Александр Сергеевич Пушкин

Вадим

* * *

Свод неба мраком обложился;

В волнах варяжских лунный луч,

Сверкая меж вечерних туч,

Столпом неровным отразился.

Качаясь, лебедь на волне

Заснул, и все кругом почило;

Но вот по темной глубине

Стремится белое ветрило,

И блещет пена при луне;

Летит испуганная птица,

Услыша близкий шум весла.

Чей это парус? Чья десница

Его во мраке напрягла?

Их двое. На весло нагбенный,

Один, смиренный житель волн,

Гребет и к югу правит челн;

Другой, как волхвом пораженный,

Стоит недвижим; на брега

Глаза вперив, не молвит слова,

И через челн его нога

Перешагнуть уже готова.

Плывут...

«Причаливай, старик!

К утесу правь», — и в волны вмиг

Прыгнул пловец нетерпеливый

И берегов уже достиг.

Меж тем, рукой неторопливой

Другой ветрило опустив,

Свой челн к утесу пригоняет,

К подошвам двух союзных ив

Узлом надежным укрепляет

И входит медленной стопой

На берег дикий и крутой.

Кремень звучит, и пламя вскоре

Далеко осветило море.

Суровый край! Громады скал

На берегу стоят угрюмом;

Об них мятежный бьется вал

И пена плещет; сосны с шумом

Качают старые главы

Над зыбкой пеленой пучины;

Кругом ни цвета, ни травы,

Песок да мох; скалы, стремнины,

Везде хранят клеймо громов

И след потоков истощенных,

И тлеют кости — пир волков

В расселинах окровавленных.

К огню заботливый старик

Простер немеющие руки.

Приметы долголетней муки,

Согбенны кости, тощий лик,

На коем время углубляло

Свои последние следы,

Одежда, обувь — все являло

В нем дикость, нужду и труды.

Но кто же тот? Блистает младость

В его лице; как вешний цвет

Прекрасен он; но, мнится, радость

Его не знала с детских лет;

В глазах потупленных кручина;

На нем одежда славянина

И на бедре славянский меч.

Славян вот очи голубые,

Вот их и волосы златые,

Волнами падшие до плеч...

Косматым рубищем одетый,

Огнем живительным согретый,

Старик забылся крепким сном.

Но юноша, на перси руки

Задумчиво сложив крестом,

Сидит с нахмуренным челом.

Уста невнятны шепчут звуки.

Предмет великий, роковой

Немые чувства в нем объемлет,

Он в мыслях видит край иной,

Он тайному призыву внемлет...

Проходит ночь, огонь погас,

Остыл и пепел; вод пучина

Белеет; близок утра час;

Нисходит сон на славянина.

Видал он дальные страны,

По суше, по морю носился,

Во дни былые, дни войны

На западе, на юге бился,

Деля добычу и труды

С суровым племенем Одена[1],

И перед ним врагов ряды

Бежали, как морская пена

В час бури к черным берегам.

Внимал он радостным хвалам

И арфам скальдов исступленных,

В жилище сильных пировал

И очи дев иноплеменных

Красою чуждой привлекал.

Но сладкий сон не переносит

Теперь героя в край чужой,

В поля, где мчится бурный бой,

Где меч главы героев косит;

Не видит он знакомых скал

Кириаландии[2] печальной,

Ни Альбиона, где искал

Кровавых сеч и славы дальней;

Ему не снится шум валов;

Он позабыл морские битвы,

И пламя яркое костров,

И трубный звук, и лай ловитвы;

Другие грезы и мечты

Волнуют сердце славянина:

Пред ним славянская дружина,

Он узнает ее щиты,

Он снова простирает руки

Товарищам минувших лет,

Забытым в долги дни разлуки,

Которых уж и в мире нет.

Он видит Новгород великий,

Знакомый терем с давних пор;

Но тын оброс крапивой дикой,

Обвиты окна повиликой,

В траве заглох широкий двор.

Он быстро храмин опустелых

Проходит молчаливый ряд,

Все мертво... нет гостей веселых,

Застольны чаши не гремят.

И вот высокая светлица...

В нем сердце бьется: «Здесь иль нет

Любовь очей, душа девица,

Цветет ли здесь мой милый цвет,

Найду ль ее?» — и с этим словом

Он входит; что же? страшный вид!

В постеле хладной, под покровом

Девица мертвая лежит.

В нем замер дух и взволновался.

Покров приподымает он,

Глядит: она! — и слабый стон

Сквозь тяжкий сон его раздался...

Она... она... ее черты;

На персях рану обнажает.

«Она погибла, — восклицает, —

Кто мог?..» — и слышит голос: «Ты...»

Меж тем привычные заботы

Средь усладительной дремоты

Тревожат душу старика:

Во сне он парус развивает,

Плывет по воле ветерка.

Его тихонько увлекает

К заливу светлая река,

И рыба вольная впадает

В тяжелый невод старика;

Все тихо: море почивает,

Но туча виснет; дальный гром

Над звучной бездною грохочет,

И вот пучина под челном

Кипит, подъемлется, клокочет;

Напрасно к верным берегам

Несчастный возвратиться хочет,

Челнок трещит и — пополам!

Рыбак идет на дно морское.

И, пробудясь, трепещет он,

Глядит окрест: брега в покое,

На полусветлый небосклон

Восходит утро золотое;

С дерев, с утесистых вершин,

Навстречу радостной денницы,

Щебеча, полетели птицы,

И рассвело — но славянин

Еще на мшистом камне дремлет,

Пылает гневом гордый лик,

И сонный движется язык.

Со стоном камень он объемлет...

Тихонько юношу старик

Ногой толкает осторожной —

И улетает призрак ложный

С его главы, он восстает

И, видя солнечный восход,

Прощаясь, старику седому

Со златом руку подает.

«Чу, — молвил, — к берегу родному

Попутный ветр тебя зовет,

Спеши — теперь тиха пучина,

Ступай, а я — мне путь иной».

Старик с веселою душой

Благословляет славянина:

«Да сохранят тебя Перун,

Родитель бури, царь полнощный,

И Световид, и Ладо мощный;

Будь здрав до гроба, долго юн,

Да встретит юная супруга

Тебя в веселье и слезах,

Да выпьешь мед из чаши друга,

А недруга низринешь в прах».

Потом со скал он к челну сходит

И влажный узел развязал.

Надулся парус, побежал.

Но старец долго глаз не сводит

С крутых прибрежистых вершин,

Венчанных темными лесами,

Куда уж быстрыми шагами

Сокрылся юный славянин.

1821—1822

Комментарий

Одна из попыток создать образ романтического героя на материале из русской истории. По недостоверному летописному сказанию, Вадим поднял в 863 г. восстание в Новгороде против варяжского князя Рюрика; восстание было подавлено, и Вадим убит. Это предание послужило темой ряда произведений XVIII и начала XIX в., и образ вождя новгородцев Вадима, трактованный, с различных точек зрения, вошел в тогдашнюю литературу. Пушкин начал в 1821 г. писать о нем трагедию и бросил, написав немногим больше двадцати стихов — ночной разговор на могиле новгородского посадника Гостомысла тайно вернувшегося из изгнания Вадима со своим единомышленником Рогдаем[3]. Судя по сохранившемуся началу плана поэмы[4], эта сцена должна была стать содержанием второй песни «Вадима». В третьей песне должен был быть свадебный пир у Рюрика и неожиданное появление на нем Вадима. Дальнейшее содержание поэмы неизвестно.

Пушкин напечатал большую часть написанной им первой песни поэмы без указания в заглавии (и в тексте), что герой ее — Вадим.

С. М. Бонди

Примечания

1

Оден (Один) — верховный бог в скандинавской мифологии.

2

Карелия.

3

Вадим

Ты видел Новгород; ты слышал глас народа;

Скажи, Рогдай, жива ль славянская свобода,

Иль князя чуждого покорные рабы

Решились оправдать гонения судьбы?

Рогдай

Вадим, надежда есть, народ нетерпеливый,

Старинной вольности питомец горделивый,

Досадуя, влачит позорный свой ярем;

Как иноземный гость, неведомый никем,

Являлся я в домах, на стогнах и на вече.

Вражду к правительству я зрел на каждой встрече...

Уныние везде, торговли глас утих,

Встревожены умы, таится пламя в них.

Младые граждане кипят и негодуют —

Вадим, они тебя с надеждой именуют...

Вадим

Безумные! Давно ль они в глазах моих

Встречали торжеством властителей чужих

И вольные главы под иго преклоняли?

Изгнанью моему давно ль рукоплескали?..

Теперь зовут меня, — а завтра, может, вновь...

Неверна их вражда, неверна их любовь,

Но я не изменю —

4

Дошедшая до нас песнь поэмы отходит от плана: Пушкин отказался от эпизода с покушением рыбака на убийство Вадима.

Content

Александр Сергеевич Пушкин
Вадим

* * *

Комментарий

Примечания