание, с каким почтением я вам поклонился – чувствовал же, что коллега пришел, а не какой-то там толстосум… Вот вы зашли… Ну, собственно, и все. Желаете взять себе этот диск?

– Подождите! – крикнул Кабанов. Он едва ли не вплотную придвинулся к монитору. Там продолжалось все то же скучное действо. Люди двигались короткими толчками, как шахматные фигуры, подъезжали и отъезжали машины, хаотично мерцал огнями светофор. И вдруг какой-то человек припал к земле рядом с «мерсом» Кабанова, потом вскочил, как ванька-встанька, нырнул в «Ауди», врубил фары и дал задний ход.

– Люди приезжают, отъезжают, – бравым голосом комментировал швейцар, мысленно прикидывая, сколько отвалит ему Кабанов за этот диск.

– Стоп! – крикнул Кабанов. Он дрожал, но уже не от холода, а от страшного предчувствия. – Перемотайте назад! Еще раз этот кусок!

– Сделаем, сделаем! Сколько угодно раз повторим. Доложу вам, что мы тоже на этот светофор обратили внимание. Уж слишком бестолково мигает: красный, желтый, зеленый, а потом снова желтый. Это получается, что желтый выпадает в два раза чаще, чем другие цвета. Не случайно ли это сделано, чтобы увеличить число аварий в непосредственной близости от нашего казино? Я, знаете ли, все подмечаю! От меня, доложу вам, ничто не ускользнет…

Но Кабанов смотрел вовсе не на светофор. «Ауди»! Какой ужас, «Ауди!» Вот она едет по дороге, останавливается, стоит некоторое время, а потом медленно заруливает за стоянку рядом с казино. Номер разглядеть невозможно – по нему скользят блики от неоновых ламп. А вот лицо водителя… Он в темных очках, в темном костюме, фигура тонкая и стройная. Вот он вышел. В руке сверток, похожий на книгу. Подходит к «Мерседесу» Кабанова и опускается перед ним на корточки. Не видно, что он там делает, так как мешают стоящие рядом автомобили. Но вот его лицо! Его лицо!!

– А-а-а!! – страшным голосом закричал Кабанов. – Это Варыкин!!

Швейцар охотно согласился с этим утверждением. Он только собрался спросить у Кабанова, на какое материальное поощрение может рассчитывать за свою бескорыстную и бдительную службу, как Кабанов вырвал диск вместе с дисководом и проводами и кинулся на выход. Швейцар не успел доложить, что поведение водителя «Ауди» ему тоже показалось подозрительным, как Кабанов исчез во мраке ночи.

14

Эта чудовищная новость, доставшаяся Кабанову так легко, исключительно тяжело усваивалась его сознанием. Эта титаническая умственно-нравственная работа была сродни тому, как если пытаться проглотить противотанковый снаряд, да еще бить по нему кувалдой, чтобы быстрее зашел. Кабанов давился страшной истиной. Варыкин, ближайший сподвижник, товарищ и заместитель, собственноручно примагнитил к его «мерсу» бомбу. Красавец Варыкин, которого Кабанов считал самым безупречным сотрудником, самым умным, самым порядочным, самым добросовестным, пытался отобрать у Кабанова его драгоценную жизнь. Пижон Варыкин его подло предал и взял на душу тягчайший грех – вырвал Кабанова из этой жизни, заставил его страдать, мерзнуть, голодать… Ах, ах, ах!

Кабанов плакал, неистово жалея себя. Так кому же верить на этой земле, если даже самые близкие люди предают? Он бежал на другой конец города, к Зойке… тьфу, проклятое имя! К Ольге, к Олюшке, к единственной на свете женщине, которая поймет и пожалеет его. Он придет к ней, встанет перед ней на колени и скажет: «Вызывай милицию, я уже ее не боюсь! Но прежде возьми и просмотри этот диск. Ты увидишь человека, который подложил бомбу под машину твоего мужа. Имя его тебе известно: это негодяй Варыкин! Его судьба – в твоих руках! И я, Артем Кабанов, тоже вверяю свою судьбу в твои руки. Я вернулся к тебе, смерть поправ! Я восстал из могилы! Я прошел тягчайшие испытания! И пусть мои волосы короче, нежели были прежде; пусть мои щеки запали, взгляд потух, а моя одежда изорвалась в клочья. Все равно я сохранил человеческий облик, твердость духа и любовь к тебе!»

От этих высоких слов, которые выплеснулись из самой души, Кабанов зарыдал пуще прежнего. Он уже не обращал внимания на ледяной ветер, на колючий снег, секущий лицо, на озирающихся прохожих. Он восходил к своему трону, к высочайшей нравственной точке, чтобы оттуда снизойти в любимый им мир… «Родная моя! – бормотал Кабанов, стараясь не упоминать в своих мыслях имя жены, дабы не оговориться снова. – Я иду к тебе! Как Одиссей к своей Пенелопе! Как блудный сын к своему отцу! Как… как, блин… как…»

Кабанову очень хотелось подобрать какой-нибудь исторический или библейский эпизод к текущему моменту и тем самым насытить его драматизмом до предела, но все же ограничился Пенелопой и блудным сыном, потому как ничего подходящего больше не вспомнил. Но, собственно, уже приблизился кульминационный момент, Кабанов прокрался в собственный подъезд, и не лишним было еще разок мысленно прогнать заготовленную речь.

Остановившись напротив двери из роскошного красного дерева, Кабанов отдышался, стряхнул капельки растаявшего снега с лысины и опустился на колени. Поразмыслив, он решил сделать это позже, после того как вручит Ольге диск, и встал на ноги.

«Блим-блим!» – пропел звонок внутри квартиры. Кабанов напрягся, поставил брови домиком, надломил губы, вытянул кверху шею в волевом стремлении вырваться из сдавливающей его несвободы – точь-в-точь как тот памятник из красного гранита.

Дверь на удивление распахнулась во всю ширь. «Сейчас кинется мне на шею!» – успел подумать Кабанов.

На пороге стоял Варыкин. Он был гол, если не считать повязанного на манер туземной тростниковой повязки полотенца. Челюсть его ритмично двигалась, издавая сочные чавкающие звуки. Широкий, гладко выбритый подбородок лоснился от жира.

– Гы… – произнес Кабанов, сделал шаг назад и подавился слюной.

– Чувак, – сказал Варыкин, чуть прикрывая за собой дверь. – Ты мне надоел.

Кабанов стоял ни жив ни мертв.

– Где… Зоя… – едва слышно произнес он.

– Кто? – уточнил Варыкин.

– В смысле Оля, – поправился Кабанов.

– Оля? Оля в душе.

– Да нет же! – раздался звонкий голос жены из коридора. – Я уже вышла!

Кабанов пытался встать на цыпочки, чтобы увидеть жену и потребовать от нее каких-нибудь объяснений, но Варыкин закрывал своими широкими плечами весь дверной проем.

– Ты подложил бомбу… – прошептал Кабанов. Он утратил способность говорить громко и отчетливо. – Под «мерс»…

– Ну я, – вдруг признался Варыкин. – И что теперь делать, чувак? Что теперь прикажешь делать? Свершилось! Все! Нет тебя! Понимаешь? Нет тебя! Тебя нету! Ты – никто! Пустое место! Ноль!

– А-а-а, – протянул Кабанов и погрозил Варыкину пальцем. – Значит, ты знаешь, кто я!

– Конечно, знаю, – не стал витийствовать Варыкин. – Кабанов. Точнее, бывший Кабанов. А теперь ты лишь его жалкое подражание. Пойми, чувак, твой поезд ушел. Тебя похоронили. В землю закопали! И ни у кого нет по этому поводу сомнений! И назад уже ничего не вернешь!

– Почему же? – шепотом возразил Кабанов, дрожащей рукой залезая себе за пазуху, где был припрятан дисковод с диском.

– Что у тебя там? – усмехнулся Варыкин. – Компромат на меня?

– Доказательство… Неопровержимое…

– Доказательство того, что я как-то заглянул под днище твоего «мерса»? – догадался Варыкин. – Так туда моя монетка закатилась, вот я за ней и полез. А у тебя есть доказательства, что ты – Артем Кабанов?

– Найду, – неуверенно пообещал Кабанов и скрипнул зубами.

– Валяй! Ищи! – великодушно позволил Варыкин. – Вот только зачем тебе эти доказательства? Тебе сюда уже дороги нет! Все уже переместилось, переехало, сдвинулось. Твое место занято, чувак. Оно засажено деревьями, и они пустили корни, и не выкорчуешь, как ни старайся! Мой тебе совет: поищи себе другую полянку. Зря, что ли, мы тебя с такими почестями хоронили? Зря столько денег вбухали?

– Моих денег, – мертвенным голосом произнес Кабанов.

– Моих, твоих – какая разница? – поморщился Варыкин и несильно толкнул Кабанова в грудь. – Дуй отсюда, чувак! По-хорошему тебя прошу!

Тут за спиной Варыкина раздался светлый, звонкий, как весенний ручеек, голос жены:

– Гришуня! С кем это ты там так долго?

– Да снова этот твой придурок пришел!

«Твой придурок» резанул слух Кабанова. Варыкин проболтался! Кабанов, не владея собой, ринулся вперед, но наткнулся на жесткий кулак Варыкина.

– Стой, чувак! Куда прешь!

Из-за плеча Варыкина выглянуло смазанное кремом личико Ольги. Увидев Кабанова, она тотчас уставилась в потолок, словно по нему полз необыкновенно жирный, двухголовый и трехглазый клоп.

– Как же так, Олюшка! Это же я! – взмолился Кабанов. – Ты же узнала меня! Я же твой муж!

– Нет-нет, – торопливо заговорила Ольга, продолжая следить за клопом. – Мой муж погиб и похоронен на Литейном кладбище. А теперь у меня другой муж. А вас я не знаю. И уходите, пожалуйста. И не смейте снова появляться здесь. Мы не хотим вас видеть и знать…

– Не хочешь знать?! Не хочешь знать?! – закричал Кабанов. У него вдруг прорезался голос. – Неужели у тебя сердце не дрогнуло?! Я же к тебе как блудный сын, как Одиссей, а этот негодяй Варыкин… Да! Да! Моя рожа изорвана в клочья, и моя человеческая судьба, но я, Артем Кабанов, вернулся с твердостью, но короткими волосами… и я смерть попрал в своей могиле! И пусть мои волосы и мои щеки потухли, и все равно, все равно… облик, любовь…

– Он бредит, – констатировал Варыкин.

– Убери его, – попросила Ольга. Клоп все еще притягивал ее внимание. – Он оскверняет память моего покойного мужа…

Тяжелая, антивандальная дверь подъезда с лязгом захлопнулась за его спиной. Кабанов стоял в сугробе. Метель бесновалась вокруг, словно кофейные крошки в кофемолке. Из окон на снежные заструги падали желтые пятна света. Кабанов вынул из-под кофты дисковод и кинул его в мусорную урну, наполовину заполненную снегом.

«Я убью его! – подумал он. – Жить на этом свете будет либо он, либо я».

Он прошел мимо занесенной снегом автобусной остановки. Несколько человек, подняв воротники, стояли неподвижно, как ледяные скульптуры, безотрывно глядя в одну сторону. Перемалывая огромными колесами снежную кашу, мимо проехал джип. Кабанов успел заметить внутри его малиновые, словно тлеющие угольки, цифры спидометра. Отряхнув ботинки на скользкой ступеньке, он зашел в продуктовый магазин. Две продавщицы сидели где-то под прилавком, громко и по очереди смеялись. Кабанов видел только их белые накрахмаленные кокошники. Он подошел к весам с засаленной чашей, глянул на потемневшую от колбасного жира разделочную доску, на большой нож с черным длинным лезвием.

– Вам что, молодой человек? – не показываясь из-за прилавка, будто кукловод, спросила одна из продавщиц.

– Выбираю, – ответил Кабанов.

– Выбирайте быстрей, а то мы скоро закрываемся.

Он вышел на улицу, крепко прижимая нож к груди. От него ядовито-вкусно пахло копченой колбасой, и у Кабанова рот наполнялся слюной. «Я убью его!» – подумал он.

Город остался позади. Кабанов уверенно шел по обочине дороги в непроглядный мрак, туда, откуда нескончаемыми эшелонами двигалась метель. Нож он держал в руке, и свет автомобильных фар отражался на узкой полоске стали. «Я его убью. Я перережу ему горло».

Перед указателем «Кукушкино» он сошел с дороги и побрел по полю. Ноги увязали в снегу. Несколько раз Кабанов едва не потерял ботинки. Где-то вдали сквозь матовую завесу снежинок пробивался тусклый свет. Холод опять обосновался в теле Кабанова, мерзлым комком осел в желудке, обжег легкие, растворился в крови и по артериям двинулся покорять последний теплый плацдарм – сердце… Кабанов обо что-то споткнулся, упал лицом в снег, выронил нож. Лежал долго, чувствуя, что начинает засыпать. «Нет-нет! – мысленно сказал он, заставляя себя встать. – Я должен его убить!»

Конец пути уже был близок. Кабанов приближался к тусклым огням. Он уже видел скелет строящегося здания, неровный строй гаражей с торчащими кверху коленчатыми трубами от «буржуек». Где-то тявкали собаки. Пахло углем, едой… Кабанов почувствовал прилив сил. Конец пути был близок. Конец долгого-долгого пути, и он, многострадальный путник, выбирал последние метры… «Я всажу ему нож в сердце…»

Еще немного. Последнее усилие – и он придет… Но какое спокойствие в душе! Какое умиротворение! Вот только грудь выстужена, и уж слишком жесток этот секущий ветер… Стиснуть зубы и идти! Когда остается последняя сотня шагов, дойти до конца пути можно даже мертвым.

Кабанов поправил нож в руке. Кулак онемел и не чувствовал рукоятки. Не выронить бы! Он пошел медленнее, вглядываясь в мрачные, наглухо закрытые коробки гаражей… Никогда не подумаешь, что где-то здесь – вход в иной мир, Рубикон, черта, разделяющая свет и тень… Но вот и он! Кабанов остановился напротив тяжелых гаражных створок. Маленькая дверь, врезанная в середину, была приоткрыта, за ней горел свет. Кабанов оглянулся, посмотрел на черное небо, в эту страшную, ледяную бездну, откуда на землю низвергался мертвенный холод. Он содрогнулся. Невыносимо было видеть и чувствовать над собой бездну. Она так и тянет, тянет к себе, и кажется, что вот-вот оторвешься и понесешься вверх, сквозь метель и тучи…

Кабанов отворил дверь и зашел. Плешивый человек в армейском бушлате сидел на табурете спиной к нему и ртом продувал замасленный карбюратор. Обернулся на скрип двери, положил карбюратор на железный стол, заваленный инструментами, вытер черные руки о тряпку.

– Вернулся, – произнес он тихо и устало, и трудно было понять, вопрос это или утверждение.

Нож выпал из занемевшей руки и воткнулся в песок. Кабанов, превозмогая себя, медленно приблизился к человеку в армейском бушлате, недолго постоял перед ним, сдерживая наплыв чувств, похожих на тонкую пленку мазута поверх чистого родника, – и опустился на колени.

Content

Андрей Дышев
Щекочу нервы. Дорого

Щекочу нервы. Дорого Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Пустой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Раб

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14