Сергей Герасимов

Бесплатный вальс во дворце привидений

Башня стоит на высокой восточной окраине города. Здесь всегда ветрено, воздух пахнет сухой травой и сосновыми стволами. Отсюда видны голубые леса на западе и соленые пустоши на севере и юге. Под смотровой площадкой раскинулись оранжевые одинаковые крыши четырехэтажек, плоские и чешуйчатые. Дальше идут одинаковые шестиэтажки, за ними одноэтажные казармы. Сверху город похож на копьютерную плату, он гармоничен, идеален и мертв. Иллюзию нарушает лишь река, вставленная в плоскодонный бетонный желоб, и птицы, беспрерывно стригущие воздух у колокольни, да еще вкрапления памяти здесь и там.

Он призрак башни. Он вечен и стар. Он еще помнит мохнатые контуры прошедших веков; века как якорная цепь, спускающаяся в морскую воду – каждое следующее кольцо видно хуже. На его глазах эпохи надувались как мыльные пузыри, расцветали красками и лопались. Самый ранний век, который он помнит, был временем войн, следующий – временем техники, следующий – эпохой упадка, предпоследний и теперишний – века пустоты. Сейчас ничего не происходит. Нет ни крови, ни открытий, ни больших страстей. Людей стало меньше раз в двести. Они уже не сталкиваются на улицах. Дороги крошатся, поля поросли дубовым лесом, города стали маленькими, земля одичала и начала пахнуть как давно немывшаяся женщина. И его память облаками улетает вслед за ветром.

Люди не часто заходят в башню, билеты дороги. Внизу у входа сидит наглый лысый привратник и продает билеты на башню с призраком. Живет он здесь же, во флигеле. Если кто-нибудь соблазняется и поднимается на колокольню, призрак прикасается к колоколу или просто молча смотрит. О, его взгляд страшен.

В тот день он ничего не предчувствовал, хотя потом, вспоминая, удивлялся, что не расслышал шагов крадущейся судьбы. Он лежал, свернувшись змеей внутри мотка веревки, шевелил жабрами, подергивал трещеткой хвоста и сквозь сон вслушивался в приближающиеся звуки. Вошли три девушки. К нему редко приходят в одиночку, боятся.

Не поворачиваясь, он послал свое зрение осмотреть их вблизи. Одна оказалась рыжей и с веселыми глазами, другая высокой, презрительной и с большими кистями рук, третья пухлой, с тяжелыми волосами. В прошлой жизни он был мужчиной, поэтому его зрение задержалось на ногах. Он раздел всех троих глазами, потом вернул зрение на место и продолжал дремать.

Девушки подошли к краю и стали кричать кому-то внизу; они продолжали шуметь еще минут пять. Ему надоел шум, поэтому он шевельнул колоколом и нарушительницы замерли. Под крышу влетела ласточка, пристроилась к гнезду и заскрипела сладким голоском.

– Это был призрак? – спросила презрительная. – Я хочу дернуть его за хвост.

– Колокольчик, – ответила веселая.

– Ага. Ветром тряхнуло.

Они замолчали и в тишине призрак трижды ударил малым колоколом. Он бил медленно, чтобы дать им время испугаться.

– Але, пошли отсюда, – сказала презрительная.

Но они стали слушать. Вначале он не хотел звонить, просто так, из чувства противоречия, но они были так тихи и внимательны, так прилежны и почти вдохновенны, их губки стали так чувственны, что он согласился. Он любит звонить. Он заслушивается себя, становится глухим как тетерев и даже не замечает, что слушать его перестали. Люди – как сырые спички: плохо зажигаются и сразу гаснут.

В этот раз он начал с двух колокольчиков, восемнадцатого и пятого-мини, и постепенно разошелся.

– Я пошла, – сказала презрительная, – это ветер цепляет веревки.

Она спокойно выругалась и сразу упала в его глазах.

Он сбросил на нее кусок штукатурки. Получилось довольно больно. На рыжую он посмотрел так, что та ощутила тошноту. Он мог бы просто сбросить их с лестницы, чтоб сломали шеи или хотя бы конечности. Но сейчас он не хотел вспугнуть добычу. Ему нужна была только одна из трех, молчаливая. Ее звали просто и современно: Э. Ей он уйти не позволил.

Оставшись одна, Э подошла к большому колоколу и стала с ним разговаривать. Было что-то искрящееся в ее глазах. Испуганное ожидание чуда – но не сегодняшнего чуда и не ужасного чуда, а вообще чуда жизни. И хрупкость под слоем притворства. И умение прощаться навсегда, и уверенность в том, что самое важное найдет ее само. Таких очень трудно затоптать насмерть. Но легко увлечь и обмануть, что он и сделает. Высокая грудь, полные щеки, отличные волосы, – подумал призрак и вытянулся, расправляя ряды ребер, поднял хвостовой гребень – такая мне нужна.

Она все уговаривала большой колокол зазвенеть. Тогда он ударил четырнадцатым колокольчиком.

– Ты призрак башни? – спросила Э.

Он ударил утвердительно. Он смотрел сквозь ее кожу, намечая место для входа.

– Один стук пусть означает «да», а два – «нет», – сказала Э. – Ты мне будешь отвечать?

– Да, – прозвонил он.

Она продолжала спрашивать и он плел ей всякие интересные небылицы, вроде того, что он был молодым человеком исключительной красоты, которого утопили из ревности в реке какие-то три брата. И всякое в этом роде. Ее ротик все шире раскрывался и он подыгрывал ее фантазиям. Все он конечно врал. Он слишком давно живет в башне и мало помнит из своего прошлого. За столетия у него выросла новая душа.

Она распрашивала о его былых днях на земле и любил ли он ту девушку. Она слушала с такой серьезностью, что нельзя было не соврать. Не то чтобы он заранее хотел обмануть, просто заврался.

– Но ведь это ужасно! – поверила она.

И тогда он ошибся. Он стал звонить по-настоящему. Он просто начал и заскользил, не смог остановиться. Незаметно он перешел грань, за которой слабеет воля. Нечто вроде этого испытывают и люди – когда они ласкают женщину, а женщина поддается ласке, оба собираются сказать «нет», но тянут, и вдруг оказывается что все «нет» онемели, что можно сказать только «да», даже если это последнее «да» в своей жизни. Красная черта страсти.

Когда случилось непоправимое, он испугался и замолчал. Она была вся как будто растрескавшаяся.

– Это все, – сказала она утвердительно.

Она изо всех сил старалась казаться целой.

* * *

Он выждал месяц, прежде чем прийти к ней в дом.

Он прошел сквозь стену и уселся на диване, специально оставив вмятину, похожую на след сидящего человека, чтобы Э его заметила, но она зашла за ширму и стала переодеваться. Потом легла и быстро уснула.

Он вошел в ее сон. Это была большая ванная комната, вся выложенная белой теплой плиткой, Э лежала в воде и пыталась прикрутить пальцами ноги кран с горячей водой. Он заставил крупную каплю крутого кипятка упасть ей на лодыжку.

Она вскрикнула и тогда он возник в виде того самого выдуманного утопленного красавца. Э не испугалась, ведь это был сон.

– Больно, – скривилась она.

– А так? – спросил он и поцеловал обожженное место, чтобы боль сразу исчезла. Потом взял ее ногу и поцеловал колено.

– Завтра ты придешь ко мне, – сказал он, – я зову тебя. Я хочу, чтобы ты была со мной. Это оставляю тебе на память.

Он имел ввиду волдырь от ожега. Когда Э проснется, ожег останется и будет болеть, напоминая.

Потом он вошел еще глубже, в ее тело. Он вошел у пупка, раздвинул мягкие горячие гроздья легких и нашел то, что искал. Вот оно. Пока еще маленькое, не больше мизинца, похожее на запятую, но уже с зародышами крыльев.

* * *

На следующий день Э проходила ежесезонный медосмотр и пара-рентген показал, что внутри ее тела появилось нечто, похожее на летучую мышь.

Ее пригласили обследоваться еще раз. Призрак проник за нею в темную комнату; там был экран и на экране он мог видеть, как бьется зеленое сердце Э и расправляются ее зеленые внутренности. И чуть ниже смутно виднелся профиль того, чего у людей не бывает. Четверо врачей глядели с тем выражением, с каким смотрят на фотографию давно умершего человека. Потом включили свет и задавали Э много вопросов. Он злился, но ничего не мог поделать: он всесилен лишь в пределах башни. Но он контролировал ее ответы, так что вскоре врачи поняли, что их водят за нос, и начали сердится. Он без грубости поставил их на место.

Пусть эти человечики знают, с кем говорят.

Когда Э ушла, он остался, чтобы проникнуть в мысли того врача, который показался ему умнее. Фамилия врача была Шпорт.

Шпорт был в замешательстве и говорил сам с собой.

– Опухоль, – думал Шпорт, – и неоперабельна. Явно захватила позвоночник.

– Может быть рак?

– Врядли.

– Вы обратили внимание на ее форму?

– Просто случайность.

– А что анализы?

– Все в порядке. Немного повышен сахар, а так все в норме.

– Другие версии?

– Паразит. Какой-нибудь червь, неизвестный науке.

– Откуда?

Шпорт так и не подумал, дурень, что видел эмбрион. Правда, мелькнула мысль о личинке, но сразу была отброшена.

После этого Э серьезно заперли в больницу. Ее лечили недели две. Призрак заставлял ее выбрасывать те лекарства, которые повредили бы плоду. Эмбрион быстро рос, врачи и родственники начинали тихо паниковать.

Наконец, они пропустили снимки через машину и поняли, что имеют дело с растущим и формирующимся существом. С личинкой неизвестного науке паразита.

– Только резать, – сказал Шпорт, – чем раньше тем лучше. Мы не знаем, что это, но оно ест девочку изнутри. Это может стать непоправимым, или уже стало. Оно ведь не только ест, но и выделяет продукты жизнедеятельности.

Оно отравит весь организм. Первыми полетят почки.

Шпорт все еще не понимал главного. Это сьест не только почки. И операция здесь не поможет.

Но сперва ее повели к гадалке. Посмотрев снимки, гадалка вдохновилась.

– Это ункуб, – сказала она, – ой-ой-ой! Гдеж ты его подцепила? Это жуткий зверь. Впервые сама вижу такого. Моя бабка видала – раньше ункубов было больше. Бабка видала троих, если не врала. Если он родится на свет… Скажи, девочка, ты когда-нибудь чувствовала ужас, которому нет названия в человеческом языке?

– Постоянно, – ответила Э. – А что будет, если он все-таки родится на свет?

– Не родится. В старые времена таких как ты удавливали или усыпляли.

Теперь вроде делают операции. Но это очень больно, ты не можешь представить себе, как это больно. Даже я не могу представить, что чувствуешь, когда ункуба выдирают. Этот хряст и хруст… И когда лопается каждая жилка, тебе кажется, что от боли лопаются твои глаза.

– Но если родится?

– А если он родится, малышка, то может погибнуть все. Все, что сделано за века. Это абсолютная сила. Это маленькая вселенная.

Мамаша Э начала всхлипывать.

– Вы набиваете себе цену, – сказал отец, – красочно, но не убеждает.

«Лопаются глаза!» Чтоб твои собственные лопнули!

– Но ункуб это духовное существо, – продолжала гадалка, – это не зверь из мяса и костей. Обычная операция тут не поможет. Разве что операция на мозг.

Тень на фотографиях – это просто проекция из мозга. Пробуйте пить успокоительное.

– И все?

– Нет, есть хороший способ. Но за дополнительную плату.

Э попросили уйти и дальше говорили без нее.

– Есть три удавки, которые душат зародыш ункуба, – рассказала гадалка. —

Три удавки: тяжелый труд, развлечения и суета. Одной удавки мало. Пусть она работает до упаду, а когда не сможет работать, подсуньте ей телевизор или мальчиков, но поглупее, попроще, пусть она читает газетки и болтает по телефону, пусть будет побольше пива, слюней и секса. И ни на минуту не давайте ей быть одной. Ее сознание должно выключится. Она должна стать животным. Усталым, но довольным животным. Это не поможет, если вы не организуете ей что-то такое, ради чего она бы постоянно суетилась. Она может работать и думать, может читать газету и думать, может давать себя лапать и все равно думать. Но нельзя думать когда суетишся. Вы меня поняли? Ункуб умрет, когда она разучится думать. Все дело в мозге. Или вы хотите, чтоб ей отрезали половину головы?

Они поняли. Они увезли ее в другой город на два месяца.

Когда они вернулись, оказалось, что ункуб сжался вполовину. С операцией решили повременить.

Э сразу же пришла на башню.

Она была спокойной, дельной и грустной.

– Я хочу попросить, – сказала она, – зови меня. Зови меня тогда, когда я начну тебя забывать. Зови меня тогда, когда мне будет плохо. Но не слишком часто. И никогда не делай того, что в прошлый раз. Я умру, если ты не позовешь. Просто позвони и я услышу твой колокольчик.

Но она пришла не скоро. В первый раз она была очень простужена, во второй раз с поврежденным запястьем, в третий у нее в душе стоял заслон, сквозь который невозможно было проникнуть. В ней появилась враждебность. Она принесла с собой нож, и нож был отлично наточен.

– Как мне все надоело. Я уже ненавижу всех и себя в том числе. Я бы хотела быть тобой, – сказала она.

Он пожалел, что она не сказала «с тобой».

– Такой так ты, – в тебе есть что-то вселенское, ты знаешь? Я кусаю яблоко и в нем тоже ты. Ты во всем. Люди не могут быть такими. Я бы хотела иметь свою башню хотя бы с одним колокольчиком и не видеть никого рядом. Я бы улетела, если бы могла летать. Когда я умру, стану ли я такой как ты? Я хочу стать призраком после смерти. Ты дашь мне колокольчик?

Он не обратил внимания на нож даже тогда, когда Э занесла его. Она стала резать основную веревку колокола. И колокол замолчал.

– Мы больше не встретимся, – сказала она, закончив. – Ты не будешь меня звать.

Он чувствовал, как Э уходила. Это был уход навсегда. Но его волновала собственная боль. Ведь его жизнь на башне имеет смысл только если колокол может звонить. Ни одна женщина не может сравняться с его колоколом. Колокол абсолютен. Он сразу же начал сращивать веревку. Физическое сращение заняло лишь несколько секунд, а настоящее могло не завершиться никогда.

Э вышла из башни и пошла по направлению к реке. За ней двинулась машина.

Двое, идущие настречу, удивительно быстро и профессионально скрутили ей руки, дверца машины отрылась и приняла груз.

Призрак просочился в машину. Машина уходила все дальше и его присутствие слабело. Он сжался в точку и старался удержать присутствие. Он чувствовал себя так плохо, что временами начинал растворяться. В эти моменты из-под ног сидящих поднимались струйки дыма. К счастью, никто не смотрел под ноги. Вскоре машина свернула и остановилась в военном городке километрах в трех от города.

Он проник в сознание Э и попробовал распространиться, но ей уже сделали укол. Сознание сжималось как комната с опускающимся потолком, как невод, который тащат на палубу. Сознание наполнялось ленивой лиловой тьмой, вязкой, словно кисель. Тьма густела и ему едва удалось вырваться наружу.

Выйдя, он стер с себя остатки лекарственного сна.

Он был бессилен.

Его всемогущество не распространяется дальше верхних этажей башни – а в любом другом месте он может управлять лишь сознанием тех, кто однажды слышал колокол, и не просто слышал, а прислушался к звуку.

Он запомнил расположение комнат, коды замков, просмотрел документы и подслушал некоторые разговоры. Это ничего не дало. Ей собирались делать трепанацию – ее свежий розовый мозг вскроют и станут резать, чтобы убить то, чего не понимают.

Он всю ночь пытался вызвать кого-то из слышавших колокол, и еще раз убедился, что всегда звонил зря. Никто не откликнулся на зов. Может быть, срощенная веревка мешала по-настоящему звучать. Но на утро ему повезло.

Пришли две подружки – те самые, веселая и надменная. Они принесли пирожков.

Их звали Бармалина и Снежася. Снежася та которая злее.

– Ты как думаешь, наша дурочка свихнулась? – спросила Снежася.

– Не надо было давать ей денег на билет.

– А, не то, так другое. Такие хорошо не кончают.

Призрак наступил ей на ногу и от неожиданности она выронила пирожок в пыль.

– Что такое? – удивилась Бармалина.

– Кажется, я почувствовала его.

– Так дай ему пирожок и пусть сыграет на колокольчиках.

Она подняла пирожок, отряхнула от пыли, подожила на балку и предложила его хозяину башни:

– Кушай, это тебе. За это сыграй что-нибудь.

Но он не мог играть ничего настоящего, ничего такого, что сразу порабощает человека. Впрочем, он льстил себе: такого он не мог играть никогда. Но сейчас все, что могло прозувучать, было бы так плохо и так фальшиво, что он решил молчать. Подружки поскучали немного и собрались уходить. И тогда он колыхнул больной колокол – от отчаяния. Звук был неописуемо плох. Подружки остановились. Они выглядели как дети, услышавшие дудочку крысолова. Их взгляды медленно покрывались инеем. Он ударил и их ноги синхронно дернулись. Он начал играть ритм и они стали танцевать.

Оказывается, эти амебы просто не могли понять настоящий звук, но зато такой, поддельный, бил их наповал. Пока две дуры танцевали, он думал о том, как с ними расправится. Вначале ему хотелось убить. Потом он отвлекся.

Течение людей внизу приостановилось и стало сворачиваться в вихри. И каждый вихрь тоже начинал танцевать, подпрыгивая в ритме музыки.

Пусть они получат зрелище.

Он прогнал Бармалину, а Снежасю заставил раздеться и голой влезть на верхний ярус. Смотровая площадка имела верхние перила, сделанные на высоте примерно в три метра над нижними. Издалека они казались настоящими, а вблизи оказывались просто орнаментальными арками. Когда люди выглядывали из-под них, колокольня казалась огромной. Снежася сбросила последнюю одежду и стала танцевать на брусе шириной в четверь метра. Призрак придал ее танцу изящество и грацию, смелось движений, хореографическую четкость и колдовство. Но люди внизу его удивили. Вместо того, чтобы любоваться и продолжать веселье, они стали орать и бросать камни. Они были разъярены. Если бы не вооруженный привратник, они бы ворвались в башню.

* * *

Прошло уже минут сорок, привратник накрепко запер дубовые двери. Стали появляться мужчины с канистрами бензина. Наконец прибыла пресса. Как только корреспондент настроил стереокамеру, танцующая сделала кувырок и бросилась вниз.

Она повисла, схватившись за виноградные стебли. Сейчас она действительно выглядела непривлекательно – так, что даже мальчишки перестали ее разглядывать.

Кореспондент снимал. До того как появилась власть и пожарная лестница, он успел снять башню со всех сторон и записать четыре катушки звука. Он смотрел во все глаза и внимательно слушал, поэтому призраку совсем нетрудно было войти в его размягченный мозг.

* * *

Вечером корреспондент ждал Шпорта у дверей квартиры.

– Я не принимаю дома, – сказал врач, – имейте мужество спокойно сдохнуть, не преследуйте меня.

– У меня материал по пациентке Э.

– Так вы не этот? Я вас принял за контролера. Мы их не любим. Что с вашими глазами?

– Стереопленка.

– С глазами, я спрашиваю! У вас в глазах стереопленка?

– Сегодня я снимал на стереопленку происшествие на башне. На той самой башне. Ее подруга сошла с ума и бросилась вниз.

– Вы пришли чтобы пересказать вечерние новости?

– Я заметил необыкновенный психический феномен. После тринадцатого просмотра пленки в вашей голове начинают звучать слова, эти слова осмыслены и звучат из глубины черепа, но это чужие слова.

– А после четырнадцатого?

– Они продолают звучать.

– Слушай, иди в….

– Эти слова дали мне ваш адрес. Кажется, это не мало.

– У вас странный взгляд, – сказал врач. – вы колетесь? Кому вы служите?

А, мне плевать. Давайте пленку. Даю не больше двухсот новых доляров, хотели больше? Не надейтесь.

* * *

Шпорт вновь и вновь просматривал пленку, вслушиваясь в звук и вылавливая детали. Он слушал и открывался. Чужое сознание входило в его разум со стороны затылка, разьедало его, входило еще глубже, завоевывало самые глубины его естества. Там, в глубине, было полно мусора, как на чердаке, который пятьдесят лет поливался дождями, не убирался, подгнил и уже готов обвалиться. Было много самомнения, оно валялось липкими оранжевыми грудами, здесь и там. Было много знаний, тяжелых и не очень твердых, похожих на штабеля резиновых кирпичей.

Ничего прочного из них не сложишь. И было много лжи, в основном лжи самому себе. И над всем этим – металлическая конструкция интеллекта. Сейчас внутри Шпорта образовался хозяин, который мог управлять чужим телом как автомобилем, но этот хозяин знал не все кнопки и не помнил правил движения. Под утро Шпорт уснул и увидел первоклассный кошмар. Кошмар продолжался и тогда, когда Шпорт открыл глаза.

Все люди для него превратились в желтых шестиногих ящеров. Большинство ящеров бегали на четырех задних и использовали две передние как руки – но могли вставать и на две задние или бегать на шести. Единственным человеком оставалась Э, которую Шпорт должен был спасти.

Шпорт бежал по пустым ранним улицам к окраине. Изредка сонные ящеры выглядывали из окон, некоторые выходили на улицы – и тогда Шпорт прятался в воротах или просто в грудах мусора. За городом желтые ящеры пасли коз, а один из них даже что-то крикнул Шпорту и погнался за ним, мощно виляя задом, но не догнал.

Охрана городка пропустила Шпорта по удостоверению. Хозяин, управлявший им изнутри, заставил казаться его спокойным и правильно отвечать на вопросы. После разговора с ящерами Шпорт был уже полумертв и только чужая воля, толкашая его изнутри, заставила добраться до нужного коридора и выпустить пациентку.

Он вывез ее в своей машине и там же, в машине, с ним случился сердечный приступ. Существо, сидящее внутри него, заставило Э уйти, потом отключило сознание Шпорта, прочистило коронарные сосуды и запрограммировало врача на двенадцатичасовой сон. Он должен был проснуться здоровым и помолодевшим. Но час спустя машину со спящим Шпортом растреляют с вертолета и ранний взрыв разбудит маленький город: эхо заголосит над дубовым лесом, толстые старухи перевернутся с левого бока на правый и станут похрапывать дальше.

* * *

Начиналось одно из таких утр, за которые можно любить даже самую распроклятую жизнь. Воздух пах крепко заваренным оптимизмом и даже светился, хотя солнечные лучи еще не коснулись шпиля. Часовой колокол ударил семь раз и на карнизах повисли звонкие сосульки тишины. Привратник вышел, чтобы помочиться на тротуар и увидел фигуру в больничном халате, которая шла прямо по вертикальной стене башни. «Тю-тю», – сказал он и занялся неотложным делом.

Закончив, он подумал, что призрак, оказывается, совсем не дурак и тоже любит развлечься с девочками.

Э не имела денег, чтобы заплатить за билет. Пришлось заставить ее пройти по стене. Она вошла в окно четвертого этажа и дальше поднималась по лестнице.

Сейчас она выглядела иначе, чем три месяца назад. Эмбрион уже созрел.

– Я подумала, – сказала она, – я согласна. Пусть эта тварь родится из меня и сожрет весь этот мир с его обязательным лечением, хирургами и больницами, с начальниками, сидящими друг на друге, как клоп на клопе, с помойными ведрами, липкими друзьями и палками в колесах. Я не от мира сего.

Я хочу его разрушить. Я хочу его разорвать на части, чтобы кровь текла ручьями.

Или твое дитя не сможет разрушить этот мир? Этот твой ункуб?

– Сможет.

– Он очень страшен? Я спрашиваю о внешности.

– Он невидим.

– Что, правда? Тогда какой в этом смысл? Никакого.

– Ошибаешься. Я объясню тебе смысл. Большинство людей живут как надувные роботы. Шествие пустых душ – как слепых мышек, которые идут цепочкой и держат друг друга за хвостики, – шествие пустых поколений. Как товарняки бесконечной длины, которые перевозят только пустые контейнеры и контейнеры с мусором.

Но появляется человек, на миллиарды людей один, внутри которого растет ункуб. И если ункуб рождаеся, меняется все. Это дух неспокойствия. Люди больше не пишут великих книг, не изобретают новых машин и теорий, не ставят рекордов, не сходят с ума от любви, не радуются бурям, снегопадам и ливням. Ты изменишь это. Ты вернешь ункуба людям.

– Город дымится как пепелище, – сказала Э, – розовые столбы дыма в голубом воздухе. Мое сердце тикает как часовая бомба. Почему ты не изнасиловал первую попавшуюся?

– Ункуб зарождается только от взаимной любви.

– Ты хочешь сказать, что я тебя люблю? – удивилась она.

– Да. Иначе бы ничего не случилось.

Она задумалась, отвернулась и подошла к перилам.

Сейчас она начнет стекленеть и становиться прозрачной. Голова далеко запрокинется.

Через все тело пойдет трещина и из нее с шумом вырвется нечто; нечто облаком поднимется над башней, закручивалось в вихрь, в смерч, начнет дрожать земля и толстые старухи перевернутся с правого бока на левый, чтобы похрапывать дальше, но проснутся окончательно от запаха гари, от вибрации стекол, от топота и криков за окном. Одинаковые дома будут одинаково валиться друг на друга, взорвутся конторы, учреждения, заведения, приемные, офисы, казармы, детские комбинаты, залы заседаний, футбольные поля и военные поселения. Обломки будут носится в воздухе, сталкиваться, крошиться и падая, прилипать друг к другу, образуя неведомую людям архитектуру, где нет серого цвета и двух одинаковых зданий, где все звучит и смеется, и это будет столь необычно и столь страшно, что…

– Мы встретимся с тобой и увидим друг друга, – сказал призрак, – до того, как ты окончательно растаешь. Несколько минут мы будем вместе и будем счастливы.

Будет бал во дворце привидений. Туда пропускают бесплатно. Я возьму тебя за руку, будут гореть свечи и будет играть музыка. Потоки полусгивших душ будут струиться за стенами дворца, лопаться и распадаться в ничто. Великая перемена будет идти в мире материи, но она не будет слышна, как не слышен океанский шторм с километровой глубины. У нас хватит времени ровно на один вальс – сразу затем ты начнешь растворяться. Во время танца мы успеем сказать друг другу несколько слов. Мне бы хотелось, чтобы это были стоящие слова, но я не знаю придут ли они. Ведь все состоит из слов, слово было в начале, и слово будет в конце. И все, что протянуто между началом и концом, зависит от того, какое это слово.

– Ни за что, – сказала Э. – Ты воспользовался моим телом, а теперь заявляешь, что я должна умереть за тебя? Я бы еще согласилась родить монстра, даже если это больно – но всем назло, чтобы отомстить этим тварям, чтобы со мной считались, чтобы мной пугали детей, чтоб меня пригласили в каждое шоу. Но умереть за просто так? И вообще, ты отстал от жизни. В наше время любовь это действие, а не чувство.

Когда она повернулась, чтобы уйти, внутри нее уже ничего не было. Она спустилась в холл, где лысый привратник преградил ей дорогу и потребовал денег за выход. Она отдалась ему и получила удовольствие. После этого она прожила долгую равномерную жизнь и до самой старости вспоминала, как чуть было не погибла ради одного бесплатного вальса. А может быть, она и права.

Content

Сергей Герасимов

Бесплатный вальс во дворце привидений